Когда Россия молодая,

В бореньях силы напрягая,

Мужала…

А.С. Пушкин

Наш путь прям:

Верить, Хотеть, Сметь!

И. Мальков

Воронков Александр Владимирович

Путь Империи. Перелом

Преамбула

«БОЖИЕЙ МИЛОСТИЮ МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем верным НАШИМ подданным:

В 30-й день сего Июля Любезнейшая Супруга НАША, ГОСУДАРЫНЯ ИМПЕРАТРИЦА АЛЕКСАНДРА ФЕОДОРОВНА благополучно разрешилась от бремени рождением нам Сына, нареченного Алексеем. Приемля сие радостное событие, как знаменование благодати Божьей на НАС и Империю НАШУ изливаемой, возносим вместе с верными НАШИМИ подданными горячие молитвы ко Всевышнему о благополучном возрастании и преуспеянии НАШЕГО Первородного Сына, призываемого быть Наследником Богом врученной НАМ Державы и великого НАШЕГО служения. Манифестом от 28 Июня 1899 года призвали МЫ Любезнейшего Брата НАШЕГО, Великого Князя Михаила Александровича к наследованию НАМ до рождения у НАС Сына. Отныне в силу основных Государственных Законов Империи, Сыну НАШЕМУ Алексею принадлежит высокое звание и титул Наследника Цесаревича, со всеми сопряженными с ним правами. Дан в Петергофе в 30-й день Июля в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, Царствования же НАШЕГО в десятое.

На подлинном Собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою написано: «НИКОЛАЙ»»

* * *

«…Что касается придворной жизни, то главных событий в столице нынче два: одно радостное, а второе — увы! Нынче в свете только и разговоров, что о рождении Наследника и о трагической случайности, приведшей к кончине его дядюшки. Представь себе, друг мой: всего лишь на второй день, после появления на свет наследника Престола малютки Алексея, в понедельник, Е.И.Высочество В.К. Михаил, будучи в манеже л. — гв. Кирасир, решил проскакать по конкуру. Между нами говоря, в свете ходят упорные слухи о том, что Его Императорское Высочество не был в тот день трезв. Но уверяю тебя: я ни на йоту этому не верю! Однако же даже если бы и так — кто мы есть, чтоб судить дела Его Высочества? Но, однако же, вернёмся к трагедии в манеже. Року было угодно, чтобы кобыла под Его Высочеством на полном галопе в прыжке запнулась о барьер, и Михаил Александрович вылетел из седла. Злая судьба пожелала, словно в насмешку, чтобы тот, кто всего лишь третьего дни был Наследником Престола Российского, при падении получил тяжелейшую рану головы. Ко всеобщему горю, спасти Великого Князя докторам не удалось, он почил в бозе спустя два часа, так и не приходя в сознание…»

(Из письма Н.Е. Воронова В.А. Левитинскому, СПб, 4 августа 1904 г)

Часть первая

ПОВОРОТ ВСЕ ВДРУГ

Кровавое Крещение

…не благоволит Всевышний к приношениям нечестивых и множеством жертв не умилостивляется о грехах их

Сирах,34.19

На набережной Невы в этот торжественный день было по-праздничному многолюдно, радостная толпа торжественно-возбуждённо наблюдала за тем, как возле вырубленной во льду крестообразной Иордани разодетый в золотошитые парчовые ризы церковный причт под хоровое пение призывал на воду Божье благословение. Распевно звучал хор, сменявшийся митрополичьей молитвой, стоявшие на невском льду благоговейно крестились… Люди, теснившиеся на набережной, любопытствуя вытягивали шеи, стараясь во всех подробностях разглядеть церемонию. Приблизиться к невской Иордани им не давали два ряда жандармского оцепления и гарцевавшие за жандармскими спинами кавалергарды: в первом ряду молящихся придворных у крестовой проруби обнажив голову, стоял на молитве Николай Александрович Романов, самодержец всероссийский.

Среди любопытствующего народа на набережной находился артиллерийский офицер лет двадцати семи с потускневшими погонами штабс-капитана на поношенной шинели. Это явно был фронтовой офицер, всем своим видом и поведением отличавшийся от лощёных «моментов» столичной гвардии. Бледный цвет лица и то, как осторожно он ступал на правую ногу давали основание предполагать, что ещё совсем недавно он находился в госпитальной палате, а новенький незатёртый анненский темляк на эфесе шашки — что пролитая на просторах далёкой Маньчжурии кровь его была по достоинству вознаграждена.

Толпа радостно гудела, зеваки всё сильнее напирали на оцепление: каждый стремился стать ближе к торжественной службе. Жандармы сдержанно покрикивали на самых настырных, но негромко, чтобы шум не помешал придворным и причту, да и рукам волю не давали. Тем не менее постепенно, шаг за шагом, зрители медленно приближались к Иордани. Вот седобородый архиерей, продолжая распевно читать канон, поднял распятие, дабы погрузить в освящаемую воду, а все присутствующие военные, включая Государя, облачённого в шинель полковника Лейб-гвардии Преображенского полка, вытянулись во фрунт перед ожидаемым салютационным залпом корабельных орудий. И залп грянул!

Но вместо радостного возбуждения его последствиями стали вопли испуга и боли. Одним из орудий расположенных близ биржи батарей был произведен, вместо холостого, выстрел картечью. Картечные пули попали в помост у Иордани и на набережную, а также в фасад Зимнего дворца, в четырех окнах которого посыпались разбитые стёкла. Одна из картечин ударила в шею царя, опрокинув того на спину, вторая разворотила ниже сустава плечо митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Антония. Ранен был также и один нижний чин петербургской городской полиции, находившийся в оцеплении.

Эта трагедия мгновенно изменила настроение толпы: из состояния благоговения и любопытства она мгновенно перешла в состояние паники. Так же, как минуту назад люди всячески стремились приблизится к мосткам у Иордани, так и сейчас почти все зрители с криками метнулись врассыпную от страшного места. Впрочем, бежать кинулись не только зрители, но и многие придворные и духовенство. Лишь немногие, сохранившие самообладание, побежали в обратном направлении, к реке. Одним из таких людей был и наш артиллерийский штабс-капитан. Оттолкнув растерявшихся полицейских, он, придерживая шашку и пригибаясь, как под японским огнём, добежал до лежащего на краю Иордани митрополита Антония и, упав возле него на колени, обеими руками разорвал простреленный рукав архиерейского саккоса, раздирая в кровь пальцы о жёсткую златотканную парчу. Сорвав со своей шеи шарф, штабс-капитан с помощью подоспевшего служки со знанием дела стал перевязывать рану.

Рядом на помосте уже хлопотали возле раненого Императора другие. Николай хрипел, кровь толчками фонтанировала из разорванной трахеи. Увы, но ни придворные, ни подбежавший врач уже ничего не могли с этим поделать. Тело самодержавного владыки шестой части земной тверди всё больше тяжелело, губы что-то пытались произнести, но из них не раздавалось ни звука. В глазах царя метались ужас и обречённость, с каждой минутой взгляд всё больше и больше мутнел, и вот, в конце концов, застыл…

Белый цвет льда причудливо смешался с кровавым, красным, будто у невской Иордани пали давние двуцветные хоругви польских мятежников приснопамятного восемьсот тридцатого года…

* * *

Потом был траур. Было дознание — кто виноват, кто допустил, кто и что в этот момент делал, почему именно так, а не иначе, почему оказался там, а не в ином месте… Карательно-дознавательная машина государева сыска заработала во всю мощь.

— Итак, прошу Вас, представьтесь!

— Штабс-капитан Кольцов, Шестнадцатый Сибирский полевой дивизион.

— Что Вы делаете в Петербурге?

— Находился на излечении в общине святой Татьяны, а по излечении — в краткосрочном отпуску.

— Хорошо, проверим. Где Вы проводили отпуск?

— Дома. Родители мои живут на Обводном канале, в доме четырнадцать.

— Как можно догадаться, ваш дивизион находится в воюющей армии. Когда Вы должны были вернуться в свою часть?

— Предполагал выехать числа десятого.

— А как Вы оказались у места происшествия?

— Как и все. Хотел присутствовать при водосвятии.

— Отчего же Вы пришли именно ко дворцу, а не в любой иной храм Петербурга?

…Вопрос — ответ, вопрос — ответ, вопрос — ответ… Первый, второй, третий час прокручиваются стрелки на циферблате тяжёлых кабинетных часов… То же самое происходит в десятках других кабинетов, где десятки чиновников опрашивают сотни свидетелей и подозреваемых. Наконец, чиновник пододвигает папку с исписанными листами: «Прошу Вас, Андрей Викторович, подпишите вот здесь и вот здесь», закрывает её и, поднявшись, произносит:

— Благодарю Вас, господин штабс-капитан. Не смею более задерживать! Вот ваш пропуск…

Регент говорит с народом

Нестроения в те времена быша в христианской земле, государю младу сущу…

Никоновская летопись

Российская Империя была погружена в траур. На кораблях до половины были приспущены андреевские флаги. Портреты покойного императора Николая II во всех казённых учреждениях, да и во многих магазинных витринах затянуты чёрным крепом. Над воротами домов бессильно треплет ветерок траурные ленты у трёхцветных флагов. Столица умолкла. Изредка прозвенит по рельсам конка, прошелестит шинами пролётка легкового извозчика, суетливо прошмыгнёт по панели пешеход.

Петербург насторожён. Позавчерашняя трагедия у Зимнего дворца испугала власти. Регентом при пятимесячном сыне покойного императора Алексее провозглашён Великий Князь Николай Николаевич, дядя покойного Николая II.

Своим авторитетом и железной волей Великий Князь быстро подавил попытки встать в оппозицию к нему, в первую очередь исходившие от вдовствующей императрицы Александры Фёдоровны. «Её Величество для меня — прежде всего немка, и лишь потом — мать наследника!»

Петербург накаляется. С седьмого числа в городе бастуют все заводы и фабрики. Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона. Рабочие ведут себя спокойно. Великий Князь Николай Николаевич вчера отдал распоряжение об отмене военного положения в столице: «Мастеровые — не японцы, воевать с ними не годится!».

На заводских окраинах у помещений «Союза фабрично-заводских рабочих» скапливаются толпы манифестантов. Ещё три дня назад они собирались идти с петицией о своём бедственном положении к Николаю II. Сегодня же они должны будут молить о снисхождении пятимесячного не венчанного царя Алексея II. Разумеется, сам он сейчас ничем им не мог бы помочь, но, по слухам, оберегавший двоюродного внучатого племянника Николай Николаевич по широкой натуре своей был похож на своего покойного дядьку Александра III, и потому едва теплившаяся надежда в сердцах русских рабочих разгоралась всё жарче. Толпы сжимаются, строятся в колонны, идут, идут, идут… На перекрёстках сливаются в одну большую общую колонну. Впереди на расшитых полотенцах несут образа, высоко над рядами плавно в такт шагам шевелятся церковные хоругви. Во главе с несколькими активистами — священник Георгий Гапон. Сотни голосов торжественно и печально тянут:

«Спаси, Гооосподи, люююди твооояяяя…»

По сторонам толпы бегут дети. Полиция не только не препятствовала процессии, но сама без шапок шла вместе с рабочими. Два полицейских офицера, также без шапок, идут впереди колонны, расчищая дорогу и направляя в сторону встречавшиеся экипажи.

У Нарвской заставы цепь солдат по команде подскакавшего полковника разомкнулась и пехотинцы выстроились в две взводные колонны. Винтовки — «К ноге», шапки — «На молитву» сдёрнуты с голов, покоятся на сгибе руки. Вдоль проспектов центра столицы живыми монументами стоят парные верховые разъезды драгун и казаков. На перекрёстках — вооружённые полицейские.

Всё медленней движется многотысячная колонна. Затесавшиеся в толпе эсеровские дружинники стискивают потными пальцами в карманах пальто согретые живым теплом рукояти «велодогов» и «браунингов».

* * *

В Зимнем дворце Великий Князь Николай Николаевич вызвал к себе министра внутренних дел Святополк-Мирского.

— Павел Дмитриевич, Вы с Коковцовым сумели убедительно доказать необходимость отмены режима военного положения в столице. Надеюсь, это решение не окажется ошибочным. Однако, как мне доносят по телефону, рабочая манифестация уже вошла в центр Санкт-Петербурга и направляется ко Дворцовой площади. Однако ранее речь шла только о том, чтобы шествия проходили не далее окраин. Что происходит, потрудитесь объяснить.

— Ваше Императорское Высочество! Рабочие идут к Вам, чтобы подать петицию с верноподданническими мольбами о помощи и поддержке! Однако же в их среду затесались смутьяны из разного рода нелегальных кружков, которые и подбивают работников идти далее заранее отведённых для шествия мест.

— И что же это за «смутьяны»?

— Главным образом они принадлежат к организации социал-революционеров, есть и анархисты, и марксисты…

— Бомбист на бомбисте сидит и браунингистом погоняет! Чорт знает, что такое! Почему же их заранее не задержали?

— Так ведь, Ваше Императорское Высочество, формально-то не за что! Доказать бомбизм большинства из них пока что не удаётся, а по одному только подозрению хватать — так ведь сразу и отпускать пришлось бы. От этого полиции толку нет, один лишь позор и поношение…

— Ладно. Чорт с ними: после разберётесь. А что за петицию несут манифестанты?

— Так что не могу знать!

— Ну, так узнайте! Кто назначен принять у них петицию?

— …

— Тааак… Раз так — то извольте-ка, Павел Дмитриевич, самолично и толпу остановить, и петицию у работников принять, и тотчас мне её доставить! Думается, много времени это у Вас занять не должно: вон, пение уже в моём кабинете слыхать! А от Невского через Дворцовую площадь до дворцового здания не более, чем за пять минут скорым шагом дойдёте! Ступайте же!

* * *

«Мы, рабочие и жители города С.-Петербурга разных сословий, наши жены, и дети, и беспомощные старцы-родители, пришли к тебе, государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать. Мы и терпели, но нас толкают все дальше в омут нищеты, бесправия и невежества, нас душат деспотизм и произвол, и мы задыхаемся. Нет больше сил, государь. Настал предел терпению. Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук.»

«Нас здесь многие тысячи, и все это люди только по виду, только по наружности, — в действительности же за нами, равно как и за всем русским народом, не признают ни одного человеческого права, ни даже права говорить, думать, собираться, обсуждать нужды, принимать меры к улучшению нашего положения. Нас поработили, и поработили под покровительством твоих чиновников, с их помощью, при их содействии.»

«…Это-то нас и собрало к стенам твоего дворца. Тут мы ищем последнего спасения. Не откажи в помощи твоему народу, выведи его из могилы бесправия, нищеты и невежества, дай ему возможность самому вершить свою судьбу, сбрось с него невыносимый гнет чиновников. Разрушь стену между тобой и твоим народом, и пусть он правит страной вместе с тобой. Ведь ты поставлен на счастье народу, а это счастье чиновники вырывают у нас из рук, к нам оно не доходит, мы получаем только горе и унижение. Взгляни без гнева, внимательно на наши просьбы: они направлены не ко злу, а к добру, как для нас, так и для тебя, государь! Не дерзость в нас говорит, а сознание необходимости выхода из невыносимого для всех положения…»

— Ну-с, Павел Дмитриевич, и что Вы об этом думаете?

— Работать не желают, вот и мутят воду, Ваше Высочество! Давно пора разогнать смутьянов, а главных заводчиков — в «Кресты» да в Сибирь!

— Разогнать-то не штука… Да вот будет ли польза от того? Вон, Коковцов третьего дня докладывал, что в мире курс рубля упал, как никогда за всё время войны, акции российские только продают и сбыть никто не может — покупателей нет! А каждый удар нагайки в Питере на лондонской или берлинской бирже на пару пунктов наши позиции уронит… Европе только повод дай…

— Так что же делать-то?

— Племянник мой покойный, Николай Александрович, — земля ему пухом — пожалуй, приказал бы за такое разогнать всю толпу, может, и до залпов бы дошло… А сам укрылся бы от всех проблем подальше: в Царском, допустим, или в Петергофе… Так ведь любители «разгонять» тогда всё по-своему сделали бы… Не годится это! Придётся, пожалуй, мне самому с жалобщиками этими потолковать. Так Вы уж, Павел Дмитриевич, окажите любезность: приведите сюда человека три-четыре выборных от них. Только постарайтесь, чтобы среди них какой новый Каракозов не затесался: уж Вам-то все браунингисты в лицо известны быть должны, иначе что Вы за министр дел внутренних? Врагам внутренним во дворце делать нечего, им бы самое место — напротив, через Неву, в Петропавловке!

— Слушаю-с! Сей же час предоставим выборных!

* * *

Спустя десяток-полтора минут в кабинет, занимаемый Регентом Российской Империи, дворцовые гренадеры в высоких медвежьих шапках и с «иконостасами» из крестов и медалей на груди впустили выборную делегацию от рабочих-манифестантов. Группой из троих празднично, но небогато одетых мужчин предводительствовал худощавый чернобородый священник в коричневой рясе, с накинутой на плечи тяжёлой бурой шубой.

Едва войдя в кабинет, выборные закрестились на икону Николая-Чудотворца в красном углу, а потом дружно принялись низко кланяться Великому Князю, сидевшему за столом под портретом деда, блаженной памяти Императора Николая Первого. Лишь священник, склонившись раз, старался в дальнейшем сохранить независимый вид. Впрочем, нельзя сказать, что делегаты оказались наедине с Регентом: тут же присутствовал адъютант Великого Князя, ротмистр Лейб-гвардии Гродненского полка (сам полк квартировал в Варшаве, но Николай Николаевич издавна был известен особой приверженностью к находившимся в Царстве Польском Отдельной кавалерийской бригаде и Третьей пехотной дивизии Гвардии). Кроме того, при встрече, естественно, присутствовали министр внутренних дел Империи Святополк-Мирский и двое гвардейцев с винтовками. Требования безопасности есть требования безопасности, тут уж ничего не поделаешь!

— Итак, господа народные представители, с вашей петицией на имя Государя я ознакомлен. Всем вам известно, что до достижения Алексея Николаевича совершеннолетия, я принужден был возложить на свои плечи заботы по управлению Российской Империей в качестве Регента. Прошло лишь три дня с той минуты, когда злодейская рука оборвала жизнь моего племянника, покойного Государя Николая Второго. В эти трагические дни все русские люди, от Великих Князей и до последнего водовоза в верноподданническом порыве обязаны теснее сплотиться вокруг престола Императора Алексея Второго! Что же делаете вы все?

Подстрекаемые недобросовестными людьми, которые воспользовались отменой мною военного положения в столице Империи, вы нарушаете порядок и спокойствие в городе, устремляетесь ко дворцу. И ради чего? Неужели же жизнь ваша столь невыносима, что вы решились по доброй воле рискнуть и ею, и свободой своей? Ведь за участие в беспорядках должна следовать кара?

А ты, отче! Отец Георгий Гапон, почто ты отвратился от молений Господу нашему к делам земным? Ты и идущие за тобою требуете отделения Православной церкви от государства Российского, а того не можете понять, что пока Святая Русь едина с верою Православной — она суть наследница Византии, а через неё и великого Рима. Достойно ли священнику ратовать за подобное?

Ты и идущие за тобою требуете выборов в Учредительное собрание! А зачем оно, что оно должно учреждать? Представители, в нём участвующие, ведь не смогут полезным трудом заниматься: ни за плугом ходить, ни сапоги тачать, ни фабрикой управлять, ни землю российскую от супостата защищать! А ведь их всех кормить требуется, одевать, крышу над головой тем, кто прибудет из иных губерний предоставить. Не в один миллион рублей ежемесячно казне такое народное представительство обойдётся. А откуда в казну деньги идут? Да с акцизов, а также с налогов, которые приходится с вас же взимать! ВЫ будете платить за то, что сами же и выбрали тех, кто, впустую сотрясая воздух речами, на деле ни за что не отвечают!

В Империи Российской от веку повелось, что Самодержец сам повелевает всем, но и ответ перед Господом Богом и Державой также несёт сам. Оттого поднялась Русь от Рюрикова городища в Старой Ладоге до Санкт-Петербурга и выросла от Польши до Камчатки!

Николай Николаевич встал из-за рабочего стола, нависая над рабочими посланцами с высоты своего почти саженного роста.

— Но, Ваше Императорское Высочество, ведь было некогда на Руси народоправство: то же Вече новгородское, да и в Европе ныне не одни самодержцы правят. Французы, к примеру сказать…

— Не то говорите, не то! Вот вы Францию с её Конвентами в пример ставите, а ведомо ли вам, сколько крови невинной там пролито, сколько голов под гильотины попало да в войнах бонапартовых сгинуло? Знаете ли вы, что после всех этих робеспьеров да бонапартов из каждой сотни французов только двое мужиков здоровых оставалось, остальные же либо увечные, либо старики да дети? Мало того, на каждого из них по четверо, а то и шестеро вдов приходилось? Такая вот цена конвентам да бунтам выходит.

Что до Новгорода, то одно скажу: кричал там люд на вече, кто кого переорёт. Да только за спинами крикунов тех кто стоял? Да те же бояре новгородские. Даст боярин таким крикунам лепту малую, по ковшу вина хмельного на каждого выставит, вот они и орут на вечевой площади то, что тот боярин пожелает. Иные — другому в угоду орут. А как к согласию не придут, — да и как тут прийти-то? — так за ножики да кистени хватаются и ну душегубствовать да один другого с моста в Волхов сбрасывать! А бояре те только руки потирают. Так что Великий Князь Иоанн Васильевич не зря Новгород под свою руку державную взял да обычаи эти порушил!

А посему — вот вам моя воля: ни собрания Учредительного, ни иной какой говорильни в Империи Российской я не допущу. Православие суть едино с самодержавием останется. А вот жалобы ваши на жизнь тяжкую да на фабрикантов с заводчиками удовлетворены будут. На утеснителей трудящегося народа воздействую, кто не захочет уступить по-доброму, принудим силою законов! Отныне в России установлено будет равенство перед законом и равная ответственность: и работник, и фабрикант, и банкир равно будут отвечать за свои прегрешения и равно поощряться за достойные деяния. Будет введено общее и обязательное начальное народное образование всех лиц мужского и женского полу на государственный счет, а буде кто особо отличные успехи окажет, то продолжит и среднее образование за государственный счет же. Кроме того, в ближайшие два года во всех губернских городах будут открыты воспитательные дома для сирот, в которых обучаться будут все те дети, которые ныне принуждены бродяжничать и становиться на путь порока и преступности. По окончании обучения там девочки будут отправляться на медицинские курсы и в швейно-ткацкие училища, мальчики же — в училища политехнические и в военные школы. России нужны не преступники и проститутки, а мастера, медики и солдаты! Просимый вами прямой подоходный налог также будет введён, но не сразу, а постепенно, в течении двух-трёх лет, чтобы не обрушить государственный бюджет Империи. При всех заводах и фабриках будут учреждены постоянные комиссии, которые совместно с администрацией станут разбирать все претензии рабочих к администрации и наоборот. Кроме того, будет учреждена специальная комиссия, которой будет проведено исследование положения рабочих и установлен нормальный размер заработной платы, ниже которого устанавливать её запрещается, продолжительности рабочего дня и нормировка сверхурочных работ. Будет введено законодательное ограничение процентов по выкупным платежам для постепенной передача земли обрабатывающим её крестьянам. Кроме того, я гарантирую непременное участие представителей рабочих в выработке законопроекта о государственном страховании фабрично-заводских работников. Исполнение заказов военного морского ведомства будет преимущественно идти не за границей, а в России, однако полностью перевести все заказы сюда сразу не удастся: за часть заграничных заказов казной уже уплачено, и немалые суммы. Но предупреждаю, что я — не покойный государь Николай, и не только пойду навстречу народным чаяниям, но и сам буду строго спрашивать со всех и с каждого.

Россия изменяется? Что ж, благодаря этим изменениям ей будет суждено усилиться, а не ослабнуть! Теперь же, господа представители, ступайте к ожидающим вас и расскажите обо всём, что вы слышали. Предложите всем мирно и по-хорошему вернуться по домам. С завтрашнего дня приказываю всем заводам и фабрикам приступить к работе. О справедливой оплате и улучшении условий труда я позабочусь…

Я вас более не задерживаю. Ступайте!

— Ваше Императорское Высочество, а как же быть с прекращением войны?

— Война — не простуда, сама собою не пройдёт. Штука серьёзная…

Санкт-Петербург — Мукден

Переговоры Великого Князя Николая Николаевича с главнокомандующим русскими вооружёнными силами в Маньчжурии А.Н. Куропаткиным

«— У аппарата Куропаткин.

— У аппарата Николай.

— Здравия желаю, Ваше Императорское Высочество!

— Здравствуйте, Алексей Николаевич. Думаю, Вы понимаете, что после капитуляции Артура подчинённые Вам силы остались единственной преградой против японской армии?

— Так точно, вполне понимаю.

— Согласно донесениям, даже при условии объединения обеих японских армий против вас, у вас всё равно будет четырехкратный численный перевес. Также и ранее ваши войска превосходили противника по численности. Однако с самого начала компании все крупные бои вы проигрывали.

— Но, Ваше Высочество, недавний успешный рейд конницы генерала Мищенко…

— Успешный? Вы называете успехом разрушение нескольких линий связи и поджог пары мостов, которые японцы восстановили в течении двух суток? Потери, понесённые казаками в этом, с позволения сказать, «успешном» рейде вдвое превысили потери «потерпевших поражение» японцев! И потери эти, заметьте, оказались совершенно напрасными, так как основные силы вашей Маньчжурской армии не пошевелились, чтобы использовать даже то кратковременное преимущество, которое дало нарушение коммуникаций противника!

— Но попытка атаковать укрепляющегося противника была бы чревата поражением!

— Вам, Алексей Николаевич, к поражениям не привыкать! Всё говорит о том, что, опасаясь поражений, Вы утратили всякую веру в победу! Сложилось впечатление, что Вы попросту неспособны руководить большими массами войск в современной войне с серьёзным противником. И выправить сложившуюся ситуацию можно лишь одним способом. Потрудитесь сдать командование всеми подчинёнными войсками командующему 2-й Маньчжурской армией генерал-адъютанту Гриппенбергу и немедленно выехать в столицу.

— Но, Ваше Императорское Высочество!..

— Довольно. Письменный приказ и Вы, и Оскар Казимирович получите в течении двух ближайших часов. Конец связи»

Перелом

Вы пали за Русь, погибли за отчизну

Поверьте, мы за вас отомстим

И справим мы славную тризну!

Степан Петров-«Скиталец»

Генерал-адъютант Оскар Казимирович Гриппенберг смысл службы видел в том, «чтобы всё происходило как положено». Положено солдату служить — обязан служить, на то и солдат. Положено офицеру командовать — так пусть командует, раз звёздочки на погонах носит. А уж ежели полководцу положено побеждать, а тот не только не побеждает, а раз за разом оставляет поле боя противнику — то это уж никак не положено. Что это за главнокомандующий, который вместо «вперёд!» ретираду командует? Потому и не любил командующий 2-й Маньчжурской армией Гриппенберг Куропаткина, прозвав того «Суворовым наоборот». Куропаткин платил ему взаимной нелюбовью. Это надо же, в новом-то двадцатом веке — и заставлять солдат вести повзводную стрельбу залпами, как при Аустерлице! Это же громадный расход патронов! Слава богу, крепостные пулемётные установки в руках не унести, а то, чего доброго, Оскар Казимирович и из пулемётов бы в полевом бою палил бы! Транжира!

* * *

После своего назначения на место отставленного с поста главкома Куропаткина генерал-адъютант Гриппенберг уверился в том, что Фортуна благоволит к Русской армии. С невероятной для пожилого человека энергией он принялся за подготовку войск к предстоящему наступлению. Лихорадочно подвозились боеприпасы с тем, чтобы на каждый орудийный ствол приходилось по два с половиной боекомплекта, а на каждую винтовку — по полтора. Но если нареканий на винтовочные патроны ни у кого не было, то артиллеристы ворчали, что разрушить японские укрытия одними шрапнелями будет весьма сложно. Артиллерийские гранаты имелись только в пушечных батареях устарелого типа или в батареях столь же старых мортир, наконец-то подвезенных в действующую армию из России. Отряды русской конницы концентрировались в ближнем тылу для развития успеха в случае прорыва обороны генерала Оку. Пехотинцам на позициях выдавалось отбеленное полотно, которым те заматывали свои высокие чёрные папахи, бывшие прекрасной мишенью для японских стрелков. В этих замотанных наподобие высоких тюрбанов папахах и длинных светло-серых шинелях солдаты походили на стражей сказочного восточного владыки.

Командование над силами правого фланга русских войск после повышения Гриппенберга принял на себя генерал-лейтенант Церпицкий, такой же энтузиаст наступательных действий, как и его предшественник. Николай Петрович Линевич по вполне понятным причинам чувствовал себя ущемлённым, так как до приезда Куропаткина вся маньчжурская армия подчинялась именно ему и назначение Гриппенберга уязвляло гордость командующего левым флангом. По его разумению, раз уж Куропаткин вынужден был подать в отставку, то войска вновь должны были перейти под руку самого Николая Петровича. Однако открыто выражать возмущение решением регента Линевич не осмеливался и старался поддерживать иллюзию равных взаимоотношений с Гриппенбергом.

В качестве главной цели планируемого наступления был назначен сильно укрепленный японский опорный пункт — селение Сандепу, находившееся на крайнем левом фланге японского расположения и вне линии сплошных укрепленных позиций. Её занимали относительно слабые кавалерийские части генерала Аки-Яма. Генерал-адъютант Гриппенберг считал необходимым нанести удары по флангам японцев с целью занять несколько мелких деревень, отрезав тем самым путь переброски резервов противника, с одновременным фронтальным ударом на Сандепу.

— Наша задача, господа, не стремиться разбить противника полностью с одного удара: к сожалению, сие невозможно, несмотря на меньшую его численность. Мы должны нанести японцам такой урон, чтобы заставить их отступить за реку Шахэ, а ещё того лучше — к линии железной дороги, в район станции Яньтай. Таким образом мы лишим Ояму и Оку нынешних хорошо укреплённых позиций, на которых они намереваются преспокойнейше дождаться движущуюся из захваченного Порт-Артура армию Ноги для дальнейшей атаки наших войск. Его Императорское Высочество регент Николай Николаевич категорически требует от нас победы и только победы. Только в этом случае можно надеяться на то, что удастся сподвигнуть Японию на заключение мира на приемлемых для нашего Отечества условиях. Известно, что тяготы войны вызывают недовольство в японской метрополии, однако благодаря одерживаемым армиями Микадо победам это недовольство не выливается в более опасные для его престола волнения. Если же мы сумеем нанести им несколько поражений, то не исключен уход в отставку нынешнего кабинета министров Японии и верхушки японского генералитета.

* * *

С рассветом 12 января тишина раннего маньчжурского утра была оглушена и разорвана громом выстрелов десятков мортир и пушек. Русские снаряды, с воем проносясь по своим траекториям, обрушивались на деревни, превращённые японскими солдатами в укреплённые узлы обороны. Каждая такая деревня в зимнее время представляла сама по себе сильный оборонительный пункт. Промерзшие глинобитные стены фанз, заборы, каменные строения и кумирни надежно прикрывали японцев от шрапнельного и винтовочного огня.

Однако эффективный артобстрел артиллерийскими гранатами из мортир вскоре прекратился: после нескольких выстрелов замерзшие на морозе каучуковые компрессоры колес не выдерживали собственных выстрелов и колеса попросту разлетались в щепки. Японские батареи отвечали на пальбу русской артиллерии редкими залпами, однако осколки начинённых шимозой снарядов наносили гораздо больший урон наступающим по заснеженному полю ротам, нежели русские шрапнели, рвущиеся над позициями японцев.

Однако же остановить наступательный порыв сибирских стрелков им не удалось. Проваливаясь в снег по колено, постоянно ложась и отползая под огнём японских орудий и пулемётов, русская пехота всё-таки в течении дня 12 января успешно развивала своё наступление. После занятия трех деревень на правом берегу реки Хунхэ полки Первой бригады к вечеру ворвались на окраину селения Хэгоутай. К рассвету русские войска овладели Хэгоутаем почти без потерь, тем самым заняв плацдарм на левом берегу реки.

Таким образом основная задача, поставленная Первому Сибирскому корпусу была выполнена и вся левофланговая Вторая армия получила возможность наступать на Сандепу, не опасаясь за свой правый фланг. Сил у Второй армии для этого было достаточно — целых четыре корпуса: Сводно-стрелковый, Восьмой и Десятый армейские Первый Сибирский.

В половине седьмого утра 13 января русская Четырнадцатая пехотная дивизия вновь двинулась в наступление, нанося удар на Сяосуцза и Баотайцзы. Полки пошли в атаку с развёрнутыми знамёнами… С севера на японские позиции наступали двумя эшелонами Пятьдесят пятый Подольский и Пятьдесят третий Волынский пехотные полки, с юга — Пятьдесят шестой Житомирский и Пятьдесят четвертый Минский. Согласно составленному командованием плану сражения, обороняющихся японцев было необходимо зажать в клещи, заставить запаниковать и оставить позиции без особого сопротивления. Однако, как всегда, гладко было на бумаге…

В густом утреннем тумане лишенный топографических карт Пятьдесят пятый полк начал движение, но на незнакомой местности принял неправильное направление, попав под сильный огонь обороняющегося противника. Моментально оценив сложившуюся опасную обстановку, командир Подольского полка полковник Васильев восстановил по компасу направление движения и возобновил атаку. За 500–800 метров до околицы густые цепи подольцев отхлынули назад под шквальным артиллерийско-ружейно-пулемётным огнём. Следовавший во втором эшелоне Пятьдесят третий Волынский полк остановил отступление подольцев, но и он был вынужден залечь перед японскими позициями, ожидая результатов атаки селения с юга. Через час после подольцев и волынцев на южную окраину селения повели наступление Житомирский и Минский полки. Но и с ними произошло та же история, что и с Пятьдесят пятым пехотным: в тумане полки перепутали направление движения и двинулись не на юг, а на юго-восток к селению Датай. Укрепившийся в селении противник открыл по ним ураганный огонь, заставивший житомирцев и минчан укрыться в овраге. На место боя прибыл лично начальник дивизии генерал-лейтенант Русанов. Командир Пятьдесят шестого Житомирского полка полковник Короткевич решил пробиться к Сандепу скрытно по оврагу и атаковать село. Пролежавшие почти всё светлое время суток в мокром снегу под обстрелом полки в половине четвёртого ринулись вперед без артиллерийской подготовки, без приказа начальника дивизии, на голом энтузиазме и остервенении. В результате стремительной атаки и огромных потерь через полчаса пехотинцы ворвались в селение. Однако тут незнание войсками местности и плохое качество русских топографических карт сыграли злую шутку: оказалось, что дивизия ценой больших потерь захватила не само селение Сандепу, а двое выселок, примыкавших к нему с северо-запада и югу-западу, — Баотайцзы и Лицзавопу. Чтобы добраться до окраины собственно Сандепу, солдатам было необходимо пересечь под огнём пятисотметровую пустошь…

Не разобравшись как следует в сложившейся обстановке, генерал-лейтенант Русанов послал командующему донесение о занятии всего селения Сандепу. Будь во главе русских сил прежний командующий, кто знает, как повернулся бы ход сражения? Скорее всего, не сумев полностью выбить японцев с позиции, русские войска после непродолжительной перестрелки с неприятелем, занимавшим Сандепу, отошли бы от Баотайцзы и Лицзавопу в место своего прежнего расположения…

Однако же Куропаткин в это время давно уж ехал в вагоне поезда в Петербург, а Оскар-Фердинанд Гриппенберг отступлений терпеть не мог… Кроме того, сыграло свою роль желание лично побывать в отвоёванной, наконец, у японцев «твердыне». И уже в восемь двадцать вечера сани с командующим в сопровождении нескольких адъютантов и конвойной казачьей сотни подкатили к командному пункту Русанова в Баотайцзы. Не потребовалось много времени для того, чтобы понять всю шаткость создавшегося положения. Мрачный, согбенный Гриппенберг, кутаясь в теплое генерал-адъютантское пальто, стоял перед начдивом-четырнадцать:

— Господин генерал-лейтенант, потрудитесь объяснить причину остановки наступления. Отчего это Вы докладываете с нарочным о взятии Сандепу, а генерал Аки-Яма наглядным образом демонстрирует, что даже и не собирается оставлять его? Как это следует понимать?

— Виноват, ваше высокопревосходительство! Но разве же я мог знать, что будет такая неразбериха с топографией? Вот, сами извольте видеть: на нашей карте это проклятое Сандепу обозначено как единый населённый пункт, а ведь на самом-то деле их оказалось три! Японцы обеспечили себе прекрасные сектора обстрела имеющегося предполья в восемьсот шагов шириною, стреляют на малейший шум. Пехотинцам нет никакой возможности преодолеть это расстояние: и без того за прошедшие сутки потери офицеров и нижних чинов в полках дивизии чрезвычайно велики! Артиллерии у нас нет: все орудия находятся на прежних своих позициях, возможности поставить их на прямую наводку с задачей подавить огнём врага мы не имеем…

— Что из того, что артиллерии нет? Подавить и отвлечь на себя японских стрелков можно и залповым огнём винтовок.

— Но ведь винтовочной пуле не под силу пробить глиняный забор!

— И не надо! Задача ваших солдат — не дать возможности японцам высунуть носа в амбразуру до того, как кавалерия броском преодолеет предполье и завяжет бой на окраине. Пока Пятьдесят пятый полк будет палить плутонгами, минцы вслед за конницей должны ворваться на окраину этого треклятого Сандепу! В своё время в Бухарском походе и не такие дувалы преодолевали! А дальше действовать со всей решительностью. К утру и духу от Аки-Ямы тут не должно остаться!

— Так ведь нет кавалерии-то, ваше высокопревосходительство!

— Как это нет?! Со мной сотня конвоя. Кроме того, при вашей дивизии должна находится ещё одна казачья полусотня. Кстати, где она?

— Но Ваша безопасность…

— Речь идёт не о моей безопасности, а об исходе сражения, которое может предрешить исход всей этой войны! Если мы вновь отступим, велика вероятность того, что Микадо окончательно осознает себя победителем. В таком случае условием окончания войны Япония может поставить отторжение не только арендованных нами земель в Китае и Корее, всех этих Артуров и Дальних, территории КВЖД, но и присоединение к владениям Японии Сахалина, Курил, Камчатки, куска материка до Байкала. Российская Империя не может этого допустить, иначе внутренние потрясения неминуемы! А чем могут быть чреваты такие потрясения, сам дьявол не скажет! Итак, ваше превосходительство, берите сотню. На подготовку атаки даю Вам полтора часа. Следующая наша беседа состоится либо на восточной окраине Сандепу, либо в военном трибунале. Ступайте. С Богом!

* * *

…Вновь они встретились в кумирне на восточной околице Сандепу в одиннадцать часов утра… Ещё через два дня непрерывных боёв головная сотня Забайкальской казачьей бригады генерал-майора Павла Ивановича Мищенко ворвалась на железнодорожную станцию Янтай, оседлав железную дорогу на Порт-Артур. Семнадцатого января южнее Янтая Первый армейский корпус в ходе встречного боя остановил движущиеся с юга вдоль железной дороге войска генерала Ноги… Чаша весов в этой войне стала склоняться на сторону Российской Империи.

Маньчжурия. Возвращение

Начальник батареи

Подставил грудь свою.

«Ребята, не робейте,

Не страшна смерть в бою».

Старая солдатская песня

Война — штука серьёзная. Андрею Кольцову за прошедший год не раз приходилось в этом убеждаться. Получив осенью 1903 года свой нынешний чин штабс-капитана, он был назначен на оказавшуюся вакантной должность командира второй батареи Шестнадцатого Сибирского дивизиона полевой артиллерии. Когда он прибыл в Благовещенск на новое место службы, то застал там кирпичные бараки казарм, крытые тёсом, которого, впрочем, было не видать под полусаженным слоем снега, гарнизонную скуку господ офицеров и их жён, фельдфебельскую муштру и тупое озлобление солдат-артиллеристов. Вся армия, весь её «порядок» держалась на крепких фельдфебелях и фейерверкерах. По прямому соизволению начальства они «приводили солдат в христианскую веру», как это тогда называлось. Пусть солдат был пушкарём от бога, на занятиях по изучению материальной части или огневой подготовке был в числе лучших, на боевых стрельбах с первых выстрелов поражал мишени, но достаточно было ему криво пришить пуговицу к мундиру, «перекашивая» геральдического орла или не сделать «подарок» из жалования артельщику или фельдфебелю — то вскоре такому солдату небо начинало казаться с овчинку.

— Смирррнаа! Равнение на среддину! Как смотришь на меня, каналья! А ну-ка, веселей! Сюда смотри, на кулак!

Солдат стоит, стиснув зубы, винтовка как примёрзла к ладоням, ненавидящий взгляд исподлобья…

Холодное бешенство охватывает фельдфебеля. Хэкнув, он с силой бьёт кулаком в лицо солдата.

— Не убирать головы, когда учат! — Удар за ударом, удар за ударом. Из носа и разбитых губ кровь струится по подбородку артиллериста, капает на шинель, на белый снег под ногами. Наконец, фельдфебель устаёт:

— Утрись! Кру-гом! В казарму — бегом марш!

* * *

Когда в январе 1904 года японцы начали войну, гарнизонное сидение закончилось. За месяц с небольшим дивизион пополнился мобилизованными запасными, парки под завязку были пополнены снарядами, орудия образца 1900 года заново пристреляны. В первых числах марта, добравшись своим ходом до железной дороги и укрепив на платформах все двадцать четыре трёхдюймовки и десятки обозных и парковых фур и разместившись по вагонам — господа офицеры в классном, солдаты — в теплушках — Шестнадцатый Сибирский дивизион двинулся в Действующую армию на пополнение Второго Сибирского корпуса. Достаточно быстро, как ни странно, артиллеристам удалось добраться до расположения русских войск и влиться в состав воюющей армии.

Маньчжурия встретила их тающим снегом, разбитыми тысячами солдатских сапог и сотнями колёс в кисель дорогами и бестолковой суетой масс вооружённых людей на биваках. В любой деревне все фанзы были забиты до отказа военными, китайцы в синих куртках на вате теснились под навесами во дворах у своих домов, не имея возможность даже войти погреться. Стоянки сменялись маршами, марши — новыми стоянками, рытьём позиций, те — новыми маршами… Несколько раз дивизион участвовал в крупных боях, но больших потерь не понёс: всего трое убитых артиллеристов и несколько раненых. Можно сказать, что Шестнадцатому Сибирскому везло, несмотря на то, что после боёв Маньчжурская армия снова и снова отступала…

Так проходили месяц за месяцем. В середине сентября 1904 года началось сражение на реке Шахэ, в котором батарее штабс-капитана Кольцова пришлось поддерживать огнём и колёсами наступающие войска Второго Сибирского корпуса. В первые несколько дней, с 22 сентября, войска Восточного отряда Маньчжурской армии успешно вели наступление на японские позиции, однако уже 27 сентября японцы перешли в контрнаступление на другом фланге, нанося главный удар силами своих Второй и Четвёртой армий по войскам Западного отряда русских. В ходе ожесточённых встречных боёв 29 сентября самураи оттеснили Западный отряд за Шахэ. 30 сентября Восточный отряд, так и не сумевший сломить сопротивление Первой японской армии, начал отход, уходя из-под нависшей над ним опасности флангового удара.

В суматохе отступления Вторая батарея Шестнадцатого Сибирского дивизиона полевой артиллерии оторвалась от основной части дивизиона. Вернее сказать — её оторвали. К командиру дивизиона подполковнику Минцу явился коннонарочный от генерала Штакельберга и, подражая манерам всегда спокойного, несмотря на неприятельский огонь, командующего Восточным отрядом, с недвижным выражением лица передал распоряжение: оставить одну батарею в прикрытие отступающим войскам. Выбор Минца пал на Кольцова, и вскоре пушкари уже сооружали орудийные дворики, укрыв свои трёхдюймовки за гребнем небольшого вытянутого холма, что позволило не только замаскировать орудия, изначально не имеющие щитов так, что только стволы чуть выдавались над зарослями, но и вести наблюдение над дорогой и бесконечным полем несжатого гаоляна.

Однако по какому-то странному недоразумению оказалось, что защищать батарею от возможной пехотной атаки японцев был оставлен лишь один стрелковый взвод, солдаты которого старательно готовили себе укрытия у подножия холма.

Не прошло и получаса, как вдали над гаоляновым полем появились переносные вышки для наблюдения, с которых наблюдатели-корректировщики управляли огнём японской артиллерии. Стебли гаоляна шевелились волнами там, где сквозь него продвигались японские цепи. Пехотинцы прикрывающего взвода их видеть не могли: их винтовки изредка били в направлении поля, но вряд ли пули, задевающие в полёте густо растущие стебли, могли поразить наступающих врагов. Артиллеристы прекрасно видели сверху мелькающие тут и там японские фуражки, на ножевидных штыках «арисак» взблескивали солнечные зайчики.

Уже через несколько минут после того, как пушкари открыли огонь по наступающим цепям приближающееся шевеление прекратилось, японцы залегли. Однако тут же загремели с закрытых позиций японские орудия. По частоте залпов и тому, что возле холма вырос лес взрывов, было понятно, что бьёт не одна батарея и даже не две, а как минимум несколько дивизионов в полном составе. После получасового обстрела на батарее прямым попаданием была разбита пушка, убито и ранено около десятка артиллеристов и почти все лошади либо были поражены осколками, либо разбежались в ужасе перед грохочущей вокруг гибелью. Стрелки у подножия холма понесли ещё большие потери: только убитых у них оказалось шестнадцать человек, а большая часть выживших была ранена. Подпоручик, в чьём подчинении находились стрелки, тоже погиб и команду над ними принял на себя старший унтер-офицер Василий Галкин.

Спустя пять минут после прекращения артобстрела японцы вновь попытались атаковать позицию заслона с фронта, но снова были остановлены артиллерийско-ружейным огнём. Кроме того, артиллерийский наблюдатель сумел разглядеть, позицию, откуда бил один из японских дивизионов и сразу же после того, как вновь заставили японцев залечь в гаоляне, пушкари Кольцова перенесли огонь трёх сохранившихся орудий на вражескую артиллерию. Японские семидесятипятимиллиметровые пушки образца 1898 г. по своим характеристикам уступали русским по мощности и скорострельности и первоначально успех сопутствовал Кольцову. Однако, как говорится, «сила солому ломит».

Несмотря на понесённые собратьями потери, остальные японские дивизионы снова сосредоточили губительный огонь на русской позиции. Под прикрытием артогня вражеская пехота подобралась почти вплотную к подножию холма и стоило только канонаде стихнуть, как из гаоляна раздались свистки офицеров и масса солдат в светлой желто-зелёной форме и фуражках с красными околышами кинулась в атаку на холм. Кольцовцы успели сделать двухорудийный залп почти в упор по нападавшим, но из-за того, что картечными снарядами в этой войне русская артиллерия уже не снабжалась и в казённиках были заряжены шрапнельные, взрыватели которых имели двадцатидвухсекундную задержку, этот залп не произвёл желаемого действия.

Началась общая свалка. Стрелки, артиллеристы, японские пехотинцы — все смешались в бешенной круговерти и мельтешении штыков, прикладов, артиллерийских тесаков-бебутов. Щерились в оскале зубы, взлетали с хэканьем кулаки, грохали револьверные выстрелы. Солдаты японского взвода, атаковавшие батарею, в конце концов не выдержали этого напряжения и, теряя оружие и оставляя на месте схватки сражённых сотоварищей бросились в бегство от этих страшных русских великанов, не только не желающих сдаваться, но и попросту руками ломающих напавших. Как ни странно, очередного артналёта вслед за этим не последовало. Исчезли и маячившие над гаоляном японские вышки для наблюдения. Видимо самураи-артиллеристы были уверены в том, что храбрая пехота микадо в ближнем бою уничтожит оставшуюся горстку русских солдат и двинулись дальше, не увидев развязки последней атаки.

Наступали сумерки 30 сентября 1904 года.

* * *

За героическое выполнение приказа, задержание противника на несколько часов, а также за упорное сопротивление и неоставление японцам целых орудий Андрей Кольцов был награждён орденом святой Анны четвёртой степени, носимым на шашке. В той рукопашной штык «арисаки» пропорол ему правое бедро и штабс-капитан, сдав батарею, был эвакуирован в глубокий тыл, причём долечиваться ему довелось не где-нибудь, а в самом Санкт-Петербурге, в общине святой Татьяны. После излечения и отпуска, который он провёл в родительском доме у отца, отставного капитана Виктора Андреевича и матушки Марии Юзефовны и тех трагических событий на Крещение 6 января 1905 года, следствием которых стали гибель императора Николая и воцарение полугодовалого Алексея II Николаевича под регентской опекой необычайно деятельного Великого Князя Николая Николаевича, невольно участвовавший в них Андрей Викторович Кольцов вновь направлялся по месту своей службы в Действующую армию.

Добираться к главным силам Маньчжурской армии штабс-капитану Кольцову после того, как он сошёл с петербургского поезда, требовалось ещё несколько дней. Комендант станции, понятия не имевший, где должен находится его Шестнадцатый Сибирский дивизион, сделал положенные отметки в проездных документах Кольцова и тот направился на розыски попутной оказии в расположение Второго Сибирского корпуса. В одиночку, да и мелкими группами разъезжать по маньчжурским дорогам было весьма небезопасно. Рискнувшие отправиться в путь по одному или вдвоём-втроём почти неминуемо могли стать жертвами нападения шаек китайских разбойников-хунхузов, каковые не только жили грабежом местных крестьян и путников, но и широко были известны жестокими казнями, которым подвергали имевших несчастие попасть к ним в плен. Именно поэтому Андрей Кольцов и стремился найти себе попутчиков. В конце концов поиски увенчались успехом: штабс-капитан сумел договориться с драгунским корнетом Лбовым, который был старшим по команде, сопровождающей две двуколки с грузом мелинитовых шашек и детонаторов системы Нобеля для корпусных сапёров, а также двуколку с катушками медного провода для новинки в деле военной связи — полевых телефонов. Вскоре после обеда отряд, состоявший из Кольцова, Лбова, унтера Будёного, пятерых драгун и троих ездовых, покинул «последний оплот европейской цивилизации», в качестве которого выступала крохотная железнодорожная станция КВЖД и направился по заснеженной дороге к основным силам русской армии в Маньчжурии. Неясно, почему: то ли из-за извечной русской привычки «жить задним умом», или же действительно от нехватки транспорта, но всё имущество было погружено именно на колёсные двуколки вместо гораздо более удобных в зимнее время саней. Поэтому отряд продвигался очень медленно, колёса повозок застревали в снегу, лошади выбивались из сил. В результате за полдня было пройдено только расстояние до ближайшего расположения тыловых подразделений Маньчжурской армии. На ночёвку было решено остановиться в отдельно стоящей обочь дороги в полуразрушенной китайской фанзе, чьих прежних хозяев, похоже, унесло в неизвестность вихрями смутного военного времени. Лошади были расседланы и распряжены, накормлены и напоены, все три двуколки заняли место у стен фанзы, причём у них, как и положено по уставу, был выставлен часовой-драгун. Люди же расквартировались за глиняными стенами фанзы, где принялись готовить пищу на разведённом прямо на земляном полу костре. Однако спокойно поужинать не удалось. С улицы вдруг раздался окрик часового и сразу же за этим загремели выстрелы. Драгуны повскакивали, расхватывая составленные в козлы винтовки и щёлкая затворами. Корнет Лбов, с криком: «Тревога! За мной!» в полный рост кинулся в проём двери, огибая задверную стенку, построенную суеверными китайцами «для защиты от злых духов» и тут же, словно наткнувшись на преграду, откинулся головой назад и опустился на порог. Ясно стало, что неведомые супостаты, напавшие на отряд, держат под прицелом освещённую изнутри светом костра дверь фанзы, да и окно, вероятно, тоже. В голове Кольцова мельтешили мысли: как следует поступить? Прежде всего — лишить противника хотя бы возможности безнаказанно выцеливать из темноты освещённых бойцов. Выбраться наружу, чтобы оказать помощь часовому. Дьявол! Да ведь на повозках пуды мелинита и детонаторы! Первая же пуля — и всё: от фанзы и всех, в ней находящихся останется лишь яма, на дне которой будет оседать кровавая грязь…

— Гаси костёр! Быстро! Быстро! Унтер! Ко мне! Подставляй спину, полезем через крышу! Тут же кто-то из ездовых опрокинул в костёр котелки с кулешом и чаем, трое драгун, пригнувшись, метнулись к дверному проёму и оконцу, где, не высовываясь наружу из-за стен, открыли отвлекающий неприцельный огонь. Подскочивший Будёный упёрся обеими руками в стену фанзы, подставил напряжённо полусогнутую спину и плечи. Воспользовавшись этим живым помостом, штабс-капитан дотянулся руками до тростниковой крыши и с помощью клинка принялся проделывать лаз наружу. Прогнившие вязанки тростника выдержали недолго, и минуты через три Кольцов уже, лёжа на стене, подтягивал за руку унтер-офицера. Спрыгнув с высоты под прикрытие двуколки с мелинитом, Кольцов и унтер оказались вне поля зрения нападающих. Однако было ясно, что открывать отсюда огонь в направлении вспышек вражеских выстрелов значило со стопроцентной вероятностью попасть под сосредоточенный огонь по повозке. В этом случае взрыв мелинита и гибель обороняющихся будут неизбежны. Смерть хотя и героическая, но совершенно бесполезная и глупая.

— Эх, ваше благородие, вот вы артиллерист, так хоть одну бы вашу пушечку сейчас сюда. А то одним вашим револьвером и моей винтовкой мы много не навоюем… Ясное дело, не японец лезет — хунхуз, а их, известно, только пушкой и напугать можно. Выследили нас, башибузуки косоглазые! Небось, думают, что в ящиках у нас невесть какие богатства запрятаны…

— Пушка, говоришь? Ну, пушка не пушка, но кое что у нас есть… Только их надо не пугать, а бить насмерть. Прикрытия у хунхузов, кроме темноты, никакого нет… Значит, орудийные гранаты сейчас были бы кстати: чтобы осколков побольше. Значит так, унтер, слушай приказ: сейчас хватаем ящик мелиниту, детонаторы Нобеля — и быстро тащим до той повозки, где телефонистское хозяйство погружено. А там твоё дело — рубить провод кусками аршина по полтора и мне передавать. Дальше уж моё дело. Понял?

— Так точно, ваше благородие! А зачем же провод-то кромсать? За него ведь спрос будет?

— Мой приказ, с меня и спрос. Там увидишь, зачем. Исполнять!

Вдвоём прихватили за верёвочные ручки зелёный ящик, сгибаясь, чтобы быть менее заметными для вражеских стрелков, поволокли к соседней двуколке. Укрывшись за нею, стащили наземь малую катушку провода и принялись за работу. Обмотав нарубленными драгунским клинком кусками провода с дюжину мелинитовых шашек и осторожно вставляя в них капризные нобелевские детонаторы, Кольцов разъяснил Будёному задачу:

— Вот что, Семён. Сейчас берём эти шашки, ты будешь подавать, а я — бросать. Грохоту будет как от пушки, гарантирую. А чтобы хунхузы попросту не разбежались, для того и нужен медный провод. При взрыве осколки от него разлетятся не хуже картечи.

Спустя минуту осаждающие фанзу хунхузы были ошеломлены раздавшимся поблизости от их укрытия взрывом. За первым последовали второй, третий, четвёртый… Обрывки меди на страшной скорости визжали в воздухе. Нападающим стало уже не до того, чтобы держать на прицеле дверь и окна фанзы, чем не замедлили воспользоваться осажденные драгуны: к взрывам добавились хлопки выстрелов русских винтовок. Маньчжурская ночь оглашалась воплями раненых бандитов, ржанием перепуганных взрывами лошадей, выстрелами. А над всей этой какофонией звучал смех офицера, который, вскочив на телефонистскую двуколку одну за другой принимал из рук унтера самодельные «проволочные бомбы» и раз за разом с размаха отправлял их в полёт туда, где только что сидели на своих позициях хунхузские головорезы…

* * *

Японская линия обороны располагалась на возвышенностях, тянущихся на версты поперек четырехверстного перешейка. Фланги этой позиции практически были упёрты в море и японские войска активно поддерживаются огнём артиллерии двух отрядов японских кораблей соответственно со стороны Ляодуньского, он же — Товарищества — и Корейского заливов.

К счастью, японцы при осаде Порт-Артура не считали нужным обращать внимание на оборудование бывших русских укреплений, давным-давно прорванных доблестными войсками микадо. Когда же, как гром с ясного неба, к расположившимся в капитулировавшей крепости победителям пришла весть о нежданном поражении Оку под Сандепу и развернутом русским главнокомандующим Гриппенбергом контрнаступлении, хвататься за голову было уже поздно. Пришлось генералу Ноги в стремлении хоть как-то постараться удержать завоёванное срочно принимать меры и к встречному продвижению главных сил своей армии на север, и к спешному переоборудованию прежних русских позиций. Ведь совершенно ясно: Гриппенберг — это не прежний нерешительный «Чёрный голубь» — Куропаткин, а от вдохновлённой победой под Сандепу и Янтаем армии «русских медведей» вполне можно ожидать столь же решительного наступления на Ляодунь.

Потому-то спешно набранные китайские землекопы вместе с японскими сапёрами под командой доблестных офицеров микадо, напрягая все силы, лихорадочно долбили заступами промёрзшую землю, связывая траншеями подновляемые люнеты и редуты и все три яруса старых русских окопов. Перед фронтом позиции устанавливалась колючая проволока в три ряда. Холмистая местность, прорезанная многочисленными промоинами, спешно очищалась от китайских деревенек и отдельных фанз. При этом деревянные балки и камень от снесённых строений японцы пустили на укрепление окопов.

Несколько слабее укреплялись Тафашинские позиции, но не в силу какой-то безалаберности, а исключительно из-за нехватки строителей и материалов. В связи с тем, что полевая армия ушла на Янтай с большей частью своей артиллерии и почти всеми станковыми «гочкисами», японские инженеры были вынуждены установить на артиллерийских позициях главным образом трофеи: захваченные в капитулировавшем Порт-Артуре разнокалиберные орудия русского и китайского производства. Пулемётные же гнёзда частично заняли громоздкие «крепостные» максимы на высоченных, почти пушечных, станках-лафетах. Однако же насыщенность пулемётами составила чуть более пятой части от необходимого количества, а артиллерией — процентов семьдесят пять.

Можно сказать, что сапёрам японской армии крупно повезло: не будь русские войска крайне измотаны почти непрерывными шестидневными боями: сперва против войск Ояму и Оку, после — против почти стотысячной армии Ноги, то через два-три дня снаряды трёхдюймовок посыпались бы на головы и многострадальных сапёров и несчастных китайских кули. Незавершённые блиндажи и недокопанные мелкие траншеи не смогли бы никого укрыть от губительного русского огня. Однако русские артиллеристы не могли ничем пока повредить сынам Ниппон: орудия стояли вдоль железной дороги возле станции Янтай без снарядов, пехотинцы и казаки тоскливо считали винтовочные патроны не сотнями, даже не десятками, а парами-тройками обойм. Потому-то наступать русская армия, связанная к тому же тысячами раненных — как своих собственных, так и пленённых японских солдат, и не могла.

Последние силы были вложены в страшный встречный бой, когда в порывах вьюги и сумраке быстро наступающего январского вечера неожиданно, без разведки и артподготовки, сошлись глаза в глаза солдаты обеих армий. Это была неожиданность для всех, от обоих главнокомандующих до последнего рядового стрелка. Но кинуться назад, на лучшие позиции, ни одни, ни другие уже не могли: противник обязательно бы повис на загривке отступающих войск. Резня — с картечными залпами батарей в упор, со скрежетом сталкивающихся в рукопашной штыков, с проклятиями и мольбами — шла почти до рассвета. Когда же обессиленные русские бойцы смогли остановиться, то при первом свете зимнего утра они увидели лишь трёхвёрстную пустошь, утоптанную до самой земли, которая, как кочками, была покрыта мёртвыми и подающими признаки жизни телами, а вдали, на краю видимости, расплывающиеся в воздухе дымы последних японских эшелонов. Хитрец Марэсукэ Ноги всё-таки сумел переиграть Гриппенберга, сумев, осознанно жертвуя значительной частью ввязавшихся во встречный бой войск, вывести основную массу армии из-под удара, отступив на промежуточные оборонительные позиции…

Таким образом сложилась ситуация, когда обе противоборствующие армии, истощившие свои силы в минувших боях, в течение почти двух месяцев приводили себя в порядок. Войска Гриппенберга активно пополнялись подходящими из России свежими полками и артпарками тяжёлых гаубиц и полевых орудий, в обескровленные в боях части приходили новые бойцы, свежий конский состав, подвозились оружие, продовольствие, фураж, обмундирование и боевые припасы. Вся Транссибирская магистраль, равно как и КВЖД были наглухо «закупорены» воинскими составами, несмотря на то, что железнодорожными батальонами на театре военных действий было построено почти пятьсот семьдесят вёрст железнодорожных путей. В Хабаровске на средства, полученные от пожертвований, собранных по всей России и частично — от благотворителей за рубежами Империи, был открыт новый громадный госпиталь, рассчитанный на размещение трёхсот ранбольных офицеров и двух тысяч нижних чинов. С целью снизить расходы по перевозке пленных японцев, которых после победоносных боёв насчитывалось уже почти три тысячи, их гнали пешим порядком в новый лагерь под Николаевском-на-Амуре: поездами были отправлены лишь господа офицеры а также раненые.

Войска Ноги также получали подкрепления. Однако в силу географического положения этим подкреплениям приходилось добираться до Даляня и Люйшуня исключительно морским путём, что было сильно затруднено как зимними штормами, отправившими почти три десятка перегруженных транспортных судов в гости к Нептуну, так и рыскавшими на коммуникациях страшными крейсерами Владивостокского отряда. Старый мудрый лисовин Марэсукэ Ноги ощутил себя попавшим в западню, вырваться из которой не хватает сил, а убежать и спрятаться попросту некуда… Но лисы, даже загнанные в ловушку, тем не менее имеют острые зубы и крепкие когти и нелегко бывает содрать с них шкуру!

Все боевые действия в течение конца января и в феврале сводились к поискам разведчиков, стычкам кавалерийских разъездов и одному обстрелу японских укреплений комендорами крейсера «Россия». К счастью, после этого обстрела «России», пусть и на последних лопатах угля, всё же удалось добраться домой. Исчерпав весь запас топлива, крейсер встал в нескольких милях от острова Русский, где и запросил дозаправку. Ту бункеровку при четырехбалльном волнении матросы крейсера и прибывшего лихтера с проклятьями вспоминали всю свою жизнь…

В последних числах февраля русская армия покинула окрестности станции Янтай и частично эшелонами, частично маршевым порядком выдвинулась к Ляодуньскому полуострову. Пять дней Гриппенберг готовил «штопор», которым собирался «выдернуть японскую пробку из бутылочного горлышка» за Циньчжоу. «Остриём штопора» должна была стать прибывшая из России Гренадёрская бригада, а его «рукояткой», которой так удобно манипулировать — два гаубичных дивизиона, сводный усиленный дивизион мортир, состоявший из оставшихся невредимыми после сражения за Сандепу, а также частично восстановленных орудий. Кроме того, в распоряжении генерал-адъютанта имелись ещё двенадцать полевых артбатарей, снабжённых трёхдюймовыми орудиями разных образцов.

Вся артиллерия и артпарки размещались на закрытых позициях, наиболее удобных для ведения огня по вражеским укреплениям. Батарея Кольцова стояла почти в центре, в четырёх верстах от японских траншей. Артиллеристы вместе с присланным полувзводом сапёр проворно обустраивали орудийные дворики, насыпали перед пушками барбеты, рыли ровики для снарядов. Японские орудия вели беспокоящий огонь, однако их снаряды ложились в основном на левом фланге: вероятно, наблюдатели противника заметили в той стороне что-то более интересное в качестве цели, чем лёгкие русские пушечки, хотя, возможно, неприятельские артиллеристы попросту не получили команды на перенос огня в другой сектор…

— Эй, мужики! Какая батарея?

— Шеста! А чо нать?

— Капитан ваш где?

— Я здесь! — Кольцов, выпрямившись, оперся на лопату. — Чего тебе, братец?

Верховой посыльный с заводным конём слетел с седла и вытянулся, вскинув руку к обрезу папахи:

— Ваш благородье! Их превосходительство полковник Минц вас спешно к себе требуют!

— С чего бы это? Странно… А точно меня?

— Так точно, ваш благородье! Сказано — командира шестой батареи капитана Кольцова!

— Ну, я пока ещё штабс… Однако, коли начальство требует, стало быть, следует явиться незамедлительно. Поручик Василевич, примите команду! Сектора обстрела устанавливайте по сорок пять градусов влево-вправо, распорядитесь протянуть вторую нитку телефона к наблюдателям в окоп, да чтобы замаскировать не поленились!

— Слушаюсь! — Василевич козырнул, взблеснув вырезанной из шпротной жестянки третьей звёздочкой на погоне.

Через минуту, взметеля конскими копытами снег, двое всадников намётом пустились в расположение артпарка, где обретался командир дивизиона.

Однако, как оказалось, интерес к скромной персоне Андрея Павловича Кольцова имелся не столько у командира Шестнадцатого Сибирского дивизиона, сколько у гораздо более высокого начальства. Едва успевшего отрапортоваться о прибытии Кольцова полковник Минц усадил рядом с собою в тесную кошевку и пара коней, развив наивеличайшую из возможных на снегу скоростей, повлекли её в сторону горы Самсон, где в одной из фанз располагался штаб Второй Маньчжурской армии, а ближе к вершине — наблюдательно-командный пункт генерал-лейтенанта Церпицкого.

Генерал Церпицкий и четверо штаб-офицеров солидного возраста с академическими знаками, соседствующими с орденскими знаками с мечами, изучали расстеленную на походных столах карту Ляодунья, когда вестовой отрапортовал о прибытии артиллеристов.

Едва успевшие отряхнуть лохматыми папахами в задверном закутке фанзы налипший на шинели снег и обстучать сапоги, офицеры Шестнадцатого дивизиона были вызваны пред командирские очи.

— Ваше превосходительство, полковник Минц по вашему приказанию явился!

— Ваше превосходительство, штабс-капитан Кольцов по вашему приказанию явился!

— Являются черти грешнику… — «бородатой» шуткой привычно отреагировал генерал-лейтенант. — Разоблачайтесь, господа, и подходите поближе. Вовремя успели, это похвально. Разговор у нас с вами будет важный…

И — вестовому:

— Иван, прими шинели у господ офицеров!

Обратившись к стоящим у карты офицерам, Церпицкий произнёс:

— Господа!

Прежде, чем мы продолжим наше совещание в несколько расширенном составе, позвольте вам представить полковника Минца, который с сего числа назначен его высокопревосходительством генерал-адъютантом Гриппенбергом начальствующим над всем сводным отрядом полевой артиллерии прорыва. Поздравляю Вас назначением, господин полковник!

— Рад стараться, ваше превосходительство! — при нежданном известии Минц не мог удержаться, чтобы не расплыться в улыбке.

— А с Вами, надо полагать, тот самый Кольцов, успевший неоднократно отличиться, да так, что был замечен не только в своей части, но и на самом верху? Верно?

— Так точно, ваше превосходительство! Штабс-капитан Кольцов!

— Уже нет. За спасение ценного воинского груза и жизней подданных Российской Империи в бою против хунхузов и проявленные при сем отвагу и решительность, а также незаурядную смекалку Вы были представлены по команде к повышению. Рескрипт Его Высочества Регента получен положительный. Посему — поздравляю Вас капитаном!

— Рад стараться, ваше превосходительство!

— Что ж, хоть и говорят, что беда одна не ходит, однако ж и радостные известия так же летать стайками свойство имеют. Вы, капитан Кольцов, погоны без звёздочек, конечно, позже оденете. А вот другое ваше отличие буду рад лично на грудь прикрепить. Господа! Будучи в отпуску по излечению от ран, сей офицер проявил похвальную отвагу и находчивость в горестнопамятный день кончины покойного Государя Императора. Он первым бросился на помощь сражённому Государю и архиерею Антонию. Увы, кончина Государя Императора была мгновенной, а вот жизнь преподобного Антония удалось спасти исключительно благодаря своевременному вмешательству сего храброго офицера.

В память о сем дне Его Императорское Высочество Регент Империи изволил пожаловать штабс-капитану Кольцову портрет покойного императора Николая Александровича в золотой оправе для ношения на груди. Примите же сей знак признания Ваших заслуг и помните, что Вы стали одним из семерых человек, коим пожалован сей портрет в золоте. Иным же присутствовавшим при том событии и проявившим отличие, Его Высочество соизволил пожаловать портреты в серебре и в бронзе. Носите сей образ с честью и верностью Престолу и Отечеству!

С этими словами генерал поднял стоящую в углу под походным киотом шкатулку тёмного дерева с серебряной оковкой, и вынул из неё коричневую папку с изукрашенным листом наградной грамоты и обтянутую синим бархатом коробочку. Крепкая старческая рука с набрякшими под кожей сосудами, за десятилетия воинской службы равно привычная стискивать поводья скакуна и ребристую рукоятку револьвера, писать победные реляции и раздавать зуботычины провинившимся нижним чинам, извлекла овальный золотой медальон с эмалевым портретом Николая Второго, запечатленного миниатюристом в белом парадном колете гвардейских кирасир — вероятно, в подражание широко известному изображению прадеда, блаженной памяти Императора Николая Павловича. Охватывающие изображение миртовые и пальмовые ветви тончайшей работы золотых дел мастера оплетались понизу бело-жёлто-чёрной «романовской» лентой с наложенной датой «V.I.MCMV» и девизом «В час бедствий верен» чернёного серебра указывали на трагический символизм этого дара участнику памятных событий. Укрепив медальон на поношенном суконном мундире артиллериста, генерал Церпицкий с торжественным видом выслушал очередное кольцовское «Рад стараться!» и пригласил всех присутствующих офицеров вновь обратить усилия на подготовку грядущего штурма вражеской обороны.

— Итак, господа, вернёмся к нашим макакам. Эти косоглазые вместе со своим командующим Марэсукой Ноги оказались в том же положении, в какое всего лишь несколько месяцев тому назад они поставили славных русских защитников Ляодуньа. Японская армия заперта главными силами в ляодуньской «бутылке». И даже «пробка» от этой «бутылки» располагается там же, что и в минувшем мае: южнее Циньчжоу. Вот только с наскоку эту пробку никак не удастся открыть: увы, противник приложил много стараний для того, чтобы максимально затруднить наше наступление. По сведениям, полученным в поисках нашими разведчиками и предоставленными бежавшими от самураев китайцами, японцы установили в предполье пять рядов проволоки в один кол, которые пристреляны заранее установленными пулемётами и полевой артиллерией. Без сомнения, наши славные гренадёры даже по заснеженной целине сумеют и под огнём дойти до заграждений, однако надежды прорубить все пять рядов шашками и топорами — увы, почти нет. Разумеется, если бы вопрос стоял о последнем решительном натиске, который обусловил бы быструю победу, командование не постояло бы за этими жертвами. К сожалению, задача преодоления предполья — только первый шаг. Насыщенность ляодуньского плацдарма войсками противника не дозволяет нам надеяться на лёгкий марш к Артуру, да и сама крепость являет собою весьма крепкий орешек, разгрызать коий придётся не один день. Посему излишние потери в самом начале наступательной операции нам категорически противопоказанны!

Засим я хотел бы выслушать ваши предложения по возможности максимально бескровного преодоления данного препятствия.

— Ваше превосходительство! А если для прорыва проволок нам использовать опыт недавней бурской войны? — один из присутствующих офицеров-«академиков» провёл указующе над чёрной линией, обозначающей на карте полосу железной дороги. — блиндировать один из имеющихся в нашем распоряжении локомотивов, прицепить к нему с обеих сторон по платформе, установив на передней полевую пушку с обслугой, а на заднюю посадив взвод стрелков для прикрытия. Этот состав ранним утром на большой скорости может подъехать к самой проволоке, которая в одном месте пересекает железнодорожную насыпь и прорвать заграждение собственной массой. В случае же, если японцы успели разобрать на этом участке колею, стрелки должны будут, используя заранее погруженные на платформу рельсы и шпалы, настелить новую, временную. Артиллеристы же будут их прикрывать огнём своего орудия. Таким образом мы не только сумеем преодолеть заграждение, но и сможем использовать данный состав в качестве кочующего орудия, которое возможно будет подвести на достаточно близкое расстояние к редутам и иным огневым точкам противника для их эффективного поражения почти в упор.

— Что ж, Борис Иванович, идея Ваша, конечно, не лишена новизны, однако же… Однако же данный замысел имеет слабые места. Прежде всего такой состав представляет собою достаточно крупную мишень для артиллеристов и стрелков противника и первое же попадание снаряда в паровозный котёл или одно из колёс лишит такое кочующее орудие подвижности, обрекая всю команду на почти безнаказанное расстреляние японцами. А всего лишь один взвод стрелков не сумеет достаточно эффективно выполнить свою задачу прикрытия артиллеристов. Помимо этого, даже в случае успешного прорыва проволочных заграждений на линии железной дороги, такой разрыв совершенно недостаточен для эффективного наступления. При наличии у противника современного скорострельного оружия о наступлении штурмовыми колоннами, одна за другой входящими в единственный узкий проход с последующим развёртыванием в цепи — забудьте и думать. Плацдарм для наступления и без того излишне сужен, и сужать полосу наступления до мизерных размеров — путь к абсолютному разгрому. Нам необходимо расчистить дорогу для максимально широкого развёртывания стрелков в полосе наступления.

— Разрешите, Ваше превосходительство? — обратился к Церпицкому полковник Минц. — Для разрушения проволочных препятствий считаю возможным использовать полевую артиллерию. В результате обстрела полосы заграждения трёхдюймовыми снарядами часть кольев будет повалена и расщеплена, а сама колючая проволока изорвана осколками во многих местах. Если сразу по завершении огневого налёта пехотинцы сумеют броском достичь полосы заграждения, то форсировать её они сумеют гораздо быстрее, нежели при необходимости прорубаться через абсолютно неповреждённую проволоку. Как следствие — стрелкам и гренадёрам будет гораздо проще преодолеть оставшееся расстояние до вражеских укреплений и навязать противнику рукопашный бой.

— Что ж… Замысел не лишён интереса… Кроме того, образовавшиеся при обстреле воронки послужат дополнительным укрытием для наших солдат и раненных, которые неизбежно появятся даже при самом быстром наступлении под огнём противника… Однако же… Каков, по Вашему мнению, будет расход снарядов при таком способе прорыва заграждений?

— Пока точно не могу сказать, Ваше превосходительство: необходимо произвести точные расчёты. Но по предварительным моим прикидкам — не менее, чем тридцать-сорок снарядов на квадратную сажень заграждения. К сожалению, следует учитывать пристрелку и рассеивание.

— Многовато, многовато… Ведь предстоит ещё очень большой расход при ведении артобстрела собственно полосы укреплений противника, контрбатарейную борьбу и огонь по отступающим. Может быть есть возможность сократить расход хотя бы до дюжины снарядов на сажень?

— Никак нет, Ваше превосходительство. Никак невозможно. Боюсь, что подробный расчёт расхода снарядов даст нам изменения только в сторону увеличения цифр. — виновато ответил полковник, слегка пожимая плечами. — И я, увы, ничего не могу тут поделать.

— Скверно, однако же, весьма скверно.

Молчавший до того Андрей Кольцов вытянулся, по-уставному «едя глазами начальство»:

— Ваше превосходительство! Разрешите обратиться?

— Обращайтесь, капитан. Итак, что имеете высказать по данному поводу?

— Ваше превосходительство! План его высокоблагородия полковника Минца мне представляется вполне оправданным в рассуждении сбережения максимального количества жизней наших воинов. Лучше уж расходовать снаряды, нежели людей: слава Богу, в последнее время снарядного голода, благодаря чёткой работе железнодорожных войск у нас в полевой артиллерии не стало, чего, к сожалению, пока нельзя сказать о тяжёлой артиллерии. Но мне представляется, что мы вполне можем после некоторой подготовки значительно уменьшить расход артиллерийских снарядов. Это будет связано с некоторым риском для исполнителей, но ведь на то и война.

— И каким же способом Вы думаете уменьшить снарядную трату, господин капитан? Вот новый начальник сводного отряда полевой артиллерии считает это принципиально невозможным, — в голосе Церпицкого слышались нотки иронии. Возможно, он считал, что отмеченный в Санкт-Петербурге капитан излишне ретив и подвержен зазнайству. Тем не менее, генерал сейчас готов был выслушать любые предложения, могущие облегчить предстоящий штурм, от кого бы они не исходили.

— Действительно, Ваше превосходительство, если для решения данной задачи использовать исключительно орудия, снизить расход снарядов невозможно. Но, тем не менее, возможность разрушить заграждение взрывами есть. Как известно, в армии имеются внушительные запасы взрывчатых веществ помимо артиллерийских боеприпасов. В частности, мы в достаточной мере обеспечены мелинитом. Суть моего предложения заключается в следующем: необходимо сформировать команды охотников, имеющих длинные шесты с клещевидными креплениями, которые в ночь перед началом наступления должны будут скрытно выдвинуться к линии заграждения. К имеющимся мелинитовым шашкам следует прикрепить по три крючка из проволоки и после того, как охотники достигнут заграждения, эти шашки, уже снабжённые детонаторами, с помощью шестов зацепить за нижние ряды двух ближайших линий проволоки возле самых кольев. После исполнения охотники должны скрытно отойти вне пределов поражаемой снарядами полосы.

Как известно, мелинит достаточно сильно подвержен детонации, поэтому можно с уверенностью предсказать, что как только наши снаряды начнут рваться в непосредственной близости от проволоки, большинство шашек должно сдетонировать, выламывая и выворачивая колья заграждения. Таким образом упростится задача для наступающей пехоты по расчистке препятствия. Третью же линию проволоки наступающие смогут достаточно быстро преодолеть при условии, если прихватят с собою заранее подготовленные мостки из длинных досок, которые должны быть наброшены поверх проволоки. Как следствие, время задержки солдат у проволочного заграждения должно достичь возможного минимума, в результате чего будут уменьшены и наши потери в живой силе на первом этапе штурма.

Если же снабдить наступающих в первой линии мелинитовыми шашками, то те смогут во время атаки метать их во вражеские окопы, поражая укрывающихся в них от действенного ружейного огня японцев. Было бы неплохо использовать в наступлении нечто вроде недавно изобретённого в Германии фламменверфера, но, к сожалению, если верить «Военному сборнику», русское военное ведомство не озаботилось приобрести даже опытный образец этого грозного оружия будущих войн.

— Отрадно сознавать, что молодые офицеры интересуются новинками военной техники и новыми тактическими приёмами. Однако же не могу не отметить, что обсуждение действий вышестоящих инстанций не входит в Ваши служебные обязанности. Потрудитесь в будущем воздерживаться от подобной критики. Пожалуй, в вашем предложении есть рациональное зерно, господин капитан, и оно будет использовано при разработке наших планов. Полагаю, что дощатые мостки будут несколько сковывать движения солдат, однако же при условии предварительного складирования этих приспособлений в передовых окопах, от которых до проволоки около трёхсот шагов, даже во время движения по снежной целине возможно будет произвести бросок не более, чем за две-три минуты.

Теперь, господа, перейдём к вопросу о бесперебойном снабжении наступающих войск и артиллерии огнеприпасами…

* * *

Война кричит.

Гигантскими сердитыми комарами дребезжат обрывки колючей проволоки из тех, какие не вжаты в снег рыжеющей простреленными шинелями человечиной. Звонкими весенними ручейками дирлинькают рукоятки полевых телефонов перед тем, как из дурно пахнущего командирского рта вырвется хриплая команда и пробежит по слуховым нервам проводов, заставляя вскидываться из окопов сотни и тысячи человеческих тел, а орудийным жерлам выплёвывать десятки пудов огромных металлических конфект с громовой начинкой. Как аплодисменты сказочных великанов звучат трёхдюймовки, изредка перекрываемые динозаврьим топотом тяжёлых орудий. Зингеровским стрёкотом разливаются японские пулемёты, ведя строку стежками в 7,6 и 8 миллиметров диаметром поперек перекрещенных концами башлыков шинелей. То наступая на упавших, то обегая их, вкусно хрумкают снегом будто капустной кочерыжкой яловые сапоги гренадёр. «РРРААА!» — кричат рты. «БАХ! БАХ!» — вторят винтовки. «ГРААХ!» — огромной бутылкой открываемого шампанского отзываются швыряемые бегущими мелинитовые шашки и редкие кустарные бомбы.

Уже передовые взвода подбегают к японским позициям, не ожидая преодолевающие проходы в заграждениях остальные роты. Уже сердитая пушка на блиндированной платформе отрывисто вскрикивает, швыряя почти что кинжально шрапнель в колотящиеся цветками пламени пулемётные точки. Уже пехотный подпоручик, о прошлом годе сменивший юнкерские погоны на плечах фасонным золотым галуном с малиновым просветом и суконной выпушкой и с недавним пополнением прибывший, наконец, в действующую армию, вскочил на бруствер широкого японского окопа…

На мельчайший миг война умолкла.

Подсвеченное утренним солнцем облако причудливо сложилось в фигуру двух борющихся мужчин, словно архангел Михаил сошёлся в ухваточку с Хатиманом, японским богом войны… Вот только никто в этот миг на всём пространстве битвы не взглянул на небо.

Рявкнуло орудие — и вновь пошла рубаха рваться! Японский снаряд рванул аккурат меж двумя орудийными двориками, расплёскивая вонюче-горький жар шимозы и десятки осколков, сыпанувших по кольцовским артиллеристам. Юный подпоручик скользнул каблуком и съехал в окоп, принимая в грудь плоское лезвие арисаковского штыка.

Хр-р-р-р-р-рус-с-с-с.

— Ма-м…

Горячая пуля чпокнула по занесённому для броска бруску взрывчатки — и под аккомпанемент грохота изломанно повалились в снег несколько гренадёров вокруг размётанного до земли пятачка с кровавящими ошмётьями ног, оставшимися от раба Божьего, имя же Ты его веси…

Перепрыгивая и оббегая передовые окопы быстро скатывались под уклон оштычёнными гусеницами контратакующие цепи японцев…

Хатиман превозмогал Михаила.

Но уже сзади, подпирая передовые взвода, с невнятно-хриплым матом к окопам лезли толпами серые и рыжие шинели, колыхаясь штыковыми иглами трёхлинеек.

Уже капитан Кольцов, сам встав на место убитого фейерверкера, докручивал рукоятку механизма вертикальной наводки, не обращая внимания на запорошённые снегом волосы и текущую из ушей кровь, а далеко впереди поручик Медведев вместе с солдатами выдирал вбитые в палубу блиндированной платформы скобы, чтобы довернуть эту чёртову пушку для фланкирующего выстрела. Или двух. Если сильно повезёт…

Уже старый Гриппенберг отдал приказ, и проваливаясь в снегу казачьи лошади рысили напролом к прорванной проволоке, везя на спинах не только своих всадников, но и неловко ёрзающих на крупах стрелков резервных батальонов…

Вновь подувший северный ветер изорвал в клочья скрывающее солнце облако…

* * *

К шестнадцати часам белоснежный накануне снег являл собою смесь цветов германского императорского флага. Редкие уцелевшие клочки белого перемежались с краснотой крови и чёрными пятнами пороховой гари. Неряшливыми пятнами пролитого бульона желтели следы шимозы. Серели пятна шинелей вперемешку с коричневением винтовочных лож.

Крик войны ослабевал. Реже рявкали орудия, тише удалившийся стук винтовочной пальбы, меньше телефонных проводов на рогульках — наблюдательные и командные пункты постепенно перемещаются вперёд на Ляодунь. Лишь сурово воркуют за Тафашинскими позициями станковые пулемёты, прикрывая отход основной массы японских войск к Дальнему-Дайляню…

Придавленный лафетом перевернутого орудия лежит артиллерийский поручик Никифор Медведев. В остекленевших его зрачках отражаются маленькие перевёрнутые фигурки солдат кольцовской батареи, облепивших орудие и зарядный ящик в стремлении помочь волочить их двум последним уцелевшим лошадям. Зимнее солнце опускалось в море, знаменуя окончание дня третьего марта года одна тысяча девятьсот пятого…

«Супротив врага внутреннего…»

Виновный в участии в публичном скопище, которое, действуя соединенными силами участников, вследствие побуждений, проистекших из вражды религиозной, племенной или сословной или из экономических отношений, или вследствие нарушающих общественное спокойствие слухов, или же […], учинило: 1) насилие над личностью либо принуждение посредством угроз к выполнению или допущению чего-либо нарушающаго право или обязанность принуждаемаго или к отказу от осуществления права или от исполнения обязанности; 2) похищение или истребление либо повреждение чужаго имущества; 3) самовольное завладение чужим имуществом; 4) вторжение в чужое обитаемое здание либо иное помещение, огороженное место или усадьбу, или покушение на сии деяния, подвергается…

Уложение о наказаниях Российской Империи

Разгневанный регент, звеня шпорами, расхаживал из стороны в сторону по своему кабинету, периодически останавливаясь и вперяя грозный взгляд в стоящего навытяжку собеседника.

— На чём держится в Империи самодержавная власть? На чём, я вас спрашиваю? Отвечайте!

— На трудолюбии подданных и их почтении к Престолу, Ваше Императорское…

— На почтении к Престолу? Где оно, это почтение? Где? Покажите?! На Крещение убит Николай. Не кто-то там: ЦАРЬ убит! Помазанник! И не сметь заявлять, что тот выстрел во время салюта был случаен! Нет, руку преступников, от которых до сей поры в Вашем ведомстве не могут добиться толковых показаний явно кто-то направлял! Не прошло и недели, как девятого января чуть не произошло кровопролитие во время шествия рабочих с петицией! Достаточно было одному бомбисту швырнуть заряд в строй солдат — и те могли открыть огонь по толпе. А ведь Вы, Павел Дмитриевич, самолично мне докладывали о наличии в толпе социалистов различного рода! Почему же их тогда не изолировали, не изъяли? Я тогда мог отставить Вас от должности министра, заменить кем угодно — да хоть тем же Булыгиным, в конце концов! Но я поверил в вашу способность контролировать положение. И вот сейчас, в феврале, происходят беспорядки в Баку! Мало сказать — беспорядки! Резня! Татары режут христиан, а губернатор Накашидзе не только не пресекает преступление, но вполне одобрительно поддерживает погромщиков! Дошло до того, что он лично приказал солдату, обезоружившему преступника вернуть тому ружьё! Заграничные газеты на все лады вопят об этом! А что Вы мне докладываете? Что у нас тишь, гладь да божья благодать? Так следует понимать отчёты вашего министерства?

Князь Святополк-Мирский, Министр внутренних дел Империи, уловив паузу в монологе регента, заговорил, оправдываясь:

— Но, Ваше Императорское Высочество, среди армян там были приверженцы запрещённой террористической партии дашнаков, ставящей целью ниспровержение…

— Все они ставят целью ниспровержение! А ваши действия — вернее — полное фактическое бездействие, Павел Дмитриевич, им в этом помогают! Российская Империя балансирует на грани противугосударственной революции, подобной французской. В январе нам удалось удержаться от падения в пропасть новой Смуты, смягчение рабочего законодательства и успех наших войск в Маньчжурии послужили дополнительными предохранителями. И вот теперь — беспорядки в Баку! Как думаете, Павел Дмитриевич, кому они выгодны?

— Татарам, Ваше…

— Татары, армяне… Это всё мелкая рыбёшка! Главную выгоду получают: Англия: из-за погромов упал курс нашего рубля; Америка: сожжено много нефтяных скважин и нефтехранилищ, а значит — Ротшильды с выгодой продают техасскую нефть; Турция: благодаря погромам в Закавказье усиливается пантюркистская пропаганда и в случае войны на Южном Кавказе придётся держать много войск в тылу, чтобы отразить возможный удар в спину. А Вы говорите: «татары»…

Если продолжать действовать так, как мой покойный племянник император Николай, пуская на самотёк дело борьбы с различными ниспровергателями, то недалеко и до того, что придётся пойти на установление либералистского законодательства, всякого рода думцев а то и — прости господи — конституции. К счастью, пока бразды правления Империи находятся в моих руках, я уж постараюсь такого позорища не допустить.

Кроме того, к тому моменту, когда император Алексей достигнет совершеннолетия, он должен будет получить воспитание, достойное Русского монарха и, надеюсь, он не станет копией своего батюшки-слабака, земля ему пухом! Но как бы то ни было, любые поползновения к Смуте отныне будут пресекаться нещадно. Участники любых беспорядков, на национальной ли, на социальной ли почве должны отправляться в зависимости от степени вины на каторгу либо вечное поселение в Сибирь и за Урал, равно как должны выселяться и их семьи. Зачинщики, организаторы, подстрекатели, равно как и совершившие во время таковых беспорядков убийство, повинны быть повешены. Смею заверить, пример таковой суровой кары будет благотворно влиять на потенциальных наших доморощенных робеспьеров и шамилей.

Итак, Вы будете назначены главой правительственной комиссии по расследованию бакинских беспорядков и покаранию виновных. Переройте хоть всю Бакинскую губернию, но через три недели все, слышите, ВСЕ участники погромов должны находится в тюремных камерах. Накашидзе же я уже вызвал депешей в столицу, и если этот татарофил не сумеет на деле доказать свою непричастность, то смею уверить, что из этого самого кабинета он будет выведен под конвоем, и отправится туда, куда решит суд: может быть, в Акатуй, может быть — в Петропавловку, а может быть — и на эшафот. Избаловались при прежнем Государе, господа почтенные! Хватит! Забыли, как предок мой, великий Пётр рёбра дубинкой пересчитывал? И дедушку моего, блаженной памяти Николая Павловича, забыли? Так ничего, Я напомню!

* * *

Под впечатлением ли этого разноса или же благодаря личному стремлению к «закручиванию гаек», князь Святополк-Мирский с ревностным старанием опричника времён Иоанна Грозного взялся за «выметание крамолы».

С февраля по июнь 1905 года по разным городам Российской Империи прошло более трёхсот процессов против различного рода «смутьянов и бунтовщиков». Пантюркисты и дашнаки, пэпээсовцы и бундовцы, эсеры и аграрники, анархисты и эсдеки заполонили тюремные зАмки и сибирские этапы. И если мастеровые и представители технической интеллигенции в силу стратегической значимости их профессий отправлялись на оружейные заводы Ижевска и Коврова, то остальному контингенту пришлось прокладывать дорогу к новой жизни с помощью ломов и заступов. Причём прокладывать дорогу — в прямом смысле слова: на ветках Транссиба, Полярной и Закаспийской «чугунок».

Разумеется, далеко не все в стране были довольны этим. Но, пожалуй больше всего втихую материли министра внутренних дел солдаты Сальянского полка, которым вплоть до начала апреля пришлось ежедневно стоять в карауле возле виселиц в центре Баку, на которых злой бакинский ветер мотал на верёвках трупы казнённых погромщиков — как татар, так и дашнаков. Оно и понятно: мало кому приятно что ни день любоваться на трупы и нюхать запах разложения…

У стен Порт-Артура

— За рекой Ляохэ загорались огни,

Грозно пушки в ночи грохотали,

Сотни храбрых орлов

Из казачьих полков

На Инкоу в набег поскакали.

Пробиралися там день и ночь казаки,

Одолели и горы, и степи.

Вдруг вдали, у реки,

Засверкали штыки,

Это были японские цепи.

Тягучая песня о знаменитом рейде конницы генерала Мищенко звучала в исполнении хора хриплых мужских голосов с позиций соседней Пятой Донской батареи. Не иначе, казаки где-нито сумели раздобыть ханку и после пары кружек «на нос» их потянуло на лирику.

Андрей Викторович Кольцов, произведённый недавно в капитанский чин, сидел, откинувшись спиною на плетение батарейной туры. С помощью разводного ключа, молотка и ножовки он мастерил из стреляных трёхдюймовых гильз корпуса для мелинитовых шашек. За последние месяцы изобретённые им под воздействием воспоминаний о памятном бое с хунхузами ручные бомбы приобрели большую популярность у солдат и офицеров русской армии. Мелинит — вещество очень опасное, он имеет свойство вступать в опасную реакцию с железом. Оттого-то часто случались трагедии, когда от самопроизвольных взрывов гибли конструкторы, работавшие с этим веществом. Капитан Кольцов сумел усовершенствовать опасный нобелевский взрыватель и догадался вместо стали использовать для корпусов бомб латунные гильзы от снарядов, соответствующим образом обжатые «в полуконус» и снабжённые деревянными рукоятями для удобства метания.

Однако наладить централизованное производство бомб в Маньчжурской армии до сих пор не удалось, «бомбы Кольцова» изготовлялись кустарно в разных подразделениях как нижними чинами, так и самими офицерами — артиллеристами и сапёрами.

Руки Кольцова автоматически совершали привычные манипуляции, а слух был заполнен суровой красотой песни, сложенной неизвестно кем и уже известной всей Маньчжурской армии:

И без страха отряд поскакал на врага,

На кровавую страшную битву,

И урядник из рук

Пику выронил вдруг —

Удалецкое сердце пробито.

Он упал под копыта в атаке лихой,

Кровью снег заливая горячей,

Ты, конек вороной,

Передай, дорогой,

Пусть не ждет понапрасну казачка.

За рекой Ляохэ угасали огни.

Там Инкоу в ночи догорало,

Из набега назад

Возвратился отряд.

Только в нем казаков было мало…

Да, мало осталось в армии тех, кто в прошлом году вступил в первые бои с японцами…

Долгие месяцы потерь и отступлений пулями, снарядами и болезнями смерть собирала свои обильные жертвы. Когда же военная удача после снятия Куропаткина вновь повернулась лицом к русским, смерть не только не приостановила своей кровавой жатвы, но, казалось, ещё активнее стала выкашивать ряды армии. Бои за Сандепу и окрестности, оборона Янтая, наступление на Ляодуньский полуостров… Сколькими солдатскими могилами устелен этот путь! Только в ходе трёхдневных мартовских боёв, когда русские войска прорывали оборону генерала Ноги на Циньчжоуских позициях и сходу брали Дальний, в батарее Кольцова выбило половину нижних чинов и почти всех лошадей. Конечно, вскоре из резервов прислали пополнение, но новые солдаты мало обстреляны, не имеют тех навыков стрельбы и сноровки, какие были у прежнего людского состава.

Утешает лишь одно: похоже, на ближайшее время о всяких долгих переходах с место на место можно забыть. Уже почти полтора месяца русская армия занята осадой японского гарнизона крепости Порт-Артур. В виде зеркального отражения повторяется история прошлогодней осады, когда войска Маресукэ Ноги стремились захватить этот город.

Невзирая на официальную пропаганду, твердящую, что «Люйшунь, покорившийся мечу Японии, навеки останется неприступной твердыней японского духа», боевой дух многих японских солдат и даже офицеров упал чрезвычайно. На протяжении всего прошлого года они, чувствуя себя героями, одерживающими победу за победой, тем не менее, словно волны прибоя, которые, накатившись на скалу, тут же отхлынывают, раз за разом бились о твердыню Порт-Артура и лишь добровольная капитуляция Стесселя — коменданта крепости, бывшего одновременно и начальником Квантунского укрепленного района, позволила ноге японского солдата ступить на обильно политые русской кровью бастионы.

Ныне же японцы со страхом наблюдали, как русские в течении четырёх месяцев, два из которых пришлись на суровую зиму, не только сумели остановить доселе победоносную армию микадо, но и отбросили её прямо в ловушку «Люйшуня», выход из которой оставался лишь по морю.

* * *

Мирный договор между Россией и Японией Портсмут, 29 апреля 1905 г.

СТАТЬЯ I

Мир и дружба пребудут отныне между их величествами императором всероссийским и императором Японии, равно как между их государствами и обоюдными подданными…Стучит телеграфный аппарат, серпантином змеится лента, в которую вчитывается генерал-адъютант Гриппенберг, главнокомандующий русскими вооружёнными силами в Маньчжурии.

«Исходя из нижеизложенных пунктов мирного договора с Японией, повелеваю Вам немедля по получении прекратить боевые действия и выслать к противнику паламентеров для заключения перемирия вплоть до момента ратификации договора.

Николай»

Оскар Казимирович выпускает из рук ленту, снимает фуражку и размашисто крестится:

— Ну, слава тебе, господи!

И тут же бросает стоящему рядом адъютанту:

— Капитан, извольте немедленно передать в войска: «прекратить огонь!». И вот ещё что, Антон Фомич: будьте добры, отыщите где-нибудь батистовое полотно: будем делегировать парламентёров…

* * *

За кормой японского посыльного катера, рыскающего в бухте Порт-Артура, взлетел водяной столб от взрыва семидесятишестимиллиметрового снаряда.

— Та-а-ак! Поймали его в вилочку, сейчас накроем! — Андрей Кольцов довольно улыбнулся, не отрывая от глаз бинокля:

— Прицел меньше один! Пальба батареей! Залп!

Вокруг катера выросла и тут же обрушилась водяная стена. На том месте, где только что было посыльное судёнышко, серо-зелёные волны покачивали деревянные обломки.

— Ваше благородие! Ваше благородие!

— Ну что ещё? — недовольно повернулся к телефонисту Емельяну Каширину Кольцов.

— Ваше благородие! Поступил приказ «Прекратить огонь, стволы зачехлить!»

— Что за ерунда? Почему?

— Не могу знать ваше благородие! Но только «солдатский телеграф» оченно интересные слухи передаёт. Быдто б наш Их высокопревосходительство енерал-атютан Грибенбергов к ихнему японскому превосходительству, который, то ись, Ноги, послов заслал. Навроде депеша есть, что ихний царь у нас пардону запросил — вот чтоб Ноги-то этот самый как питулировать шёл до нас…

— Капитулировать?

— Так точно, ваше благородие, я ж так и сказал…

— Батарея! Разрядить орудия! Похоже — мир, мужики…

…

СТАТЬЯ III.

Россия и Япония взаимно обязуются: 1) эвакуировать совершенно и одновременно Маньчжурию, за исключением территории, на которую распространяется аренда Ляодуньского полуострова, согласно постановлениям дополнительной I статьи, приложенной к сему договору, и 2) возвратить в исключительное управление Китая вполне и во всем объеме все части Маньчжурии, которые ныне заняты русскими или японскими войсками или которые находятся под их надзором, за исключением вышеупомянутой территории.

СТАТЬЯ IV.

Россия и Япония взаимно обязуются не ставить никаких препятствий общим мерам, которые применяются равно ко всем народам и которые Китай мог бы принять в видах развития торговли и промышленности в Маньчжурии.

СТАТЬЯ V.

Российское императорское правительство уступает императорскому японскому правительству, с согласия китайского правительства, аренду Порт-Артура и прилегающих территориальных вод, а также все права, преимущества и концессии, связанные с этой арендой или составляющие ее часть, и уступает равным образом императорскому японскому правительству все общественные сооружения и имущества на территории, на которую распространяется вышеупомянутая аренда. Обе высокие договаривающиеся стороны взаимно обязуются достигнуть упоминаемого в вышеуказанном постановлении согласия китайского правительства. Императорское японское правительство обязуется выплатить Российскому императорскому правительству сумму 25 миллионов золотых рублей в качестве денежной компенсации затрат. Императорское японское правительство заверяет со своей стороны, что права собственности русско-подданных на вышеупомянутой территории будут вполне уважены.

Лондон, Сити. Кабинет директора банка «Бэрингс». У собравшихся здесь людей вид чрезвычайно озабоченный, но торжественный. Владельцы банка — братья Бэринг — расположились на отдалении друг от друга: старший — на директорском месте, второй — справа от Т-образного стола. Напротив него — посол Российской Империи в Великобритании граф Александр Константинович Бенкендорф. За плечом у каждого с бюварами в руках вытянулись «клерки для особых поручений». Напольные часы в корпусе из чёрного дерева, стоящие в простенке, издали солидно-мелодичный звон, отбивая тринадцать часов дня по западноевропейскому времени.

— Итак, господа, мы собрались здесь, дабы банкирский дом «Бэрингс» смог выполнить поручение, возложенное на нас нашим доверителем — его величеством императором Японии. Приступим?

— Пожалуй, пора. Приступим — тут же откликнулся посол.

Младший из владельцев банка торжественно поднялся и произнёс:

— По поручению его величества императора Японии Муцухито на наш банк возложена обязанность перевести на российские счета денежную сумму, равную двадцати пяти миллионам золотых рублей, что составляет на сегодняшний день четыре миллиона восемьсот девяносто шесть тысяч триста четырнадцать британских фунтов стерлингов. Банк готов произвести данную выплату. В какой валюте господин русский посол предпочитает оформить выплату? Фунты? Франки? Марки?

— Я имею поручение от Его Императорского Высочества регента Великого Князя Николая Николаевича оформить перевод в российской валюте, исключительно золотыми рублями. При этом имеется чёткое указание направить деньги на предоставленный счет Государственного банка Российской Империи.

— Однако же в банке «Бэрингс» нет такого количества русской валюты! Во всей Великобритании вряд ли наберётся даже двенадцать миллионов русских рублей!..

…Спор длился почти два часа. В конечном итоге «высокие договаривающиеся стороны пришли к соглашению».

Российская Империя получила от Японии «в качестве компенсации затрат на строительство Порт-Артура» сумму в двадцать пять миллионов золотых рублей, тогда как на деле это строительство обошлось русской казне в семь миллионов ассигнациями. Всему миру было понятно, что, настояв на этом пункте договора, Витте в завуалированной форме истребовал от императорской Японии контрибуцию, как у проигравшей войну стороны…

СТАТЬЯ VI.

Россия и Япония обязуются эксплуатировать принадлежащие им в Маньчжурии железные дороги исключительно в целях коммерческих и промышленных, но никоим образом не в целях стратегических. Установлено, что это ограничение не касается железных дорог на территории, на которую распространяется аренда Ляодуньского полуострова.

СТАТЬЯ VII.

Русским подданным, жителям уступленной Японии территории, предоставляется продавать свое недвижимое имущество и удаляться в свою страну, но, если они предпочтут остаться в пределах уступленной территории, за ними будут сохранены и обеспечены покровительством, в полной мере, их промышленная деятельность и права собственности, при условии подчинения японским законам и юрисдикции. Япония обязуется вполне обеспечить за этими жителями их имущественные права и право свободного отправления религиозных обрядов.

…Уже к концу 1910 года в руках русских промышленников Люйшуня, как по прежней китайской традиции официально назвали Порт-Артур оказалась сосредоточена почти вся механизированная строительная промышленность города и тридцать процентов морского пароходного сообщения как на ближних — вокруг Ляодуня, с заходами в русский порт Дальний, ставший кроме того и военно-морской базой, китайский Догушань и корейский Пхеньян — так и на дальних морских сообщениях, с рейсами в Индокитай, Владивосток и даже в новозеландский Окленд… Японским властям Люйшуня такое положение вещей было не по вкусу, однако проводить какие-либо репрессивные меры против русских они не рисковали: японская территория заканчивалась в версте от крепостных ворот, а дислоцированные в Дальнем русские дивизии могли при необходимости без особой спешки в течении полусуток оказаться в зоне прямого винтовочного огня от стен: был бы приказ! А приказ вполне мог быть отдан: уже давно всем стало ясно, что, в отличии от покойного племянника-подкаблучника, получившего некогда от японского полицейского безнаказанный удар саблей по голове на улице Оцу, нынешний фактический правитель Российской Империи не позволит остаться неотмщённым ни малейшему покушению на своё достоинство и на достоинство России и её граждан…

СТАТЬЯ VIII.

Япония обязуется войти с Россией в соглашение в видах предоставления русским подданным прав по судоходству и рыбной ловле вдоль берегов всех японских владений. Условлено, что таковое обязательство не затронет прав, уже принадлежащих японским или иностранным подданным в этих краях.

14 мая 1905 года на параллельных курсах при прохождении Цусимского пролива встретились русская Тихоокеанская эскадра вице-адмирала Рожественского и корабли Японского императорского флота под командованием адмирала Того. В момент, когда штевни головных кораблей поравнялись, на обеих эскадрах горны одновременно заиграли сигнал «Захождение». Матросы обоих флотов, находящиеся на верхней палубе, встали лицом к проходящим иностранным кораблям и приняли положение «Смирно», а офицеры, кроме того, приложили руки к козырькам фуражек. Война окончилась, им всем больше нечего было делить, незачем сражаться и гибнуть в пучине вод Цусимы…

СТАТЬЯ IX.

Так как действие договора о торговле и мореплавании между Россией и Японией упразднено было войной, императорские правительства российское и японское обязуются принять в основание своих коммерческих сношений, впредь до заключения нового договора о торговле и мореплавании на началах договора, действовавшего перед настоящей войной, систему взаимности на началах наибольшего благоприятствования, включая сюда тарифы по ввозу и вывозу, таможенные обрядности, транзитные и тоннажные сборы, а также условия допущения и пребывания агентов, подданных и судов одного государства в пределах другого.

СТАТЬЯ X.

В возможно скорейший срок по введении в действие настоящего договора, все военнопленные будут взаимно возвращены. Императорские правительства российское и японское назначат каждое со своей стороны особого комиссара, который примет на свое попечение пленных. Все пленные, находящиеся во власти одного из правительств, будут переданы комиссару другого правительства или его представителю, надлежащим образом на то уполномоченному, который примет их в том числе и в тех удобных портах передающего государства, кои будут заблаговременно указаны последним комиссару принимающего государства. Российское и японское правительства представят друг другу, в скорейшем по возможности времени, после окончания передачи пленных, документами оправданный счет прямых расходов, произведенных каждым из них по уходу за пленными и их содержанию со дня пленения или сдачи до дня смерти или возвращения. Россия обязуется возместить Японии, в возможно скорейший срок по обмене этих счетов, как выше установлено, разницу между действительным размером произведенных таким образом Японией расходов и действительным размером равным образом произведенных Россией издержек.

СТАТЬЯ XI.

Настоящий договор будет ратификован его императорским высочеством регентом всероссийским и его величеством императором Японии. О таковой ратификации, в возможно короткий срок и во всяком случае не позднее, как через пятьдесят дней со дня подписания договора, будет взаимно сообщено императорским правительствам российскому и японскому через посредство посла Американских Соединенных Штатов в С.-Петербурге и французского посланника в Токио, и со дня последнего из таковых оповещений этот договор вступит, во всех своих частях, в полную силу. Формальный размен ратификаций последует в Вашингтоне в возможно скорейшем времени.

СТАТЬЯ XII.

Настоящий договор будет подписан в двух экземплярах на французском и английском языках. Оба текста совершенно сходны; но, в случае разногласия в толковании, французский текст будет обязательным. В удостоверение чего, обоюдные уполномоченные подписали настоящий мирный договор и приложили к нему свои печати. Учинено в Портсмуте (Ньюгэмпшир) двадцать третьего августа (пятого сентября) тысяча девятьсот пятого года, что соответствует пятому дню девятого месяца тридцать восьмого года Мейджи.

ПОДПИСАЛИ: ЮТАРО КОМУРА, СЕРГЕЙ ВИТТЕ, К.ТАКАХИРА, РОЗЕН.

«Корабельное устроение»

«Ногою твёрдой стать при море…»

А.С. Пушкин

10 июля 1906 года морской министр Российской империи Алексей Алексеевич Бирилев отчитывался перед Великим Князем Николаем Николаевичем по результатам работы Специальной комиссии по военно-морским делам.

— Ваше Императорское Высочество! Специальная комиссия, созданная по вашему именному повелению после Маньчжурской войны после 1 мая 1905 года, занимающаяся исследованием причин недостаточно эффективных боевых действий на морском театре и неоправданных потерь кораблей и личного состава, выполнила свою работу в части, касающейся инженерно-корабельного исследования. Выводы по этой части были сделаны нашими лучшими корабельными инженерами господами Кутейниковым, Костенко и Крыловым. По их авторитетному мнению, Ваше Высочество, главные причины потерь, понесённых нашим флотом, следующие:

— недостаточно добросовестное несение караульной службы на эскадрах (в первую очередь дислоцировавшейся на рейде Порт-Артура) в период, непосредственно предшествовавший японскому нападению, а также плохая организация служб обнаружения противника и боевого траления;

— увеличение малой, средней и большой дистанций артиллерийского огня противника вследствие принятия им на вооружение современных морских орудий с семи — пятнадцати — двадцати пяти до двадцати — пятидесяти — семидесяти пяти кабельтовых;

— очень большая разрушительная сила фугасных снарядов при огне по кораблям, не имеющих сплошного бронирования по всей длине ватерлинии и весьма малое по высоте борта.

Также ими были сделаны важные выводы по морской тактике. Специальной комиссией признано необходимым:

По артиллерийскому действию огня:

— Признать необходимость в увеличении дальнобойности, меткости, скорости и фугасного действия артиллерии главного калибра;

— Признать необходимость в увеличении среднего калибра. В этом отношении существует два мнения: либо увеличение калибра средней артиллерии — слияние ее с главным калибром, либо установление его в пределах десяти дюймов;

— Необходимо провести создание механизированных систем управления огнем. По поводу бронирования боевых кораблей:

— Признать необходимость в создании сплошного бронированного пояса по ватерлинии;

— Ввиду увеличения дистанций открытия огня, признать допустимым возможного уменьшения толщины бронирования на кораблях.

— Признать особую необходимость в сплошном бронировании бортов.

— Имея в виду величину углов падения снарядов на больших дистанциях, признать необходимость бронирования всей верхней палубы.

По военному кораблестроению:

— Признать необходимость увеличения запаса боевой плавучести и остойчивости, с усилением бронирования.

По скорости:

— Признать необходимость в увеличении скорости хода, причем особое внимание должно быть обращено на увеличение тактической скорости. В исполнении вышеизложенных требований считаем необходимым применить следующие основополагающие принципы:

— количественное и качественное увеличение артиллерийского вооружения, в основном крупнокалиберного;

— более полное бронирование, в наибольшей мере обеспечивающее живучесть корабля в артиллерийском бою;

— обеспечение наибольших плавучести и остойчивости при разрушениях корпуса в результате попадания торпеды или подрыва боевого корабля на мине;

— дальнейшее увеличение скорости, позволявшей удерживать выгодную позицию в артиллерийском бою.

При возможном строительстве кораблей в России по планируемым характеристикам подобных проектируемому британскому «Дредноуту» считаем необходимым придерживаться следующих принципов:

— число орудий главного калибра в залпе не должно быть более шести и менее четырех, что позволяет судить о положении средней траектории относительно цели;

— промежутки между залпами должны определяться временем стояния всплеска, дабы исключить возможность ошибки в наблюдении знаков падения;

— как следует из наших расчетов существующей скорострельности, их следует иметь на линейном корабле не менее восьми или двенадцати.

По мнению господина Крылова, масса всей брони должна составлять не менее двадцати девяти процентов водоизмещения, вооружения — девятнадцати процентов, корпуса — двадцати процентов, механизмов и котлов — двенадцати процентов, прочие статьи нагрузки — двадцати процентов.

Морское Министерство совместно с господами морскими инженерами предлагаем наброски новой судостроительной программы возрождения нашего флота. В ней мы предусматриваем постройку минимального количества боевых кораблей, а именно следующих:

Два эскадренных броненосца нового типа водоизмещением по двадцать две тысячи тонн, две броненосные авиаматки — по двадцать тысяч тонн, четыре легких турбинных крейсера — по четыре-пять тысяч тонн, двадцать четыре эскадренных миноносца — по тысяче тонн и сорок восемь шхерных миноносцев — по двести пятьдесят тонн, шесть подводных лодок-заградителей — по тысяче тонн, шестнадцать средних подводных лодок — по восемьсот тонн и двадцать четыре малых подводных лодки — по двести тонн, шесть военных транспортов — по три тысячи тонн.

После прошедшей войны в русском флоте подводные лодки рассматриваются как средство позиционной борьбы. Вместе с тем было признана способность подводных лодок к самостоятельным наступательным действиям, за счет изменения некоторых их тактических свойств, прежде всего увеличения скорости, дальности действия средств наблюдения, усовершенствования связи и т. д. В нашем флоте думается необходимо использовать типы подводных лодок со следующими техническими данными:

Подводный минный заградитель «Краб»: водоизмещение пятьсот шестьдесят-семьсот сорок тонн, скорость в надводном положении одиннадцать узлов, под водой — семь с половиною, дальность хода на поверхности тысяча девятьсот, в подводном положении — восемьдесят две мили, дизель и электромотор, скорость погружения — четыре минуты, экипаж — пятьдесят три человека, вооружение — одна трехдюймовая пушка, два торпедных аппарата калибром в двадцать один дюйм и шестьдесят мин заграждения типа «П-100».

Подводный минный заградитель «Миноносец-1»: водоизмещение тысяча-тысяча триста сорок тонн, скорость в надводном положении двенадцать узлов, в подводном — восемь с половиной узлов, дальность хода надводном положении две тысячи девятьсот миль, в подводном — сто восемьдесят две, дизель и электромотор, скорость погружения — две минуты, экипаж — шестьдесят пять человек, вооружение — две трехдюймовые пушки, одна полуторадюймовая пушка, четыре торпедных аппарата калибром в двадцать один дюйм и восемьдесят четыре мины заграждения «П-100».

Средняя подводная лодка «Акула»: восемьсот пятьдесят — тысяча восемьдесят тонн водоизмещения, скорость её достигнет в надводном положении девятнадцати узлов, в подводном — одиннадцати, дальность хода под водой такая же, как у «Миноносца-1», в надводном положении несколько меньше, две тысячи пятьсот миль, дизель и электромотор, скорость погружения — полторы минуты, экипаж — пятьдесят восемь человек, две трехдюймовые пушки, одна полуторадюймовая пушка, восемь торпедных аппаратов калибром в двадцать один дюйм.

Крейсерская подводная лодка «Буревестник»: водоизмещение тысяча сто — тысяча четыреста девяносто тонн, скорость — пятнадцать и десять узлов соответственно, способна пройти по морской поверхности четыре тысячи девятьсот миль, под водою — сто пятьдесят две, дизель и электромотор, скорость погружения — две минуты, экипаж — шестьдесят два человека, вооружение — две четырехдюймовые пушки, две полуторадюймовые пушки, десять торпедных аппаратов калибром двадцать один дюйм.

Малая подводная лодка «Язь-2»: двести пятьдесят-триста сорок тонн водоизмещением, скорость в надводном положении двенадцать узлов, в подводном — восемь узлов, дальность хода на поверхности тысяча двести, в подводном положении — шестьдесят две мили, дизель и электромотор, скорость погружения — одна минута, экипаж — двадцать один человек, вооружение — две полуторадюймовые пушки, четыре торпедных аппарата калибром в двадцать один дюйм.

Мы считаем, что в ходе военных действий на море крайне необходимо перейти на больший калибр артиллерии, до четырех-шести дюймов. Торпедные аппараты необходимо срочно сменить с калибра пятнадцати и восемнадцати на двадцать один дюйм, дабы при нанесении торпедного залпа по кораблям противника была реальная возможность нанесения ему весьма значительного ущерба. Это возможно осуществить лишь при большей дальности движения торпеды, новой двигательной установке и усиленной боевой части, снаряженной тротилом.

Эскадренный миноносец «Страшный»: водоизмещение тысяча-тысяча двести тонн, скорость — тридцать три с половиною узла, дальность хода две тысячи двести миль, экипаж — сто пятнадцать человек, вооружение — четыре четырехдюймовые пушки, две полуторадюймовые пушки, шесть торпедных аппаратов калибром в двадцать один дюйм и двадцать четыре мины заграждения типа «Рыбка».

Эскадренный миноносец «Могучий»: тысяча двести восемьдесят — тысяча пятьсот десять тонн, скорость — тридцать пять с половиной узлов, дальность хода две тысячи восемьсот миль, экипаж — сто тридцать пять человек, вооружение — шесть четырехдюймовых пушек, две полуторадюймовые, восемь торпедных аппаратов калибром в двадцать один дюйм и сорок восемь мин заграждения «Рыбка».

Наряду с уже созданными артиллерийскими системами разного калибра, с учетом их унификации и единства их применения на кораблях императорского военного флота, начата работа над системами управления огня, новыми дальномерами и иными приборами наведения и наблюдения.

В настоящее время Морское министерство признало необходимым создание принципиально нового прибора точной стрельбы для орудий большого калибра. Представляется, что для его разработки необходимо, основываясь на открытых при опытах с радио господина Попова эффектах отражения коротких и длинных радиоволн излучаемых в сторону кораблей противника. После возврата отраженных радиоволн возможно достаточно точно рассчитать расстояние до противника, даже скрытого от визуального наблюдения, как-то в тумане или в ночное время. Точность расчета огня таким способом теоретически позволяет с нескольких залпов поражать вражеский корабль, но самое главное экономится время на расчетах и стрельбе.

Озвучу боевые данные уже принятых артиллерийских систем, которые планируется устанавливать на корабли:

На эскадренные миноносцы: четырех-шести дюймовые пушки, щитовое бронирование, одноорудийные установки.

На легкие турбинные крейсера: пятидюймовые пушки, башенное бронирование, двухорудийные установки.

На иные крейсера, до уровня тяжелого шести-, восьми и десятидюймовые орудия, башенное бронирование, двухорудийные установки. Остальная артиллерия: двенадцати и шестнадцати дюймов должны устанавливаться в двух — и трехорудийных бронированных башнях.

— Ваше Императорское Высочество! Мне думается, дальше пересказывать доклад нет смысла. Думаю, что Вы сами соизволите его внимательно изучить и принять решение по его поводу, без наших подсказок.

— Да, Иван Михайлович можете быть свободным. Прошу через два дня прибыть ко мне на аудиенцию, к двум пополудни.

* * *

Ровно через два дня морской министр вновь стоял навытяжку перед Регентом и его братом Петром Николаевичем — председателем, Объединенного Военно-Технического Комитета.

— Что же господин Министр, нам думается, вы с господами корабельными инженерами поработали на славу.

Ваш доклад весьма полезен, думается в ближайшее время на его основе необходимо разработать концепцию нашего нового, в основном прибрежного флота, и также разработать программу корабельного строительства небольшого, но очень боеспособного Военного Флота, который будет включать, как тяжелые, так и легкие, включая так называемые «москитные» силы.

Сейчас нам необходима в самую первую очередь реформа наземных сил, как понёсших основные потери в минувшей войне. А ведь это потребует очень больших денежных расходов, как все мы прекрасно понимаем. Казна не бездонный мешок, к сожалению, денег почти нет. Даже сумма в двадцать пять миллионов рублей, которую мы получили от Японии в качестве замаскированной контрибуции, не может радикально улучшить положение дел. Поэтому ваше решение дает нам несколько сотен миллионов рублей на Армию, за что Вас сердечно благодарю!

— Тем более и ваши решения о проведении некоторой реформы Военного Флота уже начали приносить хорошие всходы. Благодаря Вашим рапортам мы значительно расширили доступ в морской корпус, куда до последнего времени принимали лишь детей военных моряков, а также потомственных дворян. Вами в прошлом году изданы временные положения о судах вооружённого резерва, правила об аттестационных комиссиях в портах и новое положение о прохождении службы офицерами флота, которые разделены на строевой и береговой составы.

Сейчас в нашем флоте установлена классификация судов с разделением его как на «действующий», а также на первый и второй резервы. С помощью господ Костенко и Крылова были определены сроки службы судов в действующем флоте: для линейных кораблей и броненосных крейсеров — десять лет, для крейсеров и минных судов — до тех пор, пока их элементы удовлетворяют требованиям для нахождения в боевом строю. Министерством под вашим руководством введено положение об управлении заводами морского ведомства, причем были выделены из состава Санкт-петербургского порта судостроительные верфи, а в основу их управления положены коммерческие начала. И, наконец, два месяца назад было издано положение о начальниках морских сил и опубликован наказ об управлении морскими командами.

Господа корабельные инженеры переведены в офицерские чины, а также по Вашему личному приказу образованы два военно-морских кружка — в Петербурге и Севастополе. Министерство под Вашим руководством отмечено неизменно благожелательным отношением оного ко всему действующему флоту и нуждам его личного состава. А наиглавнейшим вашим достоинством является откровенное признание непригодности старой системы управления морским ведомством, приведшей флот к поражениям 1904–1905 годов, и решимостью провести в жизнь необходимые флоту реформы. За это честь и хвала Вам, многоуважаемый Иван Михайлович!

Нами было принято решение, что столь выдающиеся Ваши заслуги не должны остаться неотмеченными. Поэтому я выражаю Вам удовольствие и с радостью вручаю орден Святого Благоверного Александра Невского.

С этими словами Великий Князь подошёл к морскому министру, держа в руках деревянный ящичек, из которого извлёк орденскую звезду и торжественно закрепил её на чёрном с золотом министерском мундире.

— А сейчас, Алексей Алексеевич, нам необходимо обсудить несколько очень важных для нас всех вопросов: Необходимо начать разработку для нашей Армии и Флота аэропланов и не спортивных — для развлечения публики, а боевых, дабы они проводили воздушную разведку, а также могли поразить противника с небес.

Как нам стало недавно известно, ранее в нашей Империи уже создавались не только проекты управляемых летательных аппаратов, но и собственно действующие образцы. Однако по злому ли умыслу на вредительство или же по обычной косности мышления некоторых административных чинов, ни один образец так и не был изготовлен серийно и, соответственно, не поступил в войска.

Также необходимо одновременно передать нашим кораблестроителям наше пожелание, о создании проекта авиаматки для использования летательных аппаратов не с берега, а непосредственно с моря. Хотелось бы увидеть сей проект месяца через четыре. Вот Его Высочество Петр Николаевич предлагает передать проектирование господам Костенко и Кутейникову. Для Флота, думается, это будет очень полезная вещь.

Особенности национального прожектёрства

— Мы люди бедные и по бедности своей мелкоскопа не имеем, а у нас так глаз пристрелявши.

Н. Лесков. Левша

Всем известной особенностью российской государственной машины на протяжении многих поколений чиновников является стремление к стагнации и нежелание способствовать без крайней необходимости внедрению каких-либо новшеств. Если нововведения «сверху», исходящие от высшей власти, ещё кое-как, что называется, «со скрипом» вводятся в жизнь, то новшества, исходящие из народной толщи всячески откладываются под сукно и для внедрения их зачастую не хватает всей жизни «маленького человека. Помните, как лесковский Левша рвался из последних сил:

«Скажите Государю, что англичане ружья кирпичом не чистют, так пусть бы и у нас не чистили, а то не дай бог войны — они стрелять не годятся!».

Талантливейшие русские люди, зачастую самоучки-самородки, из поколения в поколение совершали выдающиеся изобретения, которые россиянская бюрократия благополучно игнорировала. Изобретения Кулибина, Черепановых, Можайского и других сынов России, отвергнутые «казёнными душами» спустя какое-то время появлялись из-за кордона, вот только создателями числились различные Эдисоны и Райты. Сложно сказать, происходило ли это из-за параллельного развития конструкторской мысли или же — что вероятнее — благодаря банальному хищению «интеллектуальной собственности»: вероятнее всего имело место и то и другое.

Однако российское государство, одной рукой отмахивавшееся от созданий «собственных платонов и быстрых разумом невтонов», другой рукой вынуждено было щедро изливать средства на приобретение тех же самых изобретений, но уже снабжённых ярлычком «мэйд ин заграница»…

Случались, правда, в Русской державе времена, когда «чернильные души» различных канцелярий, ощутив над загривком ослоп грозного Иоанна или тяжёлую дубинку Петра-преобразователя начинали активное движение. По большей части это, конечно, была ИБД, то бишь «имитация бурной деятельности», однако в такие периоды русские изобретатели, как правило, могли довести свои изобретения до воплощения в жизнь с гораздо большею степенью вероятности. После того, как все сферы жизни Российской Империи (кроме, пожалуй, церковной) оказались под пристальным вниманием Регента при малолетнем императоре Алексее II, выяснилось, что в народе происходит прямо-таки брожение интеллекта.

Объединенный Военно-Технический Комитет председательствуемый Великим Князем Петром Николаевичем — братом Регента — был вынужден сформировать специальные комиссии по направлениям деятельности: Авиационную, Инженерно-техническую, Морскую, Артиллерийскую и Моторно-транспортную.

Были не только приняты к рассмотрению новые прожекты технических новинок и усовершенствований, созданные российско-подданными, но и, помимо этого, подняты технические архивы за последние тридцать лет и приглашен к сотрудничеству ряд непризнанных у себя на родине талантливых иностранных изобретателей.

Кто из сотрудников Военно-Технического Комитета впервые узнал о применении во время войны самодельных ручных бомб из латунных орудийных гильз с мелинитовой начинкой — неизвестно. Однако же этот факт вызвал интерес. Узнать же имя изобретателя не составило большого труда. На Дальний Восток был направлен приказ об откомандировании капитана Кольцова вместе с образцами изобретённой им бомбы в распоряжение начальника Инженерно-технической комиссии при ОВТК. Приказ — дело такое: приятен он тебе лично или неприятен, а в любом случае будь добр приложить все усилия к выполнению. Поэтому Андрей Кольцов вновь, уж который раз за год с небольшим, ехал в вагоне через всю страну. Позади осталось послевоенное обустройство в гарнизоне Дальнего, пополнение поредевшего в боях артдивизиона людским и конским составом, нудное писание бюрократических «отношений» на замену изношенных орудий с расстрелянными каналами стволов на новые, «запросов» на получение трёхдюймовых гранат и фугасных выстрелов, внутригарнизонные торжества по поводу подписания мира и получения новых чинов и наград (сам Кольцов также в дополнение к «Анне» четвёртой степени получил орден Святого Владимира с мечами).

Капитан был рад такому приятному повороту в судьбе. Намного комфортнее нести службу в столице, нежели на заштатном разорённом войной Ляодунье, а название «Инженерно-техническая комиссия» звучит гораздо солиднее, чем просто «полевая батарея». Помимо всего прочего, Андрей Викторович был доволен, что наконец-то надолго возвращается под крышу родительского дома на Обводном канале.

Однако по прибытии в Санкт-Петербург Кольцову пришлось убедиться, что служба на новом месте — отнюдь не синекура для героя Маньчжурии. Председатель Объединенного Военно-Технического Комитета Великий Князь Петр Николаевич оказался руководителем не только умным, но и чересчур энергичным, повторяя характером своего старшего брата Николая, который, бывало говаривал:

— Я вам не покойный император Пётр, он-то просто Россию поднял на дыбы, а я ещё и барьеры на галопе брать заставлю!

Капитану Кольцову, помимо задачи усовершенствования его ручных бомб, была поручена разработка приспособлений для их залпового метания на расстояние, недостижимое для броска рукой, а также секретные проекты приспособления для сбрасывания бомб с аэропланов и аэростатов, которые разрабатывались Авиационной комиссией и зажигательной бомбы специально аэропланного использования.

К середине осени первый действующий образец «кассетного гранатодержателя системы Кольцова» был отправлен на практические воздушные испытания на разведывательном дирижабле отечественной разработки по проекту капитана А.И. Шабского «Учебный». В ходе испытаний выяснилось, что, хотя нареканий к работе механизма гранатодержателя нет, но авиаторам доставляет определённое неудобство процесс переснаряжения кассет гранатами после того, как обе серии по пять гранат сброшены на землю. На борту «Учебного» могли подниматься лишь трое людей, двое из которых вынуждены были следить за двигателем, приводящем в движение два воздушных винта, расположенных по обе стороны гондолы. Опускаться же постоянно в расположение воздухоплавательного подразделения для замены гранатных кассет летательному аппарату было неудобно и отнимало чересчур много драгоценного времени, необходимого для наблюдения. Вследствие этого было принято решение использовать данные гранатодержатели лишь в качестве подсобного средства вооружения аэростатов на случай необходимости срочного бомбардирования открыто расположенных наземных целей в виде живой силы и позиций артиллерии противника.

* * *

Ораниенбаум, канцелярия Офицерской Стрелковой Школы.

20 апреля 1909 года.

— Здравия желаю, господин ротмистр.

— И вам того же господин капитан.

— Капитан Кольцов, Андрей Викторович — военный представитель на Рижском и Петербургском заводах «РБВЗ». Вас должны были предупредить…

— Да, разумеется, господин капитан. Чем могу помочь?

— Прошу вас помочь в предоставлении мне для использования в служебных целях небольшого автомотора, а то приходится частенько мотаться, то туда, то сюда, просто не успеваю вовремя.

— Думаю, что смогу вам помочь. На днях нами получено для округа пять легковых и десять грузовых машин, кстати говоря, вашего же Русско-Балтийского завода. Так что попрошу Вас передать мне заявку на предоставление транспорта и получить автомотор в полное своё распоряжение на всё время пребывания здесь.

Еще один вопрос по существу: вам необходим просто автомобиль, или же вкупе с прикомандированным шоффэром?

— Да пожалуй, что лучше с водителем: к сожалению, моё искусство управления автомотором, в отличие от верховой езды, оставляет желать лучшего. В своё время я прослушал краткий курс вождения и даже проехал саженей пятьсот за рулём, однако качество этой езды, увы, крайне неудоблетворительно.

— Хорошо, извольте завтра, к восьми утра прибыть к гаражу за машиной. Заодно и оформите командировку для нашего шоффэра.

— Спасибо, господин ротмистр!

— Нечего меня благодарить, господин капитан, одно дело делаем.

Утро. Капитан Кольцов подходит к штабу автотранспортного батальона при «Офицерской Стрелковой Школе».

— Здравствуйте, Андрей Викторович!

Из открытого окна на него смотрит новый знакомый.

— Я взял на себя смелость и уже оформил все необходимые для вас документы. Кстати, вот прошу любить и жаловать: Ваш персональный шоффэр — старший унтер-офицер Первого Кавказского железнодорожного батальона, кавалер Знака Военного Ордена Павел Васильев.

К капитану подошёл среднего роста, унтер с Георгием на кожаной куртке, блеснут умными глазами с хитринкой:

— Здравия желаю, ваше благородие!

— Здравствуй, братец. Ладно, унтер, время не терпит: поехали на Русско-Балтийский вагонный завод, а там посмотрим, годишься ты мне, или как.

— Слушаю, ваше благородие. Разрешите идти заводить?

— Ступай, братец, да подгони мотор побыстрее…

Первые верст десять шоффэр и офицер проехали в молчании. Видимо желая скрасить скуку поездки, капитан Кольцов задал унтер-офицеру вопрос, что за машина и что из себя представляет.

Ответ последовал незамедлительно: автомотор русский, изготовлен в 1908 году. Выпускается серийно на Русско-Балтийском вагонном заводе с применением передовой технологии. Двигатель — четырехтактный, четырехцилиндровый, все цилиндры отлиты в одном блоке, вертикальный о расположенный нижнеклапанный рядный, водяного охлаждения, мощность мотора — двадцать лошадиных сил. Автомобиль развивает максимальную скорость до шестидесяти вёрст в час. Езда на четыреста вёрст на одной заправке. Марка «Руссо-Балт С 24–30, третья серия».

— Хорошо, братец, вижу, машину знаешь, хвалю! Что ты скорость сбрасываешь? Поехали дальше.

— С каких пор в шоффэрах, Павел?

— А как война кончилась, так я и попал сюда.

— А на войне где был?

— Так по специальности своей воинской: на бронепоездах, что на КВЖД действовали. Там и крестик заработал: мы как раз хунхузов тогда здорово пощипали. А уж потом господин ротмистр, Владимир Иванович, меня сюда в школу забрали. Мы с ними в 1907 году бронемашину гоняли для проверки всяческой, а команду над нами имел тогда их высокоблагородие полковник Филатов. Ох мы тогда и поездили вволюшку! За малым чуть не разбили эту броненоску.

— А где же испытывали ее?

— Да на ружейном полигоне под Ораниенбаумом: полигон тот при нашей Офицерской стрелковой школе был. Мы на этой машине за шестьсот верст проездили, по шоссе она хорошо раскатывала, а по проселкам, ну никак, да и ломалась частенько. Да и пулеметы разные на него ставили, всё не могли выбрать, какие лучше будут.

— А какие пулемёты?

— Дак что, ваше благородие, известное дело: «Максим», «Мадсен» и французский «Гочкис».

Рапорт капитана Кольцова, военного представителя при акционерном обществе «Российско-Балтийский Вагонный завод» в Военно-Технический отдел при Военном Министерстве о положении дел по производству автомобилей для военных нужд, от 1 числа декабря месяца 1910 года.

…Автомобильный отдел Акционерного общества Русско-Балтийского вагонного завода в Риге (РБВЗ) был учрежден по предложению, направленному в Совет правления Общества его председателем М.В. Шидловским. Изготовив свой первый легковой автомобиль модели «C 24/30» 27 мая 1908 года, правление РБВЗ одновременно направило в Военное министерство заявление с предложением о поставке легковых автомобилей для штабной службы в армии. Через месяц Военным Министерством был сделан запрос о возможности заказа на заводе также и грузовых автомобилей грузоподъёмностью полторы, две и три тонны.

С 15 по 27 мая 1909 года в Санкт-Петербурге была проведена III Международная автомобильная выставка, которая, как и две предыдущие, находилась под пристальным вниманием Военного министерства и автомобильных кругов русского общества. В этой выставке впервые принял участие новый российский производитель автомобилей — Акционерное общество Русско-Балтийского вагонного завода. Участие Русско-Балтийского вагонного завода в выставке не осталось без внимания Военного министерства. Автомобильный отдел завода был награждён Золотой медалью «За установление автомобильного производства в России».

16 мая 1909 года Его Императорским Высочеством Регентом Российской Империи был подписан указ о формировании в Санкт-Петербурге при Отделе военных сообщений Главного управления Генерального штаба Русской Императорской армии Первой Учебной автомобильной роты, командиром которой был назначен капитан Петр Иванович Секретев. Доношу, что капитан Секретев взялся за новое дело весьма основательно. Согласно предписанию начальника Отдела военных сообщений Главного штаба от 23 ноября 1909 года, он был откомандирован для всесторонней инспекции в Ригу на Русско-Балтийский вагонный завод.

Эта командировка была вызвана заявлением правления Акционерного общества Русско-Балтийского завода от 19 июля 1909 года в Главное инженерное управление «О создании на заводе воздухоплавательного и автомобильного отделов» и предложением правления завода о поставке двух типов пассажирских автомобилей и одного типа грузовика для Военного министерства. Секретев обследовал завод, признал его пригодным для выпуска трёхсот автомобилей в год и в своем рапорте от 1 декабря 1909 года подчеркнул, что «завод все части автомобиля делает самостоятельно, за исключением манометра, радиатора и магнето». В заключение капитан Секретев докладывал о целесообразности поставки в роту нескольких машин завода. После инспекции Секретевым Русско-Балтийского вагонного завода в Риге в 1910 году мною была достигнута договоренность о крупных поставках автомобилей «Руссо-Балт» в Русскую Императорскую армию.

Должен внести некоторую поправку к прошлогодним выводам, сделанным капитаном Секретевым. Она состоит в том, что Рижское отделение завода по состоянию на 15 ноября текущего года стало уже способно производить в год 250 легковых и 520 грузовых автомобилей. Что же касается Петербурга, то там возможен выпуск 130 легковых, и 310 грузовых автомобилей, не считая аэропланного завода, где в экстренном случае возможен выпуск 180 легковых, и 250 грузовых автомобилей.

Дополнительно прилагаю к своему рапорту сие приложение к заявлению правления Акционерного общества Русско-Балтийского вагонного завода в Риге в Главное инженерное управление о создании на заводе воздухоплавательного и автомобильного отделов. 19 июня 1910 года.

«Автомобили.

Русско-Балтийский вагонный завод предлагает три типа автомобилей, пригодных для целей военного характера.

I. Пассажирский на 5–6 человек с двигателем 24 лошадиные силы. Этот автомобиль специально сконструирован для русских дорог.

II. Автомобиль в 12 лошадиных сил. Русско-Балтийский вагонный завод рекомендует для службы на аэродромах. По своей конструкции он отличается высшей степенью простоты.

III. Грузовой автомобиль в 22 лошадиные силы. Этот тип автомобиля специально приспособлен для перевозки дирижаблей в разобранном виде, а также сараев для них.

Мотор очень простой конструкции с цилиндрами, отлитыми заодно, и одним распределительным кулачным валом, автоматическим карбюратором, работающим очень экономно, и зажиганием от магнето высокого напряжения. Все подшипники, включая мотор и колеса, на шариках, чем достигается, возможно, легкий ход. Имея в виду наибольшую простоту, завод применяет в этих автомобилях цепню передачу, причем цепи защищены плотно кожухом от проникновения пыли и грязи. Все части легко доступны, и все механизмы могут быть обслуживаемы одним человеком. Цены и сроки высылаются немедленно по поступлении запросов на каждый предмет отдельно.

(Мощность двигателей всех автомобилей указана не номинальная, а налоговая)».

«Так тяжкий млат, дробя стекло, куёт булат»

На работушку поспел,

Я машинушку пустил,

Народная песня

После экономического кризиса 1902–1904 годов Российская Империя оказалась в сложном положении. С одной стороны, благодаря «пинкам регентским сапогом» (по саркастической шутке журналиста-юмориста Николая Шебуева) удалось круто переменить ход войны с самураями и даже отобрать у тех назад почти всё ранее потерянное. С другой стороны и кризис и война ярко, словно ртутной лампой Купер-Хьюита высветили всю экономическую и военную несостоятельность современного положения дел в стране.

Недоволен своим положением был весь народ: от дворян до чернорабочих. Промышленность еле сводила концы с концами. Урожай, собираемый крестьянами с жалких участков истощённой земли с каждым годом всё более снижался. Огромные потери в армии, понесённые главным образом из-за дезорганизованности и технической отсталости войск, а также из-за неэффективного этими же войсками управления, особенно в начале прошедшей войны, вызвали не только озлобление среди нижних чинов, но и недовольное брожение в массе фронтовых офицеров. Громадная территории Империи были фактически изолированы друг от друга вследствие совершенной неразвитости всех путей сообщения за исключением речного транспорта.

Однако же, представляя всю сложность положения в стране, Регент Престола Российской Империи при малолетнем императоре Алексее II решил, будучи по складу ума человеком, прежде всего, военным, крепко взять под свой контроль хотя бы те направления развития техники, от которых напрямую зависела обороноспособность страны. На заседании Государственного Совета Великий Князь Николай Николаевич прямо заявил: «от технического прогресса напрямую зависит не только то, будут ли Русская армия и флот в состоянии противостоять врагам в вероятной будущей войне, но также и то, будет ли русская промышленность загружена заказами, а транспорт — чётко, быстро и аккуратно перемещать грузы и пассажиров. А то ведь срам какой: желтолицые япошки чуть было не побили вдесятеро превосходящую армию за счёт грамотной тактической организации и применения военно-технических новинок, а мы даже резервы как следует не могли доставлять на фронт — по одной-единственной перегруженной железнодорожной «нитке». Кроме того, развитие промышленности и транспорта будет способствовать сокращению числа безработных и недовольных, что является необходимым в свете недавних противоправительственных брожений».

При строительстве новых военных кораблей характерным стало значительное увеличение их водоизмещения и скорости, для чего потребовались вертикально-водотрубные паровые котлы большой паропроизводительности с существенно меньшей удельной массой а для крупных военных кораблей — изобретённые Кузьминским паровые турбины, имевшие более высокий КПД и меньшие массогабаритные характеристики. Первые паровые прямодействующие турбины реактивного типа стали устанавливаться на строящемся линейном корабле «Севастополь». Их работу обеспечивали двадцать пять водотрубных котлов треугольного типа со смешанным угольно-нефтяным отоплением. К сожалению, при сжигании угля и нефти в топке одновременно требовались различные способы подачи воздуха в топку, что снижало возможность увеличения паропроизводительности.

Нельзя не отметить, что немалую роль в первостепенных направлениях развития техники сыграло и личное отношение к тому или иному «предмету» представителей династии. Так, например, находясь под впечатлением стрельб на Ружейном полигоне Офицерской стрелковой школы из первых тульских станковых пулемётов и датских кавалерийских ружей-пулемётов системы Мадсена, Великий Князь Петр Николаевич настоял на строительстве в Туле и в Коврове двух новых специальных пулемётных заводов. Из них тульский выпускал пулемёты системы Хайрема Максима, а ковровский специализировался на системе Мадсена, которую решено было унифицировать исключительно с русским винтовочным патроном. А сам регент, Великий Князь Николай Николаевич, известный своей любовью к кавалерии, оказался не меньшим поклонником воздухоплавания. Результатом его любви к управляемым аппаратам, поднимающим человека в небеса, стало резкое увеличение интенсивности разработок Учебного воздухоплавательного парка под руководством бывшего командира Первого Восточно-Сибирского воздухоплавательного батальона полковника Александра Кованько. Кроме того, Николай Николаевич выступил инициатором создания при отделе воздухоплавания Императорского Русского Технического Общества комитета по созданию самодвижущихся летательных аппаратов тяжелее воздуха. Руководство подотделом было возложено на профессора физики Николая Егоровича Жуковского.

Исходя из опыта минувшей войны в Россию начали активно строиться дополнительные ветки железнодорожных путей: на Север — к Александровску (на Коле), на Юг — к Кушке, на Восток — к Петропавловску-на-Камчатке. Появились даже планы о строительстве Трансбалканской дороги, которая должна была бы соединить Россию, Румынию, Болгарию, Сербию и Грецию. Однако для воплощения такого международного прожекта предварительно нужно было заключить ряд договоров с этими странами, чему, разумеется, тотчас бы воспротивились и Британия, и Австро-Венгрия, и Турция.

По настойчивому требованию Военно-дорожного отдела управления военными сообщениями был принят в разработку проект по унификации всех выпускаемых паровозов среднего и большого тоннажа, а также мотодрезин в целях приспособления их к мобилизации на нужды армии.

Следствием подобных мер стал заметный подъём промышленности за счёт выполнения военных заказов, причём не только в «военном секторе»: в разы поднялись закупки металла, углей, продуктов нефтепереработки, продовольствия. Возрос спрос на рабочую силу, но одновременно из России широким потоком хлынули заказы в Германию, американские Соединённые Штаты, Англию. Однако теперь русское правительство и промышленники предпочитали приобретать такую специфическую продукцию, как станки, двигатели и автомоторы для перевозки грузов (прежде всего у известных аккуратистов-германцев).

В аграрной сфере также произошли заметные изменения: государство начало выкупать заложенные в банках помещичьи земли. Эти земли, поделенные на участки, стали предлагаться крестьянам тех местностей, где находились. Сельское общество могло приобретать участки в складчину, либо же розно, однако в любом случае — без права дальнейшей продажи кому-нибудь, кроме государства. Иностранным подданным также было дозволено приобретать участки в аренду на пять, десять и тридцать лет, но аренда также обговаривалась обязательными условиями: на таких участках дозволялась только разработка недр либо строительство промышленных предприятий. Кроме того, иностранные фабриканты были обязаны не менее восьмидесяти процентов работников нанимать именно из окрестностей, расположенных вблизи этих участков.

Последний нонешний денёчек

Но все мечты его пропали -

Уходит в армию служить.

За что прошли мои три года,

За что прошла моя любовь?

Народная песня

Вокруг афишной тумбы толпятся люди. Поверх привычных театральных афиш и плакатов ярко белеют большие — с развёрнутый газетный лист — объявления с государственным орлом сверху и такими крупными буквами заглавия, что и полуслепой старик может различить:

«ЗАКОНЪ

ОБЪ ИЗМЪНЕНИИ ПОРЯДКА ПРИЗЫВА ВЪ ВОИНСКУЮ СЛУЖБУ И НЪСЕНИЯ ЕЯ ПОДДАННЫМИ РОССIЙСКОЙ ИМПЪРIИ»

Нарядно одетые по случаю воскресенья мастеровые парни сосредоточено шевелят губами, сказывается «образование — два класса и коридор»:

«…В воинскую службу для первоначального военного обучения в приготовительном разряде имеют быть призваны все лица мужеска полу, достигшие возраста восемнадцати лет, за исключением…

…без отправки оных в службу вне губернии постоянного проживания…

…где и пребывают до достижения двадцати одного года…

…В возрасте двадцати четырёх лет все обученные в приготовительном разряде призываются на действительную военную службу согласно полученной воинской специальности с направлением в кадровые полки, экипажи или батареи Армии и Гвардии сроком на четыре года. По отбытии сего срока они имеют быть отпущенными в запас, за изъятием случаев, когда отпускной воин изъявляет желание продолжить службу сверхсрочно…

…Запасные имеют призываться ежегодно на срок до двух недель для прохождение лагерных сборов близ места постоянного жительства…

…Семейства призванных на действительную военную службу, равно как в приготовительном разряде и для прохождения лагерных сборов имеют получать пенсион до момента увольнения кормильца в размере, равном сумме двух третей заработка оного и половины его же денежного содержания согласно воинской специальности и выслуге лет…

…По увольнении со службы воин должен получить в части два комплекта обмундирования второго срока — по одному на летний и зимний сезоны и единоразовое денежное содержание в размере тридцати рублей ассигнациями. В случае. если по службе отпускной воин выказывал усердие и имел поощрения, он вправе ходатайствовать перед командованием о выдаче письменной рекомендации-направления на казённое предприятие соответственно его технической подготовке…»

— Ну что я говорил! Опять на нашего брата тяготу накладывают! Где это видано: на три года забрили мальчишечку, а посля отпустили погулять, ан снова-здорово: ещё четыре годика солдатчины! А когда ж работАть-то?

— И то! Вы дивытесь, бабы: мужиков-то забривають поголовно, кому осемьнадцять та двадцять четыре стукнуло! А семьи-то как же?

— Не бреши, дурища! Или не слышала: семьям-то теперь деньгу выплачивать будут и немалую! Не то, что до сих пор: кто в солдатчину уходил, за того и копейки не давали. Разве что заслужить сумеет «егория» геройского на грудь. Да ведь никогда не узнаешь, какой те крест-то достанется: серебряный аль могильный: вон их сколько деревянных-то в той же Маньчжурии понаставлено…

— Да и то хорошо, что мундировку после службы с собой дают!

— Э, дядько, давать-то дают, да не за просто так.

— Это как же ж понимать?

— Да как-как: просто!

Сказано ж: отпускают в запас. Ну, как война? Сразу с запасу раба божьего в военное присутствие поволокут: постой, дескать, грудью за веру православную, царя малолетнего да за отечество, что фабриканту мать а рабочему-то мачеха! Да чтоб не тратить время да деньгу на обмундировку рабу-то божьему по первовремени, и велят в той же шинеленке под ружьё явиться, в которой он всю действительную отмаршировал да на пузе проползал.

…Разные люди роятся толпой перед афишной тумбою, разные звучат тут речи…

Часть вторая

ЖИВИ, ЖИВИ ДУХ СЛАВЯНСКИЙ!

Прошли года…

Скажите, кто главой поник?

Кому венец: мечу иль крику?

Сильна ли Русь? Война, и мор,

И бунт, и внешних бурь напор

Ее, беснуясь, потрясали —

Смотрите ж: всё стоит она!

А вкруг ее волненья пали

А.С. Пушкин

«Говоря о состоянии дел в послевоенной России нельзя не вспомнить меткое выражение господина Гучкова, назвавшего 1905 год «переломным». Да, уважаемый Александр Иванович был совершенно прав: именно в том году произошёл перелом, но перелом не только в войне с японцами, завершившейся миром не только почётным, но и выгодным для нашей Империи.

Главным образом произошёл перелом в умонастроениях общества, резко ослабло нараставшее в последние несколько десятилетий негативное отношение прогрессивно настроенного общества к власти. Общественность увидела, наконец, что самодержавие вновь стало эффективно выполнять не только функцию государственного подавления, но и функцию управления и регулирования.

В свете происходящих сейчас в России перемен, сравнимых с переменами времён Петра Великого и Александра Освободителя все годы с 1905 по 1911 стоило бы назвать переломным шестилетием. Великий Князь Николай Николаевич, до того больше известный народу в качестве военного, приняв бремя регентства при малолетнем Государе, доказал, что Царствующий Дом ещё способен дать России своих представителей, подобных великим Государям минувшего.

Его Высочество регент подобно Петру Алексеевичу берёт к использованию лучшие достижения Европы и подобно Александру Александровичу — всячески споспешествует носителям отечественного духа и русской деловой сметки.

Помимо утишения внутренних смут и нестроений и одоления желтолицых супостатов, регентом были предприняты выдающиеся усилия по улучшению русской промышленности, системы образования и транспорта. Не знающему прежнего положения дел в Империи нынче сложно представить, что совсем недавно восемьдесят процентов детей в стране было совершенно безграмотно, они не получали даже азов у сельского дьячка! Сегодня же мы знаем, что обязательное начальное образование получают восемьдесят пять процентов детей христианского вероисповедания, включая католиков, лютеран и автокефальных армян. Действует сто пятьдесят две тысячи начальных школ, на обеспечение их казной выделяется пятнадцать миллионов рублей, не считая вдвое больших сумм от земств.

Создано пятьдесят политехнических, шесть швейно-ткацких училищ и сорок две военные школы для подготовки будущих артиллеристов, автомобилистов и сапёр. Число высших учебных заведений в России возросло с пятидесяти двух до шестидесяти трёх с ежегодным выпуском около семи с половиной тысяч различных специалистов, священнослужителей и офицеров.

И, смею заверить, нынешним выпускникам не приходится долго искать применения своим молодым силам: в бурно развивающейся промышленности нашей Империи спрос на технически подготовленных людей всё равно намного превышает имеющееся предложение.

Одна только железнодорожная сеть, увеличивающаяся ежегодно в среднем на семь тысяч вёрст требует множества инженеров-путейцев, паровозо- и вагоностроителей, ремонтников.

Десятки заводов на сегодняшний день занимаются постройкой дирижаблей и аэропланов как по заказам Военного ведомства, так и по заказам частных перевозчиков пассажиров и грузов.

А кто из вас не знаком с продукцией, производимой новыми фабриками и заводами, построенными за последние годы с деятельным участием казны?

Все знают саратовские гусеничные самоходы системы Фёдора Блинова, которые способны не только тянуть за собою плуги на пахоте, но и транспортировать артиллерийские мортиры и использовать подвесные инструменты при прокладке дорог.

Каждый охотник мечтает приобрести сестрорецкий самозарядный пистолет-карабин «Зверобой», который русские оружейники создали по схеме германского «маузера» модели девяносто шестого года под усиленный русский револьверный патрон.

Лучшие садоводы не одной только России, но и Америки стремятся побывать в Козлове или хотя бы выписать для своих садов саженцы и прочий посадочный материал от господина Мичурина.

Утрата Порт-Артура компенсируется бурным развитием города Дальний на Востоке и ростом русских кварталов на территории города Варны, взятых в прошлом, 1910 году нами на тридцать лет в аренду у болгар.

И везде — и на действующих предприятиях, и на тех, которые пока ещё только строятся и готовятся в проектировании — везде требуются умения, знания и энергия молодых инженеров. И я уверен: все вы, после того, когда ваши студенческие тужурки сменятся мундирами инженеров, где бы ни оказались будете достойно нести миссию Русского интеллигента!».

Из выступления ректора Петербургского института инженеров путей сообщения В.И. Ковалёва перед студентами-путейцами

* * *

«…Ну что же, господа. Выслушав все отчёты о деятельности вверенных вашему попечению министерств, с прискорбием вынужден признать, что сложившееся положение нельзя назвать удовлетворительным. Выяснилось, что Российская Империя, при всей огромности наших территорий, природных богатств и ста шестидесяти четырёх миллионах подданных по степени экономического развития продолжает оставаться на предпоследнем месте среди великих держав Европы, за исключением Италии. Казна Империи, и без того не слишком-то богатая, непрактично расходуется, а по большей части попросту разворовывается, государственная задолженность достигает девяти с половиною миллиардов золотых рублей, тогда как доход казны составляет лишь три миллиарда. Вследствие проводимой политики расширения и улучшения сети транспортных артерий, в первую очередь железнодорожных линий и строительства всё большего количества металлообрабатывающих заводов и нефтеперегонных и химических фабрик наметился большой отток работников из деревень в промышленность. Этому в немалой степени способствует и улучшение положения господ «пролетариев» после того, как в 1905 году было принято новое «Уложение о фабрично-заводских рабочих», дающее фабричным инспекторам гораздо больше прав для воздействия на предпринимателей — вплоть до ходатайствования об отзыве у них государственных заказов. К сожалению, как помнится, ещё академик Ломоносов верно подметил, что ежели где чего убудет, то в другом месте непременно прибудет. И, как следовало ожидать, заметно уменьшилось число рабочих рук, занятых деревенским трудом, хлеборобством и скотоводством. В результате помещики, не желая снижать свой экспорт хлеба за границу, повышают арендную плату и отработки с крестьян-арендаторов. Следствие этого — не только усиление ропота в народе, но и некоторое повышение цен на продукты на внутреннем рынке Империи. Вновь стали поднимать голос недодавленные «народные заступнички», все эти Кировы и Короленки. А Министерство внутренних дел не пресекает вовремя пропаганду различных либеральных критиканов. При дяде моём Александре Николаевиче тоже сперва одни статеечки в газетках тискали, а другие под воздействием тех статеечек бомбы в царскую карету швыряли! Настоятельно требую — всякую критику внутреннего положения в прессе — пресечь! Авторов и сотрудников критиканских листков — арестовывать и направлять в каторжные работы: пускай научатся работать не языками да перьями, а взявши в белы рученьки шпалы да грабарки на возведении железной дороги.

К слову о дорогах: как уже доложил Министр путей сообщения, протяжённость железнодорожных и гужевых путей значительно увеличена, главным образом за Уралом, в Туркестане и на стратегических участках у западной и юго-западной границ. Однако наиболее плодотворному их использованию препятствует катастрофическая нехватка транспорта в России. И если с лошадьми и повозками больших проблем нет — в конце концов телегу любой мужик может если не построить, так починить, а для увеличения конского поголовья у нас дополнительно созданы ещё тридцать конезаводов, то сложные механизмы простым топором не сделать. На западных и юго-западных направлениях старые паровозы различных образцов мы заменяем на паровозы двух основных типов — прежний маневровый и основной тягловый, который на случай войны к тому же станет единым для всех воинских составов и бронированных поездов. Освободившиеся паровозы направляются на железные дороги внутренних маршрутов. Однако пока количество новых тягловых паровозов относительно невелико — чуть более двухсот. Таким образом худо-бедно, грузы и пассажиров вдоль железных дорог есть чем транспортировать. Но это всё по состоянию мирного времени.

Все вы знаете, что международная обстановка в Европе сейчас ещё более неспокойна, нежели в минувшем 1909 году. Участились случаи, когда принципиальная позиция Российской Империи по стратегически важным для нас проблемам вызывает дипломатические трения и волну антирусских и антиславянских публикаций в прессе нашей соседки Австрии. Похоже на то, что император Франц-Иосиф позабыл, что сохранил свой трон, на котором сидит уже неприлично долго, лишь благодаря русским солдатам, одержавшим победу в 1848 году. С тех пор не было ни одного кризиса в Европе с участием нашей державы, к которому не приложила бы свою чёрно-жёлтую руку Австро-Венгрия, причём практически всегда её действия были направлены во вред интересам России.

После недавней гибели во время на смотру болгарского царя Фердинанда, когда взбунтовалась Первая бригада Тракийской дивизии и восшествия на престол Болгарии брата старшей из вдовствующих государынь бывшего датского принца, а ныне царя Владимира Христиановича отношения с австрияками стали ещё более напряженными.

Следовательно, вероятность того, что император Франц-Иосиф попытается воинской силой восстановить авторитет своей державы на Юге Европы, в настоящее время весьма высока. Нам эта война не нужна по причине неготовности России к ней. Однако, буде сие свершится, возможность вступления в войну весьма велика.

Армия наша по людскому составу ныне крупнейшая в Европе, под ружьём находится более миллиона двухсот тысяч. Однако же, основываясь на опыте минувшей войны с японцами, я вынужден заметить, что военное дело на месте не стоит, и вкупе с полевой выучкой пехоты и кавалерии ныне успех сражения решает и наличие у войск новейшей техники и оборудования и их умелое использование. Да, сегодня у нас лучшая в мире кавалерия. Сегодня ни один враг не в состоянии выдержать знаменитый штыковой удар русской пехоты. Наши орлы-воздухоплаватели, невзирая на относительную малочисленность, вовсю осваивают небесный простор как новый, воздушный театр военных действий, готовясь обрушить удары со своих аэростатов и аэропланов на головы врага.

Но нельзя забывать, что наши наиболее вероятные противники, за исключением Турции, компенсируют гораздо меньшую, чем у России, численность своих войск большим количеством новейшей военной техники: автомоторами, бронированными автомоторами и поездами, большим количеством тяжёлых гаубичных дивизионов. Кроме того, и австрийское и германское пограничье имеет разветвлённую сеть железных и гужевых дорог, с помощью которых в случае войны ни смогут в кратчайшие сроки перебрасывать резервы на наиболее угрожаемые участки. Помимо всего прочего у наших наиболее вероятных противников в случае войны обязательно найдутся «заступники» на ниве дипломатии из числа великих держав. И опыт подсказывает, что наиболее рьяно станут ратовать против России извечные наши закадычные враги-британцы. О нет, они отнюдь не будут стремиться прекратить войну, если с первых же дней русская армия не достигнет значительных стратегических успехов: как все мы помним, активнее всего бритты «миротворствовали» тогда, когда русские солдаты стояли в двадцати верстах от турецкой столицы в приснопамятном семьдесят восьмом году. Скорее правительство короля Георга, согласно своему излюбленному правилу «Divide et Empera», приложит все усилия для того, чтобы затянуть войну, дабы максимально обескровить воюющие державы континента, независимо от стороны.

Российской Империи сегодня не остаётся ничего иного, чем следуя иному латинскому изречению «Ci vis pacem Para bellum» в кратчайший срок подготовить армию и флот к возможному военному столкновению. На царскосельских парадах и манёврах все мы неоднократно видели лучшие черты наших доблестных войск. Но и для кого не секрет, что помимо достоинств любое современное войско имеет ряд недостатков, которые разнятся между собой применительно к экономическим и военным условиям, сложившимся в той или иной стране.

Основные недостатки русской армии сегодня по сравнению с армиями ведущих европейских держав — это её невысокая подвижность (за исключением конницы первого разряда) и сложности в снабжении. И то и другое связано, в первую голову, со слабым насыщением войск современным транспортом. Наша артиллерия, как во времена Миниха и Кутузова, еле тащится, влекомая лошадиными упряжками, а марши пехоты регулируются только скоростью солдатских ног. Поэтому мы, при большой численности нашей армии, не в состоянии ни быстро перебрасывать резервы с одного участка фронта на другой участок, ни оперативно снабжать армию на походе всем необходимым — от сухарей до снарядов.

Помимо этого в войсках продолжает наблюдаться нехватка снарядов для лёгкой полевой и горной артиллерии и катастрофически малое число артиллерии тяжёлой, калибров шесть и восемь дюймов. За последние пять лет нам удалось насытить войска первой линии станковыми пулемётами и ружьями-пулемётами образца 1905 года, по одному ружью-пулемёту на каждый стрелковый взвод, хотя для этого и пришлось вновь ввести на ковровском пулемётном заводе десятичасовой рабочий день и скупить всю продукцию господина Мадсена у датчан. Но подсчёты, проведённые по моему поручению группой офицеров Генерального штаба, доказывают, что имеющегося запаса патронов в войсковых арсеналах с учётом выпускаемых нашими патронными заводами, хватит на четыре-шесть месяцев интенсивных наступательных боёв или на три-четыре месяца боёв оборонительного характера на австро-венгерском и германском театрах военных действий. Планируемый в будущем году ввод в строй нового патронного завода в Царицыне на первых порах существенно улучшить это положение не сможет. Заказ оружия и боевых припасов за границей, в странах, которые в грядущей войне по-видимому останутся нейтральны, например, в Североамериканских Штатах или в Королевстве Швеция, не сможет стать панацеей и отвлечёт значительные денежные средства, которые можно использовать для организации производства в нашей Империи.

Несмотря на то, что Россия сегодня занимает первое место в мире по экспорту керосина, газолина и прочих продуктов перегонки нефти, необходимых для моторов, действующих по принципу внутреннего сгорания, наша армия практически не имеет своих средств перевозки, использующих такие движители за исключением воздушных кораблей и нескольких десятков авто. Поэтому, поставив целью создание частей оперативного реагирования и прорывов, мы вынуждены срочно приобрести для них автотранспорт и оборудование мастерских за границей. Начальник Академии Генерального штаба предложил произвести такие закупки в первую очередь в странах, которые могут стать первоочередным противником в грядущей войне, причём оплату производить исключительно имеющимися иностранными ассигнациями. Таким образом мы убиваем двух зайцев: с одной стороны лишаем противника значительного резерва транспортных единиц, которые в противном случае им могли бы быть мобилизованы и использованы против нас и наших союзников, а с другой стороны экономика противника получает вброс значительной суммы наличных ассигнаций, что может одномоментно поднять уровень инфляции.

Как мы только что слышали от господина Извольского, на Юге Европы сотрудничество нашей Империи с Царством Болгарским, Королевствами Сербия и Греция продолжает успешно развиваться. Согласно договорам с правительствами царя Владимира Первого Христиановича и короля Петра Александровича Карагеоргиевича, нами взяты в аренду на тридцать лет несколько приморских участков Варны, где уже строятся русские торговые кварталы, доки и база для кораблей наших Морских сил Чёрного моря а также получена концессия на прокладку трансбалканской железной дороги Варна-София-Белград-Афины и перешивка уже имеющихся болгарских и части сербских железнодорожных путей на русскую колею для более удобного их использования в транспортировании грузов и затруднения коммуникатирования возможного противника, в первую очередь войск Оттоманской Порты и Австро-Венгерской монархии. Помимо этого уже действует регулярная грузо-пассажирская воздушная трасса «Киев-Одесса-Бухарест-Плевна-София- Белград-Афины», уже начавшая приносить прибыль. К сожалению, Италия, занятая сегодня решением турецкой проблемы, от подписания подобных соглашений о взаимной торговле, дружбе и сотрудничестве отказалась. Остаётся надеяться, что итальянцы переменят своё мнение, увидевши ту практическую пользу, которую приносит балканским государствам сотрудничество с обновлённой Россией.

Ныне же болгарское и сербское правительства обратились к нам с просьбой выступить гарантами соглашения между этими странами, согласно которому они планируют создать единый оборонительно-наступательный союз, направленный против давнишней притеснительницы славян — Османской империи. Первоначально в конфиденциальном порядке России предлагалось также войти в военный союз, однако из-за частично наступательного его характера и недостаточной готовности Русской армии к большой войне, которая неизбежна в случае, если Российская империя выступила бы в роли агрессора, мы отказались от такого участия. Но при ситуации, когда какая-либо держава: Турция ли, Австрия ли — причинит вред жизни, здоровью или имуществу российских подданных, русские войска вынуждены будут оружием постоять за их безопасность».

(Из речи Регента Российской Империи Великого князя Николая Николаевича на заседании Совета Министров 20 декабря 1910 г.)

Русский путь Балкан

Прямо дороженька:

Насыпи узкие,

Столбики, рельсы, мосты…

Н.А. Некрасов

Письмо домой.

«Дорогие мамо, сестра и ты, Тарас! Пишу вам это письмо из самого болгарского царства, из Долины роз. Я жив и здоров, слава богу, ни работой ни заработками не обижен. Как поверстался я в рабочие на железку, так с Полтавы повезли в вагоне по железке в Одессу, а там сели мы в пароход и морем повезли аж в самый город Варну болгарскую.

Ну и море же ж, я вам кажу! Вода колеру синего-синего, и во все стороны от парохода раскинулася, и колышется, як бы той студень, что вы, мамо, на Христово Рождество колысь варили. И корабль колышет, даром, что сам пароход громадный, побольше нашей колокольни, ежели бы её на бок положить. И ведь железный весь, а не топнет, как такое бывает — не пойму. Вот як ты, Тарас, колысь гвозди в крыныцю кидал, так они топли, а пароход сам плыве та й нас везе. Привезли нас до той Варны, на берег посходили — а нас на твёрдой землице качает. Матросы которые с парохода в смехи пускаются, кажуть, с непривычки это у нас. Ну да мы не гоноровые, чай, не паны, какие. Попривыкали в обрат к тому, что под чоботами твердо, та й пошли куда назначено. Прошли вёрст с двенадцать от Варны вдоль насыпи железки, та й на саму стройку и пришли. Дивимся, але народу багато, ще бильш, чем на ярмарке в Полтаве бывает. Рабочие, у яких дело в руках имеется, всё больше наши украинцы та й русские, кроме того чуть подалее солдаты наши железных дорожных батальонов и болгарские теж с ними. А вот у землекопов богато самих болгар да ходей с Китайского царства навезли, возчики теж болгары — со своими волами идут, та й с ослами. Отож. Мамо, я тут подивился, что то за ослятя, на яком Христос в Ерусалим въезжал, про что нам батюшка в проповеди пасхальной казав. Худоба с виду на коня схиляется, але ж мелка, сядешь на неё, так ноги поджимаешь, бо до земли достают. Ухи довги, поболее пол-локтя, та й хвост не по-конячьи, волос к волосу, а навроде верёвки, на конце волос кисточкою. Даст бог, заработаю тут грошей — думаю купить такого та й до нас в Малые Кринычки привезти. Бо худоба даром что мелка, но работяща: болгарин на того осла хурджинов навесит, да корзин полных пару с пол-себя высотой — а худоба всё то несе сколько треба, хоть и останавливается. А корму ему втрое меньше, чем коню треба. Только пахать по-кацапски на них, как конями не получится: упираются. Болгары тут, як и мы, волами пашут.

Как болгарский царь и сербский круль с нашим князем Мыколой, царёвым дядей, договор сделали, так и стали этот шлях-железку в Болгарии строить, а якие уже были болгарские — те под наш русский путь переделывать, как наш господин инженер казав: «колею перешивать». Ну, и всякое хозяйство биля того шляху строить. Я вот с мужиками в водокачках трубы ставлю да машины разные нужные. Не зря в Полтаве полгода в депо проработал! Платят нам хорошо, хоть и не дуже богато: шесть копеек на день рабочему да за установку насосов по шестьдесят, да после окончания водокачки — по пятьдесят копеек каждому. А харчуванне — казённое, кажут, от болгарского царя идёт, дай-то ему бог здоровья: и яблок дают, и винограду и мясо в недилю по трети фунта на каждого. По праздникам рыбу и вина дают, но праздники здесь рабочие: только в Пасху Христову, мужики кажут, три дня гуляли, да на Покров день был пустой. Инженера-господа сидеть не велят, кажут, зима здесь дуже суровая, треба до нее дорогу через горы провести. А главно дело кормят кашами: бывает, что и гречишной, но всё более жёлтой, с кукурузы-пшенки. Словом, харч у меня зараз куда как лучше, чем в Малых Кринычках, та й ще и гроши платят. Так что вы там за меня не беспокойтесь.

Дошла до нас весть с Украины, что на Полтавщине богато полей солнцем повыжгло, так что, мабуть, и недород буде у вас, и так меня пришибло, что, колы вспоминал наши Кринычки и як вы, мамо, мыкаетесь в наймычках на куркулив, так зараз сердце, словно клещами, давит. Помогает ли вам крестный мой дядько Митрий? Треба, чтоб помогал, он заможный хозяин, а як вернусь, так зараз всё ему грошами верну или отработаю: как срядимся. Редко, Тарас, пишешь мне: загордился может, але ж на папир грошей немае? Посылаю вам двенадцать рублей ассигнациями, отдайте хоть часть долгов тай справьте чоботы Ганне, нехай не бегает за худобой босиком, дело на осень — по утрам у вас, должно быть, холодно, росисто… Не забудьте же ж, мамо. Справить хоть плохонькие чоботы. Колы б батько жив был, а то вы там як мураши мелкие: хлопочете, работаете, а вас любой обидеть может, и некому зараз вам помочь, заступиться…

Помните, мамо, як вы рассказывали, что батько ваш, а мой дид Нечипор в турецкую войну в Болгарии у Плевны-города загинул? Просился я у начальства пустить меня до той Плевны, хоть могилку пошукать: так не пустили же ж! Побывал вместо того на русском кладбище у Свиштова, в храм зашёл помолиться и на могилы поклониться от народу православного. Уважают болгары нас, крепко помнят, что русская армия их всех спасла, когда османы чуть не под корень всех после повстання резали, ни дивчат ни дидов старых не щадили. Только жалятся, что пол-Болгарии под турками осталось и вышло, что люд православный под басурманом стонет, як до Богдана стонала Украина под ляхом и татарином: татары-то бусурманы, а ляхи хоть и крест носили, а были мы для них хуже худобы бессловесной, ниже свиней православного селянина украинского считали.

Вот ты, Тарас, в письме спрашиваешь, красиво ли это царство Болгарское? Хорошо ли живут селяне? Расскажу, раз уж выдался час свободный. Селяне тут живут по-разному, есть заможные, а есть и гольтепа, навроде нас. Но в основном хозяйнуют справно. Растёт тут багато такого, чего у нас нет, та же ягода виноградная: почитай. В каждом садочке лозы. Язык с нашим схож, колы не быстро балакают, то разобрать можно не всё, так дуже богато. Теплее здесь, чем на Полтавщине, но зимы, кажут, холодные. Бог даст, доживу — побачу. А вот на красоту тут, брат, дывыться немае часу. Всё тот шлях железный забирает. Одно славно: не всё в мастерских пыльных работаю, как в депо было, а больше приходится на воздухе. Вот зараз напишу, что та стройка с себя представляет.

Вот представьте: со всех сторон стук, звон, лязг, хрипы, брань. Из инструмента всё больше у рабочих грабарки, ломы, кувалды, трёхпудовые «бабы» да тачки. Гравий. Шпалы. Рельсы. Костыли.

Кругом разноязыкая мова: русская, татарская, наша малороссийская, в трёх верстах позади — болгарская, в двух впереди — и вовсе китайское лопотание: «синь-тэнь-кан лян-холосё, капитана». Вот ходей, ей-богу, жаль: уж на что у нас народ бедный бывает, а те и вовсе. Тут есть такие китайцы, у которых только одни штаны синие и сорочка, а всё остальное нужда съела. А грошей им не платят на руки: начальство кажет, что пересылает в китайский банк, потому как ходи эти сплошь должники у богатых купцов тамошних и у ихнего китайского царя: налогов за каждым за двенадцать, а у кого — и за двадцать годов скопилось неуплаченных. Вот их и завербовали на стройки: кого в Россию на Мурман и в Сибирь железку вести, а кого — сюда, в Болгарию. Выдали, ясное дело, сколько-то грошей вперёд, так ходи их семьям поотдавали: у каждого жена, детишки по фанзам бегают. Это они так кажут: «фанза». По нашему хата, значит. Многие ходи уже по-нашему выучились лопотать, жизнь-то заставляет. Половина мовы нашей, половина — болгарской. Были б они хоть православной веры, им бы в праздник, который на Покров день был, хоть облегчение было бы, а так работать пришлось. Но они даром, что не нашего бога люди, но народ хороший, трудолюбцы.

А днями, как ветку дороги соединили с той веткой, которую от Видина тянули, мы чудо-машину видели. Мимо нас проехала, с нашей водокачки в паровик себе воду набирала. Называется «бронепоезд»: попереду платформа вся в железе, на ней гармата здоровая вперед уставилась, кажуть, шестидюймовая гаюбица, за платформой вагон весь железный, с борта две полубашенки торчат с кулеметами, на крыше тоже башенка, вроде бы для обзору, потом паровик, тоже железом обшитый, а в хвосте ещё один такой же вагон и платформа простая, всякими рельсами да шпалами груженая, и не просто так, а по бортам выложена, навроде стенок: чтобы случ-чего добавочная защита была солдатам. Кажут люди, что той бронепоезд с России на пароходе Доброфлота за четыре рейса в Варну перевезли, вместе собрали да на север отправили к румынской границе: на случай австрияки нападут. Что им ту Румынию насквозь пройти по краешку: бешеной собаке сто вёрст не крюк, як кацапы кажут.

А ты, Тарас, жалей Ганну и живите тихо, не ссорься с матерью, бо она у нас в тех наймах и так высохла, як та трава в засуху: як был батько жив о нас заботилась, роздыху не зная, а як состарилась — ещё хуже стало. Хватит ли у вас хлеба и проса до новины? Не забудьте ж, мамо, як те гроши — двенадцать рублей — получите, справить Ганне чоботы: она заработала, всё лето за чужими овечками приглядая.

Остаюсь молиться за ваше здравие, обнимаю вас всех и целую. Ваш Митрий.»

Побег

Глухой, неведомой тайгою,

Сибирской дальней стороной

Бежал бродяга с Сахалина

Звериной узкою тропой.

Шумит, бушует непогода,

Далек, далек бродяге путь.

Укрой тайга его глухая, —

Бродяга хочет отдохнуть.

Народная песня

Бежать с государевой каторги было непросто. Но каторжане с завидным постоянством «уходили слушать соловья» и с Зерентуя, и с копей Нерчинска и даже с окружённого со всех сторон морем Сахалина… «Глухой звериною тропою» шли они — кто неделями, кто месяцами — на запад, держа путь к далёким родным очагам или на юг, в заамурские земли, где на престоле сидел не малолетний царь Алексей, за спиной которого маячила тень грозного регента Николая, а косоглазая императрица Цы-Си, не любившая северных соседей и потому не выдававшая беглецов российским властям. Бежали матёрые воры-Иваны, бежали затурканные фраера-черти, бежали штрафные солдаты, бежали политические всех направлений и «расцветок»: от «чёрных» анархо-максималистов до «бял-чырвоных» сепаратистов «Велькой Польски од можа до можа».

Бежать с каторги было трудно. Не в пример проще казалось бежать из ссылки-поселения… Но так только казалось. Конечно, ноги ссыльных не «украшали» кандалы, да и караулили их не солдаты воинских команд, а местные пристава, к которым через день требовалось приходить, дабы отметиться, собственноручно расписавшись в толстенной отчётной книге. Однако же за каждым шагом ссыльнопоселенцев зорко следили глаза местных жителей — крестьян или казаков, повязанных круговой порукою: в случае побега поселенного в селе или станице «политика» на местную общину налагался штраф аж в тысячу рублей — огромадные деньжищи! А уж ежели в течении года, то есть срока, в который этот штраф положено уплатить, беглец не сыщется, то на общину сверх суммы штрафа налагалась пеня в размере трёхгодичного денежного содержания станового пристава. Разумеется, таёжные «аборигены» вовсе не горели желанием терять тяжким трудом заработанные рубли по милости каких-то ссыльных «варнаков» и «политиков», а вот от трёшницы или десяточки, перепадающей от полиции за участие в поимке беглецов никто и никогда не отказывался.

Потому-то и зашевелились охотники из деревенек привилюйской тайги, услыхав о побеге «политика»-ссыльнопоселенца. Приметы его были разосланы по всем деревням и кочевьям. «Бляхин Павел Андреев. Отроду двадцать четыре года. Росту среднего, плечи широкие. Волосы, борода и усы — русые, глаза серые, лицо не скуласто, курнос, губы тонкие, голос звонок…»… Искали беглеца полицейские. Искали крестьяне. Искали самоеды. Искали в верховьях рек и у трактов, ведущих к железной дороге и уездным центрам. Искали недели, месяц, второй — но обнаружить так и не сумели.

А Пашка-беглец шёл своим путём: не на юг, к «железке», не к верховьям, а вдоль границы с тундрой — на запад, туда, где воды Северной Двины смешивались с солёными водами холодного моря. Шёл, потому что был обязан дойти, обязан доставить по назначению свой секретный груз, передать из рук в руки товарищу Тулину или же — всякое возможно в жизни революционера, может и не удастся свидится — кому-то другому из Центрального комитета.

«Запомни, Павел, что ты понесёшь! Ты понесёшь не просто обломки минерала, не какие-то там «стекляшки». Там за границей товарищи сумеют продать наши с тобой находки, а на вырученные деньги привезти в Россию станки и шрифты для подпольных типографий, пистолеты и ружья для будущих рабочих дружин, продукты и одежду для семей бастующих пролетариев! Наши находки дадут возможность социал-демократам вновь широко развернуть борьбу за нормальную человеческую жизнь для рабочего человека.

Царизм вынуждено пошёл на некоторое облегчение жизни пролетариев: уменьшен рабочий день, введены конфликтные комиссии, следящие, чтобы фабриканты не слишком-то глубоко запускали свою загребущую пятерню в рабочий карман. Сыновей пролетариев стали бесплатно учить в начальных классах, чтобы они приходили на место своих одряхлевших у станка отцов уже имея минимальные знания счёта и грамоты. Но вот беда: как и прежде, живёт основная масса рабочих в общих фабричных казармах, отделённые семья от семьи тряпочными занавесками. Как и прежде, обсчитывают пролетария и штрафуют за каждую мнимую или действительную провинность. Как и прежде, женщина-работница получает на треть, а то и вполовину меньшую зарплату за равный с мужчиной труд, а дети из рабочих кварталов в одиннадцать-двенадцать годов поступают на заводы и рудники, чтобы не быть лишними ртами в полунищих семьях! Справедливо это, Павел?»

«Какая уж тут справедливость, товарищ Рудольф!

Есть, конечно, и среди нашего брата-рабочего которые позажиточней: мастера, рабочая «головка»: у тех и домики свои есть, и квартиру с семьёй снимать могут. Да сколько их? На большой завод дай бог с полсотни или сотню человек! Такой может и детям своим попытаться образование дать: в реальное училище или в новое политехническое сына отдать. И тут уж выбирать придётся: коли мальчишка учится — так всё семейство волей-неволей постится, ремешки подтягивает: не дешёвое дело образование!

А кто из рабочих попроще да получает поменьше — так у тех и вовсе не жизнь, а каторга! Помню, работал я в Баку на биби-эйбатских промыслах: вся земля иссверлена, вышки стоят, рабочие все в нефти изгвазданы так, что и не разобрать: русский ли, татарин, перс или армянин. Нефть везде: на земле, на одежде, в каше, даже воздух нефтью провонял. Спать после смены пойдёшь, и во сне нефтью дышишь. А богатеи ездят себе в фаэтонах в штанах полосатых и штиблетах, а у мамзелей их у каждой шляпка да зонтики белые кружавчатые. А на какие деньги всё куплено? Да на те, которые им рабочие вместе с нефтью из землицы-матушки выкачивают. Нету никакой в этом справедливости!»

…Много дней прошло с того разговора у приречного костерка, но помнит Пашка, как наставлял его товарищ по партии и волею судьбы и губернского начальства начальник геологической экспедиции ссыльный Рудольф Самойлович:

«Главное, Павел, тебе из России выбраться. Границу без документов тебе не перейти, денег для оплаты услуг проводников-контрабандистов взять неоткуда. Камешки же, которые понесёшь, избави бог кому-то показать! У нас варнаки и не за такое зарезать могут!

Потому сделаем так: есть в Архангельске слобода Соломбала, когда туда доберёшься, найди Большую Никитскую улицу. До конца её пройдёшь, будет проулок вправо. На том проулке найди матроса Матвеева, кочегара с парохода «Владимир». Это наш товарищ, передай ему привет от Рудольфа Лазаревича и скажи: «Долог будет Великий пост». А он тебе должен ответить: «Да зато светлое Воскресение после наступит». Это пароль первой степени доверия, по нему Матвеев поймёт, кто ты. После скажешь: «И трава по весне поднимается», а в ответ должен услышать «И посевы в рост идут». Это пароль второй степени. Если верно ответит — проси помочь пробраться на пароход, идущий в Европу. Если не верно — значит, с этим помочь не сможет, тогда попроси оказать помощь с документами, а там уж сам из Архангельска добирайся как сумеешь.»

…Многое потом происходило. И возвращение в деревню, где товарища Самойловича уже ждал конвой «для препровождения в острог для суда по вновь открытым обстоятельствам». И пашкин побег «рывком», когда увидев чью-то упущенную лодку, плывущую с верховья по течению, Бляхин, не обращая ни на кого из деревенских внимания, разбежался и, оттолкнувшись от торчащего из берегового обрывчика корневища, полностью одетый кинулся в речную воду, жадно загребая, как когда-то на родной Волге. И ружейные выстрелы, свинцовыми самолитными жаканами крошившие лодочный борт. И уход от речного берега в тайгу, с моховой «заплатой» на пробитом боку, которую пришлось примотать к туловищу рукавом нижней рубахи. И дни пути, перетекающие в недели и недели, превращающиеся в месяцы: с опухшими от мошки лицом и руками, с пульсирующей болью в боку и жаром, со сбитыми ногами, которым даже выломанная вага-посох не слишком-то помогала идти, с горстями зелёных ягод и укарауленной в запружённых ручьях сырой рыбой в качестве трапезы… Были и редкие охотничьи заимки, с традиционным мешочком сухарей, вяленым мясом и поленницей дров, оставленных по таёжному обычаю для путников…

Многое было.

И вот настал день, когда с лодки-зырянки, плывущей вниз по широкой реке, весёлый мужик закричал изнеможенно сидящему на берегу Павлу:

— Здорово, бурлак! Пошто сидишь? Опристал — так ходи ко мне, свезу, коль на повать попутно спускаться!..

…Ввечеру Павел Бляхин уже шёл по дощатым тротуарам Соломбалы, разыскивая дом кочегара с «Владимира»…

Заботы государственные…

Струятся нити водяные

И чудно, на топазном дне,

В алмаз сливаются оне

В.И. Соколовский

Регент с силой потёр виски, встал из-за рабочего стола, прошёлся взад-вперёд по кабинету. Напряжённый темп жизни при управлении Империей давал себя знать. Раньше, при жизни троих прежних императоров, пока приходилось вести обычную жизнь русского офицера, генерала, да и инспектора кавалерии, служба оставляла гораздо больше времени и на личную жизнь в кругу семьи, и на самообразование, и на отдых. Теперь же на плечи регента приходится ноша, не сравнимая с грузом забот гусарского корнета или генеральским бременем командования дивизией.

Помимо армии и флота, приходится контролировать и образование, и научные разработки, и развитие новых пока для России промышленных сфер. Кроме того, по завету древних латинян, приходится, коль хочешь мира, готовится к войне. А самая правильная война, как говаривал дядя — Император Александр III, это та, в которой меньше воюешь, но больше пользуешься плодами побед. Основным вероятным противником для нас в Европе, помимо Великобритании, чья сила — во флоте и колониях, является Австро-Венгрия, ну, возможно, и Германская империя. Армии у них весьма недурны, да и промышленный потенциал позволяет нанести России в случае открытого противоборства существенный вред. Поэтому крайне важно постараться создать такую ситуацию, чтобы максимально озаботить все три империи решением сложных внутренних проблем — с панславянским ли движением, с сепаратистами ли, или с мятежами в колониях. А уж осложнить ситуацию мы постараемся помочь — недаром через министерство иностранных дел контрразведка получила списки всех газет и журналистов Австро-Венгрии и Германии, а в Тифлисском военном училище уже второй год наравне с русскими и кавказцами учатся несколько молодых знатных персов, пуштунов и двое индусов-дезертиров из сипайских полков британской армии.

И на всё это нужны деньги, казну же Империи приходится растягивать как тришкин кафтан. Повышение налогов или увеличение экспорта продовольствия неминуемо вызовут рост недовольства, брожения в обществе. На то, чтобы погасить брожения вновь потребуются дополнительные расходы… Вот и звонок министра внутренних дел, которым тот добивался безотлагательной аудиенции, видимо, связаны с очередными беспорядками. Кстати, время аудиенции уже подошло…

Великий князь подошёл к телефонным аппаратам на столе, поднял трубку и, крутанув рукоятку, поинтересовался:

— Павел Дмитриевич прибыл?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество, его высокопревосходительство Святополк-Мирский ожидает Вашего вызова — прозвучал искажённый мембраной голос адъютанта.

— Просите, Григорий Антонович.

Высокая дверь распахнулась и в кабинет быстрым шагом с бюваром в руках целеустремлённо вошёл министр внутренних дел.

— Здравия желаю, Ваше Императорское Высочество!

— Здравствуйте, Павел Дмитриевич! Что случилось такого, что Вы так настойчиво добивались этой беседы? Опять волнения на новых концессионных нефтезаводах или вновь созданных конезаводах на Алтае?

— Слава богу, Ваше Императорское Высочество, ни на заводе в Баладжарах, ни в Говсанах, ни у Нобеля на Баиловском заводе ничего экстраординарного не произошло, равно как и на Алтае после последней забастовки всё спокойно. Правда, промышленники особой радости от нового рабочего законодательства не в восторге, но и они вынуждены признать, что выгоднее ввести третью смену в сутки и снизить штрафы, чем после больших стачек выплачивать огромный штраф в пользу казны и неустойку заказчикам.

Напротив, Ваше Императорское Высочество, весть, с которой я был вынужден обратиться к Вам, хотя и весьма неожиданна, но очень приятна.

— Приятна, говорите? Интересно… Давненько мне не доводилось слышать приятных новостей… Я весь — внимание, Павел Дмитриевич.

— Прежде всего, Ваше Императорское Высочество, ознакомьтесь с выпиской из полученного мною вчера секретного донесения и приложенными к ней образцами. Смею заметить, образцы весьма и весьма необычны…

— Ну что же, пожалуй, давайте.

«…Ваше высокопревосходительство, господин министр!..

…Полицией порта Архангельска при попытке тайно проникнуть на судно «Св. Илия-пророк», готовившееся к совершению рейса в Королевство Норвегия был задержан неизвестный с фальшивою паспортной книжкой на имя крестьянина Андрея Петрова. При задержанном было обнаружено… оружие: охотничий нож трёх вершков, а также деньги — кредитный билет в двадцать пять рублей и серебряной и медной монеты на один рубль одиннадцать копеек. Помимо того, в выдолбленных каблуках сапог и шве ворота рубахи задержанного обнаружились прозрачные камни различного размера и веса, в количестве шестидесяти восьми штук, при проверке ювелиром оказавшимися необработанными алмазами.

При интенсивном дознании задержанный показал, что является крестьянином села Верходым Астраханской губернии Павлом Андреевым Бляхиным, рождения 1886 года, членом Российской социал-демократической рабочей партии (он же, согласно агентурным данным — «Красная рубашка», он же — «Корней»), ссыльнопоселенцем в селении Нюрга, что в Якутии, самовольно покинувшим место ссылки… Относительно обнаруженных у него при обыске алмазов Бляхин сознался, что нашёл оные в верховьях реки Вилюй, когда участвовал в качестве помощника в исследовательской экспедиции, начальником которой с дозволения местных губернских властей был отбывший трёхгодичный срок ссылки вольнопоселенец Рудольф Самойлович, также являющийся участником противогосударственной организации Р.С.Д.Р.П. Алмазы арестованный Бляхин был намерен вывезти за границу и доставить в Женеву в распоряжение так называемого «Центрального комитета Р.С.Д.Р.П.» для дальнейшего их обращения в деньги, каковые предполагалось использовать для создания тайных типографий, печатающих подстрекательскую литературу и приобретения оружия для вновь формируемых боевых групп означенной противогосударственной партии…

Задержанный и изъятые у того оружие и ценности согласно Инструкции от 5 мая 1905 года «Об усилении контроля и борьбы с противоправительственными организациями и применении интенсивных средств дознания» переданы для дальнейшего продолжения в распоряжение Третьего отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии»…

— И что из того, Павел Дмитриевич, что пойман очередной беглый ссыльный? Слава богу, Сибирь велика, всегда можно и подальше Якутии законопатить. Этим должны озаботиться господа жандармы, а вовсе не регент Престола.

— Ваше Императорское Высочество! Дело не в арестованном Бляхине, а в тех алмазах, которые были при нём обнаружены! Получив образцы, я обратился за консультацией в фирму Фаберже, где были очень озадачены. Мне сообщили, что эти камни — от двух с половиною до тридцати шести карат — крайняя редкость в России, а если они найдены примерно в одном месте в таких количествах, то это значит лишь одно: в месте обнаружения существует очень богатое месторождение алмазов.

— Продолжайте, Павел Дмитриевич, теперь Вы меня заинтриговали…

— Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество. Итак, речь может идти о залежах, подобных южно-африканским, ради овладения каковыми, как всем прекрасно известно, и происходили не столь давние войны англичан с трансваальскими бурами. Таким образом в верховьях никому не известного Вилюя лежат под землёй богатства на десятки, а возможно, и сотни миллионов рублей.

— Интересные перспективы. И что Вы хотите предложить?

— Можно открыть в тех местах новый рудник наподобие Нерчинских, где каторжане…

— Экий Вы, Павел Дмитриевич, суровый человек! «Каторжане»… Это сколько же потребуется этих самых каторжан? Они ведь не с неба сваливаются: новоосуждённых, слава богу, в Империи не так уж и много, а те, кто уже отбывает наказание, давно распределены: кто на Сахалине, кто в Нерчинске, а большинство, как Вы же сами мне докладывали, занято на прокладке новых веток железных дорог, в основном к нашим западным границам и по Сибири. Ведь так?

— Точно так, Ваше Императорское Высочество…

— Впрочем, и им дело найдётся. Как помнится, в ту самую пресловутую Якутию другого пути, чем по рекам, нет?

— Совершенно верно, только реками: летом лодками, а зимою — по льду санями.

— Вот и озаботьтесь тем, чтобы выделить в распоряжение Министерства путей сообщения новоосуждённых работничков: придётся нам туда железную дорогу прокладывать и какой-никакой город на Вилюе строить. А алмазы пусть старательские артели добывают — скажем, из пятнадцати процентов от добычи.

— Так ведь воровать будут…

— А уж это, господин министр, Ваша забота. Кто на этом пойман будет — пусть продолжает камни добывать, но только уж под крепким караулом и в цепях…

Что до сравнения этих алмазов с трансваальскими — так ведь Россия — не Трансвааль и Якутия — не Кимберли. Любому, посягнувшему загребущие ручонки пообобьём, коли надо!

Металл и кровь

Приисковые порядки

Для одних хозяев сладки,

А для нас горьки.

Песня приисковых рабочих.

Двадцать пудов в год. Триста двадцать килограммов. Каждый килограмм — это сто шестьдесят две с половиной тысячи рублей. Шестнадцать тысяч двести пятьдесят маленьких золотых монеток с бородатым профилем покойного батюшки ныне царствующего Государя Императора Алексея Николаевича. Или же — увесистый мешочек тяжёлых беловатых окатышков металла. По шесть-семь мешочков в неделю вывозили хорошо охраняемые курьерские тройки с Кытлымских приисков. Еженедельно по миллиону рублей золотом падало на счета британских совладельцев концессии. Хорошие деньги, ничего не скажешь. Имея такие деньжищи, можно многого достичь в коррумпированной Европе.

Мчится тройка новым Кытлымским трактом. Давно уже отстучали железные шины по брёвнам семивёрстной Драговой гати, разбрызгивают дорожную грязь подковы скакунов полудюжины стражников. Колотят землю копыта, весёлым звоном бубенец разливается.

Вылетает тройка на дощатый мост над оврагом. Вот сейчас минует его — и покатят колёса деревянными солнышками к западу, с каждой верстою приближаясь к господам концессионерам, безраздельным владетелям всей кытлымской округи на неделю пути и всех приисковых работников с чадами и домочадцами. Небось, рады будут хозяева очередному кушу миллионному!

Вдруг сменился весёлый перестук древесным треском. Лопнул под тяжестью повозки настил подпиленный и рухнули с десятисаженной выси на дно заросшего оврага и тройка лошадей, и возок с кучером и обоими седоками.

Из кустов подлеска на противоположном краю оврага по стражникам, осадившим лошадей у разрушенного моста в два ружья плесканула волчья картечь. Те прянули вобрат, срывая висящие за спинами «винчестеры». Звонкие голоса американских магазинок переплелись с солидным громыханием двустволок тульской работы.

В глубине же оврага пара разбойных людишек, побив топорами ошеломлённых падением курьеров, уже уносила в своё тайное укрывище плотно прошитый опечатанный мешочек, в котором шуршали тяжёленькие беловатые окатыши…

* * *

— Потрудитесь объяснить, Павел Дмитриевич, что же это делается-то в России-матушке? Отчего я, регент и наставник Государя, ответственный перед Господом Богом за всё, происходящее в державе, вынужден — из газет, это же надо: из газет! — узнавать о том, что из Империи еженедельно вывозят миллионные суммы в благородном металле. Мало того: находятся эдакие «дубровские», с лёгкостью экспроприирующие эти огромные деньги? Отчего газетные щелкопёры выполняют роль и моих секретарей и ваших: ведь это Вы мне в первую очередь обязаны были доложить о таком экстраординарном разбое, раз уж не докладываете о господах англичанах, беззастенчиво грабящих недра страны. Я запросил отчёт графа Коковцова по министерству финансов и Владимир Николаевич весьма оперативно предоставил таковой. И знаете, что из оного отчёта следует? Господа британцы вложили в освоение кытлымских приисков менее 120 тысяч рублей и уже к концу 1905 года не только стократно окупили затраты, но и решили создать в округе свой удел, не подчиняющийся никаким российским законам и порядкам!

Набранные отряды стражников терроризируют рабочих приисков и всё местное население, администрация приисков, мало того, что под всеми видами обсчитывает людей, так ещё и монополизировала, подмяв под себя, всю тамошнюю небогатую торговлишку!

И вот вам результат: крупнейшие газеты пишут о кытлымском ограблении, о каких-то беспорядках, чуть ли не новом «Медном бунте», о каких-то бессудных расстрелах! А министр внутренних дел Российской Империи никак не удосуживается довести до русского регента, что же, чорт возьми, твориться в стране, вверенной попечению упомянутого регента!

Итак, Павел Дмитриевич, я Вас внимательно слушаю: что за бунты такие в Сибири-матушке происходят? Оттуда ведь и ссылать особо некуда…

— Ваше Императорское Высочество! Да, в кытлымской округе недавно происходили волнения рабочих. Но всё далеко не так опасно, как расписали газетчики.

Прежде всего, прииск был взят в концессию ещё при покойном Государе Николае Александровиче на совершенно официальной основе. То, что при оформлении сделки время безраздельного его использования было прописано не в три года, а в пятьдесят лет — это явная бюрократическая ошибка…

— И уж, конечно, за эту «ошибку» кто-то точно получил немалый прибыток: не рублями, так «борзыми щенками»! Извольте приложить старание для выявления сих персон и привлечения оных к ответственности!

Впрочем, прошу Вас продолжать.

— Слушаюсь, Ваше Высочество! Относительно же беспорядков мне донесли следующее: после столь дерзкого ограбления владельцы приисков не пожелали нести убыток и отдали распоряжение об увеличении вдвое нормы добычи платины в ближайшие два месяца. Рабочие Кытлыма, подзуживаемые смутьянами, которых возглавил некий «Комитет» под руководством инженера Дидковского, оказавшегося законспирированным социал-демократом большевиком, решили объявить стачку. Выработав свои требования к администрации, забастовщики демонстративно устроили шествие с красным флагом для их вручения. Однако приисковая администрация, связавшись по телеграфу с владельцами, навстречу шествию выслала отряд приисковых стражников, каковые открыли винтовочно-револьверный огонь по толпе. В результате погибло двадцать рабочих, около сотни были ранены пулями и покалечены в возникшей панической давке. Трое выявленных членов «Комитета», схваченных вместе с несколькими рабочими-забастовщиками стражниками были повешены. На приисках объявлен полный локаут.

— Да уж… Весёлые дела творятся в империи Российской. Одни устраивают шествия с красными флагами, другие считают себя вправе бессудно казнить российских подданных по приказу из Лондона…

Заигрались, смотрю. Пора бы унять!

Завтра же утром у меня на столе должен лежать полный список всех нарушений русских законов, совершённых иностранными предпринимателями лично либо по их прямому указанию. Полагаю, к вечеру завтрашнего дня на внеочередном заседании Совета министров нам удастся выработать основные положения указа об ответственности сих лиц. Если уж у нас нет возможности дотянуться до них самих за границей, придётся вводить проскрипции на всё имущество таких преступников и их счета в российских банках.

Что до недовольства иностранных правительств, так что же: вольно было их подданным пакостить в России, по вине и кара!

* * *

Сербо-болгарский союзный договор от 13 марта 1912 г.

(извлечение)

Статья 1: Царство болгарское и королевство сербское гарантируют друг другу государственную независимость и целостность их территории, обязуясь… прийти на помощь друг другу всеми своими силами в случае, если бы одно из них подверглось нападению со стороны одной или нескольких держав.

Статья 2: Обе договаривающиеся стороны обязуются точно так же прийти на помощь друг другу всеми своими силами в случае, если какая бы то ни было великая держава сделает попытку присоединить, оккупировать своими войсками или занять, хотя бы даже и временно, какую-либо часть балканских территорий, находящихся в настоящее время под властью турок, если одна из договаривающихся сторон найдет подобный акт противным своим жизненным интересам и сочтет его за casus belli…

* * *

«БОЖИЕЙ МИЛОСТИЮ

МЫ, АЛЕКСЕЙ ВТОРЫЙ,

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ

ВСЕРОССИЙСКИЙ,

ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ.

и прочая, и прочая, и прочая.

С великим прискорбием извещаем всех верных Наших подданных о том, что 28 сего сентября корабли военного Его Величества Султана Оттоманского флота безо всякого на то повода с Русской стороны бомбардировали Русские кварталы в порту города Варны, от каковой бомбардировки погибли и понесли раны и увечья множество Российских подданных, была уничтожена и повреждена их движимая и недвижимая собственность и собственность Российской Империи, такоже и собственность Болгарская, принятая Россией в аренду. Кроме того, у причалов был артиллерийским огнём обстрелян и повреждён Нашего флота миноносец?272, команда коего осуществляла ремонтные работы в котлах.

По получении известия о сем злодеянии Регентом Российской Империи от Нашего имени была отправлена Нота Его Величеству Султану. Однако же Нота сия Высокой Порте к означенному в ней времени осталась безответною.

Поелику же безответно Империи Российской и подданным её сносить урон невместно, то по совещанию с Регентом м Государственным Советом Российской Империи и по благословению Святых отцов Наших было признано за необходимое объявить Его Величеству Султану, что с 18 часов 00 минут по среднеевропейскому времени 29 сего сентября Российская Империя считает себя в состоянии войны против Блистательной Порты.

Дабы ускорить дело одоления супостата Мы повелеваем:

— Морским силам Чёрного моря и войскам Одесского, Киевского и Кавказского военных округов находиться в состоянии полной боевой готовности;

— Начать мобилизацию запасных первого разряда в центральных и южных губерниях Нашей Империи;

— Ополчить Всевеликое Донское, Верное Терское и Кубанское казачьи войска и призвать под знамёна казаков второй очереди;

— Провести мероприятия по мобилизации для военных нужд средств железнодорожного, автомобильного, воздушного и гужевого транспорта на территории южных губерний Нашей Империи;

Дан в Петергофе в 29-й день Сентября в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот двенадцатое, Царствования же НАШЕГО в восьмое.

На подлинном Собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою начертано:

«АЛЕКСЕЙ»

НОТА, ВРУЧЕННАЯ ВЕЛИКОБРИТАНСКИМ ПОСЛОМ РОССИЙСКОМУ МИНИСТРУ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ

С.-Петербург, 30 сентября/12 октября 1912 года

Господин министр,

Согласно поручения моего Правительства, имею честь сделать вашему прев-ству нижеследующее заявление:

британское правительство считает действия российского правительства по вступлению в войну против Оттоманской империи недопустимыми, так как вышеозначенные действия могут привести к серьёзным негативным последствиям для состояния statuc-qvo в Европе, нарушению системы международной торговли и безопасности для подданных Европейских держав, находящихся в зоне театра боевых действий.

Британское правительство требует от российского правительства немедленного заключения мирного договора с оттоманским правительством и отвода всех русских войск на рубежи государственных границ Российской империи, а флота — в свои базы. В противном случае британское правительство будет вынуждено прекратить все торговые сношения с Российской империей, объявить российскоподданных, за исключением находящихся под защитой дипломатической неприкосновенности, которые находятся на территории Великобритании и колоний интернированными, а также ввести режим усиленной охраны и блокады морских путей сообщения.

Британское правительство предполагает, кроме того, обратиться к оттоманскому правительству с целью побудить последнее принять на себя подобное же обязательство по отношению к Российской империи; само собою разумеется, что таковой же шаг будет предпринят российским правительством.

Примите и проч.

А.НИКОЛЬСОН

* * *

НОТА, ВРУЧЕННАЯ РОССИЙСКИМ МИНИСТРОМ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ ВЕЛИКОБРИТАНСКОМУ ПОСЛУ

С.-Петербург, 30 сентября/12 октября 1912 года

Господин Посол,

В ответ на ноту вашего прев-ства от сего числа имею честь, в свою очередь, заявить, что императорское российское правительство считает полезным, поскольку от него будет зависеть, не допускать никакого ущемления прав подданных Российской империи, покушений на их жизнь, свободу и здоровье со стороны кого бы то ни было. Нарушение Оттоманским военным флотом при пиратском обстреле русских кварталов Варны этой прерогативы российского правительства, повлекшее гибель, увечья и лишение имущества подданных Российской империи, послужило casus belli для вступления Российской империи в войну.

Императорское российское правительство считает необходимым напомнить, что таковая его реакция должна воспоследовать в отношении любой державы, нарушающей данную прерогативу.

В случае, если британское правительство продолжит вести неразумную политику в отношении Российской империи и её подданных, императорское российское правительство будет вынуждено денонсировать Конвенцию между Россией и Англией по делам Персии, Афганистана и Тибета от 18/31 августа 1907 г., считая, что своим недостойным поведением британское правительство само развязывает Российской империи свободу действий на этом направлении.

Кроме того, Императорское российское правительство информирует, что в случае вступления третьего государства в войну на стороне Оттоманской империи, оно будет вынуждено провести дополнительную мобилизацию и переброску некоторого числа воинских соединений и частей из Центральных губерний России, Сибири и с Дальнего Востока в Туркестанский военный округ на зимние квартиры, располагающиеся в бассейне реки Аму-Дарья. Кроме того, велика вероятность того, что Императорский Балтийский флот может направить эскадру через Северное море в учебный поход вдоль Атлантического побережья Европы.

Примите и проч.

ИЗВОЛЬСКИЙ

От нашего корреспондента с Балканского театра боевых действий

18-й Северский драгунский полк в сражении под Лозенградом 9–11 октября 1912

В окончательной победе, конница, гони, руби!

Конница займется, пехота не отстанет.

А. Суворов

Совершив вместе с болгарскими пехотинцами на второй день баталии, 10октября, под проливным дождём по бездорожью обходной манёвр у с. Кайвы, драгуны Северского полка не удовлетворились достигнутою паникой в рядах турок, а напротив — вошли в прорыв, и, обгоняя бегущие таборы оттоман, параллельным маршем устремились к древнему славянскому Лозенграду, именуемому безбожными агарянами «Кирк-Килиссе».

В результате этого манёвра атакуемые болгарской Пятой дивизией на позициях севернее Лозенграда таборы III-го турецкого корпуса оказались отрезанными от тылов и лишены сообщения с командованием и подвоза боевых припасов.

Северцы же, продолжив своё движение, на плечах бегущих осман ворвались в город и учинили в нём полный разгром противника. Несмотря на многократное превосходство турок в численности, молодцы-драгуны сумели уничтожить более двух сотен врагов и пленить более полутора тысяч их.

В деле под Лозенградом вновь геройской славой покрыл себя вахмистр Северского драгунского полка Семён Будёный, награждённый крестом Военного ордена за подвиг, совершённый на полях Маньчжурии в 1904 году.

В то время, как основные силы полка были заняты захватом и удержанием Лозенграда, полувзвод драгун под командою вахмистра Будёного устремился в разведку вдоль полотна железной дороги на Баба-Эска. У станции Казаклы среди застрявших в «пробке» составов с бегущими из Лозенграда турецкими войсками Будёный заметил поезд, составленный из классных вагонов. Поняв, что в таком поезде должны ехать высокопоставленные пассажиры, а ежели упустить время, то им удастся ускользнуть из-под удара, храбрый вахмистр скомандовал атаку. Налетевшие вихрем драгуны обратили деморализованную охрану поезда в беспорядочное бегство. Лихость и геройство русских орлов оказались вознаграждены по достоинству: в штабном поезде ими были захвачены два турецких знамени, множество важных бумаг и сам командующий всеми османскими силами в округе Махмуд-Мухтар-паша. При начале панического бегства турецких войск он, не пытаясь даже водворить порядок, одним из первых покинул Лозенград на поезде. Это бегство не принесло ему ни славы, ни спасения — генерал «кучук-килисской твердыни», казалось, вынужден был сдать свою шпагу простому вахмистру из донских степей. Однако и это ему не удалось: при бегстве он попросту забыл в покинутом помещении штаба не только свою саблю, но даже и часы.

Впоследствии все драгуны, бывшие участниками этой лихой атаки были представлены к знакам креста Военного ордена, причём вахмистр Будёный, согласно статуту, представлен сразу к двум его степеням: как за пленение турецкого генерала, так и за захват вражьих знамён!

Тем временем главные силы 18-го Северского полка укрепились вокруг железнодорожной станции Лозенграда и в течении оставшегося дневного времени и почти всей ночи дружным огнём отбивали атаки отчаянно рвущихся из окружения турок. Только к пяти часам утра 11 октября на помощь русским драгунам пробились основный силы 1-й, 4-й и 5-й пехотных дивизий болгарской армии.

Своим геройством наши драгуны и болгарские пехотинцы и артиллеристы вновь скрепили славянское братство и на деле доказали, что для славян, когда они едины и борются за справедливое дело, нет ничего невозможного.

Совсем ещё недавно, накануне войны, германский генерал фон дер Гольц уверял, что для овладения этой крепостью потребуется армия в три раза мощнее болгарской и штурмы будут продолжаться не менее трёх месяцев. На деле же славяне овладели всею местностью менее, чем за трое суток, потеряв при сем лишь около 300 человек павшими и 450 ранеными. Были захвачены огромные трофеи — тысячи винтовок, более ста орудий, двести зарядных ящиков, два аэроплана, два знамени и около двух тысяч семисот пленных, включая двадцать штаб-офицеров и генерала.

Там, среди шумного моря вьётся Андреевский флаг…

Залп… другой — и дело кончено,

Завершился славный бой

Небывалою победою

Для Отчизны дорогой

Моряки дрались героями,

Доказав на деле вновь

Государю и Отечеству

Беззаветную любовь

М. Липкин

4 октября 1912 года русская эскадра в составе броненосцев «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Три Святителя», «Ростислав», крейсеров «Очаков» и «Кагул», гидрокрейсера «Алмаз», а также девяти эсминцев и двух тральщиков вышла из Севастополя курсом на Босфор. В 6 часов утра 5 октября, с открытием турецких берегов, по сигналу командующего Морскими силами Черного моря вице-адмирала Андрея Августовича Эбергарда, державшего свой флаг на «Евстафии», броненосцы «Три Святителя», «Ростислав» и гидрокрейсер «Алмаз», предшествуемые тральщиками и охраняемые эсминцами, отделились от эскадры и направились к Босфору. Остальные суда, имея в дозоре два крейсера, остались в открытом море на ходу, держась против пролива на расстоянии 12–15 миль. Они должны были находиться там, где глубина превышала двести метров, чтобы избежать подрыва на минах противника. При появлении Турецкого флота бомбардирующие корабли должны были отойти к оставшимся броненосцам.

В семь часов утра в десяти милях от Босфора «Алмаз», застопорив машины, начал спускать на воду гидропланы, а оба броненосца продолжили двигаться к проливу. В семь двадцать, когда тральщики подошли к берегу на расстояние около восьмидесяти кабельтовых, береговые батареи открыли по ним огонь, бывший, однако, совершенно не эффективным, так как турки даже не видели, куда падают их снаряды. К семи тридцати, когда гидропланы уже были спущены и готовились к полёту, радист «Алмаза» принял радиограмму командующего: «Не увлекаться бомбометанием, главная задача — разведка». При приближении к турецким укреплениям гидропланы были сразу же обстреляны с батарей ружейным огнём, не понеся, однако, никакого ущерба. Вскоре первый из них вернулся с сообщением, что в устье пролива замечены два миноносца и несколько дальше — броненосец.

Когда русские броненосцы вышли на указанную им дистанцию под азиатским берегом в районе мыса Эльмас наблюдателями были замечены два больших двухтрубных парохода под турецкими флагами, видимо груженые, которые пытались пройти в Босфор, идя полным ходом. Из пролива в это время им навстречу, сигналя прожекторами, вышли два миноносца. Пользуясь отличной видимостью, броненосец «Три Святителя» немедленно открыл огонь с дистанции шестидесяти пяти кабельтовых, причём с третьего залпа достиг попадания, а затем, когда пароходы повернули к берегу, стремясь уйти под защиту батарей Эльмаса, новые попадания вызвали на них пожар. Было видно, как команды спускают шлюпки и оставляют суда, приткнувшие к отмели.

«Ростислав» отогнал миноносцы двумя залпами, после чего они ушли в Босфор. Русский гидроплан сбросил бомбу на эсминец «Самсун», однако она упала в воду в двадцати метрах за его кормой.

Покончив с пароходами, «Три Святителя» в десять тридцать, идя на шестиузловом ходу за тральщиками, открыл огонь по батареям азиатского берега, сначала в районе мыса Эльмас, затем по укреплениям в районе Анатоли-Фенер. Следом шёл «Ростислав» и повторял стрельбу по тем же батареям вслед за окончанием стрельбы головного корабля.

Обстрел азиатских укреплений продолжался до без десяти одиннадцать. По Эльмасу были выпущены восемь трёхсотпяти-, шестьдесят стопятидесятидвух- («Три Святителя») и двадцать двухсотпятидесятичетырехмиллиметровых («Ростислав») снарядов. По наблюдениям с кораблей и аэропланов снаряды ложились хорошо, но степень разрушений определить было невозможно, так как точного прицельного огня из-за лёгкой дымки вести было нельзя, и обстрел производился по площадям. Батареи не отвечали из-за малой дальнобойности своих орудий. К этому времени авиаторы выяснили, что вплоть до бухты Золотой Рог в проливе больших судов нет. Пилотами было отмечено несколько прямых попаданий в батареи, причём в двух случаях произошли взрывы, давшие столбы дыма, окутавшие надолго одну из батарей.

В одиннадцать часов повернувшие на обратный галс броненосцы с той же дистанции обстреляли батареи европейского берега в районе Панас-Бурну, выпустив двадцать четыре трёхсотпяти- и восемь двухсотпятидесятичетырехмиллиметровых снарядов. Пересекая линию пролива, броненосцы отчётливо видели ряд ближайших внутренних батарей там, где не было дымки, но обстрелять их не смогли, так как угол возвышения башенных орудий обоих кораблей был недостаточен. К двенадцати тридцати корабли закончили обстрел, и пошли на соединение к своим силам. С их подходом на флагмане был поднят сигнал: «Поздравляю флот с историческим днём первой бомбардировки укреплений Босфора».

Построившись в походный ордер, русская эскадра отошла на север. Корабли весь день и ночь провели в море, чтобы с рассветом снова подойти к Босфору и повторить бомбардировку.

На следующий день, 6 октября, эскадра вернулась к Босфору. Погодные условия были такие же, но мгла стала ещё гуще, и очертания берегов едва различались. Тем же кораблям и гидрокрейсеру Флагман приказал повторить бомбардировку. На этот раз задание было несколько иное, по семафору было передано на корабли: «План маневрирования тот же, расход снарядов тот же. Цели: «Ростиславу» — батарея на мысе Пайрас, «Трём Святителям» — две батареи южнее Румели-Фенер. В случае обстрела вас батареями разрешается выбить и другие цели».

Одновременно на гидрокрейсере «Алмаз» получили новое задание для пилотов: «Задача: держать пролив Босфор под непрерывным наблюдением, корректировать стрельбу, весьма желательно глубже проверить место стоянки Турецкого флота. Летать только на исправных аппаратах и брать на себя только выполнимые задачи».

В семь десять оба броненосца, сопровождаемые тральщиками в охранении эсминцев, направились в точку назначения. В восемь десять «Алмаз» спустил на воду первый гидроаэроплан, сразу же вылетевший на задание. Однако выполнить бомбардировку противника не удалось. По мере приближения отряда к Босфору стало ясно, что обстрел состоятся не может, так как дымка трансформировалась в густой туман, который к девяти часам настолько усилился, что головной эсминец, шедший впереди тральщиков на расстоянии семнадцати кабельтовых, был едва виден. Подойдя на семьдесят кабельтовых к проливу, начальник отряда убедился, что бомбардировка невозможна, и повернул к эскадре, доложив по радио о невозможности вести прицельный огонь. Продержавшись до вечера перед Босфором в ожидании турецких броненосцев, эскадра направилась вдоль азиатского побережья.

7 октября русская эскадра в очередной раз провела обстрел побережья угольного района Эрегли-Зондулак. Гидропланы бомбили угольные копи. В это время в Стамбул от контрабандистов поступила информация о том, что в Одессе собрано более полусотни судов, на которые грузятся русские войска.

В ночь на 7 октября вышли из Босфора и направились к Одессе турецкие крейсера «Меджедие» и «Гамидие», эсминцы «Муавенет», «Ядигар», «Тамоз» и «Самсун». К восемнадцати тридцати 8 октября отряд был ввиду острова Змеиный, называемого турками «Фидониси». В тот же день поздно вечером эсминцы поставили тралы, за которыми пошли крейсера. Головными шли «Тамоз» и «Самсун» с тралами, за ними на расстоянии пятисот метров «Муавенет» и «Ядигар» с тралом, за ними в четырехстах метрах «Меджедие», и наконец, в семистах-восьмистах метрах — «Гамидие». Скорость хода отряда не превышала девяти узлов. Крейсера находились точно за тралами, как вдруг в шесть сорок утра 9 октября «Меджедие», а затем «Гамидие» подорвались на минах, выставленных подводными заградителями «Краб» и «Сечь» в 15 милях от Одесского маяка. Взрывы произошли с левого борта, в районе носовой кочегарки. Глубина в районе взрывов составляла пятнадцать метров. Крейсер «Гамидие» погиб мгновенно, сдетонировали снарядные погреба, из экипажа спаслось пятнадцать человек. Крейсер «Меджедие» застопорил машины, но по инерции крейсер выбросило на мелководье.

Из-за того, что обречённый на захват русскими, корабль на малой глубине не мог окончательно затонуть, османы приняли меры к уменьшению его боеспособности, выбросив за борт затворы орудий и уничтожив радиостанцию. Эсминцы сняли команду крейсера и в семь тридцать «Ядигар» и «Муавенет» по приказу командира отряда выпустили торпеды для окончательного разрушения крейсера.

Торпеды попали в кормовой погреб, корабль выпрямился, а затем погрузился так, что над поверхностью воды остались торчать только трубы, мачты и верхний мостик. Эсминцы, перегруженные снятыми с бронепалубных крейсеров командами, повернули к Босфору.

8 октября броненосцы «Евстафий» и «Иоанн Златоуст», два крейсера: «Очаков» и «Кагул», четыре эсминца, два тральщика в 7–40 утра вернулись к побережью в районе Эрегли-Зондулак и начали повторный массированный обстрел угольных копей. Выпущено было 80 305-, 100 203-, 320 152-мм снарядов. Эсминцы подойдя к портовому угольному терминалу обнаружили шесть больших двухтрубных, пять малых однотрубных пароходов, уже полностью загруженных. Не спеша экипажи эсминцев приступили к боевым стрельбам. Результат налицо: Османский грузовой флот не досчитался одиннадцати пароходов и двух шхун. В 17–20 Русская эскадра направилась к Одессе.

Прорыв на Царьград

Молоды и славны

В вихрях боевых

Мы достойны лавров

И добудем их!

Н. Живков. «Шуми, Марица»

Вторые сутки на востоке громыхала артиллерийская гроза, рассыпалась горстями чечевица ружейной пальбы, зингеровскими швейными машинами вели прерывистую строчку пулемёты.

Вторые сутки русские солдаты укрепляли участок грунтового шоссе полуверстовой протяжённости, засыпая раскисшую после недавних дождей почву гравием, привозимым за десятки вёрст болгарскими ополченцами на запряжённых волами подводах. Возчики не скрывали сердитого недоумения, да это и понятно: одно дело — возить славным юнакам снаряды и патроны, да ещё провиант (ясное дело — на пустое брюхо много не навоюешь!), и совсем иное — бесполезную в бою щебёнку.

Однако подполковника Кольцова мало трогали и недоумение возчиков, и ворчание приставленных к работам русских стрелков: «Что мы, сапёрами, что ли, служить нанялись? Это у них вон лопата да топор на погонах — пусть бы они и ковырялись!» Периодически приезжавших с колоннами грузовиков пластунам он не терпящим возражения тоном тут же приказывал сгружать оружейные и патронные ящики из кузовов машин в установленные тут же рядом палатки, а самим включаться в работу.

В нарушение всех казачьих традиций, бешметы всех до одного пластунов были из защитной ткани, вместо черкесок с газырями поверх бешметов надеты короткие серые куртки на вате, обувью служили британские рыжие ботинки «джимми» с высокой шнуровкой. Только новомодные папахи-кубанки да дедовские кинжалы на кавказских поясах безоговорочно свидетельствовали, что это — те самые овеянные легендами пластуны-кубанцы, лучшие из лучших воинов, потомки запорожцев и черноморцев, некогда наводивших ужас на стамбульских янычар и усмирявших гордых мюридов Шамиля.

За несколько месяцев до войны есаулу Андрею Шкуре было поручено сформировать Охотницкую Кубанскую пластунскую сотню особого назначения из добровольцев со всего Войска, включая не только состоявших на службе, но и запасных. В течении трёх недель Шкура смог набрать почти двести сорок оторви-сорви-голов и прибыл, согласно приказанию, с ними в Крым, в распоряжение подполковника Кольцова.

* * *

Двухшереножный строй тянулся вдоль «линейки» качинского плаца: ещё пёстро, хотя и единообразно обмундированные в кубанскую форму казаки с номерами различных полков на погонах, некоторые — с медалями за усердие, знаками и и цепочками призовых часов за отличную стрельбу на черкесках.

После доклада есаула увешанному орденами армейскому подполковнику кубанцы напряжённо «тянули стойку», сосредоточенно пытаясь уразуметь, что сулят им такие необычные перемены в привычном порядке течения службы.

— Здравствуйте, братцы-казаки!

— Здрав-жлам-ваш-высок-бродь!

— Государь Император Алексей Николаевич и регент Российской Империи Его Высочество Николай Николаевич соблаговолили возложить на меня обязанности по созданию в Русской армии новой, небывалой ещё воинской части. Вы же, лучшие из лучших, призваны составить костяк первой сотни особого назначения, подчинённой, после меня самого, лишь лично Его Императорскому Высочеству Регенту. Оправдаем же возложенные на нас надежды! Ура, братцы!

— Урра-ра-ра-а!

— Нашей части приказано выделить всё необходимое для решения задач, которые могут быть поставлены перед нами: новое оружие, секретное пока снаряжение, обмундирование. Сотня будет подготовлена для ведения необычного боя — боя особого типа. Никто, запомните, н и к т о не должен до времени узнать, к чему вас готовят. До сих пор войны велись на море и на суше, кораблями, конницей, артиллерией и пехотой. Вы же, подобно небесному воинству Архистратига Михаила-архангела сможете разить врагов Престола и Отечества, спустившись с небес не землю!

— …

* * *

С тех пор у пластунов Охотницкой Кубанской сотни ОсНаз служба не пошла, а прямо-таки полетела. Казаков разделили на полусотни, взводы, отделения по восемь человек в каждом. У традиционно шедших на службу со своей справой, то есть оружием и снаряжением казаков забрали «в казну» старые винтовки и шашки, вместо них выдали новенькие, в прошлом-позапрошлом годах выпущенные с завода укороченные трёхлинейные винтовки казачьего образца. Каждому четвёртому пластуну вручили хорошо себя показавшие в Японскую войну ружья-пулемёты системы Мадсена, лицензию на производство которых Россия приобрела по личному распоряжению Регента, каковые получили официальное название «ружьё-пулемёт образца 1905 года». Пулемётчики, урядники и офицеры помимо обязательных наганов повесили через плечо деревянные кабуры «Зверобоев», они же «русский маузер» — конструктивно переработанная сестрорецкими оружейниками версия знаменитого немецкого пистолета-десятизарядки. Присланные с флота артиллеристы обучали пластунов обращению со скорострельными пятиствольными пушками Гочкиса, каковых было выделено на сотню аж четыре штуки! Грохота от этих флотских «малышек» было немало, но на дистанции прямого выстрела их снаряды не только довольно точно накрывали цели, но и с лёгкостью пробивали деревянные стены и листы котельной стали, что пулей из стрелкового оружия было сделать затруднительно.

Прибывший из Гатчинской Воздухоплавательной школы поручик Котельников был назначен в сотне инструктором и пластуны принялись за овладение спасательным прибором для авиаторов его конструкции. Кипу шёлковой ткани, прикреплённой к верёвкам, упакованную в громоздкие металлические короба, которую казаки прозвали «ангельским горбом», каждый складывал и упаковывал десятки раз, добиваясь аккуратности и автоматизма движений. Купола нескольких «аппаратов Котельникова» были укреплены на двенадцати выносных балках выстроенной у края плаца огромной вышки, которая превосходила высотою даже колокольню гарнизонной церкви. Каждый взвод пластунов раз в три дня в очередь совершал с этой вышки прыжки на землю. Сперва казаки приняли такое приказание без восторга, — ведь это ж вам не с мажары сигать! — бурчали, поднявшись наверх крестились и шептали молитвы, но после благополучного совершения первых прыжков не только успокоились, но большинство стало стремиться всеми правдами и неправдами добиться разрешения на внеочередной прыжок. «Истинно — архангельское воинство!» — как говаривал гарнизонный священник отец Николай.

Но подлинный шок пластуны испытали, когда первые два взвода были выведены к аэродромному полю, где их уже ожидали три громадных аэроплана: «Русский витязь», «Илья Муромец» и его невооружённый «гражданский» собрат «Микула Селянинович», на котором крылатые эмблемы «Русско-Балканских аэролиний» до сих пор не заменили трёхцветными концентрическими кругами Императорского военного воздушного флота.

Первые несколько дней пластуны только тем и занимались, что тренировались в подъёме в аэропланы с оружием и надетыми на спину коробами спасательных приборов и выпрыгивании со всем этим грузом на землю. Когда же весь личный состав сотни научился производить обе эти операции достаточно быстро и с минимальными задержками, на «Микулу Селяниновича» поднялись первые шестнадцать человек для совершения прыжка в небесах. Первым прыгал подполковник Андрей Кольцов, за ним — сам изобретатель прибора Глеб Котельников, третьим — есаул Андрей Шкура. К концу третьего месяца обучения у каждого пластуна, начиная от сотенного командира и кончая последним кашеваром, за спиной было уже по десятку-полтора прыжков из недр завывающего моторами тканево-деревянного аппарата на землю. Действительно, такого в Русской армии, да и нигде в мире, ещё не бывало!

* * *

И вот теперь бойцы Охотницкой Кубанской пластунской сотни особого назначения, прибывшие на грузовиках от самой Стара-Загоры, укрепляли дорогу между Чалтаджой и Гевньели, превращая её полотно во взлётно-посадочную полосу для тяжёлых аэробусов конструкции Игоря Сикорского. Слава богу, что Регент Николай Николаевич делом чести считал господство России и на земле и в воздухе, и ещё полтора года назад на производственной базе Русско-Балтийского вагоностроительного завода было открыто конвейерное производство русских тяжёлых самолётов как для Императорского военного воздушного флота, так и для обеспечения деятельности трансроссийских и трансбалканских воздушных перевозок.

Разумеется, пассажирские билеты на «Микулы Селяниновичи» обходились весьма недёшево, например, перелёт из Петербурга в Киев через Москву обходился аж в двадцать пять целковых, а через Варшаву — в целых двадцать восемь с полтиною, но скорость перемещения не шла в сравнение, да и срочные грузы небольшого веса аэробусами было доставлять гораздо более безопасно и оперативно, нежели поездами или пароходами. Поэтому ежедневные рейсы аэробусов по маршрутам Санкт-Петербург — Москва — Киев — Одесса, Санкт-Петербург — Варшава — Кёнигсберг — Берлин, Санкт-Петербург — Варшава — Киев, Санкт-Петербург — Москва — Нижний Новгород — Оренбург пользовались заслуженной популярностью у состоятельных господ. Совершать полёты в небесах — пусть и на пассажирской скамье, а не за штурвалом небесной машины — стало модным в определённых кругах.

К закату на новенькую полосу стали садиться аэропланы. Первыми, ещё около шестнадцати часов, приземлились два «Альбатроса Др-1», захваченных болгарами на станции Лозенграда ещё в разобранном состоянии вместе с германским конструктором Рентцелем. Заранее приехавшие сюда солдаты русской аэродромной команды быстро откатили к краю полосы и занялись их осмотром и заправкой. Спустя примерно час с севера стали подлетать и приземляться на укреплённую дорогу русские военные «Ильи Муромцы» и Микулы Селяниновичи» «Русско-Балканских аэролиний». Всего до темноты на поле у взлётной полосы выстроились в ряд двенадцать тяжёлых аэробусов — всё, что удалось собрать на юге России и на Балканах.

* * *

«Чуть утро осветило пушки», а также склоны Чалтаджийской гряды, когда длинные тени выдавали позиции турецких стрелков, наблюдателей и артиллеристов, засевших в редутах и других укреплениях, первые группы пластуны ОсНаза по двенадцать человек с оружием и приборами Котельникова за спиной стали грузиться внутрь аэробусов. Спустя десяток минут воздушные корабли один за другим поднялись в воздух, и развернувшись над «аэродромом», направили свой полёт на запад, в сторону линии фронта. Ровно в шесть часов на позициях славян вновь, как вчера и позавчера, грянули орудия, посылая тяжёлые снаряды на головы обороняющихся османов.

Тем временем аэробусы, перевалив горный хребет прямо над турецкими редутами, направлялись по прямой линии в строну шоссе, ведущего на Константинополь. Над городком Хадемкиой «Муромцы» и «Селяниновичи» составили движущийся круг, и из недр каждого аэроплана спиной вперёд стали выпадать кубанцы. Один же «Илья Муромец» начал снижение, явно идя на посадку на поле рядом с городком. Как только он закончил пробег по скошенной стерне, из него выскочили восемь пластунов, таща с собой две пушки Гочкиса, станки для них и упаковки снарядов. Спустя три минуты первое орудие было уже установлено на станке и дало очередь в сторону набегающих от Хадемкиоя турецких аскеров.

Приземляющиеся с парашютами пластуны сбивались в группы, и, ведя плотный ружейно-пулемётный огонь по туркам, перебегали от одного естественного укрытия к другому, сбивая огнём и взрывами ручных бомб системы Кольцова (вот когда пригодилось его маньчжурское изобретение!) растерянных турок и всё больше углублялись в улицы Хадемкиоя.

Развернувшиеся в небе аэропланы тем временем возвращались к месту взлёта, чтобы вновь загрузиться пластунами из Охотницкой Кубанской сотни…

* * *

… На наблюдательном пункте генерала Васила Кутинчева он вместе с генералом Радко Дмитриевым и русским генерал-лейтенантом Брусиловым внимательно следили за тёмно-зелёными солдатскими цепями, упорно продвигающимися под огнём к турецким фортам Гамидие??1 и 2.

Третий болгарский пехотный полк ценой больших потерь сумел прорваться под самое укрепление, но сил прорваться внутрь болгары уже не имели.

— Господин Кутинчев, думается, ваших орлов стоит поддержать огнём тяжёлой артиллерии. Иначе полягут зря все…

— За гаубицами уже послано. Но стянуть артиллерийский кулак раньше полудня никак не возможно: земля раскисшая, упряжки не могут быстро тянуть орудия и зарядные ящики, да и орудийные дворики устроить не успеваем.

— Поздно, поздно будет! Алексей Алексеевич, ведь погибнут же, и успешный перелом боя пропадёт втуне! Вся надежда только на русские войска!

— М-да… Ситуация… Сами ведь знаете, Ваше превосходительство, что русские полки назначены для углубления прорыва и последующий марш к Царьграду! Но, видно, тут ничего не поделаешь. Придётся, как в семьдесят седьмом году под Плевной на штыки идти… Адъютант!.. Скачите к орловцам, передадите следующий приказ…

* * *

36-й Орловский полк прибыл в Болгарию ещё летом, как официально было объявлено, для празднования тридцать пятой годовщины войны за освобождение Болгарии от турецкого ига, вместе с несколькими другими частями, прославившимися в кампанию 1877–1878 годов. В обозах полков везли и устаревшие ружья, и давно отменённую форму времён приснопамятного Императора Александра Освободителя. В каждом месте исторического сражения, начиная от Свиштовских высот на Дунае и до самой Софии русские полки устраивали торжественный парад, вместе с частями местных болгарских гарнизонов проходя торжественным маршем по улицам городов, с которых их отцы выбивали османских захватчиков, пятьсот лет кряду уничтожавших славян. Пройдя всю Румынию, Болгарию, заняв Адрианополь, русские тогда дошли до предместий древнего Царьграда-Константинополя, но вступить в его стены и водрузить над древним храмом Святой Софии православный крест им было не суждено. Напуганные перспективой установления русского контроля над черноморскими проливами и вхождения освобождённых славянских земель в состав Российской Империи, «Великие Державы» Запада — Британская и Австро-Венгерская империи, Франция заставили Александра II остановить наступление и заключить с Оттоманской Портой мирный договор, по которому почти половина болгарских территорий вновь попадала под власть турецкого султана…

С тех пор не раз и не два турки и арнауты учиняли резню среди мирных болгар, сербов и македонцев, оставшихся под их властью, не раз и не два вспыхивали там восстания, которые османы зверски топили в крови. После них сотни свежих могил появлялись на христианских кладбищах, сотни славянских семей бежали на север, чтобы, перейдя черногорскую, сербскую или болгарскую границу, оказаться, наконец, под защитой дружеских штыков.

Пройдя по дорогам Царства Болгарского, русские полки приблизились к природопскому пограничью. Последним городом, после парада в котором 36-й Орловский полк встал на отдых в предместье, стала Стара Загора.

В начале славяно-греко-турецкой войны турецкая эскадра обстреляла порт Варны, часть акватории и несколько кварталов которого по договору 1910 года на тридцать лет были переданы в аренду под военно-морскую базу Военно-морских сил России на Чёрном море. Были жертвы среди русских и повреждения зданий, включая помещение комендатуры базы. На следующий день посланник Российской Империи в Турции вручил турецкой Порте меморандум об объявлении войны. В тот же день русские полки, располагавшиеся на отдыхе у Стара Загоры, получив боеприпасы, двинулись на соединение с болгарской армией, ведущей наступление в европейских владениях Турции. Русская кавалерия успела принять участие в сражении под Лозенградом, пехота же и артиллерия двумя колоннами направились частично к Адрианополю, частично — к чалтаджийским рубежам. Немногочисленные механизированные подразделения — мотоциклетные и автомобильные роты — постоянно застревая в грязи, то обгоняли пехотные колонны, то вновь отставали от них. Более мощные, чем вооружённые пулемётами легковые автомобили, грузовики ухитрялись относительно быстро добираться до позиций болгарской армии, выгружать там грузы или солдат и разворачиваться обратно, чтобы перевезти следующую партию…

* * *

Адъютант Брусилова успел добраться до позиций Тридцать шестого пехотного за полчаса. Получив приказ, орловцы выдвинулись в передовую линию болгарских окопов.

Полковой командир, подъехав с группой ординарцев верхом к окопам, спешился.

— По-о-олк! Штыки примкнуть! Наступление цепями! Направление на редут! Оркестр во вторую цепь! Господа офицеры, следовать в цепи, не зарываться! С богом, пошли!

…Комья серых шинелей выползают на брустверы окопов. Взблёскивают серебром примкнутые штыки солдат и клинки офицерских шашек, золотом — трубы оркестрантов. Вот кто-то первый делает шаг вперёд, подошва сапога скользит по раскисшей земле. Цепь шевельнулась. Шаг, ещё шаг, ещё один… Пошли, вразвалку, оскальзываясь, пригибая головы, качаются винтовки в руках. Навстречу, от турецких фортов, летят, гудят жуками пули… Кто-то скользит и падает головой вперёд…

И вдруг…

Там-там-там-там там-там-тара-там!

Взвивается в небо над окопами, над простреливаемым полем, над идущими цепями звук оркестровой меди.

Новинка сезона, марш Агапкина взмывает над древней славянской землёй:

Наступает минута прощания,

Ты глядишь мне тревожно в глаза,

И ловлю я родное дыхание,

А вдали уже дышит гроза.

Дрогнул воздух, туманный и синий,

И тревога коснулась висков,

И зовет нас на подвиг Россия,

Веет ветром от шага полков.

Кто и когда успел привезти сюда, в действующую армию ноты этого марша? Юный вольноопределяющийся или офицер, возвратившийся в полк из отпуска в России? Авиатор-пилот с «Микулы Селяниновича» или с «Муромца»? Или, может, напел товарищу в Варне или Стара Загоре мелодию в металлическую трубку солдат-телефонист из Одессы или Киева?.. Как знать… Но «Прощание славянки» звучит всё громче, всё пронзительнее и ярче взлетают к небесам его звуки:

Нет, не будет душа безучастна,

Справедливости светят огни.

За любовь, за славянское братство

Отдавали мы жизни свои…

И будто свежим ветром качнуло людей в цепи. Шаг твердеет, ружейные приклады твёрже прижимаются к бедру, взводные начинают вслух отсчитывать шаг: «ать, ать, ать-два-тррри!».

— Знамя — в первую цепь! Снять чехол!

Шитый золотом Спас на хлопающем полотнище кидает гневный взор на укрепления магометан.

Прощай, отчий край,

Где ты, русская земля? Далеко за спиной осталась, как в сказке далека ты — за горами, за лесами, за полями…

Ты нас вспоминай,

Вспоминают сейчас солдат в крестьянских избах и нищих рабочих казармах, кладут поклоны земные перед образами — во здравие рабов божьих, кормильцев и защитников, Иванов, Василиев, Михаилов, Николаев… Сохрани и спаси их, добрый боже!

Прощай, милый взгляд,

Не все из нас придут назад…

Не хранит их. Вот один принял в грудь шрапнельную пулю. Вот второй тяжело осел в грязевой кисель лужи. Третий, белолицый юный прапорщик с заострившимся носом, раскрыв для выкрика рот, вскинул шашку, и тут же, кроша зубы и челюсти в рот ему влетел четвертьфунтовый осколок турецкого снаряда, сорванная с шеи голова отлетела в сторону, а обезглавленное тело, сделав ещё три шага вперёд, переломилось, согнувшись через эфес вонзившейся острием в землю шашки…

Люди гибли. Но ПОЛК шёл. Шёл вперёд, с каждым шагом приближаясь к гибнущим под турецким фортом братьям-болгарам. Шёл, оставляя за спиной мокрые окровавленные холмики в серых шинелях. Шёл, перетекая цепями, падая в грязь и снова поднимаясь. И вот уже двести тридцать шагов до редута… Двести десять… Двести…

— Ура, братцы!

— Ррррааааааааа!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Рывок в гору по скользоте, в облепленных пудами грязи сапогах и насквозь пропитанных влагой шинелях.

— Ррррааааааа!!!!!!!!!!!!!!!!

Остатки солдат болгарского Третьего полка, методично выбивавшиеся на выбор турецкими стрелками, подхватываются, и смешавшись с орловцами, мчатся к насыпи. Штыки, ножи, лопатки втыкаются в откос, солдаты подсаживают друг друга на плечи, дотягиваются до амбразур, швыряют ручные бомбы, стреляют… Всё больше солдат оказываются внутри укрепления. Знамя с простреленным ликом Спаса хлопает по ветру на гребне насыпи…

Турки сосредотачивают фланкирующий огонь на захваченном укреплении. Со стороны Хадемкиоя, откуда должны были подойти для контратаки их резервные таборы, раздавались звуки стрельбы, над городом кружили аэробусы, от которых отделялись тёмные точки, через секунды превращавшиеся в белые облачка, плавно опускающиеся в турецкое расположение. Маленькая юркая пара аэропланов то взмывала ввысь над дорогой, ведущей из города к укреплениям, то резко снижались, строча пулемётами и скидывая то ли мелкие бомбочки, то ли пироксилиновые шашки на мечущиеся среди разрывов турецкие войска.

На позициях славянских войск усиливается передвижение подразделений. На расширение прорыва направлен 53-й пехотный Волынский полк. Северские драгуны, оставив лошадей коноводам, вместе со спешенными мотоциклистами занимают окопы Второго болгарского пехотного полка, болгары же устремляются группами в атаку на форт?1. На этот раз потери атакующих гораздо меньше: орловцы вместе с подоспевшими волынцами наносят фланговый удар по засевшим в укреплении туркам.

С северного фланга доносится грохот разрывов, клубы дыма, земли и камней взлетают над османскими укреплениями. Это ведут обстрел из своих шести-, восьми- и двенадцатидюймовых орудий русские броненосцы «Иоанн Златоуст», «Евстафий» и «Князь Потёмкин-Таврический». Ближе к полудню к берегу около Деркоса подошли турецкие броненосцы, которые начали, было обстрел левого фланга болгар и одновременно с этим — и отряда русских кораблей. Но перестрелка длилась недолго: не прошло и часа, как прикрывающие броненосцы русские эсминцы «Лейтенант Шестаков», «Капитан Сакен», «Капитан-лейтенант Баранов» и «Лейтенант Зацарённый», подобравшись вдоль побережья, атаковали турок, увлечённых перестрелкой с «Потёмкиным» и «Евстафием». Торпеды с «Лейтенанта Шестакова» и «Лейтенанта Зацарённого» достигли цели, поразив одни из турецких броненосцев под ватерлинию, после чего тот стал быстро погружаться в воду с усиливающимся креном на правый борт. Впавшие в панику члены его команды принялись лихорадочно спускать на воду шлюпки, лихорадочно стараясь отгрести подальше от тонущего корабля. Два оставшихся турецких броненосца, видимо, поняв, что перспектива лёгкого победного обстрела болгарских войск вооружённых на левом фланге лишь лёгкими полевыми орудиями, подобного тому, который они провели вчера, превращается в перспективу навеки остаться на дне Чёрного моря, развернулись, оставляя своих неудачливых соратников на произвол судьбы и стали уходить мористее. Однако безнаказанно удрать им тоже не удалось: двенадцатидюймовый бронебойный снаряд «Потёмкина» прошил смотровую щель командного мостика броненосца «Мессудие», уничтожив в одну секунду большую часть офицерского состава на этом некогда приобретённом османами у англичан «полуутюге».

* * *

Хадемкиой скрылся в дыму, сквозь который пробивались рыжие всплески огня. Между сложенными из камня дувалами перебегали фигуры людей в серых куртках и синих мундирах, стреляющие друг в друга и перебрасывающиеся ручными бомбами.

Из двухсот с лишним пластунов, вылетевших нынешним утром на своё первое боевое десантирование, в строю осталась едва ли половина. Уже давно погиб от шального осколка своей же бомбы храбрый есаул Андрей Шкура. Давно истощились снаряды у пятистволок Гочкиса — как у первого полувзвода, так и у второго, доставленного со второй волной десанта. Давно уже многие пластуны вместо оставшихся без патронов казачьих трёхлинеек вооружились трофейными винтовками Маузера, а очереди ружей-пулемётов «образца 1905 года» становились всё скупее и реже. Казаки, за счёт лихости, напора и большой плотности ружейно-пулемётного огня сумели прорваться почти к центру городка, и даже в полном соответствии с предварительным планом, найти и уничтожить штаб Абдуллах-паши, но и сами оказались в плотном окружении турецких таборов. Фактически Отдельная Кубанская сотня приковала к себе и связала боем почти все османские резервы, дислоцированные в Хадемкиое и окрестностях.

Сегодня каждый из них был героем. Казаки Семенной и Капуста с двумя пулемётами Мадсена сумели пробиться во двор мечети, подняться на минарет, откуда перекрыли огнём несколько близлежащих перекрёстков. Фельдшер Григорий Сорокин не только оказывал помощь раненым пластунам, но и сумел, наткнувшись на позицию турецкой батареи ручными гранатами и огнём из «Зверобоя» частично уничтожить, а частично разогнать турецких артиллеристов. Развернув одно из орудий вдоль улицы, в конце которой в этот момент поднялась в атаку группа турецких аскеров, он, выполняя обязанности всех номеров расчета, выпустил в атакующих несколько снарядов, чем сорвал вражескую атаку. Сотник Лобода при штурме здания медресе, где находился штаб Абдуллах-паши, сошёлся в рукопашной схватке с тремя османами. Свалив выстрелом из «Зверобоя» аскера, он попытался застрелить и второго, но курок щёлкнул впустую: в горячке боя сотник выпустил весь магазин. Не растерявшись, Лобода выхватил из ножен кинжал, и сумел сразить им второго аскера и турецкого офицера. При этом последний выстрелом в упор тяжело ранил сотника в голову. Подполковник Андрей Кольцов успевал во время всего боя оказываться на самых опасных участках, раздавая команды и лично ведя огонь по противнику из обоих своих «Зверобоев» — и положенного по штату, и из вручённого от имени военного министра Владимира Александровича Сухомлинова за усердие в развитии Императорского военно-воздушного флота и успехи в создании новых видов вооружений, таких, как ручные бомбы, кассетные бомбосбрасыватели и противопехотные нажимные мины. Четырежды ему пришлось поднимать пластунов в контратаку, трижды турецкие пули проходили в миллиметрах от тела, дырявя ткань обмундирования, четвёртая сбила фуражку а пятая раздробила деревянную кабуру «Зверобоя».

И только около трёх часов дня натиск осман ослаб, и вскоре на дороге с восточной окраины города появились эскадроны северцев, которые, спешившись, при поддержке восьми пулемётов, установленных на легковых автомобилях «оппель», начали наступление на Хадемкиой со стороны прорванных Чалтайджийских позиций. Не принимая серьёзного боя, морально сломленные турецкие подразделения, обтекая те кварталы города, которые были заняты кубанцами, начали отступление из Хадемкиоя, и едва сумев вырваться на шоссе, беспорядочной массой устремились к Стамбулу, бросая ранцы с вещами, винтовки и боеприпасы. Надо помнить, что в основе своей турецкие войска, оборонявшие Чалтаджийскую оборонительную линию и Хадемкиой состояли из аскеров, уже переживших разгром под Лозенградом. Второе сокрушительное поражение за месяц окончательно надломило их моральный дух, и главным желанием большинства аскеров стало как можно дальше убежать от фронта, от стрельбы, от этих упорных в бою болгар и бесшабашных русских гяуров. Они мечтали оказаться далеко-далеко: на улицах стамбульской Галаты, а лучше — за Босфором, в Ускюдаре, или ещё дальше, там, где не будет слышно грохота славянских пушек, где не достанут их ни пуля болгарского войника, ни шашка русского драгуна.

И не было теперь такой силы во всей Отоманнской империи, которая сумела бы остановить этот людской поток, повернуть его лицом к приближающимся славянским войскам, заставить их сражаться и гибнуть за город османских султанов и византийских императоров.

Путь на Царьград был открыт…

Турецкий марш

И ведем мы след кровавый в битвах за собой,

Пусть не много нас осталось, мы не дрогнем душой

Марш л-гв Гренадерского полка

Военные действия на русской армии Кавказском фронте начались сразу же по объявлении войны. И почти сразу после первых орудийных залпов и железные и обычные грунтовые дороги Закавказья оказались плотно закупорены.

На юг, к границе, к гремящему фронту шли воинские колонны ранее стоявших по гарнизонам полков и сотен. В спины солдатам дышали заляпанные дорожной грязью лошади обозов, батарей и артиллерийских парков, нервно храпевшие и вскидывавшиеся при рычании и дребезжаньях окутанных клубами газолинового перегара и бронеавтомобилей и автомоторов. Вдоль побережья Чёрного моря к турецким берегам направлялись эсминцы и канлодки, чьи комендоры старательно подготавливали орудия к обстрелу прибрежных османских позиций и встречаемых транспортов под красным флагом с полумесяцем.

Войска сарыкамышского отряда перешли в энергичное наступление на Эрзерум и уже к пятому октября овладели важной ключевой позицией: Кара-Дербентским проходом, что открывало путь к Кепри-кейской позицией турок, прикрывающей узел путей на полпути от границы до Эрзерума. На остальных направлениях части русской императорской армии частью продвинулись на десять-двадцать вёрст за линию границы, частью были вынуждены, перейдя к жёсткой обороне, отбивать ожесточённые лобовые атаки турецких частей и иррегулярных курдских формировании. Нависший над Эрзерумом подобно кулаку сарыкамышский отряд вынудил осман принять самые энергичные меры по сбору резервов с целью отбросить, а по возможности и окружить русские войска. В результате непрерывных боёв сарыкамышский отряд в течении недели был почти лишен в условиях малопригодного для горных условиях транспорта подкрепления людьми и боеприпасами — почти весь парк военных грузовых автомобилей был направлен на Балканский фронт, который Генштаб видел не иначе, как направлением основного удара, а здесь, в Закавказье, снаряды и патроны возили по старинке — вьюками на ишаках и лошадях. Следствием этого стало отступление русских к тринадцатому октября на линию Алакилиса-Ардос-Хоросан-Делибаба, где и началось знаменитое десятидневное «Хоросанское сидение». Вкопавшись в землю и русские и турки в течении десяти дней поочерёдно, по нескольку раз в день, поднимались во взаимно отбиваемые атаки и контратаки. По сути своей это было сражение на истощение: истощение людских сил и материальных ресурсов, но главное — на истощение боевого духа одной из сторон. Потери были огромны. По истечении «Хоросанского сидения» выяснилось, что в сарыкамышском отряде в составе I кавказского и II туркестанского корпусов с приданными частями из пятидесяти двух батальонов и ста тридцати восьми орудий осталось, причём в весьма потрёпанном состоянии, лишь сорок два батальона и восемьдесят четыре орудия. Процент потерь казачьих сотен был меньше, что было связано с тем, что генерал Берхман запретил кавалерийские атаки иначе, нежели в догон бегущего противника.

* * *

На север же и северо-восток, к Тифлису, Эривани и Баку, постоянно прижимаясь к обочинам тех же кавказских дорог, уступая путь спешащим к фронту войскам, тащились опустевшие арбы и двуколки из-под продовольствия и боеприпасов и устеленные реквизированным у курдских или аджарских крестьян сеном повозки с изувеченными «серыми героями — защитниками веры-царя-отечества». Отчекрыженные культяпки, зловонный гной, ещё кровенящие и уже присохшие к ранам повязки, обожженные лица и кровавый чахоточный кашель из простреленных лёгких: можно ли было узнать в этом паноптикуме недавних «солдатушек — браво-ребятушек», первых парней на селе, или бывших щеголеватых «душек-юнкеров»?

И не один десяток раз стягивали фуражки и крестились, проезжая мимо выросших при дороге крестов из узловатых ветвей чинар, нестроевые-обозники:

— Упокой, господи, души новопреставленных рабов твоих. Имена же ты их веси. И прости грехи их вольные и невольные…

Те же, раненые, кому посчастливилось не скончать дни свои на тряской повозке на петляющей среди гор и долин дороге и живыми, хотя и измученными попасть в большой город на излечение, вскоре понимали, что, хотя фронт для них и позади, но мытарства ещё не окончены. Существующая система военной медицины оказалась неподготовлена к хлынувшему потоку раненых. Так, например, в Тифлисе, где был, надо сказать, крупнейший склад медикаментов, военный госпиталь, находившийся на окраине — в Навтлуге — имел всего четыреста коек. Два лазарета: при церкви Архистратига Михаила, относящейся к Тифлисскому военному училищу, и лазарет Красного Креста вообще рассчитаны были на шестьдесят и сорок пациентов соответственно. Разумеется, для раненных господ офицеров всегда находились места в палатах: при необходимости персонал «заставлял потесниться» нижних чинов. Но вот в солдатских палатах с каждым днём становилось всё больше народу и всё чаще в беседах выздоравливающих звучали опасные слова: ещё, может быть, и не крамольные, но уже заставляющие собеседников задуматься. Разговор-то он разговор, дело такое: может и спроста сойти, а может и в непростое дело вылиться…

Так и в палате для выздоравливающих с ранениями конечностей нижних чинов после вечернего обхода табачный дым, слабо вытягивающийся в приоткрытую форточку, окутывал пеленой собеседников.

— Вот ты, Гнат, расскажи, что тебя тогда у той Дели-Бабы из окопа-то понесло под самые «чушки»?[1] Нога лишняя была, или как? Как теперь с раздробленной стопой к своей бабе пойдёшь?

— Да как все, так и я. Авось, ремеслу какому подучусь, чтоб сидеть больше: портняжить, наприклад, аль чоботы тачать. А бабе — ей не нога нужна, а совсем даже другое.

— Нет, ты всё ж скажи, чего полез-то? — никак не отвяжется настырный сосед.

— Чего да чего! Надобно было — вот чего!

— Чего ж надобно-то?

— Да сапоги. Мои-то за те вёрсты, что отмахал до Кепри-кеи, а потом обратно до Делибабы вкрай развалились, только голенище и держало, а подошву уж не знаю, где и потерял. Сами знаете, какова там слякотища: не только подошву — штаны стянуть может — обиженным голосом нудит «добытчик сапог».

— Гха-гха-ха-ха!!! — Грохнула хохотом в два десятка прокуренных глоток палата.

— Ну так вот: а намедни того, как мне увечие получить, к нам на замену покойному взводному Остапову нового прислали, подпоручика. Видно, путь с России-то он всё больше двуколками проехал, сапоги новенькие, только чуть в грязи забрызганы, ясное дело. Вот как засвистели их благородия «в атаку», так, значится, поднялись мы и побежали вниз, на турку. А он, животная бусурманская, по нам палит, как обычно. Смотрю я, подпоручик-то и свалился в воронку. Неладно свалился: головой да туловом вглыбь, а ноги в сапогах-то этих над воронкою торчат, и уж не дёргаются. Тут от пальбы бежать на турку нам стало невмочь, где бежали, там и повалились: лишь бы пули поверх пошли. А бусурман не успокоится никак: начал по склону из мортиров палить, да всё с недолётом. Смотрю я, а взрывы всё ближе к нам встают, какого-то покойника-бедолагу из прежних павших в воздух подкинуло, да в куски: куда голова, куда руки-ноги… Тут уж я смекаю: надоть за сапогами бечь, потому как разорвёт подпоручика покойного — и пропала обувка! Вскочил я, значит, да и побёг к той воронке. Упал рядом, хвать за сапог — ан чую: нога-то дёргается. Видать, не до конца его благородье скончавшись-то. Что было делать? Хочешь — не хочешь, а пришлось его за ноги из воронки вытягивать. Вытянул, рану на груди прямо поверх шинели фуражкой заткнул да ремнём натуго стянул, чтоб не упала, да и поволок пораненного взводного наверх, к траншее-то. Волок-волок, ан турка, пёс, меня с мортира осколком в ногу-то и приголубил. Хорошо, ребята наши уже близко были: не дали пропасть, затащили за бруствер.

— Так тебе, брат, за спасение офицера «Георгий» полагается.

— Да какое спасение! Помер тот подпоручик и фамилию его никто во взводе и не запомнил. Так и похоронили его у штаба полка при сапогах и портупее. Эх, мне бы те сапоги!

— А у нас весь полк к «Георгиям» представили, до последнего казака! — гулко басит рыжебородый кубанец, невесть каким образом сохранивший от изъятия медперсоналом свою затрёпанную и простреленную на рукаве черкеску, на погоны которой он неловко одной рукой вчера нашивал вахмистерские лычки.

— Чем же тот полк такой геройский? Небось, шибче всех галушки ел?

— А ты не смейся, чиха востропузая! Говорю — представили к «Георгиям» — значит, представили. И даже не наш полковник, а морской начальник, контр-адмирал Покровский!

— Тю-ю! Брешешь! Или теперь казакам по крейсеру верхами скакать полагается? Скоро с вас бешметы скинут, да рубахи полосатые понадевают, и будете вы матросы с кынчалами да в папахах!

— Пёс твой брешет, а ты языком ту брехню метёшь! Было нас две пластунские бригады, тысяч так с семнадцать-восемнадцать народу. Посадили в Батуме на транспорта: поболее двух десятков их было, нашу сотню на «Тревореане» разместили. Охрану флотские обеспечили неплохую: на транспорте-то всего оружия — одна пушечка, если наших карабинов с пулемётами не считать. Даже крейсер с нами шёл в охранении: «Прут» называется, а с ним ещё корабли помельче: миноносцы всякие, канонирские — пушкарские, значит, по нашему. Один канонирский всё больше рядом с нами шёл, пока уже далеко не отплыли. Глянул я на него — и аж тепло в груди стало: «Кубанец» ему имя. Ровно бы с земляком повстречались!

Ну вот. А перед тем, как на транспорты грузится, зачитали нам приказ того Покровского: мол, идём в десант порты мухоеданские штурмовать, и какой полк первый из всех себя славой покроет, тому полку дано в отличие будет знамя Георгиевское и все казаки к крестам представлены будут: и живые, и павшие. Сказали нам, что мы, пластуны, первыми в бой пойдём, а уж после к нам на подкрепление целый корпус придёт.

Раз такое дело, плывём мы, помолясь, по морю. Плывём себе, плывём и доплываем до бухты. Как же ж её название? Спрашивал же! А, вспомнил: Чюр мене*!.[2] Перевезли нас матросы на лодках на берег спокойно: только турецкий разъезд раза три стрельнул по нам, да и ускакал. Долго перевозили, часов пять. Под конец дня разобрались мы по сотням, построились, да и пошли, благословясь, куда господь да начальство указывает. Ночь шли, полдня шли, наконец дошли до Атинских позиций. А там уже нам мухоедане встречу приготовили. Добро ещё, что сильные войска у них в других местах были: кто у Стамбула бился, кто у Хоросана. А против нас стал мустахфиз, ополченцы, значит. А нечего было стоять на шляху! Сбили мы этих мустахфизов к ляду с позиции и к полуночи уже Атина была наша.

Отдохнули, сколько начальство дало, да вновь пошли вдоль берега. Идём и думаем: что же подкрепления обещанного нет? Неладом ещё сильный отряд на пути встанет — а нам ни вперёд не пробиться будет, ни назад отступать. И ведь верно: как к городу Ризе подходить стали, по нам мухоедане с орудий как начали крыть! Ну, выноси, Пресвятая Богородица! Что делать? Впереди — басурман, позади — море-океан, а на месте стоять — всяко погибели не миновать!

Вот и пошли вперёд. Да не пошли: полетели как на крыльях! Турок по нам садит почём зря, а снаряды уже за спинами рвутся. Тут он пулемётами ударил. Много казаков там и полегло! Но у турка-то хоть и станковые пулемёты, однако всего с полдюжины, а у нас на каждый десяток казаков по паре ружей-пулемётов, а к ним по четыре магазина на двадцать пять выстрелов каждый! Да и удобнее с таким в бою, сноровистее. Вот и открыли в ответ казачки пальбу не хуже басурманской, сбили с турок спесь. Под это дело мы в окопы ихние и ворвались, а там уж — пошло-поехало. Кого пулей, кого кинжалом достали, кто утекать кинулся, да далеко не утёк: с моря наши эсминцы подошли да из пушек им жару дали. Вовремя флотские поспели — «Дерзкий» и «Беспокойный», а чуть позже к ним и «Пронзительный» подошёл.

Ну так вот: кинулись мы вслед за турками к Ризе. Ан не тут-то было! Басурмане-то, пока мы пешим порядком от той Чюр мене продвигались, с-под Стамбула по морю навпростец несколько дивизий подвезли до Трапезунда, а две из них в Ризе войти успели. Вот и столкнулись мы с ними прямо на улицах вич-на-вич! Ох, и было ж дело! Как дрались, как рвали вражин — это рассказывать бесполезно, да и закрутило меня так, что только в глазах мелькало: что да как — сейчас всё и не вспомню. Помню только под конец: стою у портовой конторы, винтовку трофейную германскую из турка мёртвого выдёргиваю — штык промеж рёбер застрял, а мимо меня наши стрелки пробегают: это Приморский отряд генерала Ляхова под обстрелом прямо на причалы десантом высаживается. Сколько их там потонуло — уже никто и не узнает, царствие им небесное! Но ведь вышибли басурман из Ризе, а через два дня к Трапезунду подступили. Только мы к штурму готовиться начали — а нам отбой. Разведка в город ходила да и доложила, что войск нет, только на рейде транспорты турецкие полузатопленные торчат.

«Что за холера?» — думаем. А генерал-лейтенант Ляхов все полки выстроил, да и говорит: «Молодцы, дескать, вы! Заставили турок от Царьграда войска перебрасывать, чтобы десант наш уничтожить. А флотские наши те корабли мухоеданские с войсками в трапезундской гавани в ловушку поймали, да без малого все и потопили. Так что пришлось туркам город бросать да пешим порядком обратно топать. А почему, спрашивается? Да потому, что пока наши полки в здешнем десанте отвлекающем костьми ложились, да на Кавказе атаками постоянными турецкие резервы к себе притягивали, основной десант из Одессы под Царьградом высадился, и вместе с братушками-болгарами и теми русскими полками, что Чаталджи штурмовали в Царьград вступили, яко же и наши предки при Олеге Вещем половину столицы турецкой на щит взяли. Теперь султан на другой берег Золотого Рога сбежал и перемирия запросил. Так что кресты свои мы заслужили честно, задачу выполнили.

— А где же тебе руку-то прострелили, раз до самого перемирия невредимый прошёл?

— Как это так: «невредимый»? Я же рассказывал уже: в самом начале похода, когда в Чюр мене высаживались, турки раза три по нам стрельнули. Вот моя пуля и нашла кого искала…

— Выходит, ты всё время раненый дрался?

— Ну так. И что с того? Наша доля казачья…

Врата Цареграда

Запомни же ныне ты слово мое:

Воителю слава — отрада;

Победой прославлено имя твое;

Твой щит на вратах Цареграда;

И волны и суша покорны тебе

Завидует недруг столь дивной судьбе

А.С. Пушкин

Обычно поздней осенью Истамбул выполаскивался дождевыми потоками и выдувался резкими порывами ветра. Большая часть жителей города в такие дни всячески старалась избежать непогодь и не высовывало носа за пределы своих квартир и дворов. В редкие же погожие деньки и правоверные и кяфиры, составляющие население столицы Лучезарной Порты запружали тесные городские улицы. Центрами притяжения, разумеется, становились базары, мечети и, разумеется, хамамы. Нельзя представить себе истамбульского жителя, не посещавшего бы эти заведения. Бани в этом городе любили всегда. Менялись времена, на смену византийским термам пришли турецкие хамамы, построенные на фундаментах своих предтеч, апэпархов и протоспафариев — силахтары и эфенди. Но не было в истории Царственного города ни одного месяца, когда бы хотя бы в одном банном зале не собирались люди, собирались не столько для достижения телесной чистоты, сколько для общения друг с другом, культурного проведения досуга и обсуждения множества новостей. Бани Царьграда-Истамбула были островками спокойствия и размеренности в шумных людских водоворотах восточного города.

Но вот уже несколько часов в одном из старейших хамамов города — Чагалоглы — от прежнего спокойно-размеренного течения времени остались только воспоминания запуганного до икоты банщика Рустама.

Ветер гулял по помещениям хамама, врываясь в проёмы разбитых окон. Цветные витражные стёкла вперемежку со стреляными гильзами хрустели на мраморном полу под тяжёлыми каблуками грубых матросских сапог. Вместо напевно-спокойной речи постоянных посетителей хамама под сводами звучали отрывистые команды и многоэтажные «боцманские загибы», запах благовонных масел давно был вытеснен кислой вонью нитроглицеринового пороха. Молотящий сошками по каменному подоконнику пулемёт Максима захлёбывался порывистым лаем, вразнобой рявкали винтовки, чьи тяжёлые пули злобно крошили кирпич стены дворцового комплекса, а иногда с чмокающим поцелуем впивались в появляющиеся в бойницах смуглые лица аскеров султанской гвардии. У двух выбитых дверей, забаррикадированных каменными скамьями и мебелью, устроились замотанные бинтами и полосатыми обрывками тельняшек раненые моряки из второй роты Очаковского морского батальона. Прикрывая подходы к зданию бани, они периодически вели огонь по мелькающим в отдалении аскерам.

Наученные горьким опытом двух атак, после которых на мостовой обеих улиц улеглось до сотни трупов в турецких мундирах, турки вели лишь редкий беспокоящий огонь, который становился всё слабее. И дело не в том, что аскеры этого табора были вынуждены экономить боеприпасы: просто то один, то другой, воровато оглядевшись по сторонам и вслушиваясь в нарастающий грохот приближающегося со стороны Галаты и Золотого Рога боя потихоньку отползал в сторонку и, убедившись, что этот манёвр остался незамеченным, устремлялся к восточной окраине Истамбула. Главным желанием таких аскеров было найти если не лодку, так плот, если не плот — так бочку или бревно, да вообще — любой предмет, могущий основательно держаться на воде, чтобы с его помощью перебраться на азиатский берег пролива — в Скутари. Некоторые из них оставляли прямо на улице оружие, сдирали снаряжение, чтобы было легче плыть, но большинство не спешило расставаться с винтовками: не желая защищать до последнего патрона явно проигрываемое дело султана Мехмеда Пятого, они считали само собой разумеющимся, что оружие послужит им самим как для спасения шкур (проще отнять вожделенную лодку у рыбака грека, нежели просить или тем более покупать её), так и для дальнейшей добычи пропитания — но уже не в качестве воина султана, а в качестве «ночного бека» — разбойника-кочи.

Отсеченные от главных сил русского десанта моряки Очаковского батальона имели весьма вероятный шанс дождаться подхода своих товарищей-пехотинцев, высадившихся второй волной десанта. Однако с той минуты, когда первые шестнадцативесельные барказы с транспорта «Херсон» ткнулись в каменную облицовку берега и десантники, подсаживая друг дружку начали карабкаться на берег, по которому лишь десять минут назад прошёл металлический смерч снарядов миноносцев огневого сопровождения, а в отдалении сотрясалась земля и взлетали ввысь от ударов главных калибров броненосцев камни и балки казарм, морякам пришлось преодолеть уже немало трудных рубежей. И почти каждый рубеж приходилось метить кровью раненых, усыпать десятками и сотнями стреляных гильз и зачастую оставлять там, как безмолвных «линейных» этого наступающего «последнего парада», тела своих товарищей, с которыми лишь немногим больше суток назад вместе шли из казарм флотского экипажа на погрузку к мобилизованным на военную службу доброфлотовским судам.

И всё-таки они пробились почти к сердцу вражеской столицы — сорок два моряка, сорок два добровольца, записавшиеся в только что созданный морской пехоты батальон в первые же дни его формирования после объявления войны. Они были разными: и молоденький матрос второй статьи Мищенко, с Полтавщины, до призыва во флот и не думавший, что когда-нибудь увидит море, и задержанный увольнением георгиевский кавалер Михаил Карпович Булавка, начавший службу еще на ставшем легендарном «Варяге», а весной 1904 года переведённый в Тридцать седьмой флотский экипаж, и кондуктор Владимир Степанов — «гроза разгильдяев», и лейтенант Сергей Гофман — один из немногих флотских офицеров, имеющих Высочайше пожалованные часы с надписью «За отличную стрельбу из пулемёта», и остальные тридцать восемь, которые всё-таки за прошедшие с минуты высадки часы дошли до последнего рубежа атаки, и несмотря ни на что не собирались с него уходить…

* * *

Британцы говорят: «командир на корабле — первый после бога». Это признано аксиомой на абсолютном большинстве военных кораблей мира. Однако бывают случаи, когда «первых после бога» на корабле сразу двое. Это раздвоение происходит, когда построенный для того, чтобы ходить по морям корабль сам становится основой базирования иного корабля, предназначенного покорять воздушную стихию. Так и на переоборудованном в воздухоплавательный броненосец старичке-«Синопе» всеми работами, связанными с эксплуатацией и боевым применением дирижабля «Голубь-морской» заведовал не командир корабля, а лично начальник Воздухоплавательного парка флота Черного моря кавторанг Михаил Большев, сменивший на этой должности принявшего команду над всеми аэропланами и гидроаэропланами Станислава Дорожинского.

Сегодня, впрочем, Михаил Николаевич находился не на палубе «Синопа», а почти на два километра выше — в удлиненной гондоле аэростата в компании двух пилотов дирижабля и четверых флотских офицеров-корректировщиков артогня. Морской ветер, не слишком сильно ощущаемый на палубе броненосца, на высоте усиливался, порывисто ударяя в мягкую оболочку, наполненную гелием и стремясь увлечь с собою «Голубя-М» вместе с его пассажирами. Однако два стальных троса, закреплённых на лебёдках в кормовой части корабля, не давали ветру такой возможности. Тем не менее поднявшийся дирижабль волей-неволей служил неким подобием паруса, из-за чего «Синопу» приходилось постоянно подрабатывать машинами, чтобы избежать ненужного дрейфования и не выкатиться из общей боевой линии. Эта боевая линия выстроилась в четырех с половиною милях от турецкого берега и помимо «Синопа», выполнявшего роль передачи данных корректировщиков стрельбы на более новые корабли состояла практически из всей бригады линейных кораблей. Броненосцы «Князь Потемкин-Таврический», «Ростислав», «Иоанн Златоуст», «Евстафий» и крейсер «Очаков», развернувшись бортами к вражескому побережью, один за другим выплёвывали из стволов многопудовые «чушки» своих главных калибров. Наблюдающие за разрывами в городских кварталах офицеры-корректировщики «Голубя-М», с трудом удерживая на коленях планшеты, торопливо черкали карандашами подсчитывая поправки и сорванными голосами орали в телефонные трубки «комендорские заклинания»:

— Цель шесть! Шестьсот двадцать-четыре триста десять — пехота в укрытии. Ориентир — минарет у казарм! Цель двенадцать на ост четыреста восемьдесят-шесть сто — батарея. Ориентир — зелёная возвышенность!

Эти «заклинания» по проводам мгновенно достигали «Синопа», спустя полминуты начинал стучать шторкой сигнальный фонарь и семафорить флажками сигнальщики с мостика. Корабельные башни в боевой линии начинали доворачиваться, в бронированных внутренностях взвывали электромоторы, поднимающие из погребов снарядные чушки и стаканы зарядов, размеренно, как на учебных стрельбах двигались комендоры, заученными чёткими движениями готовя орудия к залпу и уже через минуту из срезов створов вырывались пламенные пучки, а через секунды сотни килограммов освобождённой из металлических оболочек снарядов взрывчатки взметали в воздух искорёженные тела турецких орудий и обрушивали стены на засевших в укрытии аскеров. Надолго запомнится в Царьграде эта бомбардировка, много лет будут оставаться не разобранными руины бастионов и казарм и незасыпанными глубокие воронки от снарядов главных калибров.

Хорошо видно с вышины, что происходит в горящем городе, где десантники с боями пробиваются всё ближе к восточной окраине. Кавторанг Большев переводит бинокль на дворцовый комплекс. Вот она какая, резиденция султанов, откуда столетиями хищные щупальца расползались по славянским землям! Даром, что называется «Сарай» — на деле настоящая крепость! Ничего, скоро и до дворца-сарая доберёмся… Э, похоже, кто-то уже подобрался к нему, иначе для чего вдруг туркам понадобилось выкатывать эти два орудия не фронтом в сторону наступающих десантников, а направлять стволы на какое-то старинное здание, отделенное от дворцовой стены только площадью?

— Виктор Константинович!

— Есть!

— Взгляните-ка вон туда! Видите орудия на той улице?

— Точно так. Начало Хамам-баир!

— Примите меры к ликвидации!

— Есть принять меры! — и снова черкает цифры карандаш, и снова хрипит голос в телефонную трубку…

Видно сверху и бухту Золотой Рог, в которой корабли огневой поддержки, окружённые водяными фонтанами, почти в упор сыпят малым калибром по противнику. Доброфлотовские пароходы после высадки второй волны десанта уже ушли на север, чтобы принять на борт болгарскую пехотную дивизию и Орловский полк, которым предназначено стать его третьей, решающей волной.

Однако же, похоже, не только русским десантникам предназначено получить подкрепления. По деревянному Галатскому мосту движется на южный берег плотная колонна сине-серых мундиров и не меньше двух батарей орудий. Колыхается в беге штыковой частокол, артиллеристы тянут под уздцы лошадей орудийных запряжек. Всего сотни три метров отделяет передних осман от берега, некоторые уже перехватывают с плеч на руку изготовленные к штыковому бою винтовки. Ещё немного — и вырвавшись на простор синемундирники с воплями «Иншалла!» рухнут стальной кувалдой на спину истекающих кровью в городском бою морских батальонов и стрелков…

* * *

«Умник — в артиллерии,

Щёголь — в кавалерии,

Пьяница — на флоте…»

Так гласит старинная армейская мудрость. Но, разумеется, слова эти — простая шуточная подначка, далеко не всегда соответствующая действительности. И в пехоте были выдающиеся военные таланты — достаточно вспомнить того же Суворова или Драгомирова! И в артиллерии встречались откровенные бездари, и кавалеристы, особенно в армейских боевых частях после минувшей Японской войны стали стремиться к неброским маскировочным расцветкам полевого обмундирования, вплоть до требования окрашивания шкур лошадей белой, вороной, гнедой и рыжей мастей специальной краской защитного цвета «хаки». Что до «флотских пьяниц», то, увы, достоверно неизвестно, были ли среди господ адмиралов, офицеров и кондукторов Российского Императорского Флота и его нижних чинов убеждённые трезвенники, не потреблявшие ничего, крепче простокваши, однако люди, как говориться, «малопьющие» всё-таки встречались. Числил себя таковым и старший лейтенант Александр Иванович Тихменёв, командир миноносца?272. Не то, чтобы Александр Иванович избегал общения с боевыми соратниками в офицерской кают-компании Минной школы Морских Сил Черного моря, однако же и не проявлял особого рвения к возлияниям. А с тех пор, как Высочайшим Указом была объявлена мобилизация, а все черноморцы перешли в боевой режим несения службы, неформальное общение в офицерских кают-компаниях практически сошло на нет.

Так что в боевой поход командир «двести семьдесят второго» вышел с незамутнённым разумом и немалым боевым азартом. В случае удачного десантирования в Золотом Роге на всех участников операции неминуемо должен будет обрушиться поток награждений и повышений в чинах. Конечно, самому Тихменёву вряд ли стоит надеяться на чин капитан-лейтенанта, так как в старшие лейтенанты он был произведён только в минувшем 1911 году, однако весьма вероятным было вручение боевого ордена и получение более значимой должности на флоте: например, старшим офицером одного из крейсеров, а то и броненосцев. Но, однако, чтобы на деле ощутить подобные блага от «честной службы малолетнему царю-батюшке», Тихменёву было необходимо не только принять участие в успешной — обязательно успешной! — операции по высадке десанта и захвату Царьграда-Стамбула, но и живым и желательно невредимым вернуться в родную базу на вверенном его командованию корабле. Корабль же этот, что ни говори, был уже довольно дряхлым, по военно-морским понятиям, «ветераном». Не зря же заложенный в 1894 году миноносец?272 уже два года после капитального ремонта использовался, главным образом, в качестве учебного корабля в севастопольской Минной школе.

Тем не менее в качестве корабля прикрытия десантных судов «двести семьдесят второй» вполне годился. В его задачу входило не подавление вражеской артиллерии — эта роль была отведена главным калибрам тяжёлых кораблей главного ордера, — а огневая поддержка огнём скорострельных пушек высаживающихся на берег стрелковых рот и моряков-десантников. Для этого миноносцу вполне хватало имеющихся на его палубе двух полуторадюймовок и установленного накануне выхода турельного пулемёта. На случай же возможного столкновения с турецкими сторожевыми кораблями надежды возлагались на пятнадцатидюймовый носовой торпедный аппарат (два подвижных однотрубных оставались лишним грузом, так как торпеды были сняты). Конечно, для серьёзного боя с кораблями врага миноносец?272 был мало пригоден, но пока он находился «под крылышком» бригады линейных кораблей встреча с водоплавающим врагом была маловероятна… Не стоит забывать и о том, что к побережью Истамбула в качестве кораблей огневой поддержки десанта направлялись практически все исправные малотоннажные корабли Морских Сил Черного моря. Следствием этого стал поистине губительный артиллерийско-пулемётный огненный ветер, рушивший все прибрежные строения столицы Османской Империи, со стороны которых вёлся хотя бы разрозненный огонь по атакующим русским войскам.

Когда последние доброфлотовские тихоходы, мобилизованные на войну, приняли на борт опустевшие барказы, доставившие на берег десантные подразделения второй волны и ушли к северу, чтобы на траверзе Ак-Бунара принять предназначенные для участия в третьей волне десанта подразделения Третьей болгарской армии, большая часть малотоннажных кораблей — канонерок и эсминцев — ушла вместе с ними, чтобы охранять на походе от возможных атак турецких эскадренных миноносцев.

Осуществлять непосредственный контроль за побережьем и поддерживать десантников остались «Сметливый», «Стремительный» «Строгий» и «Свирепый», а также «номерники» типа «Пернов»: 270, 272 и 273.

Однако бой с противником всё не стихал, корабли русского флота продолжали нести значительные потери. На миноносце?272 уже было разбито шальным снарядом левое орудие, причём погибло трое матросов его расчёта. Расчёт правого тоже был практически уничтожен осколками, но пушка, несмотря на свежие шрамы на металле, ещё была пригодна к стрельбе. Кроме того, осколок другого снаряда искорёжил кожух «максима», в результате чего миноносец остался практически безоружным, если не считать последней торпеды, заряженной в аппарат. Вследствии этого обстоятельства старший лейтенант Тихменёв отвёл покалеченный корабль от берега, имея по правому борту новопостроенный немцами деревянный Галатский мост через пролив. Потери экипажа составили пять человек убитых и семеро раненых, главным образом пострадавших от осколков. Из-за невозможности продолжать полноценный огневой бой и пользуясь тем, что артиллерийский огонь со стороны противника практически стих, подавленный русской корабельной артиллерией, оставшаяся половина команды миноносца в количестве двенадцати человек принялась за восстановление минимальной боеспособности корабля и оказание помощи раненым товарищам.

Невзирая на то, что дым из обеих пробитых осколками труб вонючею чёрной тучей обволакивал весь корпус миноносца, Тихменёв отдал приказ подрабатывать обеими машинами, чтобы избежать дрейфа к северному берегу бухты, пока ещё остававшемуся в руках османов. Поэтому когда на миноносце?272 заметили отступающий из-под Чаталжи турецкий «табор» с артиллерией, который уже начал форсировать Золотой Рог по мосту из Галаты, время на разведение паров и подготовку к атаке терять не пришлось.

Как известно издавна, русский матрос драться не то, что любит, но хорошо умеет… И неважно, что под ногами распалившихся мореманов: утоптанный ли пол в кабаке или корабельная палуба, и кто перед ним противник: случайный ли «стрюцкий», неуважительно отозвавшийся о флотских или весь экипаж вражеского линкора. Если есть враг и силы устоять на ногах и противник находится в пределах досягаемости, ни один уважающий себя русский матрос не будет безучастным. Возможно, подобные мысли возникли в мозгу старшего лейтенанта. Возможно — вспомнились казённые слова Присяги: «…не щадя живота своего до последней капли крови, и все к высокому его Императорского Величества Самодержавству…» Возможно, он ничего не думал, старший лейтенант русского флота Александр Иванович Тихменёв, лишь кисти рук в белых манжетах лязгали рычагами: «Право руля. Так держать. Полный вперёд. САМЫЙ полный вперёд».

И снова — рулевому — так держать! курс — на мост!

Сам выметнулся из боевой рубки, кинулся к уцелевшей «гочкисовке» правого борта, оттесняя неуклюже ворочавшего её забинтованными ладонями подручного комендора Михайлова:

— Кирилл, уйди!

Выдавил спуск, пять стволов пару оборотов крутанулись вокруг оси, швыряя в настил моста полукилограммовые стальные снаряды, разрушающие доски и балки настила — и замерли. Сзади, из-за плеча Тихменева, протянулись руки в бинтах, вставляющие в горловину приемника полную обойму.

Глянул — снова Михайлов. Форменка разодрана до низу, под ней белеется бинт повязки, а слева на груди у «запасного» матроса перекосился Знак отличия военного ордена за Японскую войну.

— Михайлов, уйди, тебе говорят!

А мост всё ближе, ближе…

И крик приказа — уже всем:

— Команде покинуть корабль! — и — полушёпотом — выплывайте, братцы…

Трое или четверо занятых до того приборкой моряков выполняли команду не рассуждая: старой службы, вышколенные за пять годиков на царёвых кораблях, приученные не рассуждать, а исполнять. Остальные — призванные недавно по мобилизации бывшие «запасные», отслужившие своё когда-то: кто пять, кто семь лет тому назад мужики — не успели… Кто-то кинулся к талям — спускать шлюпку. Кто-то побежал в кубрик, вытаскивать лежавших там раненых товарищей.

А Михайлов — всё стоит. И снова в руках — приготовленная обойма:

— Не мешай драться, вашбродье… — с хриплым клёкотом из горла.

Ещё длинная очередь — на все снаряды!

— Удрать хотите, шкуры? Ху.!

Они умерли быстро.

Александр Тихменёв при ударе не удержался на ногах, и, перелетев через леер мостика, устремился силою инерции вперёд. Полёт его длился лишь миг: разорвав тужурку и сорочку в грудную клетку ворвалась трёхвершковая щепа мостового настила.

Матрос первой статьи кавалер Кирилл Михайлов, падая, ударился виском о край орудийной тумбы и лишь потеряв сознание, выронил из забинтованных рук снаряд.

Миноносца номер двести семьдесят два не стало. Не стало и полутора пролётов свежепостроенного германцами Галатского моста. А в облаках жгучего пара и в солёной воде Золотого Рога канули, как не жили, русские моряки и пять или шесть дюжин оттоманских аскеров.

…А на захваченном уже берегу лежали, в ожидании эвакуации, раненые матросы-десантники и пехотинцы, вслушиваясь в залпы корабельных оружий и всё удаляющуюся к центру вражеской столицы винтовочно-пулемётную трескотню…

Зарево Пенджаба

Англичане отняли у нас землю -

Но мы прогоним их…

…Мы сотрём вас с лица земли,

Как корова слизывает траву, -

Вы нас никогда не победите».

Народная песня белуджей

«Хороший пулемёт придумали «сахибы», ничего не скажешь. Вернее сказать, не столько сами придумали, сколько попытались довести до ума максимовскую «игрушку». Или мне, как «немцу» надо говорить «машиненгевер»? Надо же, какая чепуха лезет в голову-то… Однако же голову-то как раз лучше бы не слишком высовывать: хоть «облегчённый виккерс» и имеет эффективную дальность пальбы в тыщу двести шагов, однако же пули-дуры летят втрое дальше, хоть и неприцельно. А голова-то одна, другой, запасной, в сакмах не хранится.

Однако же не прошло и полминуты, как томми выпустили непрерывную очередь на всю ленту — и заткнулись. Видать, номера-то молодые, в бою не бывавшие, вот и занервничали. Да как не занервничать, когда несётся на тебя тысячная лавина размахивающих клычами конных дикарей? Вот и не выдержали нервы сахибов. А от беспрерывной стрельбы на дальнем расстоянии толку мало: пулемётом надобно в упор наступающих «брить»-то… Так что хоть и упало наземь десятка два атакующих, да вдвое больше раненных лошадей на камнях бьётся, но основная масса уже на 450–500 шагов к цепям в хаки приблизилась.

Пока перезарядят, пока прицел новый возьмут пулемётчики — ан огланы из Племён уже перед носом будут…»

Худое лицо озарила улыбка и отблеск южного солнца мазнул по стёклышкам пенсне. Неровный треск ружейной пальбы английских СМЛЕ смешивался со всё нарастающим «Алла!», вскриками раненных и грохотом тысяч копыт, потом снова кротко татакнул пулемёт и захлебнулся: первый номер подавился стальным клинком шамшира, рассекшего покрытую лишь тропическим шлемом голову незадачливого уроженца Уэллса или Ноттингемшира…

Яростная двадцатиминутная рубка завершилась так же резко, как и началась. Что поделаешь: с тех пор, как местные британские отряды, набранные из сикхов начали один за другим переходить на сторону повстанцев, англичане постарались как можно скорее передислоцировать оставшиеся батальоны в глубь Индостана, к Мадрасу и Бомбею. Таким образом противостоять надвигающимся отрядам белуджей и повстанцев-сикхов в Пенджабе могли лишь девять тысяч белых английских солдат и полторы тысячи гуркхов. И надо сказать: держались они весьма достойно. Отходили, но организованно, постоянно «огрызаясь» арьергардными боями заслонов, самоубийственными кавалерийскими наскоками и артиллерийскими налётами, когда одна-две батареи, встав на позиции за речкой или оврагом, делали несколько залпов по отрядам противника, движущимся походным порядком и тут же срывались с места, завидев атакующую конницу белуджей.

За полтора месяца боёв отрядам Абибулла-Хана удалось захватить только одно британское тринадцатифунтовое орудие с зарядным ящиком. Эта пушка стала пятой в артиллерии Племён. Остальные четыре австрийских гебиргсканоне М99 были доставлены Абибулла-Хану ещё в Афганистане ещё полгода тому назад, в те же дни, когда в ханском окружении появились «германский» мушавер Михель фон Вельддроссель с несколькими обученными по-европейски военному делу пуштунами и индусами, которые, несмотря на то, что пытались показать знания свежеизученного немецкого языка, периодически вворачивали речевые конструкции, услышанные на плацу тифлисского военного училища. Впрочем, явственно было, что и этот «командный» язык им вовсе не родной, так что единственным, с кем фон Вельддросселю можно было отвести душу после того, как новоявленные «офицеры» разъехались по своим отрядам, оставался Мирза-Хаджи, всеми уважаемый мухаддис родом из Баку. Только в его шатре мушавер-хауптман Михель фон Вельддроссель мог расслабить нервы и на час-другой вновь стать капитаном Михаилом Гордеевичем Дроздовским, выпускником Академии русского Генерального штаба.

Сказать, что им была противна необходимость постоянно жить под чужой маской, скрывать не только своё имя, но и своё Отечество, тайно готовить почву для будущей войны в «мягком подбрюшье» Британской империи — значило не сказать ничего. Однако же каждый помнил те аудиенции, которых удостаивал их Регент в присутствии юного Государя Алексея Николаевича и те доводы, которые звучали приказом: «России нельзя вступать в большую европейскую войну. Нельзя ни на чьей стороне. Неважно, кто победит в сражениях: в любом случае и побеждённые и победители будут крайне истощены, а сливки снимут страны-нейтралы вроде Швеции или Северо-Американских Штатов. Кроме того, мы и не можем встать на сторону ни одного из противоборствующих ныне политически, а завтра — милитарно союзов. Германия связана теснейшей дружбою с исконно враждебным нам и всему славянскому миру Австрией и Турцией. Британия же и Франция после возвращения нами в государственный доход кытлымской платиновой концессии, по которой Лесли Уркарт с компанией ежегодно грабительски вывозил платины более чем на пятьдесят два миллиона рублей золотом брызжут ядом, но готовы терпеть Россию в союзниках… Однако лишь в качестве поставщика пушечного мяса!..

И если сегодня в случае столкновения лицом к лицу Российская Империя способна противостоять германо-австро-турецким силам, то ни поддерживать английские интересы ни отражать английские войска нам сегодня не под силу. Потому-то, господа офицеры, и было принято решение стравить между собой британского льва и прусского орла, позволив им перегрызться между собою. Медведь же российский останется поглядывать на драку со стороны, постепенно сосредотачиваясь и наращивая мускулы. Но схватка эта должна начаться как можно дальше от европейских границ Империи, на юге континента, там, где противники не способны кинуть в бой значительные силы. Посему отныне и до особого распоряжения одни из вас наденут личину германцев и отправятся подготавливать схватку в Индии, другие же под маской британцев отправятся с той же миссией в Зюйдвестафрику. Мы надеемся, что все вы избегнете гибели и ранений на протяжении вашей миссии. Если же суждено случиться несчастью, то знайте: ваши родные не будут оставлены нашей заботой: ведь даже такая жертва несёт в себе спасение сотням тысяч русских воинов, которые не падут на поле брани в угоду извечным врагам России. Ступайте же. С Богом!»

…Видно, Там, Наверху, и вправду кто-то помогает «Михелю фон Вельддросселю»: за последние полгода его миновали все вероятные и невероятные несчастья (разумеется, не считая дизентерийной болезни, приключившейся от здешней нечистой воды). «И холод и сеча ему ничего» — как про Дроздовского было сказано! А ведь сколько было ситуаций, когда избегнуть неприятностей мушаверу Абибуллы-Хана удавалось лишь за счёт крепких нервов и отчаянной храбрости! Довольно вспомнить день, когда случайно наскочив с несколькими конвойцами на стоянку сикхского пехотного батальона, «Михель-эфенди» ухитрился не только не погибнуть в схватке — её он просто не допустил — но и с помощью красноречия и немалого количества золотых пятимарочных монет (изготовленных отнюдь не в Германии, а в мастерской лучших нахичеванских «блиномесов») убедил сикхов примкнуть к наступающим отрядам белуджей. Жаль однако, что поднявшие знамя восстания сипаи напрочь отказались покидать вслед за конницей ставшую уже привычной округу, а занялись планомерным захватом и «очищением» от представителей британской администрации близлежащих селений и усадеб. Вскоре стало известно, что и в других местах начали вспыхивать восстания против англичан: золото и тайно доставленные германские винтовки попадали в руки людей, чьи сердца уже давно кипели от чёрной ненависти к белым сахибам. Сто тридцать лет Британия выдавливала по капле кровь Индостана. И стоит ли удивляться тому, что в Индостане за полтора минувших месяца побежала весёлыми ручейками кровь англичан?

Британцы дрались достойно. Вот и эти, лежавшие сейчас на пыльных камнях изрубленными мешками — всего лишь полурота с пулемётом — успели если не остановить, то задержать лавину тех самых горцев, которые неоднократно уже поднимали восстания, наносившие серьёзные удары по британскому владычеству. Теперь же, имея поддержку извне, современное оружие и толковых военных советников, Племена просто не могли, да и не желали ограничиваться мелкими «укусами». Позади них осталось несколько мелких городишек, а впереди, всего в четырёх тысячах шагов от уничтоженного английского заслона спешно закрывались за последними беженцами ворота древнего Лагора…

«Ну что же. Лагор так Лагор. Измаил помощнее был, да и тот ведь взяли!» — Михаил Гордеевич Дроздовский улыбнулся своим мыслям, одёрнул рукав халата, и, сняв пенсне, принялся тщательно протирать его концом зелёного кушака.

Венгерская искра

Divide et impera

Латинский афоризм

Немалые суммы направлялись из бюджета Военного министерства России на создание и поддержку так называемой «независимой прессы» за пределами Российской Империи, в первую очередь в габсбургской монархии. Официально это не афишировалось, но постепенно нарастало воздействие множества публикаций в венгерской прессе о «былой славы народа», «несправедливости подчинения мадьяр немцам», «отказе императора возложить на себя железную корону святого Иштвана — венец Венгерского королевства» и прочих подобных темах. Вскоре на будапештских улицах у фрондирующих молодых людей стало чуть ли не хорошим тоном насвистывать мотив «Марша Ракоци» и «Песни о Лайоше Кошуте» Бартока в десятке шагов от полицейских, причём те — тоже, главным образом, мадьяры — лишь усмехались в усы, делая вид, что поражены внезапной тугоухостью.

После окончания Балканской войны её последствия для экономики Австро-Венгрии были разрушительны. В итоге войны проигравшей стороной оказалась не одна только Турция, но и Австро-Венгрия, которая была посрамлена и унижена. Впервые за всю историю европейско-османского противостояния балканские проблемы были решены без непосредственного участия империи Габсбургов. Авторитету ее как великой державы был нанесен ощутимый урон. Еще больше пострадал престиж империи в глазах собственных подданных, особенно славянского происхождения. Жгучее чувство униженности и бессилия испытывала, пожалуй, вся верхушка империи. Кроме того, всем стало ясно, что с захватом Стамбула Россия не только взяла под контроль Проливы, но и вышла в подбрюшье Австро-Венгерской империи. Войны же с Россией в Вене боялись и не хотели… А из-за прекращения торгово-экономических связей с традиционными балканскими рынками приходили в упадок или разорялись целые отрасли промышленности, в частности текстильная, закрывались фабрики и заводы. Единственной отраслью, выигравшей от Балканской войны, была индустрия вооружений. Война вызвала радикальные изменения в структуре и в механизме функционирования целых отраслей промышленности, транспорта, сельского хозяйства. Чрезвычайные законы Австро-Венгрии от 1912 г. об исключительных мерах и военных поставках вступили в силу вскоре после их принятия. Эти законы создали правовую базу для вмешательства государства в экономическую жизнь и вообще в жизнь общества: регулирование цен на продовольствие, сырье и централизованное распределение, регулирование военного производства, принудительный труд, ограничение прав и свобод граждан империи.

В сёлах поднимался ропот против постоянно нарастающих процентов на земельные выплаты и высокие налоги. Венгрия, традиционно считающаяся житницей всей империи, из-за административного давления Вены резко подняла объём поставок зерна и мясных продуктов. Однако, несмотря на увеличение нагрузки на крестьян и батраков, основную прибыль получали, главным образом крупные помещики. Кое-где вспыхивали волнения и стихийные собрания крестьян, разгоняемые австрийскими жандармами.

В Государственном собрании Венгрии блистал своими выступлениями об особом пути мадьяр лидер Партии независимости граф Михай Каройи. Одновременно с ростом национального самосознания шовинизм мадьярской политической элиты вынуждал ее упрямо отказываться от каких-либо принципиальных уступок в пользу других национальностей: румын, словенцев, русинов.

В то же время и в Румынии также накалялись страсти. «Потомки римлян» под впечатлением прошлогодней победы соседнего Славяно-греческого Союза над достаточно ещё мощной Турцией вновь открыто стали претендовать на «возвращение в лоно отчизны» Трансильвании, мотивируя это тем, что мадьяр в ней живёт всего около тридцати процентов от всего населения, большинством же являются именно румыны.

Такое «наглое поведение» Румынского Королевства было обусловлено не одними лишь «патриотическими чувствами», но, кроме того, подписанием в Санкт-Петербурге, на «нейтральной территории» тайного соглашения с Болгарией и Сербией о всемерной дипломатической и материально-технической поддержке территориальных притязаний Румынии. В случае войны Румынии против Австро-Венгрии недавние страны-победительницы османов должны были не только поддержать румын морально на международной дипломатической арене, но и провести частичную мобилизацию с демонстративным выдвижением войск к границам империи Габсбургов. Кроме того, Царство Болгарское обязалось поставить для румынских войск часть захваченных у турок трофеев: снаряжения, лошадей, некоторого количества морально устаревших орудий и боеприпасов к ним.

Российская Империя к этому соглашению не присоединилась. Однако вскоре после его подписания с территории Бессарабии через Прут потянулись обозы с продаваемыми Военному министерству Румынского Королевства по весьма приемлемой цене патронами, сёдлами, различными продуктами, пригодными для долгого хранения во фронтовых условиях: консервами, вяленым мясом, солёной рыбой, мукой, крупами…

В ответ на мобилизацию румынских войск, начатую 12 апреля 1913 года. император Франц-Иосиф повелел отмобилизовать запасные части венгерского гонведа, что должно было составить прочти 32 тысячи штыков. Престарелому монарху казалось, что дело не зайдёт дальше обоюдного бряцания оружием на границе: король крошечной Румынии просто блефует, стремясь заставить пойти на территориальные уступки. Заставить?!! Нет, такого унижения Габсбург допустить не мог! Но беда была в том, что антиавстрийские настроения во всех без исключения неавстрийских землях империи уже достигали пика, а живущая «по привычке в прошлом веке» армия не успевала отмобилизоваться. Поэтому, когда почти трёхсоттысячная румынская армия Константина Презана 17 апреля пересекла границу и сбив австро-венгерские заслоны скорым маршем направилась к сердцу Трансильвании, остановить ей оказалось нечем. Гонведы-резервисты*[3] ещё получали обмундирование и оружие или в поездах и в походных колоннах направлялись к границе, а румынские дивизии тем временем в течении нескольких дней преодолели расстояние в 60–80 километров.

Одновременно с этим, согласно договорённостям, начала мобилизацию и выдвижение войск Сербия. Ни Франц-Иосиф, ни его генералы не могли знать, что сербский король издал строжайший приказ: «Ни один сербский войник не должен пересечь Саву! Но и ни один враг да не ступит на её сербский берег!» Встав на границе, не объявляя Австро-Венгрии войны, сербы, тем самым отвлекали на себя значительную часть её войск, причём часть этнически немецкую, как наиболее пригодную для возможной борьбы с обстрелянными победителями осман. Славянские по составу полки австрияки направить на южную границу опасались…

Тем временем в Венгрии к общему недовольству прибавились откровенная враждебность к австрийцам и паническое ожидание «румынского нашествия»:

— Сколько эти немцы из венгров крови выпили, сколько добра да денег на налоги всякие ушло! Кричали: «двуединая у нас монархия! Братскую помощь окажем друг другу!» Знаем мы эту помощь! Вон, деду моему в 1848 году кто руку отрубил? Русский, или, может быть, румын тот же? Нет, австрийский кирасир, будь он проклят! И ладно бы, если б тот с Кошутом или Пётефи вместе бунтовал — так нет, за свинью свою заступался, которую немчура отбирала!

— Да уж, будет «братская помощь» от них, дождёмся! Вон, мамалыжники наступают, а эти сволочи морды наели, да по тылам сидят, только облавы на мужиков устраивают. Кого под пули посылают? Нас, мадьяр, от земли отрывают да спешно к Сибиу гонят! А австрияки за нашими спинами прячутся!.. Вот такая их «помощь»! Не нужны нам такие «братья», без них проживём, верно я говорю, земляки?

И такие речи гудели и гудели повсюду на мадьярской земле… Полнилась чаша, полнилась…

И переполнилась.

* * *

17 апреля в село вошёл и остановился на привал ландверный полк венгерских гусар, направлявшийся на соединение основным силам армии. Около часа гусары отдыхали от верховой езды, поили, кормили, чистили лошадей, подгоняли амуницию. Многие из тех, у кого водились деньжата, не преминули тайком наведаться в местную корчму, чтобы «промочить горло с дороги». Однако вскоре над улочками села зазвенели сигналы кавалерийского рожка, играющие «общий сбор». Спешенные гусары были выстроены на площади напротив сельской управы.

Спустя несколько минут из дверей жандармского управления вышла группа офицеров австрийской военной полиции. Вслед за ними фельджандармы в шлемах-пикельхаубе, которые носили исключительно австрийцы, в отличии от красовавшихся обычно в шляпах венгров, вывели троих связанных людей, одетых в смесь из гражданских вещей и формы гонведа. Руки скручены назад, на лицах засохла кровь, у одного вытек глаз и впалое веко прикрывает окровавленное отверстие в черепе.

Командир полка отдал команду:

— По-о-олк! Смир-на! Сейчас господа фельджандармы приведут в исполнение приговор над дезертирами, опозорившими своим бегством нашу славную армию великой двуединой державы! Герр ротмистр, — обратился он к жандармскому офицеру в мундире цвета бутылочного стекла с красными петлицами и обшлагами — прошу вас, приступайте.

— Ich hеre!

Nun, die Burschen, fьhren Sie dieser ungarischen Schweine zum Baum! Bereiten Sie die Stricke, fьr die Todesstrafe vor![4]

Здоровенный тучный фельджандарм, схватив за шкирку сразу двоих связанных дезертиров, поволок их к растущей неподалёку от корчмы старой сливе, под которой, видимо, в мирные времена посиживали, дымя трубками и ворча на «беспутную молодёжь» сельские старики. Второй немец в чине старшего унтер-офицера уже перекидывал через ветку мокрые верёвки с петлями на конце. С петельных узлов медленно падали в пыль мутные капли мыльной воды. Третий дезертир, тот самый, с выбитым глазом, увидев эту картину, вдруг забился в руках жандарма:

— Люди! Мадьяры! Да за что?! За что это? У меня две дочки без матери растут! Зачем мне, венгру, умирать за немецкое государство? Ааааааааауууууууууэээ!..…….. Не надоооо!!!

Он кричал без умолку всё время, пока фельджандармы волокли его к сливе, ставили на чурбак, накидывали на шею мокрую петлю… Ещё мгновение, команда оберста — командира полка:

— Beendigen Sie![5]

Чурбаки вышибаются из-под ног казнимых. Крик несчастного дезертира обрывается, хрипение, дёргающиеся на верёвках тела, вонь от содержимого самопроизвольно опорожнившихся кишечников…

Строй молчит… Только стиснутые до белизны костяшек кулаки сжимают ремни манлихеровских карабинов. Тишина…

— Es wird den ungarischen Schweinen geschehen, die nicht die Befehle erfьllen![6] — довольно усмехаясь, нравоучительно произносит жандармский ротмистр, подойдя вплотную к гусарской шеренге.

Неожиданно его взгляд испуганно застывает, рука тянется к пистолетной кабуре, однако, не завершив движения, дёргается ко рту. А в рот уже вминается, проламывая зубы, ствол карабина вольноопределяющегося Белы Франкля:

— Мадьяры! Бей!

Строй ухнул, как огромные кузнечные мехи выдыхая спёртый в груди воздух, качнулся вперёд…

— АААААААААААААААА!!!!!!

В крике выплеснулся накопленный десятилетиями страх, вековая мадьярская ненависть и презрение к немцам, все чувства оскорблённой души…

Строя не стало. Вместо него на площади закрутился коловорот гусарских шапок, мундиров, карабинов, сабель. Хлопнул пистолетный выстрел офицера, второй, третий… Но остановить обезумевшую от гнева толпу в серых мундирах было уже нельзя. За несколько минут фельджандармы и несколько успевших снискать у гусар ненависть офицеров оказались попросту растерзанными озверевшими солдатами. Толпа врывалась в помещения сельской управы, жандармского управления, крушила двери, мебель, выкидывала из окон изорванные казённые бумаги — словом, в этом безудержном стихийном бунте народная мадьярская душа разлилась во всю ширь!..

Вплоть до утра солдаты полка громили ставшие ненавистными административные здания, пили палинку, митинговали. Многие, поседлав лошадей, в одиночку и группами разъезжались по домам.

Однако разъехались не все. Утром следующего дня остатки полка — человек 900 из прежних 1275 — под командой капитана Лантоша и вольноопределяющегося Белы Франкля, развернув запретный трёхцветный штандарт, наскоро сшитый женщинами Кётетьхаза, с песней выступили навстречу своей судьбе — прекрасной и трагичной судьбе борцов за свободу Венгрии, по пути, ведущему к победе или к гибели. Ветер колыхал красно-бело-зелёный штандарт, покачивались за спинами стволы манлихеров, и звучала над колонной песня, за исполнение которой ещё вчера жандармы могли схватить и отправить в тюрьму:

…Блещет цепь, но вдвое краше

Засверкает сабля наша.

Так зачем носить оковы?

Пусть клинки сверкают снова!

Богом венгров поклянемся

Навсегда —

Никогда не быть рабами,

Никогда!

Имя венгра величаво

И достойно древней славы.

Поклянемся перед боем,

Что позор столетий смоем!..

…Вскоре весь юг Венгрии уже был охвачен восстанием…

«Ещэ Польска не згинэла»

Хаслэм вшистких згода бендьже

И Ойчизна наша

Юзеф Выбицкий

Полковник Русской императорской армии Юзеф Романович Довбор-Мусницкий приехал в Санкт-Петербург на третий день после получения вызова из канцелярии Генштаба. По прибытии, едва переодевшись в парадный мундир, он согласно предписанию явился в здание Генерального штаба на Дворцовой площади к полковнику контрразведки Самойло.

Судя по оказанному радушному приёму, Александр Александрович был искренне рад столь оперативно прибывшему офицеру.

После того, как Довбор-Мусницкий по всей форме доложил о прибытии, хозяин кабинета с дружеской улыбкою на лице вышел из-за рабочего стола, протягивая ладонь для рукопожатия:

— Приветствую Вас в наших палестинах, Юзеф Романович! Рад видеть Вас так скоро! Не ожидал: до места вашей службы в штабе Иркутского округа от Петербурга всё же далековато!

— Спасибо господам авиаторам! отправляли грузопассажирского «Микулу Селяниновича» до Москвы, я и подсел попутчиком. А уж оттуда — поездом…

— Беседа у нас будет серьёзной и долгой, так что прошу: располагайтесь поудобнее. Сейчас нам сюда чаёк с ромом принесут, так что будем общаться со всем возможным комфортом. Полагаю, Вы понимаете, что оторваны от повседневной службы не просто так?

— Разумеется. Это очевидно.

— В таком случае ознакомьтесь с приказом Его Императорского Высочества, подтверждающие мои полномочия и абсолютную, подчёркиваю: а-б-с-о-л-ю-т-н-у-ю секретность поручаемой Вам операции.

С этими словами полковник Самойло передвинул по столу раскрытый бювар для бумаг, в котором лежал лист плотной бумаги с тиснённым золотом текстом у верхнего края: «СобствЪнный Е.И. Высочества РЪгента при Государе IмпЪраторе АлЪксЪе II Николаевиче Кабинетъ». Ниже аккуратным почерком Великого Князя было начертано:

«Полковнику Довбор-Мусницкому.

Повелеваю распоряжения предъявителя сего, касаемые до тайной операции «Белый орёл» исполнять как мои собственные. Содержание распоряжений хранить в совершеннейшем секрете.

Николай»

— Итак, Юзеф Романович, прежде всего ответьте: любите ли Вы Польшу, землю своих предков?

— Странный вопрос. Как можно человеку не любить свою родину? Но увы: от былой Польши мало что осталось: язык польский остался, народ польский остался, а вот единой Польши, увы, уж нет…

— А дух? Остался ли польский дух, стремление к борьбе?

— Да, я уверен: дух Костюшко и героев тридцатого года ещё живёт. И вся польская молодёжь, услышав шелест бело-красных знамён, готова взяться за саблю! И готова погибнуть в неравной борьбе: маленькая Польша не способна одержать верх над объединёнными силами трёх могучих империй… Увы, но Россия, которой я присягнул на верную службу, самая могучая из них, и мне, как и тысячам поляков, на русской службе состоящим, с болью в душе пришлось бы делать выбор меж двумя бесчестьями: сражаться ли против своего Отечества или же нарушить крестоцелование… И, господин полковник, положив руку на сердце мне сложно сейчас сказать, какой выбор будет сделан…

— Смело сказано, Юзеф Романович! По всем полученным отзывам, отваги и способностей у Вас не отнять!

А скажите, если бы сложилась ситуация, при которой не пришлось бы Присягу нарушать, но и против своих драться?

— Как я понимаю, господин полковник, речь идёт не о чисто умозрительной ситуации?

— Верно. Но для того, чтобы она перешла из разряда умозрительных в разряд практических, необходимо стороннее вмешательство людей. И одним из этих людей должны стать Вы…

— Что мне необходимо сделать для этого?

— Всего-то ничего… Создать и возглавить Войско Польское…

— Создание Польской армии в России может привести к всплеску сепаратистских настроений, которые, вполне вероятно, перерастут в очередное восстание, которое вновь захлебнётся кровью. Моя честь дворянина не позволяет…

— Те-те-те! Не так быстро!

Прежде всего, отчего Вы решили, что речь идёт о Российской Империи? Напротив, рассматривается вопрос о передаче самостоятельному польскому государству бывших Коронных земель, ныне принадлежащих Империи по всему левобережью Вислы за исключением Варшавы и окрестностей. Думаю, полякам не стоит сильно переживать: ведь у польского государства есть более древняя, изначальная столица — славный Краков.

— О каком самостоятельном польском государстве может идти речь? Какая-то несуразица, честное слово!

— О том самом, возрождению которого Вы, полковник, будете всемерно способствовать. А мы в этом окажем посильное содействие. Согласны?

— Да! Но, богом клянусь, с каждой минутой мой разум всё меньше что-то понимает!

Ведь из Ваших слов следует, что либо Россия исторгает из себя польские земли для создания государства, либо начинает войну против Австро-Венгрии или Германии с целью освобождения польских земель т-а-м. Конечно, в свете происходящих в Венгрии событий, надежда на успех имеется… Однако если русские солдаты пересекут границу, то неминуемо возникнет война со всем Тройственным Союзом. Допустим, Италия далековато от наших границ, но даже она может причинить неприятности действиями своего флота на адриатическом театре и попытаться установить блокаду Проливов, контроль над которыми достигнут в прошедшем году таким напряжением сил! Да и драться напрямую одновременно против Германии и Австрии будет весьма тяжело…

— Вот потому-то Его Высочество и поручил военной контрразведке Генштаба подготовить операцию «Белый орёл». Воплощать же её в жизнь предназначено Вам, господин полковник. Кстати, через трое суток, когда Вы вернётесь в полк, в тамошней канцелярии уже будет лежать приказ о присвоении Вам чина генерал-майора. Приказ сей уже подписан, но датирован чуть более поздним числом… Рад, что могу первым поздравить Вас с этим событием.

— Благодарю! Но ценз пребывания в полковничьем чине мною ещё не выслужен!..

— Его Высочество Регент осведомлён об этом. Однако тут вопрос политический: одно дело, если возрождение Польши возглавит малоизвестный обществу отставной полковник, и совсем иное — генерал, притом не выбранный бунтующей чернью из сапожников, дантистов или поручиков, как то обыкновенно бывает при всякого рода, прости господи, революциях, а самый настоящий генерал русской службы!

— Ну, Ваше высокоблагородие, если память не изменяет, история как то уже выдвинула такого генерала из поручиков на императорский трон Франции…

— Верно, но это исключение лишь подтверждает правило. Тем более, что если Николаем Николаевич решил, что сего требует гранд политИк, то нам, как офицерам, следует отдать под козырёк и исполнять приказы.

— Однако Вы сказали «отставной полковник»?! Я должен буду подать в отставку?

— Только для виду, Юзеф Романович, только для виду. Ведь нужен же достоверный повод, чтобы Вы могли оставить часть и возглавили повстанческое движение…

— И тем более, как я понимаю, необходимо не дать повода некоторым державам обвинить Российскую Империю во вмешательстве…

Полковник Самойло улыбнулся:

— Вы умный человек, Юзеф Романович. Однако к делу. Прежде всего Вам необходимо будет возглавить первый повстанческий отряд, который уже проходит подготовку под Кельцами. В его составе — как отставные военные различных чинов, так и всякого рода польские радикалы-«неподлежники». Начальник Варшавского контрразведывательного отдела ротмистр Батюшин получил указание на первых порах помочь отряду получить оружие под видом захвата одного из приграничных складов. Очень прошу Вас, постарайтесь воздержаться от жертв из числа охраны!

Затем вашему отряду предстоит перейти границу для развёртывания партизанской войны. Ваш пример сподвигнет поляков, находящихся под германо-австрийским гнётом на восстание, а добытое оружие не даст врагу подавить его. Как только повстанцам удастся занять и удержать любой приграничный город, через границу пойдут подкрепления, оружие, боеприпасы, деньги и снаряжение.

Его Высочество Регент уже собственноручно подготовил обращение к полякам по случаю провозглашения автономии бывших Коронных земель Речи Посполитой с правом вхождения их под руку нового польского монарха, который, без сомнения, будет коронован в Кракове.

— А кто будет этим монархом?

— Этот вопрос пусть решит новый польский Сейм. Нам бы очень хотелось, чтобы им стал тот, кто первый поднимет меч освобождения. Кстати, Юзеф Романович, соизвольте ознакомится с проектом этого обращения. Разумеется, пока оно строго секретно, но от Вас зависит, как скоро обращение станет оглашено…

С этими словами Самойло подошёл к несгораемому шкафу, после недолгих манипуляций с дверцей достав оттуда засургученный пакет толстой синей бумаги.

— Прошу Вас!

За всю свою жизнь Юзеф Довбор-Мусницкий не мог и подумать, что когда-нибудь ему будет суждено своими глазами читать подобные строки:

«Воззвание к полякам

Поляки, пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться.

Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ея. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения ея с великой Россией. Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино. Да возродится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении.

Одного ждет от вас Россия: такого же уважения к правам тех национальностей, с которыми связала вас история. С открытым сердцем, с братски протянутой рукой идет к вам великая Россия. Она верит, что не заржавел меч, разившей врага при Грюнвальде.

Заря новой жизни занимается для вас. Да воссияет в этой заре знамение креста, символа страдания и воскресения народов.

От имени Государя Императора Алексея II Николаевича

Регент Российской Империи Николай»

Еще Польска не сгинэла

(продолжение)

Но дни отмщенья наступают,

Судьями рок поставил нас.

Разом все песнь споем,

Над троном знамя наше реет,

Массы гнев, месть и гром с ним несем,

Залог свободы в нем.

Но знамя то, как кровь, алеет,

То кровь работников на нем.

Болеслав Червеньский. «Гимн польских повстанцев»

Казик Рокоссовский был хлопцем упрямым и настойчивым, несмотря на свой юный возраст. Поставив перед собой какую-нибудь цель, он упорно стремился к ней всеми доступными способами. Сейчас очередная цель была достигнута и Казик наслаждался часами спокойствия в ожидании той минуты, когда на крыльцо усадьбы, звеня серебром шпор, выйдет командир и негромко скомандует «Седлай». Вскинется к солнцу фанфара сигналиста, взлетят над фольварком звенящие такты — и засуетятся, мгновенно забыв об отдыхе, бойцы у коней, а чуть позже затрепещет на ветру прапор в руке знамёнщика, Гжегож Котовский в своих великолепных алых галифе и малиновой рогатувке выедет в голову отряда и пёстрый шквадрон вновь двинется за ним. Двинется, не спрашивая, куда ведёт их любимый командир: к новому ли бою или к радостной встрече в очередной освобождённой от германца деревне.

А пока не прозвучал приказ, можно и отдохнуть, благо долгим был путь к сегодняшнему дню. За плечами Казимежа осталось много тягот и опасностей. Остался позади переход через тайный контрабандистский брод на реке, разделившей Польшу на землю славянскую и землю германскую, когда главной заботой Рокоссовского было уберечь от воды потёртый «велодог» и затвердевший в камень кусок чёрствого хлеба с запрятанной запиской-удостоверением от подпольного рабочего комитета варшавских трикотажников. Остались недели блужданий от хутора к хутору, без дорог по лесам в поисках партизан. Осталась драка с полицейским, решившим задержать подозрительно оборванного высокого парня в крайне нетипичной для германских территорий чёрной сатиновой косоворотке под потёртым пиджаком. Осталась радость, когда, наконец, на лесной просеке его остановил оклик на польском и из-за кустов подошли двое вооружённых в штатском платье, на шапках у которых выделялись бело-красные ленточки и вырезанные из консервных жестянок, уже успевшие подёрнуться точками ржавчины орлы без корон. Радостным воспоминанием осталась и встреча с Гжегошем Котовским. Знаменитый в Российской Империи атаман, заметки о похождениях и подвигах которого маленькому Казику читал когда-то из газет отец, Ксаверий Юзефович, человек, раздававший отнятое у помещиков и ростовщиков беднякам и неоднократно убегавший из тюрьмы и с каторги и при встрече оправдал ожидания Рокоссовского, давно создавшего мысленный образ благородного разбойника, после очередного побега перебравшегося в начинающую закипать германскую часть Польши и поднявшего знамя не столько национального, под которым выступали повстанцы и Довбор-Мусницкого, и Минкевича, сколько национально-революционного восстания. В известной своими рабочими и повстанческими традициями Силезии Котовскому довольно скоро удалось создать первый партизанский отряд — «Шквадрон Косиньежски».

Одетый в живописную чёрную куртку-доломан германского гусара, алые галифе, обутый в матово сияющие сапоги со звенящими серебряными монетками шпорами, Котовский на полторы головы возвышался над большинством партизан-«косиньеров». Также отличавшийся почти двухметровым ростом Рокоссовский с первых мгновений почувствовал, что вызвал симпатию у этого богатыря. Когда же Котовский ознакомился с запиской подпольного социалистического комитета с просьбой «принять товарища Казимежа в отряд борцов за нашу вольность и вашу», то совсем подобрел.

— Да, «товарищ Казимеж», это ж надо, куда тебя занесло: из самой Варшавы аж почти до бреславльских земель! Без малого треть Польши протопал — и всё, небось, ножками?

— Не всё. Вёрст с двенадцать с хлопами на телегах проехал — широко улыбнулся в ответ Казик.

— Да, двенадцать вёрст — это сильно! Я вот, помню, тоже как-то ножками потопал: от Нерчинских рудников до Читы, когда с каторги ушёл. А сколько тебе годов? По росту вроде парень, а на лицо — совсем молодой вьюнош. Сознавайся, как на исповеди!

— Ну… Это… Шестнадцать…

— Будет?

— Будет. В декабре точно будет.

— Э, брат, до декабря ещё дожить надо. А чтоб дожить, нам как следует подраться придётся: вон сколько вокруг немецкого воронья! Ты хоть стрелять-то умеешь?

— Стрелял… Из револьвера. Два раза барабан расстрелял.

— И попал?

— Попал. В сарай.

— Орёл! Ну прямо Соколиный Глаз!

— А вы не смейтесь, бо ударю.

— Меня?

— А то кого же!

— А ну-ка, покажи силу, вот кулак мой — разожми!

Несмотря на то, что руки Казимежа были неплохо развиты в каменотёсной мастерской у дяди, а впоследствии — и на чулочной фабрике, разогнуть крепко сжатые в кулак пальцы командира Рокоссовскому не удалось, несмотря на натужное пыхтение в течении пяти минут.

— Ну что, орёл, не осилил? А почему? А потому, что гимнастику делать надо каждый день в зной и мороз, в тюрьме и на воле. А кисть руки постоянно упражнять: сжал-разжал кулак, сжал-разжал. Зато потом от твоей сабли германские уланы раздваиваться начнут: ноги в седле, а туловище — на земле. Так-то!

Ну, да ладно. Надо подумать, как к тебя к делу пристроить. Станислав Станиславович! Подойди-ка! — позвал командир одного из чистивших лошадей «косиньеров».

— Вот, знакомьтесь. Это — товарищ Казимеж Рокоссовский, варшавянин. А это — Станислав Пестковский, командир отрядного резерва, где мы учим новоприбывших верховой езде, обращению с оружием и прочим военным азам. Прошу, как говориться, любить и жаловать! А ты, Станислав, прими этого орла под своё крыло, выдай оружие посерьёзнее его пятизарядной сморкалки и в первом же немецком имении реквизируй парню коня с седлом и сбруей. Да не забудь — пятую часть цены лошади хозяевам марками выдай, а на остальное расписку. А то знаю я вас!

— Зачем обижаешь, командир…

— Не обижаю, а шутю! Ну, ступайте!

* * *

С тех пор прошло десять дней, а главное — две стычки с германскими солдатами, расквартированными с начала восстания по многим крупным фольваркам немецких поселенцев. Во дворе именно такого фольварка и сидел Казимир, пытаясь втолковать пленному солдату, что никто того расстреливать не намерен. Благо, солдат попался из местных, и по-польски, худо-бедно, но понимал.

— Ну сам посуди, Никиш, зачем нам тебя убивать? Ты ни в кого не стрелял, сам оружие бросил, руки поднял, когда мы ночью ворвались. Здешних поляков-батраков не обижал, имущество их не трогал.

— А как же лейтенант Фельгибель? — кивнул немец на торчащие из-за угла коровника скрюченные ноги в лакированных офицерских сапогах.

— А что лейтенант? Во-первых, его просто лошадь стоптала, когда он с люгером своим по двору метался. А во-вторых, сам подумай, кто он, а кто ты.

— Оба немцы…

— Только и того, что немцы. А так — ты — сын рабочего, я — тоже рабочий, командир наш агрономом был, большинство наших — простые крестьяне. А Фельгибель твой — из потомственных дворян, все его предки над твоими предками пановали, их трудом себе богатства добывали. Вот, скажем, если бы сюда, в Польшу такие вот рыцари-дворяне не полезли — разве не могли бы простые поляки с трудящимися немцами в мире жить?

— Могли бы. Мы бы, как и прежде, у себя жили, а вы, поляки — у себя. Рабочему человеку много не надо: дом, да работа, да семья хорошая.

— Вот! Верно понял!

— Но ведь сейчас поляки убивают немцев — и здесь, и в Остеррейхе?

— Не все и не везде. Вот если бы, к примеру, сюда пришли отряды Минкевича, то верно — скорее всего всех немцев в фольварке перебили б и пожгли здесь всё. Бандиты настоящие а не солдаты! Жолнежи Довбор-Мусницкого — те дисциплину понимают, недаром их воевода — настоящий генерал, держит в кулаке. Но и они бы, вероятно, после освобождения Польши всех немцев повысылали. А мы, «косиньеры», говорим — нет вражды между трудящимися Польши, на каком бы языке они не говорили! Вместе должны мы бороться с разжиревшими на нашем поте и нашей крови пауками-фабрикантами и помещиками! Но для этого следует возродить единую Польшу, разорванную жадными до чужих земель монархами.

— Говорите — монархи жадные. А как же без кайзера жить можно? Нельзя. Вот я слышал, что в Остеррейхе повстанцы открыто говорят — хотим круля!

— Это ты про довборчиков слышал. Довбор-Мусницкий — генерал царский, к самодержавию привык и сам хочет в Кракове короноваться. И знамёна у них как красный крест с белыми углами между лучей, а в центре — коронованный орёл Ягеллонов. У минкевчиков — просто флаги двуцветные. А у нас, «косиньеров», прапор красный, а в центре — орлица Пястов — без короны, но со скрещенными косой и молотом в лапах. Это значит, что возрождённая Польша должна опираться на братский союз крестьян и рабочих.

— Не понимаю. «Пястов» — что такое? И как можно: герб — и без короны?

— Ну ты тёмный, как совесть тирана! Пяст — это был первый польский князь, кёниг по-вашему. Между прочим — сперва простым крестьянином был, землю пахал и колёса на продажу делал. А короны нам не надо — новая Польша должна стать республикой!

— Это как Швейцария?

— Посмотрим. Может, будет как Швейцария, может быть — как Северо-Американские Штаты, может — ещё как-нибудь: время покажет. Но что Польша будет свободной — это точно!

Вместо эпилога

20 июня 1913 года по европейскому стилю полковник Андрей Павлович Кольцов, покончив со служебными делами, для решения которых вот уже почти полгода колесил по Североамериканским Соединённым Штатам и Европе, наконец-то возвращался домой, в Россию. Позади остались показательные десантирования и аэробомбардировка мишеней на полигонах Салоник и Вест-Пойнта, томительные разъяснения коннетикутским инженерам-оружейникам выявленных в дни минувшей войны недостатков пулемётов Максима под русский патрон в три линии и заказ дикого количества модифицированных автоматических пистолетов «Зверобой» и «Кольт» для формируемых частей особого назначения, переговоры в оффисах Опеля и Даймлера о поставке в Россию в течении двух дет ещё двух тысяч полутонных грузовых авто и семисот тракторов. Теперь же, покончив с последним поручением, касающемся заказа на изготовление в швейцарском Нейгаузене двух тысяч облегчённых алюминиевых коробов для спускаемого приспособления Котельникова, ставшего широко известным после победного Чаталжийского сражения и уже получившем прозвище «parapluie russe» («русский зонтик»), Кольцов подходил к зданию Шафгаузенского банхофа, чтобы наконец-то сесть в поезд, следующий через Германию в Санкт-Петербург.

Путь предстоял долгий, попутчиков-сослуживцев у него не было, ибо последние из господ офицеров и урядников, демонстрировавших перед иностранцами технику прыжков и метания бомб, стрел и гранат с аэропланов по окончании своей командировки ещё в апреле покинули Андрея Павловича и отбыли в столицу Российской Империи морским путём напрямую из Нью-Йорка. Кольцову же пришлось воленс-ноленс исколесить на обратном пути чуть ли не половину старушки Европы. Служба-с!

Потому не было ничего необычного в том, что в пристанционном магазинчике Кольцов приобрёл весьма внушительную кипу свежих и вчерашних газет на трёх языках, дабы чтением скрасить вагонную скуку. Помимо собственно швейцарских, в пачке оказались хоть и не утренние, но всё же относительно свежие британские и германские газеты.

Как всегда с точностью лучших швейцарских хронометров состав подкатил к перрону. Непривычно лишённые классификационной жёлтой, синей и зелёной окраски красные вагончики с дверьми полудюжины куппэ, открывающимися прямо наружу, мягко качнулись при остановке, залязгали буфера, прибывшие пассажиры мелкими группами и в одиночку покинули состав, направляясь к одной вокзальной двери, в то время как через соседнюю строгие железнодорожники в чёрных мундирах с вежливыми кивками пропускали господ отъезжающих, не забывая, однако же, споро клацать компостерами, просекая билетные картонки.

Поскольку с проездными документами у Андрея Павловича всё было в полнейшем порядке и никаких препятствий к тому, чтобы русский полковник покинул пределы альпийской республики не имелось, Кольцову осталось лишь вольготно разместиться в одном из куппэ и разбавлять скуку путешествия чтением газетных заметок. Содержимое их складывалось для его тренированного ума в мозаику приближающихся тревожных событий…

«Из Кракова сообщают: в течении двух недель после занятия города польскими инсургентами здесь постепенно налаживается мирная жизнь. Австрийские Императорские и королевские войска отброшены на расстояние до шестидесяти миль от древней столицы Польши. В Вавельском замке начались заседания Сейма. Многие делегаты прибывают до сих пор, причём не только из городов и сёл, контролируемых инсургентами, но и с территорий, всё ещё находящихся во власти австро-венгерской Короны. Объявивший себя местоблюстителем польского престола генерал Довбор-Мусницкий заявил, что вопрос о кандидатуре нового польского монарха будет решать сам народ Польши».

«В Силезии продолжаются бои польских социалистических отрядов с германскими войсками и польскими королевскими жолнерами. Красная конная бригада Кароля Сверчевского в последнем столкновении под Млыном разбила два батальона ландвера с артиллерией и захватила большие трофеи, в том числе восемь германских орудий и важные секретные документы».

«Прага. Антинемецкие волнения в Богемии — Моравии продолжают нарастать. После того, как 16 июня солдаты из Одиннадцатого полка в количестве двух рот отказались открыть огонь по чешским манифестантам, вместо этого присоединившись к ним, под знамя с Чашей стали стекаться сотни людей со всех чешских городов. Во главе вооружённого крыла антинемецкой оппозиции встали обер-лейтенант Станислав Чечек и простой коммивояжер Ян Сыровы. Неужели история Европы возвращается к дням начала прошлого столетия и мы вновь сможем увидеть на исторической сцене лейтенантов, становящимися узурпаторами, подобно Корсиканцу и маршалов, вышедших из среды торговцев, конюхов, сапожников, лавочников? Неужели ужасы прошлого ничему не научили и по-прежнему каждый честолюбец в офицерском мундире будет мечтать о скипетре императора или по меньшей мере о жезле маршала, а каждый дантист мнить себя новым Дантоном?»

«Всех наших постоянных читателей, как верных подданных Британской Короны не могут не интересовать те тревожные новости, которые доносит телеграф из северной Индии. Ставшие уже обычными ежегодные набеги кочевых племён, раз за разом оттесняемых доблестными колониальными войсками за границу жемчужины в короне Империи — в дикие пески и горы Афганистана, ныне сменились планомерными наступлением дикарей на твердыни европейской Цивилизации. Север Индии, населённый в основном пуштунами, вот уже несколько месяцев охвачен огнём мятежа.

Наши доблестные воины героически отражают натиск, но положение продолжает оставаться серьёзным. Сегодня мы беседуем о одним из таких героев Британской Империи майором Джеймсом Смоллом, поправляющим своё здоровье после полученного в Индостане ранения.

Итак, наши вопросы к господину майору:

— Мистер Смолл, расскажите читателям нашей газеты о своих впечатлениях о происходящем в Индии. Насколько серьёзна угроза сложившимся там основам европейской цивилизации?

— О, несмотря на то, что угроза существует, она не столь серьёзна, как пытаются внушить далёким от событий людям некоторые деструктивные элементы! Несмотря на то, что число мятежников, по разным оценкам, колеблется от двадцати пяти до семидесяти тысяч человек, но в основе своей это разрозненные отряды, нестойкие в бою, хотя и опасные при внезапных нападениях. Однако нельзя не отметить, что примерно пять-семь тысяч из них представляют весьма организованную силу, оснащённую современным европейским оружием и получившую отчётливо заметную подготовку, основанную на европейской тактике.

— Но откуда всё это взялось у дикарей-пуштунов? Им помогает вечно угрожающая британским интересам на Востоке Россия?

— Первоначально мы тоже так думали. Однако захваченные у мятежников винтовки и пистолеты, хотя в основном и несколько устаревших образцов, изготовлены в Германии, немногочисленные европейцы, состоящие при вожаках этих отрядов, говорят одинаково и на английском и на немецком языках, расплачиваются за различные услуги не расписками, а золотыми германскими марками.

— Так значит, за трагическими событиями в Индии маячит зловещая тень кайзера Вильгельма? Но зачем Германской Империи дестабилизация обстановки в районе Индийского океана?

— Насколько мне известно, на запросы Министерства иностранных дел Великобритании германское правительство ответило, что никто из германских офицеров никогда не направлялся ни в Индию, ни в Афганистан, предъявленное оружие, хотя и произведено на заводах Германии, но давно снято с вооружения армии и продано в частные руки. Относительно же золотых монет, согласно заверениям германского Казначейства, якобы доказано, что представленные монеты, хотя и золотые, однако же фальшивые, так как никогда не штамповались на территории Германской Империи. Если верить немцам, монеты изготовлены на высоком уровне, за образец явно взяты ныне находящиеся в обращении пятимарочные золотые монеты. Причём в самой Германии, якобы, эти фальшивые монеты не появлялись. Разумеется, я в такие смехотворные объяснения нисколько не верю.

Сейчас немцы озабочены проведением гигантского строительства железной дороги Берлин-Вена-Багдад, чтобы усилить своё влияние на Арабском Востоке, в непосредственной близости от зоны интересов нашей Империи. Полагаю, что активизация антибританских настроений в Индии связана именно с этим: германцы стремятся руками дикарей изгнать нас из Северной Индии чтобы в дальнейшем продолжить туда свою экспансию…

…Вместе со всеми нашими читателями мы спрашиваем Его Величество Короля и Парламент: доколе презренные германцы будут тянуть свои пропахшие тушёной капустой и пивом лапы к индийской жемчужине в короне Британии? Не пора ли надавать по рукам и накостылять по загривку?!»

«По сообщениям из Вены стало известно, что на Высочайшей встрече австрийского и германского монархов было принято решение об установлении в мятежных провинциях обеих империй (Верхней и Нижней Силезий, Велькопольши, Богемии — Моравии и Венгрии) режима военного положения и временного оперативного подчинения вооружённых сил Германии и Австро-Венгрии, направляемых в эти провинции Чрезвычайному штабу под командованием генерала фон Мольтке».

«Как сообщает наш корреспондент из Санкт-Петербурга, русский Регент Николай обратился с письмом ко всем монархам и правительствам Европы, в котором выразил живейшую обеспокоенность событиями, происходящими в Польше. Регентом было предложено всем сторонам прекратить боевые действия и начать переговоры для взаимоприемлемого решения польского вопроса. Русский правитель настаивает на том, чтобы Германская и Австро-Венгерская империи прекратили уничтожение славянства и рассмотрели вопрос о предоставлении польским областям самой широкой автономии по российскому примеру.

Одновременно с этим было заявлено. Что в случае, если боевые действия будут продолжаться, Россия не станет препятствовать своим подданным в благородном деле защиты братских славянских народов.

Ввиду напряжённого положения русские войска, расквартированные в Польше и Киевском округе, а также русский контингент на Балканах, Балтийский флот и Морские силы Чёрного моря приведены в повышенную боевую готовность. «Мы не сделаем ни одного шага вне наших границ без крайней необходимости. Но ежели кто-то решиться по примеру ныне разбитых турок поиграть с огнём, не прислушиваясь к голосу разума, если с сопредельной стороны прилетит хоть одна пуля, то волей-неволей Европе придётся вспомнить поступь русских полков, сапогом вышибавших берлинские врата и поивших казачьих коней в парижской Сене» — так заявил регент Николай на смотре войск под Варшавой».

2009–2011, Ростов-на-Дону

Примечания

1

снаряды среднего калибра — фронт. жаргон того периода

2

бухта Сюрмене

3

Венгерский «ландвер» назывался «Хонвед», так же, как и кадровые части, сформированные из венгров. В данной главе под термином «Гонвед» подразумеваются именно части, на 80 и более процентов укомплектованные резервистами

4

Слушаюсь! А ну-ка, парни, ведите этих венгерских свиней к дереву! Приготовьте верёвки для казни!

5

Кончайте!

6

Так будет с венгерскими свиньями, не исполняющими приказы

Content

Воронков Александр Владимирович Путь Империи. Перелом

Преамбула

Часть первая ПОВОРОТ ВСЕ ВДРУГ

Кровавое Крещение

Регент говорит с народом

Перелом

Маньчжурия. Возвращение

«Супротив врага внутреннего…»

У стен Порт-Артура

«Корабельное устроение»

Особенности национального прожектёрства

«Так тяжкий млат, дробя стекло, куёт булат»

Последний нонешний денёчек

Часть вторая ЖИВИ, ЖИВИ ДУХ СЛАВЯНСКИЙ!

Прошли года…

Русский путь Балкан

Побег

Заботы государственные…

Металл и кровь

Там, среди шумного моря вьётся Андреевский флаг…

Прорыв на Царьград

Турецкий марш

Врата Цареграда

Зарево Пенджаба

Венгерская искра

«Ещэ Польска не згинэла»

Еще Польска не сгинэла (продолжение)

Вместо эпилога

Примечания