Юлия Михалева

Призрачная деревня

© Михалева Ю.С., текст, 2024

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2024

В оформлении книги и обложки использованы иллюстрации Drowse

* * *

Призрачная деревня

1

Деревья впереди словно расступились. Знакомая тропка – узкая, еле видимая – шагнула к ним и обернулась хоженой дорогой. Ещё не ступив на неё, Яшка приметил и колодец, и белый дом на отшибе, и ряды крыш.

Да неужто снова? Не может быть! Вот же шальное наваждение!

Яшка и глаза потёр – обоими кулаками для надёжности – но деревня по-прежнему смотрела на него. И, как и десять лет назад, казалась совершенно обычной. И даже знакомой: тот дом, что с краю, и тогда тонул в зарослях толстостволых подсолнухов.

Нет уж, больше Яшка на такое не купится! Теперь-то он точно знает: либо солнце напекло темя, вот и мерещится, либо и в самом деле добрёл до самой Зуевки.

Но до какой, к чёрту, Зуевки? Едва пара часов минула, как из дома вышел – а до Зуевки той все десять, да и то, если бегом бежать, а не плестись еле-еле, как Яшка.

Ладно, бред – не бред: не выяснить, если не осмотреться.

Колокольчик, оставленный в кустах запутавшейся коровой, нервно звякнул, когда Яшка сжал его в ладони – сильно сжал, был бы не из металла, так лопнул. Сжал – и пошёл к деревне.

Пахло травой. Лугом, не жильём. Из труб не шёл дым. Никто не кашеварил, и бани по случаю субботы тут не топили. Не видать ни живой души, даже скотины. Хоть бы псина бросилась под ноги или кошка свернулась где на завалинке – не тут-то было. И тихо так, что слышно только шаги Яшкины да его громкое дыхание.

Он продолжал щипать себя за руку. Краснота уже превратилась в синяк и всё разрасталась.

Это точно сон, пусть и кажется, что взаправду. И тот раз – тот прошлый раз, когда здесь, в деревне, точно живой кто-то был – тоже сон. Тогда Яшка так же, как и сегодня, пошёл в лес за дурой-коровой, да видно, прилёг отдохнуть. Вот и проснулся за полночь в груде еловых веток. Сломя голову бросился домой, не разбирая дороги – как только не заблудился?

А дома уже хватились. Едва Яшка через порог ступил, как отец его затрещиной встретил.

– Где ты был, паскудник?

– Всех соседей пообежали! – подхватила мать. – Ушёл с рассветом – а уже полночь! А ну, признавайся!

Старший брат, Коля, кривился с неодобрением, свысока так поглядывал, как взял себе за привычку. Сёстры пересмеивались ехидно – так и прыскали. Только младший, Егорка, послушал громкие да злые голоса, да как разревётся. Может, и напугался – больно мал был. Но Яшка тогда решил, что из жалости. Добрая он душа, Егорка-то.

– Да я это… В деревню забрёл случайно, – повинился Яшка.

– В Зуевку, что ли? И как тебя занесло?

– Не, туда б я не дошёл – далеко больно. Тут, от нас поблизости. Прямо в лесу, точнее, как через лес идти…

Отец – он вообще драться любит – прервал рассказ очередной плюхой.

– Нет в лесу никакой деревни!

Мать кивнула:

– Совсем нас дураками держит.

– Ещё раз спрашиваю: где был? И не вздумай врать!

Гнев-то Яшка мог понять, а почему не верят – никак.

– Так в деревне, говорю ведь! Зашёл да и время забыл.

– Баек наслушался и нас дурить вздумал. Нет там ничего, понял? Нет и не было никогда! – сильнее повысила голос мать.

– Есть! Точно – есть! – из глаз постыдно брызнули слёзы.

Отец неожиданно отступил:

– Ну, хорошо. Раз есть – то ты меня завтра и отведёшь.

– Ладно, – легко согласился Яшка.

Отец и дядьку взял зачем-то, и соседа. Да только сколько по лесу они не шастали, а деревни той не нашли. И потешались же взрослые над Яшкой! И врун он, и в бабкины сказки верит – а что за сказки, он и в толк не мог взять.

Тут дружок помог. Когда отец подостыл – хотя, по правде, скорее, разгорячился: как вернулись, так дядьки за самогон и сели – Яшка на улицу выскользнул и Ваньку там встретил.

Пошли к лесу, по дороге сшибая палками дождевики.

Сперва Яшка молчал, но так гадко было, что не смог удержаться – рассказал о своей обиде. «Не поверит – уж врежу», – решил.

Не пришлось – у Ваньки и глаза разгорелись, и даже конопушки серые краской налились:

– Так ты деревню, выходит, видел!

– Точно видел. Деревня и есть, – хмуро подтвердил Яшка. То правде не верят, то таким обычным вещам дивятся.

– А какая она?

Яшка пожал плечами, запустил палец в нос.

– Ну… Тихая. Подсолнухи там, – они первыми в глаза бросились.

– А ещё? – торопил Ванька.

Он хотя бы не спорил, что в лесу вообще есть деревня.

– Дома. Белые, зелёные. Синие, кажется.

– Ну? А ещё что?

– Дорога. Луг, – старательно перечислял Яшка. – Заборы.

– А ведьма? Ведьму ты видел?

Яшка даже слегка напугался.

– Ведьму?

– Так в той деревне ведьма ж живёт.

– Какая ещё ведьма?

– Самая настоящая. С жабами. Она душу может украсть – это все знают.

– Да что ж там за деревня-то?

– Как, ты не знаешь? – теперь удивлялся Ванька. – Все про неё говорят. Мне вот бабуля…

– Как она хоть называется? – перебил Яшка.

– Да кто ж теперь скажет. То призрачная деревня, невзаправдашняя. Не каждому и явится – только тому, до кого дело ей есть, – вдруг Ванька замолчал, а потом стал своим же последним словам противоречить, – Яш! А мне-то её покажешь? На ведьму жуть хочу поглядеть!

– Угу, – удручённый недавней неудачей с отцом Яшка согласился не особо охотно.

Долго блуждали – деревни не нашли.

Дома снова влетело.

– Где шлялся, подлец? – на сей раз плюху отвесила мать.

– С Ваней Чижом играл, – пролепетал Яшка.

Позже вернулся пьяный отец. Из-за коровы, так и не найденной, чуть ремень о сыновью задницу не порвал.

О деревне Яшка больше не заикался, даже с Ванькой не обсуждал. А потом и вовсе о ней забыл и не вспоминал до сегодня – пока она опять не явилась.

Но только теперь Яшке уже не восемь: второго июня совершеннолетие справил. Теперь-то он уж одурачить себя не даст! Всю правду выяснит о проклятой деревне.

По спине стекал пот. Жарко просто, ничего не со страху. Чего тут бояться? Деревня и деревня себе, подумаешь – пустая.

Дома закончились. Дальше дорога пробегала обратно в лес через усеянный обломками пустырь. Как видно, здесь тоже стояли здания – прямо какое-то большое, а чуть поодаль, справа, поменьше – и землю покрывали их разорванные на части останки.

– Пора возвращаться, – сказал Яшка вслух.

Звук голоса словно оскорбил тишину – до того он был неуместным.

Да, больше похоже на явь, а не сон. Ну и что? Мало ли бывает брошенных деревень? Тогда он просто маленький был, вот и не сумел найти до неё дорогу.

Повернув обратно, Яшка высматривал первый дом на отшибе. Его вид воскрешал смутные образы, изгнанные годами. Скатерть с кружевами до самого пола. Цветочный венок на стене. Ряд банок на полке. Что-то липкое в ладанке, свисающей с потолка. Пёс – чёрно-белый, и глаза у него: один на чёрном, другой на белом. Он точь-в-точь, как соседский, тот, что в капкан угодил. Словно узнал, лизнул руку. Кто-то вошёл…

Образы вдруг оборвались: будто чья-то рука забралась в голову и разом их отключила. Яшка вздрогнул.

Ладно, будущий солдат. До осени всего ничего осталось – скоро родину защищать, а ты от страха едва штаны не мочишь. Да и чего боишься? Домов? Подсолнухов? Слов восьмилетнего Ваньки, годом позже сгинувшего в болоте? Не веришь же, в самом деле, во всю эту бабкину чушь. А если бы Любка тебя сейчас видела?

Яшка усмехнулся – посмеялся сам над собой – и прибавил шаг.

Эх, дождётся ли Любка? Всё же два года – немалый срок.

Вот и дом на отшибе. Тихий, безжизненный, как всё вокруг. Яшка обошёл его – не слишком смело – но затем всё же решил приблизиться.

Краска на стенах растрескалась, вся пошла паутиной. Одно из окон – открыто. Так и манит: загляни. А разве не за тем Яшка ближе к дому-то подбирался?

Заглянул. Успел увидеть и стол под кружевной скатертью, и ладанку, и венок – и отпрянул с криком, едва не столкнувшись с чужим лицом.

Сперва оно удивилось, но в тот же миг рассмеялось.

Белое-белое лицо, белее чистой промокашки, брови тонкие. Через плечо – распущенная русая коса.

– Заходи, раз пришёл.

Но Яшка не просто отшатнулся – начал пятиться, делая назад шаг за шагом.

Трещины на том белом лице, как на стенах дома. Глубокие, чёрные. Губы красные, и над ними красно, словно в крови вымазано, и застряли в ней… Комья земли?

Но чёрт с ними, и с кожей, и с губами: глаза! Что за чудовищные глаза! В них как будто до краёв налили чернил.

Яшка обернулся и припустил туда, где за деревьями дорога – как он отчаянно надеялся – обращалась тропинкой.

2

Дед тесал колышек – хотел поправить забор.

– Деда?

Старый, сгорбленный как тот дом, увязший в земле, точно в болоте. Глуховат. Трижды пришлось крикнуть во всё горло прежде, чем обернулся. Лицо, зажаренное на солнце, всё в морщинах, скукоженное, точно печёная картошка.

– Чего, сынок?

Улыбнулся сердечно, обнажив пустые дёсны – только два передних зуба, жёлтые, смешно торчали вперёд – и Яшка устыдился сравнения.

Дед его любил.

– Деда, ты же раньше карты чертил?

– Карпыча? Нее, не заходил, – дед продолжил работать. Руки худые, старческие, но не вровень молодым Яшкиным: не дрожали, не тряслись предательски, когда не надо.

– Карты, дед! Карты! Ну?

Когда-то он был… Чёрт. Яшка забыл, кем. Да и где – забыл. Такое вообще ни в жизнь не упомнишь: букв пять согласных подряд, если не все семь.

– Давно не видал, сынок. А с чего ты вдруг? – дед шамкал, когда говорил. Попробуй ещё, пойми.

Досада брала. Ну вот на что Яшке мог сдаться дедов дряхлый сосед Карпыч?!

– Карты! Карты! Ты их чертил! Ты ведь раньше работал, помнишь?

Яшка готов был отчаяться, когда дед понимающе закивал:

– Карты мои, что ли? Пойдем, глянем.

После смерти бабули дом опустел. Казалось, что покрыт пылью, хотя на деле её и не было. Сёстры Яшкины каждый день к деду захаживали. Хлеб приносили, сметану свою, молоко, картоху да репу. И всякий раз прибирались.

Дед снял со шкафа толстые папки и трёхлитровую банку. В неё карты воткнуты, свёрнутые в рулоны.

– Какую?

Яшка только одну хотел: ту, на которой деревня их, Красная горка, и её окрестности. Попробуй теперь, объясни.

Наконец, дед понял.

– В масштабе надо, чтобы видно всё было. Сейчас… В школе задали, что ли?

Лето на дворе, да и школу Яшка два года как кончил. Десятый класс ему ни к чему – и семилетки хватит. А в техникум так и не поступил. В первый год, оставшись один в городе, не заробел, а разгулялся, в итоге экзамены подчистую и провалил. На другой год мать с ним поехала, вместе и жили у дальней родственницы, но сдать физику это не помогло.

– Да. На осень.

– Тогда вот, эту погляди. Я сам её и чертил. Когда ж это было? Году в 1923? Нет, погоди: в 1925. Мы с матерью как раз сюда перебрались.

Почти тридцать лет прошло – а не устарела ли карта?

В них Яшка смыслил ещё меньше, чем в физике.

– Деда, а тут ведь ещё деревня есть? – ничего не поняв в линиях и точках, рискнул он наудачу.

– Ревеня? Нет, сынок, нету.

– Деревня! Тут, рядом с нами. В лесу.

Дед понял не сразу – а когда понял, вдруг посмотрел задумчиво, как будто сквозь Яшку. – Верно. Была здесь раньше деревня.

– А что с ней стало?

Дед то ли недопонял, то ли не захотел сразу ответить: за шкаф полез. Там у него что-то вроде тайника. Привык с тридцатых годов там разное держать, только Яшка и знал.

– Вот, глянь-ка, – развернул драную, выцветшую холстину. – Старая карта, ещё при царе чертили. Тут она, деревня твоя.

Он ткнул пальцем. Яшка сравнил обе карты: и ту, что перед ним лежала, и ту, что перед дедом. На царской не было их Красной горки, зато немного выше имелась точка.

– А наша-то где?

– Так нет её ещё, – усмехнулся дед. – Вот как найдут выше уголь, так люди и явятся, а будет это аж в 1925 году. А карта – глянь – ещё в 1907 черчена.

Дед оставался зорким: даже мелкие цифры видел, те, что и Яшке нелегко рассмотреть.

– А та деревня куда делась?

Дед миг подумал, а потом заговорил странно, как по учебнику.

– Там, сынок, скверные люди жили. На добре своём помешанные. Советскую власть отрицали. Социально чуждые элементы, то есть. К агитпросвещению глухие, всё на своём стояли. Но ничего, холуев этих буржуйских всех поприжали к ногтю. Барскую усадьбу, где сброд разный прятался, да часовню, подорвали, бар тех пустили в расход, а саму деревню сожгли. Так что нет её больше, сынок. Ещё в 1919 один пепел от неё и остался.

– А ты ведь, говоришь, в 1925 приехал? – Яшка нахмурил брови, хотя и не понял толком, в чём именно чудилось противоречие.

Дед тоже помрачнел, принялся крутить самокрутку – не любил, когда пальцы не заняты. Яшка не думал, что он ещё что-то скажет – поблагодарил и собрался идти.

– Васильевское она звалась, – добавил дед.

3

С Любкой встретились за амбаром. Сегодня танцы – вот все и там, на улице, хоть и вечер субботний, пусто. Позже сюда понабегут, но пока ещё рано – трезвые.

Яшка пришёл позже, и Любка, пока ждала, набрала поблизости последних одуванчиков. Он наклонился, поцеловать её хотел, а она как сдует всю охапку пуха прямо в лицо. Яшка громко чихнул. Оба расхохотались.

– Идём в клуб? – спросила Любка.

– Не, устал я чего-то, – он и вправду устал так, словно весь день огород копал, не разгибая спины.

– Устал? Это с чего так? – светлые глаза смеются, но смотрят внимательно-изучающе: что кроется за внезапным отказом?

Да и сам Яшка ведь отказываться не хотел. Мало таких вечеров до осени осталось, да и в глубине где-то неприятная мысль кусалась: он не пойдёт, так мигом сыщутся другие кавалеры. Мила Любка: и лицом симпатична, и в общении хороша, и во всём остальном, что ещё от девчонки требуется.

– Деду помогал, – соврал Яшка и махнул в сторону, где дедов дом, для правдоподобия. – А может, так пройдёмся? На реку сходим.

– Знаю я твою реку, – Любка шлёпнула по руке, но взглянула кокетливо: не против.

По дороге она, как обычно, щебетала без умолку. О колхозе, где, говорили, несун завёлся. О подруге, какая замуж собралась в один день с братом Яшкиным – едва переубедили: две свадьбы в один день играть – и себе праздник портить, и людям. О ткани в полоску зелёно-белую, что видела в городе и платье из неё сшить мечтала – на подарок так намекала. Яшка зарубку в уме сделал: купит, обязательно в город съездит. А так он не вслушивался особо, угукал только – и снова ощущал тоску скорого расставания. Очень уж ясно, что будет сильно недоставать там, в армии этой, Любкиного щебетания.

Прошлись по берегу, держась за руку. Камешки в воду покидали. Яшка ловко бросал: получались «блины». Камень несколько раз подскакивал, ударяясь о поверхность воды, прежде, чем навеки скрыться на дне.

– Никакие это не блины, а лягушки, – сказала Любка. Она так бросать не умела.

Потом в лодочный сарай заглянули, как часто делали. Тёмный, он пах сырым деревом. Замок на двери висел только для виду: и захотели бы запереть, да не смогли – так проржавел.

И не заметили, как стемнело совсем. Любка чмокнула на прощанье и, поправляя одежду, домой поспешила. Яшка постоял ещё немного, выкурил тайную, запретную и оттого вдвойне вкусную папиросу, и тоже к себе пошёл.

Мать ещё не ложилась.

– Что-то я корову рыжую и вечером не видала.

Отрицать смысла нет: не сегодня, так завтра всё выяснится.

– Не нашёл я её, – вздохнул он. – Весь день искал. В болоте, видно, завязла.

Мать не поверила:

– Искал, говоришь? Ну-ну. В лодочном сарае искал?

Яшка фыркнул: видно, кто-то из сестёр тоже нащупал туда дорогу, да не постеснялся за себя, лишь бы брата выдать.

– Скажи спасибо, что отец уехал… Уж вернётся – задаст тебе…

Отец – заведующий сельским складом – с пятницы закупался в городе солярой да газом. По случаю задержится, как всегда, с товарищами, так что раньше, чем через неделю, не жди. Да и взрослый уже Яшка, чтобы влетало ему. Поругается, да и только. Так что он снова фыркнул, и всё на этом – в голову брать не стал.

Хотя неладно с коровой вышло, конечно.

Яшка забрался на печь – там хоть и душновато, а куда уютней, чем во времянке на дворе, где братья по лету ночуют. А в летней кухне сёстры допоздна секретничают, там же и спят.

Совесть из-за коровы отпустила, снова подумалось про Любку. Яшка усмехнулся, засыпая, удобнее устроил руку под головой – и тут увидел кровавые губы, в пузырьках и комьях земли. Он дернулся и едва не вскрикнул – опомнился вовремя.

Весь день он изо всех сил старался гнать мысли о деревне, и приятный вечер тому помог. Но теперь им уже ничего не могло помешать.

Деревня на самом деле была: он видел её не только своими глазами, но и вместе с дедом, тому свидетелем, на карте. И пусть отец раньше говорил, что нет там никакой деревни, а дед даже её историю знал.

Хотя чем-то эта история внимание Яшкино и царапнула – что-то в ней нескладным почудилось – а она точно значила, что деревню эту, чёрт бы её побрал, он не выдумал.

Ладно, пусть так – но Яшка был там сегодня, а дед сказал, что деревни нет уже больше тридцати лет. И?..

Попасть в прошлое он не мог ну никак. Такое только в сказках бывает. Значит, пусть деревню и сожгли, но кто-то остался и со временем отстроился на прежнем месте. И те, кто там теперь жил, старались держаться особняком – ну так, ещё бы! Иначе советская власть снова с предателями разберётся.

Да, всё наверняка так и есть – но что делать с той жуткой женщиной?

Хотя, если так подумать – она бы вряд ли так впечатлила бы Яшку, если бы не давнишние Ванькины россказни. «Ведьма» – про себя передразнил Яшка приятеля. Наверное, с ней случилось несчастье: машиной какой, к примеру, лицо посекло и глаза выбило. Либо обварило чем. Да мало ли бывает несчастий?

И если Яшке в самом деле хочется одолеть эти детские страхи – и если он не щенок какой-то трусливый на самом деле – он снова пойдёт в ту деревню и расспросит о ней ту самую женщину.

Доводы были убедительны, а ощущение решимости – приятно. Яшка снова подумал о Любке и стал засыпать, и уже в полусне в голове прозвучал голос Ваньки:

– Не каждому и явится – только тому, до кого дело ей есть.

4

Назавтра у Яшки решимости не убавилось. Наоборот, при свете утра все былые переживания совсем уж нелепыми показались. Да только не смог он найти деревню. Зуб бы дал, что именно тут вчера околачивался, и что именно эта тропинка вчера изгибалась, переходя в дорогу – но сегодня ничего подобного не было: деревья стояли плотной стеной.

Яшка долго смотрел на лес, обводя глазами – до тех пор, пока не заметил, что в траве за стволами что-то поблёскивало. Протиснувшись между ними, Яшка наклонился и поднял обронённый им в панике колокольчик.

Страх, было отступивший перед доводами рассудка, сжал ледяными пальцами за самое горло, под рубаху прокрался, схватив за рёбра. Снова бросился Яшка к деревне – к своей Красной горке – на сей раз с колокольчиком.

Дома он бросил его на стол и жадно выпил воды – опустошил две кружки подряд, черпая из ведра.

– Что, гнались за тобой? – насмешливо спросила старшая сестра, Катька, отвлёкшись от чистки картошки.

– Угу, – буркнул Яшка.

Нет, всё же выходит – сон. В самом деле: о деревне он знал, уснул в лесу, как и в детстве – вот она и приснилась. Да ещё и отчетливо как – один в один, как прежде.

– Кать?

– Чего?

Катька, как говорили, гадания девкам в летней кухне устраивала. Но от родни пряталась, да и как иначе? Какой атеист может такую глупость антинаучную одобрять?

Да даже не атеист. Бабуля вот тоже не одобряла – а она под конец жизни вспомнила о религии. И Яшку в городе крестила украдкой лет десять назад. Точно: десять – как раз в тот год, когда ему деревня впервые приснилась. Это летом было, а в церковь бабуля его ближе к зиме затащила – снег уже лёг. Она болела в тот год, да и в целом Яшке расстраивать её не хотелось, а она так просила: «Ну что тебе станется, внучок? А мне покой будет. Порадуй старую». Он и согласился, да и семье говорить не стал. К чему лишняя свара?

– А может один и тот же сон человеку сниться?

– Может. Ещё как может, – убежденно сказала сестра. – А что снится?

– Ну… Место одно и то же. Каждый раз выглядит одинаково.

– Что за место?

– Не знаю я. Улица какая-то. Дома.

– То есть, ты там не бывал?

– Нет, – откровенничать снова Яшка не собирался. Хватило и детского случая.

– И не знаешь, где это?

– Нет.

– Значит, тут два варианта: либо ты в будущем там окажешься, либо это не твой сон.

Прозвучало жутковато.

– Как это – не мой?

– Ну… – сестра пожала плечами. – Так говорят. Можно сон навеять.

– А зачем? Кому такое надо?

– Кому-то, кто, например, куда-то завести тебя хочет. В смысле, чтобы ты туда пришёл.

Её слова Яшке совсем не нравились – от них снова пробежал холодок, вздымая волоски на руках.

– А если бы я знал, где это место?

– Тут тоже два варианта: либо ты туда поедешь скоро, либо по прошлому тоскуешь.

Разговор с ней беспокойство мог разве что усилить, а не наоборот. Яшка пожалел, что заговорил. Воистину: многие знания – многие печали. Где-то он это слышал, не сам придумал – это точно. Но где – не помнил.

Зато он хорошо помнил деревню.

5

Деревня не показалась ни на другой день, ни на третий. Если сначала Яшка никак не мог точно решить, была она или нет, то к среде уже почти убедил себя – это сон.

Но деревня явилась вновь.

Он и глаза опять почесал, и ущипнул себя за руку – прямо в несошедший синяк. Тропа, которая вчера огибала частокол деревьев, снова, обернувшись дорогой, устремлялась вглубь леса.

Яшка ощутил тревожное, азартное предвкушение – точно каскадёр перед новым и сложным трюком. Но не страх, пока не страх. Отметив это, он кивнул сам себе и сказал вслух для пущей храбрости:

– Хватит за нос водить!

Он двинулся прямо к первому дому. Если это не сон, значит, та женщина с жутким лицом должна быть там.

Яшка намерился постучаться, но оказалось, что дверь приоткрыта. Тем не менее, чтобы войти в неё, пришлось приложить усилия: она рассохлась и едва шевелилась в проёме.

Что за дом такой, что внутри как в бане: веники да кадушки? Над ними – ряды полок с банками, на полу – подсолнухи, видно, только сорваны – яркие, свежие.

Пахло травой. Не сушёными травами: дикой лесной травой. Так она пахнет, если свежую размять как следует пальцами, растереть в ладони.

Стол знаком – тот же стол под белой кружевной скатертью, на нём – погасшие свечи. Всё тот же венок, и ладанка свисает на длинной ленте.

Услышав хлопанье крыльев где-то под потолком, Яшка поднял голову. По длинной жёрдочке переминалась сова – чёрноглазая неясыть. Таких разве что на картинке в атласе увидишь – оттуда он её и узнал. Отчего ж она не спала? Разве не положено так ночной хищнице – или совы вовсе не спят?

Холодно вдруг стало, Яшка поёжился.

– Не боишься больше? – спросил за спиной голос одновременно мурлычущий и надтреснуто-старческий.

Яшка вздрогнул от неожиданности, сглотнул, глядя на половицы. Он весь покрылся потом снаружи, и раздражением от собственной трусости – изнутри. Он ведь знал, что тут живёт та женщина – всего лишь женщина, хоть и изуродованная! – так отчего же никак не мог обернуться?

– А на днях тебе здесь не понравилось, – голос – вполне дружелюбный – звучал уже впереди и казался совсем молодым. Теперь он журчал как весёлый ручей.

Яшка заставил себя поднять глаза. Перед ним стояла девчонка – ровесница, или, может, старше на год-два. Лёгкий румянец на щеках, светлые глаза насмешливы, как у Любки, а одета и причёсана нелепо. Волосы убраны в высокую косу, уложенную на темени восьмёркой. Платье голубое с оборками, до самого полу длиной – такое только в учебниках на картинках с буржуями и увидишь. Небось, выудила из бабкиного сундука.

Хотя Яшка и не успел особо разглядеть ту ужасную женщину, но и виденного достаточно, чтобы отметить явное сходство. Дочь или сестра.

Девчонка приветливо улыбнулась, села на лавку, и, подняв с пола подсолнух, принялась лущить его прямо на скатерть. Из-под стола, лениво потягиваясь, вышла чёрно-белая собака: один глаз на чёрном, другой на белом. Зевнула, равнодушно взглянула на Яшку и примостилась у лавки.

Солнце светило в окна, покрытые паутиной. Не осталось следа от недавнего холода.

– Ты кто? – осмелел Яшка.

– А ты? – отодвигая со лба выбившиеся волосы, рассмеялась девчонка. Пальцы у неё длинные и тонкие, руки красивые. Совсем не рабочие, ни намёка на трудовые мозоли. Но двигались они ловко. – Ты – гость, тебе и представляться.

– Яшка. Из ближней деревни, Красная горка.

Она кивнула, продолжая споро лущить подсолнух.

– А я Лиза. Хорошо, что снова зашёл. Мне тут бывает одиноко.

Второй раз сказала про прежний визит: выходит, точно видела Яшкино позорное бегство. Стало очень неловко.

– Одиноко? Разве ты не с мамой живёшь?

– Нет. Пока я здесь одна.

– Но я видел тут женщину…

Лиза пожала плечами.

– Сейчас в деревне больше никого нет. Ты не мог видеть кого-то, кроме меня – а меня почему-то напугался.

Яшка промолчал. Что тут сказать? Не говорить же, что Лиза показалась ему гораздо старше, а, главное, чудовищно безобразной. Однако, если не шутит – и это в самом деле была она – значит, у него, и правда, с головой нелады.

– Садись, – хозяйка указала глазами на табуретку напротив лавки.

Яшка сел. Тоже поднял подсолнух и принялся семечки выбирать. Вроде как надо что-то делать, раз пришёл, да и занять себя – когда руки при деле, и в голове меньше волнений.

– И как у вас там, в Красной горке? – спросила Лиза. Так, между делом: как будто они давно хорошо знакомы, а сейчас он просто в гости заглянул.

– Да как всегда, – пожав плечами, он непроизвольно ответил в тон. – А у вас отчего тут пусто? Где все?

– Уже скоро вернутся, – улыбнулась Лиза.

Помолчали.

– Густо у вас подсолнухов в этом году, – смущённо сказал Яшка.

Он столько хотел узнать у жительницы деревни – а теперь ничего не приходило на ум.

– Да. Хороший год.

Снова тишина, но не гнетущая, не нервная, не виноватая, как бывает после ссоры с отцом или матерью, когда они разговаривать не хотят. Это другая была тишина: приветливо-выжидающая.

– И сложно ж найти вашу деревню, – выдохнул Яшка.

– А ты, как получается, искал?

Яшка смутился, потупился. Лиза опять рассмеялась – широко, открыто, искренне. И разговор в свои руки взяла. Он сразу потёк рекой.

Расспрашивала о жизни, семье, деревне. Но не в лоб – от таких вопросов сразу хочется на все замки запереться – а как-то вскользь, отчего самого тянуло обо всём рассказать. Даже хоть о постыдном: о том, как в техникум дважды не поступил.

Лиза не осудила:

– Раз не поступил, значит, в селе пока останешься работать. И то хорошо – семья поблизости.

– Так-то да, но ненадолго всё это. Осенью в армию ухожу, – погрустнел Яшка.

И вдруг заговорил, себе на удивление, о том, о чём и думать-то позорно: что отчаянно не хочет туда идти, не хочет быть солдатом. Да он и оружия-то отродясь в руках не держал – его и на охоту не заманишь.

Только о Любке Яшка отчего-то умолчал.

Лиза кивала участливо.

– Выпьешь чаю? – только и сказала.

Чайник поставила, пироги достала. Дивные пироги с повидлом – то ли слива, а то ли и не слива вовсе. Сладость неописуемая – так и таяли во рту. Яшка ел, хвалил и никак не мог оторваться. И неловко не знать в гостях меры, да только хозяйка всё новые подкладывала:

– Не стесняйся, ешь на здоровье. Я много напекла – что мне одной с ними делать?

Он совсем размяк, растёкся, как то повидло. Сколько бы не имел вопросов – а так ни одного и не задал.

А Лиза инструмент какой-то музыкальный достала – и не скрипка, и не балалайка – играть принялась да петь. Странные песни – на слух как старинные, да только отродясь Яшка таких не слышал. И слова вроде русские – а повторить бы не смог.

Очнулся он, как в окно взглянул: ночь!

– Ох, и засиделся я, – представил сразу и гнев матери, и дорогу через ночной лес – неизвестно ещё, что хуже.

Надеялся Яшка где-то в душе, что хозяйка остаться предложит, но нет:

– И верно, домой пора.

– А у меня и фонаря нет, – как-то жалобно сказал он.

– Так я тебе дам, – обещала Лиза. – Тут недалеко идти до села, не бойся – не заплутаешь.

«Легко тебе говорить!»

– А чтобы и в следующий раз дорогу сюда нашёл, я тебе еще кое-что дам. В руках покрепче держи – и увидишь, куда идти. Только никому не показывай и один приходи.

Яшка сам не понял, как в его ладонь легла кость – желтоватая, сухая, начищенная. Не разобрать, какого животного. Он сжал её в ладони и укололся сильно, но сразу и не заметил. Уже утром увидел, когда разжал руку – а та в крови вся.

Он спал в сарае за домом, а как там оказался – не помнил.

6

Яшка чувствовал себя, как будто крепко перебрал – так и сказал матери. А может, так и было? Больно уж странным теперь казался вечер в лесной деревне. А особенно – эта кость («С кем подрался-то, шалопай? Все из-за Любки петушитесь, как пить дать» – беззлобно обругала мать, увидев порезы). В самой-то кости, конечно, ничего такого не было: Яшка вполне мог где-то подобрать её с пьяных глаз. И уж скорее поверил бы в то, что в самом деле упился до потери сознания, чем в то, что сказала про неё Лиза.

А что, если и она просто привиделась в похмельном бреду?

К полудню Яшка расходился – ломота и сухость во рту отступили, хотя слабость по-прежнему разбирала. Злой сам на себя – и угораздило же вообще связаться с этой проклятой деревней! – он снова поплёлся в лес. Брат, работавший на комбайне в колхозном поле, ждал его там в помощники, так что Яшка задерживаться не думал. Лишь убедиться: есть ли деревня и девушка – и поставить на этом точку. Всё, хватит! Так и до больницы, в которой лечат психованных – жёлтый дом, так её называли – недалеко. Хоть он в армию и не рвался (и краска залила щёки, как вспомнил, что признался в этом вслух), а совсем не хотел комиссоваться по той причине, что псих.

Однако в лесу, от мысли о встрече с Лизой, стало уже не досадно, а радостно.

Яшка спрятал кость поглубже в карман. Хотя он никому её не показывал, но не хотел и касаться: ну, никак ведь не могло быть такого, чтобы дорога вдруг как-то связалась с нелепой костью!

Деревню в лесу он не нашёл.

– Да вы издеваетесь, – сказал вслух, обращаясь неизвестно к кому.

Достал кость, сжал в руке – целой, не забинтованной. Гладкая она, аж блестит – разве могла поцарапать?

Сжал – стал смотреть на деревья. Те, разумеется, и не думали расступаться – остались на своих местах, как стояли. Яшка громко и довольно нервно расхохотался. Он что, и в самом деле поверил в сказку?

Повернувшись, он пошёл обратно, в сторону Красной горки. Стараясь ни о чём не думать, понуро глядел под ноги – а под ними тропинка, тем временем, шагнула к деревьям и обернулась хоженой дорогой.

Яшка сглотнул. Чертовщина ведь какая-то! Или что, просто не туда в первый раз забрёл? Да быть того не может: за последние дни он этот лес проклятый вдоль и поперёк изшастал, уже каждое дерево, каждый камень чуть не по имени знал!

У дома с подсолнухами Лиза развешивала бельё. Кружевное да шёлковое – тоже из бабкиных закромов. Издалека увидела Яшку, глазастая: рукой махнула.

Подойдя, он буркнул под нос приветствие, и принялся помогать, хотя не только касаться её белья, но и смотреть на него было как-то неловко.

– Хмурый ты сегодня, Яша. Случилось что?

Яшка помедлил с ответом, потом в карман полез, вынул кость, которую успел спрятать:

– Вот, ты дала…

Она внимательно посмотрела на неё, тронула пальцем. Сейчас рассмеётся или сердиться начнёт. Скажет – что ещё за глупые шутки.

– Смотри, держи в надёжном месте, и без нужды не доставай.

Значит, всё правда: и кость эта, и слова вчерашние.

Она посмотрела Яшке в глаза, словно ожидая вопроса – но мысли, с утра и так совсем неясные, снова окончательно сбились.

– Ммм… А что это хоть за кость-то? От какого животного?

И вот теперь она и рассмеялась:

– Если правду скажу – ты мне не поверишь, а неправду и без меня выдумать сможешь.

Бельё заканчивалось, а Яшка все оглядывался, невольно надеясь услышать в тишине звуки хоть лесной жизни, если не сельской. Ни корова, ни коза не подали голоса, и даже птица нигде не чирикнула. Единственными живыми существами, виденными здесь, оставались сама Лиза, её сова и её же собака, что сейчас выкусывала блох у порога.

– А правда, что спалили вашу деревню? – решился он.

– Ещё какая, – кивнула Лиза, пришпилив прищепкой последнюю простыню. – Славный день. Пройдёмся?

Прошлись в молчании. Тишину только шаги нарушали – скрежет мелких камней под ногами – да колыхание налетевшего тёплого ветра. Он словно гладил по щекам, ласково перебирал волосы. Ничего не изменилось в деревне, однако Яшке вдруг стало куда спокойнее. Хотя и молчали, а будто бы так и надо. Вдруг захотелось взять спутницу за руку – но он не осмелился.

Так дошли до окраины.

– Вон там часовня стояла, – указала Лиза кивком головы на обломки, лежавшие в стороне. – А здесь – усадьба помещичья.

– Как в клочья разорвало, – заметил Яшка, поддев носком ботинка мелкий обломок.

– Точно так и вышло. От взрыва-то оно всегда так выходит. С другой стороны – оно и к лучшему: на что нам теперь та часовня?

В целом Яшка был с ней согласен, но проявил практичность:

– Так под хознужды можно пустить. Инвентарь какой там хранить, семена. Да хоть что.

– Но у нас и так места вдоволь.

Ветер, прежде ласковый, стал колючим – и Яшка повёл лопатками, и Лиза поёжилась.

– Дождь собирается, – предположил он и взглянул на небо.

Голубое, ясное – несколько легких облаков никак не предвещали ненастья.

– Это уж вряд ли, – сказала Лиза. – Пойдём домой.

«Домой», не «в дом». Хотя, чему удивляться: она там живёт.

Пришли, чай сели пить – на сей раз с маковыми булками. Теперь, снова с помощью Лизы, Яшка о семье стал рассказывать. Подробно так: кого как зовут, сколько лет, чем занимается. Даже о чём мечтает. Странный вопрос: про других Яшка легко на него ответил, а вот за себя бы сказать не мог.

Стемнело, она погадать предложила.

На словах-то Яшка в такое не верил, и над сестрой смеялся, но на деле судьбу узнать был совсем не прочь.

Из ящика стола Лиза карты достала – истрёпанные, засаленные, стёршиеся. Вроде те же дамы и короли, но колода какая-то необычная – Яшка не видел, чтобы в деревне такими играли.

Ловко, одним движением, Лиза вытянула карты полукругом, в радугу, так же ловко собрала их обратно, и пятиконечной звездой раскинула, гадалка-коммунистка.

– До поры жизнь твоя беззаботной была. О будущем особо не тревожился, взрослость не торопил, – прищурившись, она вгляделась в карты.

– Пожалуй, – улыбнулся Яшка. О том, что сказала Лиза, подумал впервые – но согласился: всё так и есть.

– Был кто-то близкий тебе, кто сильно тебя любил и оберегал. От беды спасал.

Яшка пожал плечами.

– Не помню такого.

– Не может быть. Лучше думай. Быть бы тебе в могиле, если не хуже, если б не тот человек.

И точно: вспомнилась бабуля. Жар, печка, противная травяно-сладкая микстура. Городской доктор – холодные инструменты, саквояж, белый халат пахнет страхом и лекарствами. Мать плачет – слёзы капают на раскалённые щёки, но отчего-то от жара не испаряются. И бабуля рядом: холодное полотенце на лбу, она что-то шепчет, шепчет и капает в рот ту микстуру.

– Верно. Я маленьким сильно заболел, едва не умер. Говорили, бабушка меня выходила.

– Вот видишь. Говорю же – не могла ошибиться. Так, а тут у нас что, в недавнем прошлом? Ссору вижу у тебя дома: не ладишь со старшими, с мужчинами.

Яшка кивнул, вздохнул, только сейчас вспомнив об обещании брату. Ссора – это точно, и не только в недавнем прошлом, но и в скором будущем: сегодня уже.

– Девушку вижу рядом с тобой. Она – ветреница и кокетка, мечтает много, и больше о пустом, душа её вся в материальном.

Любка? Или сама Лиза? Но нет: Лиза точно не такая.

– А теперь и в будущее посмотрим. Ждёт тебя… – Лиза замолчала, потом беззвучно шевельнула губами.

– Что? Скажи, как есть!

– Дальняя дорога, а за ней темнота. Боль вижу в ней и предательство. Всё произойдёт так, как ты совсем не ждёшь, и даже те испытания, которые ты предвидишь, обернутся тяготами куда большими. Вижу потери. Сердце твоё будет разбито. Изгнание вижу в конце.

– Что ж ты такое говоришь… – Яшка совсем погрустнел от такого гадания. И дёрнул же чёрт – на подобное согласиться, а потом ещё и расспрашивать!

Картина была ясна: уедет он в армию, там станут над ним издеваться и покалечат. И не факт, что враги, а не свои же: слышал про дедовщину-то и от брата – но он здоровый лоб, такого, как дуб, попробуй сломи – и от друзей его. А дома – а что дома: заживут тут они своей жизнью – Любка замуж выйдет, а о нём позабудут все. Вернётся – и места себе не найдёт в такой жизни, только и будут все потешаться, а в город податься – так делать толком ничего не умеет, и профессии нет. Вот и станет как будто изгнанник.

Лиза положила на его руку ладонь – холодную, сухую.

– Под силу будущее исправить, если желание сильно.

– Но как?

– Чтобы что-то получить, нужно что-то отдать.

Лиза вдруг вытащила заколку, волосы распустила – густые, длинные – ниже пояса. Засмотрелся Яшка. А она ближе придвинулась, обвила руками и вдруг поцеловала – так, что у Яшки дух захватило.

Впрочем, Любка ни в чём с ней в сравнение не шла.

Уснул Яшка в Лизиной гладкой постели, где пахло сладкими травами, на мягкой высокой перине да шёлковых простынях – а проснулся опять в сарае.

7

– Ты не такой стал, – упрекнула Любка где-то дней через десять после того, как Яшка судьбу свою предсказывал.

Подкараулила возле амбара – дождалась, как мимо станет проходить. Сам-то Яшка от неё таился, на глаза не попадался: и объясняться не хотел, и – если честно – видеть.

– Всё от меня бегаешь, всё прячешься, – глаза припухшие, лицо нечистое, да и голос севший – явно плакала, стоя за амбаром.

– Да о чём ты? Вечно придумываешь, – и так это лживо звучало, что Яшка сам и скривился.

– О чём я?! – большие глаза ещё больше увеличились от негодования, а через миг увлажнились. – Будь ты мужиком, правду скажи! Вижу же – завёл кого!

– Всё бы тебе лишь бы о глупостях думать, – Яшка заговорил сердито, словно не своим голосом, да и слова изо рта выходили тоже какие-то не свои. – Работы у меня много, да и семья. Бате помочь надо, пока ещё дома, а то как уеду – кто ему поможет? Коля уйдет, у него уже своя семья будет.

– Ишь ты, как заговорил. Не видала раньше такого рвения, – теперь глаза стали узкими, злыми-презлыми.

– А туда ли смотрела? Не по сторонам ли все зыркала?

Любкин рот округлился буквой «о». Она задохнулась от гнева. Раз – и маленький, но сильный кулачок больно ударил в грудь. Два – и она обоими принялась тарабанить изо всех сил.

– Это ты мне говоришь? Мне? Ты? Сам нашёл себе какую-то, и мне же…

Яшка схватил её за плечи, тряхнуть хотел, чтобы отстранить, но силу не рассчитал – Любка отлетела, стукнулась спиной о стену амбара. Теперь она уже слёз не скрывала – громко плакала в голос.

– Сукин ты сын! И жить вместе не стали, как уже руки свои поганые распустил! А я ведь… А я… Я ж, дура, вправду дождаться тебя собиралась!

– Ты-то? Да тебе лишь бы хвостом крутить. Все выглядываешь, как бы замуж выскочить – а знают тебя, вот и не берут. А я, думала, лопух лопухом? Нашла дурака!

– Сволочь! Какая сволочь!

Скривившись, Любка бегом бросилась от амбара. Не к реке – по широкой деревенской дороге, что вела в сторону леса.

На душе было гадко. Грубо вышло: Яшка жалел. Она ведь во всём права – догадалась же, а ему не хватало духу сознаться. Вместо того, он повёл себя, как… Мерзко это.

Яшка выкурил папиросу, сначала сокрушаясь, а затем – пытаясь отогнать от себя и Любку, и все мысли, связанные с ней и с тем, что тут только что говорилось. Но стоял так недолго: он ведь и сам в лес собирался, а вовсе не отцу помогать. Так что тоже двинулся в путь – правда, другой дорогой, не той, по которой убежала Любка – руку сунув в карман и кость держа.

– А ты сегодня не в духе, – заметила Лиза, прижавшись мягкой щекой к щеке.

Яшка не видел, но ощущал её улыбку. Волосы, как обычно, пахли сладкими травами.

– Да так. Кое с кем поругался, – уклонился он.

Но Лиза, разумеется, не отступила: выпытала всю правду.

Ну, почти всю. Яшка, понятное дело, и подругу бывшую не в лучших красках представил, да и о части своих слов умолчал, а другие – переиначил.

– Значит, отпускать тебя не хотела. Да и кто бы хотел? – подытожила Лиза.

Но Яшка не ухватился за игривый призыв, не перевёл разговор:

– И ведь сама же меня куда хуже. Да наверняка с первым встречным по лодочным сараям бегает. Я и раньше-то точно знал: уйду в армию – она меня не дождётся, – говоря, он сам чувствовал, что чересчур зол и ворчлив.

– Если ты жалеешь, то не грусти. Вы ещё можете помириться.

Яшка отпрянул от сладких волос:

– Что? Нет! Не хочу я с ней мириться. Далась она мне, подстилка деревенская.

Это были Яшкины слова, не чужие. Но в который раз он дивился, что сказал не только такое, о чём вслух не стоило, но и то, о чём и себе-то не особо говорил.

– Что ж, это хорошо, раз так, – сказала Лиза и сменила тему, – А что твой отец? Всё ругается?

Яшка наморщил лоб: так сразу и не вспомнить, на какие именно отцовские недовольства жаловался накануне.

Тот не в духе был, как вернулся: проверка скоро маячила, а у него – вроде как – недостача образовалась. Впрочем, это всё Яшка из разговоров слышал: сам отец об этом не говорил.

– Да он часто такой, – словно извиняясь за отца, сказал. – Мамка ещё ничего, отходчивая, а батя – он поругаться любит.

– Стало быть, из дома ты должен хотеть уехать, – усмехнулась Лиза. – Хоть даже и в армию.

– Да не хочу я в эту армию! – вспылил Яшка. – Не хочу всё бросать.

– А есть, что бросать? – она отстранилась, смотрела пытливо, слегка сузив глаза – как в свои карты.

– Тебя бросать не хочу, – признался Яшка.

Так и было: от одной мысли делалось и тошно, и страшно.

Как же так вышло? Совсем недавно он её даже не знал.

– Правда?

– Ещё какая правда! – пылко сказал Яшка. Помолчал и вздохнул: – Что угодно бы отдал, чтобы только в эту армию не идти! Чтобы тут как-то всё само наладилось, и ни от отца не зависеть, ни от брата…

– Ты прав, – согласилась Лиза. – Чтобы получить – нужно отдать.

8

– Там очень здорово. Можно играть. Представь: целая деревня! – продолжал убеждать Яшка.

– Что я, деревни не видал? – тихо огрызнулся Егорка.

Всегда послушный, он хвостом за Яшкой ходил, в рот заглядывал – лишь бы брат взял куда с собой. А тут вдруг упёрся: «не хочу, не пойду». Яшка едва уговорил, подлизываясь и обещания раздавая – и вкусностей принести, и качели во дворе починить – хотя, будь его воля, давно бы плюнул на все те уговоры. Но нельзя: тащить силой было не велено. Он сам должен прийти – а иначе никак.

– Я же говорил тебе: она совсем необычная. Красивая! Её не каждый может увидеть.

– Слышал, – уныло сказал брат и скривился.

Ему почти десять, но похоже, что сейчас разревётся.

– Что ты слышал?

– Всякое. Там страшно очень.

– Ты что, во всякие бредни веришь? А? Ну, на меня посмотри: я часто там бываю и ничего, как видишь.

– Да уж. Вижу…

Яшке не понравилось, как он это сказал. Да и чертовски надоело препираться с козявкой.

– Да ты просто трус. Маленький трус, и со страху в штаны навалил.

Ну вот: Егорка всхлипнул. Но тут же утёрся, заспорил:

– Ничего я не маленький! И не боюсь я!

Ему и нечего бояться. Лиза сказала, что с ним ничего не случится. Нужно просто привести его и оставить, а наутро он вернётся сам, и никто ничего не узнает.

Но Егорка, конечно, этого не слышал, зато слышал сказки, которыми сёстры его запугали. Как Любка пропала и, не найдя её, все в деревне решили, что она в лесу заплутала и в болоте сгинула, те только и знали, что страшилки сочинять.

– А вдруг и Люба туда пошла? В ту деревню-то? – Егорка снова остановился, поднял на Яшку жалобные, молящие глаза. – И потому её и не стало?

– Люба твоя наверняка с кем проезжим сбежала, и сейчас в городе веселится себе, – уверил Яшка. – А ты дурных девок слушаешь. Пошли!

Он легко подтолкнул брата, но тут же отдёрнул руку, вспомнив о наставлениях. А вдруг такое тоже считается, и теперь ничего не получится?

Какое-то время шли молча. Егорка громко сопел, а потом опять встал и обернулся:

– Яш?..

– Ну что ещё?

– Ты же со мной пойдёшь? И мы будем вместе?

– Конечно!

У частокола деревьев остановились, Яшка вложил кость в ладонь брата.

– Фу! Что это? – удивлённо скривился тот.

– Сожми посильнее.

Егорка сжал – и совсем расплакался. Крупные слёзы поползли по щекам, как дождевые капли – по листьям.

Хотя кость была и гладкая до блеска, а из детской ладошки брызнула кровь.

Однако за деревьями и дорога виднелась, и даже белый дом вдалеке.

– Какой ты неловкий! – Яшка забрал кость, сунул в карман. – Иди!

– Куда? – всхлипнул Егорка.

– Вон туда. Видишь дом? Беги туда и попроси бинт у тёти. А я следом.

Яшка нагнулся и сделал вид, что шнурует ботинок.

Брат ждал.

– Что стоишь? Иди.

Егорка неохотно поплёлся по дороге, то и дело оглядываясь.

– Иди, кому сказал! Сейчас разберусь с башмаками – и бегом тебя догоню. В доме и встретимся. Или что, не веришь?

Брат верил: побрёл дальше. У самого дома остановился, снова обернулся. Приложил целую ладонь ко лбу – Яшку высматривал. Тот махнул ему обеими руками, отталкивая: «Иди!»

Егорка подошёл к двери, и та тотчас же распахнулась, как будто только его и ждала. Когда брат скрылся за ней, Яшка вздохнул, кивнул сам себе, и пошёл обратно – в Красную горку.

9

Егорку искали весь день и всю ночь – по лесу, с фонарями. Чего только Яшка за эти бесконечные часы не наслушался, каких только тычков – помимо попрёков – не перепало! То, что бестолочь он никчёмная – это самое меньшее, что довелось услышать. Конечно, чего-то похожего и ожидал, но не в такой же степени!

Впрочем, как стемнело, волнения старших и ему передались. А что, если что-то пошло не так – или вовсе Лиза обманула? Он гнал эти мысли прочь, но на душе стало сумеречно и тревожно, хоть вой.

А на утро, когда рассвело, Егорку нашли в сарае, где и сам Яшка до того ни раз просыпался. Отец глазам не верил: он тот сарай обшарил за день сверху донизу. Но Егорка, потирая припухшие ото сна веки, сказал, что забрёл сюда днём и заснул.

Яшка тут же из опалы вышел, все на маленького переключились: то ругали, то жалели да радовались.

Весь день Яшка поблизости отирался, всё ждал со страхом – выдержит ли малыш? Не разговорится ли? Не расскажет ли правду, не признается ли, что это Яшка в лес его завёл и в деревню идти заставил? Но брат молчал. Он казался сонным, вялым – каким-то заторможенным. Не ел толком, не играл. Только пил жадно.

Лишь вечером Яшке выпала желанная возможность к брату подобраться без посторонних – наконец-то толпа новоявленных нянек того одного оставила – да вопрос задать, который жёг и глодал:

– Ну как? Что было-то?

Тот взглянул спокойно и равнодушно.

– Ты про что?

– Как – про что? Сам знаешь. Про то самое. Про что говорить не велено.

– А про что не велено?

– Ты лучше меня не зли.

Егор пожал плечами.

– Где ты был?

Хотя этот вопрос ему сегодня уже задали все участливые соседи, брат не показал раздражения.

– Спал.

Это ладно: сам Яшка тоже долго не мог определиться – сон деревня или не сон. Понятно, что маленький брат решил думать так про то, чего не мог объяснить.

– А что тебе снилось?

Брат подумал, помотал головой.

– Не. Ничего, – протянул безучастно.

– А что ты видел прежде, чем уснул?

– Двор наш видел. Козу. Нюрку – она по грибы собиралась. А с собой не взяла.

Сестра с рассветом по грибы выходила. Значит, это совсем раннее утро было – Яшка ещё спал.

– А потом?

– А потом я уснул в сарае.

– Ты помнишь, как туда шёл?

Егорка снова помотал головой.

– Но я там проснулся.

Неужели он правда ничего не помнил? Хорошо, если так: можно было бы за себя не бояться.

Яшке нестерпимо хотелось расспросить обо всём Лизу – и, в первую очередь, о том, как этот визит брата в деревню скажется на его собственном будущем: сам он упорно никакой связи не видел. Но увы – та строго-настрого велела не появляться ровно девять дней с того, как он приведёт Егорку.

Приходилось ждать. Яшка чуть с тоски не выл: до того ему эти дни казались долгими.

А Егорка, между тем, изменился – и, как видно, всё ещё продолжал меняться. Он совсем другим стал: чужим и каким-то холодным. Прежде он какой был? Добрый, дружелюбный. Привязчивый. Хотя уж почти десять пацану, а любил, когда его мать или сёстры тискали тайком – щипали, гладили, когда и в щёки целовали. Дурить любил. С пацанами деревенскими носиться. В общем, обычный мальчишка, ничего в нем такого не было, чтобы думать особо. И хлопот никаких.

А теперь он всё время дома сидел. Молчал, смотрел в стену и воду пил. На вопросы – а они всё чаще звучали: не только Яшка, но и все домашние время спустя эти перемены заметили – отвечал односложно и неохотно.

От всего, что предлагали, отказывался.

Но перемены-то продолжались.

Пару дней спустя мать яблоко красивое при Яшке сорвала, протёрла рукавом – и в дом.

Он тоже как раз туда возвращался, так что всё дальше своими глазами видел.

Мать яблоко Егорке, всё так же сонно сидевшему на стуле, как куль, протянула:

– Хочешь яблочко?

И тот на сей раз своим «нет» не отделался. Он и вообще рта не раскрыл. Схватил то яблочко – да как с силой шмякнет об стену. Мать обомлела: раньше он ни разу такого не вытворял. Даже младенцем – кашу, и ту не размазывал.

Но ладно: это ведь всё равно только начало было.

Ночью того же дня Егорка в курятник забрался и передушил двух несушек. Когда утром его нашли, он спал, зажав в руках окровавленную тушку. Лицо, руки, рубаха – всё в куриной крови, а на рот и щёки перья налипли.

Тут, понятное дело, и отец, и мать уже не на шутку перепугались. Решили, что помешался Егорка, и всё причину искали. Мать с сёстрами перебирали, что могло его так напугать, чтобы он разумом двинулся. К счастью, Яшка подозрений избегал: все знали, как Егорка всегда за ним увивался, и помыслить не могли, чтобы вдруг старший брат что-то с ним сотворил.

– Что гадать-то? В больницу надо вести, – отец сухо положил конец домыслам.

Вести-то надо – а до тех пор что с ним делать? Днём-то, допустим, он теперь был под присмотром, хотя и активности никакой не проявлял – а ночью что?

– Постели в сарае, – предложил отец.

Мать обычно с ним не спорила, но тут прямо разбушевалась:

– Сам и ночуй в сарае! Он что, зверь тебе какой?

Долго они друг на друга кричали – уже и не из-за Егорки. Яшка – до него дела, к счастью, не было – слышал те крики даже с улицы, куря поодаль от дома.

А ночью Егорка в хлев забрался и козлёнка там задушил. Маленькую белую козочку, с которой совсем недавно так любил возиться.

Мать расплакалась – так же громко и открыто, как совсем недавно Любка.

Но девять дней наконец истекли – Яшка бегом бросился в лес.

Лиза на завалинке сидела. На плечах – шаль красивая, цветастая, красно-синяя. И сама краше прежнего Яшке, сильно по ней скучавшему, показалась. Глаза голубые, чистые, яркие, как то небо без туч – отчего-то оно всегда над деревней такое яркое, даже когда в Красной горке хмурилось. Губки пухлые, розовые, щёки румяные.

У ног собака её сидела, а поодаль козочка маленькая белая паслась.

И до того она была Яшке знакома, что аж сердце будто остановилось. Если бы сам своими глазами не видел утром, что от их собственной козы осталось, поклялся бы, что это она и есть.

Лиза встала, улыбнулась. Яшка сжал её в объятиях, забыв и о страхах, и о вопросах, и о брате, который теперь пугал даже отца.

– Я тоже скучала, – сказала Лиза. – Пойдём домой.

На столе, на кружевной скатерти, стоял огромный сундук.

– Это тебе.

– Что там? – удивился Яшка.

– Клад. Золото, серебро, камни. Деньги старые – они не в ходу, цены давно не имеют, но для верности пригодятся.

– Вот как… Но что я с ними делать стану? Продать так просто не смогу, даже если по одному начну в город таскать. Схватят – и всё, конец, – разочарованно протянул Яшка.

Лиза сморщилась.

– Не для того он. Ты его заберёшь и государству сдашь. Скажешь, в лесу нашёл. Что-то из-под земли выглядывало, ты взял да и выкопал. Открыл – замок-то ржавый, скажешь, поддел лопатой, он и слетел – а там – огромное богатство.

Яшка смотрел недоумённо.

– С этого судьба твоя начнёт резко меняться. Тебе только и делать надо будет, что смотреть и ждать. Всё само собой случится. Только смотри: до тех пор, пока клад в город не отвезёшь и не сдашь, никому его не показывай и ни слова о нём не говори. Иначе не выйдет ничего.

– Думаешь, растащат? – Яшка потёр подбородок.

Вообще он считал соседей честными людьми, но, если так поглядеть: брать-то нечего. Легко в чужой кошелёк не забираться, когда он пуст. А когда полон?

Лиза хмыкнула.

– Ну, можно сказать и так.

10

Яшку задним числом в комсомол приняли. Как раз успели: из города приехал усатый журналист с серым испитым лицом и написал о сознательном молодом комсомольце передовицу.

– Что ж ты хоть словом нам не обмолвился? Знаешь, как это выглядит? – упрекала мать. – Будто даже родным не доверяешь. А раз не доверяешь – значит, и причины есть на то.

– Ты теперь герой, а мы все – неблагонадёжный элемент, – вторил отец.

После сдачи клада этого, а ещё больше после передовицы – отношение к Яшке в деревне заметно переменилось. Раньше соседи всерьёз не воспринимали. Смеялись над ним, оболтусом называли. То и дело с Колей сравнивали – понятно, не в пользу Яшки. Дескать, есть у тебя, Степан, три сына: старший – здоровский детина, младший – ничего себе такой растёт, трудолюбивый, отзывчивый, ну а средний – ни так, ни сяк. Но всё это раньше было. Стало совсем иначе. Казалось бы, простая передовица – а теперь с Яшкой здоровались все, первыми, вежливенько. Кое-кто из тех, кто постарше, расплывался в улыбке и даже кепку снимал при встрече.

Руку тоже пожимали, отчего Яшке очень гордо становилось и приятно.

Спрашивали, как дела, помощь предлагали, если нужна.

Но это с виду больше, даже Яшка часто чувствовал показушность, хотя и таял в лучах такого доброго приятельства.

Родители же в разговорах прямо заявляли: соседи, якобы, только в глаза милы. А за спиной – ненавидят.

– Теперь только и жди – донесут, – всё тревожилась мать.

– А на что доносить-то, Шура? У нас всё, как на ладони. Да и не те сейчас времена, – утешал отец.

Донесли. Кляузу написали: якобы предлагал отец в городе тайком продать излишек колхозного зерна.

Потащили разбирать. Доказать ничего не доказали – нечего было доказывать. Но и с должности сняли, и из партии исключили, да и брата Колю заодно, для надёжности.

Из-за всего этого свадьбу в августе не сыграли. Невеста Коли – тихая, робкая, скромная Дашка – посчитала, что и так уже знакомством с ним чересчур замаралась. Вот и пожалуйста: ничего не значило, что и из армии его дождалась, и что они уже лет восемь, со средней школы, встречались. Не нужен ей беспартийный, отец которого на зерно колхозное уж как минимум хотя бы в мыслях позарился.

Но Яшки всё это не касалось, наоборот, он словно особняком стал: сдав Лизин клад, он как будто всему миру заявил, что он не такой, как вся его семья.

А семье, и в самом деле, теперь было отчего стыдиться: для этого одного Егорки с лихвой бы хватало. Из-за проблем отца матери не до того стало, чтобы его по больницам возить. Она ходила, сама не своя, бледная, как призрак, и работу в колхозе бросила, и хозяйство, и детей. А Егорка всё дичал. По ночам уже не на своих – на соседских животных охотился. Теперь его ненормальность не скрыть – оставалось только бояться, как бы соседи, не разобравшись спросонья – а то и разобравшись, с них станется – не зашибли бы насмерть.

А близко к тому уже подошло: застал его Карпыч в своём хлеву. Принялся гнать хворостиной – а Егорка ему в руку как вцепится. Да не руками же: зубами. Но Карпыч старый да слепой: Егорка руки в ноги, так он и не погнался. А был бы кто поздоровее, покрепче да позлее – не дожил бы брат до утра.

Сестра Катька не поленилась добраться до знахарки из Зуевки. Та тоже слыла за безумную, да и в целом – какое доверие к такой бабке, которая ладно бы ещё травами, а так ведь и заговорами лечила?

«Антинаучный бред» – сказал бы отец, да только в городе он был, на комиссии отчитывался – оправдывался.

Пришла бабка – не стала себя упрашивать. Собралась сразу, да вместе с сестрой Катькой в обратный путь и двинулись. Пришла, посмотрела на Егорку – тот, по своему обычаю, днём сонно сидел на табуретке, глазами вцепившись в стену. Цокнула языком.

– Нет, девонька, в нём больше души.

– Что это значит? Что вы такое говорите? – перепугалась Катька.

– А то и говорю, как есть. Ничем я ему не помогу, да и никто теперь не поможет. Надо было крестить брата-то…

– Крестить?..

Бабка рукой махнула. Посмотрела ещё немного на безучастного Егорку.

– А нет души – считай, он и не человек.

Ушла бабка, и денег не взяла, и зерна, и ткани.

А ночью Егорка к деду родному забрался. Тот кроликов держал, как прохладнее стало – по клеткам рассадил и в сени занес, там и зимовать их оставить планировал.

Оттуда и шорохи услышал, и писк жалобный, смертный.

Там внука и застал – пьющим кровь кролика.

Дед за ружьём в дом вернулся тихо – и обратно скорей. Промазал он мимо Егорки. А как в себя угодил – не признавался.

Так что в больницу городскую всё же поехали. И не одного Егорку повезли, связав от греха, как зверя, лишь бы кого в дороге не покусал, а сразу троих: и его, и деда, и отца. Как тот услышал, что случилось, схватился за сердце и рухнул на пол. Жуткий звук – как будто шкаф. Ни с того ни с сего, плашмя.

Из-за такого случая взяли колхозную машину. Даже разрешения не спросили.

– А всё ты с твоим кладом отца до такого довёл! Скорей бы тебя в армию забрали, – в сердцах бросила мать Яшке на пороге.

Но в армию не забрали.

В один из дней Яшка помогал брату на поле – тот, в отличие от отца, работу делал ту же, что и раньше.

Комбайн вдруг встал.

– Глянь, что там? Опять, видно, коряга какая застряла, – попросил Коля.

Такое часто случалось. Яшка без слов полез. Глубоко под комбайн забрался – нащупал что-то, а вытащить не мог. И тут лопасти на ногу и упали.

Не задавило Яшку. И ногу до конца не оторвало. Её даже и не отняли.

– Повезло тебе крепко, парень, – сказал больничный врач.

Но повезло ли?

Кость-то срослась, и мясо затянулось, и кожа. А вот с перерубленными сухожилиями всё вышло совсем не так просто. Нога теперь стала мягкая, словно и вовсе нет в ней костей. Чувствовал её Яшка, больно было или щекотно, если сдавить или почесать – а вот ни повернуть ниже колена, ни наступить не мог. Не слушалась она, и ощущалась, будто приклеенная, будто из ваты.

Стал он навек хромым калекой, прикованным к костылю. Какая уж тут армия?

Да только как-то иначе он всё это представлял.

И, главное, как ему, такому-то, теперь Лизе на глаза показаться?

11

Яшка вернулся домой в конце октября. Выдался он холодным на редкость, а к Яшкиному приезду и первый снег выпал. Присыпал крыши, деревья, дорогу.

Подвёз шофёр, ехавший из города в Зуевку. Оставил на повороте в сторону Красной горки: машина служебная, а у него и так перерасход бензина вышел, когда по своим делам прокатился.

Но Яшка и за это был благодарен: кабина грузовика всё же куда удобнее, чем рейсовый автобус. Хотя теперь уж место – если бы оно досталось – и не заставили бы уступать.

Его никто не встречал – никто и не знал о его возвращении.

Никто и не ждал.

Да и не до того им. Как схоронили отца да деда – те друг за другом ушли, день в день – остальным непросто пришлось.

Младшая сестра, Маринка, писала:

«Прости, братишка. Надо б тебя утешить, о чём-то радостном рассказать, да нет сил у меня. Живём мы тут совсем худо. Коля запил сильно. Уже какую неделю пьёт и пьёт, а как выпьет – так и с мамкой, и с Нюрочкой все дерётся. А в прошлую пятницу поймали его Фофановы, с которыми мы чуть не породнились, с канистрой бензина у своего дома, да такой крик подняли. Еле убедили их всем селом заявление в милицию не нести. Помнишь старого Карпыча? Так он очень душевно с ними поговорил, упрашивал. Что горе у нас, а в горе все равны. И уже неважно, когда близких хоронят, в чём папу покойного подозревали. И в чём самого Колю подозревают… Ты же ведь знаешь, что про него говорят – что он сам эти лопасти опустил, когда ты под машину полез? Что всё из-за того, что ты, когда тот клад сдал и от них – от Коли с папой – открестился, то их будто бы так против воли на чистую волю вывел. Но Фофановы старика послушали, и так мы ещё одного несчастья чудом и избежали.

Повезло нам: мамка-то сама не своя. Когда Катька сбежала с тем партийным, что в Зуевку приезжал – я тебе о том раньше писала – она забралась в погреб и там двое суток в темноте на земле пролежала. Мы уж с Нюрочкой хотели в колхозе машину просить и мамку тоже в больницу вести – сильно за неё напугались, думали, как бы такого, как с папой, не вышло, но, видишь, и в тот раз беда обошла… Значит, если подумать, не всё так худо, как я тебе в начале написала… Но я только и плачу день-деньской. Особенно, когда Егорку кормить мой черёд. Так я заранее как больная становлюсь, и реву – остановиться не могу. Это совсем жутко стало, братишка.

Стыдно так говорить, но мне очень жаль, что мамка отказалась сдать его в ту больницу, где такие, как наш Егорка. Ей-то легко – она теперь от зари до зари в колхозе работает, в три смены, и не видит его толком – на ночь-то мы его в сарае запираем, как зверя, разве только на цепь и не посадили пока (хотя и надо бы. Не столько из-за себя – нам-то что терять? – сколько перед соседями стыдно). А нам ведь с Нюрочкой кормить его… Нет, не могу про это писать… Мы даём ему сырых кур, Яша! Нет, вру я, вру – рука не поднимается писать, что эти куры достаются ему живыми…

За что же нам всё это? Нельзя так говорить, неправильно – меня бы засмеяли за такие слова – но я всё чаще думаю, что всё так, будто мы и впрямь прогневали бога. Знаешь, я ведь снова была у той бабушки-знахарки из Зуевки. Она советует нам покреститься – нам с Нюрочкой и мамке. И поспешить с этим. Я спросила и про тебя. А она сказала, что ты уже крещён, и давно. Так ли это? И как такое могло быть? Если правда, расскажи, Яша.

А я вот думаю к словам бабушкиным прислушаться. И Нюрочка согласна тоже. А с мамкой говорить пока сложно. Вообще о чём угодно. Она хлеб свежий вчера сама выбросила зачем-то, а потом искала по всему дому да нас ругала.

Ладно, неважно это. Ты, главное, выздоравливай там, братишка! Один ты у нас остался, главный теперь в семье. Если не на тебя – больше ни на кого нет надежды».

Яшка кое-как добрел на разъезжавшихся костылях до деревни. Вот и дом родной. Он и не ожидал даже, что так к нему привязан: едва разглядел знакомую крышу, как сердце сжалось, а к горлу подкатил ком. Как же, оказывается, соскучился!

Но из трубы, которая внезапно стала такой дорогой, не шёл в этот холодный и почти зимний день дым.

Доковылял – хотя как же хотелось бросить проклятые костыли, и бегом припустить, вспомнив детство! Открыл дверь, опираясь и придерживая плечом.

Не топлено, не прибрано. Пусто. На столе – кусок чёрствого хлеба, явно не первый день брошенный, и никому дела до него нет. А как раньше сёстры по дому хлопотали, щебеча: то бельё для стирки в одну кучу сваливали, то пыль смахивали. Смеялись, дразнились. Мать на печке что-то готовила, поглядывала краем глаза и посмеивалась. Потом отец с Колей приходили с работы, и Егорка с ними возвращался, встретив по дороге – специально ходил встречать – счастливый, как будто важное дело сделал. И сразу бежал к столу, который уже накрывали – шкодливо пытался что-то оттуда стянуть.

Он и сейчас здесь, хотя Яшка и не сразу заметил: сухая серая фигурка сливалась со стеной. Егорка – хотя Маринка и писала, что он давно ни на что не реагирует и не говорит – брата, похоже, узнал: ощерился по-звериному. От такой улыбки – а это точно она – дрожь пробрала, поднимая дыбом все волоски на теле.

Яшка невольно отступил на своих костылях, едва в авоське, брошенной на полу, не запутавшись.

– Егор? Помнишь меня? – спросил, борясь со звериным страхом.

Существо – да как можно продолжать звать его братом? – продолжая щериться, зашипело по-кошачьи. И вполне явно, медленно, кивнуло.

Что же теперь такое вокруг творилось?

Нет, не так.

Что же натворил Яшка?

Встретившись с мёртвыми пустыми глазами – узкие зрачки, как кончики игл, неестественные в полутьме, и кололи так же, как те иглы – Яшка сделал ещё шаг назад.

Чтобы выйти – нужно повернуться полностью вокруг себя на костылях. Подставить беззащитную спину – а не вцепится ли?

Холодный пот, выступив раз, пополз сетью капель по лбу, щекам, подбородку, спине, бокам, бёдрам… И не заботит тело, что мороз стоит в нетопленом доме почти как на улице.

Не недолго колебался Яшка – решился. Повернулся спиной. Снова открыл дверь, прижимая её плечом – чуя кожей уколы узких зрачков, слыша шипение и ещё какой-то гадкий звук, чуть ли не квохтанье.

Вышел. Вдохнул глубоко.

Нет, он бы сейчас нисколько не отказался снова быть в покое тихой палаты. Лежать на кровати с расшатанными пружинами и говорить с соседями ни о чём – благодать! Жаль, что раньше не оценил.

Яшка смотрел в серое нервное небо. Если и были где-то ответы на вопросы, которые он и задать-то боялся – то это в Васильевском, которого нет на карте.

У Лизы, которую не видел больше двух месяцев – но оттого любил нисколько не меньше.

И кто только придумал «с глаз долой – из сердца вон»? У того человека точно не было ни единой привязанности. Иначе бы он знал, что невозможность обнять – и ощутить тот единственный запах – прижаться к единственным в мире губам, прошептать «люблю»… да что там – просто молчать вдвоём! – только усиливают желание сделать всё это снова, вернуть, а никак не забыть.

Но что подумала Лиза, когда он внезапно исчез? И что подумает она, молодая, прекрасная, увидев калеку на костылях?

В очередной – и который за день! – раз Яшка ощутил комок в горле.

Голова болела. Душу – сейчас он точно знал, что у него-то она была – разрывали противоречия.

Но что бы он не думал, а где-то глубоко точно знал: если примет Лиза его, такого, как есть, всё остальное уже не будет иметь значения.

Совсем.

Скользя, Яшка поковылял к лесу, крепко сжимая в кармане кость.

12

Деревня в лесу изменилась.

Она ожила. Выйдя из-за деревьев, Яшка увидел и дым из труб, и людей вдалеке. Отчего-то снег здесь не лёг – даже небо не хмурилось – так что идти было куда сподручнее.

Миновав колодец, у которого, весело переговариваясь, набирали воду нелепо одетые девки – их вид напоминал Лизин – Яшка подковылял к белому дому.

Рыжий кучерявый мужик с ярко-красным ртом по-хозяйски колол дрова во дворе. Яшка не стал подходить к двери:

– А Лиза здесь?

Ловко разрубив полено, он разогнулся и посмотрел на Яшку, утирая пот со лба:

– Лиза? Что ещё за Лиза?

– Это он барыню ищет. Лизавету Петровну, – откликнулся незнакомый женский голос из открытого окна. Яшка пригляделся, но говорящую не увидел.

– А, вот как. Так что ей здесь среди нас делать? У себя Лизавета Петровна, – мужик указал рукой с топором в конец улицы.

На месте руин, обломки которых Яшка совсем недавно поддевал носком ботинка той самой ноги, которая сейчас жалко волочится, стояла белая усадьба.

По улице, мимо дома и Яшки, позвякивая колокольцами, проехала странная упряжка.

Яшка больше не удивлялся. Удивляешься, когда разум спорит с чем-то увиденным – а тут разуму больше делать нечего. Умолк он.

Мужик вернулся к своим дровам, а Яшка пошёл туда, куда указали, минуя людей в странных одеждах, явно занятых, как ни в чём ни бывало, повседневными хлопотами.

Кто-то вёл корову, придерживая за шею. Где-то блеяла коза.

Забравшись на стремянку, старик красил стену дома зелёной краской.

– Лёня, обедать! – выглянула из окна женщина.

На её зов откликнулась сразу стайка ребят.

Дорога вела через аккуратный, ухоженный, но без листвы, голый сад и заканчивалась у массивного крыльца с колоннами.

Яшка остановился, не решаясь двинуться дальше. Сверху, из распахнутых окон, слышались смех и звуки скрипки. Когда-то давно он видел игравшего скрипача на улице в городе – и теперь сразу узнал звук его инструмента.

Яшка принялся неуклюже ощупывать карманы в поисках папирос – и не понял, как перед ним оказалась Лиза.

Но это была совсем не та Лиза, к которой он привык. Яшка попятился прежде, чем успел додумать – и, наверное, упал бы, если бы не встретил спиной ствол тонкой молодой яблони.

Запах тошный – гнилой воды. Чёрные трещины расползались по коже белой – белее промокашки. Сломанные зубы скалились, в окровавленном рту – комья земли. А глаза! Что за чудовищные глаза! В них как будто до краёв налили чернил.

Но миг – взмах ресниц, не дольше – и перед Яшкой благообразная дама. Гораздо старше него – пожалуй, в матери годилась. Волосы убраны высоко, восьмёркой переплетены и приколоты. Шаль красно-синяя, цветастая, на плечах. Платье голубое, каких при жизни Яшкиной никогда не носили, с оборками, кружевами оторочено. Пахнет больше не гнилью – знакомой сладкой травой.

Женщина улыбнулась криво, уголком рта, сказала глухо:

– С чем на сей раз пожаловал, любезный Яков Степаныч?

Лиза! Но разве можно к ней, такой, запросто по имени обратиться?

– Здесь все изменилось, – шевеля онемевшими – словно чужими – губами, выдавил Яшка.

Она улыбнулась – на сей раз вполне искренне, кивнула:

– Да. Красиво, не так ли? Ты тоже мог здесь остаться и жить, когда пришёл к нам впервые.

Яшка точно помнил, что предложения остаться очень тогда и ждал, но Лиза – другая Лиза, молодая, любимая, своя – отправила в ночной лес.

– Не сейчас. На сей раз это было уже невозможно, – она прочитала мысли? – Я про твой самый первый визит. Тебе было восемь и тебе у нас очень понравилось. Помнишь?

Теперь он вспомнил: и веселых людей, и угощения, и пляски на улице, на траве. И маленькую девчонку с толстой косой, с которой играл в догонялки.

– Но потом тебе помешали: тебя крестили, и ты уже не мог остаться, чтобы жить здесь.

Та девочка с голубыми глазами… Боже! И это тоже была Лиза?

– Да, это была я.

– Все эти люди… Почему они снова исчезли? Почему я не видел их больше, когда приходил сюда?

– Ты можешь видеть не всё. Только то, что должен, и то, что тебе доступно на … – она задумалась. – На этой ступени.

– А как всё здесь выглядит на самом деле?

Лиза покачала головой.

– Нет одного ответа и единой реальности. Твоя здесь зависит только от тебя и от того, на какой ты сейчас ступени.

Яшка ничего не понял.

– Кто ты?

– Владелица поместья Васильевское.

Того, которого точно больше нет. В этом никаких сомнений.

– Что здесь случилось? – Яшка обвёл рукой деревню.

– Ты имеешь в виду 1919 год? Сюда пришёл отряд красной армии. Твой дед, Матвей, был одним из них. Сначала они разграбили усадьбу. Убили всех, кто там ещё оставался – моего брата, детей, их учителя, домашних людей. Муж всего этого уже не увидел – он погиб раньше, ещё в 1917, в Петербурге, – она говорила спокойно, совсем без эмоций – так обсуждают погоду. – Мне единственной удалось спрятаться – человек из деревни вывел меня и укрыл в своём доме на окраине. Но усадьба вскоре надоела красноармейцам. Они взорвали и её, и часовню, и занялись Васильевским. Стали грабить дома. Всех, кто не хотел делиться, или пытался хоть что-то спрятать, чтобы было, чем кормить семью, выводили на улицу и расстреливали. Тела сваливали в кучу. А потом они нашли меня. Узнали сразу – раньше-то видели. Очень разозлились, что люди меня спрятали. Стали всех, кто жив был, загонять по домам и запирать. Они подожгли деревню, но мой дом оставили напоследок. С утра хмурилось. Я молилась о дожде, слыша крики тех, кто был верен мне, кто остался со мной до конца. Но дождь не пошёл. И тогда я стала взывать о помощи уже других сил – тех, что дедом твоим двигали и другими солдатами. А потом… Потом пришла и моя очередь. Вот и всё. Для меня – той, которой я была прежде – тогда всё закончилось, а что было дальше, я тебе рассказать не могу. Деду же твоему наши места приглянулись. Через несколько лет он сюда вернулся, в Зуевку. Уже не как солдат – как обычный картограф. Да и то верно: славу он себе добыл, пора и на покой. Да и как продолжать войну, когда все убиты? А вскоре уголь нашли и Красную горку основали – он туда перебрался и жену к себе вызвал.

Лиза замолчала. Молчал и ошарашенный Яшка.

– Но ведь ты пришёл не на Васильевское смотреть, не так ли?

Яшка кивнул.

– Ты и есть та ведьма, – сказал.

– Да. Я ведьма. Но что же ты хочешь?

Он с усилием разогнал всё путанное и жуткое, роившееся в голове.

– Хочу, чтобы дома всё стало, как было. Я совсем не такое просил.

– Как же? Ты же хотел в Красной горке остаться и в армию не идти?

– Хотел.

– Хотел, чтобы тебя уважали в деревне и в расчёт принимали?

Яшка уныло согласился.

– От отца и брата не хотел зависеть, оглядываться на них?

– Да.

– У тебя всё это есть.

– Да, но не так же!

Лиза рассмеялась:

– Чтобы что-то получить – нужно что-то отдать.

Царапнула мысль, давно засевшая – и рассказ Лизы помог ей оформиться:

– Так ты, выходит, деду моему отомстить через меня решила, за то, что стало с деревней?

Лиза подняла брови.

– Если бы так – я ещё много лет назад могла б до него добраться. Знаю, ты не поймёшь, но нет для меня больше мести, малыш. Мне она ни к чему. Я должна заботиться о деревне – и я это делаю. К счастью, пока вокруг есть некрещёные души – у нас будет пища.

– Но для меня деревня изменилась только сейчас – выходит, я тебе помог?

– Помог. Хотя в первый раз, когда ты забрёл сюда, как и все, случайно, я тебя отметила для другого, но так, как сейчас, куда лучше. Обычной пищи нам тут с лихвой хватает, другое дело – душа христианская. И меченая притом: моя отметка с тобой и после крещения осталась, веры тебе не хватило её смыть. Так что ты все эти годы слышал, как Васильевское зовёт тебя, только без моей кости долго не мог найти дорогу. Защищало тебя кое-что, но в любой обороне есть брешь – вот и случай путь тебе приоткрыл.

«Моей кости»? Она так и сказала – «моей»?..

– Не стоит слишком много думать об этом, – велела Лиза.

Словно чужая рука прокралась в голову: поток мыслей прервался.

– Как ты сам убедился – наш уговор выполнен. Больше мы не можем быть друг другу полезны.

13

Он очнулся в сарае. Брат, запертый на ночь, смотрел, оскалившись, злым взрослым взглядом.

Яшка ощупал карман – кость исчезла.

Он понял, что больше не вернётся в Васильевское и никогда не увидит мёртвую ведьму. И понял, что любит её, как и прежде. Даже сейчас.

Травянистая

1

Трава на лесной поляне колола спину через рубашку, щекотала шею и руки. Дождя давно не было, но трава всё равно сырая. От земли? Говорят ведь – «мать сыра земля». Или речь не о том? Но искать в памяти – и даже додумывать – лень.

Солнце размаривало, грея веки. Перед закрытыми глазами розово.

Сонно трещали сверчки. Убаюкивала кукушка. Мошки прерывали полёт и садились на влажный лоб. Жуки прокладывали маршруты по открытым рукам – от пальцев к плечам. Кое-кто из них – исследователи, как видно – шли дальше, по шее и подбородку, забирались на щёки и норовили попасть в туннели ушей и носа. Сначала любопытство пресекалось, но потом слишком лениво стало даже для этого.

Трава колыхалась от ветра, шелестя колыбельную.

На грудь запрыгнул кот и начал переминаться – «месить тесто» – мурча.

– Рыжий… Уйди, – не просыпаясь до конца, буркнул Денис.

До чего он стал тяжеленный. И раньше килограммов шесть весил, а теперь и все десять.

– Мур. Мур! Мур! – мурчал кот.

Не ворковал утробно, а выговаривал, чётко произнося каждый звук – как будто человек передразнивал.

– Рыжий…

Что-то шершавое, тонкое, острое коснулась носа, затем и губ. Травинка. Но почему такая тёплая и влажная? И что она делает? Фу… Да это ж язык кота. Целоваться с ним совсем не хотелось.

– Да уходи ты!

Кот не слушал – и тяжелел. Вес на груди уже не давал дышать. Ещё немного – и Денис задохнётся.

Он тронул кота, собираясь стряхнуть – но рука коснулась не мохнатого мягкого бока, а кожистого и шершавого.

Денис распахнул глаза – и вот теперь-то дыхание и перехватило по-настоящему.

Существо на груди и в самом деле отчасти напоминало кота: формой головы, удлинённой мордой, острыми, широко расставленными ушами. Но шкура его была рыжеватой, пятнистой, змеиной. Длинный мощный хвост – именно он касался лица Дениса – как у ящерицы.

Глаза – жёлто-зелёные, травянистые, с вытянутыми на свету зрачками – большие, хищные. И притом – человеческие.

Что за невиданная дрянь!..

Денис просипел что-то – сам не знал, что. Существо клацнуло челюстями, показало мелкие острые зубы, и внятно сказало:

– Мур.

Сердце будто оборвалось разом и рухнуло вниз, засасывая следом за собой всё внутри.

Денис не думал – не мог думать. Были только животный страх и рождённые им инстинкты.

Он попытался столкнуть существо. Не вышло – оно вцепилось в грудь маленькими когтистыми лапами, похожими и на птичьи, и на обезьяньи. Тогда Денис резко перевернулся на бок. Оно увернулось, чтобы не быть задавленным. Когти впились уже в спину, а в живот больно ударили копыта.

Денис схватился за хвост – тот тут же опутал руку сильными жилистыми кольцами. Так и сломает.

По спине существа бежала, переходя на затылок, дорожка рыжей короткой шерсти. Денис свободной рукой оттянул складку шерстяной кожи и рванул что есть мочи.

Существо каркнуло – наверное, от боли.

Денис рывком вскочил на ноги, одновременно отталкивая от себя и рукой, и всем телом то, что в него вцепилось.

Есть! Существо отлетело в траву. Рухнуло с клацаньем и чавканьем.

Денис попятился, не отводя глаз. Сейчас прыгнет…

Оно тоже смотрело. Затем высунуло длинный тонкий язык трубочкой и облизнулось. Кхекнуло смешливо – и исчезло в траве.

Денис резко втянул воздух – и задышал. Мысли не появлялись.

– Дени-и-ис!

Это брат – он где-то поблизости.

– Ден! Ты здесь?

– Да! – откликнулся он, но вместо крика получился сдавленный сип. Брат бы его не услышал.

– О, куда ты забрался. А я всё ищу. Уже думал – ты в лесу заблудился.

Игорь помахал, рассмеялся. Подошёл, хлопнул по плечу – Денис вздрогнул и отшатнулся.

Брат вгляделся участливо – и до чего раздражал порой его понимающий взгляд.

– Ты как? Порядок?

Денис кивнул.

– Я тут… – он замешкался. Сказать? Так Игорь решит – совсем помешался. Хотя, может, и не ошибётся. – Уснул.

Брат смотрел на рубашку Дениса, разодранную от плеча до пупа.

– И за дерево зацепился.

2

Кот мог привидеться только спросонья. Он был дома, в городской квартире.

Оба – и квартира, и кот – остались Яне.

– Я вечером поеду уже, – по пути извинился Игорь. – На работу рано.

– Ага.

Денис был даже рад. Он и согласился-то на экстренный отпуск у этих сектантов – дальней родни – только потому, что думал побыть один. Вдали от всего успокоиться.

Игорь, который теперь не сводил глаз и ходил следом, как за годовалым, одиночеством и заманил:

– Знаешь про американских амишей? Вот, у Обориных там примерно что-то такое. Вроде небольшого посёлка. Тихо, народу – два человека. Вокруг только лес. Хоть весь день броди – никого не встретишь. Сами они спокойные, тебя доставать не будут.

Всё это Денис и без него знал прекрасно. Только раньше оба они звали Обориных психопатами и смеялись, когда о них заходил разговор. А теперь вот как стало: и «тихо», и «спокойные».

– Ну, и во что они там хоть верят? В Кришну? Яхве? Кетцалькоатля? – вяло проворчал он – уже после того, как дал себя убедить.

– Да ладно тебе… Не знаю. Не спрашивал. Если надо – вот сам и спросишь. А если нет – они к тебе с этим лезть не будут.

Выходило, что Игорь куда больше знал об Обориных, чем раньше показывал. Хотя, может, он всё уже сейчас выяснил, когда брата в добрые руки пристраивал.

Сам Денис помнил, что Оборины эти вместе с парой-тройкой других семей лет пятнадцать, а то и все двадцать назад обосновались за городом. Резко уверовали во что-то, не слишком традиционное – и покинули мир суеты.

Денис хорошо, если пару раз их видел ребёнком, когда они ещё нормальными были – а потом, конечно, навестить их и в голову не пришло. С чего бы? Совершенно чужие люди.

А теперь это как раз и к лучшему: уж у них-то точно нет поводов особо тревожиться о Денисе и за каждым шагом следить.

– Да, и вот что… У них там никаких благ. Никакого технического прогресса – всё природное. Ни телефона, ни интернета. Сами ничего не имеют и очень просят с собой не брать. Даже без «Дома-2» обойтись придётся, – не слишком смешная шутка: один Игорь и рассмеялся. Натужно.

На самом деле Денис сомневался, что Оборины – какие бы ни были психопаты – полезут в личные вещи гостя и что-то из них отнимут. У них там что, пункт досмотра на въезде? Скорее всего, инициатива Игоря, желающего огородить от всех представимых будущих осложнений.

Но Денис тогда не стал спорить. Было не до того. Да и где-то в глубине разума понималось: прав Игорь. Пусть уж лучше так – самому Денису полезнее.

– Что-ты сегодня совсем не алё, – заметил Игорь. – Ты как тут будешь? Всё ок?

Вряд ли нападение той непонятной дряни – если оно и случилось на самом деле, а не привиделось, и Денис не сам разорвал на себе рубаху в порыве какого-нибудь припадка – было нормой. Но чем дальше, тем меньше хотелось посвящать брата ещё и в это.

– Нет. Толчок без тебя не найду.

Игорь хмыкнул: видимо, посчитал попытку ехидничать неплохим началом.

Они как раз дошли до посёлка, хотя называть его так – перебор. Там всего семь рубленых низких домов: по три с каждой стороны, и последний, самый большой, в центре.

В нем и жили Оборины. Тётка как раз развешивала бельё – прямо на заборе.

– Нашёлся? – крикнула она и широко улыбнулась, когда братья приблизились. Дёрнула головой – закачались большие красные серьги, как гроздья ягод. Денис, каждый раз, как их видел, не мог глаза оторвать.

Не то, чтобы его занимали всякие женские штуки – но уж очень цепляли варварские тёткины серьги в приложении к юбке до пола и бесформенной серой кофте. Все остальные, встреченные здесь за сутки, тоже носили нечто подобное («На них прям мешки. Как богомольцы», – заметил Игорь. Ну, а что взять с сектантов?) Но таких уродливых, кичливых, кричащих серёг не было ни у кого.

Денис снова на них засмотрелся. Игорь же детским тоном ответил тётке, как будто без пояснений не очевидно:

– Да, тёть Оль. Нашёлся.

Собственно, Оборина не приходилась им тёткой – но терминов для обозначения подобной степени родства, наверное, не было. Во всяком случае, братья их точно не знали.

– Ну, вот и славно. Как раз к ужину вернулись.

Как ни странно, ели сектанты вполне вкусно. Второй день никаких постных каш, которые представлял Денис. Сочное жареное мясо, пряные грибы, острые печёные овощи, пироги с мёдом.

– Кушай, кушай, сынок, – подкладывала тётка.

– Всё своё, домашнее. Сами все растили, сами собирали, – наколов гриб на вилку, хвастался бородатый Оборин – то ли брат тёткин, то ли сват – в их родословной сам чёрт ногу сломит, а уж Денис и подавно в неё не вникал.

– Ой, а я и забыла… Будете сыр, ребятки? Я на прошлой неделе сделала.

И алкоголь тут был, чего Игорь очень не одобрял: считал, что Денису он сейчас лишний.

От домашней настойки тёткины щёки разрумянились в цвет серьгам. Когда она смеялась – и часто – их прорезали ямки.

А тётка в свои шестьдесят с копейками всё ещё привлекательна. Её мужеподобная и угрюмая дочь Верка – ровесница Игоря – этим похвастаться не могла.

После ужина Игорь стал прощаться. Тётка в ответ ему целый мешок с собой собрала.

На прощанье брат обнял Дениса, стукнул по спине:

– Ты тут не одичай… А в субботу и я приеду.

– Ну что, братцы? – весело спросил Оборин Дениса и двух женщин, когда проводили. – В «Дурака»?

Верка отказалась – села плести что-то из коры. А тётка зажгла лампы – Игорь не обманул насчёт благ: даже электричества, и того не было – и присоединилась к Оборину и Денису.

Он не играл в «Дурака» лет двадцать – но нехитрое развлечение неожиданно отвлекло и от сна на поляне, и, к счастью, от того, что осталось в городе.

– Ну, Ольга… Вижу – быть тебе снова в дурах, – смеялся Оборин, звучно шлёпая об стол картами.

– Ой Степан, ой Степан… А на, – вторила тётка, качая серьгами.

В сущности, они ведь совсем неплохие люди. Простые, добродушные. Открытые – совсем ведь чужого человека в свой дом пустили, ни о чём не расспрашивая.

Что-то стукнуло в стену. От неожиданности Денис выронил карты. Но никто из Обориных, казалось, не придал шуму значения. Только тётка подняла глаза к потолку и покачала головой.

– А вот, получайте! – подбросила козырную даму.

В трубе завыло. Ветер? Но когда уезжал Игорь, был полный штиль.

Стук повторился снова. Что-то тяжёлое с размаху ударило теперь в ближнюю стену – в шаге от Дениса.

– Что это? – голос противно дрогнул.

Тётка улыбнулась и встала, взяла с полки банку с молоком.

– Марваночка шалит. Чужака почуяла, – объяснила, как само собой разумеющееся.

Открыв форточку, она выплеснула за неё молоко.

– Кто?..

Денис, очевидно, спросил совсем тихо: тётка, возвращаясь за стол, погладила его по руке и вернулась к картам:

– И кто тут у нас дурак, а, Степан?

3

– Стой! Вот урод!

– Звони в полицию!..

– Да я не… Я не…

– Ублюдок! Убийца! Пошёл вон отсюда!

– Я не…

Она могла хотя бы всё скрыть. Как десятки, тысячи делали до неё, сделают в будущем и делают прямо сейчас. Сотни таких, как она, раздвигают ноги от скуки, праздности, от корысти, в погоне за мечтой – да мало, что ли, причин? И сам Денис был не без греха – что уж таить – но всякий раз он оставлял всё за порогом, не нёс домой. Она же решила уничтожить разом шесть лет брака.

– Ты сам виноват! Ты не мужик!

Она могла бы – даже если не удержалась от неуместной, ненужной исповеди – не говорить хоть это. Но её всё несло. Она попрекала и попрекала, сравнивая с другими.

И её голос снова и снова звучал в тишине по ночам, когда умолкали все звуки.

Нет ничего хуже ночей.

Однако воздух лесной деревни явно пошёл на пользу: стоило утром умыться холодной водой, и в голове сразу вдруг прояснилось – как будто и не было ночных мук совести, уязвлённой гордости и бессонницы.

На самом деле так ясно в мыслях не было уже много дней – чуть ли не с того вечера, когда Денис в последний раз находился в здравом уме и видел Яну.

Вспоминая вечерний ветер, он усмехнулся себе под нос – смешны были и свои страхи, и то, что тётка верила в домового и даже дала ему какую-то нелепую кличку. Марь Иванна? Марьяна?..

Рассматривая царапины на груди и плечах, Денис вполне здраво подумал о том, что хоть они и неглубоки, а вакцина от бешенства совсем не была бы лишней.

Он снова подумал про диковинную зверушку – не то дикую лысую кошку, не то ящерицу-мутанта. Было бы вполне любопытно изловить этого василиска и рассмотреть получше. Тем более, никаких особых занятий тут всё равно не предвиделось. Думать больно, читать не хотелось, играть в карты днём не с кем – Оборины и их соседи с утра расходились и работали по хозяйству, невидимые и неслышные, как Игорь и обещал. Конечно, от скуки можно и вызваться им в помощники – но какая от него помощь? Такую работу делать он не умел.

Денис решил поставить капкан. Они наверняка есть в хозяйстве.

Раз животное напало на человека – то оно наверняка хищное. Возможно, получится приманить на мясо.

Оно лежало в погребе, куда вчера убирала хозяйка – Денис перекусил и взял кусок с собой, замотав в жёлтую бумагу, которую нашёл там же, на полке в погребе, с помощью фонаря. Капкан обнаружился после получасовых исканий в ближнем сарае.

Та поляна недалеко от дома Обориных – Денис нашёл её без труда. Легко справился и с капканом: когда-то приходилось охотиться на крыс в гараже. И здоровенные же зверюги! Впрочем, избавляться от них, ещё пищавших, было не слишком приятно.

Вернувшись, он встретил Верку – та как будто поджидала у дома.

– Куда ходил?

Вот тебе и молчаливые, и не любопытные.

– Капкан ставил, – честно сказал Денис. – Вчера я тут у вас, почти на опушке, видел зверька необычного. Вот, поймать хочу.

– Просто так не поймаешь – это надо уметь, – улыбнулась Верка.

Нехорошо улыбнулась – хотя в её лице мало чего хорошего.

– Так я и умею, – уверил Денис.

Но Верка, кажется, не послушала:

– А то гляди – ещё кто кого ведь поймает. Думаешь, ты её – а на деле она тебя. И тогда уж не твоё желание исполнится – а ты сам желания исполнять станешь.

Денис посмотрел внимательно, слегка приподняв бровь. Но ничего не сказал: в конце концов, не ему судить других за странности.

Он уже отошёл, когда Верка добавила в спину:

– А на лесных полянах днём спать не надо. Увидит травянистая – всю душу и высосет.

– Чего? – Денис с усмешкой обернулся.

Верка продолжила, но только тише, снова обращаясь как будто к себе:

– Разве что мордочка твоя симпатичная приглянулась…

Видимо, это всё же был комплимент – самый безумный и дикий, что он когда-либо слышал. Рассмеявшись, Денис пошёл мимо дома к реке. Верка бормотала что-то ещё, но больше он не оборачивался и не слушал.

4

В капкан никто не попался. Денис проверял его трижды в сутки, но не поймал даже мышь.

От безделья он много курил. От пяти пачек, оставленных братом на неделю, к среде осталось семь сигарет.

– Не угостите, тётя? – Денис показал полупустую пачку, хотя и не видел, чтобы тётка курила.

– Ой, нет, дорогой, – качнула серьгами та. – Не балуюсь, да и никто тут у нас такие, как у тебя, не курит. Если уж сильно охота здоровье портить – спроси Степана, он тебя одолжит самосадом.

Денис отказался:

– Нет, это для меня слишком. К своим привык. Но тут рядом с вами ведь есть деревня.

Тётка поджала губы – что-то ей не понравилось.

– Магазин-то там есть, но как ты доберёшься?

Машина Дениса, хотя и осталась у него, а не у Яны, стояла в городе. Брат привёз на своей: сгрёб в охапку и упаковал вместе с вещами, которые сам и собрал под равнодушным и невнимательным руководством.

Здесь же, в посёлке, Денис машин вообще не встречал.

– А сами вы на чём ездите?

– Мы редко выбираемся. Если сильно уж надо – лошадь есть и телега.

Рыжая лошадь, и правда, часто бродила в загоне неподалёку. Денис видел, как Оборин чесал её, кормил сеном, гладил по шее и пару раз выводил.

Видимо, Денис удивился совсем уж явно – тётка рассмеялась.

– Что, не умеешь с лошадью?

Денис покачал головой:

– А пешком идти сколько?

– Пешком? Ну, видно, и в самом деле тебе приспичило. Километров десять тут будет. Быстро если – за пару часов дойти можно.

Но Денис шёл не быстро – гуляя. Всё равно больше нечем заняться, а так и дело, и польза от прогулки здоровью, как говорят, и какой-никакой интерес. По большому счету, осложнение скорее обрадовало, чем огорчило.

По немощёной дороге, которую указала тётка и по которой, кажется, они приехали с братом, Денис прошёл, не встретив ни души.

Впрочем, к таким долгим прогулкам он был не привычен, и, действительно, довольно скоро устал. Пришлось сделать несколько перерывов на отдых, но на подходе к деревне он всё равно обессилел. Было неразумно не взять в дорогу воды – и теперь извела жажда. Ноги увеличились в весе, гудели и ныли.

Хорошо хоть местный магазин, покрашенный в ярко-синий, найти легче простого. Денис купил полтораху воды, блок сигарет и ещё пять пачек, которые растолкал по карманам. Выйдя, он попил из бутылки и стал осматриваться: где бы передохнуть? Сидеть на земле прилюдно казалось и неприличным, да и здесь не то, что в лесу у Обориных – всё пыльно и грязно.

Найти бы скамейку и упасть хотя бы на полчаса – а ещё лучше прилечь и вздремнуть.

Но откуда тут взяться скамейке? Разве что на автобусной остановке.

Думая, что сейчас упадёт, Денис отправился искать остановку. Пришлось пройти через всю деревню и выйти к трассе.

Рухнув на вожделенную лавку, Денис хлебнул из пустеющей бутылки и вытянул ноги.

Мимо проносились, не сбавляя скорости на пешеходном переходе, нечастые машины. Глядя на них, Денис подумал про город. Не столько про свою жизнь в нём, сколько про общую, городскую. Она там летела быстро, каждый был погружён в себя и свои проблемы.

А ведь он совсем не соскучился ни по чему из того, что там оставил. Очень неожиданное открытие: раньше он не мог представить и дня без смартфона и френдов с «Фейсбука», без обсуждения мировых новостей в ленте – а оказалось, что на деле без них очень просто. Он даже о них и не вспоминал.

– В город? – спросил сосед по лавке – дядька без возраста.

Денис помотал головой и огляделся. На соседней лавке сидели женщина лет тридцати, старуха и девочка – больше на остановке не было никого.

– А куда тогда? В Боровки?

Видимо, он скучал. Но выглядел дружелюбно: не похоже, что затеет драку, начнёт выяснять, кто кого уважает или, попросив сигарету, снимет часы и отберёт кошелек.

– Нет. Я никуда не еду. Наоборот, сюда приходил. За сигаретами.

– Откуда? Из леса, что ли?

Старуха повернулась – тоже слушала и ждала ответа.

– Да. Я там в гостях, а вообще я из города.

– Это-то сразу видно – неместный. Надолго?

– На пару недель.

– А… Да только делать там, в лесу, нечего.

Тут не поспорить. Денис кивнул.

– Так смотря для чего приезжать… – сказала многозначительно бабка.

Денис достал сигареты. Подумав, угостил мужика:

– Курево вот закончилось… Там у них ни одного магазина, а сюда идти часа три.

Сосед закурил.

– Вот они и не ходят. Разве что изредка кое-что покупают – и сразу в лес.

– А разве они ничего не продают? Овощи там, мясо, – Денис считал, что за счёт такого посёлок и существует.

– А? Не-не. Они там только для себя что-то держат. Не продают. Да и кто б покупал…

Никто из Обориных не работал, да и, судя по словам Игоря, помощь от внешнего мира не получал.

– Интересно, на что покупают, если не продают? – подумал Денис вслух.

– Как, ты чего, не знаешь? Это они никуда не ходят, зато к ним очень ходят, – сказал мужик. – И наши, и из других деревень. Да чего там – из города приезжают.

– За мясом?

– За порчей, – зло рассмеявшись, встряла старуха. – За гаданиями, приворотами ещё. Но обычно – за порчей. Отомстить кому надо, вот к ведьме и едут…

Вот они, добрые сельские нравы. А бабка, как видно, встала на любимую дорожку, полилась:

– Она уж им так помогает, что мрут потом все, как мухи. А ещё бы не помогла, если гадюка самого сатану к себе на обед вызывает и нечисть разную приваживает. Спаси, Господи – даже думать о таком грех.

Бабка перекрестилась, перекрестила и свою глазастую тихую девочку.

– Что в наших краях творится, как ведьма тут обосновалась! Шаг страшно стало в лес сделать, если не с ними ты и к ведьме той сам не скачешь, если кровь свою ты ей не отдавал в расплату.

Мужик покачал головой и хмыкнул, усмехнувшись еле заметно.

– Чего смеешься-то? У ей и стеклянные шары в ушах кровью младенцев налиты – сама видела.

– Да будет тебе. Ну, с придурью Ольга, да и остальные там – это да, есть. Так и вы сами, дуры, бегаете к ней все, помощи в делах ваших ищете. А потом вините силы какие-то, а не глупость свою. Вот ты даже: говоришь – не была там, а Ольгу как тогда разглядела?

– Неважно, – бабка поправила одежду на девочке. – Я совсем по другому делу к ней ходила, уж поверь.

– И как дошла, если никому чужому туда нет дороги?

– Я в Господа верую, и он меня оградил. И травянистая тронуть меня не смогла.

Это нелепое слово говорила и Верка.

– Травянистая?

– Бесовица. У ней своя бесовица вместо цепной собаки их проклятое капище стережёт. Сколько раз хотели Ольге кровищу пустить и сжечь логово, чтобы в ад отправилось всё чёртово это отродье – так бесовица и шагу не даёт сделать. Друг на друга натравливает, брат брату врагом кажется. До греха доводит, души грешные губит. А если врасплох поймает – то и разом их отнимает, во сне высасывает…

Бабка снова перекрестилась. А мужик осмотрелся – как будто искал глазами, не наблюдает ли кто за ними.

– Сказки дурные. Сама-то ты себя слышишь? Чокнулась не меньше Обориных. Хватит уже, – предложил.

Денис был согласен. Хотя он и сам считал Обориных чокнутыми, но всё-таки не в такой степени. Кроме того, они пусть и дальние, а всё же родня – не слишком-то приятно оскорбления слушать. А вступаться теперь неловко.

– Жертвы они травянистой приносят, чтобы им верно служила. Человеческие, – не послушав соседа, продолжила бабка.

Денис покачал головой. Чем дальше – тем безумнее. Похоже, старухе бы пригодился врач.

– Говорят, что можно поймать Марвану. Если поймаешь правильно, то она желание выполнит, – впервые заговорила молчавшая и равнодушная с виду молодая женщина. – Главное, на поводу у неё не пойти и её желания не начать исполнять вместо своих.

– Ты зачем её по имени называешь?! – накинулась на неё старуха. – В гости зовёшь?

– А правильно – это как? – спросил Денис, сам не зная, зачем.

Старуха громко цокнула. Мужик прищурился, посмотрел на Дениса:

– А ты ведь сказал, что гостишь в лесу? А?

Очень хотелось промолчать, сделав вид, что не слышит. Но это уж слишком глупо – ведь переспросят.

А, чёрт с ними. Детей, что ли, с ними крестить? Двадцать первый век – и такие безумные суеверия. Раз так – то пусть и думают, что хотят.

– Да. У тётки. Ольги Обориной.

Старуха поднялась с лавки и сдёрнула девочку. Они пошли прочь.

Мужик крякнул и отодвинулся.

– Так что это за существо? Травяное? – спросил Денис.

Но больше ему никто не ответил. Минут пятнадцать прошло в напряжении и тишине, от которых селян спас подошедший автобус. Они укрылись в нём, а Денис как раз передохнул – пора и в обратный путь.

5

«Убийца! Убийца! Звони в полицию!»

Снова голоса – между сном и явью. Они опять разбудили, и больше Денис не уснул.

При свете дня чувство невосполнимой потери – холодное, тянущее осознание крушения привычного мира – забивалось в дальние уголки разума и там трусливо сидело, сжавшись в углу. Оно дожидалось ночи, самого тёмного часа между тремя и четырьмя, чтобы расправить кожистые крылья. И сейчас этот час снова настал.

Денис морщился, ворочался, надеясь отбросить видения, победить их – и каждый раз понимал, что всё тщетно.

Сдавшись, он сел на мягкой кровати в гостевой комнате тётки, взял со стола чашку и закурил, стряхивая в неё пепел.

Тот ребёнок – всего-то эмбрион, не больше. Он ещё не стал человеком – значит, и убить его невозможно.

В тот день Денис впервые услышал о нём, зачатом от того, кого называли настоящим мужчиной.

Его планировали родить. «А ты ещё и алименты мне выплачивать будешь, мразь!»

Но даже при всём при этом Денис не собирался причинять ему вред. Даже Яну бить не хотел – да он никогда в жизни на женщину руку не поднял!

Но она всё продолжала перечислять вульгарные и унизительные для всех сторон подробности своего похождения. И он просто её толкнул – лишь бы только она замолчала. А она закричала громче, принялась бить, хватать за волосы…

А после всего пришла тёща. Пришла и попала под горячую руку.

И всё. Денис, строго говоря, ничего особенного не сделал. Во всяком случае, ничего такого, отчего бы не воздержался любой другой на его месте. И закон – если всё же дойдёт до того, что придётся вмешаться закону – должен быть на его стороне. На ней же и справедливость.

Но чего бы он только ни отдал за то, чтобы того вечера просто не было!..

К утру, вместе с петухом, извещавшим о начале нового дня – он в самом деле голосил за окном – схватка мучивших ледяных рук ослабевала.

Денис даже смог немного вздремнуть на рассвете.

– Что, соня? Выспался? А завтрак проспал, – весело приветствовала тётка, когда он, взъерошенный, наконец покинул своё ночное пристанище и вышел в большую кухню, служившую и гостиной. – Ладно, садись. Сейчас чего-нибудь соберу.

Тётка одна. Можно расспросить её о местных поверьях, чего всё никак не удавалось со среды: то её весь день не было в доме, то приходили соседи. При посторонних затевать такой разговор было неловко.

– Кушай, сынок. Поправляйся, а то всё на тебе лица нет, – поставив на стол перед Денисом тарелку с блинами, Оборина легко коснулась его щеки.

Неужели она…? Нет, нет. Что за чушь только в голову лезет – додумывать, и то противно. Обычный родственный жест. Это бессонница, точнее, её итоги. Если бы Денис спал по ночам, то не думал бы невесть о чём.

– Тётя, я тут спросить хотел…

Она села рядом, подпёрла кулаком щёку, глаза прищурила. Нет, не нравилось это Денису – нет, и всё тут.

Он невольно отстранился – сел ровно, выпрямил спину.

– Тут у вас говорят…

– Да? – тётка повернула голову вбок, качнув серьгами.

«Кровью младенцев налиты!»

Хотя слова выжившей из ума бабки с деревенской остановки и ересь полнейшая, а обсуждать занятия тётки всё равно расхотелось.

– Я в деревне слышал что-то вроде местной легенды. Про какую-то травянистую, что в лесу живёт. Не расскажете?

– Про Марваночку говорят? – оживилась Оборина.

Когда шумел ветер, она тоже вспоминала «Марваночку». Значит, травянистая, которая высасывает душу у спящих, и есть эта самая Марваночка.

Что ж, удачный момент.

– А кто это? Домовой?

Оборина почесала щёку длинным желтоватым ногтем.

– Может быть. В какой-то степени. Это – как бы так сказать – страж этого леса.

– Леший?

Тётка на миг задумалась.

– Не знаю, сынок, как объяснить. Нет в сказках наших такого. Да и не в наших нет… – она посмотрела вдаль и вдруг спохватилась. – Ох, а я и забыла, голова-решето. Рассиживаюсь тут, а самой-то… Прости, милый, но бежать нужно. Да ты кушай, кушай – блины-то остыли.

Вкусные блины – как и всё, что у Обориных на столе появлялось. Тонкие, хрустящие. Денис мазал их мёдом и пережёвывал медленно, составляя в голове нехитрые планы на день.

И в среду, и вчера капкан по-прежнему пустовал, хотя мясо исправно менялось. Можно – для развлечения и разнообразия – поставить совсем уж детскую ловушку: подпереть ящик палкой. Да затаиться поблизости… то есть вздремнуть.

Идея одновременно и привлекала, и отталкивала. В высасывание души, конечно, не верилось, но мысль о том, что существо, проигнорировавшее капкан, вновь явится отведать живой добычи, не слишком-то грела.

Впрочем, решившись, Денис уже не думал идти на попятную. Покончив с блинами, он пошел по сараям искать подходящий инвентарь.

И встретил Веру. Снова подумалось – она за ним наблюдает.

– Что ищешь? – заглянула в сарай.

Денис вздрогнул от неожиданности и уронил верёвки, которые поднял, чтобы осмотреть угол.

– Ящик какой-нибудь. Хочу ловушку поставить.

– Вот, возьми кроличью клетку, – Верка ловко сняла её с верхней полки и показала, как открывать. – Что, всё ловишь?

– Ловлю, – снова подумав о деревенских байках, он пошутил, – Травоядное. То есть – травянистое.

– Ну-ну. Лови, – Верка прищурилась, покачала головой.

Вспомнился разговор на остановке.

– А что, правду говорят, что ваша Марвана исполняет желания?

– Ну… В общем, можно и так сказать. Но если поймаешь правильно.

– А как – правильно?

Верка поджала губы. Молчала, ковыряя носком кроссовка ящик с гвоздями. Как будто прикидывала – говорить или нет.

– Нужно, как приблизится, освящённой солью её посыпать, а потом быстро-быстро вокруг неё круг обвести. Тогда она силу потеряет на время – не сможет тобой управлять.

– А кто-нибудь так уже делал? – Денис с трудом сохранял серьёзность.

– Да. Мама так и ловила.

– И что? Получилось?

Она подумала и медленно кивнула.

– Значит, и у меня получится.

– С Марваной вообще непросто управиться. Даже маме. Но ты не сможешь, как бы ни постарался, – сказала неприятно-многозначительно. – Всё решено, и ей ты нравишься. Так что – играй.

Денис фыркнул.

Какое ему дело до их сказок? А с этой ловушкой сегодня будет чем заняться. Да и завтра можно будет развлечь брата рассказом, как он охотился на настоящую местную ведьму. Главное, страшилок местных погуще прибавить. Игорь посмеётся и наверняка успокоится. Поймёт, что Денис больше не сходит с ума, а наоборот – развлекается в силу скудных здешних ресурсов.

Однако в дом он, взяв клетку, всё же вернулся, и взял с собой кулёк соли. Да и карман ощупал. Охотничий нож Степана всё там же, где и лежал с утра. На всякий случай. Кто знает, что в лесу пригодится?

6

Полдень. Клетка стоит, подпёртая палкой, рядом с капканом – он тоже не будет лишним. И там, и там – по куску свежего мяса.

Трава шелестит, баюкая, всё такая же влажная под лучами яркого солнца. Сложно устоять перед её колыбельной – особенно, если уже и забыл, когда в прошлый раз высыпался.

Денис закрыл глаза. Ведь он и собирался сделать вид, что спит – разве нет?

Но он, и правда, уснул.

И проснулся от грохота. Клетка упала и захлопнулась. Не клетка – настоящая ловушка.

Кто бы мог подумать, что простейшая уловка сработает.

Любопытно, кто там такой попался? Однако, подходя ближе, Денис был уверен, что увидит то самое странное существо, которое на него напало.

Он оказался прав. Оно сидело боком, опустив голову. Сквозь решётчатую стенку виднелись голая кожа с рыжей дорожкой вдоль хребта и свернувшийся в два кольца длинный хвост. Оно дрожало – поранилось? Напугалось?

Память рисовала Денису огромного монстра – на деле же существо оказалось совсем некрупным, размером с большую кошку. Неспроста он тогда и принял его за Рыжего.

Во второй раз оно уже и не выглядело настолько жутким. Странное – не отнять – но совершенно точно живое и нисколько не сверхъестественное.

Впрочем, если туманные намёки Верки касались этого животного, то они вполне понятны, как и местные байки. Если Денис не знал, к какому виду оно относится – почему бы должны знать Оборины?

Глядя на свою добычу, он впервые пожалел об отсутствии телефона. Вот бы сейчас это сфотографировать – да заодно и поискать в интернете, что за животное.

Но ничего: завтра приедет Игорь – всё это сделает он.

Денис поднял клетку, собираясь идти в посёлок, и вдруг вспомнил про соль.

Мысль о том, чтобы посолить несчастное раненое животное, теперь казалась ещё смешнее, чем раньше.

Вернувшись в хорошем настроении, Денис хотел отыскать Верку – забавно посмотреть на её реакцию. Наверное, завизжит, как девчонка, которой подбросили паука.

Но Верки нигде не оказалось. Ни её, ни других Обориных – и возле дома, и в доме было пусто.

Несколько разочарованный, Денис занёс клетку в свою гостевую, поставил на стол и сел на кровать напротив.

– Вот, буду смотреть тебя вместо телевизора, – сказал вслух животному.

Существо закряхтело и вдруг отчётливо сказало:

– Мур.

В прошлый раз не почудилось: этот каркающий голос и в самом деле до жути напоминал человеческий. Как и глаза под мохнатыми рыжими веками, которые только пару раз искоса глянули на Дениса – а всё остальное время были полуприкрыты.

Дрожь не спадала: от неё колебалась и клетка. Наверняка животное страдало от травмы. Только бы дожило до приезда Игоря: не то столько усилий – и все зря.

– Мур.

Вот бы как-то заставить его молчать. Этот звук заставлял нервничать.

К вечеру, перед ужином, Денис решил накормить зверька. Принёс мясо, наколол на длинную вилку и быстро просунул в клетку, помня о ловкости и о мощном хвосте своего так называемого питомца.

Существо даже не шевельнулось.

Оно не попалось в капкан – неужели всё-таки травоядное? Не зря же зовут травянистым.

Стоило выяснить.

Денис снова сходил в кухню, взял капустный лист, яблоко. Подумав, прихватил и кусок хлеба, хотя на птицу оно уж совсем не смахивало.

– Будешь?

Хлеб оно выбросило, слегка шевельнув концом хвоста. Капусту понюхало и не стало. Зато яблоко неожиданно пришлось кстати: животное вцепилось в дольку ручонками и проглотило с сочным чавканьем быстрее, чем Денис успел отдёрнуть руку с вилкой.

Он как раз с брезгливым интересом докормил животному яблоко, когда тётка вернулась и звучно крикнула:

– Скоро ужинать!

И как она всегда знала, что он дома?

Желание похвастаться добычей перед Обориными к ужину куда-то пропало. Денис вдруг почувствовал себя обессилившим. Быстро поел без аппетита, чтобы не расстраивать хлебосольную хозяйку, и сразу после ужина сказал, что слишком устал и уходит спать.

Усталость была правдой, но и животное не хотелось надолго оставлять без присмотра.

– Видно, это от прогулок по нашим лесам. Свежий воздух – он так всегда, с непривычки, – заметила тётка, хотя Денис и гостил уже неделю и должен был бы привыкнуть.

Собираясь лечь, Денис поставил клетку на табуретку рядом с кроватью и почувствовал запах. Существо пахло чем-то диким, животным, смутно знакомым – и он ломал голову, вспоминая, где уже слышал подобный запах.

Он лёг, устроился поудобнее, и снова принялся смотреть в клетку.

После еды оно уже не дрожало, и, несмотря на обстоятельства первой встречи, по-прежнему не проявляло враждебности. Не шипело – хотя с чего Денис взял, что оно вдруг должно шипеть? Только кряхтело изредка, и ещё реже произносило своё отчётливое пугающее «Мур».

Засыпать в его присутствии было неуютно, и, признаться, страшно. Если оно придёт в себя и разломает клетку?

Между тем, с приходом ночи существо оживилось и принялось пофыркивать. Подняло, наконец, глаза. Осмотрелось, поворачивая голову, а потом уставилось прямо в Дениса.

Лукавые, живые глаза. Под их взглядом первобытный страх, защищая, поднимал волосы дыбом.

И в то же время отвернуться не было сил. Оно завораживало.

Наверное, Денис и оно смотрели друг на друга довольно долго – а потом вдруг, ни с того ни с сего представилась Яна. Расплывчатая, как изображение в старом телевизоре, плохо ловящем канал. Она на улице, стоит у своей машины. На ней её любимая короткая кроличья куртка. Растерянно улыбается, оглядывая… дом Обориных? Точно – это он. А вот и сам Денис идёт к ней навстречу – странно, почему он видит себя со стороны?

– Яна? – слышит свой голос, хотя и не говорит. – Прости. Прости за всё. Давай обо всём забудем? – робко говорит она. Губы дрожат.

– Я не хотел, – начинает Денис. – Я не думал, что всё так получится…

– Я тоже, – перебивая, всхлипывает она. – Мне просто хотелось, чтобы ты, наконец, меня заметил. Ты всё время занят, ты всё работаешь. Ты всегда рядом, но так далеко… Прости меня. Прости.

Она делает шаг навстречу – и Денис тоже шагает к ней.

Такой знакомый уютный запах. Маленькое лицо утыкается в шею, и вот уже по ней текут слёзы. Он обнимает её, прижимает к себе, и становится так хорошо…

Он спал. Не заметил, и как уснул, и даже как потушил лампу.

Сквозь сон ощущал – на груди что-то сидело. Перебирало лапами. Дуло, дышало, нюхало и лизало, обводя тонким длинным языком губы, проникая в рот.

Но стоило, задыхаясь, открыть глаза – и всё исчезало. Клетка стояла на месте, по-прежнему запертая. И всё так же не спало существо – оно всё смотрело в упор на Дениса при тусклом свете уличного светильника.

Каждый раз, увидев свою добычу, он вздрагивал и ёжился. И каждый раз, вопреки всему, немедленно засыпал снова – с тем, чтобы снова и снова проснуться от тяжести на груди.

7

– Я тебе кое-что покажу, – шепнул Денис после того, как Игорь, приехавший ближе к полудню, перекусил с дороги. Желание удивить младшего брата чем-то этаким – совсем, как в детстве – больше просто не сдержать.

Вместе с гостем пообедали и Оборины, с утра кружившие в кухне-гостиной. Видимо, их религия предусматривала субботний отдых – все остальные дни они собирались только к вечеру, а днём работали за пределами дома.

Но, может, и не религия тому причиной. Денис ни разу не видел, чтобы сектанты молились, и не слышал от них ни слова о Боге. Не попадались на глаза в их доме и предметы культа – ни единой иконы или хотя бы маленького образка, который почти каждый, даже не слишком верующий, держит где-нибудь при себе. Не носили Оборины – насколько Денис видел – и нательных крестов.

Впрочем, не наблюдал Денис и паломников за проклятьями, о которых говорили деревенские. Здесь вообще не бывало чужих: только сами Оборины да их соседи иногда забегали на огонёк.

– Да? А что такое? – спросил безучастно Игорь. Сегодня он был явно чем-то озадачен.

– А вот сам и увидишь. И – спорим – первый раз в жизни.

– А, вот оно как… Клад, что ли, нашел?

– Ну… Почти. Пошли.

Игорь кивнул и встал из-за стола:

– Спасибо, тёть Оль! Очень вкусно.

Тётка довольно качнула серьгами.

– Как дела-то там, в вашем городе?

– Да хорошо всё. Или почти всё… Сегодня утром вот узнал, что одноклассник мой бывший умер.

Верка, убиравшая посуду, громко вздохнула, Оборин охнул.

– О… А кто? – спросил Денис.

– Илюхин. Ты, наверное, не помнишь. Мы не очень дружили.

Но Денис хорошо помнил – не столько по школе, сколько по взрослым рассказам брата. И «не дружили» – это ещё мягко сказано. Илюхин вырос в конкурента Игоря, да ещё и более ловкого, и бесчестного. Выйдя на рынок, Илюхин за пару лет переманил у брата почти всех клиентов. В итоге Игорь простился с собственным маленьким делом – о котором мечтал с пелёнок – и снова нанялся в большую компанию обычным специалистом.

– Хм… Да. Немало он тебе крови попортил.

– Ну, что теперь вспоминать. Нет человека.

Похоже, Игорь искренне сожалел.

– А что случилось? – цокнула языком тётка.

– Да говорят – поначалу казалось, что отравился. Да и сам в больнице сказал, что вроде как консервированных помидоров несвежих съел. А потом что-то там развилось… Похороны во вторник.

Тётка снова цокнула:

– Эх, беда… Молодой-то какой.

Она устроилась за столом с картами – стала раскладывать пасьянс. А Оборин и не вставал – опёрся о стол и глядел за окно. Верка шумела посудой.

Клетка стояла у кровати, где Денис её и оставил, покормив утром животное.

Он отошёл в сторону и сделал театральный жест рукой:

– Прошу.

Игорь, невесело, но всё же подыгрывая, потёр руки – Ну-ну.

Подошёл, заглянул. Денис с ребяческим нетерпением ждал реакции, рассчитывая, как минимум, на оторопь, а то и на восклицание. Но никак не на недоумённое равнодушие.

– Ну и? – не выдержал Денис.

– Чего-то не понимаю… В смысле, ты тут кроликов решил завести?

– Каких кроликов? А этого, что ли, мало?

Клетка была пуста.

Ну, Верка!..

– Сейчас приду, – буркнул Денис.

Не заходя в кухню, он махнул сестрице, привлекая её внимание.

Денис выманил Верку из дома. В окно видел, что тётка даже не подняла головы, переговариваясь о чём-то с Обориным. Да и с чего бы ей – с другой стороны – следить за взрослой дочерью? Вряд ли от Верки можно было ждать прыжков из окон, и не менее невероятно, что Обориной приходилось вытаскивать её из петли.

Верка вышла на крыльцо, вытирая руки фартуком. Удивлённо задрала светлую бровь.

– Ты зачем выпустила, а?

– Что, пропала? – невозмутимо уточнила она, отчего негодование, разумеется, возросло. Сама признала, что шарилась в его – пусть и временно его – комнате!

– Что ты там вообще делала – в моих вещах?

Гнев поднимался, как лава к жерлу вулкана – как тогда, в тот вечер.

– Я – ничего. Я её не выпускала, – спокойный голос не дрогнул.

Она смотрела прямо в глаза, с жалостью и брезгливостью.

– Да ты что? И кто тогда?

– А никто. Марваночка кому попало просто так не показывается, – взгляд скользнул на непроизвольно сжатые кулаки. – А ты, значит, со мной подраться задумал? Уже?

«Да! Никаких Марван не бывает – зато ты, крыса, своими детскими выходками уничтожила результаты моих усилий!»

– Ты что, совсем больная? – огрызнулся Денис, но кулаки разжал.

– Ну, ещё пара дней – и мы глянем, кто тут больнее, – Вера хмыкнула и вернулась в дом.

Денис несколько раз глубоко вздохнул и последовал за ней. Не хотелось бы, чтобы Игорь всполошился.

Оборины в кухне говорили о перспективах на урожай картошки.

– Что, нашёл свою пропажу? – спросил Игорь.

– Нет. Выпустили и не признаются, – криво усмехнулся Денис. – Как там твоя работа?

Из-за пропажи животного он весь день был не в духе. Ворчал, отвечал односложно.

– Я не могу остаться, – сказал к вечеру брат. – Встреча выпускников. Десять лет – юбилейная. Так что, если ты не против…

Сколько, однако, прочных канатов связывали Игоря с его прошлым. Со своим-то Денис давно порвал. Что за интерес в друзьях детства? С ними разделила целая жизнь.

– Вали.

Он пошёл спать вскоре после отъезда брата. Голова разболелась – наверное, погода портилась.

Ложась, с чувством утраты – очередной! Уж не слишком их много? – Взглянул на клетку.

Существо было в ней.

Чёртова Верка с её идиотскими розыгрышами!

– Мур, – согласилось существо.

8

Какие удивительные глаза. Выразительные, с мохнатыми рыжими веками, опушённые густыми ресницами. На переносице, разделяя её вдоль, рыжая полоска шерсти – и как Денис раньше не заметил? В ней было что-то трогательное.

Чем дольше он смотрел на существо, тем более хорошеньким оно казалось.

А на ощупь оно такое шершавое. Такое тёплое, если к нему прикоснуться. Или к ней?

Денис уже протянул руку – но тут же одёрнул. Для того, чтобы гладить эту зверушку, нужно точно ума лишиться.

– Марвана? – позвал он шёпотом.

В сущности, что значило это слово? Кличка именно этого животного? Его порода? Вид? Вряд ли что-то из мифологии: слово было не на слуху.

– Уррр, – довольно откликнулись из клетки.

– Вот что же ты всё-таки такое?

– Ммм – а…

Вспомнив все бредовые разговоры, Денис прыснул:

– И что, ты правда исполняешь желания?

Он вдруг представил себя со стороны: как сидит в лесном доме в растянутой полинявшей майке, затёртых джинсах, заросший щетиной, и просит исполнить его желание животное, запертое в кроличьей клетке!.. Видели бы клиенты… Да что там клиенты: даже родной брат немедленно вызвал бы скорую и как следует позаботился, чтобы Дениса ещё больше накачали колесами, чем в прошлый раз.

– У-у, – откликнулось животное. – Аа…

Озорные человеческие глаза смеялись.

В голове снова отчётливая картинка, как с приездом Яны. Денис видел себя со спины на берегу ночной реки. Вот он раздевается и прыгает в воду.

Он расхохотался.

– Ии-у, – отозвалось существо.

Денис вдруг понял: оно этого хотело. Просило сделать.

Чёрт!..

– Я чокнулся? – продолжая потешаться, спросил он.

– Н… Ннни!

– И что – взять тебя с собой?

– И-ии!

А ведь если так подумать – многие люди разговаривают с животными. И те отвечают – звуками или жестами.

– Что, пойдём домой? – говорит мужчина собаке и треплет её по холке. Та в ответ машет хвостом – а прохожие идут себе мимо по улице, и никто даже не обращает внимания. Так отчего бы и Денису, одичавшему в лесной глуши, не поговорить с этой зверушкой, возвращению которой он оказался так рад?

Нет, собственно, ничего особого и в желании искупаться – пусть хоть и ночью. Его даже никто не увидит – а так называемые звёзды, например, и на камеру делают вещи куда похуже.

Обо всём этом он думал, украдкой выбираясь из дома и бредя к речке с клеткой в одной руке и фонарём в другой.

9

Конца шкодливым пожеланиям не было – но, по большей части, они забавляли. Хотя Денис и допускал – точнее, предпочитал верить – что сам их выдумывает, однако они наполняли его нахождение в лесном посёлке смыслом.

Оказалось очень приятно предаваться легкомысленным ребяческим выходкам, забыв – пусть и на время – слова «солидность», «ответственность», «деловая репутация». Да они даже звучали скрежечуще-тяжеловесно – ещё бы им не тяготить будни.

«Брось в молоко масло».

(«Хм… Опять Марваночка шалит, видно», – сказала Оборина, попробовав результат).

«Сними Веркину одежду с верёвки и спрячь у Степана».

(«Оль, ты тут, когда вещи стиранные снимала, смотри, что мне подбросила», – смеялся Оборин).

«Проберись вечером к дому Никишина и смотри в окно. Пусть его жена видит, что ты за ней подглядываешь».

(И если кому и было неловко, так это Денису. Жирная пятидесятилетняя Никишина, увидев его в окне, развратно ухмыльнулась и продолжила раздеваться – медленно и похабно, то и дело поглядывая на зрителя).

«Найди в деревне бабку Тарасиху и заставь её подписаться в бумаге, что она согласна пожертвовать одну свою пенсию в пользу сирот из детского дома».

(Здесь уже посложнее, но Денис убедил себя, что всё равно собирался в деревню… да хотя бы за пивом. Сколько можно пить сладкую настойку Обориных?)

– А где живёт Тарасова, не знаете? – спросил у сонной продавщицы в магазине.

Здесь, как и ожидалось, все всё знали. Проснувшись, желтоволосая от краски девушка подробно объяснила дорогу, не интересуясь причинами поисков.

Там, в магазине, где продавались, помимо еды, и всякие мелочи, Денис купил и ручку с тетрадью. Приложив вырванный лист к стене, наскоро написал текст – благо подобные ему строчил годами. Конечно же, бумага не будет действительна, так что старушка не пострадает. Но, скорее всего, она просто пошлет «гонца» – да и как её в этом винить?

Тарасиха оказалась бабкой с автобусной остановки. Открыв дверь, она тоже узнала Дениса: скривилась.

– Я тут подписи собираю в пользу детского дома. Он нуждается в дополнительном финансировании, и мы…

Щека бабки мелко дрожала – то ли от прожитых лет, то ли от возмущения.

– Проще говори: что хотел? Подписать?

– Да.

– Лапочка, принеси скорей, чем писать! – обернувшись внутрь квартиры, крикнула бабка.

– Подождите… Я ведь ещё не договорил.

– А мне и так всё ясно. Подпишу, говорю же.

Взяв у внучки карандаш, бабка чиркнула им в бумаге Дениса, не прикоснувшись к ней – когда он хотел дать её в руки, отмахнулась – и бросила за порог карандаш.

Пока он следил за ним взглядом, она захлопнула дверь.

– Явился бесовский прихвостень! – прошипела.

На бумаге стоял крестик. Но фактически – она её подписала.

Принесённое из деревни пиво Денис поставил в погреб – оно переболталось и перегрелось настолько, что грозило взрывом.

Пришлось опять пить настойку – одному, поглядывая в клетку.

– Вот скажи, что мне делать: здесь тебя оставить или с собой взять? – до конца отпуска осталось всего шесть дней, но почему-то из тысячи вопросов о том, как жить дальше, больше всех занимал именно этот. – Но брать-то тебя мне некуда. Жить негде. Перед Игорем и так неловко, но куда деваться? Только ещё и тебя ему навязать не смогу. И квартиру не снять – денег сейчас совсем нет. Вот, заработаю немного, а потом… До чего не хочется оставлять тебя, а, похоже, придётся.

Вспомнив о работе, Денис поморщился. Не так он её представлял в те далекие времена, когда учился на юриста. Кто бы тогда сказал, что придётся изо дня в день, из года в год, консультировать клиентов по вопросам жилищной сферы. Вроде бы и не пыльно, и по деньгам неплохо, но до чего же чертовски нудно. Даже круговорот новых лиц способен превращаться в рутину.

– Яаааа… – в подтверждение зевнула Марвана и почесала копытцем острое ухо.

Денис отпил из стакана.

– Ну что, исполнительница желаний? Махнёмся? Исполнишь моё желание – а я, так и быть, выпущу тебя на свободу. Куда ж ещё тебя деть…

Конечно же, он шутил. И не столько с ней разговаривал вполголоса, сколько сам с собой.

«Ты же не просил о желании», – сказал в голове чужой голос.

Денис слышал его не впервые. И в том, что он не звучал в окружающем мире, он не сомневался. Не был он и внутренним голосом, и даже голосом в голове, которые, как говорят, заводятся при шизофрении.

Это каким-то непостижимым образом был совсем посторонний голос: женский, протяжный и шепелявый.

И он продолжил:

«Мы же просто играли… Пока. И тебе было весело».

Так что там о шизофрении?

Денис присел на корточки у клетки.

– Это ведь ты со мной говоришь? И сейчас, и раньше. Да?

Марвана снова зевнула, высунув кончик острого языка и ощерив тонкие мелкие зубы.

«Ты что! Я не умею говорить».

Денис рассмеялся.

– Так что с желанием? Что с того, что не просил? Сейчас вот обмен предлагаю. Так что?

Марвана уркнула. А в голове прозвучало:

«Годится. Скажи свое желание».

Денис вдруг ощутил, что кровь прилила к щекам. Он покраснел… Надо же. Было бы отчего.

– Ну, ладно. Хочу, чтобы, когда я вернулся в город, всё шло по-старому, и Яна жила со мной.

«Если всё сделаешь правильно – получишь».

– Вот так просто?

«Что ты перебиваешь? Нет. Сначала ты выполнишь три моих желания».

– Как – одной свободы тебе мало? И вообще – я ведь уже выполнял. Их было точно больше трёх.

– Уррр…

«Так ты согласен или что?»

– Согласен, – тремя меньше, тремя больше: чем ещё тут заниматься шесть дней? – Что опять сделать?

«В деревне есть часовня, а в ней – ящик. Там деньги на строительство храма. Сделай так, чтобы их там не стало».

Денис даже вздрогнул. Это явно выходило за рамки прежних невинных забав.

– Зачем это тебе?

– Хррр…

«Какая разница? Раньше ты не спрашивал».

Это совершенно невозможно. Да как он это сделает?

Но ведь он же не думает о таком всерьёз? Нет?

– Меня поймают – и линчуют в этой глуши.

«А ты сделай так, чтобы не поймали».

Кто-то помимо воли открыл рот Дениса и сказал им:

– Ладно. Рискну.

Что за чёрт!

Но Денис не успел возразить: он уснул.

И во сне на нём снова топтались и ворковали.

10

Часовня – невысокая, деревянная. Именно так и должна выглядеть деревенская часовня. Такой Денис её и представлял.

Собственно, она стояла не в самой деревне, а рядом с ней, сразу за едва намеченным двумя столбиками входом на кладбище. Тихое, старое, одинокое: многие могилы в полном запустении, кое-где – и провалились.

Остановившись перед входом, Денис закурил. Он же не думает это сделать, не так ли? Просто от скуки решил взглянуть на сельское кладбище – и всё. Ведь правда?

Докурив, Денис растоптал бычок, и, глубоко вдохнув, вошёл.

Он не был частым гостем в подобных строениях. Нет, не так: этот визит был вторым в жизни. Первый случился в далёком детстве – совсем смутно помнилось, что по какой-то причине мать однажды отвела их с братом в церковь. Там звучала торжественная, печальная музыка – и она напугала Игоря. Тот разрыдался.

«Дорогие братья и сестры!» – большие буквы на белом листе картона, пришпиленного к стене, первыми бросались в глаза входящему. Под ними – мелкий текст, с порога не разобрать. Ещё ниже – прозрачный ящичек с прорезью. Он-то и нужен… Нет, не нужен. Он не всерьёз. Просто осматривается.

Денис сделал шаг и прочитал текст. «Построим храм вместе! Просим оказать благотворительное пожертвование на строительство храма… Господь да благословит Вас за труды!»

Ящик стоял на высокой тумбочке в небольшом помещении, где кроме него, напольной вешалки для одежды и Дениса, ничего и никого не было. Куда-то внутрь вела узкая арка, но и оттуда не слышалось ни звука.

В высшей степени неблагоразумно оставлять его так. Наверняка местные маргиналы хотя бы задумывались о том, чтобы запустить в этот ящик руку. Безусловно! А вот как бы они это сделали?.. Просунули внутрь … да хоть длинную палку. Да, тут есть замок на боку – но без его вскрытия явно получится обойтись даже такому профану, как Денис.

Достав из кармана нож, который по-прежнему таскал с собой со дня охоты на Марвану, Денис сунул его в прорезь и подцепил купюру. Пятьсот рублей.

Как же гадко! Он немедленно стряхнул её обратно, и даже подоткнул, чтобы провалилась поглубже.

Это же полный бред. Тем более, кто-то наверняка войдёт, пока он будет выуживать купюры по одной – и интересно, как доберётся до тех, что на самом дне? А потом… Ну, нравы здесь вполне дикие. Даже представлять не хочется, что произойдет с тем, кого поймают за подобным занятием.

Но ведь Марвана сказала – «пусть их не станет». Она не говорила – «укради».

Туманные образы, возникшие в голове в ответ, вынудили вытащить из кармана сторублёвую купюру и поджечь зажигалкой. Дождавшись, когда банкнота как следует загорится, Денис сунул её в прорезь ящика. Пальцы обожгло. Запахло жжённым ногтем. Чёрт, больно! Он потряс рукой.

Купюра подожгла соседние – но катастрофы не случилось. Вскоре они начали тлеть, а потом огонь погас.

Вторая попытка не привела к другим результатам.

Недалеко от остановки Денис видел АЗС.

И что он намерен делать с этим знанием? А даже если бы и был намерен – он что, нальёт себе бензина прямо в карман?

Денис вернулся в деревню и купил в магазине литровый пакет сока – сонная белобрысая продавщица приветливо кивнула, узнав. Половину выпил, хотя сегодня пить не хотелось ни капельки, половину вылил на землю на улице. Пошёл на заправку.

– В такую тару мы бензин не заливаем, – возразила операторша.

– Ну что вы, милая? – Денис улыбнулся самой сердечной из улыбок. – Пожалейте. Моя машина заглохла тут, в паре километров от вас. Мне только и надо-то – сюда доехать и заправиться, а канистры нет.

– Не милая я, – возразила девушка, но лицо помягчело. – Так делать нельзя. Нам не разрешено.

– Ну, прошу вас… Прямо умоляю. Разве может такая красавица быть так жестока? А? – Денис растянул губы так широко, что ещё чуть-чуть – и лопнули бы.

Серая девушка и вправду похорошела, и закрыла глаза на пакет от сока – но в часовню прямо перед Денисом вошёл какой-то служитель.

Но это и к лучшему. То и дело украдкой заглядывая внутрь – хотя от входа и ничего, кроме призыва к братьям и сестрам да проклятого ящика, и не видно – Денис говорил себе, что надеется, что тот там надолго.

Но не прошло и получаса – он снова курил возле часовни – как священник (или кем он там был?) вышел.

– Вы что-то хотели? – спросил довольно приветливо, заметив чужого.

– Нет. Я так… Могилу деда проведать, – ответил глухо Денис.

Служитель кивнул и отправился в сторону деревни.

Подождав минут десять, Денис снова вошёл в часовню.

Эх… Да какая разница? Жить здесь он точно не собирался. Скоро уедет, и всё это не будет иметь никакого значения.

Он налил бензин в ящик. Потом смочил ещё одну сторублёвку из кармана, поджёг и просунул в прорезь.

Деньги вспыхнули. У огня была синеватая каёмка – от бензина, или ещё чёрт знает от чего. Неужели тот, кто первым сказал «гори всё синим пламенем», тоже жёг пожертвования в часовне?..

К счастью, здесь не было систем пожаротушения.

Денис ушёл раньше, чем деньги догорели – хотя их дальнейшая судьба пожраться синеватым огнём и не вызвала сомнений – и чем кто-либо вернулся.

На кладбище по-прежнему было пусто. Когда огонь доплавит пластик ящика – и если вдруг сам собой не погаснет – едкий дым начнёт расползаться. Найдёт дверь… Но всё равно он останется незамеченным – некому его тут замечать.

Денис бросил пакет из-под сока на землю и поспешил в лес, пока совсем не стемнело. Возбуждённый приключением, он им совсем не гордился. Одно дело тешить тщеславие толстухи Никишиной, и совсем другое – покушаться на то, что в глазах других свято.

Нет, это всё чересчур.

«А ты находчивый, – беззвучно сказала Марвана. – Часовня уже догорает».

Боже, куда всё зашло! Денис не хотел в это верить.

– Откуда ты знаешь?

«Я всё видела».

– Как?

– Муррр…

«Какая разница? Я лучше другое тебе скажу. Вот что: первое моё желание ты выполнил. И даже больше сделал, чем я хотела».

Денис закрыл глаза. Вдруг очень захотелось спать.

– И что теперь? Какое второе?

«В деревне есть жёлтый двухэтажный дом – он там один такой. Поднимись на второй этаж, открой левую дверь…»

– Как? Она будет не заперта? – он откинул голову, оперев её об стену.

– Хфф…

«Ну, этого я тебе не скажу. В общем, ты должен её открыть. Потом иди всё время прямо до самого конца. Возьми то, что увидишь в конце перед собой. Уноси и закопай на поляне, где мы встретились. Там, где капкан на меня ставил».

Денис вздохнул. Если не думать о том, что придётся проникнуть в чужую квартиру, то всё звучало совсем не так плохо, как в первый раз.

– Ясно.

«А теперь открой глаза».

Клетка была пуста. На кровати рядом с Денисом сидела обнажённая женщина. От её пышной груди глаза оторвать сложно – всё остальное фоном уже: и рыжие кудрявые волосы по плечам, и лицо хищное, заострённое. Кожа белая, тёплая, шероховатая и чистая – чистая – ни родинки, ни веснушки.

Не только увидел Денис, но и ощутил и нос острый, и брови дугой, и умелые мягкие губы – тонкие, красные.

А глаза – если открыть свои – всё те же, так хорошо знакомые. Лукавые. Травянистые.

11

Следуя указаниям Марваны, Денис нашёл нужный дом без особых хлопот. Как обычно, спросил у кого-то из местных. Как обычно, они, всезнающие, указали, куда идти.

Сырая, вонючая сталинка. Странно, что она здесь одна такая среди деревянных домишек разной степени ветхости: от грозящих рассыпаться, кривых и втоптанных в землю до аккуратных, выкрашенных, «с иголочки». Или лучше сказать – с молотка и пилы?

Деревянная ступенька под ногой хрустнула, отвлекая от архитектурных мыслей. Вот он, второй этаж – и дверь. Легкомысленно тонкая, фанерная. И отчего они тут так неосмотрительны?

Денис постучал несколько раз, долго ожидая реакции. Но было тихо, одинаково тихо. Не шелохнулись и за другой дверью на площадке.

Видимо, в квартире никого. И что он с этим сделает? Денис не вор и не взломщик.

На двери – только один замок. Старый-престарый. В детстве Дениса их звали «английскими». Примитивнейший механизм, но подлый – захлопывался и не пускал хозяев обратно. У родителей тоже когда-то такой стоял, и они тоже не понаслышке знали, как это – остаться перед собственной запертой дверью.

Всегда говорили, что такие замки просты для взлома. Будто и ребёнок с ним справится.

Взгляд упал на деревянный ящик между квартирами. В таких обычно держали картофель. Сверху лежала стопка газет, а на них – гвоздодёр.

Слухи не обманули: замок легко поддался… или, точнее, Денис его просто вывернул с корнем, поддев.

Что же он творит? Хотя… Надо было бояться, что поймают в часовне. Попытка забраться в чужую квартиру в глазах окружающих точно будет выглядеть лучше.

Ладно, что дальше?

Нельзя всё же исключить, что в квартире кто-нибудь есть. Он мог услышать шум, возню с замком и затаиться. А то уже и вызвал полицию.

Ну и что теперь? Он просто сбежит?

Денис открыл дверь и вошёл, оказавшись в узком длинном коридоре. На полу лежала советских времён лысоватая дорожка, и она вела туда, куда и сказала Марвана: прямо.

Не особо осматриваясь, Денис пошёл по ней – она упёрлась в большую и довольно пустую комнату. Из мебели – шкафы у одной стены да обшарпанный диван. Прямо – окно. Под ним на таком же, как и дорожка, затёртом ковре, тискал коричневого щенка ребёнок лет полутора. Поодаль улыбался нарисованным на боку смайлом красный мяч.

Нет. Безоговорочно нет.

Нет!

Даже представить это Денис не мог.

Да как она вообще такое пожелала?! Подумала, что он выберет между щенком и ребёнком?..

Денис сделал шаг назад, и снова зацепился за улыбку мяча. Пусть он и лежит гораздо левее, но ведь всё-таки – почти в центре.

Денис схватил его и выбежал из квартиры.

Наверное, он походил на безумного, когда едва ли не бегом бросился к лесу с красным шаром в руках.

И только закопав его на поляне, отдышался. Пора было возвращаться домой – к клетке с Марваной.

«Не всякая находчивость одинаково хороша».

Она была недовольна. Кряхтела, била хвостом о прутья.

– Но ведь я сделал, что ты просила.

– Уи-иии…

«Ты хотел быть хитрее меня».

– Но ведь ты же не думала, что я украду и закопаю ребёнка? – улёгшееся возмущение поднялось снова.

«Мы договорились, что ты исполнишь мои желания… Ты забыл?»

– Скажешь – не считается – и на этом хватит с меня, – Денис и сам от себя не ожидал подобной категоричности.

«Хм. Считается».

– Тогда какое третье?

Голос Марваны ушёл из головы. Слышалось только внешнее раздражённое воркование.

– Так что ещё сделать? – подождав минут десять, напомнил Денис.

«Скажу завтра».

Марвана раздражённо вздохнула.

Денис вытащил из-под кровати очередную тайком унесённую из погреба бутылку с настойкой, открыл, отхлебнул прямо из горла.

В комнате стояло напряжение. Оно не прошло ни через полчаса, ни через час.

– Так ты живёшь в лесу? В траве? Поэтому тебя называют травянистой? – начал он разговор в надежде на примирение.

– Ффф…

«Я там охочусь».

– И кого ты ловишь?

– Хххее…

«Людей!»

Денис усмехнулся.

– И высасываешь души у спящих.

«Ну нет уж. Душами не сильно наешься. А ещё я не пускаю сюда тех, кто приходит без спроса».

– Почему? Ты заботишься об этой деревне?

«Нет… Я исполняю желание. Так захотела мамочка. Ммм… Мамочка… Меня поймала мамочка…»

Денис вспомнил рассказы Верки. Она советовала насыпать вокруг травянистой соль – но он этого не сделал.

– Так ты служишь моей тётке? Обориной?

«Служу? Нет… Ты не слушаешь? Я просто исполняю желание. И потому сейчас не могу съесть мамочку. Но очень, очень хочу… Может быть, когда-нибудь…»

Денис вздрогнул и сменил тему:

– А откуда ты пришла?

«А ты точно хочешь увидеть?»

Нет! Ни за что! И в мыслях не было – и не о том ведь он спрашивал!

Но губы снова раскрылись помимо воли:

– Точно. Хочу.

Кажется, приезжал брат.

Кажется, заходил в комнату.

Кажется, ему сказали, что Денис слёг с высокой температурой.

И он действительно лежал. Не мог ни встать, ни ответить, ни молить о помощи.

Он мог о ней только мечтать.

Одна часть его сознания – хоть и помрачённая – по-прежнему была в доме Обориных, зато другая блуждала там, куда никому никогда попадать не стоит.

12

«Готов выполнить третье желание?»

Всё закончилось: Денис снова был в комнате. Весь, полностью.

Окно распахнуто. Видно и чёрное небо, и молодой месяц. Он где-то далеко, недосягаемо далеко, не то, что огромная фиолетовая сфера с чем-то жирным, чёрным, живым внутри. Она находилась между тем, что можно условно назвать землёй и небом. Её диски бесконечно двигались, она пульсировала, напоминая биение сердца. От неё исходил яркий фиолетовый свет, но он не слепил.

И до неё можно было дотянуться – она к этому так и манила – и попасть в живую мясорубку.

«Фламма», – сказала Марвана.

Это источник света. Нечто, что заменяло там Солнце.

Под ногами, которые почти касались условной земли – Марвана несла низко – быстро менялись ландшафты. Светло-серая булькающая жижа болот превращалась в голые камни. Те переходили в странные леса. Растения – то игольчатые, то причудливой геометрической формы – то мало походили на что-либо, виденное прежде, то напоминали пёстрое подводное царство. А кое-что из того, что Денис принимал за растения, оказывалось живым: больно ударяло длинными языками, подцепляло, подпрыгнув, острыми когтями. Чавкающие, чмокающие звуки: гостя встречали с животным плотоядным любопытством.

Всё живое пыталось дотянуться: вцепиться, вырвать часть плоти.

А живого там, в лучах фиолетовой сферы, было много: внизу всё кишело.

Часть обитателей поражала своим необычным видом – совсем как Марвана – но в то же время Денис не увидел никого похожего на неё. Друг на друга сущности не походили. Все разные, но все одинаково пугающе-безобразные.

Но здесь были и люди, и много.

Кто они – заблудшие души? Живые, из плоти и крови, невесть как сюда попавшие? Осуждённые мёртвые грешники? Этого он так и не понял.

Пролетая над очередным болотом – Марвана там вдруг резко набрала высоту – Денис увидел быстро бегущую по кочкам девушку. За ней на четвереньках гнался огромный белый зверь. И не бык, и не волк, и не медведь, и не человек – но что-то в нём было от каждого. Он набирал скорость, а девушка замедлялась. Денис не хотел видеть, но не успел закрыть глаза: сбросив добычу на землю одним ударом, зверь мощными челюстями вырвал ей ногу.

Если это ад, то он совсем не походил на библейские представления.

«Вижу, тебе у нас понравилось».

Марвана пристально, не моргая, смотрела на Дениса, сидя на закрытой кроличьей клетке.

«Неужели я снова туда вернусь?» – подумал он, но спрашивать вслух не стал, боясь услышать ответ.

«Об этом мы ещё успеем поговорить позже. А сейчас у нас другие дела. Ты готов выполнить моё третье желание?»

Денис не был уверен даже в том, что сможет встать. Но, пошевелив руками и ногами, понял, что они снова действуют, как обычно. Он поднялся в постели, сел поудобнее.

– Наверное, – ответил он и облизнул губы. Они пересохли и растрескались.

Видимо, от обезвоживания. Он не знал, сколько времени длилось их путешествие. Часы? Дни? Недели?

Жажды он не ощущал, но попить всё равно бы не помешало.

«Так готов или нет?»

– Да.

«Возьми охотничий нож – тот, который носил в кармане».

– Зачем? – спросил он вяло.

Мысли были жидкими, липкими, как кисель. Да, он вернулся – тут нет сомнений – но всё размылось и притупилось.

«Бери!»

Он протянул руку к джинсам, висевшим на спинке стула – теперь на Денисе оказалось неизвестно чьё трико – и вытащил нож.

«Зажги свечу на столе».

Денис чиркнул зажигалкой.

«Нагрей над ней нож».

– Ладно.

Он сделал, как она просила.

Минут на десять наступила тишина, а затем голос Марваны снова проник в голову.

«Теперь ты должен выполнить моё третье желание и искупить вину за второе. Я говорила – не нужно быть хитрее меня».

– И что я должен делать? – невесело хмыкнул Денис.

«Отрежь средний палец на левой руке».

Толстые слои пуха в голове сразу спали.

– Что?! Нет, я не стану это делать.

Он отбросил нож. Руки тряслись.

«Ты должен… Должен…»

Марвана смотрела в упор – в точку посередине лба. Под её взглядом участок кожи щипало и жгло. Ещё чуть-чуть – и он задымится.

Что-то проникло в голову и словно проворачивало в ней огромной ложкой.

– Да. Я всё сделаю. Хорошо.

Денис положил руку перед собой на стол и снова взялся за нож.

13

Вера вышла на крыльцо и рухнула на ступеньки. Привалилась плечом к перилам, втянула голову, как большая хищная птица.

Могло показаться, что увиденное сквозь не до конца притворённую дверь сбило её с ног – но причина была в другом, совсем в другом.

Братец, конечно, уже никогда не вернётся в город. Да и в деревне ему показываться не стоило: там уже догадались, отчего случился пожар в часовне.

Впрочем, о том, что примерно так и получится, знали все, кроме него.

Братец Игорь – частый материн гость – на сей раз решил до смерти извести конкурента. Подходило время жертвы, и мать попросила принести её в обмен на услугу – то есть, даже плату, как таковую, не взяла.

Игорь согласился.

Пуговица одного, прядка волос другой… Ничего сложного – так и Вера умела.

Вот жену Денискину, Яну, бес и попутал, как говорится. Стала каяться в том, о чём бы по своей воле до самой смерти молчала.

Попутал он и Дениску: хотя и трусоват братец, а в драку кидаться стал. Слабость его позже о себе знать дала – когда не вынес всего и в петлю полез. Хорошо, что Игорь за ним смотрел: иначе, конечно, никакой бы жертвы не вышло.

А так – она состоялась. Была принята и понравилась.

Это для всех хорошо. Конкурент Игоря отправился в мир иной. И Марваночка до сих пор довольна… А то, что Вера снова страдала, места себе не находя – что ж, разве кто виноват, кроме неё самой?

До чего же больно видеть, как Марваночка с ним забавляется, как меняет облик, чтобы его соблазнять. А ведь ей-то, Вере, нет никакого дела до того, в каком обличии перед ней Марваночка. Ей всё равно: главное, чтобы была.

Но ничего… Не первый раз, и, увы, не последний. Когда-нибудь Марваночка и с ним наиграется. И тогда, когда он ей надоест, снова ощутит Вера в своей постели тепло и тяжесть жилистого шершавого тельца и почувствует длинный ласковый язычок.

На дне колодца

1

Она всё же нашла колодец.

– Если найдёшь – все твои желания исполнятся, – говорила мама. – Будешь счастливой.

– А как понять, что это он? Что тот самый? – Таня знала историю наизусть до последней буквы, но всё равно просила рассказать снова. Слушала бы и слушала – да хоть и пять раз в день.

– Выглядит, как самый обычный. Но ты сразу его узнаешь: ведь он не простой, волшебный! Стоит не возле жилья, а в месте глухом и безлюдном, там, где и пить толком некому. Да ещё и на пересечении дорог.

На этом месте Тане отчего-то всегда становилось сладковато-жутко. Даже дыхание перехватывало.

– Ты подойди к нему, непременно слева, и внутрь загляни, в глубину. Увидишь: там, в самом низу, человек сидит. Накидка на нём, на голове – капюшон. Лица его в темноте ты не разберёшь, да и не надо тебе, не вглядывайся особо. Ты лучше монетку достань заветную, которую для того специально готовила и долго с собой у самой груди носила. Скажи своё желание шёпотом и монетку эту вниз сбрось. Бросила, подождала немного – разворачивайся, и, не оглядываясь, уходи. А если что услышишь или увидишь – никому про это не говори. И про то, что к колодцу ходила, не рассказывай. Жди три дня. Пройдут они – и сбудется твоё желание.

– Только одно? А если ещё захочется загадать? Другое?

Мама хмурила брови.

– Нет, так не выйдет. Колодец только раз просить можно – а больше ничего не получится. Будешь пытаться – себе навредишь. Так что желание нужно заранее до мелочей обдумать, чтобы твёрдо знать, чего хочешь – и только потом колодец искать.

Мама советовала сказку её чужим не слишком-то пересказывать, но в детстве Таня не могла удержаться – хвасталась подружкам секретом. Говорила, что знает, как сделать, чтобы счастливой стать. Те сначала слушали так внимательно, как сама Таня – дыхание затаив – но потом, час спустя, день или два – смеяться над ней начинали. Очень обидно от этого становилось – кому понравится, когда считают дурой, которая всякий бред сочиняет? Но мама, хотя и упрекала за то, что её историю Таня при себе не держала, потом всегда успокаивала:

– Не слушай никого, Танюша. Вырастешь, найдёшь тот колодец – и тогда сама над всеми посмеёшься.

Находила ли его мама? Таня ни разу не спрашивала – и, повзрослев, понимала, почему. Ответит мама «нет» – вера в её рассказ упадёт. Скажет «да» – а ещё и подробностями поделится – и растает сказочный флёр, такой притягательный, без следа.

Правда, как-то мама обмолвилась, что узнала про тот колодец от бабушки.

Бабушку Таня не знала: та ещё до её рождения умерла. Остались только мамина память и единственная старая фотография. Таня много раз её видела – тревожную и отчего-то привлекающую.

Двое молодых мужчин и женщина стояли на берегу реки. Лица у всех суровые, напряжённые – как будто удара ждали. Руки в жилах, одежда мешковатая – сложно представить, что такую и в самом деле носили. Женщина – худая, сутулая, морщинистая, с тощей косицей через плечо – и есть бабушка.

Когда мама сказала, что здесь ей нет и пятидесяти, Таня не поверила.

– А это дети её, мои братья, – сказала мама. – В той реке, что за их спиной, оба и утонули.

– Как утонули? Совсем? – напугалась маленькая Таня.

– Нет, просто спрятались, – натужно рассмеялась мама и погладила по носу. – Пойдём кушать? Хочешь кисель?

С тех пор она о братьях ни разу не говорила, но история врезалась в память, и в последние годы вспоминалась довольно часто.

После смерти мамы Таня вспоминала все её истории.

Ей бы пора и собственной дочери их пересказывать – особенно любимую, о колодце – но время шло, а всё некому.

Таня, конечно, давно не верила в мамину сказку, выдуманную очевидно лишь для того, чтобы её позабавить. Однако монетку – заветную – до сих пор на шее носила. На узкой цепочке. Для неё в той монетке двадцатикопеечной, окисленной, маленькой, дырочка была специально проделана: мама кого-то с работы просила, чтобы дочь порадовать.

С того дня, как мама, вернувшись, улыбнулась и цепочку с монеткой вручила, Таня и носила её, не снимая. Сначала – в надежде найти колодец. Потом, годами – по привычке. А дальше – уже в память о маме.

Колодец… Она, городская жительница, его никогда и не видела кроме как на картинках. Разве что ливневый, но речь в маминой сказке, естественно, шла не о нём.

Однако колодец Таня всё же нашла.

2

«Всегда надо иметь пару халуп за городом про запас, даже если прямо сейчас они тебе ни к чему. Никогда не знаешь заранее, что и когда пригодится, а уж они-то точно пригождаются», – говорила Тамара, хозяйка агентства.

Одну из таких хибар Таня и поехала осматривать.

Ехать в такую даль, особенно по разбитой, раскисшей каше, в которую превратилась дорога после съезда с трассы там, где советовал указатель – то ещё удовольствие. Особенно, когда понимаешь, что тратишь время, из которого можно было извлечь немало пользы для себя, впустую. Появится у Тамары запасное логово для будущих бомжей – но Тане от того ни пользы, ни прибыли.

Перед очередной лужей, занявшей всё узкое дорожное полотно, она остановилась. Жирная, раздавленная большегрузом сбоку, там, где помельче – смачный след от колес остался. Если грузовик тут едва пробрался, то уж Таня-то точно увязнет. И как потом выбираться?

А может, вообще свернула куда-то не туда?

Таня решила свериться с навигатором – но тот, разрядившись, отключился. Телефон не показывал ни единой антенны. Невозможно ни позвонить Тамаре, ни посмотреть карты в сети.

Стало очень неуютно. Что там – почти до паники. Таня сделала глубокий вдох, задержала воздух, выдохнула – всё, как советовал инструктор по йоге, и всё, что она запомнила из того, что говорилось на паре тех занятий, что она посетила.

Нет никаких оснований для паники. Нужно просто как следует вспомнить, что говорил то ли племянник, то ли двоюродный брат – неважно, в общем, наследник умершего владельца дома.

Но и это не так-то просто. Связь, когда они говорили утром, прерывалась, да и Таня не слишком-то слушала – не рассчитывала, что останется без электронных советчиков.

«После поворота с трассы – прямо, всё время прямо, пока не будет видно дерево поваленное и забор напротив. Он слева, то есть. Зелёный, с колючкой – там общество садоводов. Вот там, возле него, свернуть надо налево и мимо этого общества ехать. Минут пять – и будет посёлок».

Более-менее успокоившись, Таня рискнула проплыть по луже. Всё обошлось. Но где же дерево? Где забор?

Она пробиралась по лесу уже минут десять, а он всё не менялся и не подавал каких-либо признаков жизни. Всё вокруг было точно таким же, как и тогда, когда она съехала с трассы.

Когда от дороги впервые ответвилась узкая тропа, Таня снова остановилась. Ехать по ней – точно чревато ещё большими осложнениями, вон, какая грязища, но надо хотя бы попытаться выяснить, что там. Вдруг там какое-то дачное общество? Да хоть что – это всё равно поможет выяснить, где она находится, а может, и связаться с городом.

В лесу ещё лежал кое-где снег, но дорога вполне согрелась: ноги тонули в холодной грязи. Таня пожалела, что надела тонкие светлые кроссовки. Впрочем, подходящей для подобной прогулки обуви у неё всё равно не было.

Однако долго идти не пришлось – три минуты, не больше, и она увидела перекрёсток. Тропа вдали вливалась в него узким ручьём, а основным пересечением сходились две довольно широкие дороги. Кому они понадобились тут, в лесу?

Неважно: раз они есть, значит, куда-то ведут. Нужно отважиться и попробовать проехать по тропинке – а затем двигаться по одной из них. Это точно будет поэффективнее, чем бесцельное блуждание в лесу. Но для начала не помешает осмотреться.

Таня вышла из-за деревьев – и неожиданно увидела колодец. Он стоял прямо на пересечении дорог. Странно, как она могла не заметить его мигом ранее?

«Стоит не возле жилья, а в месте глухом и безлюдном, там, где и пить толком некому. Да ещё и на пересечении дорог».

Всё было как в маминой сказке.

Из-за блуждания в лесу нервы сдавали – Таня одновременно громко всхлипнула и рассмеялась.

«Ты подойди к нему, непременно слева, и внутрь загляни, в глубину».

Отчего бы, в самом деле, не подойти? Всё равно всё шло наперекосяк – сегодняшний день для любых дел потерян.

Таня подошла.

«Увидишь: там, в самом низу, человек сидит».

Тихо, безлюдно. Всё казалось каким-то ненастоящим. Но всё-таки не настолько, чтобы всерьёз подумать о том, будто на дне колодца кто-то может сидеть.

Таня сделала шаг к самому краю и посмотрела вниз, рассчитывая увидеть воду или тёмную глубину.

Там, в самом деле, было и темно, и довольно глубоко.

На дне что-то было, и оно шевельнулось, подняв к Тане белое пятно. Лицо?

Таня отшатнулась.

Нет, нет, нет. Этого не может быть!

Видимо, она просто сходит с ума. Депрессия после смерти мамы, вечный стресс на работе – а теперь ещё заблудилась в лесу. Вот и всё – разом аукнулось.

Нужно глянуть снова – наверняка показалось.

Но и на этот раз на дне колодца сидел человек в капюшоне.

Сердце колотилось о грудную клетку. Способно ли оно пробить её изнутри?

Его кто-то привёз сюда и спрятал в лесу. Он чей-то пленник. Это преступление, а не волшебная сказка.

«Монета», – отчётливо прозвучало в голове. Дико и странно, но голос показался чужим – не внутренний голос Тани, что-то совсем другое, извне.

Ладно, ладно. Что она теряет?

Пальцы дрожали, нащупывая неподатливую застежку. Таня сняла простую цепочку, с неё – монету.

До чего жаль с ней расставаться!

Так, неважно. Нужно что-то пожелать.

Что?

В детстве Таня старательно обдумывала желания – копила их, записывая и переписывая в особой секретной тетрадке, чтобы потом, когда придёт час и она найдёт колодец, сформулировать максимально чётко.

Но детские желания, конечно же, ни на что не годились. Ей давно совсем ни к чему ни сестрёнка, ни собака. Теперь – даже мамино здоровье.

Мир во всём мире? Глупость.

Счастье до конца дней? Так не пойдёт: мама говорила, что нужно просить конкретное, а не абстрактное.

Деньги? Да… Деньги бы Тане не помешали. Но сколько же? Сколько просить?..

Но что за радость, если она всё так же будет одна – пусть и с деньгами?

Значит, семья.

Таня подняла монетку над колодцем и шепнула:

– Хочу, чтобы у меня были деньги. Миллион долларов. И семья. Муж, который будет меня любить, и здоровый ребёнок.

Она разжала пальцы и замерла, ожидая… Чего?

Кровь стучала в висках – а больше ничего не происходило.

Таня снова глубоко и громко вздохнула, и пошла, не оглядываясь и стараясь ни о чём не думать, обратно к тропе, которая должна была вернуть к машине.

Привиделось – вот и всё. Отблеск, на худой конец – животное.

А монетки жаль, очень жаль.

Таня села в машину, но не стала пытаться выбраться на перекрёсток – снова поехала прямо.

Вот и упавшее дерево, вот и забор слева, и поворот.

Вот и посёлок.

3

Подгнившие деревянные половицы скрипели, грозя обрушиться. Осторожно ступая, Таня живо представляла себя со сломанной шеей на дне сырого тёмного погреба.

– Да вы смелее проходите. И под ноги меньше смотрите. Выдержит пол – проверено, – подмигнул племянник покойного домовладельца.

Неприятный тип лет сорока, потный, с нечёсаными курчавыми волосами и перегаром. Похотливый взгляд щупал Таню, вызывая брезгливость и тревогу.

До чего же мерзко!

Дом был под стать наследнику: грязный, вонючий и неухоженный.

Впрочем, если выбирать между ним и улицей, то он вполне пригоден для жизни. Всё, о чём говорилось по телефону, оказалось в наличии – и из надворных построек, и из внутренних помещений. Уже неплохо – обычно владельцы любили добавить к портретам своих хозяйств лишние комнаты и сараи.

Измерив несколько стен привезённой с собой рулеткой, Таня убедилась, что и их параметры соответствуют озвученным.

– Вон там, справа, ещё комната. Будете смотреть? – племянник подкрался ближе, и обдал зловонным дыханием шею.

Таня не сдержалась – дёрнулась и поморщилась. Домовладелец гадко скривился – по его мнению, это, наверное, была улыбка.

От зубов – только чёрные пеньки. Пальцы в синих татуировках без лишних слов сообщали о жизненных достижениях.

– Вы бы не могли её открыть? Я отсюда гляну, – Таня старалась говорить дружелюбно, даже ласково.

Вспоминались разные истории о пропавших риэлторах. Вот так и становятся их героями: сейчас он бросится на неё, а потом тут и спрячет, в этом погребе. А потом позвонит Тамаре и будет долго возмущаться: «Ко мне никто не приехал! Сколько можно ждать?! Ну всё, раз так – я больше с вами не работаю. Обращусь, вон, к вашим конкурентам за углом. Вас – как навоза за баней, беречь клиента должны!..»

Племянник молча выполнил просьбу и отошёл в сторону, чтобы Тане было видней.

Маленькая комната оказалась забита хламом – из-за двери выглядывали, рискуя выпасть, допотопная швейная машинка и велосипед – но, во всяком случае, она действительно была. Стало быть, здесь четыре комнаты и кухня.

Если Тамара вдруг решит не держать этот дом про запас, а выставить на продажу, то по описанию он будет смотреться настоящим загородным коттеджем. И как же будут разочарованы те, кто потащится ради него в такую даль!..

Впрочем, вряд ли это случится. Такие дома – для тех, кто погряз в долгах настолько, что вынужден проститься с последним, что до сих пор оставалось – с крышей над головой.

Цена была низкая, даже ниже, чем обычно.

– Да-да, всё верно, – подтвердил племенник. – Что я – цену ему не знаю?

Он держался на расстоянии и, в общем-то, не проявлял никаких признаков желания напасть. Таня немного успокоилась – и вновь подумала о колодце.

– А какое здесь водоснабжение?

– Не, воды нет. Всё по старинке: и удобства, и отопление. Есть только свет. А насчёт воды – тут колонка недалеко.

– Покажете?

Она смутно надеялась, что домовладелец отведёт к тому самому колодцу, куда она сбросила заветную монетку – и тем самым подтвердит, что всё это ей не привиделось.

Но нет. Пройдя немного по улице – ноги утопали в отвратительной холодной жидкой грязи: даже в городе весь месяц снег то таял, то снова шёл – они остановились. Таня оторвала глаза от жижи.

– Вот она, – шмыгнул провожатый.

Обычная уличная колонка – такие и в старых городских районах кое-где сохранились. Местная жительница – видимо, молодая, но с уже характерно опухшим синюшным лицом – набирала воду в чайник. А потом стала пить прямо из носика.

– Вода-то хоть чистая?

Племянник уверил, что вполне.

– А нет ли где-нибудь чего получше? Может быть, колодца?

Он пожал плечами.

– Даже не знаю. Вроде как нет.

С другой стороны – он, возможно, здесь и не жил, и потому мог и не знать о том, что есть, а чего нет в окрестностях.

4

День был долгим.

Таня без приключений – и совсем не понять, почему так долго плутала: маршрут оказался довольно прост – вернулась в город и предсказуемо обрадовала Тамару.

– И как раз вовремя. У нас с утра уже двое желающих заселиться! Говорю же – никогда не знаешь заранее.

Разумеется, о своём «желании» те и не подозревали, а скорбели над обломками жизни, пакуя чемоданы – если ещё оставалось, что туда паковать. Но это уже их заботы, а никак не агентства.

У Тани было намечено три встречи – все на вечер.

До него ещё оставалось время, и, несмотря на усталость, она не думала тратить его впустую. Оно ведь буквально деньги: не ты их сделаешь, так кто-то другой, а ты, пока без дела сидишь, позволяешь твой кусок мимо твоего рта проносить. А такое себе даже куда более обеспеченные, чем Таня, не позволяют.

Она села на телефон – обзванивать предложения. Попадала всё на своих коллег: собственники – редкость, рынок давно поделён и всех новых участников расхватывают в секунды.

Иногда, конечно, и Тане попадались владельцы. Такое можно обернуть и большой удачей, если они не слишком искушены или хотя бы не настроены против посредников. Но чаще их для начала приходилось убеждать и уговаривать, нередко нарываясь на грубость.

Сегодня Таня не чувствовала в себе сил для ведения таких переговоров, и была рада разговорам с агентами. Впрочем, все они оказались пустыми: квартиры, по которым она звонила, оказались уже обсмотренными фирмой Тамары. Просто на сей раз подали их иначе – вот она и не узнавала.

Договорённости по ним тоже были. Не имелось только желающих немедленно их купить – или хотя бы осмотреть.

Желания купить не возникло и у тех, кто уже прошёл первичную рыбалку и поехал с Таней смотреть квартиры.

Они поджимали губы, фыркали и чесали в голове. А потом тянули это своё: «Ну… Нам надо ещё подумать…»

Последний показ был в половине десятого – Таня едва на ногах держалась и боялась уснуть на середине собственной двери.

А что, если она просто упадёт посреди комнаты? Что они сделают? Позовут скорую – или просто трусливо убегут?

– Не, не то, – сказала толстая тётка.

Она ещё и наследила белыми сапожищами: закрыв за ней дверь, пришлось вытирать пол.

То ещё удовольствие – убираться в чужих квартирах, но таковы уж дела. Издержки профессии, так сказать. Покупателям не нравятся грязные следы на полу. Казалось бы – всё равно ведь придется там не то, что убираться, а делать ремонт, от которого от прежних внутренностей жилища не останется ни единой старой кишки. Но при том, такая малость, как грязь на полу, сбивала их с мыслей о покупке.

Если бы Таня покупала квартиру, то точно не стала бы уделять внимание таким мелочам. Но вряд ли придётся: на её век и маминой хватит.

Вернувшись домой к одиннадцати, Таня обнаружила, что нет еды. Только кусок сыра в холодильнике – можно бы сделать макароны. Но готовить не хотелось. Таня пожевала его и так, открыв бутылку с вином.

Переодевшись в ночную рубашку – куда красивее, чем неженственные пижамы, жаль, что некому оценить – она легла в постель с вином и ноутбуком. Включила музыку, заглянула в соцсети.

Хорошо, что стакан, отхлебнув, каждый раз ставила на пол: сон накрыл незаметно. Таня ещё успела подумать о том, что завтра не встанет – а ведь в девять утра нужно показывать квартиру каким-то ранним пташкам – как отключилась.

– Таня… Танюша… Проснись! – сказал мамин голос.

Она резко подняла голову, ещё не сообразив со сна, что мамы больше нет – но, конечно, никого не увидела.

В комнату тускло светил уличный фонарь. На подушке дремал ноутбук.

– Ты нашла колодец, – опять сказала мама.

Не так, как всегда: не ласково, не ворчливо, не радостно, не игриво. У неё был громкий голос, очень живой и чёткий – в нём всегда перемешивались сотни оттенков. Говоря с мамой по телефону, Таня всегда будто видела её наяву: такие яркие эмоции передавал её голос.

А тут он звучал безжизненно.

– Мама? – Таня хотела спросить вслух, но пересохшие от похмелья губы не шевельнулись.

– Твоё желание услышано, – сообщила мама.

Но как же она может говорить, если её нет?

Значит, Таня спит. Она несколько раз зажмурилась и снова открыла глаза, пытаясь проснуться. Потрясла головой – неловко, так, что что-то щёлкнуло в шее.

Проснулась? Наверное, да.

Но мамин голос снова заговорил.

– Оно исполнится ровно через семьдесят два часа после того, как ты кое-что сделаешь. Но только сделать это нужно завтра – пока не кончится день.

– Что? Что сделать?

Язык, наконец, поддался – но шершаво царапал рот. Как чужой.

– Ты должна позвонить в полицию и сказать, что твой сосед из квартиры пятнадцать привёл домой и пытается убить какую-то девушку.

– Ммм… Кто? Какую девушку? Я даже не знаю этих соседей.

– Знаешь. Этой зимой он помог тебе завести машину, когда сел аккумулятор.

Да, Таня вспомнила. Она как раз опаздывала на работу – как и все другие соседи, кого донимала просьбами о помощи. Они просто качали головой – а человек лет тридцати пяти, похожий на Винни Пуха, сам предложил «прикурить».

Сосед представился Игорем. Пока он возился с Таниными проводами, во двор вышли его жена с дочерью. Румяные пухленькие матрешки.

Игорь сказал им что-то – видимо, объяснил, чем занят. А они… Нет, не возмутились. Они дружелюбно кивнули Тане – а девочка и ручкой помахала – и принялись что-то лепить в снегу. Смеялись, шутили – не проявляя никакого недовольства, раздражения, спешки. Непривычная картина на фоне естественной и общей суеты.

Славная семья. Такие милые, отзывчивые, добрые и уютные. Глядя тогда на них, Таня тихо завидовала, и думала, что хочет также.

Идеальные соседи.

Квартира пятнадцать: значит, они жили на четвёртом этаже – прямо под Таней.

– Да ну… Как он мог кого-то привести? Они же так счастливы. И даже никогда не шумят.

– Тебе надо только обратиться в полицию. Остальное, Танюша, само образуется, – так же безучастно сказала невидимая мама. – А вот – твоя монета. Когда ты всё сделаешь – твоё желание исполнится, а когда оно исполнится – она снова исчезнет, но теперь уже навсегда.

«Нет, она на дне колодца», – хотела возразить Таня, но не смогла.

Она уснула.

5

Монета, брошенная в лесной колодец, лежала прямо на ноутбуке.

Это что – не сон?..

Как и ночью, Таня потрясла головой – убедившись, что и в самом деле неловко повернула шею, и теперь она давала о себе знать. Но монета не исчезла с остатками сна: лежала там, где лежала.

Радость возвращения дорогой утраты боролась с суеверным страхом, и за их битвой свысока наблюдало нечто третье. Надежда?

Неужели всё правда – и сказка, и колодец, и мама? Если так, если осталось что-то, не до конца разобранное и объяснённое холодным разумом – так что же, выходит, смерть – не конец? И за крышкой гроба в самом деле что-то происходит?

Или – заключил тот самый оскорблённый разум – Танин рассудок просто-напросто повредился.

Но ведь вчера монеты на ней точно не было. Вот и не слишком трезвое селфи, выложенное ночью в соцсети, это подтверждало. А раньше они никогда не расставались с монетой, ни на час. Тане бы и в голову не пришло снять её, чтобы сфотографироваться – и все остальные снимки тому доказательство.

День был странным, как будто не наяву. Очень хотелось забиться где-нибудь в угол и тихо подумать – но привычная жизнь требовала иного.

Вопреки вчерашним опасениям, Таня успела на ранний показ, но, выйдя из дома, двигалась по инерции. Не человек – зомби, действующий по наказу поднявшего его колдуна. Она деланно улыбалась, говорила заученные фразы, и при этом мысленно не была полностью ни с клиентами, ни с колодцем.

– Чья та трёшка в переулке Зелёном? Дмитрий?

– Нет. Не знаю, про что вы, Тамара Петровна.

– Татьяна? Твоя?

– Хм… Угу.

– Что там с ней? Почему сняли с сайта? Продала?

– А?

– Продала, говорю?

– Угу.

– И чего молчишь? Когда?

– Что когда?

– Продала когда?

– Кого?..

– Да ты где вообще? Точно не здесь! – Тамара принюхалась – демонстративно с шумом втянула воздух, как та собака – после чего наигранно разогнала его рукой. – Фу-фу! Сколько раз говорить – среди недели чтоб ни-ни!

Таня пожала плечами. Не оскорбилась – оставила без внимания: чем дальше продвигался день, тем больше занимали слова мамы.

«Но только сделать это нужно завтра».

Сложность в том, что делать совершенно не хотелось.

Из всех соседей, знакомых хотя бы в лицо, семья Винни Пуха единственная вызывала симпатию. Если бы речь шла, например, о пронырливой Маргарите Антоновне, то Таня бы не так уж колебалась. Хотя в любом случае – вряд ли можно ожидать чего-то хорошего от розыгрыша полиции.

К счастью, вечерний показ сорвался. Вернувшись домой с купленными по пути бутылками, Таня продолжала размышлять.

Она снова открыла вино – и постепенно оно разбавило мысли озорным азартом.

А что, если колодец на самом деле исполнит её желания? Тогда – прощайте звонки и показы, и встречи с деревенскими уголовниками и следящими тётками в грязных сапогах. Она сможет жить для себя, занимаясь тем, чем ей хочется… А чем ей хочется?

Таня сама не знала. В суете некогда ставить перед собой такие вопросы, не говоря уж о поиске ответов на них. Но если желание исполнится – время появится. Да-да: она сможет выяснить, чего хочет – и займётся именно этим.

А ещё – тут и задумываться не над чем, и так ясно – Таня переедет в другую квартиру. Просторную, светлую, без теней по углам и печальных воспоминаний.

И у неё будет своя семья – своя весёлая матрёшка, как из пятнадцатой квартиры. И заботливый муж. Не принц, нет. О принцах она давно не мечтала. И сама не принцесса, да и на что он, принц-то? Таню устроит добродушный Винни-Пух.

И всего-то и надо – совершить идиотский звонок.

Ну в самом деле, чем он грозит?

Скорее всего, в полиции его просто проигнорируют. Скажут: «Убить пытается? Ну, вот когда получится – тогда и звоните». А даже если и нет, и они приедут – то в худшем случае её даже не оштрафуют, так – отругают. Это же не сообщение о бомбе всё-таки, всего лишь жалоба на соседей – мало ли, что ей из лучших соображений могло послышаться?

И семье той славной никакого вреда не будет. Винни-Пух с женой переглянутся, покрутят пальцем у виска и рассмеются. Единственное, чем Таня им может навредить, так это прерванным сном – если они, конечно, уже легли спать.

Конечно, надо было звонить раньше, хотя бы в девять – а уже одиннадцать. День заканчивался – нужно решаться, и немедленно.

Жаль будить Винни-Пухов, но что ж?

Таня посмотрела на пустеющую бутылку, взяла телефон – обычный, не айфон – перед клиентами за него стыдно бывало, но скоро все, возможно, изменится – и набрала 102.

Оператор ответил почти мгновенно.

– Тут… – Таня поперхнулась и закашлялась.

– Слушаю, говорите, – поторопил безучастный голос.

В нём не было никаких эмоций, что не помешало ему чудиться недобрым и раздражённым. Как будто диспетчеру известно о розыгрыше. Таня себя одёрнула: что за бред!

– Мне кажется, мой сосед пытается убить какую-то девушку, – сказала Таня. – Тут такие жуткие крики.

6

Около двенадцати Таня и в самом деле услышала и шум, и крики. Внизу – как видно, на площадке этажом ниже – хлопали двери. Там ходили, говорили – громко и нервно.

Видимо, полиция всё же приехала.

Она подкралась к двери – тихо, чтобы, если вдруг кто был и в их коридоре, не понял, что она дома – и приложила горящее от возбуждения, от поступка, стыда и любопытства ухо к холодному металлу.

– Я ничего не знала! – звонко крикнул молодой женский голос. – Ничего!

Он перешёл в громкий плач.

Что же там происходило?

Таня рассчитывала, что полицейские – если там действительно были они – поднимутся к ней: она, конечно же, оставила свой телефон и адрес, чтобы заявку приняли. Но так и не дождалась.

Около двух, устав от неудобного положения и замёрзнув, она решила пойти в кровать и подождать визита под одеялом.

Напряжённое ожидание сну никогда не способствует – однако эта ночь стала исключением. Таня моментально заснула и спала без снов – при том очень долго.

Когда она снова открыла глаза, было совсем светло. В тёмных углах квартиры бродило солнце. День! Она проспала! Отчего же не звонил будильник?

Таня вскочила, соображая, что сначала: звонить хозяйке в агентство, ставить чайник, чтобы на бегу хлебнуть кофе, или чистить зубы и красить глаза – и тут поняла, что её разбудило.

В дверь стучали. Не тарабанили – вежливо постукивали, делая паузы. Но были настойчивы: стуки возобновлялись.

– Кто? – спросила Таня. Голос охрип от вина и переживаний.

– Полиция, – ответили из-за двери.

– Сейчас!

Чувствуя себя ребёнком, которого застали врасплох, Таня запнула под кровать пустые бутылки. Надела халат, подумав с миг, накрасила губы – и только потом открыла дверь.

За ней ждали двое в гражданской одежде.

– Морозова, Татьяна Павловна?

Таня кивнула.

– Вы сообщили о происшествии в квартире пятнадцать.

Это был не вопрос, но Таня снова кивнула и отошла, приглашая жестом в квартиру.

Вот сейчас её и будут отчитывать, как несмышлёное дитя. Не зря она себя такой ощутила.

Полицейские прошли в коридор, затем, по новому приглашению – в кухню. Но от кофе, который Таня всё же решила сделать, отказались.

– Вы часто видели здесь эту девушку? – спросил тот, что повыше.

Оба не представились, а должны были – Таня об этом читала. Но просить назваться как-то неловко.

– Какую? – нахмурилась она и спохватилась: речь, конечно, о той, которую якобы убивали.

По телефону Таня сказала, что не знает её – однако о том, видела или нет, точно не говорила.

– А, вы о девушке, которая кричала. Нет, я её вообще никогда не видела.

– Вы уверены?

– Да. Её голос был мне незнаком.

– Вы что, судите только по голосу? Маловато. Лучше уж не будем так спешить с выводами.

Она пожала плечами. Понятно, что сейчас они скажут: «Не было там никакой девушки». Таня не знала, как выкрутиться, кроме как продолжать настаивать на своём.

– А что именно она кричала? – спросил тот, что пониже. Темноволосый, с бессонными синяками под глазами.

– Просила не делать так.

– Как?

– Не убивать её, – неуверенно сказала Таня.

– А что ещё?

– Она просто кричала – видимо, от боли.

Полицейские переглянулись, но молчали.

– Ну, кажется, ещё она кричала, что чего-то не знает… Или чего-то не узнает, – быстро добавила Таня и спросила для правдоподобия. – А что с ней? Она жива?

– Вполне, – кивнул темноволосый.

Что? Выходит, девушка в самом деле была? Неужели Винни Пух и в самом деле оказался способен на нечто подобное?..

В таком случае получается, что Таня, сама того не подозревая, сделала доброе дело?

– А вы не можете вспомнить подробнее, кто чего не узнает?

Таня покачала головой:

– Слышно было только обрывки. «Не знает», «не скажет» …

Темноволосый улыбнулся уголком рта и, достав блокнот, что-то в нём записал.

– Может быть, другие соседи скажут больше, – предположила Таня, окончательно запутавшись.

– Всякое может быть. Пока они говорят, что вообще ничего не слышали, – сказал тот, что повыше, обращаясь больше к коллеге, чем к Тане. – Ни звука.

– Чего ну никак не может быть, хотя понять их можно, – ответил тот как-то многозначительно. – Ну, что ж, Татьяна Павловна. Мы к вам, возможно, ещё заглянем, а также придётся дать показания.

– Показания?

– Не надо так беспокоиться, – утешил высокий. – Просто расскажете то же самое, что и нам. Сначала у нас, а потом в суде.

«В суде?!»

Таня кивнула.

Высокий гость попросил паспорт и быстро заполнил какой-то документ – протокол, видимо – который Таня, не глядя, подписала. «С моих слов записано верно, мною прочитано» – вывела под диктовку дрожащей рукой.

Пока документ заполнялся, темноволосый расспрашивал о соседях. На сей раз Таня говорила правду: и что видела редко, и что знает их мало. Звучало, наверное, странно – с учётом того, что она прожила здесь почти всю жизнь, о чём тоже пришлось сказать.

– Спасибо, Татьяна Павловна, – сказал высокий, убрав протокол в папку.

– Ещё увидимся, – обещал тот, что пониже.

Он был не особенно симпатичным, но Тане понравился.

7

– И где ты лазишь? Почему телефон выключила?

– Я… У меня…

– Твои, с которыми у тебя показ был на десять назначен, мне тут все ухо выели! – в доказательство Тамара потрясла айфоном прямо перед Таниным лицом.

Так зла, что, если одной тряской не ограничится, а об Таню и разобьёт – будет не удивительно.

– Простите… Я… У меня там… Случилось, – лепетала она в оправдание, но хозяйка не стала слушать. Уселась за стол и принялась кому-то звонить, придав голосу елейное раболепие.

– Что, всё бухаешь? – упрекнула коллега Наталья. – Из-за тебя пришлось мне ехать твою квартиру показывать. Как будто своих дел нет. Так что, если они надумают – это уж моя сделка, сама понимаешь.

Нет уж. Перед показом почву надо не только прощупать, но и удобрить – и всё это Таня сделала. А открыть дверь перед покупательским носом может и дрессированная обезьяна. Но ещё больше накалять и так нервозную атмосферу сейчас не стоило. Она кивнула.

Да и не так уж сильно сегодня заботили дрязги в агентстве.

Что же всё-таки случилось в квартире № 15? Помогла ли Таня кому-то или же навредила? И под чем, собственно, подписалась?

И, главное: сбудется ли желание?

К счастью, сегодня днём были и другие показы – и всего минут через тридцать, немного зарядив разряженный телефон, Таня спаслась бегством.

– Вы говорили, здесь ремонт – приходи и живи, – оглядевшись, сказала жирная тётка с пухом на подбородке. Это в наше-то время, когда есть столько средств! – А тут, похоже, бомжи у вас жили.

– Бог с вами – какие бомжи? Скажете же. Всего пару месяцев студенты пожили, пока квартиру на продажу оформляли.

– Да мне всё равно, так-то. Только ремонта тут нет никакого. Даже сантехнику – и ту менять надо. Что тут у вас они в ванне-то делали, а, девушка?

– Меня зовут Татьяна, как я вам уже говорила. Не знаю. Но мы можем обсудить цену.

– Да что тут обсуждать… Вы сказали – садик детский прямо в доме. Где он, ваш садик, девушка? Там магазин. И ещё и алкоголем по ночам торгуют, наверное, да? Из-под полы?

Таня молча теребила монету, которая вернулась на привычное место – как же приятно ощущать её знакомые контуры – и думала о том, что всего через … уже меньше, чем шестьдесят часов – получит ответы на большинство вопросов. Нужно просто ждать.

Вечерние показы сорвались. Впервые за много месяцев Таня вернулась домой засветло – и уже не смогла сдержать любопытство.

Конечно, она бы не стала – ну, скорее всего, – подслушивать под дверями соседей или делать что-либо в том же роде. Но, увидев у подъезда сборище жильцов, мимо которых бы в другой раз прошла, не задумываясь – остановилась и поздоровалась.

– Когда же уже заработает городской телефон? Вы ничего не слышали, Мария Семёновна? – приклеив улыбку, вцепилась Таня в первое же знакомое лицо.

Мария Семёновна, обычно довольно приветливая, кисло поджала губы и растерянно покачала головой. Но остановилась Таня не зря:

– Да уж… Никогда бы о нём ничего такого не подумала, – заметила молодая соседка, жившая через стенку. У кого и бывало шумно, так у неё. Пожалуй, старшее поколение дома не без оснований звало девушку проституткой.

– И зря, – покачала головой тощая, склочная и истеричная Маргарита Антоновна.

Уж эта гиена всегда добычу чует. Такого, как вчера, ни за что не пропустит.

Незнакомая Тане женщина средних лет в жёлтом пальто пожала плечами и виновато сказала:

– Четыре года за стенкой прожили – и сказать-то нечего. У них даже девочка почти никогда не плакала – разве что смеялась громко.

– Так на то они и… – Маргарита Антоновна задержала на миг дыхание и изрекла выразительно, по-инквизиторски, – Оборотни в погонах.

– Да мы ведь не знаем ничего толком, – заметил мужчина, державший на руках дрожавшую чихуахуа.

– Вы про пятнадцатую квартиру? – спросила Таня.

Маргарита Антоновна прищурилась:

– Так это ведь вы, голубка, милицию вызвали?

– Да, – Таня не успела обдумать, стоило ли признаваться или лучше молчать, но дело уже сделано. – Это они рассказали? Полицейские?

– Да, участковый. Новый. Не видела его раньше, – сказала Мария Семёновна.

– А что вы слышали, голубка? – перебила Маргарита Антоновна. И нетерпеливо ждала ответа.

Таня примерно пересказала содержание своего звонка и разговора с полицией. Не о колодце же говорить и не о сне, где звучал голос мамы?

– О как оно… – неодобрительно сморщилась Маргарита Антоновна. – И кто бы знал…

– Хм. Странные вы вещи говорите, девушка, – вдруг жёстко вступилась женщина в жёлтом. – Мы вот за стенкой живём, и ни слова не слышали, а вы, сверху…

«Не поверили!» Но Таня не успела прочувствовать себя раскрытой:

– Так, может, у них изоляция там эта или как её… Что на стены мажут от шуму, – предположила Маргарита Антоновна. – А сверху – там вентиляция, её не заизолируешь. Вот она и слышала, а вы нет.

Женщина в жёлтом пожала плечами, помолчала миг и выпалила:

– Уму не мыслимо! Поверить не могу!

– А что у них там произошло? А то столько всего, а что случилось – толком и непонятно, – рискнула Таня.

– Привёл Егорка домой какую-то и того её… Попытался, – смутилась Мария Семёновна. – А она отказала – так бить…

– Да если бы, – эмоционально перебила Маргарита Антоновна. – «Какая-то» – она не просто там какая-то девка придорожная. Она ж жена того, кто под следствием был у Егорки. Не первый раз к нему приходила – я уже её видела тут. Спецом звал, когда жены-то дома нет и ребёнка. А ходила-то известно, зачем: кобель этот её пользовал и обещал дело замять. А на сей раз что-то пошло не так – кто знает, что он её выделывать заставлял? Она не захотела – да и избил до полусмерти. Вот они, оборотни в погонах!

– Не верю, поверить не могу, – снова повторилась женщина в жёлтом. А потом вдруг вполне рассудительно уточнила, – А полиции-то рассказали?

– Я вечером в подъезд не выходила. Кто их знает, кто там шумит? А с утра в больнице была. Но уж схожу и скажу, не сомневайтесь.

– А откуда вы всё это знаете? В таких, прямо сказать, ярких подробностях? – усомнился мужчина с собачкой.

– Слышала вчера. Они же сами всё про это говорили. Да куда говорили – орали ж во всю ивановскую, вы-то как не слышали? Вот и Дашка Егоркина вернулась к ночи – она там белугой и заливалась. Не ожидала, видать, от своего кобеля.

– То есть, вы из своего коридора всё это слышали?

Пойманная на подслушивании Маргарита Антоновна не особо растерялась:

– Главное, слышала.

– Тогда зачем вам идти в полицию и повторять то, что они уже от Игоря и кого там ещё вчера узнали? – спросила женщина в жёлтом.

– А что это вы так Егорку всё защищаете, голубка? Не из одних ли с ним?

Начиналась обычная соседская перебранка: скоро начнут считать разбитые лампочки и испачканные детьми стены.

– Так что, Игорь – сотрудник полиции? – уточнила Таня.

– Да, – ответила женщина в жёлтом. – И до вчерашнего дня он был совсем не таким! Мы с мужем считали его порядочным человеком.

– Вы просто всего не знали, – ехидно заметила Маргарита Антоновна.

Таня оставила соседей и поднялась в свою квартиру, пытаясь сложить клочки в единое целое.

Девушка, которую Таня никогда не слышала и не видела, действительно пострадала в квартире этажом ниже в тот самый момент, когда она звонила в полицию.

И, как тут голову не ломай, а объяснений никаких не было.

Единственный выход – считать это тайной колодца и думать над ней поменьше, чтобы с ума не сойти.

8

Но думать поменьше не получилось.

На следующее утро, едва Таня села в машину, чтобы ехать в агентство, ей позвонили со скрытого номера.

– Татьяна Павловна, это Золотухин. Вы можете сегодня приехать к нам для разговора про Миронова? – собеседник, фамилия которого Тане ни о чём не говорила, даже не поздоровался.

«Кто? Про кого?»

– Это из полиции, – уточнил мужчина.

Таня позвонила Тамаре и в общих чертах обрисовала ситуацию с соседями.

– Ааа, – недовольно протянула хозяйка. – Опять. Вот делать тебе нечего – больше всех надо… А работать кто будет? Ладно. Иди.

«Осталось всего двое суток!»

Золотухин оказался сотрудником отдела собственной безопасности – темноволосым пониже из пары, навестившей Таню вчера.

Он снова долго расспрашивал о жильцах пятнадцатой квартиры, а также – одиннадцатой и шестнадцатой. Как видно, Маргарита Антоновна сдержала обещание, не забыв, по старой советской привычке, упомянуть и о подозрениях в адрес соседки в жёлтом пальто.

Таня в очередной раз повторила свою историю. Добавить, собственно, было нечего, так что она рассказала о том, как Миронов помог ей зимой с аккумулятором.

Когда уже больше не о чем было спрашивать и рассказывать, Золотухин неожиданно пригласил Таню на ужин.

Последние года три Таня таких приглашений не получала. Предыдущие года два перед ними они время от времени поступали, но те свидания и отдалённо не приводили к тому, чего бы хотела Таня. Иногда они заканчивались суховатым прощанием и обещанием созвониться, иногда – постелью с тем же итогом.

А ещё до того она три года встречалась с Костей, рассчитывая стать его женой. Но тот мало, что изменил, так ещё и к девке той новой сбежал. Таня еле убедила его остаться с ней до смерти мамы – и та умерла, уверенная, что оставляет дочь в надёжных руках и о ней будет, кому позаботиться.

– Да, – улыбнулась Таня и опрометчиво выдала себя. – С удовольствием.

Золотухин продолжал ей нравиться.

«А что, если это начинает исполняться желание?» – мелькнула мысль.

Остаток дня она ловила себя на чересчур уж смелых и далеко идущих мечтах, а вечером пришла в кафе первой и чувствовала себя ужасно. За пять минут до назначенных восьми Таня уже убедила себя, что всё – злая шутка, и Золотухин не придёт.

Но он пришёл ровно в восемь и подарил Тане белые хризантемы. Она долго мялась, не зная куда их пристроить – потом положила на край скатерти.

В полиции Золотухин казался сдержанным, серьёзным, даже чопорным – да, ему очень подходило это устаревшее слово. Сейчас же он смеялся и трещал, не замолкая:

– В вашем районе есть бабушка одна – мне про неё на днях рассказали. Так вот, она, милая эта женщина, раз в месяц выносит из квартиры вещи – ложки, какое-то серебро – и складывает под мусорным баком. А потом вызывает полицию и пишет заявление о краже. В первый раз наши нашли эти ложки – вы не поверите – чудом. Петров не смог – уж простите за такую подробность – бороться с мочевым пузырём. Зашёл за угол – за мусорный бак. И видит – а он внимательный – что-то там снизу вроде как торчит и блестит. Так он и не брезгливый: полез проверять. Ну, а там ложки. Нашлись они – бабулька и рада, но не совсем: требует вора найти. Ладно, наши пообещали. Месяц проходит – новое заявление: ложки украдены! Хорошо. Петров уже знал, где смотреть – глянул и не ошибся. Бабуля опять рада, но только наполовину: виновные-то не найдены. «А уж не в сговоре ли вы?» – говорит. Через месяц – снова заявление. «Найдите негодяя», – требует бабушка. Петров уже думал проследить за ней на досуге, чтобы с поличным поймать, когда она эти ложки прячет. Но дело в том, что в последний раз ложек-то под баком не оказалось. Когда наши снова пришли к бабуле, та-то думала – с ложками вернулись. А ложек-то и нет. Она в слёзы. Вот наши теперь гадают: или сама перепрятала – другой тайник нашла, и теперь с ними играть продолжает. Или же кто-то на самом деле на сей раз ложкам этим ноги приделал.

Таня тоже смеялась. Давно она не была так счастлива.

На прощанье Золотухин – его звали Валерием – поцеловал ей руку. И спросил:

– Встретимся в воскресенье?

Воскресенье уже послезавтра. Таня несколько раз кивнула.

Заснуть ночью не удавалось – впечатления не давали. Так что голоса на лестнице послышались не спросонья и были вполне отчётливы.

– Вода же льётся и льётся – сами и посмотрите. А ребёнок все кричит! Маму зовёт, – это вездесущая Маргарита Антоновна.

– В аварийную службу надо было звонить. Чтобы воду вам перекрыли, – грубо отвечал недовольный голос.

– А вы на что? Мы налоги платим.

– Лично вы мне платите, что ли?

– Вот из-за таких, как вы, мы туда, куда надо, и не успеем. А потом мы же и виноваты будем, – вторил другой, не менее недовольный.

Когда они стихли, Таня вернулась к мыслям про Золотухина. Но ненадолго: в подъезде стало шумно. И на фоне общего гула – вдруг крик:

– Батюшки! Кровищи-то сколько!

Таня вскочила и выбежала в подъезд прежде, чем успела обдумать все «за» и «против». Как была – прямо в ночной рубашке. И не расчесалась, и не подкрасилась, хотя всегда такого категорически избегала.

Она оказалась далеко не единственной. Крики Маргариты Антоновны и причитания женщины в жёлтом пальто – впрочем, теперь она была без него – собрали у порога пятнадцатой квартиры многих соседей.

– Вот же дурная баба. Было бы из-за чего, – сетовала Маргарита Антоновна.

– Эх… О ребёнке бы хоть подумала, – заметила Мария Семеновна.

Он как раз громко плакал за дверью.

– Расступитесь! Ну, что собрались? – огрызнулся, поднимаясь по лестнице, низкорослый дядька в форме «скорой» и толстых очках. За ним следом шли ещё двое.

Зайдя, они не закрыли дверь. Таня осторожно заглянула внутрь вместе с другими соседями. Кругом вода, мешки на полу, поодаль буроватая лужа. В комнате – толпа людей в форме: спасатели, полиция, медики. Они о чём-то спорили: «вам и везти», «оформляйте сами и здесь», «это не наше».

– Вам здесь нечего делать, – сказал один из полицейских. – Расходитесь-ка.

Выпроводив гостей, он захлопнул дверь.

Делать, и верно, было нечего. Таня вернулась к себе, легла в постель, но так до утра и не уснула, прислушиваясь к голосам в подъезде.

Впрочем, она больше не разобрала ни слова.

9

Всю субботу Таня провела в постели, вставая только для того, чтобы умыться, взять печенья или вина. Она пыталась смотреть фильмы на ноутбуке, но то никак не могла вникнуть в сюжет, а то и вовсе проваливалась в сон.

В последний раз она задремала около пяти вечера. Телефонный звонок разбудил почти в одиннадцать.

– Таня, завтра нужно будет показать тот дом, что ты в понедельник смотрела. В одиннадцать, – сказала Тамара.

И сейчас уже ровно одиннадцать, хоть и вечера. Минута в минуту, если верить маминым настенным часам.

Семьдесят два часа назад Таня позвонила в полицию.

И где же деньги? Где любовь? Где семья?

– Мы же его ещё не переоформили, – возразила она.

– И что? Сразу на покупашку оформим. Да что ты сама не своя, в самом деле? Сколько можно тупить?

Тамара отбилась, а Таня вернула голову на подушку и закрыла глаза.

Какое разочарование! И стыд за свою наивность. Неужели она могла в самом деле поверить в это? В детскую сказку про то, что колодец сделает её и богатой, и счастливой?

Неосознанным движением Таня коснулась цепочки на шее – за годы возникла привычка её теребить.

Цепочка осталась на месте. Монета, продетая в неё – нет.

И апатия, и навалившаяся в паре с похмельем тяжесть разочарования мигом исчезли.

Она точно её не снимала – больше ни разу с тех пор, как обнаружила утром на ноутбуке после того, как швырнула в колодец. Да и зачем? Вот и цепочка застёгнута – а застёжка тугая, её просто так, случайно, не расстегнёшь.

Но монеты нет. Словно в воздухе растворилась.

И это уже последняя капля: осмотрев на всякий случай и постель, и пол, и ванну, и даже под креслами, Таня опустилась на пол и заплакала.

Лишиться её снова, и теперь уже даже не по доброй, хоть и глупой воле – куда больнее, чем прощаться с нелепыми мечтами («Счастья она, понимаешь ли, захотела! Ха! Мало таких как она, что ли? Да и получше будут – а их желания не исполняются», – клевал и клевал, торжествуя, воспрявший теперь голос разума).

Уснувшей на полу и заплаканной она встретила воскресенье.

Чуда не случилось – а их и не бывает – а работа осталась. Хотелось или нет, а надо было ехать показывать дом.

Племянник умершего домовладельца оставил Тане ключ, так что ждала она внутри, не на улице. Довольно сомнительное утешение, впрочем, для того, кто проводит воскресное утро в подобном месте, а не собственной уютной постели.

И покупатель так и не явился.

Таня честно ждала до двенадцати, сидя на краю пыльного, пропахшего сыростью кресла. Потом попыталась – благо, связь сегодня в порядке – дозвониться Тамаре, чтобы взять телефон покупателя (да-да, лучше поздно, чем никогда) и узнать, не изменились ли его планы. Или, может, он просто заплутал по дороге? Но на сей раз был отключён уже телефон хозяйки.

В половине второго ждать дальше точно стало бессмысленно. Особенно с учётом того, что вечером Таня собиралась встретиться с Золотухиным (уж он-то хотя бы ей не привиделся?). Значит, перед этим нужно было ещё успеть добраться домой и привести себя в порядок.

Таня встала с кресла – как же затекла спина, вытянутая всё время ожидания, лишь бы не задевать полуистлевшую обивку кресла! Не успела сделать и пару шагов к выходу, как половица под ногой хрустнула – и ожидаемо провалилась. Таня едва успела отпрянуть, увернуться и устоять.

В проломе виднелся ящик.

Ну и что? Какая-то рухлядь. Разве мог что-то ценное прятать ветхий дедок?

Таня села на корточки и с немалой брезгливостью сунула в дыру руку, чтобы его достать. Ничего не вышло: пришлось расшатать соседние доски, благо, что они сгнили и тоже едва держались.

Ящик оказался не заперт – Таня легко сдвинула пыльную крышку.

Внутри – стопки свежих, хрустящих евро, перевязанные резинками. Отчего-то они напомнили куски мяса.

Как? Откуда?..

Много, очень много – так сходу и не пересчитать, и, тем более, в рубли не перевести. Но и на глаз ясно: точно не меньше, чем Таня колодцу заказывала.

А посчитать можно и в более приятном месте.

Она быстро пересыпала всё в свою сумку (и не думала, что туда столько поместится: как та раздулась!) и поспешила на улицу, к машине.

Так… Так. Что же теперь? Что же делать?

А вот что: надо проститься с Тамарой, этой дрянью.

Чёрт, как не вовремя она выключила телефон. Наверняка забавляется с очередным мальчишкой, для которого деньги не пахнут – вот совсем не пахнут, совсем.

Но Тамара ответила.

– Я никого тут не дождалась, – сказала Таня.

– Где? – удивилась та.

– В том доме, который вы просили показать.

– Какой ещё дом?

Вот оно как? Видно, квасила с самого утра – потому и к Таниным слабостям бывала сурова.

– Тот, который мы, то есть я, в понедельник смотрели.

– А… Я забыла сказать – его ж с продажи-то сняли. Передумали продавать. Себе решили оставить.

Таня нахмурилась:

– Но вчера вечером вы просили его показать…

– Да о чём ты? Как я могла об этом просить, если он больше не продаётся? Ты что, не слышишь?

Ладно, всё это уже неважно.

– Подожди, ты что, его кому-то сегодня показывала?

– Нет, никому. Я вот что звоню-то, Тамара Петровна – болею я. Возьму пока отпуск на пару недель. В больницу лягу.

Таня не дослушала недовольное кудахтанье – бросила телефон на пассажирское сиденье.

И поспешила в город.

10

Да, она существовала – та девушка из квартиры номер пятнадцать: похожая на цыганку, сухая, с длинными чёрными волосами и фальшивыми губами уточкой. Вульгарная. На каждом пальце – по золотому кольцу. Широкая цепь на шее – едва не до пупа.

Таня совсем не обязана была находиться в суде во время её дачи показаний, но стало очень интересно – и Валера это устроил.

– Двадцать третьего марта Морозов позвал меня к себе. Он и раньше так делал, ну, звал меня. Мой муж у него… Ну, вы понимаете, – она говорила нечётко, проглатывая целые слоги. Судья, прислушиваясь, недовольно хмурилась.

– Говорите так, чтобы мы понимали.

– Ну, он мне обещал, что мужу поможет. Тот как раз в СИЗО был, а до этого Морозов его это… Задержал. Он с мужа просил, как бы это – заплатить ему, чтобы я деньги собрала, а со мной… вот.

Дело против её мужа – какого-то предпринимателя Потапова – в итоге закрыли. По словам Валеры, Морозов сфабриковал его – чуть ли не сам подбросил улики – и вымогал деньги за то, чтобы они исчезли. Потапов отказался – и отправился за решётку. Однако прокуратуру куда больше интересовал оборотень в погонах, и, не найдя должных доказательств, дело решили в связи с их отсутствием прекратить.

– Что обвиняемый у вас просил?

– Ну, он того… Насиловал меня каждый раз, короче.

– Что произошло двадцать третьего марта?

– Я приехала к нему, к Морозову, около десяти вечера. Ну, в тот раз он сильно был не в духе. Он… Простите, аж вспоминать не хочется, – девушка на миг прикрыла лицо ладонями. – Короче, он изнасиловал меня и избил. Потом взял утюг. Ну, шнур от утюга. И стал меня душить. А там – ну, помешали ему. Полиция приехала. Кто-то вызвал.

Экспертизу читали ещё до этого. Судя по ней, у девушки – её звали Мариной – в ту ночь не осталось живого места. Сломанные рёбра, лучевая кость, нос, челюсть, внутренние повреждения – в них Таня уж совсем мало что понимала. Только и ясно – Винни Пух точно не шутил, и звонок в полицию, по всей видимости, спас его жертву от смерти.

Марине долго задавали вопросы – и молодой гособвинитель, то и дело сверяясь с бумагами, и уставшая равнодушная судья. И адвокат, строгая с виду женщина без возраста. Не государственный защитник, выданный судом, частный, дорогой профессионал – Винни-Пуху пришлось изрядно потратиться.

– Вы сказали – двадцать третьего марта Морозов позвал вас к нему в квартиру.

– Ну да.

– А как он это сделал?

– Как… Ну, позвонил.

– Но с его телефона в тот день не было звонков на все ваши известные нам номера. А с ваших – наоборот. Только двадцать третьего марта вы звонили Морозову восемь раз и отправили одиннадцать сообщений, то же самое видим двадцать второго, двадцать первого…

– Ну, может, я чего-то забыла. Может, надо что-то уточнить было. Он же, Морозов, то есть, говорил, чтобы я деньги мужу ещё собирала.

– «Сколько хочешь? Только скажи. Я всё достану» – вот, например, что вы ему писали.

– Ну да, – пожала плечами Марина. – Я же об этом и говорю.

Самого Винни-Пуха Таня не узнавала: до того отощал и почернел. Мог бы теперь – не к месту подумалось – сниматься в рекламе диет или тренировок – показывать «до» и «после».

– Потапов был неоднократно судим за разбойные нападения. На них и строился его бизнес – частное охранное предприятие, якобы. В последний раз его задержали за нанесение тяжких телесных. Взяли на месте, свидетели были… до поры до времени, – сказал Винни-Пух, когда дошла очередь и до его версии о том, что случилось мартовской ночью.

– Отвечайте, пожалуйста, на вопросы.

– Я это и делаю. Марина, его жена, предлагала мне и деньги, и себя. Потапов неоднократно подсылал её ко мне, чтобы договориться. Так было и в тот раз. Она явилась ко мне с синяком в пол-лица. Сказала, что это Потапов ударил её, когда она его навещала, потому что от неё никакого толка.

– Вы признаёте, что применяли в адрес потерпевшей физическую силу?

– Да я пальцем её не тронул. Не было и половины того, о чём тут говорили. Какие переломы? У неё глаз был подбит, и только! Она начала, как обычно, скандалить прямо в подъезде – соседи, кстати, неоднократно всё видели и слышали, только теперь молчат – вот я и открыл дверь, пустил её в квартиру, только чтобы шум не устраивать. Там она снова взялась за своё: и просила помочь её мужу, и жаловалась. Тут и зашла полиция. Дверь же оставалась открытой, так что они просто вошли и спросили, что происходит. Кто-то обратил внимание на её синяк – и тогда она стала рыдать, сказала, что я на неё напал…

Винни-Пух говорил много чего. Вряд ли кто-то слушал слишком внимательно, и, уж тем более, верил.

«Сам себя закопал. Дело на редкость простое», – говорил Валера.

Таня, когда её вызвали, снова рассказала про крики в квартире снизу и вызов полиции.

Она так часто повторяла этот рассказ, что уже и сама поверила в то, что на самом деле всё слышала.

Дорогой адвокат не помог – Морозов получил семь лет.

Через два месяца он повесился в камере, соорудив из футболки верёвку.

Его дочь так и жила в детском доме.

Ещё через месяц Таня вышла замуж за Золотухина и купила двухуровневую квартиру.

11

Это были очень счастливые пять лет. Счастье ведь в том, чтобы получать всё, чего ни захочешь, не так ли?

Валера ушёл из полиции, и они с Таней долго предавались деятельному безделью. Париж и Гонконг, Рим и Токио, Лондон и Дели – казалось, не осталось ни одного крупного города, о котором бы Таня не имела собственных впечатлений.

Но, оказалось, что и они выматывают. Вернувшись в город и решив передохнуть, Валера занялся автобизнесом – чем-то, связанным с торговлей машинами. А Таня стала мастерить картины из бисера, и так преуспела, что даже начала проводить онлайн мастер-классы. Нашлось много желающих платить за обучение, что было приятно, но бессмысленно: хотя и говорят, что много денег не бывает, а Таня не знала, куда ей ещё больше.

У неё на самом деле всё теперь было – всё, о чём только можно мечтать. Абсолютно всё – с тех самых пор, как два с половиной года назад родилась Евочка. Темноглазая, как отец.

– Когда-нибудь ты найдёшь колодец, – говорила ей Таня, поудачнее прикалывая к холсту бисерину. – Найдёшь – и будешь очень, очень счастливой.

Настолько счастливой, что даже не верилось. И до сих пор, бывало, казалось – сон всё это. Казалось – Таня такого не заслужила. Ведь кто она? Простая обычная женщина.

Евочка, конечно, пока ничего из сказки не понимала. Смеялась и кусала за ухо плюшевого зайца.

Всё начало портиться в одночасье.

Сначала был звонок со скрытого номера.

– Танечка? – спросил хрипловатый голос. – Та-ааа-а-нечка… Как у тебя дела?

И пусть тогда ещё ничего не случилось, она ощутила укол тревоги. На пороге стояло что-то недоброе, что-то, способное уничтожить всё.

– Хорошо. А кто это? – сухо спросила Таня.

Невидимый собеседник глухо засмеялся.

– Дай-ка Золотухина.

– Валер? – Таня протянула телефон мужу. Он сидел с ноутбуком в соседнем кресле – наверное, читал новости.

– Кто это?

Таня пожала плечами, в знак непонимания выпятив губы.

– Слушаю? – ответил он добродушно, но через пару секунд изменился в лице. Затем резко встал, смахнув со столика пульт от телевизора и даже этого не заметив, вышел из комнаты.

Таня приложила палец к губам, округлила глаза, показывая Евочке – дескать, это игра такая, где надо молчать – и на цыпочках прокралась за ним.

И, хотя он и прикрыл за собой дверь другой комнаты, где укрылся, услышала обрывки разговора:

– Ден, я не смогу помочь. Я больше там не работаю. Я и так сделал всё, что мог, да пойми же, – с отчаянием уговаривал муж кого-то.

– Кто это был? – спокойно спросила Таня, когда он вернулся. К этому времени она уже снова была у холста, напомнив Евочке, что игра продолжается.

– Да так… Старый знакомый. Номер мой не нашёл, а твой выяснил через сайт твой с картинами. Вот тебе и позвонил. Извини, больше он не побеспокоит.

Холод, пробежавший по телу, и судорожный спазм где-то в районе желудка – так вот и разговаривает интуиция – сулили обратное.

Больше всего просто хотелось забыть об этом звонке, выбросить его из головы, как будто его и не было – подумаешь, пробежала невзрачная тучка по ясному сочному небу. Но не вышло: звонки продолжались.

Таню, действительно, больше не беспокоили, звонили напрямую Валере. Но это точно были «они» – те возмутители спокойствия, после разговоров с которыми он становился сам на себя не похож. Голос его дрожал, а сам он потихоньку, думая, что Таня не видит, прикладывался к бутылке.

Однажды Валера встретил её после занятий йогой – у самого входа в фитнес-центр. Взял за плечо, отвел в сторону. Глаза его блестели и бегали – суматошные, как у безумного. Говорил быстро – так быстро, что половина слов просто не достигала сознания. А та, что его достигала, отказывалась пониматься.

– Квартира куплена на твоё наследство, только придётся это доказать, когда будет арест имущества. Ты не должна пострадать.

– Какой арест? Какая квартира?..

– Ты только их не слушай, Танюша. Они всякое про меня скажут, но ты ведь меня знаешь, правда? Не верь, ладно?

Больше она Валеру не видела.

Он сказал, что уедет и какое-то время не даст о себе знать. Но дал. Всего дней через пять она увидела в новостях, что задержали и его, и некоего Потапова.

«ОПГ», «рейдерство», «счета», «коррупция», «вымогательство», «мошенничество»… Что за дикие слова – разве могут все они быть в связке? И почему все они в одном сюжете, в том, где говорят о Валере?!

Слушать подробности о том, в чём он подозревался, Таня была не в силах. Выключила телевизор и разрыдалась, напугав Евочку.

Счастье рушилось.

12

Обыск в квартире, допрос в полиции. Видимо, и саму Таню теперь подозревали в активном соучастии, но заходили издалека – хоть и держали на крючке, но не подсекали пока. Рассчитывали, как видно, что ещё к чему-нибудь приведёт.

Евочка пугалась шумных чужих людей и плакала. Стала спать беспокойно, икая во сне.

Валерины вещи забрали – включая ноутбук. И пусть – она успела заглянуть в него ещё до обыска. Выяснила, что за новости он читал. Не в первый раз изменяли Тане – но от Валеры, она, признаться, не ожидала, что он станет рыскать по сайтам знакомств и снимать там дешёвок. Зачем? У него же ведь были деньги. И ей – признаться – было бы не настолько досадно знать, что делила его с юной длинноногой моделью, а не потасканными девками.

Судя по тому, что довелось прочитать, с одной из них он встречался годами, и, как видно, имел серьёзные намерения. «Когда дочь пойдёт в школу…»

Звонили журналисты.

– Как вы прокомментируете арест Валерия Золотухина?

Таня нажимала на отбой, а потом и вовсе перестала отвечать на любые звонки.

Один раз по привычке ответила.

– Пять лет назад вы выступали свидетелем по делу Морозова. Есть версия, что оно было сфабриковано, и что Валерий Золотухин в сговоре с Денисом Потаповым нанёс Марине Потаповой телесные повреждения средней тяжести…

– Что?

– Вам было об этом известно, когда вы давали показания? Золотухин вас принудил угрозами?

Отключив все телефоны, Таня попыталась прибраться в квартире – в руинах прежней счастливой жизни. Быть может, если исчезнут следы боевых действий, и вокруг всё вернётся в мирное русло.

Руки опускались. Сил для уборки не было. Да и зачем это всё? Надо позвать домработницу, а самой уехать с Евочкой на весь день. К вечеру всё тут будет в порядке.

Таня машинально открыла нижний ящик шкафа, где лежали старые альбомы мамы – немногое, что она забрала с собой, выезжая из её квартиры.

Окунаться в прошлое всегда было приятно – но теперь и знакомые лица не утешали: и они, казалось, смотрели с укором.

Но разве Таня в чём-то была виновата?

Долистав до фотографии бабушки – та снова, как и обычно, приковала взгляд – Таня вдруг решила её достать, извлечь из защитной капсулы папиросной бумаги.

«Я убила своих сыновей» – было написано карандашом на её обороте. – «Я их продала».

И потом, ниже: «Никогда не ходи к колодцу!»

Неожиданная находка, несомненно, удивила бы Таню, заставив задуматься, раньше – но не теперь, не в эти мрачные дни.

Колодцу она была обязана благополучием – и теперь отчаянно хотелось воззвать к нему снова. А вдруг и получится? На что ещё надеяться, как ни на чудо?

И пусть мама и говорила, что просить его только раз можно, иначе хуже будет – да только куда уж хуже?

Таня нашла в кошельке монету, положила в нагрудный карман рубашки. Да, по словам мамы, её следовало долго носить при себе – но теперь времени на это не было.

Она позвонила няне, попросив срочно приехать и посидеть с Евочкой, а сама спустилась в подземный гараж, где ждал новый чёрный «Лексус».

Таня помнила, где примерно нашла колодец – но сможет ли найти снова?

Дорога не изменилась, разве что сухая теперь, под лучами июльского солнца.

Сетка, поворот налево – там тот посёлок. Выходит, всё пропало: колодца там нет.

Таня поехала прямо, свернула на ещё менее проезжую дорогу, потом ещё и ещё – и минут через десять с радостью поняла, что заблудилась.

Возможно, конечно, что она просто заблудилась в лесу, и это не чревато ничем, кроме очередных неудобств.

Оставив машину, Таня бросилась прямо в лес – и скоро оказалась на перекрёстке. Точно посередине – колодец.

Внизу – человек в капюшоне. Белеет лицо.

Он по-прежнему там сидел.

Таня достала монету, бросила.

– Пусть моего мужа оставят в покое, а всё, что у нас есть, останется с нами. Пусть всё будет, как было, – вслух сказала она.

И тут же, развернувшись, пошла прочь.

Споткнулась и упала.

13

Таня очнулась в темноте и сырости. Пригляделась: почти нет места. Шаг в сторону, не больше.

«Что это на мне?!»

Ощупав себя, Таня ощутила мешковатый капюшон.

Где-то высоко, во многих метрах над головой, светило июльское солнце.

«Что это значит?!»

Она встала, попыталась взобраться по стенке – и даже ведь получилось, она неровная, на ней то и дело какие-то шершавые загогулины, за них удобно цепляться.

Но где-то через примерно метр от дна какая-то сила, словно играючи, столкнула её вниз – в мокрую темноту.

Таня пробовала снова, и снова, и снова – и как будто слышала беззвучный смех, каждый раз падая в пропасть.

Она села на землю, пытаясь отдышаться.

«Колодец только раз просить можно – а больше ничего не получится. Будешь пытаться – себе навредишь», – отчётливо сказал в голове мамин голос.

Солнце всё так же ярко светило сверху.

Таня сидела на дне колодца.

Content

Юлия Михалева
Призрачная деревня

Призрачная деревня

Травянистая

На дне колодца