Сергей Георгиевич Кара-Мурза, Сергей Иванович Аксененко

Уроки Сталина. Как поднять Россию с колен

С.И. Аксененко

Советский порядок

Октябрьская революция 1917 года и легитимность

Отражение тех или иных событий в истории определяется психологией двух эпох. Первая – та, в которой они происходили. Вторая – та, в которой жил историк, их описывающий. При этом эпоха, в которой находится даже самый объективный исследователь, сильно влияет на результат его работы. Например, дореволюционные историки, описывая подвиг Ивана Сусанина, делали упор на то, что он спас царя, а советские – на то, что Сусанин боролся с польскими интервентами. Причем и первое, и второе – правда.

Мы будем говорить о временах не столь отдаленных – о бурном периоде революций и гражданской войны в России.

В исторических исследованиях советских ученых, а особенно в художественной литературе и кинематографе СССР, красноармейцы изображались примерно так же, как восставшие рабы под предводительством Спартака или крестьяне под предводительством Е. И. Пугачева. Простые люди, взбунтовавшиеся против «господ» из-за невыносимого гнета несправедливой и тяжелой жизни. Во многом так оно и было – но в этой главе я хочу осветить проблему с другой, несколько неожиданной, стороны. С точки зрения легитимности и с точки зрения юридической законности, то есть легальности, советской власти. Так вот, с точки зрения легитимности и максимально возможной во времена революционных потрясений легальности, бунтарями были именно золотопогонники, участники Белого движения – корниловцы и деникинцы. А также войска украинской Центральной рады, гетмана Скоропадского, Директории, петлюровцы и красновцы, не говоря уже о махновцах, зеленых и антоновцах.

Легитимностью называют признание законности государственной власти, опирающееся на принятые в данном обществе ценности. Основой легитимности могут быть традиции и обычаи, харизма, демократические выборы. Если проще, то легитимным считают правителя, получившего власть либо путем всенародного волеизъявления через выборы, либо через наследование престола, согласно установленным в том или ином государстве династическим правилам. Легитимная власть принимается массами, а не просто навязывается им. А вот легальность власти должна иметь юридическое обоснование – то есть соответствовать существующим в государстве правовым нормам. Легитимность, в отличие от легальности, является не юридическим фактом, а социально-психологическим явлением.

* * *

Итак, к началу ХХ века царская власть настолько себя дискредитировала, что потеряла «священный» авторитет у большей части населения России, причем у разных групп – рабочих, крестьян, интеллигенции. Свидетельством тому являются многочисленные крестьянские восстания, Революция 1905–1907 годов, интеллигентская фронда – от кадетской парламентской оппозиции власти до эсеровского террора против отдельных ее представителей. Причем широкая общественность не осуждала такие теракты, как осуждает сейчас, а наоборот – рукоплескала им.

Большевики не были террористами, они понимали, что отдельными терактами ничего не добьешься, и готовили комплексное изменение государственного строя. И вот разразилась Февральская революция 1917 года. В советской исторической науке эта революция оценивалась положительно, но как предпосылка к Великой Октябрьской. Если вы возьмете Советский Энциклопедический словарь и почитаете биографии большевиков, то увидите, что мало кто из них участвовал в Февральской революции. Хотя почти все были активными действующими лицами Революции 1905–1907 гг. и Октябрьской 1917-го. А в советское время участие в любой революции считалось положительным фактом биографии, и если бы большевики были организаторами февральского переворота, этого никто не стал бы скрывать. Но в той либеральной революции участвовали единицы из многотысячной Ленинской гвардии.

На самом деле Февральская революция являлась скорее результатом верхушечного заговора представителей крупного капитала, генералитета и либеральной интеллигенции англо-американской ориентации. Даже глава французской военной миссии при Ставке Верховного главнокомандующего Морис Жанен в апреле 1917-го записал в свой дневник, что Февральская революция «руководилась англичанами и конкретно лордом Мильнером и сэром Бьюкененом». Конечно, заговорщики использовали недовольство широких масс, более того – они даже создали искусственные перебои в снабжении столицы хлебом, чтобы усилить это недовольство и спровоцировать волнения в Петрограде. Но организаторы свержения царя не выражали чаяний народа, они лишь использовали людей для достижения собственных узкокорыстных целей, они хотели устранить монарха лишь для того, чтобы править самим. Нам, увидевшим воочию перестроечных либералов типа чубайсов, гайдаров и собчаков, нетрудно представить себе их предшественников – керенских и родзянок. Вплоть до того, что в 1980-е был создан искусственный дефицит товаров, так же, как и в 1917 году. Если до перестройки, в спокойные советские времена, я, например, мог хоть с какой-то симпатией относиться к деятелям Февраля, то увидев их современный клон, увидев, сколько бед они натворили, резко изменил свое мнение. Алчные, болтливые, безжалостные, равнодушные к страданиям простых людей «демократы», ориентированные лишь на западные либеральные ценности, презирающие историю и культуру своей страны, воочию показали свою антинародную сущность как в 1917 г., так и в 1990-е.

Как они разграбили общенародную собственность в 1990-е, мы ощутили на себе. А вот примеры из 1917-го. В августе Временное правительство объявило, что установленные 25 марта твердые цены на зерно «ни в коем случае повышены не будут». Крестьяне, не ожидая обмана, свезли хлеб. Помещики же знали, что готовится повышение цен, и придержали зерно. Цены были удвоены, что резко ударило по крестьянству и по рабочим. Неудивительно, что вскоре начались массовые крестьянские восстания. Однако не стоит забывать, что их главной причиной был отказ Временного правительства передать помещичью землю тем, кто ее обрабатывает. Это несмотря на то, что министры, по крайней мере из числа эсеров, понимали, что без этого страну не сохранить, понимали, что горстка помещиков не в состоянии противостоять многомиллионной крестьянской массе. Только через полгода, когда большевики уже решили земельный вопрос, те же господа, которые возглавляли Россию в составе Временного правительства, приняли решение о передаче земли крестьянам, будучи большинством в составе Учредительного собрания. Но было уже поздно. Большевики опередили эсеров, выполнив, таким образом, те обещания, которые социалисты-революционеры давали труженикам села.

Почему же эсеры не передали землю крестьянам раньше? Ведь многие исследователи до сих пор полагают, что будь земельный вопрос решен Временным правительством, оно не было бы свергнуто в октябре, ибо за ним стояло бы не только большинство народа, но и вооруженные силы, состоящие в основном из крестьян. Причина проста – жадность банкиров и помещиков, которые были близки к правительству. Помещики, чувствуя неизбежную потерю своих угодий, начали спекуляции с землей – распродавали ее иностранцам, закладывали в банках, вырубали для продажи лес. Банкиры, как ни странно, были заинтересованы в сохранении помещичьего землевладения не меньше самих помещиков, ибо большая часть земли последних была уже заложена.

Если добавить, что близкие к правительству люди наживались на поставках для действующей армии, то будет понятно, почему фронт вскоре развалился. Страшно подумать, что стало бы со страной, если бы большевики через восемь месяцев не пресекли деятельность либерального правительства.

* * *

Сами «временные правители» не отличались высокими моральными или деловыми качествами. Возьмем, к примеру, личность второго главы Временного правительства Александра Керенского. Он был одним из самых заметных действующих лиц «грозового» 1917 года. Но если присмотреться к этому человеку внимательнее, то невольно удивляешься непропорциональности в соотношении славы его имени и ничтожности его личности. В правительство он попал благодаря обману соратников, своей прыткости и болтливости. Спустя несколько месяцев Керенский стал (в 36 лет) главой правительства России, потому что народ к тому времени больше верил левым, чем правым, а Александр Федорович был чуть ли не единственным «левым» в правительстве. Его бестолковая путаная политика (особенно в отношениях с Корниловым), несомненно, ускорила взятие власти большевиками. После свержения Временного правительства генералы даже просили Керенского в войсках не показываться (настолько офицеры его не уважали). В поведении этого персонажа ничего кроме позерства и пустой напыщенности нет. Трудно его даже Александром Федоровичем называть, так и хочется вслед за Маяковским сказать: Саша Керенский.

Ради объективности следует отметить, что среди членов Временного правительства встречались и люди лично порядочные, посвятившие свою жизнь борьбе за счастье народа. Вернее за то, как они это счастье понимали. Но даже такие политики, как министр земледелия В.М. Чернов, будущий председатель Учредительного собрания, который позже, уже в эмиграции, участвовал в борьбе с фашизмом, не могли ничего сделать. И не потому, что не хотели. Наоборот – Чернов был давним сторонником передачи земли крестьянам. Но он не мог забрать помещичью землю, потому что Временное правительство было классовым органом. Только скрывало это. Несмотря на то, что в исторической науке сейчас «не модно» рассматривать те или иные события с классовых позиций, только такой анализ позволит понять суть происходящего. Временное правительство по природе своей выражало интересы поставивших его капиталистов и помещиков, оно объективно не могло что-то сделать в ущерб интересам господствующих классов. Народ, лишь устранив это правительство, мог заставить «богатых поделиться с бедными».

Конечно, Совет Народных Комиссаров тоже был классовым органом. Только он выражал интересы рабочих и крестьян, то есть абсолютного большинства населения. Уже одно это делает его легитимным. Кстати, в отличие от Временного правительства СНК и не скрывал своей классовой сути. В.И. Ленин прямо говорил о диктатуре пролетариата, и это было гораздо честнее, чем откровенную диктатуру помещиков и капиталистов прикрывать «демократическими» ценностями.

Нельзя не сказать и о том, что очень много людей находятся в плену мифологии, представляя гражданскую войну как борьбу монархистов, идущих под лозунгами «За веру, царя и отечество» на бой с взбунтовавшимся против этого царя большевиками. Причем последние, учитывая крайнюю непопулярность царского режима в те годы, охотно поддерживали легенду. Помните слова из песни: «Белая армия, черный барон, снова готовят нам царский трон»? Однако внимательный анализ конкретной исторической обстановки позволяет говорить о другом. Красная армия воевала не столько с монархистами (они работали в полуподполье даже у белогвардейцев, порой подвергаясь репрессиям, вплоть до расстрела), сколько с прозападными либералами-рыночниками, ставленниками Англии, Франции и США.

Если говорить объективно, то не белые, а красные были настоящими патриотами своего отечества, отражая не только армии золотопогонников, но и воюя с их союзниками – иностранными интервентами. Сейчас, кстати, мы наблюдаем ту же картину – либералы-рыночники, науськиваемые англосаксами, самыми радикальными представителями западной цивилизации, в 1991 году развалили страну так же, как и в 1917-м, и продолжают свою разрушительную деятельность, призывая нас отказаться от своего прошлого, как дореволюционного, так и советского. Призывают идти по пути Запада, не добавляя при этом, что Запад никогда не видел в нас партнеров, но всегда смотрел на Россию или как на угрозу, или как на источник своего обогащения.

Ведь практически все зачинатели Белого движения – генералы М.В. Алексеев, Л.Г. Корнилов и адмирал А.В. Колчак – так или иначе участвовали в свержении царя. Алексеев организовал давление на Николая командующих фронтами, что стало главным при отречении императора. Корнилов арестовывал царицу, а Колчак уже тогда рассматривался англо-американцами в качестве запасного (в случае смерти Алексеева) военного лидера страны. Позже Колчак состоял на английской службе, откуда был направлен в Сибирь, чтобы стать «Верховным правителем России». То есть англичане рассматривали его как своего ставленника. Вот и выходит, что современный фильм «Адмиралъ» весьма далек от реальных событий.

То же касается близкого к либеральным кругам А.И. Деникина и П.Н. Врангеля, соратника одного из главных участников свержения царя – генерала А.М. Крымова. Таким образом, лидеры Белого движения, воюя с Красной армией, отстаивали не призрачные идеи монархии, а свою власть, которую они завоевали в феврале 1917-го, отстранив царя, а потом потеряли в октябре.

Впрочем, среди деятелей Белого движения, среди организаторов свержения Николая, были и вполне искренние люди. Николай ІІ сделал столько глупостей, пролил столько крови подданных, что даже многие монархисты не видели иной возможности спасти страну, кроме как свергнув царя. Я лично с симпатией отношусь к тем, кто шел под белыми знаменами с искренней верой в то, что спасает Россию. Беда в том, что за спиной этих честных людей прятались те, кто под словом «Россия» понимал только собственные барыши…

* * *

Теперь рассмотрим свержение царя с точки зрения легитимности. Рассмотрим детально, ибо нынешние либеральные историки доказывают, что царь сам передал свою власть Временному правительству, и на этом основании говорят о законности этого правительства, о том, что большевики незаконно его свергли. Увы! Подробный анализ ситуации не оставляет камня на камне от этого мифа.

Когда начались волнения в Петрограде, царь, в соответствии с законодательством того времени, 25 февраля 1917 года (ст. ст.) приостановил деятельность Государственной Думы. То есть, с этой поры никаких легитимных решений Дума принимать не могла. Причем думцы, не зная, чем все закончится, подчинились воле государя. Вместе с тем 27.02.1917 г. на частном совещании депутатов был создан Временный комитет членов Госдумы во главе с крупным помещиком М.В. Родзянко, бывшим в то время Председателем Госдумы.

Нам, людям ХХI века, постоянно наблюдающим за деятельностью депутатов, легко установить абсолютную незаконность этого органа, создавшего Временное правительство, которое, в отличие от современных нам правительств, обладало не только всей полнотой исполнительной власти, но и законодательной. Это на заметку поклонникам идеи разделения властей. Что бы вы сказали, если бы несколько депутатов парламента собрались на частный сабантуй и присвоили бы себе верховную власть?

В ночь на 28 февраля Временный комитет объявил о том, что берет власть в свои руки. Обратите внимание – еще до отречения императора. То есть на тот момент Временный комитет совершил государственный переворот, если рассматривать его действия с точки зрения формальной законности. К царю делегацию с требованием отречения послали позже. Каких же двойных стандартов надо придерживаться, чтобы обвинять большевиков в незаконном свержении людей, которые пришли к власти подобным образом?! Большевики действовали куда более законно, свергая Временное правительство.

Есть мнение, что во время подобных потрясений политическая целесообразность важней законности. Но и с такой точки зрения действия большевиков безупречны. Царь довел страну «до ручки», за это его свергли временщики, но они не справились с управлением, ввергли страну в хаос, и их, в свою очередь, свергли большевики. Причем еще до них то же самое пытались сделать военные во главе с Корниловым, но у корниловцев не получилось, а у большевиков получилось – подготовились лучше, лучше знали чаяния народа.

Вернемся к хронологии Февральской революции. 1 марта 1917 года претендент на пост главы правительства – князь Г.Е. Львов – встретился с членами Временного комитета, который одобрил состав нового органа власти. 2 марта Временный комитет принял постановление о публикации состава нового правительства. Факт его создания был оглашен на собрании в Таврическом дворце. Одновременно, согласно официальной версии, вместе с отречением от престола Николай II подписал указ о назначении князя Львова Председателем Совета Министров. Однако новоиспеченное правительство в своей декларации указало лишь, что власть принимается от Временного комитета, оставив царский указ без внимания. Обратите внимание на одну деталь – указ монарха не огласили, хотя на всякий случай запаслись им. Это означает, что в то время преемственность от царя мало заботила либералов, зато потом защитники Временного правительства называли сей указ главным основанием легитимности временщиков. Это выглядит некрасиво даже с моральной точки зрения, ведь либералы через несколько дней взяли царя под арест.

С юридической точки зрения все выходит еще хуже, потому что князя Львова «назначил» вовсе не император Николай II, а простой гражданин Николай Александрович Романов, отрекшийся незадолго до того от престола. Естественно гражданин Н.А. Романов не имел никакого права делать подобные назначения. Ибо отречение, согласно законам Российской империи, акт безвозвратный. Сам Николай на следующий день понял, какую глупость он совершил, и попытался хотя бы переотречься в пользу сына, а не брата. Увы, не судьба! Природа царской власти такова, что самодержец мог одним росчерком пера отменить весь Свод законов империи, царь – в юридическом плане – все, остальные – ничто. Своим отречением Николай в один миг сравнял себя с «остальными».

Кстати, этим актом передачи власти брату он автоматически отменил и закон Павла I о престолонаследии, где говорилось о том, что власть должна передаваться не брату, а сыну. Так что утверждения монархистов о том, что акт царя незаконен и, мол, на этом основании надо вернуть монархию, не выдерживают критики. Природа царской власти такова, что законен любой акт царя. Слава богу, что мы почти век назад от нее избавились, от этой царской власти!

Либералы слишком торопились захватить власть – они вынудили царя подписать отречение за 20 минут до полуночи 2 марта. Причем время было поставлено задним числом – 15 часов 5 минут. Уже потом, когда главный вопрос был решен, попросили бывшего царя «назначить» князя Львова главой правительства. Хоть время на документе тоже поставили задним числом, пометив его двумя часами дня, все источники единодушно утверждают, что сей акт вышел уже после отречения, то есть не имеет юридической силы. Поэтому в литературе можно встретить утверждение, что Львов был «назначен» 3 марта. Скорей всего, Николай подписал «назначение» уже после полуночи.

На следующий день, 3 марта, либералы поехали к Михаилу и вынудили того не принимать корону. Михаил ее не принял, хотя брат заповедовал ему фактически установить конституционную монархию – то есть сделать то, о чем так долго мечтали либералы. Но они, опьяненные легкой победой, решили, что будут править сами, и заставили Михаила подписать документ, в котором он просит граждан подчиниться Временному правительству. Сие благое пожелание – лишь частное мнение гражданина М.А. Романова и не имеет никакой юридической силы, ибо он власть не принял, а значит, не стал императором. Вот если бы он, хотя бы на несколько минут, взял власть, а потом передал ее Временному правительству, тогда монархические юристы признали бы это правительство легитимным. Но временщикам в то время было не до юридических тонкостей. Их интересовала другая – реальная легитимизация, и органом, который, по их мнению, мог ее дать, был… Петроградский Совет рабочих депутатов, прославившийся в период первой революции и возобновивший свою деятельность после десятилетнего перерыва. Причем Совет сразу же занял Таврический дворец – резиденцию парламента, и депутатам Госдумы пришлось согласиться с этим, ибо Совет пользовался абсолютным авторитетом в глазах большинства людей, то есть был действительно легитимной властью в изначальном понимании этого слова. К тому же депутаты Совета были реально избраны, чем выгодно отличались от самозваных министров Временного правительства. А вот новоиспеченный министр иностранных дел Временного правительства П.Н. Милюков на вопрос, кем выбраны новые правители, отвечал расплывчато: «Нас выбрала русская революция». Но так ответить может любой другой самозванец, у которого хватит силы захватить власть. Ни к законности, ни к легитимности подобные вещи никакого отношения не имеют.

Из истории мы помним о так называемом периоде двоевластия, – то есть о времени, когда правительство делило власть с Петросоветом. Позже в системе Советов появились органы более высокого уровня – Всероссийский съезд, но сначала главным был именно Петросовет. Именно с ним согласовывало Временное правительство свои постановления, именно он издал Приказ № 1, тот самый, который получил силу закона в армии и на флоте всей страны, то есть Совету подчинялись вооруженные силы. В результате этот орган стал самым могущественным в государстве. Почему же он не взял власть в свои руки, а передал ее Временному правительству? Потому, что в страну еще не вернулся из эмиграции Ленин. Над подобным мнением можно сколь угодно иронизировать, но роль талантливой и харизматичной личности в такие переломные моменты бывает очень высока. Так вот, руководители Совета просто не были готовы взять власть. Не стоит их винить в этом – гораздо хуже, когда к власти рвутся неподготовленные люди, что бывает куда чаще.

В общем, рабочие в то время еще не имели вождя – вернее, их вождь физически не мог добраться к ним. Он приедет лишь через месяц. А пока по просьбе министра иностранных дел Милюкова было объявлено, что Временное правительство создано по согласованию с Советом. То есть правительство фактически признало легитимность Советов. А значит и свое последующее свержение, санкционированное Советами.

* * *

Итак, мы установили, что Временное правительство не имело признаков легитимности. За ним не было ни народного волеизъявления, ни преемственности от прежней власти. Точнее говоря, поначалу был все же один слабенький признак легитимности – лояльность населения, да и ее Временное правительство получило, в первую очередь, благодаря Совету. Через несколько месяцев правительство утратило и это – народ перестал верить ему.

Большевики к тому времени сумели стать главной силой в постоянно переизбирающихся Советах. Причем, когда возникла угроза военного переворота, тогдашний глава правительства Керенский остался у власти только благодаря Советам. Октябрьская революция, в отличие от Февральской, прошла почти бескровно – погибло несколько человек. Это потому, что большевистские Советы после корниловского мятежа, еще до штурма Зимнего, воспринимались большинством граждан как единственная легитимная политическая сила. Многие люди уже понимали, что формальная передача власти лишь дело времени.

В октябре 1917 года страна готовится к очередному Всероссийскому съезду Советов рабочих и солдатских депутатов. Его делегаты представляли интересы практически всех социальных групп и регионов. К тому же, Съезд, выражая волю крестьянства, принял Декрет о земле, который был безоговорочно поддержан крестьянами. Вскоре произошло объединение двух съездов – Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов и Всероссийского съезда Советов крестьянских депутатов, причем еще до того представители крестьян пополнили ВЦИК – высший орган власти между съездами.

Если говорить с чисто формальной точки зрения, то получается, что в преддверии Съезда большевики устранили нелегитимное, не пользующееся доверием людей правительство и предложили народным представителям создать новое – легальное и легитимное. Создать с чистого листа. Так появился Совет Народных Комиссаров. Кстати, по образовательному уровню СНК – самое высокоинтеллектуальное правительство тех лет.

Из истории мы знаем, что порой государственные перевороты совершает небольшая группа людей. Теоретически, при определенных условиях, большевики смогли бы и без поддержки большинства населения свергнуть Временное правительство, но ни одна власть без общенародной поддержки не смогла бы выиграть ту войну, которая разгорелась на территории бывшей империи. Ни одна власть не смогла бы отразить громадные армии деникинцев и петлюровцев, семеновцев и махновцев, противостоять интервенции 14 держав, если бы народ не поддержал ее.

Если говорить о еще одном признаке легитимности – о харизме вождя, то даже враги Ленина вынуждены признать его самым харизматическим лидером того времени.

Итак, если мы сравним с точки зрения легитимности Временное буржуазное правительство и Советское (которое тоже поначалу называлось «временным»), то увидим, что за Совнаркомом стоит реальное волеизъявление людей, за Временным правительством – нет. За Совнаркомом есть харизматический вождь, за Временным правительством – нет. Совнарком не только удержался у власти, но и вышел победителем из жесточайшей войны. Временное правительство не смогло продержаться и года. Совнарком построил великую страну, ибо с точки зрения державной мощи Советский Союз – высшая эманация Российской империи, а Временное правительство бездарно загубило даже то, что досталось от царя.

* * *

Теперь рассмотрим легитимность Учредительного собрания 1918 года. Ибо разгон сего органа называют одним из главных доказательств нелегитимности советской власти. На самом деле – не было никакого разгона, потому что не было и самого этого органа. После ухода с заседания фракций большевиков и левых эсеров собрание потеряло кворум. То есть перестало быть органом государственной власти, а стало лишь сходкой депутатов. Судите сами – в Учредительное собрание было избрано 715 депутатов, на заседании присутствовало 410, из которых большевиков и левых эсеров 155, значит, после их ухода осталось 255 депутатов. Для того, чтобы представлять хотя бы половину страны, надо 400. Кстати, возможность для фракций покидать при необходимости заседания парламента, наряду с требованием кворума, является естественной для любой демократии. То есть большевики имели право на уход.

В связи с этим мне вспоминается так называемая конституционная ночь на Украине. Тогда, в 1996 году, я сам был депутатом украинского парламента и хорошо помню, почему Конституцию принимали ночью. Тогдашний президент Украины Л.Д. Кучма хотел разогнать парламент и «протащить» выгодную ему Конституцию. Пропрезидентским депутатам была дана команда не регистрироваться, чтобы заседание не имело кворума и не смогло открыться. Но в силу неразберихи, царившей тогда, некоторые сторонники Кучмы узнали о его приказе уже после того, как зарегистрировались. Спикер парламента А.А. Мороз понимал, что второй раз они не повторят этой ошибки, и решил вести заседание до конца, ибо перерыв был равносилен разгону Верховной рады. Вот почему мы сидели всю ночь.

То же и в Учредительном собрании – депутаты не расходились до утра. Причем Ленин приказал караулу всех выпускать и никого не впускать обратно. То есть он дал возможность собранию провести единственно возможное для него заседание. Больше бы собраться не смогли – не нашли бы кворума.

В то время в войсках еще были сильны анархистские настроения, доставшиеся большевикам в наследство от Временного правительства. Этим объясняется то, что начальник караула Таврического дворца – матрос А.Г. Железняков – не полностью выполнил приказ главы правительства. Матросам надоело ждать, пока депутаты разойдутся сами (хотя те вряд ли бы продержались больше, чем несколько часов), и они решили поторопить их. Примечательно, что Железняков стал автором исторической фразы «Караул устал» неосознанно. Начальник караула вкладывал в свои слова буквальный смысл – его товарищи матросы действительно устали караулить уход депутатов и попросили Железнякова, чтобы он поторопил их. Нельзя забывать, что заседание Учредительного собрания проходило всего лишь через два с небольшим месяца после прихода большевиков к власти. Неудивительно, что они еще не успели справиться с анархией в войсках. Однако большевики довольно быстро навели порядок, и Красная армия стала самой дисциплинированной армией на фоне войск сепаратистов и белогвардейцев. Это признавали даже враги красных. А так неожиданно для себя вошедший в историю матрос Железняков вскоре погиб на фронте, успев в свои 24 года стать комиссаром флотилии, командиром полка и бронепоезда.

Надо сказать, что Учредительное собрание открывал Председатель ВЦИК Я.М. Свердлов, и депутаты после недолгих пререканий все же допустили это, а значит, косвенно признали легитимность советской власти. Кроме того, закрытие Учредительного собрания одобрил Съезд Советов – выборный орган, представляющий большинство населения страны.

Ну а уж если говорить с точки зрения политической целесообразности, то передача власти Учредительному собранию означала продолжение того хаоса, в который ввергло страну Временное правительство, объявившее еще первым пунктом своей первой декларации амнистию террористам (а под шумок выпустили и уголовников). Между прочим, созыв Учредительного собрания стоял аж четвертым пунктом этой декларации. Террористическая партия эсеров получила в Учредительном собрании большинство. Свою неспособность к управлению эсеры доказали еще в составе Временного правительства. Их возвращение к власти означало бы гибель страны, а гражданская война в этом случае была бы все равно неизбежной.

* * *

Теперь поговорим о легитимности тех властей, которые противостояли большевикам в период гражданской войны. Как мы установили выше, с ноября 1917 г. Советское правительство было единственной легитимной властью в стране. И хотя историки часто пишут слова «революция» и «гражданская война» через запятую, нельзя забывать, что между этими событиями прошло более чем полгода. Я имею в виду полномасштабную войну, а не мелкие стычки, непрерывные со времен Временного правительства. То есть страна полгода жила под властью Совнаркома. Поэтому гражданская война была невыгодна большевикам, и развязали ее отнюдь не они. Более того, те, кто выступил против ленинского правительства, фактически были бунтовщиками, решившими свергнуть законную власть.

Еще работая корреспондентом лутугинской районной газеты на Луганщине, в 1992 году, в одной из статей я назвал Красную армию непривычным словосочетанием – «правительственные войска» (см. «Революция победила…», «Трудовая слава» № 76(4221) от 06.11.1992.). Но это правда – Красная рабоче-крестьянская армия была именно правительственными войсками, при том что почти половина бывших царских офицеров сражались в ее рядах. Примерно столько же, сколько было у белогвардейцев. К тому же, как уже говорилось, Белая армия была куда менее дисциплинированной, чем Красная. О белогвардейской вольнице пишет даже Деникин, когда, оправдываясь за поражение, вспоминает о том, как его войска плохо повиновались ему, как грабили население, как зверствовала его контрразведка, как его генералы фактически превратились в самостоятельных феодалов со своими янычарскими гвардиями, как они отдавали города на разграбление войскам, как захватывали поезда с углем и детские «заводные лошадки», не останавливаясь даже перед разграблением церквей. Преемник Деникина Врангель пишет о повальном пьянстве и кутежах белых офицеров. В то время как в Красной армии пьянство было под запретом.

Попытки придать какую-то легитимность Белому движению связаны опять-таки с депутатами Учредительного собрания. 5 депутатов отправились в Самару и создали Комитет членов Учредительного собрания (Комуч), который объявил себя временным правительством на территории Самарской губернии, а позже стал претендовать на всероссийский статус. Максимальное число депутатов-учредиловцев, которые вошли в Комуч, было 96, что значительно меньше, чем в большевистских органах власти, ведь треть состава Учредительного собрания стали полномочными делегатами Третьего съезда Советов, а в состав новоизбранного ВЦИК вошло около 60 учредиловцев. Таким образом, Комуч не мог претендовать на всенародное представительство, ибо его члены представляли чуть более 10 % избирателей.

Позже антибольшевистские силы провели так называемое Уфимское государственное совещание, где были и представители Комуча. В совещании участвовало всего 60 депутатов Учредительного собрания, но оно образовало Директорию из пяти человек, объявившую себя «верховной властью». Легитимность этой власти, как видим, не выше, чем у Комуча. Тем не менее Директория создала подчиненное ей правительство, одним из министров которого был небезызвестный адмирал Колчак. Вскоре он сверг Директорию (формально большую часть «директоров» заставили подать в отставку).

Тут начинается самое интересное – Совет министров свергнутой Директории констатирует ее отсутствие и передает верховную власть вице-адмиралу Колчаку, причем тут же присваивает ему звание полного адмирала. Так Колчак стал «Верховным правителем России». Историкам известно, что именно люди, близкие к адмиралу, разыграли сей фарс. То есть Колчак сам себя назначил не только правителем, но и присвоил себе очередное звание. Как он невыгодно смотрится хотя бы по сравнению с Деникиным – тот хоть повышать себя не стал: как был генерал-лейтенантом, так и остался. При этом колчаковцы прославились еще и убийствами депутатов Учредительного собрания – тех самых, которые дали им власть. Учредиловцы не угодили им своей левизной. Ведь при открытии собрания они исполнили «Интернационал».

После того, как Колчак был разбит, он передал титул «Верховного правителя России» Деникину, но последний утверждал, что не принимал это звание. Хотя и не отказался. С Деникиным проще, чем с Колчаком. Начиная восстание на юге России, его лидеры – Алексеев, Корнилов и Деникин – опирались в основном на силу. Легитимность они так же, как их северный союзник Н.Н. Юденич, рассчитывали получить по факту победы. Правильно, кстати, рассчитывали… но не сложилось.

* * *

Перед тем, как закончить эту тему, хотелось бы сказать несколько слов о «легитимности» сепаратистских правительств, неизбежно возникающих при крушении многонациональных государств. На Украине это проявилось наиболее красочно и показательно.

Первая структура, которая была создана, называлась Центральная рада. Современные украинские националисты именуют ее «первым украинским парламентом». Но как можно назвать парламентом орган, члены которого не избирались населением? Центральную раду создали представители общественных организаций, а когда большевики свергли Временное правительство в Петрограде, Центральная рада воспользовалась ситуацией и провозгласила себя властью. Но власть эта была незаконной во всех отношениях. И ее противостояние с Советами, депутаты которых избирались, – это противостояние самозванцев с законной народной властью. Особенно циничной выглядит расправа Центральной рады с рабочими киевского Арсенала, которые выступили на стороне законного правительства. Тогда сепаратисты убили около 400 человек, но это не помогло им, и Центральная рада позорно сбежала.

Причем, убегая от большевиков, лидеры Рады не оповестили о необходимости эвакуации рядовых ее членов и других политических деятелей. Об этом пишет в своих воспоминаниях Д. Дорошенко. Он боялся, что большевики расстреляют всех оставшихся в городе националистов, включая его самого. Большевики не расстреляли. Дорошенко даже отметил, что они оказались гораздо лучше, чем ожидали обыватели, напуганные страшными слухами. Но факт позорного поведения верхушки Центральной рады налицо. Так поступают только трусы и предатели! Ведь руководство Центральной рады объявило себя властью и реально являлась этой властью, несмотря на свою нелегитимность. Вы можете представить себе, чтобы Сталин, никого не предупредив, убежал из Москвы во время фашистского наступления. Такое немыслимо. Да что там Сталин! Даже Гитлер не бросил свою столицу (правда, тому бежать было некуда). Но деятели Центральной рады – бросили и подло сбежали, а перед своим бегством послали на убой несчастных студентов, чтобы те прикрывали их побег у станции Круты.

В Киев Центральная рада вернулась лишь в обозе германских войск. Таким образом, мы видим, что власть Центральной рады могла держаться лишь на штыках оккупантов.

А вот какую «легитимность» имел гетман П. П. Скоропадский. Когда немцы поняли, что Центральная рада из-за своей «галаслывости» («шумливости») и никчемности плохо справляется с поставленной перед ней задачей по вывозу продовольствия из Украины, они бесцеремонно разогнали эту Раду. Причем матрос Железняков, по сравнению с германским солдафоном, показался бы эталоном учтивости. Немцы ввалились на заседание «украинского парламента» и скомандовали: «Руки вверх!». Члены Рады безропотно подчинились. Их обыскали, некоторых арестовали, остальных распустили по домам. Так бесславно закончилась эпоха украинского националистического «парламентаризма». А немцы на самочинном съезде так называемых хлеборобов (!) провозгласили Скоропадского гетманом.

Неудивительно, что власть самозваного гетмана закончилась сразу же после ухода германских войск. Но и преемники гетмана были не легитимнее. Они тоже опирались на оккупантов, только антантовских. Когда стало ясно, что власть Скоропадского вот-вот падет, два видных деятеля Центральной рады – Винниченко и Петлюра – провозгласили себя и еще троих своих приспешников украинской Директорией. Легитимность этой Директории была еще меньше, чем у ее тезки – уфимской Директории. Там хоть пытались придать видимость законности. Позже Петлюра сверг своего шефа Винниченко и сам стал во главе Директории. Кровавые эксцессы, учиненные его бандами против мирных жителей, привели к тому, что слово «петлюровец» стало синонимом жестокого погромщика. Сомневающимся рекомендую почитать М.А. Булгакова. Но боевая ценность этих погромщиков была очень низкой. Петлюра мог держаться только в условиях противостояния двух реальных армий – красных и белых, путаясь у всех «под ногами». Но было ясно, что любой из победителей без труда справится с неумным бухгалтером. Так оно и вышло.

О противопоставлении Ленина Сталину

Сейчас в определенных кругах в России стало модным противопоставлять И.В. Сталина В.И. Ленину, показывая Сталина русским почвенником, в противовес интернационалисту Ленину. Такой подход имеет под собой мало реальных оснований. Ленин и Сталин были очень гибкими политиками, прекрасно чувствовавшими настроения общества и быстро на них реагировавшими. Неизменным оставался лишь стержень, на котором базировались их убеждения.

Ленин, кстати, был гораздо гибче Сталина, и сам Сталин это признавал и неоднократно подчеркивал превосходство Ленина как политика. Ленин, не колеблясь, положил идеи эсеров в основу своего «Декрета о земле», хотя много лет до этого стоял в земельном вопросе на других позициях. Программу эсеров большевики взяли потому, что она больше отвечала чаяниям крестьянства, то есть большинства населения страны. Точно так же в 1920 г., во время войны с Польшей, Ленин показал, что ему не чужда «русская идея», чем смог привлечь на свою сторону ведущих царских генералов во главе с А.А. Брусиловым.

Ленин отказался от продразверстки, которую ввели, кстати, еще при царе и практиковали при Временном правительстве. Продразверстка была заменена НЭПом, так как новая экономическая политика больше отвечала настроению общества, хотя и расходилась во многом с идеалами коммунистов.

Эти примеры показывают, что Владимир Ильич был одним из тех руководителей, кто тонко чувствует пульс страны. Разумеется, он осуществлял сверхзадачу большевиков, выражал идеи коммунизма и правду так, как ее понимали коммунисты, но с максимальным учетом настроения страны. В чем-то подталкивая общественное мнение к тем или иным идеям большевиков, в чем-то идя навстречу настроениям общества. В том, что в обществе 1920-х привились идеи равенства и социальной справедливости, немалая заслуга вождя большевиков.

Показателен в этом плане пример с авангардом, как направлением в искусстве. Сам Ленин не был приверженцем авангарда, хотя хорошо в нем разбирался. Все-таки эмигрантская пора его жизни прошла в крупных европейских центрах – там, где формировалось современное искусство. А в том кафе, которое посещал Ленин в Швейцарии, зародился дадаизм – самое авангардное направление в искусстве того времени. По некоторым данным, даже название свое дадаизм получил с подачи вождя мирового пролетариата, когда во время «перфоманса» будущих дадаистов в кабаре «Вольтер» буржуазная респектабельная публика стала, в знак неприятия, скандировать слово «нет», а Ленин в пику буржуазии закричал: «Да! Да!». Авангардистам это так понравилось, что незнакомое им русское слово «да», повторенное дважды, они положили в название своего направления.

Вот как отреагировал Ленин на авангардную книгу стихов В.В. Маяковского «150 000 000». Он был против не самой книги, а лишь против того, что ее печатали за государственный счет огромным для того времени тиражом – 5 тысяч экземпляров. Владимир Ильич, высказался лишь за то, что тираж все-таки надо сделать меньшим – полторы тысячи вместо пяти. Это в то время, когда в обществе, вернее в просвещенной его части, авангардизм был очень популярен. В СССР официально трудились крупнейшие деятели авангарда – К. Малевич, работавший в Народном комиссариате просвещения, и П. Филонов, позже рисовавший портреты Сталина. Третий классик российского авангардизма – В. Кандинский – тоже поначалу работал в Стране Советов. Он стал профессором и вице-президентом Академии художественных наук и был официально откомандирован за границу для установления там культурных связей. Это только в живописи: в поэзии, например, футуристы продолжали свои начатые до революции эксперименты, считая, что культурная революция должна идти нога в ногу с социальной. В театральном искусстве авангардный театр Мейерхольда претендовал на господствующее положение. То есть мы видим, что Ленин – сторонник классического искусства – мирился с авангардным, когда оно было приемлемо для общества.

Но за полтора десятилетия своего господства в искусстве авангард порядком надоел людям. Уже при Сталине началось возвращение к классическому искусству, точнее к классическим формам под маркой «социалистического реализма». То есть мы видим, что руководители государства шли навстречу общественному мнению. Не вина Ленина в том, что он не дожил до того, как общество требовало возвращения к имперским формам в искусстве. Ленин – сам сторонник такого стиля – несомненно, внедрил бы его, если бы дожил до той поры, когда общество, согласно закону маятника, вернулось к этому стилю на новом этапе развития. Поэтому мы не без основания можем предположить, что, проживи Ленин подольше, он почувствовал бы тягу общества к консервативным, почвенническим идеям и выразил бы их не хуже Сталина.

Кстати, у Сталина разногласий с Лениным было гораздо меньше, чем разногласий у Ленина с другими руководителями партии – с Троцким, Каменевым, Зиновьевым, Бухариным. Недаром именно Сталин стал преемником Ленина. Если мы рассмотрим позицию Сталина в разрезе того или иного времени, то увидим, что в 1920-е она не была в чем-то консервативнее ленинской. Значит, доживи Владимир Ильич до 1941-го, вполне мог бы обратиться к своим согражданам по-православному, по-славянски – «братья и сестры», соединив эти слова с партийным – «товарищи».

Если же говорить об известном разногласии Сталина и Ленина по вопросу федерализации страны, то, во-первых, Сталин не вернулся к своей идее, когда появилась такая возможность, когда его власти было достаточно для ее реализации. Во-вторых, идея Ленина определялась практикой – страна была единой, под единым руководством партии, хоть и называлась «Союз». Форму добровольного объединения избрали для решения практических задач объединения того времени – для того чтобы безболезненно объединить страну, разорванную в результате Февральской революции и Гражданской войны. Более того, и через 20 лет Сталин использовал идею Союза для облегчения присоединения республик Прибалтики и для того, чтобы получить три места в ООН, одно – для СССР, другие – для Украины и Белоруссии.

То, что Союз распался, – не вина Ленина и Сталина. Дело не в форме. Царская Россия тоже распалась, хоть была унитарным государством. Другое дело, что в начале ХХ века нашлась объединяющая сила в виде партии большевиков, а в конце – такой силы не нашлось. Да и вряд ли форма государственного устройства смогла бы в тех условиях сохранить страну. Вряд ли это остановило бы прибалтов с кавказцами. В том состоянии, в котором тогда находился СССР, многим было наплевать на формальности. Это вина Горбачева, а не Ленина и Сталина. Разорвали бы и унитарную державу. Тем более что Союз развалили незаконно. Выход той или иной республики должен был санкционировать Верховный Совет СССР. Вот тут-то и было заложено скрытое препятствие развалу. Не хуже, чем федеральная форма…

* * *

Вот характерный диалог, показывающий, как ныне противопоставляют Ленина и Сталина. Один сторонник «единой и неделимой России» начал ругать Ленина за то, что он объединил территории бывшей Российской империи фактически по принципу союза формально независимых государств (СССР). Мол, если бы вместо Советского Союза была бы Российская Федерация, не смогли бы республики выйти из ее состава, не посмели бы ни прибалты, ни остальные вслед за ними.

В ответ я привел ему пример Татарстана, который во время всеобщего развала начала 1990-х гг. имел сильные тенденции к выходу из РФ (помните ельцинское «берите столько суверенитета, сколько сможете»?) и вышел бы из состава РФ, если бы было куда, если бы Татарстан не был со всех сторон окружен российскими землями. Я спросил моего собеседника:

а) Считает ли он, что в прибалтийских республиках на то время были, по меньшей мере, такие же антироссийские настроения, как и в Татарстане, если не сильнее?

б) Считает ли он, что прибалтийские республики во времена хаоса того времени сделали бы попытку (используя тот же пресловутый пакт «Молотова-Риббентропа») выйти из состава России, даже если бы были не союзными, а автономными республиками (как это позже попыталась сделать Чечня), и что такая попытка тогда могла бы увенчаться успехом?

в) Считает ли он, что в этом случае к прибалтам попытались бы присоединиться и другие желающие освободиться от «руки Москвы», в том числе из современных автономий РФ, тем более что «гуртом и батька бить легче»?

г) Считает ли он, что в этом случае мог бы не только развалиться СССР («большая Россия»), но резко бы увеличились шансы развала того, что сейчас мы знаем как Российскую Федерацию?

На все четыре вопроса мой собеседник был вынужден дать ответ «да». Хотя, по большому счету, доводы мои были также спекулятивными и базировались на пресловутой частице «бы», применять которую в истории некорректно. Но ведь и критики Ленина грешат тем, что применяют ее задним числом.

Развивая «успех», я добавил, что большевики, возможно, создали такую структуру (союз формально независимых государств) не только из-за уважения права наций на самоопределение, но и для того, чтобы можно было относительно безболезненно расширять территорию России. Ведь раньше, чтобы присоединить новые земли, надо было воевать, захватывать. А тут поддержали в какой-нибудь стране популярные в то время «антибуржуазные» настроения («Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»), привели к власти Компартию, и страна добровольно, не теряя национального достоинства, «на равных» вливается в состав России (СССР). К тому же в то время рассматривалась возможность вступления в СССР Польши, Финляндии, да и той же Прибалтики.

Да и кто знает, по какому руслу потекла бы история, поживи Ленин подольше? Может быть, после возвращения всех запланированных территорий Союз переименовали бы в федерацию или сделали бы его унитарным государством. «Бы» есть «бы»…

Вот еще пример из современности. Команда Ельцина в конце 1990-х начала менять либеральные идеи на патриотические, когда поняла, что последние отвечают настроению большинства населения. Точно так же, как большевики начали менять интернациональные идеи на патриотические, когда поняли, что они близки большинству населения. Так мы видим, что народ России смог переплавить и подчинить своему менталитету две идеи, рожденные на Западе, – либерализм и марксизм.

Как-то давно – 18 мая 1992 года – я под воздействием очередного информационного сообщения из «послепутчевой», ельцинской либеральной России написал стихотворение «Красное знамя». Вернее не то, чтобы написал – стихотворение родилось спонтанно. Кстати, это одно из самых коротких известных мне стихотворений, состоит из одной строфы, четырех строк и четырех слов. Вот текст:

Спустили

Флаг.

Россия…

Мгла.

Только с падением советской власти мы смогли понять ее цену. Смогли понять, насколько она лучше для народа, прекрасней и успешней того, что пришло после нее. Большевики доказали легитимность своей власти тем, что сделали из отсталой России самую передовую державу планеты. Ту самую державу, которая разгромила фашизм и открыла человечеству путь во Вселенную. Ту державу, которая смогла обеспечить свой народ самой качественной в мире бесплатной медициной, своих детей самым лучшим в мире бесплатным образованием. Ту державу, где впервые в истории простой труженик был в таком же почете, как и самый изысканный интеллектуал, где людей снабжали бесплатным жильем и не выгоняли из квартир за неуплату коммунальных услуг.

Теперь ее нет. Единственное, чего мы не учли, – возможности предательства. Не учли потому, что сами не были предателями.

Была ли альтернатива коллективизации?

Такое масштабное и неоднозначное явление, как коллективизация, со времен перестройки подается в СМИ, книгах, на Интернет-сайтах обычно со знаком минус. Даже сейчас, когда к обществу постепенно возвращается правда о нашей истории, когда перестали писать исключительно в черных тонах о Сталине, коллективизация остается в восприятии широких масс чем-то резко отрицательным.

Я написал эту главу книги не для того, чтобы «обелить» процесс коллективизации, – мои предки тоже в чем-то от нее пострадали. Но любую проблему надо рассматривать в комплексе, руководствуясь логикой, а не эмоциями. Причем рассматривать именно с позиций выгоды для крестьян. Ибо, как читатель увидит ниже, коллективизация неразрывно связана с конфискацией помещичьей собственности на землю. Ведь к началу ХХ века, когда помещики перестали быть основным служилым контингентом, такие меры были неизбежны. Если бы не революция 1917-го, конфискацией пришлось бы заниматься царской власти, как это ни парадоксально звучит. Так или иначе, сразу после Первой мировой войны правительству России пришлось бы решать крестьянский вопрос, причем в пользу крестьян, проводя конфискацию помещичьей земли. Может быть, со скрипом и неохотно, как отменяли до того крепостное право, но пришлось бы – иначе власть не устояла бы… После такой конфискации неизбежна коллективизация. Почему – будет сказано ниже.

Прежде чем говорить по существу, ответим на один вопрос – а была ли у Советского Союза в конце 1920-х альтернатива коллективизации? Те, кто учился в советских школах, несомненно, помнят о том, что большевики сразу же после прихода к власти «прогнали помещиков и капиталистов». Но это не совсем так. Вначале прогнали помещиков, а потом капиталистов. Декрет о земле, то есть о конфискации помещичьей собственности, наряду с Декретом о мире, был первым декретом советской власти. Национализация предприятий произошла позже, причем вначале большевистское руководство даже отговаривало рабочих брать на себя управление производством, опасаясь, что рабочие не справятся без специалистов-управляющих. Некоторых бывших капиталистов, лояльных к советской власти, таких как известный книгоиздатель И.Д. Сытин, оставили руководителями национализированных предприятий и в случае добросовестной работы давали им персональную пенсию. Но это отдельная тема.

С точки зрения большевиков и помещики, и капиталисты являлись эксплуататорами. А вот с точки зрения либеральной морали между ними большая разница. Хотя многие нынешние сторонники либерализма сами вряд ли понимают отличие помещиков от капиталистов. Большинство скажет, что капиталист владеет фабрикой, а помещик – земельными угодьями. В основном это верно, но сельские капиталисты тоже владеют земельными угодьями, при этом помещиками не являются. Чтобы понять отличие, надо вернуться к истокам. Как появилась собственность капиталиста? Обычно кто-то из его предприимчивых предков основывал мануфактуру, торговую фирму, в общем, организовывал то, что мы сейчас называем словом «бизнес», и богател всеми правдами и неправдами. Совсем другое дело – помещик.

В те времена, когда была неразвита финансовая система, государству было невыгодно продавать продукцию, изъятую у крестьян в виде налогов, чтобы потом расплачиваться полученными деньгами с военнослужащими и чиновниками. Такое практиковали для расчета с иностранцами. Со своими поступали проще – наделяли их поместьями, с которых помещики кормились, а за это они и их дети несли государственную службу. В XVIII веке набравшие силу помещики добились у правительства права не служить, но продолжали владеть землей, данной их предкам под обязательным условием государственной службы. Причем даже те, кто добровольно шел на службу, получали оплату отдельно от доходов с поместья. Таким образом, помещики фактически присвоили государственную, то есть общенародную, собственность.

Только зная эту предысторию, мы поймем, почему помещичье землевладение было несправедливым даже в глазах тех людей, которые признавали за капиталистами право на владение предприятиями. Особенно такая несправедливость возмущала крестьян. Почему они должны денно и нощно работать, получая гроши, а те, кто не работает, получают сверхприбыль?! Причем большинство помещиков даже не занимались управлением своими хозяйствами – нанимали управляющих или отдавали землю для обработки крестьянской общине, забирая половину, а то и 2/3 урожая. А сами проводили время на пирах да на балах. Земельная проблема стала самой серьезной проблемой царской России, ведь большинство населения были крестьянами.

* * *

В начале ХХ века перед обществом встал вопрос о передаче земли от тех, кто на ней не работает, к тем, кто ее обрабатывает.

Как это ни парадоксально, но земельный вопрос – вопрос вопросов тогдашней России – могли решить либо радикально настроенные большевики (в крайнем случае, эсеры, будь у них вождь масштаба Ленина), либо… царская власть. Да, именно царская власть, как бы это ни выглядело неожиданным! Дело в том, что к ХХ веку дворянство перестало быть главной и единственной опорой трону. Даже многие офицеры, включая будущих вождей Белого движения Л.Г. Корнилова и А.И. Деникина, были выходцами из простого народа. Поэтому царская власть в ХХ веке не имела той тотальной зависимости от дворянства, которую имела в XVIII веке, до того, как дворянам разрешили не служить.

О том, что в кругах, близких к царю, прорабатывался сценарий лишения земли дворян в пользу крестьянства, свидетельствуют воспоминания бывшего начальника царской полиции генерала П.Г. Курлова и частично последнего Председателя Государственной Думы М.В. Родзянко. Когда царское окружение убедилось, что либеральное дворянство (как, впрочем, и буржуазия) не верно трону, возникла идея решить земельный вопрос так, как это сделали немного позже большевики. То есть, отобрать землю у дворян и отдать ее крестьянам. Рассматривался и более мягкий вариант – отобрать землю только у прибалтийских дворян за их неверность в Первую мировую и передать ее солдатам – георгиевским кавалерам. И каких-либо серьезных причин, препятствующих тому, чтобы царь конфисковал землю у дворян, не было. Наоборот – он получил бы колоссальную популярность в народе, в армии (ибо большинство солдат и немало офицеров были выходцами из крестьян) и во многих интеллигентских кругах.

Безвольный царь не рискнул пойти на столь радикальную меру, хотя… Хотя, может быть, и рискнул. Я не исключаю, что свержение императора в феврале 1917 года, организованное представителями либеральной буржуазии и крупных землевладельцев во главе с Родзянко, как-то связано с планами окружения царя конфисковать землю у дворян. Тем более что большая часть дворянской земли была заложена в банках, значит, в случае ее конфискации пострадали бы и банкиры. Нельзя исключать, что даже проект решения земельного вопроса ускорил буржуазную революцию. Знали бы организаторы этой революции, что в ближайшее время вопрос вопросов тогдашней России будет решен в пользу крестьян под державным скипетром серпа и молота!

Здравомыслящие депутаты Госдумы сетовали на то, что самыми несбыточными вариантами решения земельного вопроса были самые умеренные и здравые. То есть проекты, предусматривающие уступки, как со стороны дворян, так и со стороны крестьян. Но за этими проектами не было реальной силы. За конфискацию помещичьих земель стояла реальная сила – многомиллионное крестьянство. За сохранение помещичьего землевладения в полном объеме тоже стояла реальная сила – многотысячное и влиятельное дворянство. Но за умеренными проектами никакой реальной силы не было. Их выдвигали интеллигенты, непосредственно не связанные с землевладением.

Большевики сделали то, на что не пошел ни царь, ни Временное правительство. Они отняли землю у тех, кто не работал на ней, но пользовался всеми благами землевладения, и отдали ее тем, кто трудился на земле в поте лица. То есть отобрали у помещиков и передали крестьянам. Как видим, с точки зрения справедливости земельный вопрос в 1917 году был решен правильно. А с точки зрения снабжения страны продовольствием?

Вряд ли противники коллективизации будут отрицать, что в ХХ веке, в связи с резким увеличением населения, земледелие без использования современной техники стало невозможным. Такое землепользование привело бы к вымиранию городского населения, которое резко увеличивалось во всем мире, привело бы к гибели государства, не говоря о том, что сами земледельцы рано или поздно разорились бы. Эффективное использование техники возможно только в крупных хозяйствах. Хозяин, имеющий 10 гектаров, не сможет держать трактор с сеялкой и комбайн. Такая техника просто не окупится в его хозяйстве, да и приобрести ее он не сможет. Но 200 хозяев, обрабатывающих по 10 гектаров каждый, – смогут, да и техника у них не будет простаивать.

* * *

Итак, после того, как земельный вопрос был решен с точки зрения социальной справедливости, на повестке дня стало решение земельного вопроса с точки зрения снабжения страны продовольствием. Надо было создавать крупные, эффективные хозяйства.

Рассмотрим четыре возможных пути создания таких хозяйств.

Первый путь – возвращение земли помещикам. Конечно, такое было бы возможно только при условии свержения власти большевиков. Но давайте гипотетически зададим себе вопрос – был бы такой путь более справедлив по отношению к крестьянам, чем коллективизация? Конечно, нет – это был бы самый жестокий по отношению к крестьянам путь!

Второй путь – создание фермерских хозяйств. Проще говоря – государственная поддержка кулачества и передача им всей земли бедняков и середняков. Надо сказать, что в 1920-е годы часть советских руководителей во главе с Николаем Бухариным высказывалась за поддержку кулака. Но был ли этот путь справедлив по отношению к основной массе крестьянства? Конечно, нет.

Кулаков нельзя назвать паразитами. В отличие от большинства помещиков кулаки работали, они сами вели свое хозяйство. Кулачество в то время находилось в процессе становления. Как известно, первые поколения капиталистов, как городских, так и сельских, не могли себе позволить праздности – иначе они не состоялись бы. Праздность могут себе позволить потомки состоявшихся капиталистов, нанимая управляющих своими хозяйствами. Но такое трудолюбие (пишу это слово безо всякой иронии) кулаков имело и оборотную сторону – они эксплуатировали наемных работников, батраков, куда страшнее, чем сытые и успокоившиеся помещики. Период первоначального накопления капитала во всех странах отличается жесточайшей эксплуатацией трудящихся. Капиталист, заставляя людей работать по 14 часов в сутки, платил им самый минимум, какой только мог себе позволить, платил ровно столько, чтобы его рабочие не умирали с голоду. Недаром на селе так ненавидели кулаков. Их называли «глытаями и куркулями». И это правда, а не пропаганда. Кулаков не любили не только бедняки, но и середняки – продукция кулаков была объективно дешевле, здесь проявлялось преимущество крупных хозяйств над мелкими. Кроме всего прочего кулаки захватывали общественные земли – выпасы, леса, ставки. То есть противопоставляли себя общине в целом. В моем родном селе, о котором я упоминал во введении к этой книге, на тех озерах, в которых мы раньше купались и ловили рыбу, появились таблички с надписью о том, что это частная собственность, появились сторожа, запрещающие купание и рыбную ловлю.

Неужели нынешние противники коллективизации считают, что если бы 80 процентов крестьян стали батраками, то это было бы справедливым решением земельного вопроса? Вряд ли сами крестьяне согласились бы на это. Во время перестройки защитников кулачества – Бухарина, Рыкова и Томского – объявили главными защитниками крестьян. Но это неверно. Политика Бухарина, Рыкова и Томского привела бы, в случае ее реализации, к тому, что большинство крестьян стали бы рабами новоявленных сельских капиталистов. Что бы ни писали ныне, объективными защитниками крестьян были те члены советского руководства, которые выступили против Бухарина.

Завершая тему кулака, надо добавить, что перед коллективизацией кулаки вели настоящую экономическую войну с государством, отказываясь продавать хлеб по тем ценам, которые была в состоянии платить неокрепшая еще держава.

Во время коллективизации некоторые представители кулачества вели уже реальную войну против государства. Убивали представителей советской власти и колхозных активистов, поджигали колхозные постройки, вырезали колхозный скот. Но поднять общекрестьянское восстание им не удалось – подавляющее большинство крестьян кулаков не поддержало. Этот факт как-то не вписывается в модную ныне «теорию» о тотальном неприятии крестьянством коллективизации.

* * *

Третий путь – это передача земли государству и превращение крестьян в наемных рабочих на государственных предприятиях, то есть уравнивание их по статусу с рабочими на фабриках. Надо сказать, что в какой-то мере советская власть шла этим путем, причем с подачи самих крестьян. Если вы прочтете текст Декрета о земле, то увидите, что этот документ составлен своеобразно. Вначале идут пять пунктов, написанных В.И. Лениным, причем в первом сказано об отмене помещичьей собственности, а в последнем о том, что земля рядовых казаков и крестьян не конфискуется. А в четвертом пункте говорится, что руководством в земельных преобразованиях должен служить крестьянский наказ, составленный на основании 242 местных крестьянских наказов. Ниже в документе приведен текст наказа. То есть государство этим декретом придало правовой статус пожеланиям крестьян. И вот что писали крестьяне: «земельные участки с высококультурными хозяйствами: сады, плантации, рассадники… не подлежат разделу, а… передаются в исключительное пользование государства или общин, в зависимости от размера и значения…» Этот текст свидетельствует о высокой сознательности тогдашнего крестьянства, изобличает лживость нынешнего кинематографа, показывающего крестьян необузданными бунтарями, выступающими под анархистским лозунгом «грабь награбленное», который почему-то приписывают большевикам. Впрочем, мало кто догадывается, что слова эти принадлежат не большевикам и даже не анархистам, а… библейскому Богу (см. Иезек. 29:19).

Если вернуться к крестьянским наказам, то мы видим здесь идею создания совхозов. То есть государственных предприятий, на которых используется наемный труд сельскохозяйственных рабочих. Эта идея воплощалась в жизнь начиная с 1918 года. Но совхозов было мало, ведь большинство помещичьей земли перешло непосредственно крестьянам. И когда в конце 1920-х встал вопрос о масштабном создании крупных хозяйств, советская власть не пошла тотально по тому пути, который назван в этой книге третьим. Конечно, он был более справедлив по отношению к крестьянам, чем первые два. Все-таки работать на государство куда лучше, чем батрачить на помещика или кулака.

Но все же этот путь был связан с конфискацией крестьянской земли, и советская власть пошла по наименее болезненному для крестьян пути.

Четвертый путь – создание коллективных сельских хозяйственных кооперативов, то есть колхозов. Тот, кто жил в СССР и хоть немного трудился на селе, знает, что с конца 1950-х колхозы мало чем отличались от совхозов. Конечно, в первых руководил избираемый председатель и правление, во вторых – назначаемый сверху директор, но, как правило, председателем становился тот, кого порекомендовали избрать сверху, поэтому председатель колхоза мало чем отличался от директора совхоза. Отличие было в другом – в том, что государство сочло конфискацию крестьянской земли слишком болезненной для крестьян, невозможной с психологической точки зрения мерой и заставило их объединить свои хозяйства. Выхода тогда другого не было. Хотя и в тех условиях центральная власть давала установки на места – действовать больше убеждением, чем принуждением. И те, кто категорически не захотел вступать в колхозы, сохранили свои хозяйства. Наряду с колхозами и совхозами в сельскохозяйственном производстве некоторое время участвовали и крестьяне-единоличники, которые не смогли выдержать конкуренции крупных производителей и вскоре влились в колхозы. Но даже в 1937 году, несмотря на то, что государство предоставило колхозникам льготы, в отличие от единоличников, последних оставалось 7 % от общего числа крестьян.

Итак, мы установили, что у советской власти не было другого пути к преодолению кризиса в экономике, к предотвращению голода в стране и коллапса промышленности, кроме создания крупных сельхозпредприятий. Мы установили также, что власть пошла в этом вопросе путем максимально выгодным для крестьянства. Путем болезненным, но любой другой путь был бы гораздо болезненнее для крестьян. Об этом почему-то умалчивают критики коллективизации.

* * *

Теперь рассмотрим другую сторону проблемы – а имела ли власть право на подобные действия? Начнем с того, что до революции большинство крестьян в России придерживались общинного землепользования. То есть землей пользовались все крестьяне общины, распределяя ее между собой, причем нередки были и переделы – при изменении состава семьи того или иного крестьянина. Премьер-министр П.А. Столыпин в начале ХХ века пытался разрушить общину, призывал крестьян выселяться на хутора, забирая свой участок из общинной в частную собственность. Но большинство крестьян не пошли на это.

Теперь еще раз обратимся к крестьянским наказам, которые легли в основу Декрета о земле. Согласно этим наказам, земля обращалась во всенародное достояние, а не переходила в частную собственность крестьян, земля национализировалась. Представителем того или иного народа, согласно нормам права, является государство. То есть Декрет фактически превращал землю в государственную собственность, пользователями которой являлись крестьяне. Поэтому коллективизация, с юридической точки зрения, не являлась конфискацией земли. Коллективизация являлась лишь сменой системы землепользования. Об этом не должны забывать те, кто пишет о ней.

Теперь коснемся самого болезненного вопроса – тех тяжелых испытаний, через которые прошли крестьяне во время коллективизации. Ответить на этот вопрос нельзя без учета политической обстановки в стране в те годы. Не секрет, что большевики в 1917 году, наделяя крестьян землей индивидуально, делали это, выполняя не столько свою программу, сколько идя навстречу пожеланиям крестьян. Распределение помещичьей земли между мелкими владельцами отвечало программе партии эсеров, а не большевиков. Большевики понимали, что рано или поздно придется создавать сельхозкооперативы, и даже создавали крестьянские коммуны еще задолго до создания колхозов. Но таких предприятий было немного. В кооперативы крестьян планировали завлекать постепенно, привлекая их туда экономическими льготами, снабжая их техникой по низким ценам, а то и вовсе бесплатной.

Почему же к концу 1920-х, к тому времени, когда в мире разразился экономический кризис, когда стало ясно, что государство не выживет без укрупнения сельских хозяйств, было создано так мало крестьянских кооперативов? Потому, что после смерти Ленина перед руководством партии встали другие вопросы. Победив в Гражданской войне, пришлось вести фактически еще одну войну – войну внутри самой партии. Вначале большинство Политбюро боролось с Троцким, который после смерти Ленина пытался занять освободившееся место вождя. Потом Сталин боролся с Каменевым и Зиновьевым, потом с Бухариным, Рыковым и Томским. Причем борьба была жесткой, вплоть до создания разветвленного троцкистско-зиновьевского подполья со своими типографиями и аналитическими центрами. Ниже мы поговорим о ней подробнее. Понятно, что в таких условиях руководство страны не могло планомерно и кропотливо заниматься сельскохозяйственными вопросами. А когда оппозиция была побеждена – драгоценное время было упущено. Поэтому коллективизацию пришлось проводить в спешке – потеря одного-двух годов была равносильна гибели державы. Ни для кого не секрет, что только благодаря коллективизации мы смогли провести индустриализацию. Причем промышленность усиливалась, поставляя технику в колхозы, а колхозы, благодаря этой технике, тоже богатели, получая более высокий урожай. Посредством индустриализации мы смогли вооружить армию самым современным на то время оружием. Смогли на равных соперничать с самой технически оснащенной армией тех лет – с армией фашистской Германии. Таким образом, наша коллективизация стала залогом победы человечества над фашизмом.

Несмотря на все объективные трудности и ошибки властей, крестьяне в основном приняли коллективизацию. Массового антисоветского движения не было даже тогда, когда, вроде бы, появилась такая возможность – во время Великой Отечественной войны. Наоборот – крестьяне с оружием в руках пошли защищать свою Родину и советскую власть.

Ни к чему хорошему не привело и уничтожение колхозов. В сельском хозяйстве начались проблемы, и то, что не произошел коллапс, заслуга тех же сохранившихся под другими названиями колхозов. Не секрет, что, несмотря на призывы властей, немало крестьян сохранили свои колхозы, просто вместо слова «колхоз» стали употреблять термин «агрофирма» или «сельхозкооператив».

* * *

Теперь перейдем к одному из самых болезненных вопросов нашей истории – к голоду 1930-х, для которого советологи придумали особое слово – «голодомор». Некоторые циничные политики в бывших советских республиках используют эту трагедию для того, чтобы поссорить между собой народы бывшего СССР. Украинские националисты пытаются представить голод как геноцид центральной власти, направленный исключительно на украинцев. То есть использовать трагедию 1930-х годов для того, чтобы поссорить русский и украинский народы.

Я не буду останавливаться на том, что и так широко освещалось. На том, что голод затронул не только Украину, но и другие регионы Союза. Что голод был не только на тех украинских землях, которые входили в состав СССР, но и на тех, которые были под властью Польши и Румынии. Что подобные трагедии происходили с определенной регулярностью и в царской России, и в других странах. Например, голод в Ирландии в ХІХ веке привел к тому, что в этой стране исчезла большая часть населения. Не буду говорить и о том, что власти предпринимали энергичные меры к спасению людей. Об этом сохранились многочисленные документы. Более того – просматривая подборку заграничной эмигрантской прессы, я нашел удивительное сообщение. Вот оно:

«Чем объясняется закупка большевиками пшеницы.

Лондон. Сообщения о крупных закупках большевиками пшеницы в Канаде и Австралии подтверждаются. Их объясняют чрезмерным экспортом пшеницы из СССР.

По другой версии, для СССР выгоднее закупать дешевую пшеницу за границей, чем перевозить ее по ж.д. на Дальний Восток.

«Новое Русское Слово» Нью-Йорк. 7 мая 1932 года».

На этом примере мы видим, что зерно СССР действительно экспортировал. Не мог Сталин сорвать заключенные с таким трудом контракты на поставку зерна, объявить страну банкротом, опозориться в глазах всего мира и остаться без ценного заграничного оборудования, так необходимого для индустриализации. Вместо того чтобы сорвать контракты, правительство пошло менее болезненным для страны путем – стало закупать зерно. Для чего? Естественно для спасения голодающих – другой нужды в таких закупках не было.

Кроме этого есть еще масса документов, как власти кормили сельских школьников регулярными обедами, помогая выжить им и их семьям, как организовывали питание колхозников и многие другие. Однако о том, что голод был устроен сознательно, документов нет.

Не буду говорить я и о численности умерших. Спекуляции по этому поводу идут не первый год, и даже «помаранчевые» украинские СМИ иной раз проговариваются… Так в одном из выпусков новостей на центральном канале (ТСН) украинского телевидения говорили о миллионах и миллионах погибших – и тут же было сказано, что половина пришлась на Днепропетровщину, на ее сельскую местность. «Сколько людей жило тогда в селах Днепропетровщины?» – подумал я, после той передачи. Несколько сотен тысяч – не больше. Такие оговорки показывают, что нынешние украинские националисты знают о реальном количестве погибших и сознательно завышают его на порядок.

Не буду здесь я и развенчивать байки об оцепленных колючей проволокой украинских селах, в которых умирали украинцы, в то время как русские села чуть ли не благоденствовали. По соседству с моим родным селом Круглик, заселенным преимущественно украинцами, находится село Ореховка, где живут выходцы из России. От голода пострадали оба села. Тем более что многие семьи этих сел «переженились» между собой, так что уже не разобрать, кем считать потомков этих смешанных браков – русскими или украинцами. Родственники из разных сел, по возможности, помогали друг другу. Самое главное – те, кто сочинял мифы о колючей проволоке, о солдатах, оцепляющих села, никогда не видели реальных украинских просторов. Чтобы все это оцепить не хватит проволоки, даже если на ее выпуск перевести всю промышленность. Не хватит и солдат, даже если специально для оцепления мобилизовать все молодое население страны.

* * *

Не соответствует действительности и миф о паспортах, которых якобы лишили крестьян, чтобы не выпускать тех в город. Крестьян не могли лишить паспортов по одной простой причине – у крестьян их… просто не было. Не было ни при царе-батюшке, ни при Петлюре, ни в начале советской власти. При царе паспорта выдавались только тем, кто специально уходил на работу в город. Советская власть на первых порах считала паспортизацию недемократичным актом. Причем на возлюбленном националистами Западе до сих пор так считают.

Паспорта начали вводить в городах для того, чтобы уменьшить тамошнюю преступность, воспрепятствовать проживанию без прописки, то есть паспортизация населения рассматривалась не как благо, а как мера для наведения порядка. Мера, направленная, скорее, на некоторое ограничение жизни горожан, а не крестьян. Паспортизация была проведена для особых зон. Примерно так, как делается в приграничных районах для контроля за населением в этих районах. И к таким районам поначалу отнесли крупные города, а затем распространили на все города вообще. Сельское же население от регламентирующих мер освободили. При том, что в городах тогда проживала лишь пятая часть граждан.

Другой вопрос, что, когда в городах стала проживать большая часть населения, это ударило бумерангом по деревне. Но это было потом, и когда такое произошло, паспорта получили все граждане.

Почему на первом этапе паспортизации не вводились паспорта в селах – в тех селах, где была воссоздана крестьянская община в виде колхозов? Потому, что там все и так знали, где кто живет, а в городах из-за многолюдности этого знать не могли. Вот и пришлось вводить там паспорта. Причем рабочие совхозов, в отличие от колхозников, получали паспорта на тех же основаниях, что и лица, проживающие в городах. В совхозах было больше рабочих, привлеченных со стороны, и многие совхозы находились в пригородной зоне. Остальным крестьянам паспорта поначалу выдавались тем же порядком, что и при царской власти, то есть когда они уходили в город. Только вместо помещика или общины паспорт выписывали местные власти, состоящие обычно из таких же крестьян. К тому же советская власть поощряла переезд в город молодежи – для учебы и для работы.

Так что паспортизация населения происходила вне всякой связи с голодом. Если выдача паспортов и имела какой-то регуляторный характер, то только для того, чтобы не оставлять село без работников, чтобы села не были безлюдными. То есть здесь стояла цель увеличить, а не уменьшить сельское население.

Как уже говорилось, первоначально предписывалось проведение паспортизации с обязательной пропиской в крупных городах: в Москве, Ленинграде, Харькове. Постановлением Совнаркома СССР № 861 от 28 апреля 1933 г. к режимным были отнесены города Киев, Одесса, Сталино, Днепропетровск и некоторые другие. То есть активная паспортизация начала проводиться уже после голода 1930-х! Паспортизация шла этапами – от столицы к областным центрам, дальше к райцентрам и к селам. Причем, в пределах района люди обычно могли перемещаться без паспортов. Как правило, могли без паспорта покинуть и район на месяц. Если выезжали на длительный срок, то получали паспорт в районных или городских управлениях рабоче-крестьянской милиции по месту своего прежнего жительства сроком на один год. По истечении годичного срока лица, приехавшие на постоянное жительство, получали паспорта на общих основаниях. Постепенно плановая паспортизация охватила все население страны. Процесс шел медленно и растянулся почти на четыре десятилетия. А во время перестройки раздались требования за отмену паспортизации и прописки. За отмену во имя демократии.

Затронем еще один вопрос, который касается нашей темы, – закон, получивший в литературе название «закон о трех колосках». Суть закона в том, что людям давали большие сроки заключения за хищение государственного имущества. Порой за самые незначительные хищения. Конечно, закон очень несправедливый. Но надо сказать, что действовал он недолго, а многие из осужденных по этому закону были освобождены по амнистии в 1935 году. Для начала отпустили осужденных, получивших не более пяти лет заключения, потом пересмотрели судимость многим другим. И это была не единственная амнистия. Сейчас любят рассказывать о том, как люди получали за мелкие хищения большие сроки, но забывают добавить, что многих вскоре освободили. Причем в публицистике постоянно описывают одну и ту же картинку, как несчастную крестьянку судили за ведро колхозной картошки, а крестьянина – за мешок колосков. Конечно, жаль таких людей, но почему говорят только об этих? Ведь многих судили не за мелкие, а за крупные хищения. Страна в преддверии войны, во время голода и мирового экономического кризиса вынуждена была отчаянно защищать общенародную собственность, для того чтобы не погибнуть. Теперь, когда «приватизаторы» расхитили государственную собственность и оставили нас нищими, многие люди начинают понимать, что советские законы об общенародной собственности были во многом справедливыми, несмотря на свою суровость.

* * *

Для того чтобы подробно осветить темы, которые я затронул выше, понадобилась бы целая монография. Поэтому я остановлюсь еще только на одном пункте.

Был ли смысл для Сталина проводить геноцид именно украинского народа? Понятно, что факт геноцида никем не доказан, понятно, что политика, связанная с этим вопросом, – этакая пляска на костях умерших – имеет своей целью поссорить украинский народ с русским. Давайте забудем об этом и поразмыслим чисто логически.

Сталин был прагматиком. Мог ли этот человек в напряженный период индустриализации всерьез желать того, чтобы было уничтожено население региона, где производится большая часть продовольствия страны? Чтобы Украина стала безлюдной? То есть привести к тому, чтобы рабочие начали умирать с голода, чтобы все закончилось крахом индустриализации и падением центральной власти. Кем-кем, но самоубийцами правители СССР в то время не были!

Может, Сталин хотел уничтожить украинцев и «быстренько» заселить освободившиеся территории новыми хлеборобами? Во-первых, такого количества людей, чтобы заселить новые территории, в стране просто не было. Рабочих рук и без того катастрофически не хватало. Во-вторых, «быстренько» не заселишь. При всем могуществе командно-административной системы терялся урожай одного года. Это при самом удачном заселении, когда поселившиеся смогли бы сразу приступить к производству. Но ведь поселенцы не были бы знакомы с условиями работы в новой для себя местности. Страна в то время съедала практически столько же, сколько и выращивала. Неужели бы Сталин отказался в преддверии войны от одного годового урожая, оставив без хлеба рабочих, занятых индустриализацией?

Самый главный вопрос: а кем Сталин хотел заселить освободившиеся от украинцев территории? Кем – русскими, грузинами, евреями, казахами? Кем?

Создатели «теории голодомора как геноцида» должны ответить на этот вопрос. При реальных случаях геноцида был народ, который уничтожался, как и был народ, который хотели поселить на освободившейся территории. При геноциде индейцев на их землях селились уничтожившие их англосаксы, при геноциде армян – турки, при геноциде славян и евреев во время Второй мировой – немцы. Когда во время Великой Отечественной ОУН-УПА проводила геноцид поляков, она рассчитывала, что на тех землях будут жить исключительно украинцы. В свою очередь польская Армия Крайова и банды, образовавшиеся после ее роспуска, проводили геноцид украинского народа, рассчитывая, что на землях украинцев будут жить поляки. Так осуществлялся взаимный геноцид двух народов, причем, проводили его исключительно националисты с обеих сторон. Нормальные люди, наоборот, помогали своим соседям другой национальности. Кровавую резню прекратила Красная Армия.

Итак, примеры реального геноцида показывают, что осуществлялся он, как правило, для того, чтобы кто-то поселился на опустевших землях.

Так кто же хотел поселиться на украинской земле? Негласно националисты намекают на то, что это все-таки русские. Хотя, с учетом национальности Сталина, столь же «обоснованной» может выглядеть «теория», что Джугашвили хотел заселить украинские земли грузинами. Конечно, такой бред не понравится украинским националистам. Ведь Грузия воевала с Россией, а Саакашвили – кум бывшего украинского президента Ющенко, ярого националиста…

Может, Сталин хотел заселить украинские земли новыми людьми, специально «выращенными» для этой цели? Но ведь на такое уйдет не одно поколение!

Я уже не говорю о том, что власти в то время обычно заботились о простых тружениках. Они бы не пошли на истребление целого народа исходя из моральных принципов. Да-да – моральных! Как бы это не корежило слух людей, одураченных во время оголтелой перестроечной лжи!

Из-за заполитизированности вопроса о голоде 1930-х годов бывает трудно посмотреть на эту трагедию отстраненно. Так же, кстати, как и на голод второй половины 1940-х. В чем же причины этих бедствий? Разумеется, одна из причин голода – неурожай из-за погодных условий (особенно во второй половине 1940-х), другая – последствия войны (1940-е), третья – форсированно проведенная коллективизация (1930-е), когда вопрос стоял так, что крестьянину было все равно – либо сдать скотину в колхоз (по сути, отдать задаром), либо забить и съесть самому (хоть что-то себе останется). Вот и произошел массовый забой скота. Вина власти в последнем случае очевидна, но так как тогдашнее руководство Украины было вскоре снято и наказано (вплоть до расстрела), я оставляю вопрос о вине украинского руководства за рамками этой книги.

Феномен 1937 года

Ставший орудием в современной политической борьбе феномен «1937 года» в наше время и в нашей стране трудно исследовать сухо и отстраненно. Слишком уж велик эмоциональный накал вокруг событий более чем семидесятилетней давности. Картины, описывающие страдания безвинно репрессированных, постоянно всплывают для решения конкретных политических вопросов. Так было и во времена ХХ съезда, когда Хрущев (сам, кстати, активнейший участник репрессий) использовал их для победы над своими политическими противниками. Так было и во времена «холодной войны», когда описания репрессий постоянно вбрасывались в информационное пространство СССР спецслужбами Запада. А во времена перестройки цифра «19З7» приобрела почти такой же зловещий и магический ореол для большинства населения Советского Союза, как и пресловутое «число Зверя – 666» для христиан. Да и сейчас карта с надписью «1937» время от времени достается из рукава, особенно во время избирательных кампаний.

Все же, если глянуть глубже, любое историческое исследование несвободно от эмоций. Описания казней времен Французской революции или гражданских войн в Древнем Риме, сделанные мастерским пером историка, и сейчас впечатляют, заставляют волноваться, сопереживать жертвам, негодовать на палачей.

Даже искушенный исследователь может забыть, что, вникнув в психологию того или иного века, он получит совсем не те оценки, которые можно дать исходя из позиций современности. Фраза аббата во время «крестового похода» против альбигойской ереси в XIII веке: «Убивайте всех – Бог на небе отличит своих от чужих», если воспринять ее буквально – с позиций психологии того времени, не будет звучать как верх цинизма и необузданной злобы. Тогда «убивать» означало «перемещать» человека (его душу) в иной мир. То есть предать человека на Суд Божий. Тогда ведь пребывание на земле рассматривалось лишь как эпизод, способ подготовиться к дальнейшему вечному существованию. Но не будем вникать в тонкости средневековой психологии, а лучше вернемся к временам не столь отдаленным.

* * *

Мне хотелось бы рассмотреть феномен «1937» исходя в основном из двух составляющих – психологической и фактологической. Прежде чем перейти к анализу, я хочу уточнить, что буду опираться на те данные и цифры, которые считаю реальными, а не на те, которые были придуманы, когда феномен «1937» использовали для политических «разборок».

Ниже привожу несколько цитат, которые помогут дать представление о реальных масштабах репрессий и о попытках их многократного преувеличения во времена перестройки.

«Несмотря на наличие документально подтвержденного числа заключенных ГУЛАГа, советская и зарубежная общественность в массе своей по-прежнему находится под влиянием надуманных и не соответствующих исторической правде статистических выкладок, содержащихся как в трудах зарубежных авторов (Р. Конквест, С. Коэн и др.), так и в публикациях ряда советских исследователей (Р. Медведев, В. Чаликова и др.). Причем в работах всех этих авторов расхождение с подлинной статистикой никогда не идет в сторону преуменьшения, а исключительно только в сторону многократного преувеличения. Создается впечатление, что они соревнуются между собой в том, чтобы поразить читателей цифрами, так сказать, поастрономичней.

Вот что, например, пишет С. Коэн (со ссылкой на книгу Р. Конквеста «Большой террор», изданную в 1968 г. в США): «К концу 1939 года число заключенных в тюрьмах и отдельных концентрационных лагерях выросло до 9 млн. человек (по сравнению с 30 тыс. в 1928 году и 5 млн. в 1933–1935)». В действительности же в январе 1940 г. в лагерях ГУЛАГа содержалось 1 334 408 заключенных, в колониях ГУЛАГа – 315 584 и в тюрьмах – 190 266 человек. Всего в лагерях, колониях и тюрьмах находилось тогда 1 850 258 заключенных, т. е. приведенные Р. Конквестом и С. Коэном статистические данные преувеличены почти в пять раз.

Р. Конквесту и С. Коэну вторит советский исследователь В. Чаликова, которая пишет: «Основанные на различных данных расчеты показывают, что в 1937–1950 годах в лагерях, занимавших огромные пространства, находилось 8—12 млн. человек». В. Чаликова называет максимальную цифру – 12 млн. заключенных ГУЛАГа (по-видимому, в понятие «лагеря» она включает и колонии) на какую-то определенную дату, но в действительности за период 1934–1953 гг. максимальное число заключенных в ГУЛАГе (приходившееся на 1 января 1950 г.) составляло 2 561 351 человек. Следовательно, В. Чаликова, вслед за Р. Конквестом и С. Коэном, примерно в пять раз преувеличивает подлинную численность заключенных ГУЛАГа.

Свою лепту в запутывание вопроса о статистике заключенных ГУЛАГа внес и Н. Хрущев, который, видимо с целью помасштабнее представить собственную роль освободителя жертв сталинских репрессий, написал в мемуарах: «Когда Сталин умер, в лагерях находилось до 10 млн. человек». В действительности же 1 января 1953 г. в ГУЛАГе содержалось 2 468 524 заключенных: 1 727 970 – в лагерях и 740 554 – в колониях. В ЦГАОР СССР хранятся копии докладных записок руководства МВД СССР на имя Н. Хрущева с указанием точного числа заключенных, в том числе и на момент смерти И. Сталина. Следовательно, Н. Хрущев был прекрасно информирован о подлинной численности гулаговских заключенных и преувеличил ее в четыре раза преднамеренно.

Имеющиеся публикации о репрессиях 30-х – начала 50-х годов, как правило, содержат искаженные, сильно преувеличенные данные о числе осужденных по политическим мотивам, или, как это тогда официально называлось, за «контрреволюционные преступления», т. е. по печально известной статье 58 УК РСФСР и по соответствующим статьям УК других союзных республик. Это касается и данных, приводимых Р. Медведевым, о размахе репрессий в 1937–1938 гг. Вот что он писал: «В 1937–1938 гг., по моим подсчетам, было репрессировано от 5 до 7 миллионов человек: около миллиона членов партии и около миллиона бывших членов партии в результате партийных чисток 20-х и первой половины 30-х годов, остальные 3–5 миллионов человек – беспартийные, принадлежавшие ко всем слоям населения. Большинство арестованных в 1937–1938 гг. оказалось в исправительно-трудовых лагерях, густая сеть которых покрыла всю страну».

Если верить Р. Медведеву, то число заключенных в ГУЛАГе за 1937–1938 гг. должно было увеличиться на несколько миллионов человек, однако этого не наблюдалось. С 1 января 1937 г. по 1 января 1938 г. численность заключенных ГУЛАГа возросла с 1 196 369 до 1 881 570, а к 1 января 1939 г. понизилась до 1 672 438 человек. За 1937–1938 гг. в ГУЛАГе действительно произошел всплеск роста численности заключенных, но на несколько сотен тысяч, а не на несколько миллионов. И это было закономерно, т. к. в действительности число осужденных по политическим мотивам (за «контрреволюционные преступления») в СССР за период с 1921 г. по 1953 г., т. е. за 33 года, составляло около 3,8 млн. человек. Утверждения Р.Медведева о том, что будто бы только в 1937–1938 гг. было репрессировано 5–7 млн. человек, не соответствуют истине. Заявление же председателя КГБ СССР В. Крючкова о том, что в 1937–1938 гг. было арестовано не более миллиона человек, вполне согласуется с изученной нами текущей гулаговской статистикой второй половины 30-х годов.

…За период с 1921 по 1953 г. к высшей мере было приговорено менее 700 тыс. из числа арестованных по политическим мотивам. В этой связи мы считаем своим долгом опровергнуть заявление бывшего члена Комитета партийного контроля при ЦК КПСС и Комиссии по расследованию убийства С. Кирова и политических судебных процессов 30-х годов О. Шатуновской, которая, ссылаясь на некий документ КГБ СССР (впоследствии якобы таинственно исчезнувший) пишет: «С 1 января 1935 г. по 22 июня 1941 г. было арестовано 19 млн. 840 тыс. «врагов народа». Из них 7 млн. было расстреляно. Большинство остальных погибло в лагерях».

В этой информации О. Шатуновской допущено более чем 10-кратное преувеличение и размаха репрессий, и числа расстрелянных. Она также уверяет, что большинство остальных (надо полагать, 7—10 млн. человек) погибло в лагерях. Мы же располагаем совершенно точной информацией, что за период с 1 января 1934 г. по 31 декабря 1947 г. в исправительно-трудовых лагерях ГУЛАГа умерло 963 766 заключенных, причем в это число входят не только «враги народа», но и уголовники».

(В. Земсков, кандидат исторических наук)

«Отнюдь не редки утверждения, будто жертвами «чисток» стала чуть ли не половина всего офицерского корпуса, что в кровавой мясорубке репрессий погибло не менее 40 тыс. командиров. Но столь ошеломляющие подсчеты глубоко ошибочны. Из материалов советских военных архивов следует, что истинные масштабы трагедии здесь завышены в несколько раз. В одном из многих документальных свидетельств – справке из возглавляемого Е. Щаденко Управления по начсоставу НКО за 1940 г. сообщается: общее число командиров и комиссаров, уволенных по политическим мотивам (с учетом восстановленных), составляет за 1937 г. около 7,7 %, а за 1938 г. – около 3,8 % списочной численности комсостава. Заметим: речь идет только об уволенных, а не казненных офицерах».

(В. Бобров, по материалам книги американского историка Р. Риза «Сталинские солдаты поневоле. Социальная история Красной Армии 1925–1941 гг.»)

«Последствия репрессий 1937–1938 гг. против комсостава были частично преодолены к лету 1941 г.: из 38 тыс. уволенных в период репрессий командиров и политработников 12 тыс. вернулись в армию, а 9 тыс. были уволены не по политическим мотивам («естественная убыль»)».

(А. Филлипов)

«В 1937–1938 гг. из Красной Армии действительно было уволено меньше 40 тыс. офицеров. Однако далеко не всех из них можно считать жертвами репрессий. Из приказа наркома обороны К.Е. Ворошилова № 0219 от 28 декабря 1938 года о борьбе с пьянством в РККА:

«Вот несколько примеров тягчайших преступлений, совершенных в пьяном виде людьми, по недоразумению одетыми в военную форму. 15 октября во Владивостоке четыре лейтенанта, напившиеся до потери человеческого облика, устроили в ресторане дебош, открыли стрельбу и ранили двух граждан. 18 сентября два лейтенанта железнодорожного полка при тех же примерно обстоятельствах в ресторане, передравшись между собой, застрелились. Политрук одной из частей 3 сд, пьяница и буян, обманным путем собрал у младших командиров 425 руб., украл часы и револьвер и дезертировал из части, а спустя несколько дней изнасиловал и убил 13-летнюю девочку».

Упомянутые в приказе Ворошилова персонажи, как правило, автоматически причисляются к жертвам «антиармейского террора». Если же исключить из рассмотрения подобных «героев», а также умерших, уволенных по болезни и т. п., то масштабы чистки окажутся гораздо более скромными: в 1937–1939 гг. были арестованы 9579 человек начсостава (из них 1457 восстановлены в 1938–1939 гг.) и уволены по политическим мотивам 19 106 (из них 9247 восстановлены в 1938–1939 гг.). Таким образом, общее число офицеров, репрессированных в 1937–1939 гг. (без ВВС и флота), составляет 8122 арестованных (среди которых далеко не все расстреляны) и 9859 уволенных из армии».

(И. Пыхалов, из книги «Великая оболганная война»)

* * *

Объяснение феномена 1937 года я начну с психологических моментов. Психологический исток 1937 года, как это ни парадоксально, лежит в среде интеллигенции XIX века.

Кстати, советский тезис о классах рабочих, крестьян и интеллигентской «прослойки» привел к тому, что под «интеллигенцией» стали понимать людей умственного труда вообще. И я был когда-то очень удивлен, прочитав споры западных историков о том, существовала ли интеллигенция в других странах, кроме России. Они почему-то решили, что она существовала лишь в Венгрии и еще в ряде восточноевропейских стран или провинций.

На самом деле термин «интеллигенция» (от лат. Intelligens – понимающий) появился в России в XIX веке и был популяризирован писателем П. Боборыкиным. Изначально это слово обозначало слегка фрондирующую по отношению к правительству либеральную интеллектуальную элиту. Образование в России автоматически переводило (даже людей «простого» происхождения) в разряд высших слоев общества, в том числе по материальному обеспечению. Вот почему тот же Горький (самоучка, кстати) мог вносить значительные пожертвования в кассу большевиков и иметь огромную квартиру в столице.

Со временем выработался особый культ поведения интеллигенции, в основе которого лежали либеральные ценности и неприятие любых действий правительства. К «простому народу» интеллигенция, даже та, которая из него вышла, относилась сочувственно, но воспринимала его как что-то очень далекое, если не сказать мистическое. Несмотря на бесконечные словопрения, наши интеллигенты были далеки от реальных действий. Именно в этом контексте становится понятным полупрезрительное отношение к «интеллигентишкам» практиков – того же Ленина. Он – сам дворянин и выходец из интеллигенции – недолюбливал не образованность, а, говоря современным языком, либеральные ценности, постоянные колебания и пассивность этой среды.

К середине XIX века высокое интеллектуальное развитие верхушки российского общества вошло в противоречие с самодержавным способом правления. Когда все общество законодательно было беззащитно перед прихотями одного человека – монарха, когда самодержец мог простым росчерком пера отменить весь свод законов Российской империи, не говоря уже об остальном. Велико было также осознание нищеты большинства населения, бесправия бедных перед богатыми. Все эти составляющие породили в обществе осознание необходимости коренных перемен. Проведенные в 1860—1880-х годах правительственные реформы казались многим недостаточными, все больше и больше людей, особенно из числа молодежи, вставало на путь борьбы с властями. В среде интеллигенции появилась мода на революционную деятельность, некоторые интеллигенты становились революционерами-практиками. Постепенно борьба достигла такого накала, что некоторые группы революционеров (народовольцы, позже – эсеры) посчитали, что такое зло, как царизм, можно победить только при помощи кровавой борьбы, и стали на путь террора. Но главное, что широкая «интеллигентская» общественность сочувствовала террористам, буквально рукоплескала терактам.

Например, когда судили Веру Засулич за ее покушение на петербургского градоначальника Ф. Трепова, многие сотрудники прокуратуры отказывались ее обвинять, так как боялись «замарать» свою репутацию, зато адвокатами Засулич вызвались быть многие юристы. Оправдание обвиняемой судом присяжных, то есть представителями общественности, вызвало настоящую эйфорию в среде интеллигенции.

Новые волны терактов приводили к новым волнам репрессий, жизнь ценилась все меньше и меньше, и в таком психологическом климате большинство интеллектуальной элиты России вступило в ХХ век. Хочется подчеркнуть, что в данном случае имеется в виду только «состояние мозгов» интеллигенции.

Широкие народные массы поначалу сочувственно относились к жертвам революционных терактов. Так после убийства Александра II народовольцами среди крестьян распространилось убеждение, что «господа» убили царя за то, что он отнял у дворян право владеть крестьянскими «душами». Но после ряда ошибок правительства (самой фатальной из которых стал расстрел мирной демонстрации рабочих, шедших к царю в январское воскресенье 1905 года) настроения интеллигенции стали охватывать другие слои населения. Убийство московского генерал-губернатора великого князя Сергея в 1905 году ничего, кроме насмешек обывателей (свидетелей теракта), не вызвало. Таким образом, в обществе укоренилась мысль о дозволенности отнимать жизнь человека ради блага человечества. В среде профессиональных революционеров, людей, готовых в любой момент пожертвовать ради революции жизнью, такой подход был чуть ли не аксиомой.

* * *

Немного об этой среде. Как это ни парадоксально, в XIX веке образовался целый слой людей, профессиональной деятельностью которых была работа, направленная на борьбу с властью. Это был именно слой – такой же, как купцы, учителя, священники, врачи… Революционер – была профессия, такая же, как и все остальные.

Скажем, в семье Бонч-Бруевичей один брат – Владимир Дмитриевич – избрал карьеру революционера, участвовал в трех революциях и в итоге «дослужился» при большевиках до должности управделами Советского правительства. Другой Бонч-Бруевич – Михаил Дмитриевич – выбрал карьеру военного и дослужился в царской армии до генерал-лейтенанта (для сравнения – такое же звание имел А. Деникин, но Михаил Дмитриевич стал генерал-лейтенантом на год раньше Антона Ивановича).

Хотя формально братья находились бы вроде по разную сторону баррикад, это не мешало им ладить между собой. После революции именно генерал-лейтенант Бонч-Бруевич стал первым советским начальником Генштаба (при верховном главнокомандующем прапорщике Крыленко), а вскоре – руководителем Высшего военного совета и начальником полевого штаба РВС республики. Позже (в 1944 г.) Бонч-Бруевич получил звание генерал-лейтенанта уже в Красной Армии, а также стал, как и его брат, доктором наук.

В среде революционеров постепенно сложилась своя иерархия, появились надежные и постоянные источники финансирования революционной деятельности, сформировалась своя историография, философия, литература, традиции. Да и не могло быть иначе, когда люди на протяжении трех поколений профессионально занимаются какой-то работой.

Работа эта была опасной, постоянно грозила тюрьмой и смертью, поэтому революционерами оставались лишь люди с особым складом характера, не похожие на среднестатистического обывателя. Волей судьбы такие люди оказались в России у власти – я имею в виду не только большевиков. Например, такой известнейший террорист, как организатор и руководитель многих покушений эсер Б.В. Савинков, стал после Февральской революции заместителем военного министра и управляющим министерством.

Когда бывшие революционеры начали воевать между собой, они, в отличие от царских властей, знали всю подноготную подпольной работы, знали сильные и слабые стороны друг друга и, самое главное, сохранили вынесенные из подполья традиции…

Большое значение для объяснения феномена 1937 года имеет и психологическое состояние общества того времени. Тут нельзя не упомянуть о лишениях и потерях, ожесточивших людей, в Первой мировой и Гражданской войнах, об ожидании новой большой войны (в предчувствии столкновения с фашистами было не до сантиментов), о том, что страна жила в окружении враждебных государств.

Таким образом, несмотря на кажущуюся близость к нам 1937 года, психологию людей того времени нельзя адекватно понять тем, чье мировоззрение сформировалось в относительно спокойные годы. «Подогревающие» факторы влияли как на психологию властей, допустивших репрессии, так и на психологию народа в целом, в большинстве своем принявшего эти репрессии как продолжение борьбы с врагом предшествующих лет.

* * *

Теперь проанализируем непосредственные причины 1937 года. Главной из них, на мой взгляд, является то, что репрессии 37-го – это вершина айсберга, в подводной части которого кроется борьба центральной власти с «олигархами».

Понятие «олигархия» происходит от греческих слов oligoi (немногие) и arche (власть) и буквально означает «власть немногих». Однако сейчас оно употребляется не только в отношении древнегреческих богатеев. В современной публицистике олигархами принято называть крупных собственников, владеющих, в числе прочего, средствами массовой информации и пытающихся оказывать влияние на политику государства. Мы будем использовать здесь это понятие в более широком, но одновременно и в более специфическом смысле. Олигархи, в контексте данной книги, – крупные политические фигуры, способные в силу тех или иных факторов вести самостоятельную по отношению к центральной власти политику, причем политику, в числе прочего, и вне рамок закона (иначе любого известного парламентария можно было бы олигархом назвать). Олигархи опираются на подконтрольные им и значимые в масштабах страны ресурсы и способны (как правило, блокируясь друг с другом) в благоприятном случае сменить власть. В таком понимании олигархами можно считать диадохов Македонской державы (после смерти Александра), французских и английских графов, герцогов, баронов времен феодальной раздробленности, польских магнатов, полевых командиров в Афганистане и Чечне, финансовых воротил в России во времена ельцинского правления.

Дело в том, что после революции, и особенно после гражданской войны, в СССР появилась прослойка заслуженных политических и военных деятелей, которые обладали громадной властью, популярностью в обществе и даже определенной харизматической «аурой» – их именами называли города и колхозы, их славили в стихах и песнях, некоторых – именовали «вождями» («вождь Украины – Каганович» – цитата из газет 1920-х годов). Постепенно подобные деятели сформировали вокруг себя целые кланы сторонников и просто зависимых от них людей. Власть их укреплялась, влияние росло. Советские «олигархи» отличались молодостью, честолюбием, умом, большим жизненным опытом и относительной независимостью в принимаемых решениях. Да, они подчинялись партийной дисциплине. Но это подчинение было сознательным, функционеры имели право высказывать свое мнение, отстаивать его, проводить через голосование, находить «консенсус» и уж потом выполнять принятые совместно решения. К тому же, условия предыдущей работы, во время борьбы в революционном подполье и на фронтах гражданской войны, приучили этих людей принимать самостоятельные решения и брать на себя всю полноту ответственности. Советские «олигархи» были победителями, что накладывало огромный отпечаток на их психику.

Описывая состояние власти в Советском государстве 1920-х – начала 1930-х годов, я просто констатирую факт, а вовсе не даю какой-то оценки. Среди руководителей того времени было много прекрасных людей, были и негодяи. В отличие от классических олигархов советские начальники тех лет были объединены общей идеей, в большинстве – преданы своему делу, а заслуги их перед партией и государством были реальными заслугами. Более того – плеяда руководителей тех лет была представлена выдающимися людьми. Помимо того, что они прошли жесткий «естественный отбор» революцией и войной, большинство из них отобрал Ленин.

Дело в том, что у многих, даже неплохих, руководителей проявляется по отношению к подчиненным «инстинкт кукушонка». Кукушонок выталкивает из гнезда других птенцов, а руководители часто неосознанно зажимают и удаляют (порой даже на повышение) самых ярких и выдающихся людей из своих подчиненных, подсознательно чувствуя в них соперников. Только самодостаточные и стопроцентно уверенные в себе лидеры не боятся отбирать себе в помощники самых талантливых из своих сподвижников. К подобным лидерам можно отнести Александра Великого (диадохи), Петра I («птенцы гнезда Петрова»), Наполеона Бонапарта (сформировал вокруг себя блестящую плеяду маршалов и государственных деятелей). Таким же лидером был и Ленин.

Но любая медаль имеет и обратную сторону. Те же маршалы в трудную минуту заставили Наполеона отречься, Петр I так и не оставил достойных наследников, а диадохи в борьбе между собой «разорвали» державу Александра. Так и амбициозные вожди, выдвинутые Лениным, сразу же после его смерти начали междоусобную борьбу за власть. Надо сказать, что смерть была неожиданной для 53-летнего Ленина, в предчувствии ее, уже тяжелобольной, он попытался принять кое-какие меры: написал письмо к Съезду (пытаясь отстранить от власти антагонистичных вождей – Сталина и Троцкого), предложил расширить Центральный комитет за счет рабочих (которые, правда, со временем стали обычными статистами в ЦК), но было уже поздно. Да и не могло быть иначе – никому не дано предугадать час своей смерти. Когда Ленин был здоров, он был погружен в дела государства и раздоры среди подчиненных его не волновали. Занимался бы он раньше своим преемником, выдвинул бы кого-то из второго эшелона, сформировал бы систему смены властей (как это сделали, например, правители постмаоистского Китая), история могла бы пойти по другому пути. Но история не терпит частицы «бы»…

* * *

Итак, закономерности истории не обошли и государство нового типа. Ведь практически любое государство на том или ином этапе своего развития проходит через такие стадии, как: а) зарождение олигархии; б) укрупнение олигархов, поглощение сильнейшими слабейших; в) столкновение олигархов с центральной властью. После чего следует либо победа олигархов и распад государства (держава Александра Македонского, Франкская империя Карла Великого, Арабский халифат, Киевская Русь, монгольская держава Чингисхана), либо центральная власть побеждает олигархов (победа римских императоров над сенатом, французских и английских королей над своими вассалами, московских великих князей над боярами), либо борьба замирает на какой-то определенной точке: центральная власть заключает со своими олигархами договор о совместном существовании (Священная Римская империя, Польское королевство) и государство существует в полураздробленном состоянии. В фашистской Германии, несмотря на авторитарную власть фюрера, уже через несколько лет после прихода фашистов к власти образовались несколько олигархических вотчин – Геринга, Гимлера, Геббельса, которые вели между собой ожесточенную борьбу. Бывает и так, что один из олигархов побеждает остальных и захватывает власть. В этом случае он сам становится центральной властью и уже от ее имени ведет борьбу с олигархами (сегуны в Японии, майордомы Каролинги или правители из рода Капетингов во Франции).

Кстати, современная Россия продемонстрировала отношения олигархов с центральной властью чуть ли не в классическом виде. После распада СССР шло становление олигархии, после чего, в связи с угрозой возвращения коммунистов к власти, олигархи заключили с Ельциным соглашение о ненападении (вспомним знаменитое письмо 13 банкиров во время избирательной кампании 1996 г.). В результате олигархи настолько усилились, что смогли решать вопрос о «престолонаследии», и казалось, что после прихода Путина к власти им будет обеспечено «светлое будущее». Однако законы истории, как правило, подчиняют себе волю отдельных персонажей. Центральная власть по природе своей не терпит олигархов, и с укреплением власти Путина начался этап их разгрома, причем по двум фронтам – в направлении усмирения финансовых олигархов – Березовского, Гусинского, Ходорковского – и в направлении усмирения региональных лидеров – появление «генерал-губернаторств», начальники которых назначаются президентом и стоят выше руководителей субъектов Федерации, вытеснение руководителей регионов из законодательной власти и ужесточение контроля из Центра над субъектами Федерации, фактическое назначение губернаторов центральной властью, то есть отмена выборности региональных правителей.

Как правило, борьба центральной власти с олигархами отличается особой напряженностью и сопровождается взаимной жестокостью. Кровавые правители типа Нерона, Ивана Грозного, Генриха VIII вошли в историю, прежде всего, примерами своей расправы над знатью. Простой народ, как это ни парадоксально, предпочитает поддерживать одного правителя, даже самого кровавого, в противовес «слепням»-олигархам. Так, тираны Древней Греции, как правило, выходили из демократического лагеря и были любимы массами. Но аристократы формировали письменное общественное мнение, сформировали историю как науку. Поэтому-то официальный титул правителя – «тиран» – приобрел впоследствии целиком негативную окраску. Но если вдуматься, симпатии народа были вполне логичны – лучше иметь над собой одного кровопийцу, чем нескольких. В этом случае самому жестокому тирану просто физически будет невозможно добраться до всех своих подданных, он сможет истреблять только ближайших слуг. А вот «простой», никем не обузданный, шляхтич может добраться до каждого своего крепостного.

* * *

Борьбу олигархов с центральной властью в СССР можно разбить на два этапа. Первый этап – открытая борьба, закончившаяся разгромом оппозиции, второй – скрытая, закончившаяся 1937 годом.

Особенностью начала первого этапа является то, что после смерти Ленина в борьбу за вакантное кресло первого руководителя, который олицетворял бы центральную власть, вступили сразу несколько человек. Причем пост Ленина – Председателя Совнаркома (главы правительства) – они отдали руководителю второго эшелона – А. Рыкову, так как преемник Ленина еще обозначен не был и передача поста, который занимал Ленин, одному из главных претендентов означала бы передачу ему всей полноты власти. Ни один из вождей к тому времени не дорос до такого уровня, но и не хотел уступать вакансию своему конкуренту. Пришлось пойти на компромисс.

Этот компромисс, кстати, привел к ненормальной ситуации, когда пост победившего в борьбе Сталина – пост Генерального секретаря ЦК Компартии – стал главным постом в стране на много десятилетий… Другие государства социалистического лагеря вынуждены были копировать подобную систему. Со временем ей даже придумали логическое обоснование – мол, правит у нас одна партия и ее лидер автоматически является лидером страны. Ленин был вождем партии и не нуждался в каких-либо официальных партийных постах. После смерти Ленина власть якобы перешла его преемнику по лидерству в партии – Генеральному секретарю, и тот автоматически стал лидером государства.

На самом деле обоснование было придумано «задним числом». Пост Генерального секретаря задумывался как один из главных постов в стране, но все же имел чисто технический характер (отсюда слово «секретарь», а не «председатель ЦК»). И, по сути, все правители СССР ощущали определенную неполноту своего звания (особенно при межгосударственных контактах с лидерами капстран), поэтому все они в той или иной степени совмещали пост Генерального (первого) секретаря ЦК с государственными постами. Сталин, например, в 1941 году занял пост Председателя Совнаркома, переименованного в 1946 году в Совет Министров. Интересен пример и Маленкова. Мало кто знает, что после смерти Сталина он короткое время, буквально неделю, совмещал пост секретаря ЦК КПСС с должностью премьера. Но соратникам по президиуму ЦК показалось, что это слишком, и Маленкова попросили выбрать что-то одно. Тогда он выбрал пост премьера. Так бы и вернулись премьеры к власти в СССР, если бы Маленкова не победил Первый секретарь ЦК Хрущев, и все пошло по новому кругу. Хотя поначалу именно Маленков, а не Хрущев был преемником Сталина.

Но и Хрущев со временем тоже стал премьером. После свержения Хрущева совмещать пост лидера партии и главы правительства было запрещено. С тех пор премьеры в СССР руководили в основном хозяйством страны. Брежнев, а за ним Андропов, Черненко и Горбачев совмещали пост лидера партии с постом руководителя Верховного Совета (формального главы государства).

Так что победи не Сталин, а Троцкий – главным мог бы стать пост Председателя Реввоенсовета страны, Зиновьев – пост Председателя Исполкома Коминтерна (то есть лидера не только Компартии СССР, но и компартий всего мира), Каменев – пост председателя Совета Труда и Обороны (чем не должность для руководителя государства с культом труда, вынужденного обороняться от многочисленных врагов).

Однако победил Сталин. Победил в несколько этапов – сначала объединился с Каменевым и Зиновьевым против Троцкого и сверг его, потом с возвысившимся к тому времени Бухариным (руководителем Центрального органа Компартии – газеты «Правда») и Рыковым победил Каменева и Зиновьева, а затем уже «разгромил» Бухарина, Рыкова и Томского (руководителя профсоюзов государства трудящихся) и стал единственным лидером страны, олицетворением центральной власти.

Но любой руководитель знает, что как бы ни был налажен у него механизм управления, какие бы ни были у него талантливые заместители, без повседневной кропотливой работы первого лица начнутся сбои, нестыковки. В первую очередь это касается руководителя страны, особенно страны молодой, находящейся на этапе становления, не имеющей до конца отлаженного механизма управления. Когда после смерти Ленина его преемники начали борьбу за власть, то эта борьба поглощала большую часть их рабочего и нерабочего времени и до методичного повседневного управления страной у них просто руки не доходили. Это привело к многочисленным упущениям. Так нэп, которой никто толком не занимался после смерти Ленина, привела к тому, что рыночная экономика и частная собственность вошли в противоречие с планированием и общественной собственностью на средства производства. К чему это может привести, мы уже убедились на своем опыте в конце существования СССР и продолжаем убеждаться до сих пор. Ведь одной из главных лазеек для воровства является взаимодействие частного подрядчика с чиновником, распоряжающимся государственными деньгами. Чиновник, распоряжаясь не своими средствами, имеет большое искушение их присвоить, подрядчик же хочет получить бюджетный заказ. В таких условиях им нетрудно сговориться – чиновник берет взятку, подрядчик получает бюджетные деньги. Подобное воровство будет затруднительным, если обе стороны будут либо государственными, либо негосударственными.

Но главными, как уже говорилось выше, были проблемы в сельском хозяйстве. К концу 1920-х годов в стране возникла угроза голода. Крупные товаропроизводители – кулаки – отказывались снабжать зерном государство. Руководство страны начало массовую коллективизацию в спешке. Не отвлекайся вожди на внутрипартийную борьбу, коллективизацию можно было провести постепенно, методично и комплексно, экономическими льготами привлекая бедняков и середняков в колхозы, снабжая их бесплатной техникой, то есть так, как это планировал Ленин. Однако благоприятный момент был упущен, и в последующие годы страна вела не наступательную ленинскую политику, а вынуждена была догонять – догонять упущенные шесть лет.

В спешке проводилась и индустриализация. Пока занимались индустриализацией, начала выходить из-под контроля военная, а за ней – гражданская элита. Пока разбирались с этим, нагрянула война (чуть-чуть не успели к ней подготовиться), потом гнались за США в наращивании ядерных вооружений. В том, что страна выстояла, развивалась и побеждала, – большая заслуга советского народа. Но стоило это колоссального напряжения всех сил. Хотя, еще раз оговорюсь, что многие трудности носили объективный характер.

Руководство страны, несмотря ни на что, превратило СССР в сверхдержаву. Кстати, отставание и спешка были одними из причин крутых мер 1937 года. Обстановка не располагала к церемониям с врагами.

* * *

Второй этап борьбы в высших эшелонах власти СССР, в отличие от первого, носил скрытый характер. Здесь читатель вправе спросить: а есть ли у вас доказательства того, что такая борьба была вообще, что репрессии не вызваны маниакальным характером Сталина или не были спланированным террором с целью запугать непокорных?

На маниакальном характере Сталина останавливаться подробно не имеет смысла – Иосиф Виссарионович показал себя трезвым и здравомыслящим политиком, что вынуждены были признать и его враги. Мысль о терроре с целью запугать – вполне в русле моих доводов, ведь, если запугивают, значит есть непокорные.

Но и доказательства у меня все же есть. Доказательства эти – первоисточники. Каждый историк знает, что прямыми доказательствами любых исторических гипотез являются в первую очередь первоисточники, и с позиции объективной и отстраненной исторической науки обвинительные документы 1930-х годов являются такими же первоисточниками, как и берестяные грамоты Новгородской республики, как это ни кощунственно звучит в наше политизированное время. Разумеется, я далек от того, чтобы утверждать, что все написанное в обвинительных документах правда, однако авторы берестяных писем тоже не всегда писали правду своим адресатам. Но, чтобы опровергнуть информацию первоисточников, историк должен доказать, что документы не являются первоисточниками, либо доказать, что первоисточники содержат ложную информацию.

Первоисточникам о репрессиях не повезло с самого начала, они попали в оборот текущей политики и до сих пор не могут быть беспристрастно изучены. Реабилитации при Хрущеве проводились непоследовательно, путем компанейщины, и делались на потребу дня. Не менее политизированной и потому далекой от объективности была возглавляемая А. Яковлевым кампания реабилитации при Горбачеве и Ельцине. Какими бы ни были цели, которые преследовала эта кампания, но они были далеки от целей беспристрастного исследования. Да и сами цели были намечены еще до начала изучения конкретных документов.

На этом фоне самыми объективными могут считаться реабилитации конкретных лиц, проведенные советскими органами юстиции по заявлениям пострадавших и их родственников, хотя сам тон этих реабилитаций был задан выступлениями Хрущева. Но все равно для беспристрастного историка эти документы 1950—1960-х годов должны быть такими же объектами исследования, как и документы 1930-х. Только тщательный анализ самих документов, с обязательным учетом общественной атмосферы, в которой они создавались, даст возможность прояснить истину.

К тому же виновность и невиновность тоже вопрос относительный. Так, Бухарин в знаменитом письме к будущему поколению руководителей партии, которое было заучено наизусть его женой и оглашено через много лет, говорит, что, по сути, не выступал против Сталина. Тогда, в 1930-х, это было хорошо, при Горбачеве, наоборот, хорошим посчитали бы, если бы он выступил против Сталина.

Показательным в свете вышесказанного выглядит ситуация со знаменитым стихотворением О. Мандельштама «Если б меня наши враги взяли…». Оно заканчивается так:

И налетит пламенных лет стая,

Прошелестит спелой грозой Ленин,

И на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь Сталин.

Когда в СССР началась кампания по развенчанию культа личности Сталина и противопоставления Сталина Ленину (в антитезе «плохой – хороший»), поклонники Мандельштама, с подачи его жены, стали утверждать, что последняя строчка на самом деле звучала так: «Будет губить разум и жизнь Сталин» (хотя сам Мандельштам, естественно, в Союз писателей в 1937 г. представил стих со словом «будить»). В начале перестройки, когда модно было быть антисталинистом, но ленинцем, стихотворение почти везде печаталось со словом «губить». Когда начали «развенчивать» Ленина и быть ленинцем тоже стало немодно, все спекуляции вокруг стихотворения прекратились.

Таким образом, возможна трактовка событий со стороны их участников «задним числом» – наподобие постскриптума. С человеческой точки зрения это логично, но историк должен принимать во внимание такую возможность. Ведь после 1937 года еще 50 лет в Советском Союзе сама мысль о выступлении против властей была кощунственной. Поэтому многие участники событий во время реабилитации вынуждены были утверждать, что никаких заговоров не было. И опровергать свои слова, сказанные на допросах и в судах.

Но даже если мы признаем, что каждая реабилитация автоматически опровергает каждое обвинение, в нашем распоряжении все равно останутся документы, которые однозначно показывают на выступления против властей в 1930-х годах. Я имею в виду те дела, которые Хрущев и Кo, а позже Горбачев и Кo, не захотели пересматривать, исходя из сиюминутной конъюнктуры. Например, дело бывшего наркома внутренних дел Генриха Ягоды. Его не стали реабилитировать потому, что он сам был организатором репрессий, и если говорить формально, то хотя бы из документов, обвиняющих того же Ягоду, следует, что заговор был.

* * *

Кроме прямых доказательств, основанных на документах, имеется еще много косвенных. Скажем, в пропорциональном отношении процент репрессированных руководителей был значительно выше, чем в целом процент пострадавших среди всего населения страны. Так из 138 членов и кандидатов в члены ЦК Компартии репрессировано 98 человек, из 32 членов Политбюро разных созывов – 75 %, из 5 первых маршалов – трое. Никто также не отрицает, что высшая военная верхушка (сформированная еще Троцким) вынашивала планы замены Тухачевским Ворошилова на посту наркома обороны. Что в 1934 году на XVII съезде ВКП(б) была сделана попытка смещения Сталина, а такая попытка невозможна без предварительной договоренности между действующими лицами. Что Бухарин в разговоре с Каменевым о Сталине произнес загадочную фразу: «На этот раз его смещение будет не через ЦК». Что Троцкий из заграницы пытался руководить своими сторонниками, – дело Я. Блюмкина и переписка Троцкого однозначно свидетельствуют в пользу подобного утверждения. Да и не такие были люди советские «олигархи», чтобы безропотно смириться с установлением единоличной власти Сталина.

Другим косвенным доказательством того, что «тридцать седьмой» – следствие борьбы в высших эшелонах власти, является, как это ни странно звучит, сам факт устранения от руководства подготовленных кадров. Власти в СССР очень тщательно относились к кадрам – была налажена повседневная и планомерная подготовка руководителей, как военных, так и гражданских. Перечитайте мемуары тех же военачальников, и вы увидите, как власти бережно и основательно готовили красных командиров. Неужели руководители страны стали бы перед самой войной перечеркивать свою многолетнюю работу, обезглавливать армию и промышленность, если бы они не чувствовали реальной угрозы со стороны своих кадров? Неужели Сталин похож на самоубийцу, который решил перед самой войной избавиться от грамотных военачальников? Ведь и предшествующее 1937 году, и последующее время показывает, что кадровая политика в СССР была на высоте.

Мне могут возразить, что были репрессии не только в 1937 г., но и после войны – дело авиаторов, ленинградское дело, борьба с космополитизмом, репрессии против ряда генералов (Гордов, Кулик). Но каждый из этих эпизодов имеет отдельное объяснение. Дело авиаторов возникло, когда власти заметили, что после войны непропорционально много разбивается самолетов. Разобрались – выяснили, что такая же ситуация была и во время войны, но руководство авиации списывало свои просчеты на боевые действия. К тому же «авиаторов» не расстреляли, а вскоре вернули в строй. Ленинградское дело – столкновение группы Хрущева – Маленкова с группой Кузнецова – Вознесенского в борьбе за наследование власти Сталина. Эпизоды борьбы с космополитизмом имеют внешнеполитические истоки (например, неожиданное для Сталина выступление Израиля в поддержку США во время «холодной войны»). Кроме того, здесь наблюдался «закон маятника». Евреи пострадали от холокоста и поэтому к ним очень трепетно относились в послевоенные годы. Потом власти решили, что они несколько «перегнули палку» в национальной политике, и сделали некоторый откат назад. Что касается генералов, репрессированных в самом начале 1950-х, то антиправительственные речи генерала Гордова и бывшего маршала Кулика были записаны с использованием аудиотехники и зафиксированы как доказательства их вины.

Масштаб репрессий стал неожиданным для самих властей. Это доказывается, в числе прочего, тем, что был снят и наказан Ежов. Почему-то принято считать, что он просто стал «козлом отпущения». Но это не совсем так. Ведь, в отличие от Ягоды, он не был публично осужден. Ежов исчез тихо – о нем просто перестали упоминать в СМИ, и все. С «козлами отпущения» так не поступают. «Козла» нужно наказать принародно. Вместе с Ежовым власти репрессировали и его подручных чекистов. Кстати, именно на этой волне был репрессирован Сергей Эфрон – муж Марины Цветаевой, участник политических похищений и убийств. То есть репрессирование Эфрона совсем не связано с преследованием Цветаевой властями, как об этом часто пишут в ее биографиях.

Еще один факт, косвенно подтверждающий, что власти сами не ожидали подобного размаха репрессий: многих уцелевших в 1937-м руководителей прямо из тюрем назначали на руководящие должности. Не правы те, которые говорят, что люди после тюрьмы (якобы из-за страха сесть снова) становились более лояльными. Люди ведь разные – кто-то выходил более лояльным, а кто-то обозленным. Тем не менее бывшие зэки становились командирами многотысячных военных формирований, директорами крупных заводов. Это означает, что власти искренне исправляли ошибку с их репрессированием, а не играли в психологические игры. Да и до игр ли тогда было?

Скорее всего, планировалось устранить только «первый эшелон» руководителей – возможных участников заговора. Расстреливали их еще и потому, что человек с громким именем, даже находясь в тюрьме, представляет опасность. Ведь у Тухачевского, Блюхера, Якира, Косиора была огромная популярность в народе. При малейшей «заварушке», оказавшись на свободе, они могли бы представлять определенную угрозу для центральной власти. Желанием снизить такую популярность можно объяснить, в частности, практику проведения кампаний в прессе по уничижению и «развенчанию» того или иного руководителя. Кампании такие начинались задолго до ареста, причем начинались со стандартного утверждения о том, что нельзя все время пользоваться старыми заслугами…

Возможно, власти планировали и какие-то меры против ближайшего окружения «олигархов». Рассказывают, что, когда секретарь Президиума ВЦИК А. Енукидзе отправился возглавлять Закавказье, с ним проследовал целый состав поезда такого «окружения», начиная от секретарей и заканчивая поварихами и актрисами. Когда Енукидзе вместо поста руководителя Закавказья издевательски предложили стать директором санатория, весь состав двинулся назад. Может быть, это исторический анекдот, но факт остается фактом: любой крупный руководитель со временем «обрастает» группой преданных ему и зависимых от него людей. Сейчас такую группу называют почему-то «командой».

Всех «олигархов» руководители страны знали лично, а их окружения хотя и не знали, но доверять ему не могли. Ну не мог Сталин доверять секретарю Троцкого хотя бы уже потому, что тот секретарь его врага!..

* * *

К теме репрессий 1930-х тесно примыкает вопрос о концлагерях. Хотя, как мы увидим ниже, эти учреждения не имеют никакой связи с феноменом 1937 года.

Началось все с того, что с разгаром перестройки население Советского Союза с ужасом узнало из СМИ, что задолго до Гитлера концлагеря появились в Стране Советов. Причем даже не во времена ругаемого тогда Сталина, а во времена Ленина, на которого нападать еще не решались.

В СМИ появляется много неправды о революции и гражданской войне в России, но информация о концлагерях – правда. Только правда эта была подана так, что оказалась хуже, чем ложь.

Ведь с чем ассоциируется у нормального человека концлагерь? Концлагерь – это место, где людей сжигают, умерщвляют в газовых камерах, вырывают у трупов золотые зубы, используют для абажуров человеческую кожу, а волосами набивают матрацы. Кого же не убивают сразу, тех убивают изнуряющим трудом. Причем убийство в концлагерях поставлено на «промышленный поток», то есть они и создаются с целью массового убийства. То есть в общественном сознании слились воедино понятия «концлагерь» и «лагерь смерти». Когда в СССР стали писать, что при Ленине были концлагеря, люди переносили сложившийся стереотип на принципиально другие учреждения.

«Мы, шестидесятники, многого ведь не знали. Мы боролись против Сталина – ясно, мы считали его автором ГУЛАГа, противопоставляли Сталину Ленина – его скромность, доброту и так далее. Таким он рисовался в наших глазах. А когда открыли архивы, мы сами все прочли и, представляете, какие чувства испытали? В частности я, написавший немало стихов, воспевавших Ленина в противовес Сталину. Когда я вдруг узнал, что первый концентрационный лагерь появился по указу Ленина в 1918 г.? Это были знаменитые Соловки, где погибло столько людей, где лишь чудом выжил такой человек, как Лихачев. Открывались глаза на многое».

(Е. Евтушенко, из интервью Лене Кудрявцевой, Радио «Кузбасс-FM», 2004)

На самом деле концентрационный лагерь в России и концентрационный лагерь времен фашизма – совершенно разные вещи, только называются они одинаково. Конечно, советские концлагеря нельзя было сравнивать с пионерлагерями или лагерями отдыха, но условия содержания в них были все же мягче, чем даже в тюрьме или на современной зоне.

Вот мысли руководителя лагерей Советской России Ф. Дзержинского об этих учреждениях, изложенные на заседании ВЦИК 17 февраля 1919 г.:

«Кроме приговоров по суду необходимо оставить административные приговоры, а именно: концентрационный лагерь. Уже и сейчас далеко не используется труд арестованных на общественных работах, и вот я предлагаю оставить эти концентрационные лагеря для использования труда арестованных, для господ, проживающих без занятий, для тех, кто не может работать без известного принуждения, или, если мы возьмем советские учреждения, то здесь должна быть применена мера такого наказания за недобросовестное отношение к делу, за нерадение, за опоздание и т. д. Этой мерой мы сможем подтянуть даже наших собственных работников. Таким образом, предлагается создать школу труда…».

Жестко? Конечно. Но дело было во времена жестокой войны, а в таком случае в любом государстве, которое надеется выжить, сантиментов не проявляют. Хотя тот же «железный Феликс» говорил, что за преступление, которое требует расстрела во время войны, в мирное время, возможно, даже арестовывать не придется.

А вот мысли Гитлера (причем еще до прихода к власти), высказанные им в письме к Г. Раушнингу:

«Мы должны быть безжалостными!.. Я не собираюсь превращать концлагеря в исправительные учреждения. Террор – вот что является наиболее эффектным инструментом. Я не стану изображать из себя благодетеля только ради того, чтобы не оскорбить многочисленных бестолковых буржуазных неженок».

В результате на практике в фашистских концлагерях были уничтожены миллионы людей. А в советских лагерях заключенных нередко отпускали в город на работу, при условии обязательного возвращения на ночевку. В Рязани из заключенных концлагеря был создан оркестр, играющий в городском саду, при этом жители могли свободно общаться с заключенными и даже подкармливать их дома. Были лагеря, где заключенным разрешалось жить с семьями (например, на территории Тамбовской области после крестьянского восстания в 1921 году), причем заключенные в концлагерях назывались не заключенными, а лишенными свободы, и наказание в таких лагерях рассматривалось как перевоспитание под девизом: «От тюрем – к воспитательным учреждениям». В 1922 году концентрационные лагеря были упразднены.

Я ни в коем случае не собираюсь здесь петь панегирик советским концлагерям, я просто говорю, что концлагеря фашистов и концлагеря в Советской России – разные вещи.

Между прочим, концлагеря были и в малонаселенной Финляндии, где после гражданской войны 1918 г. было заключено 75 тысяч человек, из которых 12 тысяч умерло от голода. С учетом количества населения это большие цифры. Во время Второй мировой войны финны вновь создали в Петрозаводске концлагеря для советских граждан. Во время той же войны в американских концлагерях содержались граждане США японского происхождения, и узники этих лагерей тоже могли бы вспомнить много ужасных страниц своей жизни.

Эти концлагеря были созданы после атаки Японии на американскую военную базу Перл-Харбор на Гавайях 7 декабря 1941 года. Спустя неделю после этого конгрессмен Д. Ранкин откровенно произнес: «Я за то, чтобы схватить всех японцев в Америке, на Аляске и Гавайях и бросить их в концентрационные лагеря!». А 19 февраля 1942 года президентом Ф. Рузвельтом уже был подписан Чрезвычайный указ 9066, санкционировавший заключение и депортацию без суда и следствия. После этого в США было создано 10 концентрационных лагерей, расположенных, как правило, подальше от побережий. Всего в концлагеря было посажено более 120 тысяч этнических японцев, включая женщин, стариков и детей.

Я так подробно остановился на теме концлагерей для того, чтобы показать, как происходила манипуляция сознанием граждан при развале СССР. Перестройщики не только жульничали, используя то, что разные учреждения в СССР и фашистской Германии назывались одинаково. Они при этом не упоминали ни о финских, ни об американских концлагерях. То есть сознательно обманывали людей, подспудно внушая гражданам СССР мысль о том, что их страна была подобна фашистской Германии. Неудивительно, что обманутое население с таким равнодушием отнеслось к развалу своей страны.

Люди Запада (а теперь и мы) живут в чудовищном мире войны всех против всех. В мире, где выживает сильнейший, а значит в мире мрака и смерти. Они бессознательно боятся света. Поэтому тот мир, который дал свет, заклеймили тавром смерти. Посмотрите любую западную передачу об СССР – да там сплошные лагеря показывают. Хотя в СССР лагеря практически не фотографировали. Значит, большинство кадров фальшивы? А недавно выяснилось, что нет никаких материальных следов миллионов заключенных в СССР, того количества, которое кочует по многочисленным СМИ. Хотя инфраструктуру, необходимую для содержания даже десяти тысяч узников, невозможно уничтожить бесследно. Но миф о миллионах заключенных и убитых продолжает жить в информационном поле.

Демократические институты и СССР

Если бы все чиновники были умны и честны, все правители мудры и справедливы – демократия была бы самым дурным и громоздким способом правления. Но, увы, идеальных людей нет. Более того, самые достойные представители рода человеческого, попадая во власть, нередко становятся хуже. Власть развращает и портит людей. Верхи нуждаются в том, чтобы их время от времени перетряхивали. Недемократический режим похож на кучу навоза, покрывшегося сверху застывшей коркой. Демократия – это когда навоз время от времени перемешивают. В этом есть смысл.

К любому бессменному правителю постоянно прилипают самые мерзкие люди. Прямо как полипы. Такие люди проворнее остальных. Им легче делать карьеру. Они умеют потакать слабостям правителя. Например, к концу правления Екатерины II при дворе появилось много мрази, играющей на любвеобильности царицы. Разные кланы подбирали симпатичных мальчиков, которых подсовывали императрице ради лоббирования собственных интересов. Эти же кланы блокировали «доступ к телу» для потенциальных любовников со стороны. Е. Дашкова в своих мемуарах описывает, как она хлопотала о месте при дворе для своего сына, а ей предложили пристроить его любовником царицы – близкой подруги этой самой Дашковой. Дашкова отказалась. Другие своего шанса не упускали.

У Николая II была склонность к мистике. Этим тоже пользовалась придворная мразь, подсовывая царю всяческих «старцев». В различных источниках можно найти описание того, как придворные заключали между собой альянсы для проталкивания ко двору различных шарлатанов типа Распутина. Причем дело было поставлено солидно. Один участник альянса отвечал за финансирование проекта, другой за обработку царя, третий за обработку царицы, четвертый за удаление от двора других «старцев»… Неудивительно, что Николай, с его слабой волей, оказался бессилен против такого «научного» подхода. Опасно, когда в стране один центр власти, сосредоточенный в одном человеке. Когда все блага окружающих, судьба страны зависят от этого человека, порой самого ничтожного. Поэтому властителей надо время от времени менять, а единая воля правителя должна быть ограничена коллективным органом. Но здесь необходим баланс. Баланс между твердой властью и ее ограничением. Шаг в ту или иную сторону приведет либо к тирании, либо к олигархии, а то и к анархии.

Да и на Западе нет той идеальной демократии, о которой многие до сих пор мечтают. На самом деле граждане демократических стран ничего не решают в сфере реального управления, так как центр принятия решений сместился. Все эти демократические выборы имели смысл в прошлом, а сейчас всенародно избранные президенты и парламенты мало что значат. Пока еще нельзя сказать, что власть от них ушла полностью, но к этому все идет. Скоро граждане Запада будут голосовать за людей, которые ничем не управляют. Центр принятия решений медленно, но неуклонно перемещается от политических партий и органов государственной власти к финансовым корпорациям. Партии и органы власти постепенно становятся лишь филиалами корпораций. Конечно, власть всегда была тесно связана с деньгами, с собственностью, но раньше любая государственная власть была сильнее финансовой. Скажем, задолжал французский король Филипп IV богатенькому ордену тамплиеров – нет проблем – орден распущен, руководство казнено, деньги взяты в казну. Увидел Людовик XIV, приглашенный в гости к министру Николе Фуке, что его министр чуть ли не богаче короля, – нет проблем – министр в тюрьме – деньги в казне. Скопил царедворец Меншиков невиданные богатства – нет проблем: один царский указ – и Меншиков в ссылке, а богатства в казне.

* * *

Когда в прежние времена граждане, устанавливая демократию, пытались поставить под контроль общества именно государственную власть, то они стремились контролировать тот центр, который реально руководил государством и обществом. Теперь не так. Благодаря той же демократии государственная власть потеряла контроль над финансовой. Теперь, чтобы посадить олигарха, в тюрьму надо либо свернуть демократию, либо… либо олигарха не посадишь.

Если вы посмотрите на гигантские бюджеты корпораций, многие из которых превышают бюджеты государств, посмотрите на количество работающих в них людей, на сеть представительств по всему миру, если вспомните, что, в отличие от советских предприятий, эти организации не подчинены государству, вы поймете, что корпорации уже сильнее государств. Реальная власть теперь тут – в финансовых центрах, а не в парламентах и правительствах. Вопрос – выбирают ли рядовые граждане руководство этих организаций? Нет, руководство назначается узким кругом владельцев и топ-менеджеров корпораций, нередко власть в таких финансовых империях передается по наследству. Рядовые граждане, по сути, бесправны перед боссами новоявленных абсолютных монархий.

Как-то глава третьей по величине компьютерной империи США Чарльз Вонг во время игры в гольф, безо всякой причины, исходя лишь из своего игривого настроения, уволил 500 человек. Никакие профсоюзы и законодательные гарантии не смогли их защитить. Смог бы себе позволить такое директор завода в СССР? Да от него за такой произвол мокрого места бы не осталось. Таким образом, для Запада демократия – это лишь переходной этап между всевластием монархов и всевластием новых «королей» – финансовых корпораций.

Еще один штрих. Многие демократически избранные политики проводят деструктивную политику не по какой-то злой воле, а для того чтобы выиграть очередные выборы, чтобы их не подвинули конкуренты. Сплошь и рядом президенты и премьеры норовят перед выборами потрафить избирателям, выбрасывая ничем не обеспеченные деньги и раздувая инфляцию. По этой же причине проводят бездумную внешнюю политику. Например, правители США ради того, чтобы стать милыми для сердец своих избирателей здесь и сейчас, пускаются на такие внешнеполитические авантюры, что США начинают тихонько ненавидеть не только их противники, но и союзники. Рано или поздно такая политика приведет к печальным последствиям для Штатов. Скажем, вторжение Грузии в Южную Осетию в августе 2008 года в немалой степени обусловлено внутриполитической ситуацией в США, а именно выборами. Действующая администрация ради того, чтобы добиться своего переизбрания, посредством грузинского президента развязала вооруженный конфликт. Причем было ясно, что теряют на этом и Штаты и Грузия. Но администрация президента США пошла на внешнеполитические потери страны в целом ради внутриполитической выгоды одного из провластных кланов США – того, который контролирует республиканскую партию.

Теперь о местном самоуправлении. Магдебургское право – один из краеугольных камней демократии, и это, конечно, хорошо. Хорошо, когда жители одного населенного пункта сами управляют своей общиной. Кстати, такая самоуправляемая ячейка в юриспруденции так и называется – община, хотя для нее есть и другие термины – громада или коммуна. Но Магдебургское право сложилось в Средние века, когда население европейских городов составляло 3–5 тысяч человек. Города с пятидесяти– и стотысячным населением в то время можно было по пальцам пересчитать. Тогда, конечно, люди знали, кого они избирают. Знали лично и могли контролировать своих избранников. Сейчас в селах, поселках, небольших городах самоуправление общины реально. Но ведь огромное количество людей живет в мегаполисах, население некоторых мегаполисов превышает население целых государств. Самоуправляемая община здесь уже не может существовать в принципе. Какая община в городах с населением 10–15 миллионов человек?

То, что Магдебургское право стало нелепостью, показывает пример некоторых городов США. Раньше было так – самоуправляемые города и села входили в состав штатов. То есть в городах и селах было местное самоуправление, а в штате уже действовал принцип государственного управления. Сейчас некоторые мегаполисы на атлантическом побережье до того разрослись, что фактически находятся на территории нескольких штатов. Скоро один город станет включать в себя несколько штатов. То есть все становится с ног на голову – раньше штат включал в себя города, теперь город (единица меньшего порядка) будет включать в себя штаты (единицы большего порядка). Естественно, мегаполисы по своей природе могут управляться на началах только государственного, максимум регионального, управления, а не на началах местного, так как их жители уже не являются территориальной общиной в ее изначальном понимании.

Очень хорошо это продемонстрировала история Рима. Республика нормально управлялась, когда под ее властью был только город и его окрестности. Но когда Рим завоевал все Средиземноморье, а продолжал управляться как город, ситуация изменилась. Не могли сходки горожан на форуме решать все за остальных. Ведь большинство граждан в то время проживали вдали от Рима и на форум прийти не могли.

* * *

Таким образом, мы видим, что в западных демократиях: а) реальная государственная власть уходит от общества в корпорации; б) местное самоуправление становится формальностью; в) права граждан защищены во многом лишь на бумаге. То есть по сравнению с тем же СССР граждане Запада меньше защищены в своем праве на труд (от безработных просто откупаются пособиями, что ведет к их моральной деградации), на отдых, на социальный минимум; больше защищены в праве на личную инициативу, на предпринимательство, на свободу слова. То есть там, где прибавляется одно, убирается другое. Мы видим, что в западных странах были люди, которые предпочли бы своей беспокойной демократии спокойную и надежную советскую жизнь, и в СССР были люди, которые бы предпочли мобильную жизнь Запада своему социализму.

Но основная масса людей предпочитает не искать новое. Они предпочитают лишь усовершенствовать свой традиционный образ жизни.

Я здесь говорю лишь об осведомленных людях. Так, в перестройку большинство населения СССР склонялось в пользу Запада из-за неосведомленности. Их просто обманули – сказали, что ко всем благам социализма добавятся и блага Запада. К дешевой колбасе придут дешевые шмотки, к праву на труд придет право жить на пособие по безработице, к дешевой квартплате придет отсутствие прописки. Но в жизни редко работает принцип «и-и», обычно – «или-или».

Для того чтобы понять, почему многие формы государственного устройства стран Запада неприемлемы для нашей страны, рассмотрим примеры попроще. Известно, что большинство народов мира издревле использовали те или иные наркотические вещества. Причем, у каждого народа был свой наркотик, а чужие для него оказывались губительны. Свой же входил в культуру до такой степени, что без него было трудно обходиться в быту. Скажем, находясь в гостях, во время семейных торжеств и культовых обрядов. Вдумайтесь в сам термин «наркотики». Современные европейцы при этом слове представят, скорее всего, шприц с морфием, таблетки, клей, который нюхают, коноплю, которую курят, и прочую гадость, а не привычные для них пиво, вино, коньяк, водку. Хотя алкоголь по всем признакам типичный наркотик, для европейцев он не опасен, так как за тысячелетия адаптировался в культуру. На него выработалось противоядие. Каким бы злом ни был алкоголь, спивается лишь малый процент населения. Совсем иное влияние оказала «огненная вода» на индейцев и многие народы севера, доведя их до настоящей деградации. В то же время свои наркотики – какие-нибудь листья коки, кактус пейотль или мухоморы – губительного влияния на эти народы не оказывали. И наоборот: их наркотики, проникнув в Европу, стали настоящей катастрофой, с которой до сих пор безуспешно борются. Показателен и пример мусульман, запрещавших алкоголь, но куривших опиум и гашиш. Надо сказать, массовое распространение «чужеродных» наркотиков среди европейцев началось не так уж давно, и не станут ли они для них тем же, чем «огненная вода» для индейцев, – еще не известно…

В американских фильмах и мультсериалах меня выводят из себя привычки героев демонстрировать звуки своего желудка, их фальшивые улыбки. Жестокость главных героев, стремление к деньгам. Раздражает глубокая провинциальность американской культуры – провинциальность, возомнившая себя «пупом земли». Я не говорю, что это плохо или хорошо. Но то, что естественно для одного народа, будет выглядеть неприемлемым для другого. У нас, разумеется, тоже есть привычки, неприемлемые для других. Мы их не замечаем, но если бы мы насильно навязывали свою культуру всем народам мира, как американцы, то это было бы заметно тем, кому мы свою культуру навязываем.

То же самое можно сказать и о форме государственной власти. Демократия работает только там, где она традиционна, в инородной среде она превращается в пародию на саму себя. Там сохраняются лишь внешние атрибуты демократии без ее внутреннего содержания. Авторитарный диктатор называется президентом, власть своему преемнику (иногда даже сыну – эдакому неформальному наследнику престола) он передает как бы путем выборов или голосования в парламенте. Сам парламент здесь чисто декоративный орган, он лишь узаконивает решения реального властителя. Но такая декоративная, созданная лишь для того, чтобы успокоить западных идеологов, демократия – лишь форма самозащиты того или иного народа от Запада. «Хотите выборов, парламент, местное самоуправление – получите видимость всего этого, только нас не трогайте!».

* * *

Сейчас аксиомой стало утверждение о недемократизме советского общества. Но если рассматривать тот строй не с точки зрения абстрактной, формальной демократии, а с точки зрения выполнения тех целей, ради которых и существует демократия, не все выходит так уж безнадежно. Возьмем правовую защищенность рядового человека. Она была задекларирована (с учетом времени – факт уже важный), да и на практике соблюдалась, если этот человек не нарушал негласно установленных правил политической игры. Скажем, зарвавшегося чинушу простой гражданин мог через жалобу в партийные органы запросто поставить на место. Было бы желание. Получалось это куда более эффективно, чем сейчас.

Даже в западных демократиях люди более бесправны перед рядовыми клерками, чем были советские граждане. Кто бывал за границей, знает, о чем я говорю. Может быт, там хамство «повежливее», но их клерки, начиная с таможенников в аэропорту, заканчивая полисменами, куда самоувереннее, чем советские. Попробуйте поспорить с полисменом на лондонской улице, и вы убедитесь в моей правоте. Теоретически клерка можно поставить на место через суд, хотя теоретически такая возможность не исключалась и в СССР. Но суды – слишком хлопотное и волокитное дело.

Разумеется, для борьбы с хамами в СССР надо было потратить время. Но зато результат был эффективным. Помню, будучи простым сержантом Советской армии, я нашел средство борьбы с командованием части, написав письмо в газету «Красная Звезда». Когда оттуда пришел ответ, все были в шоке. Письмо вскрыли еще в штабе дивизии. На листе с фирменным бланком газеты было всего несколько простых и строгих слов – «Пришлите побольше фактов». После получения письма начальство извинилось, меня заверили, что все будет нормально, только писать больше не надо. Вправду, после этого до самого конца службы у меня не было замечаний к моему командованию. То же и на работе. При всем всевластии директоров рабочий в СССР имел больше прав, чем сотрудник нынешней частной фирмы.

Кроме того, в Союзе по отношению к карьере люди были гораздо равноправнее, чем сейчас. Да, и тогда был блат, протекция, подхалимаж, но не в таком объеме, как ныне. Сейчас каждый начальник норовит посадить на свое место родственника или знакомого. Уже никто не скрывает того факта, что чиновничья, финансовая и политическая верхушка обновляется почти исключительно за счет своих. Человека со стороны туда просто не допустят. На Западе имеет место весьма похожая картина.

В СССР же каждый человек из любого села или города мог попасть во власть. Если вы посмотрите биографии нынешних власть имущих из числа людей старшего поколения, то увидите, что почти все они начинали карьеру слесарями или колхозниками. Ведь было так – если это парень, то ему, чтобы сделать карьеру, надо было всего лишь хорошо учиться, поработать на производстве, отслужить армию, закончить вуз, вступить в партию, стать активистом, не пьянствовать, соблюдать определенный политический этикет во время публичных выступлений. Иногда не надо было выполнять все пункты, перечисленные мной, для карьеры хватало и части. То есть парень мог сделать карьеру без денег, без связей, только благодаря себе самому. Это касалось и женщин – тем более что за ними резервировали квоту на властном олимпе.

К слову, «демократы» долго издевались над тем, что в Союзе были квоты для женщин, рабочих и колхозников. Но ведь так обеспечивалось народное представительство. Не стало квот – в том же парламенте резко уменьшилось число женщин, рабочих и селян. Потом и сами демократы на Западе тоже пришли к созданию квот. Когда они изобрели политкорректность, то каждый режиссер фильма должен был выделять негласную квоту для негров и представителей сексуальных меньшинств, причем, место им надо найти только среди положительных героев. По-моему, куда лучше выделять квоту для женщин, чем для педерастов.

Да, конечно, и в СССР была протекция, продвигали наверх родственников, но это никогда не делалось публично, это осуждалось, и это явление было значительно менее распространенным, чем сейчас. Скажем, сын многолетнего министра иностранных дел СССР Андрея Громыко – Анатолий – был талантливым международником, но вынужден был заниматься не дипломатией, а юриспруденцией, потому что на ниве дипломатии путь наверх для него был закрыт. Стань он послом или замминистра, сказали бы: «Это же сынок министра!». Да и не назначили бы его послом в тех условиях. Или, например, Сталин сместил своего сына Василия с поста командующего округом ПВО (сместил за дело), не посчитавшись с тем, что Василий был талантливым и храбрым летчиком.

Склонность к протекционизму свойственна людям от природы (какие родители не желают добра своим детям?), но именно государственное устройство, общественная атмосфера не дают нормальным человеческим побуждениям превратиться в аномалию. В СССР приветствовались только два вида «династий» – трудовая и научная. Потому что в той же науке родственные связи могли дать только «первый толчок», заключавшийся в получении хорошего образования, а дальше бездарю никакой папа-академик не мог помочь стать выдающимся ученым. Сейчас под ширмой демократии процветает родственный протекционизм. Так, ни один правитель Советского Союза не передал власть своему сыну. Но в демократиях мы сплошь и рядом наблюдаем правящие династии. Например, династия Бушей в США, широко известна династия премьер-министров Англии – Питтов. Посткоммунистические государства, образовавшиеся на территории СССР, тоже стараются не отставать: династия Алиевых в Азербайджане – яркий тому пример.

Но карьера в то время была не только средством продвижения снизу вверх. Дело в том, что, попадая во власть, бывший рабочий или колхозник мог влиять на эту власть. При царизме, да и ныне, власть имущие не были связаны с простым народом – они не знали и не знают жизни людей, не знают их психологии. В СССР властный олимп был открыт для выходцев из народа. То есть таким непонятным для Запада способом народ через своих выдвиженцев мог оказывать влияние на политику страны.

Причем Компартия не была партией в западном смысле этого слова. Фактически это была одна из государственных структур. Это был становой хребет государства и своеобразная корпорация, обеспечивающая связь низов с верхами. КПСС надо рассматривать именно так. Она была огромной – включала в себя почти каждого десятого жителя страны. Политика была задумана так, чтобы отбирать в партию самых лучших (на деле это не получилось, в партию проникло много карьеристов). Именно из народных масс отбирался контингент для формирования власти. Более того, для социальной верхушки той поры (например, для вузовской интеллигенции) создавались некоторые ограничения при приеме в партию. Делалось это для того, чтобы судьбы страны вершил именно простой народ. Естественно, большинство коммунистов оставалось работать на производстве. Кроме дополнительной нагрузки членство в партии им ничего не давало, но они волей-неволей становились причастными к ритуальному осуществлению власти.

Кстати, заблуждение думать, что карьеру в СССР мог сделать только партийный человек, беспартийными были многие писатели, например, А. Толстой, Н. Тихонов (депутат Верховного Совета, как и Толстой, а также председатель Советского комитета защиты мира) и многие ученые. Так, трижды Герой Социалистического Труда А. Александров – президент Академии Наук СССР – стал академиком и дважды Героем еще до вступления в партию. Даже военный министр СССР маршал А. Василевский вступил в партию уже будучи сотрудником генштаба, после того как сделал военную карьеру.

* * *

Я не идеализирую ту систему – наличие огромной массы людей, покинувших партию в трудную минуту, показывает, что система была несовершенна. Я анализирую советскую систему как стихийную попытку найти равновесие между двумя традициями – той, что была до 1917 года, и той, что принесли марксизм и свержение самодержавия. В СССР было много похожего на традиционные демократии. Да, выборы тогда шли сверху вниз, а не снизу вверх, как велят демократические установки. Но ведь и в современных демократиях решение кому идти в депутаты принимает партийная верхушка. В СССР также был властный совещательный орган, из членов которого формировалось реальное правительство (как в парламентских республиках). Только орган этот назывался не парламентом, советский парламент – Верховный Совет – лишь оформлял решения, принятые вверху. Реальным парламентом Страны Советов был Центральный Комитет Компартии. Реальным правительством был вовсе не Совет Министров – этот орган занимался в основном хозяйственными вопросами. Реальным правительством было Политбюро ЦК КПСС. В состав Политбюро, как правило, входили и руководитель правительства, и глава парламента, нередко – второй и третий по значимости руководители страны. Публичные дебаты ушли из ЦК рано, где-то в начале 1930-х. Но ЦК всегда состоял из весьма влиятельных людей, и комитет этот был реальным коллективным органом власти. Что доказали события 1950-х и 1960-х гг. В 1957 году Центральный Комитет не выполнил решение своего Президиума (так тогда называлось Политбюро) и не снял Н. Хрущева, наоборот, выгнал организаторов свержения Никиты Сергеевича – Вячеслава Молотова, Георгия Маленкова, Лазаря Кагановича. В 1964 году ЦК снял руководителя страны – своего первого секретаря Никиту Хрущева, чем доказал свою дееспособность.

Во время перестройки снятие Никиты Сергеевича подавали чуть ли не как заговор будущих идеологов «застоя» – сталинистов и ретроградов. Даже фильм про это сварганили. На самом деле процесс был демократичен. Да, члены ЦК, обсуждая между собой способы отстранения Хрущева, не ставили его в известность о своих планах, но разве не так делают в самой наидемократической стране, разве там инициаторы отставки главы правительства не обсуждают между собой вопрос заранее? Тем более, семидесятилетний Хрущев был отправлен на пенсию. Возраст вполне пенсионный. Пенсию ему назначили очень высокую, дали резиденцию, автомобиль с шоферами. Главное, Хрущев был снят за дело – в конце правления он так зазнался, оторвался от жизни, что стал просто опасен для окружающих. Снят он был в полном соответствии с законодательством того времени. То есть в соответствии с Уставом партии. Устав партии тогда был фактически одним из законов страны.

Хочу обратить внимание на один важный момент. Еще до того, как Хрущева сняли, то есть еще тогда, когда он был правителем, его вызвали на заседание Президиума ЦК КПСС. Хрущев был в отпуске, ехать не хотел, но все же подчинился. Этот эпизод лишний раз показывает, что правитель в СССР был подконтролен коллективному органу власти.

Что касается самого Политбюро – то это был поистине уникальный орган. Работа его недооценена историками. В состав Политбюро входило обычно 10–15 членов и 5–7 кандидатов в члены. Политбюро, с одной стороны, это вроде бы совет олигархов. Но это были не те олигархи, которые становятся таковыми от рождения и сохраняют свой статус пожизненно. Покидая Политбюро, человек переставал быть причастен к олигархии.

Какие же функции выполняло Политбюро?

Во-первых, оно ограничивало единовластие.

Во-вторых, Политбюро – реальный совещательный орган (одна голова хорошо, а десять – лучше). Из-за малочисленности членов совещания Политбюро были более эффективными, чем громоздкие пленарные заседания ЦК. Политбюро заседало регулярно раз в неделю.

В-третьих, Политбюро было совещанием практиков, людей, отвечающих каждый за свою сферу. В совокупности сферы ответственности членов Политбюро охватывали всю государственную политику – от экономики до идеологии, от внешних связей до обороны.

В-четвертых, Политбюро – совещание крупнейших руководителей страны, людей, принимающих решения. Но в отличие от совещательных органов при правителе-автократоре (типа царского Госсовета или Боярской думы) члены Политбюро не были бесправны перед правителем. Все имели реальное право голоса. В совокупности они были сильнее правителя, могли его снять, и тот вынужден был с ними считаться. Один член Политбюро возглавлял пятидесятимиллионную Украину, другой многомиллионные Вооруженные Силы, третий стоял во главе столицы – Москвы, четвертый руководил внешней политикой страны, пятый – хозяйством, шестой – безопасностью, седьмой – идеологией и так далее.

В-пятых, Политбюро было демократично по отношению к себе – любой член Политбюро мог быть смещен тем же Политбюро.

В-шестых, Политбюро служило связующим звеном между страной и властью (царя от народа обычно изолирует свита). «Коллективный царь» знал ситуацию лучше, чем царь единоличный.

В-седьмых, члены Политбюро представляли те или иные корпорации и регионы, защищали их интересы на самом верху. Так, министр обороны лоббировал интересы военных, министр культуры, соответственно, – интересы артистов и писателей, руководитель Украины выбивал дотации для своей республики. То есть Политбюро имело элементы представительской власти в буквальном значении этого слова.

Вы спросите, почему же СССР рухнул, раз Политбюро было таким эффективным? В задачу данной книги не входит анализ причин падения СССР. Они многогранны, и для их описания нужна отдельная книга. Хотя рано или поздно все государства рушатся. Но одна из причин развала в том, что Горбачев, стремясь к единоличной власти, решил устранить Политбюро, устранить при помощи Верховного Совета. Верховный Совет он по привычке представлял чем-то безмолвно-покорным. Незадачливый политик ошибся – разбуженные им силы смели не только Политбюро, но и его самого. Ведь, когда страной правит Генеральный секретарь ЦК КПСС, он подконтролен ЦК и его Политбюро. То есть такой правитель в любой момент может быть снят с должности. Снят в том числе и за политику, направленную на развал государства.

Президента ни Политбюро, ни даже ЦК снять уже не могли. Поэтому горбачевскую департизацию надо рассматривать как попытку установления единоличного правления путем отстранения от власти коллективного органа.

* * *

Опыт работы Политбюро надо рассматривать исходя из того, что появился этот орган в стране многовековой тирании. Появился спонтанно – в 1917 году ряд членов ЦК компартии вошли в Политическое бюро для руководства вооруженным восстанием. В 1919 году было создано постоянное Политическое бюро, состоящее из 5 членов (В. Ленин, Л. Троцкий, И. Сталин, Л. Каменев, Н. Крестинский) и 3 кандидатов (Г. Зиновьев, Н. Бухарин, М. Калинин). То есть мы видим, что идея создания правящего коллективного органа возникла в результате практических нужд. Теоретически большевики сначала задумывали ввести в России представительскую демократию. Позже пришли к идее Советов, которые должны были выполнять функцию парламента, куратора исполнительной и судебной власти, а на местах исполнять роль муниципалитетов. То есть Советы, по замыслу, – нечто объединяющее идеи парламентаризма и Магдебургского права. Вместо разделения властей декларировалось единство, власть должна быть одна – народная, которая выражает народ свою волю через Советы. Кстати, Ленин был вначале приверженцем идеи парламентской республики. К идее Советов он пришел, наблюдая революционную практику. Первые Советы возникли стихийно – возникли снизу, как творчество масс.

Но теория на практике не сработала. Зато в реальности мы увидели, что страна продвинулась на один шаг к демократии – от автократии к коллективному руководству. Только выборы высших властей были не прямыми, а корпоративными. В высших эшелонах оказывались представители не территориально объединенных граждан, как это принято в западных демократиях, а корпоративно объединенных граждан. Но их представители также защищали интересы своих избирателей. Только, чтобы понять суть советского строя в сравнении с западным, вещи надо называть своими именами. Советский парламент – это ЦК КПСС, Советское правительство – это Политбюро. В этом контексте установление единоличного президентского правления выглядит как шаг назад.

Для понимания сущности советского строя надо углубиться в историю, узнать традиции народа. Только в таком ключе мы увидим, какой огромный шаг сделала страна в то время в сторону реальной демократии. Разумеется, идеал не был достигнут, но был явный прогресс в этом направлении.

Скажем, государственная система Англии, Франции и ряда других европейских стран формировались как поиск паритета между такими влиятельными силами, как король и феодалы. Возьмем страну классической демократии – Великобританию. Государственное устройство этой страны базируется как на писаных, так и на неписаных законах (традициях). Английская демократия начала формироваться с 1215 года, когда силы короля и воюющих с ним баронов оказались примерно равными, и стороны заключили между собой договор о формах взаимосуществования (Великая Хартия Вольностей). Потом страна прошла через казнь парламентом короля, диктатуру Кромвеля и тому подобные страсти, пока, наконец, королю Вильгельму Оранскому не надоела бесконечная война с парламентариями. Вместо того, чтобы назначать министров произвольно и иметь от этого головную боль, воюя с парламентом, он стал назначать министров из среды партии, которая в это время имела парламентское большинство. В конце концов появилась знаменитая формула, которая звучит так: «Английская королева должна подписать указ даже о своем отречении (вариант – «казни»), если за это проголосует парламент». Но даже когда в Англии или Франции верх брали короли, даже во времена абсолютизма из сознания нации не уходило понимание того, что власть что-то должна людям.

В России становление государства шло иным путем. Вначале была система, при которой князья, так или иначе, считались с племенами. Потом Русь раздробили на уделы. Удел князь воспринимал как свою собственность. Логику такого мышления хорошо продемонстрировал кто-то из крупных российских историков, по-моему, Сергей Соловьев. Ведь дом создается для хозяина, а не хозяин для дома, примерно так писал Соловьев, а князь воспринимал свой удел именно как дом. Когда уделы были небольшими, взаимоотношения князя и подданных напоминали отношения помещика и крестьян его поместья – были патриархальными и поэтому еще естественными. Но потом один из уделов (Московское княжество) разросся до масштабов страны. Но психология властителей (да и огромной части подданных) оставалась прежней. В этом, кстати, трагедия правления Ивана Грозного – ему не надо было доказывать, как Людовику XIV, что «государство – это я». Для Ивана Грозного не могло быть сомнений, что не он для народа, а народ для него. Еще бы, страна – это его удел. Он ее вполне законно унаследовал от отца, это его отчина, вотчина, отчизна. Поэтому логично, что люди должны служить ему, а не он – людям.

Только в XIX веке в общество стали широко проникать иные идеи. Зрело понимание того, что не люди созданы для государя, а государь для людей. Мне кажется, что к 1917 г. сложилась ситуация, когда Россия смогла бы встать на путь относительной демократии, если бы выбрала конституционную монархию. Не знаю, может быть, позже монарх «прихлопнул» бы демократию, или кто-то из политиков скинул бы слабого монарха и стал диктатором. Частица «бы» непредсказуема. Но в 1917 году сложилось примерное равенство между силами царизма и демократических «баронов» – кадетов, октябристов (примерно как в Англии в 1215 году). Но когда царь, загнанный в угол народными волнениями, которые искусственно устроили демократы в столице, предложил в феврале 1917 года конституционную монархию (ответственное перед Госдумой правительство), демократы нагло отвергли это предложение. «Слишком поздно», – сказали они. Они решили, что теперь смогут обойти царя, что будут править сами. Тогда царь отрекся в пользу брата Михаила. Михаила Александровича считали человеком мягким, но хорошим и смелым. Страна ожидала от Михаила введения конституционно-монархического правления (хорошо об этом пишет генерал П. Краснов в своих мемуарах).

Но… Во-первых, отречение Николая было таким же бездарным, как и его правление. Он даже не предупредил брата, что оставляет трон ему, а не своему сыну Алексею, как того требовал закон. Царь всего-навсего уведомил брата телеграммой, что тот уже не просто Михаил, а его императорское величество Михаил Второй. Во-вторых, как мы уже рассмотрели выше, демократы, опьяненные легкой победой, ринулись к Михаилу и начали «выкручивать ему руки», требуя, чтобы он власть не принимал. В-третьих, Михаил оказался очень слабым или, может быть, самонадеянным человеком. Говорили, он рассчитывал на то, что страна оценит его жест, воздаст должное его благородному отречению и изберет президентом. Но почему бы Михаилу не питать таких иллюзий, если он прожил всю жизнь в царской роскоши, окруженный раболепными слугами? К тому же, до 1904 года (до рождения Алексея) он считался официальным наследником престола.

Михаил власть не принял. В результате незадачливый Михаил Второй получил не президентство, а пулю Гаврилы Мясникова. Однако недолго торжествовали либералы и демократы. Их бездарное правление было крайне коротким, народ быстро заменил их большевиками. А сами временные властители России окончили свои дни в эмиграции на столь горячо любимом ими демократическом Западе.

Сам недолгий опыт правления либеральных демократов весьма показателен. У власти они были дважды – восемь месяцев в 1917 году и около двух лет в начале 1990-х. Правда, была и третья попытка либералов порулить Россией – премьерство С. Кириенко, но правление Кириенко продолжалось буквально несколько недель и закончилось сокрушительным обвалом экономики в 1998 году. Даже со скидкой на то, что у руля находились не самые талантливые представители этого направления, можно сделать вывод, что падение либеральных демократий в России – процесс все же естественный. Дело здесь не только и не столько в чьей-то злой воле, сколько в неприемлемости данной системы для России (как и для большинства других государств мира). Я бы даже предложил такую формулу: «Демократия западного образца в России – это форма правления в короткий исторический период, когда старая авторитарная власть уже не может править, а новая авторитарная власть еще не может править». Поэтому установление авторитарного режима в России в 1993 году было в какой-то степени закономерно. Независимо от того, кто бы тогда победил – Ельцин или Руцкой с Хасбулатовым.

* * *

В связи с тем, что я затронул эту тему, хочу обратить особое внимание читателей на то, что я здесь касаюсь демократии только в плане политических свобод граждан, в плане политического равенства граждан перед законом. То есть я сознательно ограничил себя рамками западной демократии. Но, на мой взгляд, западная демократия игнорирует один очень важный момент – социальное равенство людей. Ведь когда марксисты разрабатывали свою теорию, то к другим правам граждан они добавили право управления производством. Причем право управлять общественными и государственными делами в перечне прав граждан стояло после управления производством. Сейчас многие неимущие граждане уже понимают, что все их общественные и государственные права – ничто без главного, без права распоряжаться собственностью и деньгами. Нищие продают свои гражданские права за маленькие кусочки этой собственности, лишают себя права голоса, получив взамен кулек гречки, а еще лучше – продав бюллетень за деньги.

Подлинная демократия в идеале выглядела бы как соединение эталонов западной демократии с требованиями социального равенства. На практике такое, увы, невозможно. Надо выбирать – то или это. Скажем, для достижения социального равенства приходится ограничивать кое-какие либеральные права. Именно – право одного человека (группы людей) завладеть (пусть даже честным путем) всем имуществом страны (теоретически это не противоречит требованиям западной демократии). В этом случае права всех остальных граждан – право на свободные выборы, свободу слова, совести, собраний – окажутся фикцией, ведь все они будут фактически наемными работниками этого человека. То есть мы видим, как западная модель демократии, завершив виток спирали, возвращается к абсолютизму – вся страна бесправна перед одним человеком, перед новым царем.

Разумеется, в этом примере я специально довел ситуацию до крайности, убрал все полутона, но именно эти полутона мешают замечать реальное бесправие малоимущих граждан Запада. Если в плане многопартийности, сменяемости властей Запад обогнал СССР, то в плане социальной демократии Советский Союз ушел далеко вперед.

Почему ушел? Что, за ним кто-то гнался?.. Да, гнался. На Западе ведь тоже не дураки живут. Их тоже тревожит социальное неравенство. Они тоже принимают меры. Например, закон, согласно которому наследник огромной финансовой империи платит налог чуть ли не 90 % от суммы наследства. Вроде бы абсурд. Но смысл закона таков: «Да, ты имеешь право заработать хоть все деньги страны. Но твой сын должен быть равен с остальными». Впрочем, на практике этот закон легко обойти. Например, богач передает (формально, конечно) деньги в некий фонд, а сына своего делает пожизненным распорядителем этого фонда. Но сам факт того, что на Западе задумываются над социальным неравенством, говорит о том, что рано или поздно человечеству придется решать эту проблему. Вот тут-то и пригодится уникальный опыт Советского государства.

Система советского хозяйствования

Я давно хотел пересмотреть передачу Леонида Парфенова, «Намедни». Наконец приобрел нужный DVD и начал методичный просмотр. Каждая серия «Намедни» посвящена определенному году, начиная с 1961-го. Я смотрел все, по порядку. В передаче освещали наиболее важные события в политике, культуре, спорте и экономике.

Комментаторы программы критически относились к плановому характеру советской экономики. Особенно ругали пресловутый дефицит. Красочно описывались очереди за товарами, пустые полки магазинов, распределение некоторых продуктов по блату.

Но чем дальше я углублялся в просмотр передачи, чем больше фактов приводилось, тем яснее для меня проступала одна простая мысль – плановая система тут ни при чем! Дефицит, по природе, присущ плановой системе не больше, чем рыночной. Причина дефицита совсем в другом! Все оказалось настолько просто, что даже удивительно, почему об этом не говорят защитники плановой экономики. Причина дефицитов не в характере экономики, а в системе межчеловеческих отношений, сложившихся в нашей стране, в традиционной патриархальности этой системы.

Вот простой пример – в 1970-е с прилавков начали исчезать дорогие конфеты. Авторы программы «Намедни» сообщали, что советская промышленность не только не снизила, но даже увеличила производство конфет. Дефицит наступил потому, что жить люди стали лучше, денег на руках у них стало больше и, соответственно, возросло потребление. Знали ли об этом плановики? Да – знали. Какой путь для решения этой проблемы нашли бы представители западной цивилизации будь у них плановая система? Они просто, тем же плановым путем подняли цены. Подняли соответственно увеличению доходов населения, ровно к тому уровню, чтобы дефицит исчез и полки магазинов ломились бы от дорогих товаров. Такой уровень повышения цен совершенно несложно просчитать исходя из объемов денежной массы на руках у людей. Объем денежной массы регулируется государством, как в плановой, так и в рыночной системе. На этом, кстати, базируются идеи монетаризма.

То есть дефицит без труда ликвидируется в рамках той же плановой экономики. Причины его в СССР не имеют никакого отношения к планированию. Причины носят вообще внеэкономический характер. Дело в том, что руководство СССР знало, как устранить дефицит через повышение цен, но сознательно не шло этим путем, допуская его лишь как крайнюю меру. Такой путь считался негуманным. Цены повышали только на предметы роскоши, одновременно понижая их на предметы первой необходимости. Потому что Советское государство было обращено к простым, трудовым людям, которые составляют абсолютное большинство населения. Советское государство возникло как реакция трудового народа на то, что за его счет, на его бедах жиреет кучка богачей. И нам сейчас, когда мы видим такую же картину, нетрудно понять причины, побудившие людей выгнать своих эксплуататоров.

При Сталине правительство вообще ежегодно снижало цены, то есть отдавало населению часть государственных денег. Делалось это не под угрозой народного недовольства – популярность Сталина била все рекорды. Это делалось исключительно для того, чтобы улучшить жизнь трудового человека.

* * *

Теперь рассмотрим, как Советское государство боролось с дефицитом.

Главное – наращивание производства. Руководство страны знало, что завалить полки продуктами можно, повысив цены. Но за редкими исключениями (типа хрущевского повышения) на это не шли. Дефицит ликвидировали, наращивая производство, и на основные продукты питания он, в конце концов, исчез. Самый красноречивый пример – хлеб. Цены – 14 копеек за буханку черного, 16 – за серый, 24 – за белый – держались десятилетиями. Дошло до того, что даже птицу, а иногда и скот крестьяне подкармливали хлебом. Может, это неправильно, но когда я приезжал в село к бабушке, то ходил по ее поручению в магазин за хлебом с мешком. Хотя моя бабушка относилась к хлебу как к святыне и никогда не выбрасывала даже зачерствевшую корочку, но иногда, подкармливала хлебом молодняк телят и поросят.

Так делали многие крестьяне. Правительство об этом знало. Знало, что хлеб не всегда используют по назначению. Будь такое на Западе – их правительства просто повысило бы цены на внутреннем рынке, а излишек зерна продало бы за границу. А наше вело с населением разъяснительную работу. Помните лозунги – «Хлеба к обеду в меру бери, хлеб – драгоценность – им не сори!»

С другой стороны, было понятно, что государство таким образом дает дотации колхозникам. Дотации эти носили не рыночный, а патриархальный характер. Ведь горожанин не станет покупать хлеб мешками – ему просто не нужно такое количество, а колхозники, имея меньшие, чем горожане, зарплаты и пенсии, получали внерыночные дотации в свое подворье. Государство таким образом как бы расплачивалось за коллективизацию. За то, что крестьянскую землю передали из частной в коллективную собственность. Но со временем коллективная земля начала подпитывать личные подворья.

Во время перестройки ее идеологи заметили, что эффективность личных хозяйств выше, чем колхозов и совхозов. Перестройщики решили, что здесь имеет место демонстрация преимуществ частнособственнического характера труда перед коллективным. На деле – личные подворья были лишь верхушками айсберга колхозно-совхозной собственности. Из колхозов и совхозов люди получали навоз для удобрений, зерно для корма птицы, солому для скота, иногда молодняк. Это прямые дотации. Печеный хлеб по невысоким ценам – косвенные дотации, хлеб, сданный государству колхозниками, потом возвращался на их подворья в виде того холщового мешка, с которым посылала меня бабушка в магазин.

Когда исчезли эти скрытые дотации, стало понятно, что нельзя структуру сельского хозяйства СССР рассматривать раздельно, отделяя колхозы и совхозы от личных подворий. Это был единый хозяйственный комплекс. Чтобы понять реальную эффективность колхоза, надо рассматривать его экономику путем сложения прибыли колхоза и личных подворий. Поэтому сельское хозяйство после ликвидации колхозов и совхозов много утратило. Ликвидировано подножье, на котором базировались и личные хозяйства. Беру первый попавшийся пример – бывший руководитель колхоза имени ХХI съезда КПСС в селе Виноградово, Херсонской области, А.Т.Малевский рассказывает, что в его колхозе было 25 тысяч голов овец, а у населения – 4,5 тысячи. Вместе сдавали государству – 92 тонны шерсти. После ликвидации колхоза у населения осталось не более 100 голов овец. В 45 раз меньше, чем при Союзе! Таких примеров – масса!

Нельзя забывать, что территория СССР, исходя из климатических условий, гораздо менее благоприятна для сельского хозяйства, чем территория США и Западной Европы. Значит, структура сельского хозяйства нашей страны не могла, без ущерба для себя, копировать структуру аграрного комплекса западных стран. Кстати, структура сельского хозяйства дореволюционной России тоже сильно отличалась от таковой на Западе. Еще экономисты XIX века, например А.Н. Энгельгардт, доказали абсурдность использования в России принципов фермерского землепользования.

Кроме того, экономика западных стран датировалась путем ограбления колониальных окраин. СССР, наоборот, дотировал свои окраины. Огромные деньги шли на создание инфраструктуры Прибалтики, Кавказа, Казахстана и Средней Азии – в основном за счет славянских республик. Самый красноречивый пример – Байконур, лучший космодром мира, который сейчас принадлежит Казахстану.

Но и не это главное. Для того чтобы непредвзято оценить экономику СССР, надо сравнить стартовые позиции. Так вот – царская Россия, отставала от развитых западных стран гораздо больше, чем СССР, отставала как по производству валового продукта, так и по уровню жизни людей. Советский Союз с каждым годом сокращал этот разрыв.

Еще один момент. Маленькие страны, типа Исландии или Бельгии, могут себе позволить чисто символическую армию. Это понятно, сколько бы ни тратила Исландия с населением 300 тысяч человек на оборону – ее территория все равно будет беззащитной перед любым мало-мальски серьезным вторжением. Вопросы безопасности такие страны могут решать лишь посредством внешней политики, поручив обеспечение своей обороны какой-то из великих держав. А вот великие державы (как и страны, находящиеся в зоне локальных конфликтов) вынуждены тратиться на оборону, иначе вместо своей им придется кормить чужую армию.

Если мы рассмотрим структуру Варшавского блока в сравнении с НАТО, то увидим, что в Варшавском блоке из великих держав был только СССР, остальные страны мало что добавляли к его мощи. А в НАТО принимали участие не только США, но и такие гиганты, как ФРГ с Великобританией, плюс много других экономически сильных государств. То есть те страны, которые почти на равных могли состязаться с царской Россией. То, что СССР, по сути, в одиночку противостоял объединенной мощи ведущих держав мира и постоянно сокращал экономическое отставание, доставшееся в наследство от царской России, – показывает эффективность советской экономики.

Этот важный внешнеполитический момент надо обязательно учитывать, анализируя экономику Советского Союза, в том числе такой ее феномен, как пресловутый дефицит на некоторые товары.

Как показали события последних лет, у Советского государства не было возможности выйти из противостояния с Западом при помощи дипломатии. Антисоветизм оказался лишь прикрытием, под которым западный мир вел вековечную борьбу со славянством и православием. То есть лозунгом борьбы с социализмом прикрывали борьбу со славянскими и другими народами традиционной, не либеральной культуры. Когда республики разрушенного СССР отказались от социализма, ничего не изменилось. Теперь пытаются уничтожить Россию…

Итак, мы видим, что:

а) внешнеполитическое противостояние было существенным фактором, мешающим правительству направить больше ресурсов на повышение благосостояния населения;

б) руководство СССР не могло выйти из этого противостояния, ибо Запад боролся не со строем, а с народом нашей страны.

Нельзя забывать и последствия разрухи в результате двух мировых войн, гражданской войны, а по сути интервенции Запада. Справляться с такой разрухой нам приходилось самим. Никакой план Маршалла нам не помогал.

И еще, нельзя забывать, что наш уровень жизни мы всегда сравнивали с десятком самых богатых стран, но не с полутора сотнями остальных. Мы сравнивали себя с так называемым «золотым миллиардом», разбогатевшим на грабеже всего мира. Этим странам мы кое в чем уступали. Но относительно большинства населения планеты уровень жизни в СССР был очень высок. Мы, по сути, сравнялись с Испанией, Португалией, Грецией. То есть уже успешно соревновались с благополучными европейскими странами.

* * *

Теперь с учетом объективных трудностей, которые сказывались на благосостоянии советских людей, вернемся к собственно экономическим вопросам.

Вот небольшая зарисовка из моего советского детства – 1970-е годы.

Внезапно приезжают гости, надо срочно купить продукты, мама дает мне сумку, деньги и говорит примерно следующее:

– Сынок, надо срочно приготовить обед. Купи говядины, свинины, сала, курицу и сметану. Но не ходи в магазин, нет времени, там может быть очередь. Купи все на рынке.

– Почему мы постоянно на рынке не покупаем, раз там без очереди? – спрашиваю я.

– Там цены выше, – отвечает мама.

Надо добавить, что жили мы в небольшом городке, на Луганщине (тогда Ворошиловградская область), – Петровское называется, тысяч двадцать населения, и даже не райцентр.

В этой непритязательной сценке отражен один очень важный момент советской экономики, наглядно показывающий то, что государство, удерживая низкие цены, заботилось не о наполнении казны, а о благосостоянии народа.

Ведь в том, что касалось базовых продуктов, у советского человека, как правило, был выбор: либо потратить время, но сэкономить деньги, либо сэкономить время, но потратить деньги. Подобный феномен изредка можно наблюдать и на современных базарах. Когда тем или иным торговцам надо быстро продать товар, они немного сбрасывают цены и тут же появляется очередь. Обычно такое скопление можно наблюдать возле машины из какого-нибудь бывшего колхоза. С машины продают на 10 процентов дешевле – возле нее толпа. Не хочешь стоять – можешь в соседней торговой точке купить такой же товар – без очереди, но дороже. Само наличие очереди показывает, что немало людей готовы пожертвовать временем, для того чтобы сэкономить деньги. Но сейчас такие сценки не часто встречаются. Обычно у тех, кто хочет продать товар и «отбить» деньги побыстрее, покупают перекупщики и продают населению по более высокой цене. Но советские люди выбор имели – не хочешь, не стой в очереди, но плати больше.

Вот пример человека, который сам выращивал телят, – Е.И.Анненкова, впоследствии ставшего моим коллегой по украинскому парламенту. Магазинная говядина стоила 1,90 рубля за кило, а мясо теленка, откормленного на личном подворье, на молоке и яйцах, стоило 2,50 рубля за кило. Кто хотел сэкономить 60 копеек – стоял в очереди. Добавлю, что на большинство продуктов – на хлеб, крупы, картошку, морковку, капусту, маргарин, растительное масло – очередей не было и в государственной торговле.

Теперь давайте вспомним, что говорилось о единой экономической системе, состоящей из базовых колхозно-совхозных хозяйств и личных подворий. На том городском рынке, куда послала меня мама, торговали именно те люди, которые вели хозяйство на своих подворьях. Связь этих подворий с колхозами и совхозами мы рассмотрели выше. Значит именно комплексное хозяйство – на базе коллективно-государственной и личной собственности – позволяло людям в СССР не только качественно питаться, но и выбирать между продукцией личных хозяйств и государственной торговлей. Нелишним будет напомнить и о шести сотках земли предоставляемых горожанам, о подсобных сельхозпредприятиях при заводах, воинских частях и учреждениях. Все это говорит о том, что Советский Союз, в конце концов, создал единую систему продовольственного снабжения, объединявшую преимущества личной инициативы и планового коллективного хозяйства.

Причем та продукция, при производстве которой требовалось применение тяжелой техники, – зерно, комбикорма – выращивалась исключительно коллективными и государственными предприятиями, то есть колхозами и совхозами. А ту продукцию, которую лучше собирать руками, – овощи, фрукты – выращивали и на личных подворьях.

Даже неоднократно осмеянное привлечение горожан к уборке урожая было логичным и грамотным. Дело в том, что трудовые нагрузки в сельском хозяйстве в условиях климата СССР нельзя распределить равномерно. Сама природа ввела неравномерное распределение. Есть страда – период сбора урожая, есть посевная – в такие дни крестьяне должны трудиться с утра до ночи. Остальное время поспокойнее. В дореволюционной России крестьяне, закончив сбор урожая, готовили инвентарь, занимались домашним хозяйством, в том числе пошивом одежды и обуви. Уходили на отхожий промысел, то есть подрабатывали. Кстати, в других странах сезонных рабочих нанимают только для того, чтобы собрать урожай.

Научно-технический прогресс изменил соотношение между сельским и городским населением в пользу второго. Поэтому во время страды стало логичным перебросить часть рабочей силы из городов в деревню. С точки зрения использования трудовых ресурсов это тот же отхожий промысел, только наоборот. Страда длится недолго, и горожанам кратковременная смена деятельности была только на пользу. Мне лично такая работа запомнилась тем, что трудиться было весело. Смена впечатлений, свежий воздух, здоровый коллектив. Помогать селу мне приходилось будучи и школьником, и студентом вуза, и солдатом Советской армии. Замечу также, что горожане привозили домой сельхозпродукцию, и за ними сохраняли зарплату по основному месту работы.

Конечно, не все решалось сразу, на повестке дня стоял вопрос обеспечения более надежной сохранности урожая, ведь немалая часть собранного, порой до 40 процентов, пропадала. Эту задачу мы бы выполнили, как и предыдущие. Не успели. А резерв был огромен – смогли бы устранить потери при сборе урожая, можно было бы говорить об изобилии основных продуктов питания.

Таким образом в системе снабжения продуктами питания СССР выходил на самую эффективную, с учетом его природных условий, модель, и только разрушение страны помешало тому, чтобы эта система заработала в полную силу.

* * *

Теперь о других товарах. Здесь ситуация была не такой, как с продуктами питания. Хотя кое-что из непродовольственных товаров тоже можно было приобрести на рынке – вязаные свитера, береты и шарфы; шапки, шубы из меха нутрий и кроликов; простейшую мебель и посуду. Но в основном вещи приобретались через государственную торговлю. На некоторые товары, действительно, был дефицит. Государство могло ликвидировать и этот дефицит путем повышения цен, подняв их к тому уроню, который установился на «черном рынке». Такое вполне посильно для плановой экономики. Но Советское государство шло другим путем. Опять-таки наращивали производство. Вначале наладили обеспечение населения предметами первой необходимости, но на качественные товары, особенно на хорошую обувь, дефицит ликвидировать не успели. Хотя плановая экономика здесь ни при чем, например, советские люди ценили импортную, итальянскую и чешскую, обувь. То есть продукцию стран как с рыночной, так и с плановой системой.

Справляться с дефицитом «помогали» частные лица – они покупали у государства товары по низким, а продавали по более высоким ценам. Они ничего не производили, в отличие от людей, торговавших собственной сельхозпродукцией. Дефицитные вещи перераспределялись теми, кто имел к ним доступ. В основном работниками торговли. По-простому – спекулянтами. Перестройщики назвали спекулянтов бизнесменами, возводили их на пьедестал, а на самом деле эти люди были, на мой взгляд, обыкновенными паразитами. Свою антинародную сущность они показали во время перестройки, когда скупили у государства весь мало-мальски ценный товар и начали продавать его по бешеным ценам в кооперативах.

Со спекуляцией советская власть боролась путем наказаний. Рыночный механизм не задействовали. Но когда нравы в обществе смягчились, наказания не всегда помогали. Поэтому власти начали искать другие пути борьбы со спекуляцией. Один из таких ходов предпринял Юрий Владимирович Андропов. Метод не успели внедрить в жизнь, так как к власти пришел разрушитель Горбачев и нормальное развитие советской экономики прервалось. Я бы даже забыл об этом – так недолго продержалось андроповское начинание. Спасибо передаче «Намедни». Благодаря ей я вспомнил один очень интересный момент. Часть самых дефицитных товаров власти стали продавать непосредственно населению, минуя магазины. Андропов начал внедрять такую торговлю на промышленных и сельскохозяйственных предприятиях, в воинских частях, в государственных учреждениях, в вузах, школах, я думаю: еще чуть-чуть – и это дошло бы и до пенсионеров через систему заказов необходимых им вещей.

Я не говорю, что продажа дефицитных товаров без участия торговцев панацея от всех бед. Но этот метод мог бы стать действенным в ряду других. Нельзя забывать, что Советское государство постоянно развивалось. В первый период советской власти большинство народа ходило в заплатках. Потом у каждого появились два-три костюма, и вопрос с простой одеждой решили, она стала доступной всем. Дефицит был лишь на модную одежду.

Если бы не гибель страны, этот дефицит также был бы ликвидирован в рамках самой советской модели.

Еще один важный момент – критики советской системы нередко грешат нарушением целостной картины того или иного времени. Говорят, мол, не было у граждан СССР компьютеров или мобильных телефонов. Но ведь во времена существования СССР их не было и у жителей всех других стран. Если говорить о дефиците в СССР, без учета научно-технического прогресса, мы получим искаженную картину. Когда в СССР были труднодоступны радиоприемники, на Западе это также был довольно дорогой товар, радио было не у каждого. То же с телевизорами, автомобилями, холодильниками, магнитофонами. Нельзя забывать, что Советский Союз разрушили еще до массового удешевления многих бытовых приборов и автомобилей, до глобальной компьютеризации населения.

В самолетостроении, освоении космоса, во многих отраслях приборостроения, в военной промышленности СССР вышел на ведущие позиции, и по прошествии 30 лет многое, что произведено в этих отраслях, остается лучшим в мире. Поэтому просуществуй СССР дольше – компьютеры и «мобильники» были бы у каждого.

Необходимо указать на еще одну особенность советской модели. Товар делался не столько для того, чтобы его продать любой ценой, сколько для того, чтобы максимально удовлетворить потребности людей. Иногда такой подход приводил к отрицательным последствиям, скажем, упаковки на советских продуктах не были столь завлекательными, как на Западе. Но чаще это давало позитивные результаты. Например, советская докторская колбаса изготавливалась исходя из максимально полезного для людей рецепта. Его специально разработали врачи на серьезной научной основе, оттого и название – «докторская», а власти сделали эту колбасу доступной для народа и продавали с огромным убытками.

А что на Западе? Нашли химию, которая привлекательно пахнет, скажем глютомат натрия, и продают эту гадость под видом бульона. Или мясо повсеместно соей заменяют. Или овощи с нитратами выращивают, а цыплят накачивают химикатами. Сейчас эти проблемы стоят очень остро. Западные потребители уже начали понимать что к чему и ведут борьбу за то, чтобы выйти на то качество продуктов питания, которое уже имели советские люди.

Теперь и у нас рыночная экономика. И та же докторская колбаса иллюстрирует преимущества советского строя. Сейчас под видом этой колбасы, эксплуатируя ее заработанное при Союзе доброе имя (по-рыночному бренд), продают мерзкие химикалии. Потому что для нынешней системы важен не человек, а прибыль, и сделать хоть шаг в направлении потребителя, например писать на упаковке содержание химикатов, рыночник может лишь под угрозой репрессий или потери этой самой прибыли, а не добровольно.

* * *

В свое время перестроечные СМИ нам все уши прожужжали о неэффективности труда в СССР и об эффективности западной системы. Западная система труда и вправду кажется очень эффективной. Основные ее принципы можно свести к следующим положениям.

Первое – ни одного лишнего рабочего. Там, где в СССР работали 100 человек, в Америке могли работать 50.

Далее – полная отдача от каждого работника – так называемая потогонная система. Скажем, в СССР люди могли поработать, пообщаться, сыграть в домино, выпить, отметить праздники, снова поработать. Иное дело на Западе – там работают «на полную катушку».

Далее – оплата за работу зависит не от того, сколько тот или иной человек вложил труда, а от прибыли. Если в СССР рабочие даже нерентабельного завода, шахты, совхоза получали деньги только за то, что они работали, то в западной системе как бы люди ни работали, без принесения прибыли они денег не получат и будут уволены, уволены, несмотря на добросовестный труд и желание работать.

Но западная модель труда кажется эффективной только на первый взгляд. Во-первых, эффективна она лишь для конкретного предприятия, но не для общества, а тем более – не для конкретного человека (естественно, не имеются в виду сами владельцы предприятий).

Во-вторых, кроме материальных у человека есть иные потребности: потребности нормальной (не потогонной) жизни со всеми ее естественными благами – радостью общения, дружбой и весельем. Советская система труда всегда учитывала эти потребности, западная же у большинства людей вычеркивает из жизни огромную часть.

В-третьих, с развитием средств производства (появлением нового оборудования) труд некоторой части членов общества делается объективно ненужным. Но эта «освободившаяся» часть вполне может существовать за счет того, что сделали другие.

Проведем мысленный эксперимент. Рассмотрим, как одинаковый (по количеству, качеству и произведенному продукту) труд будет распределен в разных системах. В какой-нибудь рабовладельческой системе «лишних» бы уничтожили, на долю остальных досталась бы изнуряющая работа. В западной же – «лишним» позволяют не работать, жить на пособие, остальные же обеспечивают им этот «минимум», работая, как правило, в потогонном режиме. В советской – нужный для общества труд распределяют на всех. То есть для общества в целом все системы функциональны в плане производства материальных благ, но не одинаковы в плане отношения к конкретному человеку.

Теперь давайте взглянем на эти системы не с точки зрения материальной выгоды общества, а с точки зрения человека – члена этого общества. Рабовладельческую систему отметаем как бесчеловечную. В западной системе один человек работает в изнурительном ритме, а во время непродолжительного досуга может вкусить какие-то материальные блага, второй – получает безделье и какой-то материальный минимум. Однако не стоит думать, что безделье – большое удовольствие (оно приятно в основном людям во время отдыха от работы). Безработица развивает у человека комплекс ненужности, нереализованности, он ощущает себя невостребованным обществом – и это пагубно влияет на его психику, даже если у него есть деньги на еду и одежду.

Советская же система давала гарантированную (и обязательную) работу, и возможность досуга (даже – на работе) всем. Досуг на работе – не недостаток советской системы, а адекватный ответ на «вызов» времени. Просто, когда средства производства сделали некоторых людей лишними, советская система, действуя для людей, не сделала ненужных в производстве изгоями общества и моральными калеками, а распределила труд на всех, с тем чтобы каждый человек чувствовал себя полноценным членом общества. Когда наши отечественные адепты западной модели труда пишут о том, что там, где в нашем колхозе работали 100 человек, а в Америке (при той же производительности) – фермер и 10 подручных, они почему-то часто забывают рассказать о судьбе остальных 90 человек. Ведь в нынешних условиях им просто некуда деваться, кроме как отправиться на погост.

Неудачи либеральных реформ во многих республиках бывшего СССР наглядно демонстрируют, что славяне не приемлют бездушной западной модели, а тянутся к более доброй и человечной. Это не «рецидив социалистического прошлого». Славяне привыкли помогать соседу в труде, зная, что и сосед тебе поможет, когда это понадобится, ведь распределение тяжелого труда на всех заложено в традициях нашего народа.

Таким образом, советская система труда ставит развитие средств производства (худо-бедно) на службу всему обществу, а западная – на службу производству, а не людям.

Еще одно отличие советской системы от западной проиллюстрировал в своих книгах известный предприниматель Владимир Довгань – создатель одноименной торговой марки. В них он рассказывает о том, что работал ради «общего дела», с энтузиазмом и с раннего утра до поздней ночи. Говорит, что и сотрудников своих «приучал» к такой работе: к «мозговым штурмам», полной самоотдаче на «благо родной корпорации».

При этом он удивляется, что сотрудники зачастую не разделяли его энтузиазма: стараются уйти пораньше домой, увильнуть от работы, а то и «утащить» что-нибудь из материальных ценностей «родной корпорации».

Несмотря на то, что Довгань – предприниматель в западном стиле и во многом адепт западной системы труда, как человек он – производное именно советской системы, ведь начинал-то на советских предприятиях. И он не может понять, что энтузиазм, самопожертвование во имя общего дела возможны только тогда, когда это именно общее дело, когда человек работает на благо всех, всего общества, в том числе на себя, на своих детей и родителей. Поэтому советской системе, в отличие от западной, присуще самопожертвование работников (вспомните Турксиб и Днепрогэс). А какое самопожертвование может быть в работе на «дядю»-предпринимателя? Вряд ли найдется такой «энтузиаст» (если он, конечно, не претендует на кресло «дяди»), который скажет: «Буду работать с утра до ночи, чтобы Абрамович кушал красную икру и ездил на «мерседесе». Да, западный работник может работать с утра до ночи, но не в рамках самопожертвования, а желая больше заработать. Однако это, увы, две разные вещи. Если японцы демонстрируют порой обратное (преданность корпорации), то только потому, что не во всем перешли на западный стиль работы, оставили много от традиционного стиля (корпорация тоже будет заботиться о своем работнике, даже когда он не сможет трудиться на нее).

Кстати, во время войны (катастрофы, всеобщего бедствия) страны Запада переходят на традиционную (мы ее называем «советской») систему труда.

* * *

Теперь о пресловутых «несунах». Во время перестройки говорили, что, когда у предприятия (завода, фабрики, совхоза, колхоза) будет конкретный хозяин, воровство на предприятиях тут же прекратится. Мол, пока предприятие общенародное, оно «ничье» и нет стимула заботиться о нем. На практике оказалось, что воровство не только не прекратилось, но и возросло. Потому что если даже предприятие стало акционерным (как бы общим для всех работников, хотя таких на практике почти нет), то действует тот же принцип, что и раньше: общее – значит ничье. А если первичные акционеры уволились и пришли новые работники, то предприятие не просто «ничье», оно – чужое.

Еще хуже в плане воровства ситуация стала с приходом на предприятие конкретного хозяина. Дело в том, что хозяин в состоянии проконтролировать только небольшое предприятие (отдельную торговую точку, мастерскую, ферму, парикмахерскую). А если у него десятки заводов и тысячи работающих? Контроль в такой ситуации будет еще менее эффективным, чем за предприятиями общенародной собственности. Могут возразить: хозяин в случае чего строго взыщет с нерадивого директора. Но не строже, чем государство в советской системе. Оно обладало, в отличие от хозяина, и внеэкономическими методами взыскания.

И, наконец, советская система труда роскошнее(!). Представьте себе, что вы руководитель небольшой структуры, вам нужны девять работников (по западному стандарту), а у вас их пятнадцать. Однако в любой работе есть авралы и прочие напряженные ситуации. Вместо того чтобы срочно искать необходимое пополнение (нанимать, например, временных рабочих), вы довольствуетесь своим «резервом» – избыточным (по западным меркам) числом рабочих. Авралы вам в таком случае не страшны, несмотря даже на то, что работники могут жениться, уйти во внеплановые отпуска, заболеть и т. д. Вы всегда можете своих сотрудников подстраховать, прислушаться к их просьбам, устраивать им праздники, перерывы (пускай даже для лузганья семечек), давать жить им полноценной жизнью и вместе с тем трудиться на благо общества.

Западная система, конечно, эффективна как спринтер. Превращая рабочих в раскаленные винтики механизмов, она способна вырваться вперед, но лишь на определенном участке и ненадолго, ибо она – вне людей, и последствия этой безжалостной системы та же Америка до сих пор не может расхлебать.

Эффективность советской системы доказывает и то, что она обладала громадным запасом прочности. Это было прекрасно продемонстрировано во время войны, когда даже на оккупированных территориях использовалась советская валюта. Это мы наблюдаем и сейчас, когда вся экономика держится на инфраструктуре, созданной еще в советское время, а большинство людей обитает в тех квартирах, которые им бесплатно предоставила советская власть.

Прочность советской экономики продемонстрировали и горбачевские эксперименты. Немного найдется в мировой истории примеров, когда руководство страны добровольно отказывалось от громадных бюджетных поступлений. Я имею в виду антиалкогольную компанию Горбачева, из-за которой бюджет в первые годы потерял около 12 процентов. Сухой закон иногда вводили и в других странах, но обычно в тех, где государство не обладало монополией на винную торговлю и, соответственно, не несло существенных финансовых потерь. В тех странах, где государство не имело таких обязательств перед населением, которые взяла на себя Советская держава. Ведь оплата жилья и коммунальных услуг, транспорта, высококачественной медицины и образования осуществлялись государством. Часть денег просто не выдавалась на руки населению, а сразу шла на оплату вышеперечисленных услуг, и то, что Горбачев сознательно лишил бюджет громадных поступлений, а после фактически ликвидировал государственную монополию на торговлю спиртным, и система при этом не рухнула, демонстрирует колоссальный запас прочности советской экономической модели.

Шесть лет руководство фактически уничтожало экономику своего государства, но не смогло ее уничтожить. Для того чтобы уничтожить державу, уже преданную ее властями, пришлось спровоцировать межнациональные конфликты, раздачу ресурсов, усилить внешнеполитическое давление, путем надругательства над историей и культурой морально дезориентировать население, превратить государственные СМИ в антинародные, создать искусственный путч… Продолжать не буду, чтобы не выходить за рамки собственно экономических вопросов, – вернемся к дефициту.

Благодаря подрывной работе СМИ многие люди, особенно те, кто не застал нормальный советский строй, ассоциируют СССР с пустыми прилавками. Картинки пустых полок советских магазинов постоянно вертятся в информационном пространстве. На самом деле, тотальный дефицит появился лишь в результате горбачевской перестройки. А до того дела обстояли гораздо лучше. Буквально перед перестройкой, при Андропове, в СССР произошло очередное понижение цен. Это отражено в той же программе «Намедни». Почти в два раза снизили цены на ряд рыбопродуктов, появилась более дешевая водка, примерно в это же время понизили цены на часы, велосипеды и многие другие товары. Я сам, кстати, велосипед тогда купил.

Да и про очереди в советских магазинах сейчас много обманывают – были, конечно, и очереди, но и сейчас они бывают. Вообще про очереди в СССР современные СМИ рассказывают с большими преувеличениями. До горбачевских «реформ» не были очереди в магазинах Советского Союза таким уж масштабным явлением.

Но нынешние историки не любят вспоминать такие факты. Результаты разрушительной перестройки они выдают за социализм.

Конечно, советская система не успела раскрыть свой потенциал, она нуждалась в постоянном усовершенствовании. Задачи, поставленные перед ней, поэтапно решались. Смогли накормить, обуть и одеть население, создать тяжелую индустрию, лучшую в мире оборонную промышленность, успешно решали вопросы с жильем, лечением, образованием. Рассматривая динамику развития экономики СССР, надо сказать, что лозунг «догнать и перегнать Америку» не выглядит каким-то фантастичным. Нам просто не хватило времени. Систему надо было не разваливать, а модернизировать…

Еще хочу подчеркнуть, что идеи плановой экономики не чужды и западному миру. Их сейчас повсеместно внедряют в той или иной степени. В чрезвычайных ситуациях такая модель – единственно возможная. Природа плановой системы позволяет справиться с дефицитом не хуже рыночной. Какая разница, кто примет решение о повышении цен на продукцию, которая стала дефицитной, – руководитель Госплана или менеджер корпорации? Но советское общество имело традиционную патриархальную ментальность, поэтому советское руководство искало иные, не связанные с повышением цен, пути ликвидации дефицита. По многим позициям это удалось, по некоторым просто не успели.

С.Г. Кара-Мурза

Особый взгляд на советский строй

На Западе это устроено лучше?

Более двадцати лет назад, в 1998 г. представительство ОБСЕ в Минске устроило большой семинар о том, как надо устраивать рыночную экономику в Белоруссии. Меня пригласили из РФ как докладчика по первому вопросу: «Советская хозяйственная система: теория и реальность». Я сделал доклад чисто научный, теорию и реальность изложил наглядно, так что возразить было трудно. Приехавшая из Женевы как оппонент по моему докладу почетный советолог Юдит Шапиро пыталась, правда, доказать, что в СССР простому человеку нельзя было купить в аптеке лекарства, но даже самые крутые демократы посмотрели на нее с жалостью.

Я упрощенно и кратко объяснил, что советский строй, корнями уходящий в культуру России, по своему типу относится к общинным цивилизациям (в отличие от рыночной цивилизации Запада). Этим и были обусловлены главные черты хозяйства, странные или даже неправильные для глаза и марксиста, и либерала.

За этот доклад я получил самую большую похвалу, какую только получал в жизни. И от кого! От Станислава Шушкевича, героя Беловежской Пущи. Он сказал, что если бы он прослушал такой доклад раньше, то он не сделал бы того, что сделал после 1989 года. Он не знал, что СССР относится к цивилизациям общинного типа.

После такого откровения Шушкевича другие лидеры оппозиции (бывший председатель Верховного Совета Шарецкий, бывший управляющий Центральным банком Богданкевич и др.) начали выдвигать обвинения советской системе «по-крупному», говорить самое, на их взгляд, главное. Поскольку я как докладчик после каждого цикла выступлений имел слово для ответа (тут я снимаю шляпу перед западными порядками), получился редкостный диалог. Скажу о моих главных впечатлениях.

Похоже, впавшие в антисоветизм интеллектуалы настолько уверовали в схоластические догмы (политэкономии, монетаризма и черт знает чего еще), что рассуждать в понятиях здравого смысла просто не в состоянии. Вот их тезисы:

– Да, при советском строе люди были сыты и в безопасности, но это надо было поломать, потому что хозяйство было нерентабельным!

Что за чушь! При чем здесь рентабельность, если хозяйство было нерыночным и его цель – не прибыль, а чтобы все были сыты? Ведь мы только что об этом договорились. Зачем же к нерыночному хозяйству прилагать мерку, которая имеет смысл только для рыночного? Бесполезно, как об стенку горох. С доводами здравого смысла никто не спорит – их просто не замечают.

– Советскую систему надо было менять, потому что низка была экономическая эффективность.

Это из той же оперы. Само понятие «эффективность» придумали недавно, а до этого тысячи лет вели хозяйство и следовали простым, житейским меркам. Но допустим, вы испытываете к этой «эффективности» непонятное почтение. Как, спрашиваю, вы определили, что советское хозяйство было неэффективным? Почему финский фермер, которого нам ставят в пример, эффективный, а колхозник – нет? Ведь колхозник на 1000 га имел в 10 раз меньше тракторов, чем европейские фермеры, и давал всю последнюю советскую пятилетку пшеницу с себестоимостью 92–95 руб. за тонну. А у финского фермера себестоимость 482 доллара за тонну. Объясните, говорю, почему же производить один и тот же продукт вдесятеро дороже – это эффективно? Молчат. Ну хоть бы что-нибудь ответили. Какой же это диалог!

– При советском строе жить было невозможно из-за дефицита. А сейчас в России хотя бы дефицита нет.

Ну что тут скажешь. Ведь только что на экране мы видели динамику производства продуктов по годам. Как же так, спрашиваю? Было много молока – это вы называете дефицит. Стало вдвое меньше – нет дефицита, изобилие. А ведь слово «дефицит» означает «нехватка». Ведь, получается, для вас важнее образ молока на витрине, чем само молоко на обеденном столе. Да кроме того, известно, что все это нынешнее «изобилие» – липовое. Если бы вдруг людям выдали зарплату, все продукты смело бы с полок в два дня (так и получилось там, где перед выборами, чтобы задобрить избирателей, сдуру выдали зарплаты и пенсии).

– Самое главное в реформе – выполнить требование МВФ о снижении дефицита госбюджета, не считаясь ни с какими жертвами. А иначе не дадут займов.

Как это, говорю, «не считаясь с жертвами»? Вы что, людоеды? Да и что это за идол такой, бездефицитный бюджет? Ведь в трудные моменты разумно «взять в долг у будущего года», у себя самого. Почему же займы МВФ, которые затягивают на шее долговую петлю, лучше?

Ответы на такие простые вопросы получить невозможно. Похоже, люди уже настолько не способны оторваться от рыночных штампов, что просто этих вопросов не понимают. Как бы не слышат. Интересно, что тут даже пример США не помогает. Ведь президент Рузвельт, когда приперло в годы Великой депрессии, послал куда подальше всех своих экспертов-монетаристов и заявил, что в условиях кризиса сводить бюджет без дефицита – преступление против народа. Пусть бы объяснили эту позицию Рузвельта.

Вот еще один тезис, который повторяется в разных вариациях:

– То-то и то-то в советской системе надо было сломать, потому что на Западе это устроено лучше.

На том семинаре особенно часто говорили, что надо сломать «предприятия-монстры, унаследованные от советской системы» – Минский тракторный завод, МАЗ и т. д. Зачем же, спрашиваю, ломать? Ведь там люди работают, на этих заводах хозяйство держится. Нет, надо сломать – на Западе заводы лучше.

Вообще-то, какой завод лучше – это дело вкуса (на наших заводах люди почему-то меньше уставали, даже хотя работали с более отсталой техникой). Но я не стал спорить о вкусах, меня больше волновала логика. Допустим, говорю, западные учреждения лучше, но дальше-то ваши рассуждения нелогичны. Предположим, тебе не нравится твоя жена, а нравится Софи Лорен. Ну убей свою жену – ведь Софи Лорен от этого у тебя в постели не появится. А вы хотите поступить с заводами именно так.

Похихикали над таким сравнением, и опять за свое. Выступает другой знаток Запада:

– Тот, кто побывал у западного зубного врача, никогда (!) не пойдет к советскому зубному врачу!

И ведь это говорил какой-то известный в Белоруссии экономист – а каков уровень мышления. Ради бога, ходи к немецкому врачу, если есть у тебя лишних двести долларов на пломбу. Но зачем губить советского врача? Ведь в действительности нам вовсе не предложили выбор: плохой советский врач или прекрасный западный. На деле реформа означает, что советскую систему сломают и большинство людей оставят вообще без всякого врача. Пока что мы лечимся, худо-бедно, в недобитой советской системе. А дальше что? В богатейших США 35 млн. человек не имеют доступа ни к какой медицинской помощи. Ни к какой! А у нас сколько таких людей будет, если подобные экономисты и дальше будут командовать?

Я сказал и белорусским демократам, и мадам Шапиро с ее коллегами, что мы, к несчастью, говорим на разных языках. Причем разница не в мелочах, а в самом отношении к жизни. Трудно дать определение их языку и их мышлению. Не желая никого обидеть, я бы сказал, что это – язык и мышление религиозного фанатика. Для него не важна земная жизнь, счастье и страдания людей. Это – мелочь по сравнению с той истиной, которая, как он думает, ему открылась.

Вот, выступает тот же экономист. Он признает, что Белоруссия при Лукашенко, восстановив то, что демократы не успели сломать в «семейном» (советском) хозяйстве, добилась удивительных успехов. Даже по их, западным, показателям. «Всему этому можно было бы порадоваться, – сказал экономист, – но…» И начал сокрушаться. Выходит, радоваться этому нельзя, потому что все неправильно. Слишком много денег вкладывают в жилищное строительство, спасают Минский тракторный завод, не разгоняют колхозы.

Я опять подал голос. Смотрите, говорю, как ненормальна ваша логика. В Белоруссии удалось, пусть с точки зрения теории не вполне правильно, но остановить разруху. Это и вы, и Запад признаете. Людям дали отдышаться, они успокоились, накапливаются средства. Казалось бы, надо именно радоваться – а затем уже выражать сомнения относительно следующих шагов. Но вы не радуетесь! Для вас теория важнее очевидных и жизненно важных для простого человека успехов…

Как это и бывает у религиозных фанатиков, несвязность мышления сопровождается у этих людей сильнейшим эмоциональным подъемом и агрессивностью. Уж как они проклинали Лукашенко за то, что «остановил реформы»! Остановил движение к «светлому будущему» и устраивает жизнь в Белоруссии неправильно – не так, как сказано в их религиозном учении. Г-н Шарецкий так и объяснил: Лукашенко восстанавливает «хозяйство семейного типа» (то есть такое, какое бывает в обществах, устроенных по типу семьи, а не рынка). А процветающей западной экономики так не построишь.

Я предложил взглянуть на дело не с высоты политики, а с уровня простого человека, обывателя. Ведь всегда и везде, когда страна переживает бедствие, люди сдвигаются к хозяйству и обществу «семейного» типа. Это сокращает число жертв и страдания людей, и тут ни при чем идеологии и доктрины. Все республики СССР переживают реформу как бедствие, и, конечно же, люди пытаются спастись. Вот, в Белоруссии сумели восстановить кое-что из разрушенного хозяйства. Вы, демократы, считаете, что это средства негодные. Допустим, в принципе вы правы. Но сейчас людям важнее всего удержаться на плаву – они хватаются за любую доску, лишь бы не утонуть, собраться с силами, подгрести к берегу. Что же делаете вы? Вы пытаетесь вышибить у них эту спасительную доску, да еще кричите: «А ну, совок, люмпен, брось эту рухлядь! На ней ты далеко не уплывешь!»

Я думал, такому сравнению возмутятся. Нет, наоборот. Оно показалось правильным, и мне так и ответили: да, мы стараемся эти «бревна», за которые люди уцепились, у них из рук вышибить. Потому что эдак они к рыночной экономике не придут. Они даже посчитали это не досками, а бревнами – спасительным средством гораздо более солидным, чем оценил я, – но и его они вышибают.

Выходит, демократы в глубине души понимают, что если люди к рыночной экономике не идут, то пусть уж тогда пойдут все ко дну. «Неправильно» жить они нам не позволят. Вот это и есть, на мой взгляд, фанатичное тоталитарное мышление.

* * *

В советской России общество устроилось как семья – при всех неудобствах, несвободах и даже тирании, какие бывают в семье. Отсюда вытекал и принцип хозяйства – думать обо всей семье, производить не для прибыли, а для потребления, и жить по средствам. Внутри семьи понятие рентабельности не имеет смысла. На этом строилась вся наша советская цивилизация.

Ее отличие от того, что мы видим сегодня, составляет как бы загадку, которую в приличном обществе избегают даже формулировать. В СССР всякое производство было выгодным, всякий клочок годной земли использовался. Росло общее недовольство тем, что бюрократические нормы мешают работать. Это значит, что для обеспечения труда сырьем и инструментами находились средства. Денег хватало и на вполне сносное потребление, и на огромную по масштабам науку (одну из двух имевшихся в мире научных систем, охватывающих весь фронт фундаментальной науки), и на военный паритет с Западом – и даже на дорогостоящие «проекты века». Никому и в голову не могло прийти, что шахтеры могут голодать, а академики кончать с собой из-за того, что голодают их подчиненные ученые-ядерщики.

И при всем этом за 1980–1985 гг. ежегодные капиталовложения в СССР возросли на 50 % (а на Западе совсем не выросли). Если бы мы сейчас мысленно «вычли» эти инвестиции из нашего хозяйства, вообразили бы, что СССР уже за десять лет до реформы стал вести себя, как ельцинская РФ, то сегодня страна была бы уже экономическим трупом. Мы еще питаемся остатками советского жира.

Сегодня те же самые работники, те же самые земли и те же самые технологии оказываются совершенно недееспособными. Настолько, что иностранцы даже бесплатно не хотят брать наши заводы, а в отношении наших людей возникло новое понятие: «общность, которую не имеет смысла эксплуатировать». Тому, что у нас произошло, есть довольно близкая аналогия. В начале ХХ века европейцы позарились на Патагонию – обширную область на юге Южной Америки. Индейцы создали там особую аграрную цивилизацию, и эксплуатация этой земли обещала быть выгодной. Индейцев уничтожили; европейцы освоили земли (1 млн. кв. км), построили железную дорогу. Но оказалось, что рентабельным хозяйство на этих холодных землях так и не смогло стать. Все заброшено, дорога заросла травой. То же самое происходит в России – даже переспелые леса перестали рубить, вывозить лес невыгодно.

В отказе от своего, приспособленного к нашей земле типа хозяйства – суть того поворота, на который согласился русский народ. Согласился по незнанию, по лени, под влиянием обмана – неважно. Важно не почему согласился, а что не видно никакой воли к тому, чтобы осознать тот выбор, во весь голос заявить о нем – признать его или отвергнуть. Пока что политика и режима, и оппозиции сводится к умолчанию.

Образ советской хозяйственной системы

Ключевым постулатом всей антисоветской идеологии было утверждение, что рыночная экономика западного типа эффективнее советской. Прежде чем переходить к более тонким материям, предлагаю обдумать и зафиксировать оценку по самому жесткому критерию – выживанию. Мы сравниваем капитализм («рынок») и советский строй («план»). Какой строй эффективнее? Абстрактного ответа быть не может, надо задать условия. Правильный вопрос звучит так: какой строй эффективнее в тех условиях, в которых реально находился СССР?

Принимаем во внимание жесткий факт, который Фернан Бродель сформулировал таким образом: «Капитализм вовсе не мог бы существовать без услужливой помощи чужого труда». Вот к этому-то факту и прилагаем для сравнения столь же очевидный факт: «Советский строй мог существовать без услужливой помощи чужого труда». Согласно самому абсолютному критерию – выживаемости, я делаю вывод: в условиях, когда страна не получает услужливой помощи чужого труда, советское хозяйство эффективнее капиталистической экономики. Подчеркиваю, что речь идет именно об этих условиях. Если источники услужливой помощи чужого труда доступны, надо разбираться особо. Но этот случай для нас неактуален, поскольку все мы знаем – ни СССР, ни нынешняя Россия этих источников не имели, не имеют и, скорее всего, не будут иметь.

В социально-экономической сфере антисоветская мысль создала многообразную и довольно сложную интеллектуальную конструкцию. В наиболее радикальном виде ее кредо в 80-е годы сводилось к следующему: «Советская система хозяйства улучшению не подлежит. Она должна быть срочно ликвидирована путем слома, поскольку она неотвратимо катится к катастрофе, коллапсу».

В таком виде эта формула стала высказываться лишь после 1991 г. – до этого никто из людей, еще не увлеченных антисоветским миражом, в нее бы просто не поверил, даже рассмеялся бы. Настолько это не вязалось с тем, что мы видели вокруг в 70—80-е годы. Никаких признаков коллапса, внезапной остановки дыхания, не было. У тех, кто в этот назревающий коллапс верил, это были лишь предчувствия, внушенные постоянным повторением этой мысли «на кухнях».

А.Д.Сахаров писал в 1987 г.: «Нет никаких шансов, что гонка вооружений может истощить советские материальные и интеллектуальные резервы и СССР политически и экономически развалится, – весь исторический опыт свидетельствует об обратном» (А. Сахаров, «Мир, прогресс, права человека. Статьи и выступления». Л., 1990. С. 66).

Вот мой личный опыт. Я ушел из любимой деятельности, экспериментальной химии, в гуманитарную под влиянием негативной мотивации – для изучения тех болезненных явлений, что тормозили развитие советской системы. Главный пафос моей аналитической работы был критическим. Но и мой, и общий вывод моих коллег (которые позже перешли на антисоветские позиции и даже стали министрами в правительстве Гайдара) был именно таким: система улучшается, но слишком медленно. С уверенностью говорю – состав специалистов, перешедших потом в бригаду реформаторов, имел в целом именно такое видение ситуации. Потом, задним числом, они стали говорить, что надвигался коллапс, но это уже были неискренние, чисто идеологические утверждения. Они их делали скрепя сердце.

Такие катастрофы, как коллапс хозяйства, не приближаются без достаточно длительного нарастания явных симптомов – если, конечно, сама власть по каким-либо причинам вдруг не разрушает хозяйство. Даже в середине 80-х годов никаких веских причин ожидать катастрофы не было. Потому-то речь во время первой фазы перестройки шла об ускорении. Никто же не имел при этом в виду «ускорение коллапса». Директивные документы, принятые по проектам Госплана и правительства, не содержат и намека на опасность катастрофического спада или кризиса. Но нельзя же заподозрить огромные коллективы специалистов в дьявольском заговоре и поразительном единодушии: знать о грядущей катастрофе – и ни гу-гу.

* * *

Посмотрим массивные, обобщающие показатели советского хозяйства, опубликованные в 1991 г. Госкомстатом СССР – уже горбачевским и почти ельцинским. Его руководство, конечно же, не взяло бы на себя смелость винить в полной фальсификации всей национальной статистики за десяток лет – даже если бы такая фантастическая фальсификация и была технически возможна. Согласно этим показателям устойчиво росли индексы потребления населением материальных благ и услуг: по сравнению с 1980 г. они составляли в 1985 г. 114,7 % и в 1989 г. 127 %. Быстро росли в СССР капиталовложения, – вплоть до слома системы – что уж совсем никак не вяжется с представлением о назревающей катастрофе, когда все силы бросаются на срочные задачи ее предотвращения. Если вкладывают в будущее, а не в починку настоящего, коллапса не ожидается. По сравнению с 1980 г. капиталовложения в СССР возросли в 1988 г. на 40 %, а, например, в США на 30 %, во Франции на 10 %, а в ФРГ нисколько не возросли.

Улучшались и самые массивные, системообразующие качественные показатели советского хозяйства – урожайность сельскохозяйственных культур, надои молока, удельный расход топлива на получение 1 квт. ч электроэнергии – с 468 г в 1960 г. до 325 г в 1987 г. По этому важному показателю СССР обогнал большинство стран Запада – в США на 1 квт·час электроэнергии расходовалось 354 г топлива, во Франции 359. Подобных признаков было много, и это были именно «неумолимые» общие тенденции системы. Иными словами, самые главные объективные показатели никакой катастрофы не предвещали, и формирование ее образа в массовом сознании было типичной манипуляцией.

В обзорной статье ведущего научного сотрудника МГУ Л.Резникова «Российская реформа в пятнадцатилетней ретроспективе» (Российский экономический журнал, 2001, № 4) сделан такой вывод: «Исключительно важно подчеркнуть: сложившаяся в первой половине 80-х годов в СССР экономическая ситуация, согласно мировым стандартам, в целом не была кризисной. Падение темпов роста производства не перерастало в спад последнего, а замедление подъема уровня благосостояния населения не отменяло самого факта его подъема». Далее автор проводит подробные доводы своего вывода и, понимая состояние умов, цитирует видных американских экономистов, пришедших к такому же выводу. Своим глазам и желудкам русские уже не верят, нужны западные авторитеты.

Доклад ЦРУ 1990 г. «О состоянии советской экономики» также утверждает, что даже и кризиса в советском хозяйстве не было, не то что неизбежного коллапса. Этот доклад довольно часто цитируется американцами (сам я читал только его реферат и ссылки на него). В нем по американской методике и с собственными данными ЦРУ были пересчитаны показатели советской статистики и признаны, в общем, верными. Уж кому должны были бы верить антисоветские идеологи, как не своим верным союзникам?

Ощущения коллапса и даже кризиса совершенно не было в массовом сознании, в том числе интеллигенции, очень критически относящейся к системе. Это показало двухгодичное (1988 и 1990 гг.) исследование ВЦИОМ под руководством Ю.Левады, результаты которого представлены в книге «Есть мнение» (М., 1990). Весь пафос исследования является открыто антисоветским, но никакого предчувствия кризиса в нем не обнаружено.

Отмечу здесь, что примитивна сама логика рассуждений, из которых выводилась негодность советского типа хозяйства из факта снижения темпов прироста производства. Стремление сравнивать валовые, обобщенные показатели без учета принципиальной разницы их составляющих есть один из случаев гипостазирования. Оно ведет к невозможности увидеть качественную несоизмеримость объектов и явлений. Вот, мы сравниваем экономическую гонку без учета нагрузки оборонных расходов. СССР начал отставать на одном круге (в 80-е годы) – значит ломай всю его хозяйственную систему. Если же мы учтем нагрузку, то увидим как бы трех бегунов в несравнимых условиях: один (скажем, ФРГ или Япония) в легких тапочках, другой (США) в кроссовках, а СССР – в валенках, а поверх них кандалы. И если бегун в кандалах целую эпоху опережал своих соперников, значит, его сердце и мускулы работают великолепно. Разумеется, было бы глупо утверждать, что бежать в кандалах и валенках хорошо. Почему мы в них бежали – совсем другой вопрос.

* * *

Посмотрим, как искажается наше сознание, когда мы оперируем валовыми цифрами, не учитывая «изъятия». (Кстати, помню, в 70-е годы эту проблему поднимали французские экономисты. Они говорили, что нельзя сравнивать показатели разных стран, прежде чем из них будут вычтены некоторые «неделимости». Но мировые аганбегяны на этих авторов, видно, прикрикнули, и эта идея заглохла). Кажется, простая вещь – мощность двигателя. Из физики знаем: это работа, произведенная в единицу времени. А на деле ничего эта величина не говорит, если мы не знаем, какую часть мощности двигатель вынужден тратить на себя – чтобы двигать себя самое, поршни, шестерни. Поэтому вводят иной показатель – мощность «на валу», то есть выданная двигателем для полезной работы (движения колес, винта и т. д.). Обычно мы этой проблемы не замечаем, т. к. сравниваем двигатели одного типа да и одного поколения. А если разные двигатели, то без учета «неделимости» никак не обойтись. До паровой машины Уатта было уже два поколения машин. Вторая, машина Ньюкомена, уже использовалась довольно широко, но почти всю мощность тратила сама на себя. Уатт произвел техническую революцию, потому что его машина при той же мощности давала «на вал» гораздо больше. Эти машины были несоизмеримы в этом отношении. Очень большую часть своей мощности советское хозяйство тратило «на себя» – на обеспечение своего выживания в условиях холодной войны, чтобы не позволить ей перерасти в горячую.

Возьмем другую сторону жизнеустройства – не производство, а образ жизни. Что касается быта, то именно за 70—80-е годы страна в целом перешла по главным показателям к современному типу благоустроенного быта. Произошла полная электрификация села и почти полная газификация населенных пунктов, быстро шла телефонизация. Отправление писем и телеграмм, дальние поездки даже на самолете стали для среднего человека обыденной вещью – сравните с тем, что мы видим при антисоветском режиме. Это – массивные и фундаментальные улучшения жизни. Те явления застоя, упадка или даже регресса, на которые указывали критики, говорили, конечно, о неблагополучных тенденциях. Можно говорить даже о болезнях хозяйственной системы. Но на фоне главных, массивных процессов эти дефекты признаками коллапса никак не служили. Надо же взвешивать общественные явления на верных весах.

Вызывало, например, нарекания строительство. Известно, что масштабы его были исключительно велики, едва ли не все горожане в этот период испытали переезд (отделялись молодые, получали новые квартиры, улучшали старые и т. д.). Отрасль явно не справилась с такой экспансией, квалификация работников и качество работы упали. Но в то, что получение квартиры, пусть даже и построенной с огрехами, было для человека ухудшением, поверить невозможно. А ведь именно так ставят вопрос антисоветские ораторы. Конечно, люди, получив новую квартиру, быстро забывают свои ощущения. Но если бы новоселам сказали об «ухудшении» их жизни в тот момент, они бы просто не поняли. И кривые рамы подгонялись, и щели заделывались – а люди квартирам были рады и коллапса не ожидали.

Именно после 1988 г. стал быстро нарастать кризис, грозящий катастрофой. Вызван он был как раз отказом от главных принципов советского хозяйства, попыткой его «гибридизации» с элементами капиталистической экономики совсем иного типа. Катастрофа назревала так быстро, что уже в 1990 г. стали официально говорить об «опасности разрушения народного хозяйства». Большими усилиями, за счет потери политической стабильности, правительство удерживало ситуацию под контролем. Напротив, антисоветские силы делали все возможное, чтобы экономическое положение дестабилизировать и обострить недовольство населения (полезно вспомнить, как вышедшие из КПСС соратники Горбачева разжигали забастовки шахтеров Кузбасса).

Антисоветская интеллигенция поддержала главные принципы либеральной реформы, но при этом все ее виднейшие представители признавали, что никто не мог дать гарантии, что мы «выкарабкаемся». То есть эти люди поддержали смертельно опасную операцию над своей больной страной – «против воли больного», как признали сами демократы. Причем болезнь вовсе не требовала такой операции, а о заведомом вреде этой операции и ее опасности для жизни предупреждали очень многие авторитетные специалисты. Тут безответственность порождена идеалами. Для одних страна обладает святостью, которая не позволяет так легко решаться на смертельно опасные манипуляции. Для других страна – объект, с которым можно обращаться свободно.

* * *

Рассмотрим некоторые концептуальные основания критики советской системы хозяйства.

Отрицание государственной собственности. Частью большой антисоветской доктрины в сфере экономики была атака на представление об общенародной и государственной собственности. Позитивная часть этой доктрины была иррациональной, она сводилась к квазирелигиозной вере в благодатные свойства частной собственности. Делались нелепые высказывания о «естественном» характере частной собственности и даже ее «священном» характере. Что само понятие «священный» является иррациональным, очевидно, тут говорить не о чем, это именно символ веры. Для одних священно одно, для других другое, и логикой тут не возьмешь.

Придание же этому чисто социальному феномену статуса «естественного», то есть природного, внесоциального, также надо считать иррациональным, поскольку здесь слово «естественный» просто заменяет слово «священный» и никакого содержательного значения не имеет. Частная собственность в ее современном виде возникла лишь в Новое время, с превращением человека в свободного индивида (исходный элемент этой собственности – собственность на тело индивида). Так что самой этой категории, на которой строится все здание современного капитализма, всего-то от роду четыре века.

А только в цивилизованном состоянии человечество живет уже 20 тысяч лет – двести веков! Более того, даже не частная, а и более ранние формы собственности возникли лишь с появлением земледелия, то есть сравнительно недавно. А до этого вполне сформировавшийся homo saрiens, живущий племенами, лишь координировал разумное использование угодий для охоты или собирательства. Никакого «естественного», биологически присущего человеку «чувства» частной собственности не существует, это – исторически обусловленная часть культуры, продукт общественных отношений. Возник в определенных условиях, побыл в культуре и исчез.

Соответственно, не существует и никакого природного «чувства Хозяина», которое было якобы утрачено советскими людьми из-за обобществления собственности на средства производства. Создание мифа об этом «чувстве» или инстинкте – типичное биологизаторство культуры, отрыжка социал-дарвинизма. Прискорбно наблюдать его в культурной образованной среде. Что же касается этого чувства как порождения культуры, то вовсе не советская власть его ограничила в России, а православие. С.Булгаков пишет в книге «Христианский социализм»: «Именно это-то чувство собственности, духовный яд ее, сладострастие Мамоны, и осуждается бесповоротно христианством как коренным образом противоречащее основной заповеди любви».

Во время перестройки настойчиво внушалась мысль, что, мол, общенародной собственности в СССР и не существует, ее захватило государство, так что общенародной советскую собственность называют лишь для отвода глаз. Был даже изобретен мифический «собственник» – бюрократия, номенклатура. Идея эта, если не считать ее злонамеренной фальшивкой, совершенно схоластична (хотя нередко именно самые схоластичные доктринальные идеи имеют большой успех и охотно принимаются соответственно подготовленными людьми).

Бюрократия в СССР явно представляла собой социальную группу работников управленческого аппарата и никакими признаками класса-собственника не обладала. Так же, как и менеджер в частной корпорации выполняет функции управления и участвует в принятии решений, но вовсе не является собственником капитала. Что собственность на средства производства была в СССР именно общенародной, а государство ею лишь распоряжалось, говорит как раз «уравниловка», которую на все лады склоняли антисоветские мыслители. В виде бесплатных благ и через низкие цены граждане на уравнительной основе получали свои дивиденды с принадлежащей им частицы общенародной собственности. Кроме того, как частичные собственники средств производства, они имели реальное право на труд. Это достаточные признаки обладания собственностью, вполне очевидные и понятные.

Напротив, чтобы опорочить советскую собственность, антисоветским философам приходилось идти на сложные интеллектуальные выкрутасы и на грубую подмену понятий. Вот, например, что пишет видный философ-правовед В.С. Нерсесянц: «Одним из существенных прав и свобод человека является индивидуальная собственность, без чего все остальные права человека и право в целом лишаются не только своей полноты, но и вообще реального фундамента и необходимой гарантии» (В.С. Нерсесянц. «Декларация прав человека и гражданина» в истории идей о правах человека. – СОЦИС, 1990, № 1).

Утверждение, будто без частной собственности (философ стыдливо заменяет слово «частная» на «индивидуальная») все (!) права человека лишаются своей полноты и вообще фундамента, полная нелепость, противоречащая здравому смыслу. Появление частной собственности вовсе не создает прав и свобод, а лишь изменяет их структуру. Какие-то права появляются, какие-то пропадают, как и при любом крупном общественном изменении. Например, появление частной собственности, то есть присвоение средств производства частью общества, лишает многих людей права на пищу, которое до этого относилось к категории естественных, неотчуждаемых прав. При общинно-родовом строе (и много позже – при советском строе), когда средства производства находились в коллективной собственности, каждый член общины, если он от нее не отлучен, имел гарантированное право на пищу.

С точки зрения буржуазной идеологии, такие общества были неправовыми, т. к. не допускали частной собственности. Отсюда видно, что миф о связи собственности с правом основан на порочном круге. Он выводится не из реальности, а из идеологического постулата. Обман в том, что философы, которые этот миф культивируют, не называют этого постулата открыто.

* * *

Эксплуатируя заложенный в миф о собственности порочный круг, эти философы поневоле доходят до абсурда. Тот же В.С. Нерсесянц пишет: «Создаваться и утверждаться социалистическая собственность может лишь внеэкономическими и внеправовыми средствами – экспроприацией, национализацией, конфискацией, общеобязательным планом, принудительным режимом труда и т. д.». Речь явно идет о советском строе. Вдумаемся в это тоталитарное утверждение: философ отрицает всякую возможность создать социалистическую собственность экономическими и правовыми способами.

В.С. Нерсесянц, видимо, делает упор на национализацию 1918 г., хотя и тут непонятно, почему же национализация – неправовой акт. А приватизация – правовой? Какие можно придумать правовые основания, чтобы отдать молодому биохимику и комсомольскому работнику Кахе Бендукидзе машиностроительный суперкомбинат «Уралмаш» за смехотворную цену – одну тысячную не стоимости завода, а стоимости его годовой продукции?

Пусть даже национализация и была «неправовой» (точнее, следовала чрезвычайному революционному праву), но ведь 9/10 социалистической собственности в СССР было создано хозяйственной деятельностью в последующий за национализацией период. Согласно промышленной переписи, на 31 августа 1918 г. было национализировано 3 тыс. крупных предприятий – практически все, какие были в России. Большинство их было разрушено во время Гражданской войны и потом восстановлено уже Советским государством. Но за годы первой и второй пятилеток и части третьей пятилетки до начала войны было построено 9 тыс. крупных предприятий. Разрушенные в войне предприятия опять восстанавливались государством. После войны за 45 лет была построена огромная по масштабам и стоимости промышленная система, крупицы когда-то национализированной собственности в ней полностью растворились. И теперь говорят, что все это строительство, восстановление, модернизация противоречат праву! На каком основании считает философ внеправовыми и внеэкономическими явлениями, например, строительство «Уралмаша», ВАЗа или московского метро? Самые благожелательные попытки додумать аргументы за В.С. Нерсесянца к успеху не приводят.

Возьмем совсем уж крайний случай. Непонятно, почему надо считать «внеправовым» явлением хотя бы и принудительный труд осужденных, если он регулируется правом. Само понятие права у этого правоведа становится совершенно расплывчатым. Что за странное воздействие оказывает антисоветизм на головной мозг.

Своей хулой на социалистическую (и вообще коллективную) собственность философ по контрасту пытается доказать мысль о том, что уж частная-то собственность создавалась исключительно в рамках права и без внеэкономического принуждения. Но ведь эта мысль, откровенно говоря, просто нелепа. Не будем уж поминать Маркса («на каждом долларе следы крови») или 9 млн. африканцев-рабов, доставленных в Америку живыми (по оценкам историков, живыми до Америки доплывало около 10 % из тех, кто загонялся в трюм в Африке). По данным авторитетного историка Ф. Броделя, треть всех инвестиций Англии в период промышленной революции покрывалась средствами, награбленными в одной только Индии.

Понятно, что в статье, написанной в 1989 г., автор своими манипуляциями с понятием собственности выполняет чисто политическую задачу – готовит читателя к грядущей приватизации. Уж она-то, мол, даст гарантии прав и свобод каждому человеку: «Необходимо освободить социалистическую собственность от абстрактно-всеобщей, «ничейной», государственной формы… и трансформировать ее в индивидуализированную собственность всех членов общества».

Хотя в то время идея разрешить кучке ловкачей захватить всю государственную собственность еще широко не афишировалась, практические разработки уже велись. Вот откровения одного из идеологов реформы экономиста В. Найшуля в статье с красноречивым названием «Ни в одной православной стране нет нормальной экономики» (в столь же красноречивой рубрике «Кафедра научного капитализма», «Огонек», № 45, декабрь 2000): «В 1985 году я написал самиздатовскую книгу о приватизации. Только называл приватизационные чеки не ваучерами, а инвестиционными рублями… В конце восьмидесятых организовалась некая единая тусовка, возникло новое экономическое поколение, из которого и вышло все, что вы наблюдаете сейчас, – нынешние реформаторы. В том числе Чубайс».

Вся эта атака на общенародную и государственную собственность, на мой взгляд, замешана на смеси подлости и глупости и велась она исключительно в целях прикрытия наглой и жестокой акции по присвоению этой собственности горсткой хищников. Присвоив ее, они вовсе не отнеслись к этой собственности с «чувством хозяина» – они ее разграбили, надолго парализовав производительные силы страны.

* * *

Отрицание советской индустриализации. Одним из тезисов было сострадание к советскому населению, ставшему жертвой форсированного развития. Ввиду того, что сделали с населением антисоветские реформаторы после прихода к власти, это сострадание выглядит фарисейским, но до 1991 г. оно действовало на сознание. Во всей антисоветской прессе конца 80-х годов (как западной, так и отечественной) звучали два важных мотива: глупо было СССР предпринимать ускоренную индустриализацию; глупо было ввязываться в гонку вооружений с Западом.

В принципе это к вопросу об экономике никакого отношения не имеет. Та или иная точка зрения о том, что нужно было делать СССР, определяется моральными ценностями, а не логикой. О ценностях же нет смысла спорить. Примем эту позицию и предположим, что советский народ, в своем подавляющем большинстве принявший политику индустриализации, фатально ошибся.

Это предположение очень смелое. Все ошибки Сталина и его тевосянов советские люди оплачивали излишками своей крови и пота. Из всего, что я знаю из всех доступных мне источников, именно эти люди, проливавшие пот и кровь, имели самую верную оценку альтернатив. И эта оценка была наиболее достоверной, поскольку речь шла об их собственной шкуре и шкуре их детей (которых они очень любили). Я считаю, что эта их оценка вполне адекватно выразилась в редкостном историческом явлении – культе личности Сталина. При том, повторяю, что все его ошибки и перегибы сразу и непосредственно выражались в излишке пота и крови.

Позиция, отвергающая индустриализацию, стала бы рациональной, а не идеологической, если бы ее сторонники провели ревизию всех имевшихся в тот период реальных альтернатив и сказали бы: та альтернатива, что была реализована, наихудшая. А народ, полюбивший тирана Сталина, – дурак.

Я часто спрашиваю видных идеологов, даже нарушая приличия: «Какова была реальная альтернатива?» Стесняются, молчат. Ибо вот что пришлось бы ответить: лучше было бы отказаться от индустриализации, для которой не было средств. Лучше было бы не механизировать поле, а поддержать кулаков с дешевой батрацкой силой. Лучше было бы вновь начать гражданскую войну, расстреливая этих батраков в селе и безработных в городе. Лучше было бы сдаться Гитлеру и отдать Сибирь Японии.

Очевидно, что советский строй оказался неподготовлен к «сытой» жизни – тут он сразу породил элиту, вожделевшую буржуазной благодати. Оказался беспомощным против внутреннего врага, вскормленного холодной войной.

Не странно ли: никто не вспомнит сбывшееся пророчество Сталина. На языке марксизма он сказал: по мере развития социализма классовая борьба против него будет нарастать. Уж как над этим насмехались! А ведь в переводе на русский язык это было важное предупреждение. Смысл его таков: в советском строе есть глубокий изъян, и как только настанет сытая жизнь, в обществе появится сила, которая постарается этот строй уничтожить. Как разрешить это противоречие, поколение фронтовиков не знало. Но оно хоть предупреждало.

Что поражает в самой структуре антисоветского мышления, так это полное отсутствие в нем исторической памяти, интеллектуальной преемственности. Из него исключена рефлексия над теми оценками советской экономической системы, которые давали виднейшие мыслители Запада, наблюдавшие ее становление. Причем мыслители, обладающие высочайшим духовным авторитетом в среде самой антисоветской интеллигенции. Понятно, что можно считать те их оценки ошибочными, находить им какое-то объяснение, но ведь этого нет – их просто игнорируют без всяких внутренних сомнений.

Вот Эйнштейн, хорошо информированный и об издержках советской индустриализации, и о репрессиях, писал в мае 1949 г.: «Экономическая анархия капиталистического общества, каким мы его знаем сегодня, является, по моему мнению, действительной причиной всех зол. Мы видим перед собой огромное сообщество производителей, которые непрерывно борются друг с другом ради того, чтобы присвоить плоды коллективного труда, причем борются не из объективной необходимости, а подчиняясь законно установленным правилам…

Результатом такой эволюции стала олигархия частного капитала, чья колоссальная власть не может быть поставлена под эффективный контроль в демократически организованном политическом обществе. Это неизбежно, поскольку члены законодательных органов подбираются политическими партиями, финансируемыми или во всяком случае находящимися под влиянием частных капиталистов… более того, в нынешних условиях частные капиталисты неизбежно обладают контролем, прямо или косвенно, над основными источниками информации (прессой, радио, образованием). Таким образом, оказывается исключительно трудным, если не невозможным в большинстве случаев, чтобы отдельно взятый гражданин смог сделать объективные выводы и разумно использовал свои политические права. Это выхолащивание личности кажется мне наиболее гнусной чертой капитализма…

Я убежден, что имеется единственная возможность устранить эти тяжелые дефекты – посредством установления социалистической экономики, дополненной системой образования, ориентированной на социальные цели. В этом типе экономики средства производства находятся в руках общества и используются в плановом порядке. Плановая экономика, которая регулирует производство в соответствии с общественными потребностями, распределяет работу между всеми, способными работать, и гарантирует существование всем людям, всем женщинам и детям. Воспитание личности, кроме того чтобы стимулировать развитие ее внутренних способностей, культивирует в ней чувство ответственности перед согражданами, вместо того чтобы прославлять власть и успех, как в нашем нынешнем обществе».

* * *

Говоря о «катастрофах, вызванных ускоренной индустриализацией», критики советской экономики сразу же забывают о них, когда хотят показать неэффективность плановой системы с другой стороны – через отсталость советской технологии в сравнении с западной или через низкий уровень потребления в стране. Бывает, один и тот же экономист в одной и той же статье видит дефект советской системы в том, что она провела слишком форсированную ускоренную индустриализацию, и одновременно в том, что индустриализация была недостаточно форсированной и ускоренной и не вывела СССР на уровень США. Такова диалектика антисоветского мышления.

Здесь надо сказать, что в антисоветском мышлении есть сильный крен в технократизм. Оно исходит из того, что большие социальные системы вроде хозяйства создаются логически, в то время как они складываются исторически. Мы просто забываем те исторические обстоятельства, которые в тот или иной момент предопределили логически тот выбор, что привел к нынешнему состоянию. Но выбор задает определенную траекторию, память системы, ее «генотип». Не учитывая этого, технократ уверен, что сегодня он, логически мысля, может эту систему частично сломать и устроить лучше, по новому американскому учебнику.

Отвлечемся пока от того факта, что он чаще всего и сегодня мыслит не слишком умело, – «забывает про овраги, а по ним ходить». Главное в том, что даже если бы его переводной учебник действительно был хорош, генотип системы, в котором записано огромное неявное знание о невидимых и даже принципиально не обнаруживаемых оврагах, представляет из себя не только большую ценность, но и огромную силу. В результате, ломая, как он полагает, лишь немногое в системе, технократ приводит дело к катастрофе. Почти наверняка можно сказать, что предполагаемый при этом выигрыш в эффективности меньше ценности того неявного знания и памяти системы, которые он разрушает.

Вспомним: поначалу антисоветский проект в экономике якобы сводился к тому, чтобы усилить роль обратных связей в хозяйстве СССР. Первая модель хозрасчета, вторая модель, расширение инициативы и т. п. Ради этого не стоило наваливать миллионы трупов, такие вещи делаются не торопясь, проверяя каждый шаг именно обратными связями. Хорошо получилось – принимаем, делаем еще маленький шажок. Не послушались реформаторы своего кумира Поппера (да и не читали они ничего, кроме конспекта лекций по Келле и Ковальзону).

Но если исходить из требований интеллектуальной совести, то надо вспомнить все предыдущие попытки усиления обратных связей (рыночности) в советской системе хозяйства. Укажем главные из таких точек: а) попытка пойти по пути госкапитализма в 1918 г.; б) нэп, демонтаж трестов, хозрасчет и прямые связи; в) реформы Хрущева – ликвидация министерств, совнархозы; г) реформа Либермана – Косыгина; д) реформа Горбачева – Рыжкова; е) реформа Ельцина – Гайдара. Все эти попытки, вплоть до Горбачева, запускали процессы, чреватые глубоким разрушением хозяйства или недопустимым в реальных условиях снижением темпов развития (нэп), а потому закруглялись, изучались (!) и приводили к восстановлению, на новом уровне, генотипа нашего «семейного» хозяйства. Всегда с изменениями, но не разрушительными. Лишь Горбачев пошел напролом, а потом его работу, в наиболее грязной ее части, доделала бригада Ельцина.

Если окинуть взглядом эту богатую историю, то именно об антисоветском типе мышления следует сказать, что в нем напрочь отсутствуют обратные связи. Это – система, принципиально необучающаяся.

Особо наглядны разрывы в логике и «обратных связях», когда само планирование трактуется как «гигантский механизм по растрате усилий и ресурсов». Вспомним реальность России 20 —30-х годов и представим себе альтернативу плановой экономике. Предположим заведомо невозможное (независимо от желаний большевиков): после Гражданской войны в России установилась экономика свободного капиталистического рынка. Каков был бы результат? Его нетрудно смоделировать, и вряд ли кто-нибудь всерьез сомневается в том, что в реальных условиях разрухи, отсутствия капиталов, огромного внешнего долга и хронической нехватки земли первым результатом стала бы длительная массовая безработица невиданных масштабов. Вот это действительно было бы «гигантским механизмом по растрате ресурсов», несопоставимым по своей разрушительной силе с дефектами планирования.

Этой безработицы удалось избежать именно потому, что путем планового распределения ресурсов, не подчиняющегося локальным экономическим критериям (прибыль), огромные массы людей были вовлечены в строительство заводов, каналов, железных дорог, хотя бы с помощью «неэффективного» ручного труда. С помощью планирования этим людям было обеспечено очень скромное, но достойное существование и возможность учиться. А затем, опять-таки вопреки экономическим критериям рынка, на заводах было установлено самое современное по тем временам оборудование, которое бывшие крестьяне вначале нещадно ломали. Все это с точки зрения рынка совершенно иррационально, а с точки зрения страны в целом было национальным спасением и средством избежать огромных страданий.

Вернемся к жестокой реальности. Могли ли согласиться с нарастающей безработицей и социальным расслоением миллионные массы красноармейцев, воевавших под знаменем уравнительного идеала («против эксплуатации»)? Ни в коем случае. Достаточно сказать, что даже введение нэпа, т. е. строго дозированное и контролируемое допущение рыночной экономики, вызвало не только волну самоубийств, но и возникновение вооруженных банд из красных ветеранов Гражданской войны. Уместно было бы вспомнить и умерших от голода рабочих и шахтеров закрытых при введении нэпа нерентабельных фабрик и шахт и тот психологический эффект, который производили эти смерти.

Нет смысла спорить о нюансах, ошибках и перегибах. Не в них суть. Важно, что в целом принятый при планировании приоритет социальных критериев над экономическими и долгосрочных целей над краткосрочными не был «очевидно иррациональным». Потому-то эта политика и была поддержана населением. И вот методологическая скудость антисоветизма. Делая экстравагантный вывод о якобы очевидной иррациональности советской программы индустриализации, разумный человек попытался бы проверить его каким-то независимым методом.

В данном случае отсутствие такой проверки тем более красноречиво, что сама история провела объективный экзамен: войну против СССР нацистской Германии, использующей промышленность почти всей Европы. Имеются достаточно точные, проверенные немецкими «экспертами» данные о количестве и качестве советского вооружения и военных материалов. Исходя из этих данных не трудно рассчитать реальные темпы роста промышленности, образования и культуры в СССР за 30-е годы. Но ни подсчетов не делается, ни даже война как экзамен не вспоминается.

* * *

Отрицание плановой системы. Когда говорят о дефектах планирования, то дело сводят именно к якобы неверным техническим решениям («надо было строить хорошие картофелехранилища, а не ракеты»). Но даже если так, то ведь именно сделанный тогда обществом выбор («устоять даже в условиях военного быта») и определял приоритеты для планирования – отправлять средства на строительство хранилищ для картофеля или на строительство новой ракеты.

Здесь стоит на момент остановиться и отсечь целый пласт рассуждений, которые мне кажутся бесполезными, – о правильности или ошибочности тех или иных конкретных плановых решений в советский период. То знание и те методы, которыми располагают граждане, позволяют надежно оценивать лишь критерии и выборы довольно высокого уровня, а не решения, которые, по сути, уже не зависят от общественного строя. Они и в американских корпорациях могут быть столь же ошибочными, как и в советском министерстве.

На деле, мне кажется, за конкретными «ошибками», которые вспоминают принципиальные критики советского проекта, кроется отрицание именно критериев высокого уровня. Но этого не хотят прямо говорить и вытаскивают ошибку, обычно такую, которую собеседник и не может рационально оценить. Потом незаметно производится подмена предмета, и ошибочным начинает казаться критерий высшего уровня.

Например, один собеседник в Интернете (строитель) основывает свою критику плановой системы на таком факте: в СССР не разработали и не наладили производство хорошего насоса для бетона. Конечно, это плохо – в ФРГ такие насосы уже есть и дают большой эффект в строительстве. Значит, рассуждает он, здесь была допущена важная ошибка в планировании, значит, плановая система хуже частной инициативы и т. д.

Я считаю, что это рассуждение (а структура его типична) ошибочно. «Нет хорошего насоса» – это факт. «Допущена ошибка в планировании» – первый вывод. Но переход уже к этому первому выводу никак не обоснован. Ведь на деле задача стоит так: есть ограниченное количество ресурсов; надо создать и выпустить определенный минимальный набор продуктов; качество каждого продукта определяется количеством и качеством выделенных для его разработки и производства ресурсов; принятое плановой системой распределение ресурсов таково, что МиГ-29 хорош, а насос для бетона плох.

Почему же насос плох? В чем здесь ошибка Госплана? Возможно, в том, что переоценили ресурсы, выделенные для насоса, и он получился с качеством ниже приемлемого критического уровня. То есть все равно что его нет. Если так, то лучше бы и не тратить на него средства, а закупить в ФРГ. Это – плохое управленческое решение, и не более того. Или же господа отвергают сами критерии распределения («МиГ-29 важнее насоса»)? Это уже проблема выбора, о ней и надо говорить.

Но даже и допущение о том, что выделение средств для насоса было ошибкой, неочевидно. При разработке и производстве любого продукта есть «кривые обучения» – сначала выходит плохо, а потом налаживается. Если не начинать разработку и производство, то никогда своего насоса и не будет. Просто очень богатые корпорации могут больше средств отпускать на первую стадию «обучения», но сравнения этих показателей мы ведь и не делаем. Мы сравниваем наш «необученный» насос с обкатанным насосом из ФРГ.

Что же касается «качества» самих плановиков, то нелишне напомнить, что нобелевский лауреат Василий Леонтьев, прежде чем разработать исключительно важный для западной экономики метод межотраслевого баланса, был советским плановиком. И советским плановиком Канторовичем создан метод линейного программирования (исследование операций), в крупном масштабе примененный при планировании Сталинградской битвы, а впоследствии удостоенный Нобелевской премии.

* * *

В 80-е годы делались, да и сейчас еще делаются попытки доказать внутренне присущую плановой системе неэффективность «строгими» методами кибернетики. Потому, мол, что рыночная экономика автоматически регулируется обратными связями, неподвластными ошибкам плановиков. Хотя тезис этот, на мой взгляд, совершенно схоластический и к реальности никакого отношения нигде и никогда не имел, он почему-то крепко запал в умы. Поэтому надо на нем остановиться.

Строго говоря, в этом тезисе есть уже перенос из идеологии некорректных утверждений. Нерыночное хозяйство не может быть описано в понятиях рынка, к нему неприменима рыночная категория «эффективности». Об этом говорил уже Аристотель, это подразумевал Адам Смит и специально оговаривали Маркс и Вебер. Утрируя, можно сказать, что советская экономика выросла из экономики крестьянского двора, и ее главным теоретиком были не Преображенский или Струмилин, а Чаянов. Он же писал, что изъять из политэкономии одну категорию – значит обрушить всю систему: «Экономическая теория современного капиталистического общества представляет собой сложную систему неразрывно связанных между собой категорий (цена, капитал, заработная плата, процент на капитал, земельная рента), которые взаимно детерминируются и находятся в функциональной зависимости друг от друга. И если какое-либо звено из этой системы выпадает, то рушится все здание, ибо в отсутствие хотя бы одной из таких экономических категорий все прочие теряют присущий им смысл и содержание и не поддаются более даже количественному определению». Поразительно, что никто из теоретизирующих антисоветчиков не пытался возразить против этой мысли Чаянова по существу, но и в расчет ее не принимал. А ведь в ней вопрос поставлен очень жестко – категории рыночного хозяйства в приложении к советскому не просто теряют смысл, но даже и не поддаются количественному определению!

Неприемлемо и обычное для идеологов выведение эффективности через сравнение уровня потребления в СССР и на Западе. Ни в плане природных, ни в плане исторических и культурных условий не выполняются минимальные критерии подобия этих двух систем. Несоизмеримости хорошо изучены, и сравнения, эффектные для пропаганды, в научном плане – подлог. Если бы Запад был поставлен в положение СССР (хотя бы отрезан от ресурсов колоний, а потом «третьего мира»), его экономика моментально рухнула, а затем там устроилось бы что-то похожее на советскую систему.

Но допустим, что есть некий интегральный и применимый для обеих систем показатель «эффективности». Думаю, история надежно показала, что и в этом случае тезис о преимуществе рыночной экономики над плановой не получил эмпирического подтверждения. Страны «свободного рынка» (термин чисто идеологический, поскольку реальной свободы на этом рынке нет) всегда имели огромную помощь государства, которая и приводила систему в равновесие. Это были не «обратные», а именно «прямые связи», аналог плана. Только государство могло обеспечить экономике Запада захват колоний и перекачку оттуда ресурсов. Без них «рынок» (капитализм) в ядре системы вообще не мог бы существовать, о чем и говорит изучение «структур повседневности», то есть эмпирический анализ школы Броделя.

Когда «рынок» слишком усилился по сравнению с государством, случилась Великая депрессия. Ответом была «кейнсианская революция». Раз революция, значит, речь шла о катастрофе, а значит, о принципиальной неэффективности обратных связей. В западной литературе приходится читать выражения типа «сама по себе рыночная система является саморазрушающейся».

Напротив, имеется большой и прозрачный эмпирический опыт, говорящий о том, что нерыночное хозяйство с прямыми связями при отсутствии большого резерва ресурсов извне гораздо эффективнее рыночного. Речь идет, прежде всего, о семейном хозяйстве. Политэкономия (экономика полиса, народное хозяйство, хрематистика) не занималась хозяйством ячейки общества – семьи. А оно устроено не на купле-продаже или прямом обмене, а на кооперации и взаимопомощи. Это типично плановое хозяйство – с бюджетом, безналичным расчетом и условными ценами.

В 70-е годы я изучал организацию науки, а лаборатория устроена во многом как хозяйство семьи. И стал читать американскую литературу. Оказалось, что совокупность семей в США ведет огромную по масштабам хозяйственную деятельность. Почти весь досуг людей, а также время стариков и частично детей в основном посвящены труду, в котором есть своя технология, материально-техническая база, организация, финансирование и т. д. Рынок наступает на эту сферу, но безуспешно, ибо в другом месте и отступает. Много полуфабрикатов пищи производит теперь промышленность – но зато мебель люди все больше и больше делают сами – тоже из полуфабрикатов.

В США были работы, в которых пытались обсчитать хозяйство семьи в рыночных категориях – как если бы члены семьи перешли на отношения купли-продажи с эквивалентным обменом. Оказалось, и об этом говорилось с удивлением, как об открытии, что семья жить бы не смогла – все услуги были столь дороги, что никто их оплатить бы не смог.

Самое странное было в том, что в семейном хозяйстве возникала энтелехия (системное качество) в крупном размере. Сумма оборота была не нулевая, в семье все получали большие деньги как бы из ничего – бесплатный синергический эффект. В России к этому близок изученный в науке непривычный и неприятный для либералов опыт крестьянского хозяйства в сравнении с фермерским в 1880–1917 гг. На эмпирическом уровне он описан А.Н. Энгельгардтом, на научном – школой Чаянова.

Эти экономические работы в США делались в русле «альтернативной экономики», но Чаянов об этом писал уже в 20-е годы. Важная вещь: крестьянский двор выполнял целый ряд работ крайне нерентабельных и «неэффективных» – и именно потому он в целом в годовом цикле был очень эффективным. Советское хозяйство было в принципе устроено по типу семьи или крестьянского двора. Подходить к нему, как к рыночному, указывая, что, мол, это неэффективно, а то нерентабельно, – значит проявлять крайнюю степень механицизма и отсутствия системного видения. Это откат за древних греков, которые уже хорошо понимали значение энтелехии, синергизма, возникновения силы «из ничего».

* * *

Антисоветские экономисты, по большому счету, ратовали за превращение хозяйства семьи в рынок, за переход от сложной системной кооперации к максимальному переводу отношений на принцип купли-продажи с регулятором в виде обратных связей. Таков пафос их главных утверждений. Когда говорят о рынке и плане как регуляторах хозяйства, то сводят эффективность такой большой системы, как народное хозяйство, к эффективности одной его подсистемы – управления. Тут, по-моему, есть столь большое взаимное непонимание, что даже не знаешь, как подступиться. Является ли управление лимитирующим звеном всей системы? Скорее всего, нет. Если не работает блок, производящий какой-то критически важный ресурс, то, как ни оптимизируй систему с помощью хорошего управления, результат плачевен. Советская система характеризовалась тремя особыми качествами, отличавшими ее от капиталистической.

Во-первых, она сумела запустить молекулярные процессы массового создания «снизу» самых ценных ресурсов. Прежде всего, это здоровый, спокойный, образованный человек. Это видно из множества жестких эмпирических показателей. Во-вторых, это создание всеобъемлющей системы поиска, разработки и собирания материальных средств – от сырья и энергии до рабочей силы. В-третьих, механизм концентрации ресурсов в ключевых точках в нужный момент и маневра ресурсами. Речь здесь идет не только о комплексном планировании, но и о создании больших технологических систем типа Единой энергетической или единой железнодорожной. В сумме это дало такой запас эффективности, что гипотетическое превосходство обратных связей над прямыми в подсистеме управления по сравнению с этим запасом несущественно.

Но вернемся к тезису о более высокой эффективности рынка как регулятора по сравнению с планом. И этот тезис нельзя принять как недопустимо абстрактный. Он означает перенос чистой модели управляющей системы на сложную систему управления в реальной экономике. Это – на грани подлога. Специалист по экономической кибернетике Ст. Бир писал, что такая система, как предприятие (фирма), в принципе не может управляться на основе обратных связей. Для нее необходимо дополнение, «говорящее на ином языке». Это и есть дополнение через прямые связи (государственное регулирование, план и т. п.). По отношению к советской системе, которая, как и капитализм, была комбинацией прямых и обратных связей, можно было бы спорить об изменении пропорций или структуры связей. Однако в антисоветском движении вопрос был поставлен совершенно иначе. Оно потребовало слома советской системы.

Кроме того, в больших системах оптимум вообще не бывает четко выраженным. Есть широкие зоны «хороших состояний». Если система работает (как это и было с советской системой), то, значит, она находится именно в этой зоне. Даже если зона оптимума иной системы (для нас – «рыночной») несколько выше, она всегда отделена от нашей более или менее высоким барьером. Затраты на его преодоление (на «перестройку») могут быть несопоставимо больше, чем разница в высоте оптимумов. Выдвигая свой тезис о предпочтительности рынка, антисоветские идеологи просто обязаны были четко заявить о своей оценке цены перехода.

Она, кстати, в последние двадцать лет определяется уже вовсе не умозрительно. Но и умозрительно она была известна до 1989 г. – в расчетах видных экономистов-рыночников, например для Польши. Тогда говорилось, что по политическим соображениям Польша пойдет на эту перестройку, но она станет «нацией хорошо оплачиваемых зулусов». Было известно, что при переходе через потенциальный барьер Польша должна будет лишиться современной промышленности и науки. Так оно и произошло. Энтузиаст антисоветского поворота должен был не только открыто согласиться на такой вариант для России, но еще и обосновать надежду на то, что «русские зулусы» будут оплачиваться хотя бы по прожиточному минимуму.

В отношении России тезис о преимуществах обратных связей неприемлем еще и по той специфической причине, что и летом 1917 г., и сегодня в систему управления хозяйством встроен сильный теневой агент, находящийся вне России и действующий согласно критериям, явно противоречащим интересам России.

Это положение усугубляется еще одним фактором, который в России оказывал сильнейшее внешнее (прямое) действие на управление до 1917 г. и после 1991 г. – диктат преступных уголовных структур. Об этом антисоветские теоретики тоже «забыли»? В таком случае все их моделирование никакой ценности не имеет. Можно принять, что в некоторых частных случаях мы имеем дело с искренним заблуждением, но в целом эта проблема прекрасно известна.

Общий вывод таков: даже если управление через рынок было бы эффективнее, чем через план, указанные факторы реальности настолько сильнее этого преимущества, что их устранение с помощью государственного контроля, как это и предполагалось в советском проекте, дает заведомый большой выигрыш.

* * *

Против советской системы хозяйства выдвигалось и много «обыденных» популярных обвинений. Они имели успех вследствие того, что люди, не имея достаточно широкой информации, с трудом могли «взвесить» обвинения, найти верную меру. Негативные явления и издержки гипертрофировались в сознании.

Например, много говорилось о том, что экономика якобы «работает на себя», так что в хозяйстве накапливается огромная масса ненужных запасов и неустановленного оборудования. Другое обвинение того же рода гласило, что огромная масса товаров вообще производится зря, они никому не нужны, забивают склады и уцениваются. И то и другое имело место – но в каких масштабах?

Вот данные из статистического сборника «Финансы СССР. 1989–1990 гг.» (М., Госкомстат СССР, 1991). Сначала о масштабах стоимости неустановленного оборудования (понятное дело, речь идет о сверхнормативных запасах): «В 1990 г. в амортизационный фонд начислено амортизации за год 147,5 млрд. руб., прочих поступлений в амортизационный фонд было 52,2 млрд. руб. Итого 199,7 млрд. руб. Израсходовано из этого фонда всего 202 млрд. руб., в том числе на полное восстановление основных фондов 98,6 млрд. руб. и на ремонт основных фондов 103,5 млрд. руб. (с. 172)… Сверхнормативного неустановленного оборудования на складах в капитальном строительстве (без сданного в монтаж и резервного) в 1990 г. было в СССР на 7,1 млрд. руб. (в 1989 г. – на 6 млрд. руб.)» (с. 178).

Далее в справочнике дается сводка о стоимости неустановленного оборудования по разным его категориям для всех министерств и крупных предприятий. Например: концерн «Норильский никель» имел неустановленного оборудования всего на 43 млн. руб., в том числе – отечественного на 21 млн., импортного на 22 млн., сверхнормативного на 33 млн. руб. (с. 181).

Таким образом, на полную замену и ремонт основных фондов в год расходовалось из амортизационного фонда порядка 200 млрд. руб. в год. На приобретение оборудования и инструментов в 1989 г. израсходовано 82,4 млрд. руб., а в 1990 г. 85,6 млрд. руб. А сверхнормативного неустановленного оборудования было на сумму 6–7 млрд. руб. в год. Неужели задержка с установкой 8 % оборудования есть столь немыслимый дефект, чтобы из-за него бросать обвинение самим принципам хозяйственной системы? Мне кажется, что тут или заблуждение (незнание реальной обстановки в целом), или отказ чувства меры.

Теперь насчет того, что советское хозяйство несло большие потери из-за производства товаров, которые «никто не покупал». В 1989 г. в розничной торговле в СССР было продано непродовольственных товаров на 214,2 млрд. руб., а в 1990 г. на 259,7 млрд. руб. В цитированном справочнике читаем: «Потери от уценки товаров, не пользующихся спросом населения, устаревших фасонов и моделей: 1989 – 2,6 млрд. руб.; 1990 – 2,5 млрд. руб.» (с. 184). Итак, уценка товаров составляла всего около 1 % продаж! причем уцененные товары не пропадали, не сжигались – они использовались людьми, многие это прекрасно помнят. А ведь этой проблеме в массовом сознании придали почти катастрофический характер.

Сегодня, когда мы находимся в тяжелейшем положении и окидываем мысленным взором совокупность антисоветских суждений о разрушенной системе хозяйства, возникает тяжелое чувство. Эта критика выглядит поразительно бесплодной, из нее нельзя извлечь никакого полезного урока. Какую из ее концепций ни возьми – с желанием, отсеяв ругань, отобрать какие-то поучительные мысли – все расползается, во всем какая-то гниль. Это критика, построенная на ложных основаниях, недобрых чувствах и недобросовестных приемах.

Начиная с 1991 г. во всех республиках СССР проводится крупное международное социологическое исследование «Барометр новых демократий». В августе 1996 г. был опубликован краткий доклад руководителей проекта Р. Роуза (Великобритания) и К. Харпфера (Австрия) «Новый русский барометр». В этом докладе сказано: «В бывших советских республиках практически все опрошенные положительно оценивают прошлое и никто не дает положительных оценок нынешней экономической системе». Если точнее, то положительные оценки советской экономической системе дали в России 72 %, в Белоруссии – 88 и на Украине – 90 % (Rose R., Haerрfer Ch. Comрaring and Contrasting Mass Resрonse to Transformation in Eastern Euroрe and Russia. – Monitoring of Change: Princiрal Trends. 1996. Vol. 4, ą 24, р. 13–20).

* * *

Советское хозяйство и бедность. Важным качеством любого жизнеустройства является представление о бедности – отношение к тому факту, что часть членов общества имеет очень низкий, по меркам этого общества, уровень дохода. Столь низкий, что по потреблению благ и типу жизни бедные и зажиточная, благополучная часть образуют два разных мира (в Англии периода раннего капитализма говорили о двух разных расах – «расе бедных» и «расе богатых»).

По этому признаку советский строй жизни сильно отличался от сословного общества царской России и резко отличался от либерального общества Запада. Здесь нас интересует именно сравнение с Западом, поскольку во всей антисоветской пропаганде именно Запад брался за образец «правильного» распределения доходов, якобы устраняющего ненавистную «уравниловку». Скажем, наконец-то, прямо, что отрицание уравниловки есть не что иное, как придание законного характера бедности.

И философские основания советского строя, и лежащая в их основе антропология, несущая на себе отпечаток крестьянского общинного коммунизма, исходили из того, что бедность – зло. Бедность в советской культуре рассматривалась как пережиток прошлого, как следствие недостаточного развития хозяйства или социальных аномалий. Каждый советский гражданин как член большой страны-общины и государства-семьи имеет право на получение такого количества материальных благ, чтобы вести благополучную жизнь – в достатке. Таков был официально декларированный принцип, и таков был важный стереотип общественного сознания. В этом официальная идеология и стихийное мироощущение людей полностью совпадали.

На Западе ведущие мыслители-экономисты либерального направления (А. Смит, Т. Мальтус, Д. Рикардо) считали, что бедность – неизбежное следствие превращения традиционного общества в индустриальное. Более того, Мальтус даже считал, что бедность – универсальное свойство самого человеческого существования, просто рынок обнажил его до полной ясности. Он был противником государственной помощи бедным, поскольку именно голод и эпидемии являются необходимым стихийным регулятором численности бедных – и этому регулятору нельзя мешать.

Видный идеолог социал-дарвинизма Г. Спенсер считал даже, что бедность играет положительную роль, будучи движущей силой развития личности. Эти идеи Спенсера оказали решающее значение на становление американской социологии. Таким образом, бедность рассматривали или как неустранимое зло, или как социальное благо, побудительный мотив для прогресса.

Идеолог современного либерализма Ф. фон Хайек также считал, что бедность – закономерное явление в человеческом обществе и необходима для общественного блага. Он призывал ограничить государственное участие в сокращении бедности и возложить ответственность за свою бедность на индивидуума.

Иначе трактуют бедность социологи левых взглядов. Большую известность получила книга П. Таунсенда «Бедность в Великобритании», в которой эта проблема представлена как социальная, и причина ее лежит в сфере общественных отношений (в данном случае – в капитализме). По оценкам этого социолога, 25 % англичан живут в реальной бедности и 50 % постоянно находятся в страхе перед бедностью. Исследователь бедности и голода из Индии, лауреат Нобелевской премии по экономике А. Сен показывает, что бедность не связана с количеством товаров (шире – благ), а определяется возможностями людей получить доступ к этим благам.

Ограничение бедности является важным условием и выхода из тяжелых кризисов. Об этом много говорил Рузвельт. Л. Эрхард в программе послевоенного восстановления ФРГ исходил из таких принципиальных установок: «Бедность является важнейшим средством, чтобы заставить человека духовно зачахнуть в мелких материальных каждодневных заботах… [такие заботы] делают людей все несвободнее, они остаются пленниками своих материальных помыслов и устремлений». Л.Эрхард даже включал гарантию против внезапного обеднения в число фундаментальных прав: «Принцип стабильности цен следует включить в число основных прав человека, и каждый гражданин вправе потребовать от государства ее сохранения».

* * *

В обыденной социальной реальности даже богатейших стран Запада бедность является обязательным элементом («структурная бедность») и служит важным фактором консолидации гражданского общества. Каждый гражданин всегда имеет перед глазами печальный пример людей, выброшенных из общества. Советского человека, попавшего на Запад, поначалу удивляло, что пресса и телевидение очень обильно, с массой устрашающих деталей показывают крайнюю бедность части их общества. В этом нет никакого «саморазоблачения» – обществу не стыдно за эту бедность, регулярно показывать ее в назидание всем благополучным необходимо.

Скажу об особой категории выброшенных из общества бедных людей – душевнобольных. Количество ненормальных в западных городах поражает. Там теперь новая политика – закрывать психиатрические больницы и выставлять пациентов на улицу. Свобода! А главное – экономия. Главный психиатр Нью-Йорка, сам из католиков, с горечью писал: «Беззаветные защитники так называемой свободы обрекают этих отверженных на жалкое существование, таящее большую опасность для них самих и, нередко, для общества». Эту ценность открытого общества в Россию уже внедрили: закон запрещает оказывать сумасшедшему помощь, если он сам об этом не попросит.

Кстати, в обзоре о состоянии психиатрических больниц на Западе эксперт из Швеции замечает, что «к психопатам очень хорошо относились в больницах России и избивали ногами в США». Под Россией имеется в виду СССР. При всей бедности и дефектах наших больниц – почему бы это? Потому, что советская цивилизация взяла от православия представление, что все люди – братья. А в США подспудно считают, что «Христос пошел на крест не за всех», и большинство – отверженные. У сумасшедшего его отверженность выявилась наглядно – и его можно и нужно бить ногами.

Надо сказать, что хотя страны православной и исламской культуры резко отличаются от Запада в отношении к бедности, и сам Запад в этом вопросе не един. До сих пор заметны различия в «католическом» и «протестантском» Западе. Там, например, сложились две разные системы благотворительности. Они представлены «Армией спасения» в протестантских странах и огромной международной католической организацией «Caritas» («Милосердие»).

Кстати, западная помощь «бедным всего мира» исключительно сильно политизирована, из нее вытравлены исходные евангельские принципы. Израиль получает от США помощь на одного бедного в 100 раз большую, чем Бангладеш, хотя средний доход в Израиле превышает 12 000 долларов на душу населения.

Вернемся к «Caritas». Эта организация ведет исключительно широкие и философски глубокие исследования бедности. Мне удалось поработать в библиотеке этой организации в Испании и почитать отчеты ее исследовательских групп. Это исключительно важный для нас материал. К сожалению, никакого интереса к современному знанию по проблеме бедности, накопленному в этой организации, в России не проявили ни государственные, ни научные, ни общественные организации. Например, Российский гуманитарный научный фонд год за годом отказывал в даже небольших грантах на то, чтобы ввести эти обобщенные сведения в научный оборот в России. Эксперты РГНФ не голодают!

В целом и на католическом Западе в этой сфере идет «тихая Реформация». Так, в Бразилии в систему вошли «социальные чистки». Ныне в ее культуре фактически принята идея апартеида, основанная на идущем от протестантской концепции «предопределенности» расизме. Сознательно создается общество двух коридоров – то, что в «развитом» Западе выражается, например, в концепции школы.

«Вторжение протестантского Запада» происходит даже в католической Испании. Оно выражается во многих проявлениях расизма, которого раньше здесь не было. Это – вытеснение иезуитов «Опусом деи», а католической благотворительности – «социальными службами». Старики от них бегут ночевать зимой на улице только потому, что вспоминают, с какими словами их там заставляют мыться.

Западное общество иногда называют «обществом двух третей» – поддержание трети общества за чертой бедности создает самую стабильную конструкцию. Разделение на богатых и бедных на современном Западе утратило классовый характер, в привычных нам терминах марксизма его понять трудно. Рабочий вошел в то, что называется «средний класс», и живет так, как живут две трети населения. Буржуазии и не требовалось подкупать всех бывших пролетариев – треть общества остается в бедноте, и это даже необходимо. Вид бедности сплачивает благополучных. Все это понимают, многие страдают – но что же тут поделаешь. А мир бедных на Западе вообще почти не известен. Редко приходится чуть-чуть к нему прикоснуться, и это как удар тока.

Есть ли на Западе классовая солидарность с третью отверженных? Я бы сказал, что классовой нет (или есть на уровне лозунгов). Родственная – пока да, родные не дают опуститься. Но если не удержался – попадаешь в совсем иной мир. Двойное общество! Еще четче это видно в «третьем мире». Вот Бразилия, общество «двух половин». В 1980 —90 гг. здесь 47 % населения относились к категории «нищего», в 1992 г. их число составило 72,4 миллиона (Из «Отчета по человеческому развитию. 1994». ООН, Оксфорд Юниверсити Пресс. – Цит. по: «Общество и экономика», 1996, № 3–4). Такое общество уже приходится контролировать террором, и в трущобах (фавелах) регулярно устраивают акции устрашения, пускают кровь в больших количествах. Повод всегда найдется. А рабочие живут пусть по европейским меркам бедно, но с известными гарантиями. Можно ли сказать о рабочем классе и на Западе, и в Бразилии, что «им нечего терять, кроме своих цепей»? Считаю, что нельзя. И в постоянной войне с фавелами они, скорее, союзники буржуазии, чем отверженных. Россия становится для мира одной огромной фавелой.

Либерализм и социал-демократия на Западе различаются не философским отношением к бедности, а разными социальными проектами. Когда к власти приходят правительства социал-демократического толка, масштабы бедности сокращаются, когда к власти возвращаются правые (как, например, Тэтчер) – возрастают.

* * *

В царской России в период развития капитализма тяжелая бедность сильнее всего ударяла по городским низам, не имевшим уже опоры в крестьянской общине. Показательно положение детских приютов. В конце XIX века произошел громадный наплыв «подкидышей», отданных матерями в приюты («воспитательные дома») младенцев. Например, в Московский приют в 1888 г. поступило 17,3 тыс. подкидышей. В большинстве своем младенцев отдавали матери-крестьянки, пришедшие на работу в город. В 60-е годы XIX века в государственных приютах умирало до 70 % воспитанников, в начале ХХ века – до 55 %. Работе столичных воспитательных домов в России посвящена большая книга Д.Л. Рансела «Матери нищеты: брошенные дети в России», изданная в Принстоне в 1988 г. (рецензия в журнале «История СССР», 1990, № 6). А в провинции, по данным наших историков, положение было хуже. Например, в Тверской губернии с 1828 по 1842 г. в приюты поступило 3335 подкидышей. Из них умерли 3187 (96 %). Известна и причина – их кормили в основном жеваным хлебом.

На волне нарастания революции бедность в России стала рассматриваться как неприемлемое зло, с которым должно бороться все общество. В 1913 г. в Киеве прошел I Всероссийский сельскохозяйственный съезд, на котором собрались агрономы, экономисты, земские деятели, чиновники, предприниматели. Один из первых докладов назывался «Агрономия и землеустройство в их отношении к деревенской бедноте». Съезд принял решение, в котором подчеркивалось, что задачей агрономии является «обслуживание всех слоев земледельческого населения».

Это заявление носит принципиальный характер, оно показывает, насколько нынешнее состояние правящего слоя в России деградировало по сравнению с началом ХХ века. Сегодня все достижения цивилизации не только реально предоставляются для обслуживания лишь платежеспособного спроса, а вовсе не «всех слоев населения», но это даже декларируется как официальная идеологическая догма. Все прекрасно знают, что примерно половина населения России терпит бедствие в результате утраты доступа к самым элементарным условиям существования. По сути, половина народа внезапно оказалась в новой, ранее для нее неведомой окружающей среде. Чтобы выжить, требуется срочное получение нового знания, которым эта половина народа не обладает в виде хотя бы эмпирического опыта. Повернулась ли наука, управляемая теперь антисоветски мыслящими людьми, к потребностям этих «слоев населения»? Ни в коей мере – ни на одном научном форуме об этом никто даже не заикнулся. Исключительная ориентация на «платежеспособный спрос», на потребности только имущей части населения…

Суть советского строя наконец-то становится понятной по контрасту с тем, что принесла антисоветская программа. В стране, где массовая «структурная бедность» была давно искоренена и, прямо скажем, забыта так, что ее уже никто не боялся, массовая бедность буквально «построена» политическими средствами.

Это – огромный эксперимент над обществом и человеком. Он настолько жесток и огромен, что у многих не укладывается в голове – люди не верят, что сброшены в безысходную бедность, считают это каким-то временным «сбоем» в их нормальной жизни. Вот кончится это нечто, подобное войне, и все наладится. Люди не верят, что старики, еще в старой приличной одежде, копаются в мусоре не из странного любопытства, а действительно в поисках средств к пропитанию. Наоборот, люди охотно верят глумливым и подлым сказкам телевидения о баснословных доходах нищих и романтических наклонностях бомжей.

Стоит вспомнить, что в разгар перестройки, когда опасность резкого обеднения людей в результате подрыва советской системы хозяйства уже была очевидна для специалистов, М.С. Горбачев взял на себя неблаговидную роль успокоить доверчивых граждан. Он говорил: «Иные критики наших реформ упирают на неизбежность болезненных явлений в ходе перестройки. Пророчат нам инфляцию, безработицу, рост цен, усиление социального расслоения, то есть то самое, чем так «богат» Запад».

В подтверждение того, что, мол, не надо всех этих бедствий бояться, ибо мы все же не Запад, он приводил множество писем как глас народа. Вот, он зачитал такое письмо: «Я веду с Вами очень честный и очень принципиальный разговор. В своем лице я выражаю мысли и чаяния целого поколения советской молодежи, получившей высшее образование. Мы чувствуем, что Вам работается трудно. Однако умоляем: ни шагу назад! Никаких передумок и даже малейших отступлений. Черт с ними, кто с Вами не согласен. Зато народ ликует и готов идти на самопожертвование ради достижения тех целей, к которым зовете Вы». Замечательно по-демократически звучит: «Черт с ними, кто с Вами не согласен». И, конечно, народ готов на самопожертвование. Ради чего?

Курс на резкое обеднение людей еще в последние советские годы получил идеологическую поддержку – экспертов для этого было достаточно. Экономист Л. Пияшева криком кричала: «Не приглашайте Василия Леонтьева в консультанты, ибо он советует, как рассчитать «правильные» цены и построить «правильные» балансы. Оставьте все эти упражнения для филантропов и начинайте жестко и твердо переходить к рынку незамедлительно, без всяких предварительных стабилизаций».

При этом антисоветским политикам и идеологам было прекрасно известно, к каким последствиям приведет внезапное обеднение населения СССР. В недавнем докладе ВЦИОМ со ссылками на многие исследования в разных частях мира сказано: «Среднее падение личного дохода на 10 % влечет среди затронутого населения рост общей смертности на 1 % и рост числа самоубийств на 3,7 %. Ощущение падения уровня благосостояния является одним из наиболее мощных социальных стрессов, который по силе и длительности воздействия превосходит стрессы, возникающие во время стихийных бедствий».

* * *

Отношение к бедности в двух типах цивилизации – буржуазной и советской – наглядно отражается в структуре цен. Когда советские люди, например ученые, стали выезжать на Запад, одна из вещей, которые вызывали удивление, как раз состояла в том, что на Западе предметы первой необходимости относительно очень дороги, но зато товары, которые человек начинает покупать только при более высоком уровне благосостояния, – дешевы. Хлеб и молоко очень дороги относительно автомобиля или видеомагнитофона.

В СССР было как раз наоборот, чем и пользовались командированные на Запад советские люди. Они везли туда наши дешевые консервы, хлеб и колбасу, даже шоколадные конфеты – чтобы не покупать там это по дорогой цене, а обратно привозили видеомагнитофоны. Вот пример: в 1989 г. я купил в Испании японский видеомагнитофон, который стоил там столько же, сколько 300 батонов хлеба. Его я продал в Москве за 3 тыс. рублей, на которые в Москве можно было купить 24 тыс. батонов хлеба. Иными словами, если брать за единицу измерения видеомагнитофон, то в Москве хлеб стоил в 80 раз дешевле, чем в Испании.

Этот принцип ценообразования создавал на Западе жесткий барьер, который безвыходно запирал людей с низкими доходами в состоянии бедности – вынужденные покупать дорогие необходимые продукты, люди не могли накопить денег на дешевые «продукты для зажиточных». В СССР, напротив, низкие цены на самые необходимые продукты резко облегчали положение людей с низкими доходами, почти уравнивая их по фундаментальным показателям образа жизни с людьми зажиточными. Таким образом, бедность ликвидировалась, человек ценами «вытягивался» из бедности, и СССР становился «обществом среднего класса».

Смена типа цивилизации, которая происходит начиная с 1991 г., прекрасно выражается в том, как изменился тип формирования цены на хлеб. Возьмем пшеничный хлеб. Цена пшеницы известна. Расходы на помол, выпечку и торговые издержки при советской системе составляли 1,1 от стоимости пшеницы. Это «технически обусловленные» расходы. Говорят, при рынке производство эффективнее, чем при советском строе (да и зарплата по сравнению с советским временем ничтожна). Ну пусть даже не эффективнее, и эти издержки не уменьшились. Все равно, реальная себестоимость буханки хлеба на московском прилавке равна примерно двукратной стоимости пшеницы, пошедшей на эту буханку.

Это близко к тому, что мы видели на практике в СССР. В 1986 г. закупочная цена пшеницы была 17,2 коп/кг. Из 1 кг зерна выходит 2 кг хлеба, следовательно, эти 2 кг хлеба из 1 кг зерна обходились в 17+19 = 36 коп (19 коп. – это затраты на превращение зерна в хлеб). Продавались эти 2 кг хлеба за 44 коп. или (хлеб высшего сорта) за 56 коп. То есть хлеб продавали с небольшой прибылью. В 1989 г. цена пшеницы поднялась до 22 коп./кг (в РСФСР 22,7 коп.), но цену хлеба еще не повышали, просто отказались от прибыли.

Советские цены на белый хлеб можно назвать «техническими», технически обусловленными, потому что именно на хлебе государство отказывалось от возможной прибыли и в то же время не давало дотаций. Поэтому все расходы на превращение зерна в хлеб на прилавке, которые составляли в СССР 1,1 от цены зерна, можно считать близкими к реальным затратам натурального хозяйства, предназначенного для потребления.

Как же складывается цена на хлеб в нынешней «антисоветской» России? В декабре 1993 г. батон хлеба в Москве стоил 230 руб. Он был испечен из 330 г. пшеницы урожая 1992 года. За это количество пшеницы правительство обещало селу заплатить 4 рубля. Выпечка хлеба «технически» примерно равна стоимости муки. Значит, реальная себестоимость батона на прилавке – около 8 руб. А он стоил 230 руб.! Куда пошли 222 рубля из 230? Они изъяты из кармана покупателя какими-то «социальными силами».

И это положение в принципе не меняется. Из центральных газет осенью 1995 г. можно было узнать: на четвертый квартал 1995 г. была установлена закупочная цена на пшеницу III класса твердую 600 тыс. руб. за тонну и на пшеницу мягкую ценную 550 тыс. руб. Таким образом, хлебозаводы Москвы до нового, 1996 года платили бы за килограмм ценной пшеницы 550 руб. – не будь каких-то «социально обусловленных» изъятий. Этого килограмма пшеницы хватает, чтобы испечь две буханки, значит, на одну буханку уходило пшеницы на 275 руб. А килограмм хлеба стоил бы (по советским меркам) около 600 руб. – а он в декабре 1995 г. стоил 3 тыс. руб.

В 2000 г. батон белого хлеба весом 380 г стоил в Москве 6 руб. Он был выпечен из 200 г пшеницы. Такое количество пшеницы стоило в декабре 1999 г. на российском рынке 34 коп. (1725 руб. за тонну). Себестоимость превращения пшеницы в хлеб с доставкой его к прилавку равна 110 % от стоимости пшеницы, то есть для одного батона 38 коп. Итого реальная себестоимость батона равна 72 коп. А на прилавке его цена 6 руб. Таков масштаб «накруток» на пути от пшеницы до хлеба в рыночной экономике – 733 %!

Сейчас цена на хлеб в России «социальная», она обусловлена именно характером созданной экономической системы. Поэтому хлеб – хороший объект для сравнения сути двух систем. При советском (натуральном) хозяйстве хлеб был дешев, и бедность отступала, при нынешней экономике хлеб дорог, и цена его не дает людям вылезти из бедности.

* * *

Бедность: личный взгляд. Хочу изложить некоторые сугубо личные впечатления от моих первых столкновений советского человека с бедностью в буржуазном обществе. Именно такая бедность, как считается, должна установиться в России после стабилизации нынешнего «демократического» порядка. Это – совсем иная социальная ситуация, чем та, которую мы видим при нынешнем массовом обеднении все еще советских людей. Поэтому наше невольное представление о будущем как простом воспроизводстве, чуть хуже или чуть лучше того, что мы видим сегодня, – ошибочно.

Мы как народ переживаем нынешнее обеднение как общее бедствие – типа разрушительного землетрясения всей России или какой-то странной войны. Это бедствие пока что не делит нас на две несоизмеримые и несовместимые «расы». Скорее, нам кажется, что временно образовалась маленькая больная «раса» богатых – «новых русских». Их можно жалеть или ненавидеть, но их появление не разрушило народ, потому что он-то по своим основным признакам остался именно народом, не разделившись на расы. А «больные», когда страна вернется в норму, или уедут, или вылечатся (не без помощи лекарственных средств).

Такое ощущение сохраняется потому, что, во-первых, в России обеднело именно подавляющее большинство граждан, так что они друг друга «разумеют». У всех них еще сохранилась данная общим образованием единая культурная основа, один и тот же способ мышления и рассуждения, один и тот же язык слов и образов. Все это сильно подпорчено телевидением, но и подпорчено почти одинаково у всех. Подавляющее большинство наших бедных имеют еще жилье, а в квартире свет, водопровод, отопление, книги на полках. Все это «держит» человека на весьма высоком социальном уровне.

Совсем иное дело – бедность в классовом (или почти классовом) обществе, в трущобах большого капиталистического города. Здесь бедность приобретает новое качество, для определения которого пока что нет подходящего слова в русском языке. Вернее, смысл слова, которым точно переводится на русский язык применяемый на Западе термин, у нас совсем иной. Бедность (рobreza – исп., рoverty – англ.) в городской трущобе на Западе для большинства быстро превращается в ничтожество (miseria – исп., misery – англ.).

Что же это такое – ничтожество? Это, прежде всего, бедность неизбывная – когда безымянные общественные силы толкают тебя вниз, не дают перелезть порог. Кажется, чуть-чуть – и ты вылез, и там, за порогом, все оказывается и дешевле, и доступнее, и тебе даже помогают встать на ноги. Мы этого пока еще не знаем и не понимаем.

В такой ситуации очень быстро иссякают твои собственные силы, и ты теряешь все личные ресурсы, которые необходимы для того, чтобы подняться. У нас мы это видим в среде небольшого контингента опустившихся людей, прежде всего алкоголиков, но это другое дело, они в каком-то смысле счастливы и не хотят оторваться от бутылки. Ничтожество – это постоянное и тупое желание выбраться из ямы и в то же время неспособность напрячься, это деградация твоей культуры, воли и морали.

Переход людей через барьер, отделяющий бедность от ничтожества, – важное и для нас малознакомое явление. Если оно приобретет характер массового социального процесса, то вся общественная система резко изменится – а наше сознание вообще пока что не освоило переходных процессов. Надо наблюдать и изучать то, что происходит на этой грани, в этом «фазовом переходе». На Западе, считаю, важный опыт имеет католическая церковь, помогающая, с небольшими средствами, удержаться людям в фазе бедности или даже перейти в эту фазу «снизу».

В Сарагосе, богатом городе Испании, исторический центр застроен зданиями Х – ХIII веков. На реставрацию всех этих зданий никаких денег не хватит, и эти руины заселили бездомные. Странная трущоба в самом центре города – беднота живет во дворцах, но без воды, света и канализации. Только крыша, которая вот-вот рухнет. Церковь отремонтировала пару комнат, в одной сделала три кабинки душа, в другой поставила три стиральные машины. За сто песет (1 доллар) можно принести свое тряпье и постирать. Такая мелочь, а около сотни семей воспрянули духом. Дети-подростки впервые в жизни помылись в душе, и он их восхитил. «Какое счастье – мыться в душе!» Может, это чисто телесное ощущение для многих из них станет соломинкой, вытянувшей из ничтожества в бедность.

Конечно, мы в России должны думать о восстановлении достойной жизни для всех, хотя поначалу она и будет на грани бедности. Но пока произойдет переход рычагов хозяйства в здоровые руки, надо создавать и временные вспомогательные механизмы, для того чтобы помочь людям удержаться от разрушения крайней бедностью. Надо вовремя услышать какой-то знак, звук, не дать себе привыкнуть. Тут опасна ложная мудрость, которую нашептывает телевидение: мол, все эти наши бедные – профессионалы, а доходы у них, как у банкиров. Это соблазнительная, но лживая мысль. В 1999 г. я был в Испании и ехал утром в метро. Подошла женщина с ребенком, протянула руку. Взглянула таким взглядом, что было понятно – надо дать денег. Этим взглядом, я бы сказал, не злоупотребляют. Рядом стояли двое русских с переводчиком, видимо, предприниматели. Один говорит: «Я бы лучше голодал, но просить не стал». Я ему говорю: «Это особенно убедительно звучит после сытного завтрака, который вы только что съели». Он ничего не ответил, замолчали.

* * *

У меня был тяжелый опыт, когда я из благополучного еще СССР поехал в 1989 г. работать в Испанию. Купил старую машину и ездил – где-то на защиту диссертации оппонентом, где-то лекция. На каникулы приехала ко мне дочь, и мы как раз поехали большим маршрутом. Надо было пересечь Кастилью-Леон – равнина, до горизонта пшеничные поля, жара страшная, ни деревень, ни городов. На шоссе в одном месте был ремонт, для проезда по очереди в один ряд был поставлен временный светофор, и около него расположился парень с ящиком. Там у него был лед и банки кока-колы. Когда машины останавливались на красный свет, он подходил и уговаривал купить. Подошел ко мне, я отказался – экономил, все деньги тратили на поездки по Испании, когда еще такой случай будет. Он уговаривает. Я говорю: «Посмотри на мою машину. Мне ли шиковать. Вон у меня на сиденье бутылка из магазина». Он опять: «Ну купи девушке, холодной!» Я говорю: «Нет» – и тут как раз зеленый свет, я тронул. Он протянул руку и крикнул: «Ну помоги же мне!» А меня уже сзади подпирали, и я уехал, а в ушах так и стояли эти его слова. Вот уже одиннадцать лет прошло, но стоит бессоннице одолеть, как вдруг слышу: «Ну помоги же мне!» Этот парень держался.

И какое же тяжелое зрелище представляет собой человек, впадающий в ничтожество, – даже если он формально не так уж беден. В 1992 г., перед конференцией «Рио-92», я был на одном из подготовительных симпозиумов, собранных там же, в Бразилии. Мы были в городе Белен, в Амазонии, и в первый день нас повезли на экскурсию. С нами был молодой переводчик из США, полиглот и лингвист. Около собора было много старух, просящих подаяние. Ко мне подошла одна из них, очень худая и в черной одежде. Долго и сурово говорила, я не все понял, но почувствовал, что надо дать ей денег. Деньги я обменял ночью в аэропорту, все бумажки были одинаковые, я еще в них не разобрался и дал ей одну. Это было много, потом оказалось, что около 50 долларов, но делать было нечего, не просить же сдачу. Старуха возликовала, подняла эту бумажку и пошла, показывая ее своим подругам. Все они стали подходить ко мне и благодарить, никто из них не просил еще, все это было очень достойно. Переводчик, стоявший рядом со мной, сильно возбудился, просто перекосило его. Говорит мне: «Зачем вы столько ей дали? Ей хватило бы мелочи. Лучше бы вы дали мне. Я, филолог и лингвист, делаю вторую диссертацию. Я веду важное исследование – и вот, вынужден отвлекаться и ездить на эти конференции переводчиком, чтобы заработать денег. А вы, вместо того чтобы поддержать меня, дали этой неграмотной старухе, которая и денег-то таких никогда не держала». Что угодно я мог ожидать от молодого американского доктора двух наук, но не этого. Мы и сами-то в 1992 г. получали какую-то символическую зарплату, раз в сто меньше этого переводчика. Человек свихнулся от страха перед бедностью и свалился в ничтожество.

В 1971 г., работая на Кубе, я видел по телевидению известный фильм, шедевр американского кино, «Держатель ломбарда». В бедном квартале Нью-Йорка старик-еврей, пострадавший от нацистов и уехавший в США, держит маленькую лавочку-ломбард, дает под заклад небольшие деньги (как старуха-процентщица у Достоевского). В фильме есть сложная психологическая драма, аналогия между нацизмом и человеческими отношениями в этом квартале, где заправляет мафия, но меня поразило не это, а именно тип бедности обитателей квартала. Они приносят последнее, что у них есть, и торгуются со стариком, умоляют его накинуть доллар-другой. Супруги приносят в заклад туфельки их умершего ребенка, молодой человек – золотую медаль из колледжа и т. д. Вынужденная жестокость доброго ростовщика, рыдания, семейные истории.

Обсуждая назавтра с кубинцами в лаборатории этот фильм, я сказал, что он сделан очень художественно, найдены сильные символические аллегории. Мне с жаром возразили люди, которые жили буквально в этих кварталах. Эта сторона фильма, сказали они, сделана не то чтобы реалистично, а прямо-таки натуралистично – все так и есть, тип быта и детали переданы абсолютно точно. Именно в таком положении живут люди. Разговаривая об этом в Бразилии, я узнал важную вещь: вырваться из этого состояния ничтожества можно только совершив скачок «вниз» – в антиобщество трущобы, в иной порядок и иной закон. Понимаем ли мы это?

Даже в благополучной и более уравнительной, чем США, Европе бедные отделены от общества, а если еще и стоят в нем одной ногой, то это их состояние нестабильно. Привез меня друг в Испании погостить в свою деревню. Вышли мы погулять в поле, идет навстречу с речки старик с ведром. Друг говорит: «Это у нас в деревне красный». Поравнялись, друг говорит старику: «Эвенсио, ты у нас коммунист, а вот человек из Москвы». Старик испугался: «Что ты, какой я коммунист, это ты слишком. Левый, это да…» И пошел дальше.

Был он в республиканской армии, после поражения бродил, выполнял за бесценок самую тяжелую работу. Смог вернуться в деревню в конце 70-х годов, починил дом, работает на своем клочке земли, голосует за коммунистов. Вернулись мы в деревню уже в темноте, старик поджидает у своей двери: «Неужели сеньор из Москвы? И Красную площадь видели?» Потом я спросил у друга: что же старик в темноте к нам подошел, ведь все дома в деревне прекрасно освещены? Оказывается, не имеет этот старик ни света, ни водопровода – дорого. Задержался один бедняк в деревне, некуда больше идти. А где же остальные? По городам, по трущобам, там есть шанс хоть что-то заработать. Треть домов по деревням заколочена, а много поселков совсем пусты. Едешь ночью по малым шоссе – много деревень-призраков. А в городах целые районы превращены в трущобы.

* * *

Когда я впервые выехал за границу вне социалистического лагеря (в 1983 г. в Индию), меня потряс вид страданий от бедности детей – их переживание голода и первые связанные с этим духовные травмы. Это чувство трудно передать. Тяжелые сцены начались прямо по пути от аэропорта. Дело было в феврале, и по ночам в Дели было довольно холодно, а на газонах ночевало множество людей, имевших всего лишь кусок мешковины в качестве набедренной повязки. Кое-кто неподвижно лежал и днем – жив он? Умер? Мы проезжали мимо строительства тридцатиэтажного дома, подъемных кранов у него не было, наверх, как муравьи, поднималась вереница девочек (может, девушек, но худеньких), несущих на голове по два кирпича.

Небольшие деньги, которые у меня были, у меня в первый же выход в город вытрясли большие мальчишки. У них выработан для этого целый набор остроумных приемов, от которых новичку спастись трудно. Я бы так и провел все дни на конференции да в гостинице, но меня пригласил на рынок делегат из ГДР, у него были деньги. Мы шли по улице, и он ловко и резко отмахивался от мальчишек. Я на момент отстал, ко мне подбежал мальчик лет четырех. Он стал мне протягивать старую газету, как бы продавая ее, и, поскольку я невольно остановился и наклонился к нему, он решил, что я ему дам монету. Но у меня ничего не было, и его нервы не выдержали этого перехода от надежды к отчаянию. Он зарыдал и затопал ногами, прыгая на месте. Видно было, что он голоден, живот вздут, слезы залили все лицо.

Я обошел с немцем рынок, потом поехали по гостиницам на такси-мотороллере. Он жил в городе, а я на окраине, километров за пять, через огромный лесопарк. Он видит, что у меня нет денег, и дал мне сколько-то рупий одной бумажкой – заплатить таксисту. Не помню почему, но я ее зажал в руке. Водитель остановился у бензоколонки, и ко мне подбежала девочка лет восьми, в платье из мешка. Она вцепилась в мою руку с этой бумажкой и стала ее просить, тыкая пальцем себе в живот и в рот – мол, хочет есть. Вырывая у нее руку с деньгами, я проклял и себя, и этого немца, который увлек меня на экскурсию.

Когда в 1988 г. соратники Горбачева начали выпускать мальтузианские манифесты и утверждать, что бедность – естественное и законное явление, я вспомнил эту девочку и этого мальчика с газетой – и как отрезало. Для меня эта перестройка стала делом врагов рода человеческого. Одно дело, когда в Индии большая масса интеллигенции и государственных чиновников бьется над тем, чтобы сокращать бедность и поддерживать тех, кто впадает в крайнюю нищету, – и другое дело создавать массовую бедность в благополучной, развитой индустриальной стране.

В 1984 г. я поехал в Мексику. Здесь детская бедность не такая страшная, к тому же я немного знал их культуру и мог с детьми объясниться. Здесь меня поразило другое – люди в пограничном состоянии, в момент, когда они переступают порог, отделяющий один уровень бедности от другого. В центре Мехико здания построены так, что тротуар становится своего рода галереей, отделенной от мостовой рядом колонн. Пешеходы идут в тени. И утром, и даже поздно вечером все нормально, идет поток людей. Но как-то друг провожал меня в гостиницу после полуночи, и я увидел немыслимое зрелище – в этих галереях масса людей с одеялами и сумками устраивалась на ночлег. Это были, что называется, приличные люди. Дети в ночных рубашечках, матери, стоя на коленях, расчесывают им волосы, раскладывают вещи, цепляют вешалку с разглаженными одеждами. Рано утром они скатают свои одеяла и исчезнут.

Но сильнее всего меня поразило то, что я увидел в первый день. В этой же галерее, рядом с отелем, стояла очень красивая пара – юноша и девушка, музыканты. Он в черном концертном костюме, она в длинном платье. Очень тонкие лица и хорошее образование. Скрипка и виолончель, играли Бетховена. Видно было, что они – выходцы из состоятельных семей, но какая-то причина сталкивает их вниз, и они пошли на крайнюю меру. Возможно, вышли на улицу в первый раз.

Такое отчаяние и такой ужас был в их глазах, что, казалось, у них уже петля на шее, вот-вот она их потянет от земли. Ничего похожего на уличных музыкантов, которых полно в Мехико и теперь полно в Москве. От этой красивой пары, переступающей порог, исходила такая волна горя, что люди шарахались из этой галереи и обходили это место по проезжей части. Я долго стоял неподалеку – ни один человек им не подал, не кинул монету в футляр. Человек я довольно бесчувственный, но в ту ночь чувствовал себя очень скверно.

* * *

Во время перестройки многим из нас, особенно из молодежи, устроили поездки на Запад. Организовали умело. Социологи знают, что при выезде за границу возникает эффект «медового месяца» – все кажется прекрасным, глаз не замечает ничего дурного. Длится это недолго, пелена спадает, и за изобилием сосисок, витрин и автомобилей начинаешь видеть реальную жизнь, и тебя охватывает неведомая в России тоска. Ощущение изнурительной суеты, которая бессмысленна и в то же время необходима. Это – конкуренция, «война всех против всех».

В 1989–1990 гг., когда я был в Испании, тема России была в моде, и у меня как-то взяли большое интервью для журнала. Под конец спросили, не хотел бы я остаться жить в Испании. Я люблю Испанию, но признался, что нет, не хотел бы. Как так, почему же? Я подумал и ответил попроще, чтобы было понятно: «Качество жизни здесь низкое». Еще больше удивились и даже заинтересовались. Как объяснить, не обижая хозяев? Говорю: «Я привык, чтобы ребенок на улице называл меня дядя, а не господин». Не поверили: какая, мол, разница. Пришлось сказать вещь более наглядную: «Выхожу из дома, а в закутке около подъезда на улице старик ночует, зимой. И качество моей жизни от этого низкое». Мне говорят: «Ладно, оставим это. Мы не сможем это объяснить читателю».

Сейчас я и сам вижу, что ничего им не объяснил, – ведь и у моего дома теперь стоит нищий старик. Тогда я такого не предполагал. Сейчас видно, что нас затягивают в ту же яму, но не затянули еще. Я чувствую, что при виде нищего старика в московском метро у людей сжимается сердце. Одни подадут ему милостыню, другие отведут глаза, третьи придумают какое-то злое оправдание – но все войдут с этим стариком в душевный контакт, все чувствуют, что качество их жизни низкое. Стариков, ночующих на улице Рима или Чикаго, просто никто не замечает, как привычную часть пейзажа. Участь отверженных, если они не бунтуют, никак не касается жизни благополучных.

Мы сегодня, видя нищих, в том числе музыкантов, думаем, что и мы дошли до этого уровня, – и дальше, укрепись эта демократия, будет примерно так же. Это глубокая ошибка. Наши нищие-музыканты не очень-то сильно отличаются от нас, и особого отчуждения между нами нет. А та пара музыкантов в Мехико, было видно, оказалась в пустоте. Они уже отторгнуты их прежней «расой», но они чужие и не хотят, не могут стать своими и для «расы отверженных». Если антисоветский режим надолго продлится в России, многим из нас придется переходить такой порог, какого пока что у нас нет и какой мы и представить себе не можем. Ведь пока что, случись какая-то катастрофа, можно выйти к людям и с протянутой рукой. Тяжело будет им в глаза смотреть, но терпимо. А будет другое – другие будут люди и другие глаза.

Уже появилась у нас обширная прослойка людей, у которой глаза уже меняются. Был я в 1988 г. с одним приятелем, который стал потом видным «демократом» (даже в ранге министра при Гайдаре), в командировке в Риме. Дело было зимой. Около гостиницы, где мы жили, спал на улице старик. Вид у него был особенно драматический из-за двух деталей. Во первых, из-под кучи тряпья, которой он был укрыт, валил пар – необычно много. Во-вторых, на себя он положил свою гладкошерстную собаку, и она тряслась крупной дрожью. Зрелище – не забудешь. Как-то позже, в Москве, я по какому-то поводу спросил приятеля: «Помнишь того старика в Риме?» Он удивился: «Какого старика?» – «Как какого? С собакой, около гостиницы!» – «Не видел никакого старика». Говорил он совершенно искренне – он на этого старика в упор глядел и не видел. Так они сегодня и «своих» русских стариков не видят. А мы думаем, что они злые.

* * *

Советский тип трудовых отношений: принцип полной занятости. Одним из главных смыслов, входящих в культурное ядро любого общества, является труд. С ним связаны многие частные стороны экономического и социального порядка, представления о взаимной ответственности государства и гражданина, важные символы и даже религиозные установки. И завоевание гегемонии определенным социально-политическим движением, и подрыв гегемонии определенного государства неизбежно связаны с образом труда и его тенью – образом безработицы.

В перестройке, которую можно считать идеологической артподготовкой к слому советского порядка и присвоению государственной собственности номенклатурой, одной из ключевых тем было право на труд и безработицу. В рамках этой темы была проведена блестящая программа манипуляции сознанием, и она заслуживает рассмотрения. Высокое качество этой программы подтверждается тем, что отключение здравого смысла удалось не в связи с каким-то отвлеченным вопросом, а вопреки очевидным и осязаемым материальным интересам буквально каждого человека.

Полная занятость в СССР была бесспорным и фундаментальным социальным благом, которое было достигнуто в ходе советского проекта (в 1994 г. не были производительно заняты примерно 30 % рабочей силы планеты). В обеспечении права на труд было, конечно, много дефектов, идеал «от каждого – по способностям» был далеко еще не достигнут, реальный уровень промышленного развития не позволял привести качество рабочих мест в соответствие с притязаниями образованной молодежи. Но это по важности несравнимо с главным.

Отсутствие безработицы было колоссальным прорывом к благополучию и свободе простого трудящегося человека. Это было достижение исторического масштаба, поднимающее достоинство человека. Мы еще даже не можем вполне оценить утрату этого блага – у нас еще нет людей, по-настоящему осознавших себя безработными и, главное, воспроизводящих безработицу в своих детях, в следующих поколениях. Мы еще живем «наполовину советским» порядком.

Привычность полной занятости превратила в сознании наших людей это чисто социальное (созданное людьми) благо в разновидность природного, естественного условия жизни. Это, разумеется, сделало право на труд как политическую норму очень уязвимым. Люди его не ценили, и никаких активных шагов по его защите ожидать было нельзя. Однако пассивная установка на отрицание безработицы была вполне определенной. Это показывали регулярные опросы социологов. Кстати, сами эти опросы должны были бы встревожить людей, но не встревожили – Горбачев периодически успокаивал: чего-чего, но безработицы мы никогда не допустим.

На деле партийно-государственная номенклатура СССР, начав свой постепенный отход от советского проекта, уже с 60-х годов стала тяготиться конституционным правом на труд, исподволь начав кампанию по внедрению в общественное сознание мифа о благостном воздействии безработицы на все стороны общественной жизни. Эта тема постоянно муссировалась на околопартийных интеллигентских кухнях, в среде хозяйственных руководителей стало хорошим тоном посокрушаться, что, мол, отсутствие в их руках кнута безработицы не дает поднять эффективность производства. Но, поскольку право на труд было краеугольным камнем нашей идеократической системы, подмывание этого устоя велось неофициально, хотя и с явного одобрения верхушки КПСС.

Принцип полной занятости как один из главных устоев советской антропологии и реализация уравнительного идеала («от каждого – по способности») давно уже вызывали глухую ненависть у тех, кто сдвигался к антисоветскому сознанию. С 60-х годов о благодати безработицы говорили на кухнях и за вечерним чаем в лабораториях, во время перестройки начали говорить открыто.

Н.Шмелев писал в 1987 г.: «Не будем закрывать глаза и на экономический вред от нашей паразитической уверенности в гарантированной работе. То, что разболтанностью, пьянством, бракодельством мы во многом обязаны чрезмерно полной (!) занятости, сегодня, кажется, ясно всем. Надо бесстрашно и по-деловому обсудить, что нам может дать сравнительно небольшая резервная армия труда, не оставляемая, конечно, государством полностью на произвол судьбы… Реальная опасность потерять работу, перейти на временное пособие или быть обязанным трудиться там, куда пошлют, – очень неплохое лекарство от лени, пьянства, безответственности» (Авансы и долги. – «Новый мир», 1987, № 6).

До этого вопрос о необходимости безработицы туманно ставил С. Шаталин («Коммунист», 1986, № 14), на которого и ссылается Н. Шмелев. Он говорил о переходе от «просто полной занятости к социально и экономически эффективной, рациональной полной занятости». Здесь важно подчеркнуть, что первыми о необходимости безработицы заговорили люди и высших партийных и научных кругов, заговорили в журнале «Коммунист»!

С 1988 г. такие рассуждения заполонили прессу. Эта кампания велась средствами партийной печати с присущей ей тоталитарностью (я попытался ответить на один такой манифест Н. Амосова, опубликованный в 1988 г. в «Литературной газете», совершенно спокойной информативной статьей. К моему глубокому удивлению, ни одно из «коммунистических» изданий ответа опубликовать не пожелало, «так как у редакции на этот счет иное мнение, чем у меня»).

Сильный эффект расщепления сознания был достигнут тем, что пропагандой безработицы занялись профсоюзы – именно та организация рабочих, которая по своей изначальной сути должна быть непримиримым врагом безработицы. В марте 1991 г., еще в советское время, Профиздат выпустил массовым тиражом книгу «Рыночная экономика: выбор пути». Среди авторов – виднейшие экономисты. Читаем: «Можно сказать, что рынок воспроизводит безработицу. Но возникает вопрос, а является ли безработица атрибутом только рыночной системы хозяйства? Разве в условиях административно-командной системы управления производством не было безработицы? Она имела место, только носила структурный, региональный и в основном скрытый характер. Различие между рыночным механизмом и административно-командной системой управления состоит не в том, что в одном случае есть безработица, а в другом нет, а в том, что в условиях рынка безработица официально признается и безработный получает пособие».

Хороши наши советские профсоюзы, не правда ли? Скрытая безработица! Хитро придумано. Это вроде как скрытая болезнь. Пусть человек здоров, наслаждается жизнью, живет до ста лет – назовем его «скрытым больным», попробуй докажи, что нет. Людей, которые реально имели работу, два раза в месяц получали зарплату, квартиру от завода, путевку в санаторий и т. д., убеждают, что это – «скрытая безработица» и что она ничуть не лучше явной. Что явная безработица, когда нет ни зарплаты (ни пособия!), ни перспектив, ничуть не страшнее, чем «скрытая». Конечно, так может говорить только подлая продажная тварь. Но как могли рабочие в это верить – вот ведь загадка века.

* * *

Наблюдательный человек должен был бы подметить странную вещь в рассуждениях о безработице, которые начались с 1987 г. Речь шла о новом, неизвестном для нас явлении. Казалось бы, логично пригласить в печать, на радио и телевидение знатоков вопроса – зарубежных специалистов, профсоюзных деятелей, самих безработных. Мол, поделитесь опытом, расскажите, как и что. Вспомните: за все годы – ни одного такого случая не было. Не пришло нашему умному руководству в голову? Нет, это была сознательная установка.

Фальсификация знаний о реальности в случае фундаментальных проблем бытия особо безнравственна. В случае проблемы безработицы это проявляется очень наглядно. Дело в том, что безработица как социальное явление является источником массовых страданий людей. Тот, кто выдвигает или поддерживает предложение перейти от реально достигнутой полной занятости к узаконенной безработице, прекрасно знает, что результатом его предложения будут страдания, причиненные большему или меньшему числу сограждан. Такого рода предложения, какими бы экономическими или технологическими соображениями они ни обосновывались, прежде всего создают проблему нравственную. Эта проблема должна быть явно изложена, а выбор того или иного решения поддержан также нравственными (а не экономическими или технологическими доводами).

И речь в данном случае идет не об абстракции, не о «слезинке ребенка». В середине 1990 г. в журнале Академии наук СССР «Социологические исследования» (это даже еще не ельцинская РФ) печатались статьи с заголовками такого рода: «Оптимальный уровень безработицы в СССР» (А.А. Давыдов – СОЦИС, 1990, № 12). Оптимальный! Наилучший! Что же считает «оптимальным» для нашего народа социолог из Академии наук? Вот его идеал, полученный с использованием тензорной методологии, золотого сечения, ряда Фибоначчи и прочей ахинеи: «Оптимальными следует признать 13 %… При 13 % можно наименее болезненно войти в следующий период, который в свою очередь должен открыть дорогу к подъему и процветанию» (процветание, по мнению автора, должно было наступить в 1993 г.).

Поскольку статья написана в середине 1990 г. и речь идет об СССР с его 150 млн. трудоспособных людей, то, переходя от относительных 13 % к абсолютному числу личностей, мы получаем, что «наименее болезненным» наш гуманитарий считает выкинуть со шлюпки 20 миллионов человек. Само по себе появление подобных рассуждений на страницах академического журнала – свидетельство моральной деградации нашей гуманитарной интеллигенции. В общественных науках социолог – аналог врача в науке медицинской. Очевидно, что безработица – социальная болезнь, ибо приносит страдания людям. Можно ли представить себе врача, который в стране, где полностью ликвидирован, скажем, туберкулез, предлагал бы рассеять палочки Коха и довести заболеваемость туберкулезом до оптимального уровня в 20 миллионов человек?

Ведь автор той статьи нигде не сделал даже такой оговорки: на нас, дескать, в связи с рыночными реформами накатывает неминуемая беда; я, как узкий специалист, не берусь обсуждать реформу, я лишь говорю о том, что при всех наших усилиях мы не сможем сократить число потерпевших несчастье сограждан ниже 20 миллионов; чтобы оно не было выше, надо сделать то-то и то-то. Нет, социолог благожелательно ссылается на Милтона Фридмана (подчеркивая, что он – нобелевский лауреат), который выдвинул теорию «естественного» уровня безработицы: «При снижении уровня безработицы ниже естественного инфляция начинает расти, что пагубно отражается на состоянии экономики. Отсюда делается вывод о необходимости поддерживания безработицы на естественном уровне, который определяется в 6 %». Шесть процентов – это для США, а нам поклонник Милтона Фридмана с помощью золотого сечения вычислил 13 %, которые, хоть кровь из носу, «необходимо поддерживать».

Мы говорили о масштабах страданий, которые нам предполагали организовать политики с целой ратью своих экономистов и гуманитариев. А какого рода эти страдания, какова их интенсивность? Социолог их прекрасно знает, они регулярно изучаются Всемирной организацией труда, сводка печатается ежегодно. Он сам бесстрастно приводит их в своей статье. В США, например, рост безработицы на один процент ведет к увеличению числа убийств на 5,7 %, самоубийств на 4,1 %, заключенных на 4 %, пациентов психиатрических больниц на 3,5 %.

Кстати, «теория» Фридмана – это чистая идеология. Расчеты крупнейшего экономиста нашего века Кейнса показывают, что безработица, «омертвление рабочих рук», – разрушительное для экономики в целом явление, оно лишь маскируется непригодными с точки зрения общества показателями (прибыль отдельных предприятий). Массовую безработицу надо ликвидировать самыми радикальными средствами, идя ради этого на крупный дефицит госбюджета. Оживление трудовых ресурсов при этом многократно окупает затраты. Да и сегодня в США рост безработицы на один процент увеличивает дефицит госбюджета на 25 млрд. долл.

В связи с безработицей уже не только антисоветские идеологи, но и широкие круги нашей образованной интеллигенции впали в некогерентность, граничащую с шизофренией. Редко сейчас встретишь гуманитарный журнал, где бы не поминался моральный императив Канта: «поступай с другими так, как ты хочешь чтобы поступали с тобой». Ссылаясь на эту максиму, я уже давно (с начала 60-х годов) спрашивал, когда мог, интеллигента, ратующего за безработицу: «Ты сам хочешь стать безработным?». Ни разу я положительного ответа не услышал. Самые совестливые (а это были мои приятели по лаборатории) отвечали уклончиво, примерно так: «Я бы и не против ради общего блага, но ты же знаешь, у нас сейчас научно-техническая революция, а я научный работник; так что никак у меня стать безработным не получится, ты уж извини. Безработица – это для рабочих, ну, избыточных колхозников». Тут, как нам теперь известно, маленько промахнулись наши либеральные интеллигенты – сами стали жертвой очень примитивной манипуляции сознанием. Сантехники нужны даже в колонии, а вот научные работники – только в державном государстве, которое они разрушали.

Кстати, вовсе не только о нравственности и логичности идет речь. Наши антисоветские демократы отрицали то, что в мире давно воспринимается именно как фундаментальное право человека. Даже в Уставе ООН, принятом в 1945 г., была поставлена задача достижения полной занятости. Во Всеобщей декларации прав человека сказано, что «каждый человек имеет право на труд, на свободный выбор работы, на справедливые и благоприятные условия труда и на защиту от безработицы».

Конституция РФ 1993 г. устранила право на труд, заменив его «правом на труд в условиях, отвечающих требованиям безопасности и гигиены». Иными словами, право на труд заменено правом на определенные условия труда. Вместо права на труд введено право гораздо более низкого уровня – на защиту от безработицы. К тому же это право ничем не обеспечено и остается пустой декларацией. Но само его включение в Конституцию означает признание отказа от принципа полной занятости.

* * *

Советский строй и трудовая мотивация. Одним из важных обвинений советскому строю, которое зародилось в среде интеллигенции, было снижение трудовой мотивации и даже «утрата трудовой этики». Имелось в виду, что наличие слишком широких социальных гарантий лишило работников отрицательных стимулов к хорошему труду (страха), а слишком уравнительное распределение доходов свело на нет и положительные стимулы. В результате якобы возник особый, нигде в мире не виданный тип работника – нерадивого, ленивого и нахального.

Эта теоретическая конструкция обросла множеством пикантных деталей, колоритных образов, анекдотов. Ее воспринимали легко и охотно сами же работники самых разных сфер, тем более что в этой концепции фигура интеллигента-паразита была одной из самых колоритных: сказки о ленивых и никчемных сотрудниках НИИ заполняли 16-ю страницу «Литературной газеты». Многие люди, как водится, считали лентяем соседа, а не себя лично, а другие получали прекрасное оправдание для своей личной нерадивости («система такая – при другой системе я бы трудился ого-го!»).

Вся эта мифология «ленивого совка» подводила, в конечном счете, к идее благотворности частного предпринимательства («хозяин не позволил бы»). Для контраста создавался светлый миф о Западе, где хозяева сумели так организовать труд, что работники показывают чудеса ответственности, интенсивности и ловкости – при хорошем настроении в ожидании точно отмеренной зарплаты «по труду».

Разделим всю эту многослойную проблему на части и рассмотрим по отдельности вопросы разного плана. Прежде всего, вопрос фундаментальный, не зависящий от мотивации, – трудовой потенциал людей, сама их способность выполнять ту или иную работу. Здесь антисоветская концепция содержит принципиальную ошибку. Советская индустриализация превратила крестьян во вполне годных для фабрики рабочих несравненно быстрее, бережнее и эффективнее, чем западная (это мнение западных социологов).

Тут можно даже говорить о «русском чуде». Одна из ошибок гитлеровских стратегов как раз и состояла в том, что они посчитали невозможным, чтобы СССР за столь короткий срок подготовил десятки миллионов работников, перепрыгнувших «из царства приблизительности в мир точности». Западу для этого понадобилось триста лет. Конечно, трудовое поведение советских людей отличалось от западных. У нас еще не сложился в полной мере «человек фабричный», десятки поколений работавший в искусственном пространстве и времени фабрики. Советский рабочий еще нес в себе физиологическую память о временных ритмах крестьянского труда. Для него была характерна цикличность работы, смена периодов вялости или даже безделья и периодов крайне интенсивного вдохновенного труда типа страды («штурмовщина»). Слава богу, что психофизиологи труда в СССР вовремя поняли это и порекомендовали не ломать людей ради «синхронности». Сейчас, наверное, новые менеджеры сломают.

Задача, которую решил советский строй, была вовсе не тривиальной. Для ее решения была создана большая и сложная социокультурная система, включающая единую общеобразовательную школу, непрерывное внешкольное образование, уклад предприятия, систему ценностей и тип распределения жизненных благ.

Вопреки тому, во что поверили наши социал-дарвинисты, именно «уверенность в завтрашнем дне», вместо западного «страха за завтрашний день», позволила в СССР очень быстро сформировать спокойного работника, способного выполнять сложную работу. И этот принцип взят сегодня на вооружение во всех незападных быстро развивающихся странах – там, где культура не ориентирует человека на крайний индивидуализм в «войне всех против всех». Помимо хрестоматийного примера Японии можно назвать Южную Корею, где самым важным стимулирующим фактором считается стабильность рабочего места – гарантии против увольнения.

Ставя нам в пример США с их культом конкуренции, наши антисоветчики исходили из самого тупого эпигонства. Роль советского уклада мы лучше поймем, если взглянем на нынешнюю систему, которую строили буквально как отрицание советской. Сегодня, несмотря на кнут безработицы и угрозу голодной смерти, в целом идет «деиндустриализация человека», огромный откат в архаику. Конечно, при разрушении производственных массивных структур отдельный предприниматель может набрать рабочих для своей фирмы, но это, в общем, мародерство. В масштабах всего народа утрата квалификации и культуры труда колоссальна. Можно утверждать как гипотезу, но вполне надежную, что если бы в 30—70-е годы советские заводы были бы отданы в управление западным менеджерам с установлением их социальных отношений, они управились бы хуже, чем советские управленцы. Был бы примерно тот же откат, что сегодня (а то и больше).

* * *

Теперь о том, как реализовался потенциал работников в СССР и на Западе в зависимости от системы оплаты (и шире – стимулирования). Мы знаем, что в 70—80-е годы в СССР действительно наблюдался кризис прежней системы, так что существовала проблема ее совершенствования. Причины, в общем, были известны: произошла урбанизация и одновременно смена поколения и его культурных стереотипов. Старая система трудовой мотивации и стимулирования труда резко потеряла действенность. Это было недомогание общества, которое надо было лечить, и оно было бы вылечено. В тех отраслях, где для этого были ресурсы, оно нормально лечилось. Но антисоветские идеологи трактовали это недомогание (пусть даже болезнь), через которое периодически проходят все промышленные страны, как признак смерти системы советской. И стали уповать, как мы теперь видим, на примитивное, даже архаическое решение (частный хозяин и кнут угрозы голода).

Укажу на очевидную вещь: те, кто считали этот кризис неким сущностным качеством именно советского строя, или утратили историческую память, или совершали сознательный подлог. Честный критик должен был бы сначала зафиксировать тот факт, что именно в СССР те же люди прекрасно работали – война была этому экзаменом не идеологическим, а абсолютным. Иными словами, абсолютизация частной инициативы как организатора хорошего труда – грубая ошибка.

Антисоветское сознание равнодушно и, скорее всего, искренне нечувствительно к важному явлению Нового времени, которое именно в СССР и произошло. Оно называется «стахановское движение», и к нему были одинаково нечувствительны и официальный истмат, и анти-истмат. Истмат писал о «коммунистическом энтузиазме», его двойник-антипод на Западе – о «фанатизме». А речь шла о переносе в индустриальную среду аграрного «литургического» отношения к труду, с преодолением субъект-объектного отношения работника к материалу.

Отсюда – т. н. «гениальный глаз», который был обычным явлением у средневековых ремесленников, но исчез на капиталистической фабрике. Отсюда – эффективность движений работника, которая далеко превышала обычную. Психофизиологи труда ввели даже метафору, согласно которой советские работники «вбирали энергию из окружающей среды».

В детстве я прочел, а потом уже не мог найти, записки одного из шахтеров, которых обучал Стаханов. Он просто и образно описал суть, она мне и тогда показалась важной. Стаханов научился видеть центры напряженности в пласте угля – в них и бил отбойным молотком. Он говорил, что «пласт должен сам выбрасывать уголь», почти как взрывом. И учил этому шахтеров. И это было, у всех по-своему, массовым явлением, что и показала война. Из всего, что приходилось слышать от антисоветчиков, было видно, что это им глубоко чуждо, что ему противен рабочий «дядя Вася», который был именно на это способен, начал пить при Брежневе, а теперь мрачно тянет лямку у «новых русских». Новая система не придушит, как Брежнев, а искоренит этот потенциал. Похоже, что она его ничем и не восполнит – не имеет сходной силы.

Сегодня у новых «менеджеров» стоит тот же вопрос – как заставить работать нерадивого «дядю Васю». И приходится слышать, что адекватным для него стимулом является создание для него смертельных угроз – голода и выселения из квартиры. Но опыт показывает, что этот метод негоден вообще, а для «дяди Васи» – в особенности.

Что он негоден вообще, независимо от общественного строя, говорит большая американская литература. В промышленной социологии Запада есть понятие рестрикционизм – сознательное ограничение рабочими своей выработки. Еще в конце XIX века Ф. Тейлор писал, что крайне трудно найти рабочего, который не затратил бы значительное время на изобретение способов замедлить работу – сохранив при этом вид, будто трудишься в полную меру. Более того, эти способы осваиваются группами рабочих. Один из американских социологов писал в 1981 г.: «Расщепление атома – детская игра в сравнении с проблемой раскола и манипулирования крепко спаянной группой рабочих».

Кстати, такую «работу с прохладцей» только недавно стали называть уклончиво – рестрикционизм. А Тейлор называл это попросту – саботаж. Так что и рачительный хозяин-капиталист бывает бессилен. Вот что сказано в обзоре по этой проблеме: «Феномен рестрикционизма распространен во всех индустриальных странах и существует без малого 200–250 лет. Никаких надежных средств борьбы с «социальной коррозией производства» не придумано… Суть «работы с прохладцей» в том, что рабочие физически могут, но психологически не хотят выполнять производственное задание, тем не менее делая вид, что трудятся изо всех сил. В этой работе, по видимости, и заключается суть дела. Тейлор, наблюдая поведение своих товарищей-рабочих, писал о том, что в мастерской все были в сговоре относительно нормы выработки: «Я думаю, что мы ограничивали эту норму одной третью того, что мы свободно могли бы производить». Причем открыто никто не приостанавливал работу. Напротив, в присутствии администрации все делали вид, что усиленно трудятся. Но стоило надзирателю покинуть помещение, как рабочие тут же прекращали свою деятельность» (А.И. Кравченко. «Мир наизнанку»: методология превращенной формы. – СОЦИС, 1990, № 12).

Тейлор считал, что рестрикционизм – один из методов борьбы рабочих за свои интересы. М.Вебер также видел в этом явлении сознательную установку, продукт коллективной самоорганизации, используемый для давления на администрацию («негативное участие в управлении»). Иллюзии эффективности стимулирования рабочих угрозой – продукт раннего, «манчестерского капитализма», они давно в современном производстве изжиты.

В начале ХХ века Тейлор разработал приемы «научного менеджмента» – разделения производственного задания на простейшие операции, которые легко нормируются. Какое-то время это давало отдачу – ему, как пишут, удавалось заставить повышать выработку даже старых и ленивых рабочих. Потом эта система с прогрессивно-премиальным типом оплаты стала буксовать, ее использовали для интенсификации труда рабочих-иммигрантов, боящихся протестовать.

Начались разработки других систем стимулирования, и с тех пор сменилось уже несколько поколений их. В 90-е в США случилась новая волна ухудшения трудовой мотивации, и проблема эта вовсе не так проста, как ее представил антисоветский миф. Кстати, один из наших крупных организаторов промышленности (В. Кабаидзе) мне рассказывал, что в конце 80-х годов он был в США в родственной фирме и спрашивал директора, как они заставляют хорошо работать своего «дядю Джима». И «их» директор изложил ему приемы абсолютно те же самые, что применял и советский директор. «Прорабатывать, прорабатывать и прорабатывать!» Увольнять бесполезно.

Видный американский социолог в области труда и управления Ф. Херцберг (на мой взгляд, исключительно умный и глубокий человек) писал в 1989 г. о системах стимулирования: «Все побудительные факторы такого рода, будучи применены, быстро теряют свою эффективность. Появляется необходимость поиска все новых и новых средств идеологической стимуляции. Последняя служила мощным орудием побуждения к труду в Советской России после Октябрьской революции и сохраняла свою действенность до конца 40-х годов. Однако с тех пор идеологические стимуляторы в значительной мере обесценились, поскольку наступило неизбежное «насыщение» и привыкание к ним. Сегодня уже необходимо искать новые формы вознаграждения за труд, такие, как, например, система бонусов. Правда, и они со временем потеряют свою эффективность, как это произошло в США в 70—80-е годы, когда Японии и другим странам Тихоокеанской дуги удалось превзойти Америку по показателю выработки на одного работника» (Ф. Херцберг, М.У. Майнер. Побуждения к труду и производственная мотивация. – СОЦИС, 1990, № 1).

* * *

В антисоветском мышлении уже с 60-х годов стало созревать отношение к трудящимся как «иждивенцам и паразитам» – чудовищный выверт тупого элитарного сознания. И уже тогда возникла идея так переменить общественный строй, чтобы «наказать» этих люмпенов и паразитов. Чем же их можно было наказать? Безработицей, а значит, голодом и страхом. В открытую об этом стали говорить во время перестройки. Вот рассуждения близкого тогда к Горбачеву экономиста Н. Шмелева: «Не будем закрывать глаза и на экономический вред от нашей паразитической уверенности в гарантированной работе. То, что разболтанностью, пьянством, бракодельством мы во многом обязаны чрезмерно полной (!) занятости, сегодня, кажется, ясно всем. Надо бесстрашно и по-деловому обсудить, что нам может дать сравнительно небольшая резервная армия труда, не оставляемая, конечно, государством полностью на произвол судьбы… Реальная опасность потерять работу, перейти на временное пособие или быть обязанным трудиться там, куда пошлют, – очень неплохое лекарство от лени, пьянства, безответственности» (Н. Шмелев. Авансы и долги. – «Новый мир», 1987, № 6).

Итак, вот идеал трудовых отношений в уме «демократа»: для рабочего – «опасность потерять работу или быть обязанным трудиться там, куда пошлют».

Под давлением пропаганды множество людей поверили, что советская система органически не может организовать людей на хорошую работу. Это неправда, советские рабочие были именно высоко мотивированными и ориентированными на повышение содержательности работы и на технический прогресс. Это лучше всего показывают сравнительные международные исследования.

С 1971 по 1979 г. велось большое международное исследование «Автоматизация и промышленные рабочие», в котором участвовали 15 стран – 6 социалистических, включая СССР, и 9 – капиталистических, включая США, Англию, ФРГ, Францию, Италию. Координатором был Европейский центр координации исследований и документации в области социальных наук (Вена). Исследование велось по единой для всех методике, результаты обрабатывались в одном центре и рассылались всем участникам. Материал получен огромный, но для нашей темы наибольший интерес представляют те сведения, которые характеризуют советского рабочего и уклад советского предприятия в процессе технического перевооружения (автоматизации), – в сравнении с аналогами в условиях Запада. Они приведены в книге В.В. Кревневича «Социальные последствия автоматизации» (М.: Наука, 1985).

Прежде всего, советские рабочие активно поддерживали технический прогресс, он у них не вызывал никаких опасений. 99 % опрошенных советских рабочих ответили, что «внедрение нового оборудования на их предприятии принесло улучшения и в целом было положительным». В капиталистических странах положительно оценивали этот процесс 54,8 % опрошенных, а довольно многие заявили, что внедрение нового оборудования ухудшило положение рабочих на их предприятии (30 % в Англии, 20 % в США). В целом в социалистических странах 69 % рабочих ответили, что будут «активно поддерживать» автоматизацию, а в капиталистических – 37 %.

Резко различались бытующие на предприятии представления об оптимальном образовательном уровне рабочих автоматизированных участков (они в книге обозначены как А-участки, в отличие от неавтоматизированных НА-участков). В отчете сказано: «США считают, что техническое образование не нужно не только рабочим НА-производств, но и рабочим А-производств. По данным экспертов СССР, только 18 % рабочих А-участков могут обойтись без технического образования, 70 % рабочих необходимо профессионально-техническое образование в объеме ПТУ и 12 % рабочих требуется специальное среднее техническое образование».

В разных социальных системах различается как реальный общеобразовательный уровень рабочих, так и мнение экспертов о необходимом уровне. Советские рабочие в этом отношении выделяются даже среди социалистических стран – большинство их имели в 70-е годы среднее образование (неполным средним считается образование уровня 5–9 классов).

При этом в СССР считалось, что образовательный уровень рабочих А-производств должен быть повышен, а в США считали, что он у них избыточен.

Исследователи отмечают расхождение между объективными измерениями факторов труда и субъективными оценками рабочих: «рабочие социалистических стран, как правило, несколько завышают уровень физических усилий, затрачиваемых в процессе работы, тогда как рабочие несоциалистических стран, напротив, склонны этот уровень занижать. В отношении умственных нагрузок позиции полярно меняются: рабочие социалистических стран считают, что эти нагрузки недостаточны; их коллеги из несоциалистических стран считают этот уровень чрезмерным». Иными словами, рабочие с высоким образовательным уровнем желают работы более содержательной и требующей умственных усилий. Такие рабочие могут быть более требовательными и неудовлетворенными, нежели менее образованные, но это вовсе не значит, что низка их мотивация. Напротив, их неудовлетворенность представляет из себя огромный потенциал для развития.

Третья группа выводов связана с тем, как влияет автоматизация на трудовые нагрузки. Здесь выявились резкие различия между двумя социальными системами. Общий вывод такой: «В соцстранах общая физическая напряженность труда на А-участках уменьшилась существенно (на 7,3 %). В несоциалистических странах физическая напряженность труда в целом на А-участках даже несколько повысилась (на 5,6 %)».

Самый большой вес в нагрузках имеют те, которые связаны с неудобной рабочей позой. Результат таков: «Если в социалистических странах эти нагрузки практически не изменились, а в СССР заметно уменьшились, то в странах несоциалистических нагрузки, связанные с рабочими позами, существенно возросли, особенно в ФРГ (на 46,1 %), США (на 41,9 %) и т. д… Самыми большими эти нагрузки оказались у рабочих Англии (46,6 балла), самыми низкими в СССР (28,7 балла)».

С учетом нервных нагрузок исследователи определяли «общую напряженность труда». Вывод таков: «Различия, имеющиеся между двумя группами стран, вновь подтверждают вывод о более благоприятных последствиях автоматизации для рабочих социалистических стран. Общая напряженность труда рабочих А-производств в социалистических странах уменьшилась в среднем почти на 21 %. В наибольшей степени она снизилась в СССР (на 61 %) и в ГДР (на 38,9 %). В группе несоциалистических стран напряженность труда на А-участках в среднем даже возросла (на 6,3 %), а в ФРГ – даже на 201,6 %».

Примечательно расхождение объективных оценок комфортности условий труда с субъективными оценками самих рабочих: «Так, в ГДР комфортность труда, по оценкам экспертов, ниже средней по 14 странам на 14,0 %, а по оценкам рабочих – она выше средней на 18,7 %. Следовательно, рабочие ГДР «переоценивают» комфортность своих условий труда на 32,7 процентных пункта. В СССР комфортность производственной среды выше средней для А-участков на 27,6 %, а рабочие оценили ее выше на 40,4 %. Следовательно, и рабочие в СССР в среднем более высоко оценивают свои условия труда, нежели рабочие других стран».

Из этого следует, что рабочие стали склоняться к антисоветскому повороту вовсе не вследствие тенденции к объективному ухудшению их положения на производстве, а в результате культурного кризиса советского общества и под влиянием интенсивной идеологической обработки.

Социальная сфера советского хозяйства

В 1950 – 1960-е годы сложился тип советского промышленного предприятия, который и просуществовал до той реформы, что была начата в годы перестройки. Характер предприятия очень много говорит о сущности как советского проекта (представления о желаемом образе жизни), так и реально сложившегося общественного строя.

Представление предприятия как исключительно производственной и экономической системы – абстракция, для нашей темы неадекватная. Любая компания, фирма, предприятие – это микрокосмос, действующий в соответствии с ценностями и нормами, господствующими в обществе. Даже промышленный анклав (например, филиал немецкой фирмы в перуанском городке) не может быть «закрыт» от окружающей культурной среды. В целом традиционное общество строится в соответствии с метафорой семьи, а современное – с метафорой рынка. Из этого общего представления вытекают права и обязанности человека, общества, государства и того элемента системы, который нас интересует в данной теме, – предприятия.

Подавляющее большинство промышленных предприятий нынешней России создано в советский период. Те, что были унаследованы от России дореволюционной, были трансформированы в соответствии с той же матрицей. Эта матрица – представления о функциях и обязательствах промышленного предприятия в советском обществе – сложилась в процессе индустриализации, перестройки промышленности в годы Второй мировой войны и послевоенного восстановления (30—50-е годы). Это – эпоха т. н. «мобилизационного социализма» (иначе его называют «сталинизмом»). За это время СССР сделал большой рывок в развитии промышленности, науки, образования.

Чтобы понять, какой тип предприятия сложился в ходе реализации советского проекта, надо выявить его социально-философские основания. На языке идеологии этот проект назван «русским коммунизмом». Взяв в качестве знамени постулаты марксизма, он представлял собой совершенно иную цивилизационную траекторию, нежели социал-демократический проект Запада. Причина известна: Россия была крестьянской страной с традиционным обществом, в культуре которой сохранились многие структуры аграрной цивилизации. Западная социал-демократия – продукт гражданского общества, в котором крестьяне как класс и как культура сохранились лишь в реликтовом состоянии (в сельском хозяйстве они заменены фермером).

Уже на первом этапе «шоковой терапии» после 1991 г. обнаружилась эта «аномалия» промышленных предприятий России, которая до сих пор не дает возможности создать рынок рабочей силы. Заместитель министра труда и занятости РФ В. Кастмарский писал в марте 1992 г.: «Пикантность нынешней экономической ситуации заключается в том, что после освобождения цен и начала работы спросовых ограничений в нормальной (подчеркнем: в нормальной) экономике все предприятия стремятся расширить производство, чтобы не только выжить, но и увеличить свою прибыль. У нас же происходят удивительные вещи: производство сокращается, но нет и безработицы, то есть предприятия продолжают платить деньги, даже работая меньше и хуже. Изыскиваются самые разные способы остаться на плаву – сдаются этажи производственных помещений в аренду инофирмам. Продаются запасы сырья и оборудования» («Российская газета», 24.03.92).

Итак, сделаем первый вывод. Те предприятия, которые имеются сегодня в России, возникли в результате приватизации (и часто разделения) советских государственных предприятий. Они создавались и действовали в культурной среде, проникнутой общинным мышлением, отрицающим индивидуализм. Та антропологическая модель, на которой строился социальный уклад предприятия, представляла человека не свободным атомом, а солидарной личностью, для которой получение от общины минимума жизненных благ есть естественное право. Действия предприятия, нарушающие это право, до сих пор воспринимаются как неправильные, несправедливые.

Когда речь идет о промышленных предприятиях, этот фактор, как ни парадоксально, усиливается (хотя он должен был бы нейтрализоваться в процессе перехода промышленных рабочих к городской жизни). Это связано с историческими условиями индустриализации в советской России, которая в очень высоком темпе проходила с конца 20-х годов.

Как и в Японии, индустриализация в СССР проводилась не через возникновение свободного рынка рабочей силы, а в рамках государственной программы. В Англии крестьяне в ходе «огораживаний» были превращены в пролетариев, которые вышли на рынок рабочей силы как свободные индивидуумы. В СССР после революции 1917 г. в селе была возрождена община (мир), лишь частично подорванная в 1906–1914 гг. реформами Столыпина. Необходимые для индустриализации (и избыточные для села) трудовые ресурсы были получены посредством программы «коллективизации» – насильственного создания сельских кооперативов (колхоз) и государственных ферм (совхоз), которые государство снабжало машинами и другими средствами интенсивного сельскохозяйственного производства.

Вытесненные при этом из села крестьяне не «атомизировались» и не стали пролетариями. Они организованно были направлены на учебу и на стройки промышленности, после чего стали рабочими, техниками и инженерами. Жили они в общежитиях, бараках и коммунальных квартирах, а потом – в рабочих кварталах, построенных предприятиями. Это был процесс переноса общины из села на промышленное предприятие. Получилось так, что основные черты общинного уклада на предприятии проявились даже больше, чем в оставшемся в селе колхозе.

Поэтому промышленное предприятие СССР не только не стало фирмой, организованной на принципах хрематистики, – оно даже не стало чисто производственным образованием. Оно было, как и община в деревне, центром жизнеустройства. Поэтому создание на самом предприятии и вокруг него обширной системы социальных служб стало вполне естественным процессом, не противоречащим культурному генотипу предприятия, а вытекающим из него.

* * *

Поговорим об отдельных частях социальной сферы предприятий – о том, как они строились в советское время.

Общественное питание. Право на пищу – одно из ключевых естественных прав в традиционных обществах. Заводская столовая как особый социальный тип была важной частью советского предприятия. Замечу, что западные эксперты обычно вообще не учитывают столовые как элемент социальной инфраструктуры предприятия.

В 1990 г. услугами общественного питания пользовались в России ежедневно 84 млн. человек (более половины населения). На предприятиях промышленности, строительства, транспорта и в совхозах, а также в рабочих общежитиях было сосредоточено около 40 % мест всей системы общественного питания. В 1990 г. в сфере производства обеспеченность услугами столовых достигла 91 % от норматива (от числа работников, которым по условиям работы требовались такие услуги).

По мнению работников, ценность общественного питания, организованного непосредственно на производстве, была весьма высока. В 1990 г. в ходе опроса, проведенного в республиках СССР Бюро социологических обследований Госкомстата СССР, 52,5 % опрошенных в РСФСР отметили, что обеспеченность этими услугами недостаточна (то есть, по их мнению, эти услуги следовало не свертывать, а расширять). 41,3 % опрошенных считали, что эти услуги следует развивать самим предприятиям и ведомствам, а 37,4 % считали, что это могут лучше сделать местные органы власти.

Практически все предприятия давали дотации столовым, работающим на их территории. Оценить размер дотаций сложно, поскольку часть их шла через профсоюз, часть скрывалась в самых разных статьях расходов, часть представляла собой прямые поставки продуктов из «подсобных хозяйств» или из кооперативов, минуя торговлю. Согласно опросам 1996 г., даже до того момента четверть предприятий сохранила у себя подсобные хозяйства, причем 86 % из них продавали продукцию своим работникам (по льготным ценам), а 3 % распределяли ее среди работников предприятия бесплатно.

Подсобные хозяйства – особый элемент социальной сферы предприятия, которого нет на Западе, и о них следует сказать особо. В них отразился пережиток связи промышленного предприятия России с землей. Другая сторона той же проблемы – наделение большинства работников предприятия земельными участками и всяческая помощь в обустройстве этих участков. Обеспечение работников участками – одна из важных сторон социальной деятельности предприятий, совершенно не понятных западным экспертам и не отраженных в западной литературе. Кстати, в самые тяжелые годы кризиса урожай, собираемый рабочими со своих огородов, составлял важную часть потребляемых продуктов питания.

Диапазон форм связи предприятия с его «подсобным хозяйством» очень широк – от слабо формализованного «шефства» предприятия над колхозом или совхозом до превращения совхоза в структурное подразделение предприятия. Понятно, что отношения предприятия и его подсобного хозяйства совершенно не объясняются рыночными механизмами. Вот что рассказывает в своей книге Н.Н. Румянцев о взаимоотношениях крупного текстильного комбината с селом уже в 1992 году, в разгар «шоковой» реформы:

«Совхоз «Приволжский» когда-то был подсобным хозяйством комбината, ему мы помогали больше всех. Построили 73 коттеджа, дали горячую воду, подключили к нашей канализации. Считаю, что мы помогли совхозу иметь в достатке рабочих, и теперь они обходятся своими силами. Совхоз считается одним из лучших в области. Все мы сделали для них бесплатно, хотя 73 домика были бы для нас нелишними.

В 1992 году, а прошло всего десять месяцев, мы затратили более десяти миллионов рублей на строительство жилых домов, ферм, зерносушилки, дорог. Продукции за это время получили на 8,5 миллиона рублей. Думаю, что в ближайшие годы мы будем получать не менее пяти-шести тысяч литров молока от коровы в год. Будут у нас куры. Хотя бы детские сады, но мы должны обеспечить яйцами. Разведем гусей, благо в хозяйстве есть большое озеро.

Мы организовали торговлю на фабриках, и все убедились, что у нас можно купить втрое-вчетверо дешевле, чем в госторговле. Молоко у нас три рубля литр, в госторговле – десять. Это же касается одежды, обуви, продуктов. Мясо с нашего подсобного хозяйства продаем по тридцать рублей, впятеро дешевле. Все это в конечном счете зарплата, только обеспеченная вдобавок хорошим товаром».

Широкое использование общественного питания, а также наличие «невидимых» каналов распределения продуктов питания объясняет «загадку», которую как будто не замечают западные эксперты: почему при «дефиците» некоторых продуктов питания в розничной торговле реальный уровень потребления этих самых продуктов в СССР был по западным меркам очень высок.

Оценить в денежном выражении все способы поддержки предприятиями их столовых трудно. Известно, однако, что в среднем качество питания в заводских столовых было намного выше, чем в столовых открытого доступа, – при значительно более низких ценах. В «своих» столовых предприятия использовали также многие формы оказания работникам материальной помощи на уравнительной основе (бесплатный хлеб или овощи, особые блюда с символической ценой для легкомысленных людей, «не дотянувших до получки» и др.). В 1990 г. 9,1 % рабочих промышленности (и 8,5 % работников совхозов и колхозов) получали бесплатное питание или питание с частичной доплатой. На многих предприятиях бесплатным было питание работников ночных смен.

* * *

Жилищно-коммунальные услуги предприятия. В СССР обеспечение жильем было конституционным правом, которое гарантировалось государством. Бездомности как социального явления в СССР не существовало. Государство в лице как местных властей (советов), так и предприятий предоставляло жилье бесплатно в вечное пользование. Законом было запрещено выселение без предоставления равноценного жилья. Этот закон в такой степени воспринимался как естественное право, что даже через семь лет после ликвидации советского законодательства власти не решаются на выселение жильцов за неуплату коммунальных платежей (в некоторых регионах неуплаты являются почти тотальными, в масштабах целого города).

Сначала скажем о состоянии жилищного фонда в СССР и места в нем предприятий. На начало 1991 г. в СССР имелось 87,2 млн. квартир и домов, из них 48 млн. квартир государственного и общественного фонда (остальные – собственность граждан). Из этих 48 млн. квартир 46,4 млн. (96,7 %) – отдельные, 1,6 млн. (3,3 %) – коммунальные, т. е. в них проживало более одной семьи. Основную массу расходов по содержанию жилья в СССР несло государство. В 1989 г. на 1 рубль взимаемой с жильцов платы было 6 рублей государственных дотаций. В семейном бюджете рабочих и служащих расходы по оплате квартиры составляли около 1 %, а со всеми коммунальными услугами – 3 %.

Весь жилой фонд СССР в начале 1991 г. составлял 4,6 млрд. квадратных метров площади. Из них государству принадлежало 2,5 млрд. В государственном фонде ведомственная площадь составляла 1,44 млрд. кв. м. Это и был жилой фонд предприятий и ведомств (т. е. центральных органов управления хозяйством). Из этого фонда 0,23 млрд. кв. м принадлежало предприятиям сельского хозяйства (совхозам), а 0,1 млрд. кв. м (7 %) составляли рабочие общежития. Таким образом, промышленным предприятиям в СССР принадлежало около 20 % жилой площади.

Примерно в 40 % квартир, принадлежащих в советское время предприятиям, проживали люди, не работавшие на них. После предоставления работнику квартиры предприятие не имело юридического права ни задержать его, ни изъять квартиру, если он пожелал сменить место работы. Но это считалось неэтичным, и обычно работник продолжал работать на предприятии в течение негласно установленного приличиями срока (1–2 года).

В целом население высоко оценивало деятельность предприятий по обеспечению жильем. В опросе 1990 г. в РСФСР 50,4 % опрошенных считали, что услуги по предоставлению жилья следует развивать предприятиям, а 28,3 % – что их следует развивать местным органам власти.

Рассмотрим теперь роль предприятий в предоставлении всего набора социальных услуг, связанных с жильем, – строительстве и содержании жилья и коммунальных служб (водоснабжение, отопление, канализация и пр.). Почитаем выдержки из воспоминаний Н.Н.Румянцева. На всех трех текстильных комбинатах, где ему пришлось быть директором, одним из первых вопросов было жилье и коммунальные службы. Все три предприятия были «градообразующими» – главными предприятиями, вокруг которых формировался и жил небольшой город. Вначале Н.Н.Румянцев был директором комбината в г. Пучеж. В связи с образованием водохранилища на Волге предприятие переносилось на другую территорию. Ликвидировались и коммунальные объекты, которые обслуживали весь город. Когда прибыли подрывники, Н.Н.Румянцев заперся в бане, которая находилась на фабрике, и не дал ее взорвать, сохранив ее на целый год до постройки новой бани. За это его исключили из партии (что для него, прошедшего ГУЛАГ, могло повлечь и более тяжелые последствия). Когда комбинат в Пучеже был реконструирован, Н.Н.Румянцева перевели на новое место, в г. Писцово. Вот что вспоминает он о работе на этом комбинате, который насчитывал 4300 работников:

«Выделить что-либо особенное за все шесть лет работы в Писцове трудно. Разве что жилье. Как и везде, положение с жильем было очень трудным. Специально созданная бригада ежегодно строила по семьдесят с лишним домов, и за шесть лет нужду в жилье мы свели к нулю.

Я давно сделал для себя правилом: если хочешь чего-то добиться на производстве, то начинай заниматься в первую очередь не производством, а условиями жизни людей. Морально спрашивать только с человека, которому ты помог устроить нормальную жизнь и работу, а не действовать по принципу: вы потерпите, вот наладим производство, появятся деньги и тогда возьмемся за жилье, детские сады, клубы, бани. Люди и в этом случае будут работать, но не так хорошо».

А вот как начал Н.Н.Румянцев свою работу директором самого крупного в СССР льнокомбината – Яковлевского в г. Поволжске: «Как и везде, самым больным вопросом для нас было жилье. Правда, под реконструкцию было выделено восемь миллионов рублей на соцкультбыт, в том числе и на жилье. Сумма по тем временам огромная. Ведь на миллион рублей можно было построить триста пятьдесят квартир. Деньги, как видим, были, а жилье почти не строилось. Причина известна: не хватало строителей, материалов, техники, и жилье постепенно отодвигалось на потом.

Особо осложняло работу то, что на комбинате висел весь город, все его коммунальные службы, и, думая о развитии комбината, мы должны были фронтально двигать и всю инфраструктуру. Город получал от нас тепло, горячую и холодную воду, все стоки шли через наши очистные сооружения.

Жилья на мой приход было 34 тысячи квадратных метров, из них четверть ветхого и аварийного. Для сравнения скажу, что сейчас мы имеем двести тысяч квадратных метров жилья.

В самом начале в обеспечении жильем мы топтались на месте, так как срочно пришлось сбросить восемь двухэтажных фибролитовых домов, разрушили все бараки и ликвидировали подвалы. Всем жильцам предоставили благоустроенные квартиры. Одновременно благоустроили часть жилья – дали воду, газ, тепло, подключили к канализации. Люди очень быстро убедились, что все обещания по жилью выполняются, причем в первую очередь. Народ повеселел, и это, в свою очередь, хорошо повлияло на производство. Начали строить детские дошкольные учреждения, стали наводить порядок на территориях фабрик, асфальтировали даже городские улицы».

* * *

Предприятия и охрана здоровья. В СССР система здравоохранения была бесплатной и воспринималась в общественном сознании как естественное право. Здравоохранение было даже не правом, а, скорее, обязанностью. Причина в том, что в СССР человек не был собственником тела (индивидом), его тело во многом было «общенародным достоянием», и государство обязано было его хранить.

Участие предприятий в здравоохранении выражалось в советское время в следующих формах:

• содержание на предприятии и за счет его средств (или совместно с органами здравоохранения) поликлиник или врачебных пунктов;

• дотации из средств предприятия лечебным учреждениям в районах проживания работников предприятия;

• содержание лечебно-профилактических оздоровительных учреждений (домов отдыха, санаториев, профилакториев);

• организация на предприятии профилактических медицинских осмотров работников.

Приведем выдержки из книги Н.Н.Румянцева об услугах в области здравоохранения на Яковлевском льнокомбинате.

«Семь лет назад, по примеру других предприятий, мы создали на фабриках восстановительные центры, комнаты отдыха и центры психологической разгрузки. На центры внутрисменного восстановления мы возлагали большие надежды. Ведь в них за считаные минуты с помощью специальных тренажеров, массажа можно снять усталость от монотонных движений. И действительно, на первых порах от посетителей не было отбоя. Пришлось даже составлять графики, так как центр мог принять только пятьдесят человек в смену. Но через два-три месяца популярность центров стала падать. Спрашиваю ткачиху:

– Спина болит?

– Болит, Николай Николаевич.

– Иди, сделай массаж.

– Да не поможет. Я уж так перемогусь.

Вот это великое российское терпение, привычка перемогаться даже в самых трудных случаях, и объясняет во многом отношение к своему здоровью. Выходит, что о здоровье работника мы заботимся больше, чем он сам. А он при этом еще и кочевряжится.

Ведь теперь мы начали платить работнику не только за труд, но и за хорошее здоровье. Не болел в течение года – получай премию. Эти премии быстро окрестили «За здорово живешь».

Совсем недавно мы построили три физкультурно-оздоровительных комплекса с бассейнами. Никто не ходит, и ничем заманить не можем. Ну что ж, начнем с детей, с детских садов и школ. Это самый верный и надежный способ приучить человека к физкультуре.

Двадцать лет назад открыли мы санаторий-профилакторий «Бодрость». В 1984 году построили для него новое трехэтажное здание, купили самое современное оборудование, построили грязелечебницу. За год в нем бывает по две тысячи работников комбината, сто пятьдесят путевок выделяем ветеранам труда, шестьдесят – горожанам. Она [врач санатория] убедила меня, что все дошкольники и особенно молодые матери должны пройти обязательный курс лечения. Меня-то она уговорила, а теперь ходит и уговаривает будущих матерей взять путевку. Цена-то символическая.

Мы сами придали санаторию-профилакторию статус реабилитирующего центра, в связи с чем пришлось поломать некоторые неразумные инструкции, которые, к примеру, запрещали лечить тех, у кого имеется больничный лист… Мы и детскую больницу недавно построили».

Таково было отношение советского предприятия к охране здоровья его работников.

* * *

Предприятия и оздоровительные детские лагеря. Содержание детских оздоровительных учреждений (или оплата путевок для детей работников в «чужие» учреждения, если не имеется или недостаточно собственных) – важная часть социальных услуг предприятия, примыкающая к медицинским услугам.

Система детских оздоровительных учреждений в СССР (для детей в возрасте 7—15 лет) была основана на сети т. н. пионерских лагерей. Ее аналога в странах Запада не существует. Всесоюзная пионерская организация была создана в 1922 г. вначале как политизированная. Однако сразу же одной из ее задач стала оздоровительная работа среди детей, организация их досуга и творческой деятельности. В СССР издавалось 28 газет и 40 журналов для детей. На всех уровнях территорий были созданы Дворцы пионеров или Дома пионеров – общественные детские культурные и спортивные учреждения.

В 30-е годы в целом сложился особый социальный институт – пионерский лагерь. Это – учреждение для отдыха детей во время каникул (в большинстве случаев оборудованное для летнего отдыха, но часть – и для зимнего). Расположены лагеря в живописных местах, как в глубине страны, так и на морских побережьях. На время отдыха с детьми выезжали врачи, и в лагерях проводились медицинские обследования. Велась также интенсивная культурная работа, в лагерь выезжали педагоги и художники.

В трудные годы, особенно после Великой Отечественной войны, главной задачей лагерей была интенсивная оздоровительная работа, усиленное полноценное питание городских детей (критерием успеха было увеличение веса детей – это называлось «поправиться»). Обычно лагерь работал летом в три смены: две по 24 дня и одна особая, «санаторная», для ослабленных детей, – 40 дней. Размеры нормальных лагерей – от 100 до 400 детей. Было открыто и несколько больших, «всесоюзных» лагерей.

Большинство предприятий содержали свои лагеря. Имелись также «общие» лагеря у отраслевых профсоюзов. За организацию работы и распределение путевок отвечали профсоюзы, но предприятие выделяло материальные ресурсы и работников (вожатых, воспитателей, обслуживающий персонал – часто из числа пенсионеров, бывших работников, которые поддерживали связи с предприятием). В лагерях, особенно небольших, шел важный процесс социализации детей, их включения в орбиту предприятия, на котором работают родители, в отношения поколений этой «общины». Обычно предприятие старалось в каждую смену пригласить в гости к детям какого-либо известного человека из мира науки, искусства, героя войны и т. п.

Когда мест в своем лагере у предприятия не хватало, через профсоюз всегда находились места в пионерлагерях других организаций и профсоюзов. Это давало детям новые контакты, вводило в круг других профессий, дети работников провинциальных предприятий вовлекались в универсальную культуру. Значение пионерлагерей в формировании советского человека и даже советского народа трудно переоценить.

Предприятия и дошкольные детские учреждения. Важнейшим условием вовлечения женщины в активную трудовую деятельность стало создание обширной сети детских учреждений – яслей и детских садов. При реальном уровне экономического развития СССР это было необходимым условием для выхода на современный тип потребления семьи, не говоря уж о самореализации женщин. Эти учреждения постепенно, с 30-х годов, преодолевали свои организационные, хозяйственные и кадровые недостатки и к 70-м годам стали незаменимым и почти «естественным» социальным институтом в советской системе.

Разумеется, отношение к этим учреждениям было различным в разных социальных группах и разных регионах. Чем сильнее была ориентация на «общинные» ценности, тем благосклоннее оценка детских садов, чем сильнее ориентация на индивидуализм – тем негативнее. В 1990 г. среди женщин, имеющих детей в возрасте до 7 лет, высказалось в пользу воспитания детей в детских садах 60,8 % в Туркмении и 10,3 % в Литве. В РСФСР за воспитание детей в детских садах было 41,7 % матерей.

В 1990 г. в РСФСР имелось 87,9 тыс. детских дошкольных учреждений (47,3 тыс. в городах и 40,6 тыс. в сельской местности). В них находились 9 млн. детей. В 1990 г. 66 % детей в возрасте 1–6 лет посещали детские сады.

* * *

Из всего этого видно, что советский строй породил необычный тип промышленного предприятия, в котором производство было неразрывно (и незаметно!) переплетено с поддержанием важнейших условий жизни работников, членов их семей и вообще «земляков». Это переплетение, идущее от тысячелетней традиции общинной жизни, настолько прочно вошло в коллективную память и массовое сознание, что казалось естественным. На самом деле это – особенность России. Она несовместима с тем новым человеческим общежитием, какое задумали создать в России реформаторы по типу западного капитализма. Эту особенность и стали сразу же искоренять под присмотром западных экспертов. Но искоренить ее непросто.

Наблюдение за попытками разорвать это переплетение, отделить производство от создания условий жизни позволило увидеть исключительно важную вещь, о которой мы не думали при советском строе (и о которой не думают люди Запада при их капитализме). Соединение, кооперация производства с «жизнью» является источником очень большой и не вполне объяснимой экономии. Стоит только передать коммунальные службы из состава предприятия специализированной организации, работающей на рыночных основаниях, как себестоимость жизненных благ возрастает почти в четыре раза.

Почему же мы этого не видели? Потому, что из политэкономии, возникшей как наука о рыночном хозяйстве (и в версии Адама Смита, и в версии Маркса), мы заучили, что специализация и разделение – источник эффективности. Это разумное умозаключение приобрело, к огромному нашему несчастью, характер идеологической догмы, и мы почти забыли о диалектике этой проблемы. А именно: соединение и кооперация – также источник эффективности. Какая комбинация наиболее выгодна, зависит от всей совокупности конкретных условий. И важнейшим фактором здесь является культура людей.

На Западе буржуазные революции сломали общинность и создали «культуру индивидуализма», так что вместо сотрудничества на первое место вышла конкуренция. В России, напротив, революция лишь усилила «культуру коллективизма».

Это и позволило возникнуть в СССР, независимо от теорий (а часто и вопреки им), необычному «хозяйству семейного типа», с переплетением производства и быта. Разрушение этого хозяйства с потерей его «невидимого» и непонятого нами источника эффективности погрузило страну в тяжелейшую разруху, которую теоретики не могут объяснить.

Уравнительный принцип и советская уравниловка

Чуть ли не главным принципом, который надо было сломать в советском человеке, чтобы подорвать легитимность советского жизнеустройства и совершить «перестройку», была идея равенства людей.

Эта идея, лежащая в самой основе христианства, стала в СССР объектом «официально предписанной» фальсификации задолго до 1985 года – как только престарелого Генерального секретаря КПСС Л.И.Брежнева окружила интеллектуальная бригада «новой волны». Одна из первых песен, которые запел идеолог КПСС А.Н.Яковлев, была о «порожденной нашей системой антиценности – примитивнейшей идее уравнительства». Идея равенства была представлена в виде уравниловки, из которой создали такое пугало, что человек, услышав это слово, терял дар мышления. Избивая это изобретенное идеологами чучело, на деле разрушали важный духовный стержень.

Вот депутат Н.М.Амосов, занимавший, согласно опросам, третье место в списке духовных лидеров нашей интеллигенции, в эссе под скромным названием «Мое мировоззрение» (в академическом журнале «Вопросы философии»!) утверждал: «Человек есть стадное животное с развитым разумом, способным к творчеству… За коллектив и равенство стоит слабое большинство людской популяции. За личность и свободу – ее сильное меньшинство. Но прогресс общества определяют сильные, эксплуатирующие слабых». И далее этот демократ предлагал (в 1988 году!) применить сугубо фашистскую процедуру по отношению ко всему населению СССР – провести селекцию на «сильных» и «слабых» путем широкого психофизиологического обследования.

Другой активный антисоветский идеолог, А.С.Ципко, писал: «Всегда, во все времена и у всех народов уравниловка поощряла лень, убивала мастерство, желание трудиться. Но мы отстаивали ее как завоевание социализма» (Можно ли изменить природу человека? – В кн. «Освобождение духа». М.: Политиздат, 1991). Это удивительно примитивная трактовка.

Однако ненависть к «уравниловке» стала важным компонентом антисоветского сознания. Согласно опросам 1989–1990 гг., интеллигенция на вопрос о причинах наших бед отвечала: «система виновата». «Уравниловку» в числе трех первых по важности причин наших несчастий назвали 48,4 % приславших свой ответ интеллигентов (при этом они же проявили удивительную ненависть к «привилегиям начальства» – 64 % против 25 % в «общем» опросе).

Проблема равенства и справедливости была поставлена уже в момент становления той философии, которая лежит в фундаменте нашей культуры. Аристотель писал: «общественная жизнь держится справедливостью», а последняя «больше всего сводится к равенству». В ходе формирования современного капитализма и характерной для него формы демократии важнейшим философским конфликтом стало противопоставление свободы равенству. Этот конфликт до сих пор присущ философии капитализма. Де Токвиль писал в письме: «Мой вкус подсказывает мне: люби свободу, а инстинкт советует: люби равенство». Можно сказать, что в западном сознании побеждает то вкус, то инстинкт.

В наиболее полной и поэтической форме отказ от равенства и культ сильных, находящихся «по ту сторону добра и зла», выразил Ницше. Но у него за отрицанием человеческой солидарности хотя бы стояло жгучее желание прогресса, совершенства, возникновения «сверхчеловека». Ради этого и развил он антихристианскую и трагическую философию «любви к дальнему». «Чужды и презренны мне люди настоящего, к которым еще так недавно влекло меня мое сердце; изгнан я из страны отцов и матерей моих».

Идеологическая подкладка под отрицанием равенства – социал-дарвинизм. Это учение, переносящее биологический принцип борьбы за существование и естественного отбора в человеческое общество. Это придает угнетению (и в социальной, и в национальной сфере) видимость «естественного» закона. Социал-дарвинизм возник под влиянием мальтузианства, очень популярного в апогее рыночной экономики учения, согласно которому «слабым» не только не надо помогать выживать – надо способствовать их исчезновению через болезни и войны. В конце 80-х годов наши журналы и газеты были полны совершенно мальтузианских заявлений видных интеллектуалов. А ведь в русскую культуру даже в XIX веке вход мальтузианству был настрого запрещен.

* * *

Суть того равенства, которое выращивали в советском строе, была покрыта многослойной ложью (в том числа лакировочной). А в перестройке этот идеал был специально опорочен как якобы порождение большевизма. Так давайте снимем эти слои лжи. Рассмотрим суть уравнительства и его духовные корни.

Эта суть – в отрицании главной идеи «рыночной экономики», где ценность человека измеряется рынком. Американец скажет: «Я стoю 40 тыс. долларов в год». «Старому» русскому такое и в голову не придет. Для него ценность человека не сводится к цене. Есть в каждой личности некая величина – то ядро, в котором он и есть «образ и подобие Божие» и которое есть константа для каждого человеческого существа. А сверх этого – те «морщины», цена которых и определяется рынком, тарифной сеткой и т. д. Отсюда и различие в социальном плане. Если рынок отвергает человека как товар (какую-то имеющую рыночную стоимость «часть» человека – мышечную силу, ум и т. д.), то из общества выбрасывается весь человек – вплоть до его голодной смерти. Никакой иной ценности, кроме той цены, которую готов платить рынок, за человеком не признается.

Это ясно сказал заведующий первой в истории кафедрой политэкономии Мальтус: «Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле. Природа повелевает ему удалиться и не замедлит сама привести в исполнение свой приговор».

Ницше подвел под это «естественнонаучную» базу. Он писал: «Сострадание, позволяющее слабым и угнетенным выживать и иметь потомство, затрудняет действие природных законов эволюции. Оно ускоряет вырождение, разрушает вид, отрицает жизнь. Почему другие биологические виды животных остаются здоровыми? Потому что они не знают сострадания».

Если «отвергнутые рынком» люди и поддерживаются социальной помощью или благотворительностью, то лишь потому, что это дешевле, чем усмирение голодных бунтов, которые к тому же делают жизнь «удачливых» слишком уж неприятной. И этот порядок оправдан культурой (всей философией свободы либерализма). Никто никому ничем не обязан!..

Начнем с самого главного социального механизма советского уравнительства – способа распределения работы. Бубня во время перестройки о социальной справедливости, идеологи вспоминали только «оплату по труду», заставив забыть первую, гораздо более важную часть уравнительного идеала: «от каждого – по способности». Кто об этом помнит? А ведь это – развитие одного из важнейших охранительных табу, которые дают человечеству великие религии: «Каждый пусть добывает хлеб свой в поте лица своего». Это – запрет на безработицу, и его нельзя обойти выдачей субсидий и превращением безработного в паразита.

Кладя эти принципы в основу нашей совместной жизни, наши отцы и деды, следуя главному закону крестьянской общины, заключили важнейший общественный договор: каждому человеку в России будет гарантирована работа. В идеале это будет работа по его способностям. Вот в чем были прежде всего равны наши люди. Мы обязались друг перед другом не выбрасывать за ворота в чем-то слабых людей, не дискриминировать эту кем-то выделенную часть, распределяя между собой их заработок. Мы обязались делиться друг с другом работой и никого не отправлять на паперть, или в банду, или в сумасшедший дом – три пути для безработного.

Понятно, что равное право на доступ к работе возникло при советском строе вследствие обобществления средств производства. Религиозный запрет на безработицу обрел социальную и правовую базу. Будучи частичным собственником всей суммы средств производства, человек имел право на использование какой-то части средств производства, имел право на рабочее место. Вчитайтесь в слова Г.Х.Попова (сказанные в 1988 г., когда он еще не входил в число самых богатых людей России): «Социализм, сделав всех совладельцами общественной собственности, дал каждому право на труд и его оплату».

Наличие общей собственности на средства производства автоматически и неизбежно порождало уравнительную часть и в распределении плодов труда, материальных благ, общественного богатства. Надо подчеркнуть, что в этом плане жизнеустройства уравнительство порождалось именно неизбежно, как следствие общенародной собственности на средства производства. Поэтому всякие разговоры о «ликвидации уравниловки» означали неявное отрицание общенародной собственности и советского строя.

Эти разговоры к тому же выдавали полное отсутствие правового сознания – ведь речь шла о том, чтобы лишить собственника его дохода на собственность. На каком же основании? По той причине, что кому-то не нравится, как этот собственник ведет себя в совершенно иной сфере – как работник. Именно в требовании устранить уравниловку содержался самый дикий произвол, какая-то вывернутая наизнанку архаическая общинность.

Ведь уравнительная выдача определенного количества благ из общественных фондов была очищена от всякого налета «помощи» и «благотворительности». Не была она и «социальной защитой». Само понятие «социальная защита» есть производное от формулы Гоббса «война всех против всех», которая предполагает, что в цивилизованном обществе приходится защищать «слабых» от гибели, предоставляя им минимум благ. В советской России человек имел на эти блага не гражданское, а естественное право (он рождался с неотчуждаемыми социальными правами).

Прежде чем затевать реформу, надо было бы всем нам прочитать роман Кнута Гамсуна «Голод». В зажиточном Осло в начале ХХ века молодой писатель был одной ногой в могиле от голода – уже и волосы выпали. Ему не только никто не подумал помочь – он сам не мог заставить себя украсть булку или пирожок, хотя это было нетрудно. Святость частной собственности и отсутствие права на жизнь были вбиты ему в подсознание так же, как святость его личных прав гражданина.

Таким образом, уравнительная выдача благ в СССР вовсе не была следствием доброй воли «дающего». Мол, хочу – даю, не хочу – не даю. Человек получил на эти блага социально и юридически гарантированное право. Право это возникло при наделении всех граждан СССР общенародной собственностью, с которой каждый получал равный доход независимо от своей зарплаты.

В приведенном выше высказывании Г.Х.Попова есть такое продолжение: «Надо точнее разграничить то, что работник получает в результате права на труд как трудящийся собственник, и то, что он получает по результатам своего труда. Сегодня первая часть составляет большую долю заработка». Попов признает, что большая часть заработка каждого советского человека – это его дивиденды как частичного собственника национального достояния. То, что трудящиеся добровольно и безвозмездно отдали свою собственность мафиозно-номенклатурной прослойке, войдет в историю как величайшая загадка всех времен и народов. Уравниловки испугались! Дай-ка я все дивиденды с моей доли буду брать себе сам! Ну, берите теперь.

* * *

Наше уходящее корнями в общину уравнительство было совсем иного рода, чем «равенство» гражданского западного общества (чего часто не хотят видеть патриоты). Там – равенство людей-«атомов», равенство конкурирующих индивидуумов перед законом. Великий философ Запада Гоббс дал формулу: «Равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе». Наше же равенство шло от артели, где все едят из одной миски, стараясь не зачерпнуть лишнего, но роль и положение каждого различны.

В обществе конкуренции «зачерпнуть лишнего» и даже оттолкнуть соседа от миски позволяет не только философия, но и лежащая в ее основе религиозная этика (отказ от идеи коллективного спасения). Люди, выросшие на почве православия и ислама, просто не понимают такой этики. Ее отвергала и вся русская культура. Человек, просто потому, что он родился на нашей земле и есть один из нас, имеет право на жизнь, а значит, на некоторый базовый минимум обеспечения. И это – не подачка, каждый из нас ценен. Мы не знаем, чем, и не собираемся это измерять. Кто-то споет песню, кто-то погладит по голове ребенка. Кто-то зимой поднимет и отнесет в подъезд прикорнувшего в сугробе пьяного. За всем этим и стоит уравниловка.

Помню вечерние дебаты на эти темы в лаборатории сорок лет назад, когда задумывалась вся эта перестройка. Сейчас удивляешься, как все совпадало: тот, кто проклинал уравниловку и мечтал о безработице (разумеется, для рабочих – очень уж они обленились), в то же время ненавидел «спившуюся часть народа». Он, мол, принципиально не оттащил бы пьяного согреться – пусть подыхает, нация будет здоровее. И доходили до фанатизма. Кто же, говорю, у нас не напивался – ведь эдак треть перемерзнет. Пусть перемерзнет! Так ведь и твой сын может попасть в такое положение – вспомни себя студентом. Пусть и мой сын замерзнет! Это и есть новое мышление. Здесь и происходит главное столкновение «реформы» с сознанием людей.

Сколько же благ распределялось у нас через «уравниловку»? Неужели и вправду наши «социальные иждивенцы» объедали справных работников и получали большую часть дохода не по труду, как писал Попов? Это – ложь, специально внедренная в общественное сознание. На уравнительной основе давались минимальные условия для достойного существования и развития человека – а дальше все зависело от него самого. Он получал на уравнительной и в большинстве случаев бесплатной основе жилье, образование, медицинское обслуживание. С большой долей уравнительности человек получал также скромную пищу, транспорт, связь, книги и прочие блага культуры. Здесь уравнительный механизм действовал через низкие цены на эти жизненные блага.

Всем известно, что, если человек был готов напрячься, он мог заработать на жизнь «повышенной комфортности» – купить дачу, автомобиль, пить коньяк вместо водки. Но уровень потребления людей с низкими доходами был действительно минимальным – на грани допустимого. Никакой избыточной уравниловки в потреблении не было, все держалось на нужном пределе.

Кстати сказать, образ советской уравниловки был преувеличен в сознании «обделенной» интеллигенции еще и из-за важной методологической ошибки. Вот типичная «антисоветская» жалоба инженера: «Бедный я, бедный. Получаю всего вдвое больше, чем неграмотная уборщица баба Маня. Когда кончится эта проклятая уравниловка!» Спросишь: а насколько же тебе надо больше? «Ну хоть втрое, как в Штатах». И в этом он ошибался – оплата инженера в США была, в общем, более уравнительной.

Да, у нас инженер получал 100 руб., а баба Маня – 50 (округленно, условно). А «за бугром» их баба Мэри – 100 пиастров, а сэр инженер 300. Где же больше уравниловка? Инженер уверен, что у нас. На деле из этих цифр без выявления «неделимостей» вообще ничего сказать нельзя. Вот одна «неделимость» – та «витальная корзина», тот физиологический минимум, который объективно необходим человеку в данном обществе, чтобы выжить и сохранить свой облик человека. Это – тот ноль, выше которого только и начинается благосостояние, а на уровне нуля есть лишь состояние, без «блага». И сравнивать доходы инженера и бабы Мани нужно после вычитания этой «неделимости».

Что же получается при таком расчете? Эта «неделимость» составляла в СССР около 40 руб. И благосостояние бабы Мани было не 50, а 10 руб. в месяц, а у инженера 100 – 40 = 60 руб., т. е. в шесть раз больше, чем у уборщицы. «За бугром» благосостояние уборщицы при физиологическом минимуме в 40 пиастров поднималось до 60 пиастров, а у инженера – до 260. Это в 4,3 раза больше. То есть, несмотря на больший разрыв в валовом доходе, распределение благосостояния было «за бугром» более уравнительным. Если бы баба Маня у нас получала всего 41 руб., а инженер 100, то его благосостояние было бы уже в 60 раз выше, чем у нее. Вот тебе и уравниловка.

Помимо того, что советский человек имел равное фундаментальное право на доступ к рабочему месту (право на труд), благодаря которому он гарантированно и вовремя получал зарплату, в СССР были постепенно созданы и другие каналы уравнительного распределения многих благ – общественные фонды потребления. Через эти каналы человеку давалось определенное количество благ как члену огромной общины (СССР). В 1989 г. (последний год советского уклада жизни) доходы всего населения СССР составили 558 млрд. рублей, а расходы государства и предприятий на социально-культурные нужды составили 176 млрд. руб. (т. е. 31,5 % от денежных доходов населения).

Важный момент заключается и в том, что принципы распределения в СССР позволяли избежать и резких разрывов в доходах работников разных профессий. А значит, между ними не возникало социальной вражды, так что в целом в массовом сознании была укоренена идея общества солидарного, основанного на сотрудничестве, а не на конкуренции.

* * *

Посмотрим, как были реализованы в СССР уравнительные принципы в обеспечении доступа к некоторым главным материальным благам.

Жилье. Главная опора уравнительного уклада – жилье. Пока человек имеет жилье – он личность. Бездомность – совершенно иное качество, аномальное состояние выброшенного из общества изгоя. Бездомные очень быстро умирают. Поэтому право на жилье есть одно из главных выражений права на жизнь.

В СССР на определенной стадии развития пришли к тому, что право на жилье было введено в Конституцию, стало одним из главных прав. Это было уравнительное право, жилплощадь предоставлялась «по головам» (были небольшие льготы кандидатам и докторам наук, скрипачам, художникам, но это мелочи). При этом человек имел право не просто на крышу над головой, а на достойное жилье. Иными словами, была установлена норма, и если она не обеспечивалась, люди имели право на «улучшение жилищных условий».

Право на улучшение! Слова эти, бывшие в советское время привычными, еще затерты в памяти. А ведь надо в них вдуматься. И это было не декларативное право, не идеологический миф, а обыденное социальное явление. На 1 января 1990 г. в СССР на учете для улучшения жилищных условий состояло 14,256 млн. семей и одиночек – 23 % от общего числа семей и одиночек в стране. И из года в год 13 % из стоявших на учете получали квартиру (или несколько квартир, если большая семья разделялась). А, например, в Эстонской ССР в 1986 г. получили квартиры 33 % от очереди, в 1989 г. 29 %.

Уравнительная жилищная политика была осознанной и планомерной – государство оплачивало 85 % содержания жилья. Вот справка Госкомстата СССР: «В 1989 г. в бюджете семей рабочих и служащих расходы по оплате квартир не превышали одного процента, а с учетом коммунальных услуг – 3 % общих расходов. Оплата одного квадратного метра жилой площади составляет в среднем за год 1 руб. 58 коп., или 13 коп. в месяц. Затраты на содержание государственного и общественного жилищного фонда в прошлом году составили более 13 млрд. руб., из них свыше 2 млрд. – за счет квартирной платы, около 12 млрд. – дотации государства» («Социальное развитие СССР. 1989». М., 1991).

Надо сказать, что почти бесплатное жилье стало настолько привычным, что многие перестали платить даже эти 13 коп. в месяц. В среднем по СССР задолженность из года в год составляла 13,7 % начисленной квартплаты, а в Армении, например, в 1989 г. была 30,3 %.

Уравнительное право на жилье обеспечивалось ресурсами, государство строило много жилья. Смысл отказа от советского строя прекрасно виден из динамики жилищного строительства. Резкий перелом этой динамики наблюдается во всех странах, имевших, по примеру СССР, уравнительную жилищную политику и отказавшихся от нее ввиду принятия программы МВФ. Переход от уравнительного распределения к рыночному сразу делает жилье недоступным для большинства населения. И жилищные условия этой части населения начинают ухудшаться, хотя в силу своей инерции этот процесс не сразу заметен.

Напротив, в СССР жилищные условия населения неуклонно улучшались. Многим было противно, что это улучшение идет медленно, это они называли «равенство в бедности». В мышлении уже были сильны стереотипы социал-дарвинизма. Эта часть общества подсознательно уже желала разделения людей – роскошное жилье для одних и ночлежка для других. Сами они лично, как правило, были уверены, что попадут в «сильную» часть.

Усилиями поэтов и публицистов в массовом сознании было создано ощущение, что чуть ли не полстраны живет в коммуналках. Реальность была такова: в 1989 г. в городских поселениях СССР 83,5 % граждан жили в отдельных квартирах, 5,8 % в общих квартирах, 9,6 % в общежитиях, 1,1 % – в бараках и других помещениях. Чтобы проклинать за «коммуналки» советский строй, надо было просто не считать за людей ту треть населения даже богатого Запада, которая проживает именно «в иных помещениях» и считала бы за счастье иметь собственную комнату в общей квартире. О трущобах Рио-де-Жанейро, в которых без воды и канализации живут 3 млн. человек, и говорить нечего.

* * *

Общение. Банкиры и Сорос, получившие в собственность телефонную сеть России, вместе с государственным агентством устранили важный аспект уравнительства и сделали очередной шаг в рассыпании народа. Теперь, начав говорить по телефону, мы слышим тиканье счетчика.

Тут дело не в жадности банкиров, денег они получат не намного больше. Эффект хорошо изучен психологами: этот счетчик настолько отравляет сознание, настолько убивает теплоту разговора, что отлетает сама его душа. Рвется человеческая связь, остается лишь обмен информацией. Значит, даже не перестав звонить другу или брату, мы станем чуть-чуть больше индивидуумами, а вместе станем менее народом, более – человеческой пылью.

Когда мы были крестьянами, ничего бы с нами не могли поделать – мы общались и в поле, и у колодца. Другое дело, когда мы стали в массе своей горожанами. Для города телефон, почта и телеграф – та связь, что обеспечивает общение вне узкого круга семьи и сослуживцев. По этим связям и нанесена серия страшных ударов. Я всю жизнь проработал в Академии наук. И много лет веду мысленный, изредка и явный, разговор с моими коллегами, что поддержали весь этот переворот в России. Об идеалах спорить бесполезно, поэтому я обращаюсь к логике.

С самого начала перестройки как важное обвинение советскому строю была поднята тема «открытого общества». Вот, мол, Запад – общество «информационное», открытое, а СССР – закрытое. В том смысле, что блокирован обмен сообщениями. Помню одного уважаемого философа, он горячо кричал в коридоре нашего института: «Советская система рубит человеческие связи, как топором!» Он стал убежденным и активным «демократом». К нему и к таким, как он, я и обращаюсь с вопросом: «Вы знали, что сотворит в сфере общения ваш политический режим?». Если знали, то все они – провокаторы и рано или поздно получат свое. Если не знали, то обязаны порвать с этим режимом и во весь голос признать свою ошибку.

Уточним реальность. Каковы главные каналы общения людей, разделенных на огромном пространстве России? Есть каналы нецентрализованные, «молекулярные»: поездки самих людей, почта, телеграф, телефон. Интернет и электронная почта – мелочь, даже на Западе. Есть каналы «через центр» – книги, журналы, газеты. Радио и телевидение сюда не входят, т. к. они лишь «накачивают» информацию, так что не возникает общения, диалога – как у читателя с печатным словом книги или даже газеты. Что было и что стало со всеми этими каналами?

Поездки людей «ради общения» сократились самым страшным образом. Скажем, авиаперевозки внутри страны упали в четыре раза. Если вычесть деловые перелеты, то этот канал общения для простых обывателей сузился минимум в десять раз. Он действует практически лишь в отделенной от «тела народа» разбогатевшей части, которая живет особой жизнью.

В советское время не вставал вопрос о том, чтобы не поехать на свадьбу или на похороны из-за недоступной цены билета на поезд. Иностранцы, что гостили у меня в конце 1990 г., чуть не сошли с ума, когда оказалось, что они за 20 «деревянных» рублей (1 доллар) могут съездить в Ленинград и обратно, а там пообедать и сходить в Эрмитаж. Правда, и тогда интеллигенция была недовольна – подстаканники в поездах были аляповатые («ты можешь представить, чтобы тебе во Франции подали чай в таком подстаканнике?»).

Почта и телеграф в СССР настолько вошли в быт самой глухой деревни, что стали уже как бы частью природы. Телеграмма – 3 копейки за слово! Нашарив гривенник в кармане, мы слали откуда-нибудь из Крыма: «Телеграфь двадцать пять» (а совсем уж отчаянные наскребали на одно слово: «Двадцатипятирублюйте»). Телеграф давал нам ощущение, что мы связаны моментальной связью со всеми близкими людьми на шестой части суши. Сколько писем и телеграмм отправляют сегодня русские люди? В 6 (!) раз меньше, чем в 80-е годы. В шесть раз! Если опять же из этого числа вычесть деловые отправления, то окажется, что почты и телеграфа народ практически лишен. Вы, поборники открытого общества, знаете об этом?

* * *

Поход против уравниловки: утрата исторической памяти. В кухонных дебатах 70-х годов было создано ложное представление, будто уравнительный принцип распределения жизненных благ – уникальное явление, порожденное тупым волюнтаризмом советской системы. Во время перестройки это мнение было усилено с помощью большой кампании по промыванию мозгов. На самом деле советская система в этом смысле не слишком сильно отличается от других, различия существуют, скорее, в антропологическом обосновании «уравниловки», в выведении ее из естественных или приобретенных прав.

Дж. Кейнс, работавший тогда в СССР, в статье «Беглый взгляд на Россию» (1925) писал: «Я не считаю, что Русский Коммунизм изменяет или стремится изменить природу человека, что он делает евреев менее жадными, а русских менее экстравагантными, чем они были… Но в будущей России, видимо, карьера «делающего деньги» человека просто невозможна как доступная в силу своей открытости для респектабельного человека сфера деятельности, как и карьера вора-взломщика либо стремление научиться подлогам и хищениям. Каждый должен работать на общество – гласит новое кредо – и, если он действительно выполняет свой долг, общество его всегда поддержит. Подобная система не ставит целью понижать доходы, уравнивая их, – по крайней мере на нынешней стадии. Толковый и удачливый человек в Советской России имеет более высокие доходы и живет благополучнее, нежели все другие люди».

Кейнс писал это в 1925 г., а ведь тот, первый этап советского проекта был, конечно, гораздо более уравнительным, нежели 70-е годы. Тогда, например, действовал т. н. партмаксимум – обязанность партии сдавать государству доходы, превышающие определенный максимум.

Уравнительное распределение благ – древнейший принцип человеческого общежития. В обществах, основанных по принципу семьи, каждый имеет равное право на пищу. В самом чистом виде это отражено в первобытных обществах. В 1966 г. в США вышел большой труд антрополога Сервайса (E.R. Service) «Охотники» – об изучении оставшихся на Земле «примитивных», живущих общинами племен и народов, об обществах охотников и собирателей из самых разных частей света. Особое место в нем занимает тема распределения пищи.

Как-то ученый получил от эскимоса кусок мяса и поблагодарил его. Охотник огорчился, а старик-эскимос объяснил: «Нельзя благодарить за мясо. Каждый имеет право получить кусок».

Сервайс пишет, что в общинах нельзя и даже неприлично благодарить за пищу – этим ты как бы допускаешь саму возможность не поделиться куском, что нелепо и противно. Этнографы подчеркивают, что в общине право на пищу – это абсолютное (естественное) право. Поэтому голод в ней возможен лишь как следствие природной или социальной катастрофы – засуха, война.

Именно в богатом капиталистическом обществе возник голод части населения как норма, а не бедствие. Здесь голодают отвергнутые рынком, а остальные не только не обязаны, но даже не должны им помогать, чтобы другим неповадно было расслабляться. И Мальтус, и Дарвин резко выступали против благотворительности и бесплатной медицины, которые нарушают действие естественного отбора, ликвидирующего «человеческий брак». Дарвин даже сожалел о том, что медицина (например, прививки) сохраняет жизнь плохо приспособленным людям – а таковыми считались как раз те, кто голодает. Это и есть экономический либерализм.

Э.Фромм приводит выдержки из труда И.Сервайса о другой стороне «уравниловки» – в распределении средств труда: «Ни в какой из примитивных групп никому не запрещается использовать природные ресурсы, и ни один индивидуум не является их владельцем… Природные ресурсы, которыми живут группы, являются коллективной или общинной собственностью… Внутри группы все семьи имеют равные права на получение этих ресурсов. Кроме того, родственникам из соседних групп разрешается свободно охотиться или заниматься собирательством, по крайнем мере если они об этом просят.

Наиболее частый случай видимого ограничения права на ресурсы касается деревьев, дающих фрукты, орехи и т. д. Иногда определенные деревья или группы деревьев приписываются каждой семье из группы. Но это скорее разделение труда, чем собственность, так как это делается с целью предотвратить бесполезную потерю времени и сил при работе нескольких семей в одном месте. В любом случае, собрала ли данная семья много фруктов или мало, действуют нормы распределения, и никто не испытывает голода».

Но не только в «примитивных» общинах, а и вообще во всех традиционных обществах, не пошедших по пути «рынка», голод был исключен как социальное явление благодаря уравнительному распределению. Смешно думать, что «уравниловка» – порождение последних 75 лет или даже Российской империи. Напротив, эта империя потому и собралась в Евразии, что здесь сформировались народы со сходным мироощущением. Вспомним итальянского купца Марко Поло, который почти всю жизнь прожил и пропутешествовал в созданной при Чингисхане империи (в том числе и в России). Что же поразило его, «европейца-рыночника»? Почитаем сегодня эти свидетельства середины XIII века.

«Делал государь вот что: случалось ему ехать по дороге и заметить домишко между двух высоких и красивых домов; тотчас же спрашивал он, почему домишко такой невзрачный; отвечали ему, что маленький домик бедного человека и не может он построить иного дома; приказывал тут же государь, чтобы перестроили домишко таким же красивым и высоким, как и те два, что рядом с ним».

Это о жилье. А вот о питании:

«Когда великий государь знает, что хлеба много и он дешев, то приказывает накупить его многое множество и ссыпать в большую житницу; чтобы хлеб не испортился года три-четыре, приказывает его хорошенько беречь. Собирает он всякий хлеб: и пшеницу, и ячмень, и просо, и рис, и черное просо, и всякий другой хлеб; все это собирает во множестве. Случится недостача хлеба, и поднимется он в цене, тогда великий государь выпускает свой хлеб вот так: если мера пшеницы продается за бизант, за ту же цену он дает четыре. Хлеба выпускает столько, что всем хватает, всякому он дается и у всякого его вдоволь. Так-то великий государь заботится, чтобы народ его дорого за хлеб не платил; и делается это всюду, где он царствует».

Когда мы читали Марко Поло в детстве, на такие главы не обращали внимание – этот образ действий государства казался нам естественным. Ну подумайте сами, что если бы Сталин в годы войны вместо карточной системы устроил бы, как сегодня, либерализацию цен? Но то, что казалось естественным нам, поражает и злит «рыночника». И английский биограф Марко Поло в 80-е годы ХХ века делает ему выговор: «Книга для коммерсантов должна была бы описывать урожаи и сезонные колебания цен так, чтобы дать негоциантам сведения, позволяющие получить максимальный доход от спекуляций и поместить деньги с минимумом риска. Марко же глядит по-иному, с точки зрения общественного интереса и, значит, государства; поэтому неурожай для него не средство получить большую прибыль, а огромное бедствие, опасное для мира между народами, которые его терпят. Бедствие, с которым надо бороться».

Каков же был механизм уравнительного распределения благ в империи монголов? Дотации государства. Великий хан Хубилай обязывал «глав администрации» в регионах делать запасы зерна за счет госбюджета и в голодные годы выдавать его фактически «по карточкам» – не отменяя при этом «коммерческую» торговлю. Она, кстати, была у нас и во время войны; приехал кто с фронта – всегда можно было собрать денег и купить что надо. А уж о рынке и говорить нечего. Не знаю, как Гайдар, а я торговал в четыре года.

* * *

Советская уравниловка корнями уходила в общинный крестьянский коммунизм, о котором писалось в первых главах. Поэтому атаку на этот принцип в СССР начали в тот момент, когда произошла смена поколений, так что люди молодого и среднего возраста просто не представляли себе, что такое голод и недоедание. Мао Цзэдун как-то сказал в беседе с Андре Мальро: «Когда существует голод, то стремление к равенству приобретает силу религиозного чувства». Тот, кто хотя бы военное детство провел, как обычный советский ребенок, не клюнул бы на призыв отказаться от равенства.

Часть нашей интеллигенции, а за ней, не подумав, и остальные проклинали даже это самое простое выражение советской уравниловки – кусок хлеба каждому. Стало противно «равенство в бедности», когда по негласному закону в каждой столовой было особое блюдо – манная каша на молоке со сливочным маслом по цене 10 коп. (при реальной стоимости около 35 коп.). Это было блюдо для тех, кто не дотянул до получки. Он его получал не как благотворительность и не должен был никого благодарить. И это – старый наш порядок. Гиляровский подробно описывает, как на московских рынках раз в день варили обрезки мяса и требуху и продавали по полкопейки миску – бери сколько съешь. Не нужна нам была занудливая Армия спасения с ее бесплатным супом для отверженных.

Уравнительный компонент очень силен в быстроразвивающихся странах Юго-Восточной Азии. Например, в одном обзоре писалось, что японского работника предприятия – как управленца, так и рабочего – «устраивает уравниловка в оплате труда, представляющаяся ему весьма важной для морального климата на предприятии. Разрыв в заработной плате рабочего и администратора высшего уровня незначителен (чистый доход директоров японских компаний в 1985 г. в среднем был в 5,7 раза выше, чем у рабочих, а высший администратор в США зарабатывал в 33,5 раза больше рабочего). В Японии… если компания сокращает расходы на оплату труда, то в первую очередь уменьшается жалованье администрации… Таким образом, у японских трудящихся нет причин думать, что они должны много работать только для того, чтобы обогатить администрацию предприятия, его владельцев и акционеров» (ПОЛИС, 1991, № 5, с. 188).

Понятно, что важную роль играют программы уравнительного распределения в развивающихся странах с массовой острой бедностью. Так, в Индии государство заготовляет зерно (в 90-е годы на уровне около 10 % потребления, 44,5 г на человека в день) и продает его бедным по ценам ниже рыночных в «магазинах справедливости» (в 1991 г. таких магазинов было 360 тыс.). В начале 90-х годов в среднем по продовольствию распределительные цены были вдвое ниже рыночных. Доля субсидий на поддержание этих цен составляла в 1991/92 гг. 0,55 % ВВП.

До 1993 г. производителям сахара в Индии разрешалось продавать на свободном рынке не более 40 % сахара, остальное закупало государство для распределения по низким ценам. В целом продовольствия, реализуемого через государственную сеть, было бы достаточно для удовлетворения потребностей всех тех, кто находится за чертой бедности, – если бы распределение вполне подчинялось принципам социальной справедливости. Однако вследствие коррупции беднякам попадает лишь 65 % этих ресурсов (по более скептическим оценкам – около 40 %). Но и это – важная поддержка.

Экономист из Вашингтонского института экономического развития при МББР П. Стритен, который исследовал этот опыт, считает, что за счет государственной поддержки высоких закупочных и низких распределительных цен можно эффективно поддерживать приемлемый уровень потребления до 30 % населения. Однако более реалистичной системой он считает комбинацию субсидирования цен с рационированием основных продуктов питания (В.Р. Миньяр-Белоручев. Государственное регулирование внутреннего рынка сельскохозяйственных товаров в Индии. – Восток, 1996, № 2).

Даже в странах классического протестантского капитализма, где в общественном сознании огромное влияние имеет социал-дарвинизм, уравнительный идеал является важным противовесом. Американский либеральный политолог Дж. Сартори пишет: «Мы стремимся к равенству, поскольку считаем его справедливой целью, однако не потому, что люди в действительности одинаковы, но вследствие того, что мы чувствуем – с ними должно обращаться, как если бы они были такими (пусть даже фактически это не так)».

Попытка неолиберальных философов исключить понятие социальной справедливости из словаря современного западного среднего класса в целом не удалась. Американский философ Дж. Роулс дает довольно категоричную формулировку: «Справедливость есть первое достоинство социальных институтов, как истинность – достоинство систем мышления. Как бы ни была стройна и экономна теория, она должна быть отвергнута, если она не истинна; точно так же должны быть уничтожены или изменены самые эффективные социальные институты, если они не справедливы».

Данные большого исследования представлений о справедливости (1991 г.) показали, что идею уравнительного распределения как справедливого поддерживают 21 % опрошенных в Англии, 19 % в США и 29 % в Западной Германии. Это очень существенная часть населения.

В 1985 г. 40 % расходов населения на медицинское обслуживание в США покрывало государство. Продовольственная помощь введена в США с 1981 г. Она заключается в выдаче талонов (бесплатных или со скидкой) для покупки продуктов. Правом на получение талонов обладают семьи, чей доход не превышает 125 % дохода на «черте бедности». На самом деле получить такие талоны удается примерно половине американцев, живущих на этом уровне доходов. Средняя стоимость талонов, по американским ценам, очень невелика. Так, в 1987 г. она составляла 65 долларов в месяц на человека. Но уже это позволяет избежать голода. В США за 1991–1993 гг. число городских жителей, получающих вследствие их бедственного положения бесплатные талоны на питание, выросло на 7 млн. и составило 24,5 млн. человек – десятую долю населения этой богатейшей страны. Жилищные субсидии, очень небольшие по величине (в середине 80-х годов они составляли в среднем 2 тыс. долл. в год на семью) получают около 3,5 млн. семей – четверть тех, кто формально имеют право на такую помощь (Современные США. Энциклопедический справочник. М., 1988).

* * *

Восприятие уравнительного распределения благ массовым сознанием. Это восприятие в 70—80-е годы характеризовалось расщеплением сознания и внутренним конфликтом ценностей. С одной стороны, городское население охотно принимало нападки на «уравниловку», обнаруживая явный сдвиг к либеральным ценностям в их «советском» понимании, с другой – подавляющее большинство твердо стояло на уравнительном принципе.

Это понимали все вышедшие на арену в годы перестройки политические силы, что приводило к странным комбинациям тезисов и лозунгов. Так, в концепции закона о приватизации промышленных предприятий в РСФСР (1991) главным препятствием было названо «мировоззрение поденщика и социального иждивенца у большинства наших соотечественников». Очевидна нелепость этого тезиса (трудящиеся, то есть производители общественного богатства, – иждивенцы государства!). Но важнее само признание того факта, что люди в массе своей считали государство обязанным обеспечить всем членам общества на уравнительной основе некоторый разумный минимум жизненных благ.

В октябре 1989 года социологи ВЦИОМ (директор Т.И. Заславская) изучали отношение к реформе. Hа вопрос «считаете ли вы справедливым нынешнее распределение доходов в нашем обществе?» 52,8 % ответили «несправедливо», а 44,7 % – «не совсем справедливо». Что же считали несправедливым 98 % жителей СССР? Hевыносимую уравниловку? Совсем наоборот – люди считали распределение доходов недостаточно уравнительным. Это видно из следующих ответов. Hа вопрос: «Как вы думаете, увеличился или уменьшился за последние 2–3 года разрыв между семьями с высокими и низкими доходами?» 63 % ответили «увеличился» и 18,4 % – «остался прежним».

Таким образом, уменьшение уравнительства представлялось несправедливым. 84,5 % считали, что «государство должно предоставлять больше льгот людям с низкими доходами», и 84,2 % считали, что «государство должно гарантировать каждому доход не ниже прожиточного минимума». Опрос Госкомстата СССР в июне-июле 1990 г. показал, что за карточки на товары первой необходимости высказались 53 % граждан. Hо это и есть четкая уравнительная программа.

В 1991 г. был начат большой исследовательский проект международного коллектива ученых из 12 стран, посвященный изучению представлений о социальной справедливости в разных культурах. Сравнительное исследование в России и Эстонии, двух частях СССР с весьма разными культурными установками, показало поразительную схожесть в отношении к уравнительному принципу. В этом смысле русские и эстонцы стали именно частями советского народа. Вот что пишут авторы исследования: «Известно, что характерной чертой социализма являлась патерналистская политика государства в обеспечении материальными благами, в сглаживании социальной дифференциации. Общественное мнение в обеих странах поддерживает государственный патернализм, но в России эта ориентация выражена несколько сильнее, чем в Эстонии: 93 % опрошенных в России и 77 % в Эстонии считают, что государство должно обеспечивать всех желающих работой, 91 % – в России и 86 % – в Эстонии – что оно должно гарантировать доход на уровне прожиточного минимума» (Л.А.Хахулина, А.Саар, С.А.Стивенсон. Представление о социальной справедливости в России и Эстонии: сравнительный анализ. – «Информационный бюллетень ВЦИОМ», 1996, № 6).

Кстати, уравнительные представления как в России, так и в Эстонии весьма радикальны. 46 % в России и 49 % в Эстонии считают: «Все люди должны иметь то, в чем нуждаются, даже если для этого придется урезать доходы тех, кто зарабатывает больше необходимого». Иными словами, половина граждан принимают идею насильственного перераспределения доходов. Различия между Россией и Эстонией существенны лишь в отношении к крайнему, утопическому уравнительству. 29 % в России и лишь 9 % вы Эстонии поддержали такое мнение: «Самый справедливый способ распределения собственности и доходов – это дать каждому равную долю». 29 % – огромная часть общества, если учесть радикализм этой формулы.

Это – архетип, подспудное мироощущение, как бы ни приветствовали рынок те же самые люди в момент голосования или в поверхностных слоях сознания, на уровне идеологии. Сдвиг к антиуравнительным ценностям не доходит до глубинных слоев сознания даже у энтузиастов «рынка». Помню, при Гайдаре Президиум РАН принял людоедское решение: ради перехода к рынку уволить в институтах половину сотрудников и удвоить зарплату оставшимся. Это решение надо было утвердить в Отделениях РАН. Случайно я попал на заседание бюро Отделения философии и права. Среди синклита – бывшие члены Политбюро ЦК КПСС, два бывших главных редактора «Правды», а уж бывших членов ЦК КПСС не счесть.

Смотрю, единогласно (!) утверждают постановление, которое шокировало бы ученых даже в период дикого капитализма. Что же это, думаю, творится, хороши же у нас были вожди-коммунисты. Удалось взять слово, говорю великим философам и правовикам: «Вы приняли историческое решение. За тысячу лет в России не позволялось спасаться, выкидывая из лодки половину товарищей, всегда искали способ пережить беду сообща». Председатель, академик Б.Н.Топорнин, и говорит: «Что же вы нам, Сергей Георгиевич, раньше не сказали – смотрите, какую мы гадость утвердили». И так расстроился, что, если бы не субординация, я бы его расцеловал – редко увидишь такую искренность. Он, на той волне неолиберализма, даже и не заглянул глубоко.

А как же реагировали сотрудники РАН – оплота антиуравниловки? Категорически отвергли этот проект, он так и сгинул, как будто его и не было. Когда дело касается шкуры самих интеллигентов, сразу проявляется их истинная природа типичных «совков». Доходит до смешных сцен. Обычно в лаборатории хранители советских принципов (в том числе уравниловки) – старые ученые, они же и носители титулов, доктора да профессора. А м.н.с. – рыцари «рынка». Но вот старый завлаб добывает толику добавочных денег, собирает сотрудников и спрашивает: как будем делить? В молодых тут же просыпаются русские архетипы, и они гордо кричат: всем поровну! Старики и не против, но трогательна эта непоследовательность.

* * *

Намечающийся отход большой части граждан от уравнительного идеала (и явный отказ от него молодежи) может стать трагической и непоправимой ошибкой русского народа. Исправить ее будет трудно – как склеить распавшуюся семью. Ощущение, что тебя не эксплуатируют и в тебе не видят эксплуататора, – огромная ценность. Мы в полной мере осознаем, как она важна для жизни, когда ее совсем лишимся.

Как тоскует по ней человек Запада – никакой комфорт ее не заменяет. Мы эту ценность имели и, сами того не понимая, наслаждались общением с людьми – на улице, в метро, в очереди. За социальным братством стояла глубинная идея религиозного братства – идея «коллективного спасения». От этой идеи отказался Запад во время Реформации, которая породила совершенно нового человека – индивидуалиста, одинокого и в глубине души тоскливого. Но Запад за эту тоску хотя бы получил компенсацию: новая этика позволила ему выжать все соки из колоний и сегодня выжимать соки из «третьего мира». Ради чего отказываемся от братства людей мы? Ведь выжимать соки теперь будут из нас.

Отказ от уравнительного идеала и стоящей за ним идеи братства означает для России пресечение всякой надежды на развитие и сохранение себя как независимой страны. Самым прямым и очевидным следствием становится разрыв исторического союза народов и народностей – распад России. Эксплуатация «слабого» неизбежно и раньше всего облекается в этническую форму. Освоение идей социал-дарвинизма сразу дает оправдание угнетению «менее развитых» народов – и борьбе этих народов всеми доступными им способами. Тут никаких сомнений нет – все это прекрасно изучено и описано. Менее очевидно, что это гасит порыв к развитию и в отдельно взятом народе – прежде всего русском.

За последние четыреста лет сложилось два разных типа ускоренного развития. И оба они основаны на том, что люди работают в режиме трудового подвига, соглашаясь на отсрочку материального вознаграждения. Один пример такого порыва дал западный капитализм, основанный на индивидуализме. Там общество – и рабочие, и буржуи – было проникнуто пуританской этикой. Рабочие трудились не за страх, а за совесть при очень низкой зарплате. Хозяева же вкладывали прибыль в производство, ведя буквально аскетический образ жизни (оргии их сынков – это отклонение от «генеральной линии» и стало массовым уже после выхода на спокойный режим).

Второй проект – договор трудящихся и элиты на основе солидарности, ради «общего дела». Самые яркие примеры – индустриализация Японии и СССР. Оба эти подхода были в большой мере уравнительными (в СССР – больше, чем в Японии), но главное, в обоих случаях все социальные партнеры были проникнуты державным мышлением.

Что же мы имеем сегодня в России? Отказ от уравнительного идеала (и значит, от идеи «общего дела») – и отсутствие всяких следов пуританской этики у предпринимателей. О капиталовложениях в производство и речи нет – украденное проматывается в угаре потребительства, растрачивается на жратву и предметы роскоши, вывозится за рубеж. А значит, никакого негласного общественного договора нет. И лишения людей абсолютно ничем не оправданы – Россия в результате «реформ» лишь нищает и деградирует. Ведь при помощи искусственно организованного кризиса разрушаются в первую очередь самые передовые производства. Этот процесс начался моментально с ликвидацией советской системы хозяйства в 1992 г., продолжается он и сейчас.

Выводы о советской хозяйственной системе

Советское жизнеустройство сложилось под воздействием конкретных природных и исторических обстоятельств. Исходя из этих обстоятельств поколения, создавшие советский строй, определили главный критерий выбора – сокращение страданий. На этом пути советский строй добился признанных всем миром успехов, в СССР были устранены главные источники массовых страданий и страхов – бедность, безработица, бездомность, голод, преступное, политическое и межнациональное насилие, а также массовая гибель в войне с более сильным противником. Ради этого были понесены большие жертвы, но уже с 60-х годов возникло стабильное и нарастающее благополучие.

Я думаю, что надо честно сказать людям: так зажиточно жить, как в послесталинское советское время, большинство наших граждан не будут очень долго, и возможно никогда. Советский строй в целом был уникальной, чудесным образом достигнутой точкой во всем пространстве социально-экономических вариантов жизнеустройства. Сейчас даже трудно объяснить, как нас занесло в эту точку, – настолько маловероятно в нее было пробиться.

Сегодня, видя, насколько слаб, податлив и греховен человек, как легко его соблазнить бусами и побрякушками, мы должны преклониться перед русским народом первой половины ХХ века. Он самоотверженно, на своих костях построил доброе, спокойное, экономное и щедрое общество. Хозяйство в нем было, в меру своего развития, необычайно, необъяснимо эффективным. Множество сил объединилось, чтобы нас с этой точки столкнуть, и это удалось. Сойдя, мы сразу оказались в глубокой трясине, и нас засасывает все глубже и глубже – по всем показателям, и материальным и духовным. И даже нет гарантии, что мы вообще выберемся на какую-либо твердую кочку. Ничего же иного, подобного по эффективности советскому укладу, нам не светит. Возможно, для нас другой такой точки и нет.

Сегодня с массы людей срывают цивилизационную надстройку, наросшую за советский период, – идет быстрая архаизация сознания и общественных укладов. Люди спиваются, эксплуатируют женщин и детей. Это признаки превращения России в большую трущобу, северную фавелу. У людей фавелы другой язык, другая мораль и другая рациональность. Вернуть их в общество – особая большая проблема, которой мы не знаем. Конечно, не Чубайс этот процесс начал, но советская школа и советский завод держали его под контролем. Болезнь можно было лечить, а можно резко усилить и воспользоваться состоянием больного.

Сейчас, думаю, ясно, что даже при улучшении дел в «обществе» фавела в него автоматически не вернется. Будет нужна большая и творческая работа по реабилитации. И наверняка с элементами жестокости, в которой потом будущие горбачевы обвинят будущих сталиных.

Content

Сергей Георгиевич Кара-Мурза, Сергей Иванович Аксененко
Уроки Сталина. Как поднять Россию с колен

С.И. Аксененко Советский порядок

Октябрьская революция 1917 года и легитимность

О противопоставлении Ленина Сталину

Была ли альтернатива коллективизации?

Феномен 1937 года

Демократические институты и СССР

Система советского хозяйствования

С.Г. Кара-Мурза Особый взгляд на советский строй

На Западе это устроено лучше?

Образ советской хозяйственной системы

Социальная сфера советского хозяйства

Уравнительный принцип и советская уравниловка

Выводы о советской хозяйственной системе