Владимир и Ольга Войлошниковы

СССР: вернуться в детство 4

01. ПУТЕВКА В ЛЕТО

ВЕЛИКИ

29 мая, среда. Каникулы начались! И мы мчим покупать девчонкам подарки.

Перед отворотом на Карла Маркса москвич Пал Евгеньича притормозил, мы с Вовкой выбрались из машины, поблагодарили и энергично пошлёпали по влажному от утреннего дождя тротуару в сторону «Спорттоваров». Надо было успеть до двух, а то закроется на обед — и всё, кукуй целый час, пока снова не откроется.

Утром в будний день народу на улицах было немного. В «Спорттоварах» несколько мелких пацанов толклись у прилавка, разглядывали эспандеры, ракетки и тому подобную мелочь, разложенную в витрине, пока дядька с чёрной бородой выбирал шахматы. В соседнем открытом отделе стояли велосипеды. Самый дорогой — спортивник «Турист» с несколькими скоростями, потом складная красная «Кама», мальчишеский «Орлёнок», ровно такого же размера, но с девчачьей рамой «Ласточка», «Лёвушка» на толстых колёсах, для дошколят. Более мелких трёхколёсных велосипедиков не имелось — должно быть, они выставлялись уже в детском мире, как игрушки.

Более того, крайними в этом ряду, с другой стороны от «Туриста», стояли мотоцикл и мопед! Но сегодня, как говорится, не об этом.

Мы остановились напротив великов.

«Каму» я лично, если честно, недолюбливала, хотя среди подростков она считалась очень крутым велосипедом — складная, растущая, причём руль и сиденье можно регулировать даже без ключей. Но мама (а вслед за ней и я) на «Каму» смотрела пренебрежительно — колёса небольшого (по сравнению, например, с «Уралом») диаметра, рама тяжёлая, при этом велосипед сам короткий, склонный к «козлению». Я бы, если честно, при наличии выбора лучше бы купила аналог «Урала» с женской рамой, забыла как он называется. Но сейчас никаких других вариантов не было. «Ласточка» — максимум до четырнадцати лет, Тане она впритык, считай. Ладно бы Ирка за ней «донашивала», а то два одинаковых велика в семье — ни к селу, ни к городу. А спортивник для девочки сильно здоровый. Да и если бы по росту подходил — дорогой он, почти двести рублей, тогда Ирке на велик денег не хватит.

— Пол второго, — предупредил Вова.

— Ну, что? «Ласточку»?

— И «Каму», — кивнул он.

А какой у нас ещё выбор? Так, кажется, сегодня я что-то подобное уже слышала…

Мы заплатили в кассу сто сорок пять рублей (девяносто восемь за «Каму» плюс сорок семь за «Ласточку», если быть точными), получили паспорта на приобретённую технику и вышли на улицу.

А СЮРПРИЗ?!

— Блин, Наташке ты тоже обещал сюрприз! — вспомнила я. — А денег осталось шестьдесят пять рублей. И без пятнадцати два уже.

— Успею! Жди!

Вовка сунул мне в руки рули обоих велосипедов и рванул за угол — к «Детскому миру». Я переживала, что он не успеет — в больших магазинах минут за пятнадцать перед закрытием специальная строгая мадам в синем халате вставала на выходе, заложив двери на засовчик: всё, перед обедом только выпускают, иначе сотрудники не смогут вовремя выйти на обед, а этого по трудовому кодексу никак допустить нельзя.

Но, судя по тому, что сразу он не вернулся, Вовка успел-таки. Я прям представила себе, как он влетает в старинный тамбур «Детского мира» за секунду до, прямо у «контрольной» тётушки под рукой.

Через пятнадцать минут Вовка появился из-за угла, рюкзак у него заметно топорщился.

— Поехали!

— Чё купил-то хоть?

— Приедем — покажу.

Решил, значит, и мне сюрприз тоже сделать. Ну всё, теперь из него клещами не вытащишь.

— Деньги-то хоть остались?

— Деньги, любимая — дело наживное.

Я с сомнением посмотрела на рюкзак, пытаясь вообразить: что же такое он мог купить за шестьдесят рублей, что поместилось внутри? Нет, я когда шила, учла, конечно, все Вовины пожелания (тут побольше, тут пошире, и чтобы вот такое ещё влезло…), но всё-таки? Хотя, с постулатом про «денежки — дело наживное» я, безусловно, согласна.

Вова, однако, расценил мой взгляд по-своему и засмеялся:

— Да остались, не переживай!

— Да я и не переживаю. Чё, как поедем?

— Погоди, подкачаем маленько.

Колёса у велосипедов были чуть спущены, но для этих целей у нас в боковом кармане рюкзака был с собой насос.

Всё же, граждане, как хорошо, что машин мало! Иначе я б точно от узяса умерла. Ну, не могу я по дорогам общего пользования… Хорошо, что вьетнамцы приезжают вечером! Машин совсем мало будет.

Ехали мы до дома целый час — в основном из-за меня. Ножки у меня коротенькие, пузико жёлтенькое… Ой, это немножко не про то анекдот. Короче, без меня бы Вова точно добрался быстрее — раза в полтора, как минимум. А, скорее, в два.

Доехали — а там укатанная наша земляная дорога подсохла, и Наташка с Иркой опять с великом бегают. Увидели нас, помчались навстречу.

— Ух, ты!.. Это что?.. Это кто вам дал?.. Вы купили?.. А можно прокатиться?

— Погодите, сперва сюрпризы! — сурово остановил их Вова.

Мы зашли в калитку и поставили велики у ворот. На лавочке напротив дома чинно сидела Таня, не успевшая ещё переодеться из парадной школьной формы (у пятых классов торжественная линейка сегодня была), и беседовала с бабушкой. Обе держали в руках по веточке и время от времени помахивали ими над раскладушками, на которых дрыхли три боевых карапуза.

— Пошли, — мотнул головой Вова, и мы гуськом зашли за ним в комнату — и даже бабушка, которой тоже было любопытно.

Вовка откинул клапан рюкзака и расстегнул молнию. Мы вытянули шеи — и тут я подумала, что вся эта сцена до ужаса напоминает активность в курятнике, когда главный петя нашёл какого-нибудь червячка и зовёт всех остальных — и куры сбиваются вокруг, посмотреть: чего это там такое интересное и, может быть, вкусное?

— Так, во-первых — малышне…

Из рюкзака показалась слегка помятая коробка, а из неё — юла, но не простая, а с полукруглым стеклянным куполом, под которым была нарисована пересечённая местность, протекающая через центр речка, и даже установлены два перпендикулярных речке заборчика. Сбоку на тонкой проволочке торчал всадник на белой лошадке. Мы раскрутили юлу, и всадник помчался вперёд, перескакивая через речки и заборы.

— Хорошая! — высказала веское слово бабушка.

— Теперь для всех…

Для всех оказались надувные мячи — обычные, типа пляжных, которые прикольно кидать друг другу. Пять штук — чтоб не дрались, должно быть.

— И для старших. Малышне не давать — подавятся!

Вова выложил на стол четыре квадратных пластмассовых коробочки с «Игрой пятнадцать», две — «Четыре по четыре»[1], цилиндрик с проворачивающимися рядами, в котором полагалось расставлять шарики по цветам (иногда его ещё называли «светофор», хотя цветов было сильно больше, чем три), игру на ловкость «Мишень»[2], большой квадратный плоский лабиринт с шариком и на закуску — шикарный многоэтажный лабиринт-кубик.

— Ни фига себе! — дружно выдохнули девчонки. По меркам советского ребёнка, груда этого богатства была сравнима с пещерой Али-бабы.

— И вот ещё, — Вовка пошарил на дне рюкзака и начал доставать…

— Шарики! — запищали Ирка с Наташкой.

Тут надо сделать лирическое отступление. Я, кажется, жаловалась уже, что с резинками для волос была проблема? Нет? Так вот, она была. Резинки были только какие-то аптечные, чёрные — грубые и постоянно зажёвывающие волосы. Я шила себе из белой резинки для трусов, иногда обшивала чехольчиками из ткани для пущей красоты. Были какие-то невидимки, даже с приделанными к ним ягодками, цветочками и прочей красотой. Но невидимки очень плохо держатся у меня на волосах.

Потом появились пластмассовые бананы. Мода была — умереть не встать! Гонялись за этими бананами, особо продвинутые модницы их «улучшали» — лаком для ногтей раскрашивали.

Но бананы я не любила по той же причине, что и невидимки.

И вот, если вы помните, народу потихоньку разрешили кустарщину. И нынешней весной появилось такое вот чудо! Шарики для волос. Проще говоря, это были два куска всё той же резинки для трусов (только волшебным образом разноцветной), вделанных в два шарика по краям. Самые первые по виду вообще напоминали погремушки, но я уже была рада — и хвостики они держали неплохо, и какая-никакая красота. Потом пошли кирпично-красные, и были они у всех. А таких, как Вова привёз, я в этом варианте событий ещё не видела — из яркой, переливающейся перламутром пластмассы и с резинкой круглой, типа шляпной. Шарики шли двух размеров, большие и маленькие. Вова наделил всех (кроме бабушки, понятное дело): две пары таких и две таких. Мне достались маленькие ярко-красные, похожие на вишни, и большие небесно-голубые. Всё, буду хвосты менять, форсить.

— Ну, девки, у вас сегодня праздник! — хлопнула в ладоши бабушка.

— И это ещё не всё, — Вова принял торжественный вид. — За добросовестный труд в юннатском хозяйстве «Шаман-камень» Таня и Ира премируются велосипедами «Кама» и «Ласточка».

Наташка с Иркой разинули рты, а Таня посмотрела на бабушку, а потом на нас:

— Что — насовсем?

— Конечно! — Вова прямо вошёл в роль председателя: — Разрешите поздравить и пожать вам руку, товарищ Таня.

Не хватало только горнов и барабанов. Зато Ирка с Наташкой азартно хлопали.

— Ну, всё, пошли испытывать! — не выдержала я. И мы побежали к калитке. Бабушка тоже заторопилась за нами.

Я хлопнула ласточку[3] по сиденью:

— Держи, Ирка! Это теперь твой.

— Чур, далеко не уезжать! — сразу запереживала баба Рая. — Только по даче! На дорогу не ездить!

Ну, правильно, раньше одна мелкая пешком бежала, а теперь обе на колёсах — надо сразу границы установить. Тут же пошла обычная настройка: как сиденье, да как руль? Тане даже ничего менять не пришлось, она ж на три года нас старше — как раз они с Вовкой примерно одного роста.

В общем, натурные испытания прошли отлично.

Девки сразу поехали вниз по улице. Трещали опять, как три сороки, громче всех, как всегда, Ирка. За ней маленькой вообще можно было не приглядывать, всегда слышно было, где кричит.

Мы стояли у ворот и смотрели им вслед.

— Чё там у нас по денежкам? — спросила я.

— Да рублей двадцать пять осталось.

— Н-нормально, — впечатлилась я.

— Шарики эти ваши дороговато встали. Зато девчонкам понравилось.

— Да и мне понравилось! Спасибо, — я приобняла его за руку и привалилась к плечу. — Пошли уж чай пить? Я сегодня нагулялась просто до опупения…

Бессмысленное занятие — деньги в нашем случае жалеть. Вон, сколько радости! А завтра приедет наш молочник, сразу рублей двадцать пять-тридцать мне отвалит. Живы будем, не помрём.

Юла тоже вызвала ажитацию в рядах. Проснувшись аристократически глубоко пополудни и откушав молока с печеньем «Сливочное», три карапуза были удостоены просмотра. Боже ж мой, зрелище почище конных бегов! Лёнька с Димкой кричали: «Асядка!!!» — что долженствовало обозначать «лошадка», а Федька, будучи изрядно младше, тыкал пальцем и оповещал нас, что «дядя чок-чок-чок». Не могу подобрать лучше букв, но Федька недавно научился щёлкать языком, показывая на лошадь. Натурально такой звук, как копытами по твёрдому.

Бабушка полчаса крутила им юлу, и все трое хохотали, хлопали в ладоши, приплясывали вокруг своего детского столика и всячески демонстрировали восторг от процесса. Одним словом — полный аншлаг.

ДЕНЕЖНО-ТОВАРНОЕ…

Вечером на дойку пришла тётя Валя, услыхала новости велосипеды и шарики — и сразу прилетела ко мне:

— Оля!

— Здрассьте.

— Ага… Это что за премия, скажи мне? Правда премия? Доплачивать не надо?

— Да вы что, тёть Валь! У нас оставалось немного денег, и мы решили вот. Девчонки — молодцы, стараются, — я закрыла тетрадку, в которой старательно царапала новости по курицам, и посмотрела на тётушку: — А что?

Она вздохнула и плюхнулась на стул по другую сторону стола:

— Дорогой какой подарок вышел, неудобно…

— Так, погодите! Это — не подарок. Это их честно заработанное поощрение.

Тётя Валя помялась:

— А, может, лучше бы деньгами?

— Насколько я знаю, по закону это никак невозможно. Самая минимальная планка для трудоустройства — с четырнадцати лет. И то, официально мы должны на комиссию выходить. А у нас с вами и не трудоустройство вовсе, а юннатское хозяйство, продукцию которого мы можем сами использовать и излишки реализовывать для развития, собственно, хозяйства и прилегающей инфраструктуры. Я, если честно, не очень представляю, что будет, если нас придут проверять. Закон говорит… странное. Так что все мы, — я описала пальцем круг, обозначая нашу юннатскую общность, — официально, получаем часть продукта за своё трудовое участие. То есть у вас выходит не два-три литра молока в день, а, скажем, семь. Ну, или восемь — как по сезону. А дальше вы должны сами решить: выпить, творог сделать, кашу сварить… Так что вы тоже особо не афишируйте, что какие-то деньги получаете. Для всех — молоком. Ну, или мясом там, другими какими-то продуктами. М-гм?

— М-м! Вон как…

— Да. Видите ли, когда мы начали строиться, исполком подписал все разрешительные документы, мы тут на слуху, на особом счету… Но если вдруг найдётся кто-то, кто решит до нас докопаться — а рано или поздно завидущие-загребущие обязательно найдутся…

— Ой, это точно!

Мы понимающе покивали друг другу.

— Так вот, хотелось бы обойтись без нарушений. Пока Таня и Ира идут как юннаты — фиг кто к нам придерётся. Как только пойдут какие-то выплаты — всё, считайте, наш приговор подписан. Поэтому с девочками мы рассчитываемся продуктами. Мы же вас не обижаем?

— Да нет, ты что?! — возмущённо вскинулась тётя Валя.

— Ну, слава Богу. Я, кстати, посмотрела, что надои заметно подросли.

— Ну, а как ты хотела — лето же!

— Во-от. Думаю я. Просидели долго, надо было уж недели две на трёхразовую дойку перейти.

— Это как будем?

— М-м-м… как в сентябре делали: в семь, в два дня и в девять вечера. Вам вечер удобно будет?

— А чего — здесь же живём! Нормально.

— Кстати, пока каникулы, вы могли бы и Таню поучить доить. Только не на молодых, выбрать взрослых мамок, у кого характер поспокойней. Мало ли — вдруг подменить когда? Я же по утрам дою. Лишнее умение — оно, знаете ли, никогда не лишнее, глядишь, пригодится в жизни.

— Так-то но-о, полезно. Поучу.

— Ну вот. Только давайте скажем так: это Таня помогает как бы вам. У вас в огороде дела, стройка, где-то надо до дома успеть сбегать, норму отшить — так?

— Ну-у-у… да.

— А мы с вами обеденную дойку как будто бы делим напополам. А вам некогда. А Таня может в обед помогать. И мы ей за это будем доплачивать, тридцать рублей прибавки.

— Ага?

— Да. Именно на лето, пока у нас график будет такой вот уплотнённый. Только получать будете вы. Вы не против?

— Чё ж я буду против? — засмеялась тётя Валя. — Конечно за!

— Главное, про деньги никаких разговоров при детях не разводи́те, разболтают всё. И накроется наша контора медным тазом.

— Да уж поняла я…

02. И СНОВА СТРОЙКА

БУЛДАХТЕРИЯ

Тётя Валя ушла, а я снова вернулась к своим гроссбухам. Сосредоточиться надо было, чтобы записать то что нужно туда куда нужно.

Да, у меня, как положено предпринимателю себе на уме, было две книги учёта. Белая и чёрная. Ну, не совсем прям чтоб чёрная, скорее, серая такая. В серую я записывала всё как есть, руководствуясь логикой и здравым смыслом, а в белую — только то, что не противоречило текущему законодательству. И если вдруг что-то менялось, я прям делала вклейку новых законов, постановлений и прочей бюрократической фантазии, и дальше вела записи в строгом соответствии с ними.

Про опасения насчёт проверяющих органов я не соврала. Да и насчёт остального тоже.

Раньше шестнадцати лет — запрещено. С шестнадцати (или, как было написано в законе: «в исключительных случаях, по согласованию с фабричным, заводским, местным комитетом профессионального союза» — с пятнадцати лет) — через медкомиссию, только лёгкий труд и не больше шести часов в день (в свободное от очной учёбы время).

Устроиться на работу после четырнадцати теоретически было возможно (хотя в законе об этом я ничего вообще не нашла). Для этого нужно было сильно хотеть. Пройти охулиард специальных разрешительных этапов: медкомиссию, кучу бумаг (включая согласие от родителей) и в итоге — комиссию по делам несовершеннолетних исполкома местного Совета, доказать, что условия труда соответствуют, и ты не будешь убиваться вусмерть. И регламент по времени: не больше двух часов в день, исключительно лёгкий труд, никакого поднятия тяжестей. А тяжесть — это тоже понятие возрастное. После шестнадцати — всё, что больше десяти килограмм, до шестнадцати — непонятно сколько, но явно меньше, поскольку закон напирал на суперлёгкий труд.

А вот до четырнадцати — извините. Можно выступать в цирке, концертировать или сниматься в кино. Сочинять вот, как я. Или рисовать; несовершеннолетних иллюстраторов знаю аж несколько — из широко известных. Всё с разрешения родителей. Прочее — нельзя вообще никак.

Более того, до пятнадцати лет ребёнок признавался полностью недееспособным. То есть, даже если вдруг ему разрешили поработать, у родителей имелись все законные основания детскую зряплату изъять. Мдэ. Реши, например, моя матушка самостоятельно распоряжаться моими гонорарами, ей бы никто слова не сказал. Хорошо, что она такие мысли не практикует.

Таким образом, разрешительные документы на деятельность у нас есть, но если кто-нибудь затеет подать на нас в суд, все эти дозволения могут быть одним махом признаны ничтожными. Но в уныние я впадать не торопилась. Пока живём! Глядишь, худо-бедно и до пятнадцати дотянем.

Дверь снова открылась, и в комнату зашёл страшно довольный Вовка с длинным тряпичным свёртком, положил его передо мой на стол. Судя по звуку — тяжёленькое. И твёрденькое.

— Чёита? — подозрительно спросила я, не торопясь трогать.

Мало ли — может у него там змея дохлая одеревеневшая или ещё что?

Вовка вздохнул и развернул «упаковку».

— Ух, ты! Кто принёс?

— Наиль. Я спрашивал, и вот — он на работе договорился с мужиками, взял размеры.

— По нынешнему росту замерял?

— Естесссно.

— Доводить будешь?

— Буду, конечно. Но красота же? Даже так.

— Красота, согласна.

Вова снова прикрыл тряпочкой своё сокровище и исчез в направлении мастерской.

Интересно, детскую валлонку можно будет потом использовать как дагу? Если, допустим, эфес переделать?

Посмотрим, пока это всего лишь заготовка под клинок…

НАВЕЯЛО

2 июня 1985.

Лето восемьдесят пятого началось со стресса, вот прям, не отходя от кассы, с первого же воскресенья.

В нашем «Ньютоне» состоялось собрание членов товарищества землепользователей. Да, такое вот длинное название. Чтобы избежать сумятицы и криков, ещё в прошлом году (когда решали про летний водопровод и скважину) решили, что от каждой семейной деляны будет ходить один человек. От нас пошёл дядя Саша. И я. Типа, председатель возмущался: почему это от юннатской станции никого нет? Такой огромный кусок, организация, а не просто прирез к наделу — должны ходить!

Да и пофиг. Схожу. Надеюсь, они не будут орать так истошно, как на последнем садоводческом собрании, которое я сподобилась посетить в прошлые свои двадцать пять (навсегда приобретя стойкое отвращение к любым сборищам такого рода).

Пришли мы. А тётка-бухгалтерша (которая сегодня заодно была и за секретаря) уже красная такая, гоняет лишних:

— Ну, чёрным по белому было написано: один человек от всего семейного надела!!! Не от каждой конкретной семьи! От всего нареза родственников!!! Нет, прутся! — она посмотрела на нас и сердито поправила выбившиеся из-под косынки волосы: — А вы зачем с ребёнком пришли? Отправляйте её домой.

Тётка была явно не с нашей школы — наши-то все давно меня знают.

— Ну, вообще-то, вы сами её вызвали, — с китайской каменной полуулыбкой ответил дядя Саша.

— Но я могу немедленно уйти! — с готовностью взять низкий старт добавила я.

— Ничего не пойму, — потрясла головой тётка, — девочка, ты от кого?

— Я председатель юннатской опытной станции.

Она выпучила глаза и оглядела меня с головы до ног:

— А постарше у вас никого нет?

Тут уж меня заусило:

— По статусу — нет!

— Ну… — она выразительно поджала губы, — садитесь.

Подошёл председатель — тоже, явно, не из восемнадцатой школы работник, не знаю его:

— Ну что, все?

— Ещё трое со второй улицы… А, вон они, пришли! Все.

— Итак, товарищи, начинаем…

Чтоб не мучить вас цитированием речи, перескажу кратко: в прошлом году мы построили летний водопровод, поставили цистерну-накопитель и скважину проковыряли — всё зашибись, работает как из ружья, ура, товарищи! На остатки денюшек о прошлом сентябре маленько подсыпали дороги, но нынче — гляди-ка! — почитай вся щебёнка в землю ушла, ай-яй-яй…

— Потому что надо было сперва битым кирпичом отсыпа́ть, — негромко прокомментировала я. Сказала, скорее, самой себе, но дядя Саша услышал, спросил так же тихо:

— Думаешь?

— Канеш[4]. Меньше в жижу уходит. Потом щебень, потом ПГС. И укатать.

— Тише, товарищи!!! — постучала ручкой по столу секретарша.

Дядя Саша в ответ поднял руку:

— У нас есть предложение.

— По обсуждаемому вопросу? — уточнил председатель.

— Да.

— Прошу.

— Предложение озвучит председательница юннатской опытной станции, Ольга, — дядя Саша сел и легонько подтолкнул меня в спину. — Давай.

Ну, раз уж вы сами меня пригласили… Я встала.

— Добрый день, товарищи, — а народу-то реально совсем немного, пятнадцать человек всего, включая нас! Это сильно лучше, чем шестьдесят, и гораздо, гораздо лучше, чем сто сорок! — Касательно дороги предлагаю не расходовать коллективные средства бездумно, а подойти с умом и технологично.

— О! Это что за пуговица? — насмешливо спросил кто-то.

— И, тем не менее, сейчас вы услышите рацпредложение, — не хватало ещё в прения о возрасте вступать. — Во-первых, не знаю как остальным, а судя по нашей улице, садоводству требуется проход грейдера. Дальше оформляем дорогу трёхслойным пирогом, — насколько я помню, в быту о геотекстиле слыхом не слыхивали, поэтому данный пункт пропустим, — первым слоем укладываем битый кирпич, желательно крупнофракционный.

— Зачем? — спросил кто-то.

— Битый кирпич имеет меньшую склонность уходить в землю, это общеизвестный факт. Кирпич лучше держит форму дороги и распределяет нагрузку по грунту. Поверх этого опорного покрытия идёт мелкая фракция кирпичного боя либо щебень. Щебень с кирпичом пойдут врасклин и создадут подобие дорожного полотна. И финальным слоем — ПГС, чтобы выравнять весь это пирог. ПГС, возможно, будет немного дороже гравия, но в целом предложенное устройство дороги будет дешевле чисто гравийной за счёт дешевизны кирпичного боя. Более того, в долговременной перспективе вся конструкция встанет сильно дешевле, поскольку потребует гораздо меньшего ремонта.

Вот опять люди смотрят на меня, как на говорящую лошадь. Надеюсь, они хоть что-то услышали. Я вздохнула и хотела предложить задавать вопросы, но тут из второго ряда поднялся мужик и сказал:

— Девчонка дело говорит! Галька за год-два вся в землю уйдёт — снова деньги собирать будем?

Собрание загалдело. Мнения не то что бы разделились, просто всем хотелось высказать своё суперважное слово. Пытаться переорать даже десять человек — дело гиблое, и я села на своё место. Интересно, надолго их запала хватит?

В конце концов председатель призвал всех к тишине и предложил ориентироваться пока на предварительные расчёты: выходило по рублю за каждый метр внутренней границы. А через две недели собраться ещё раз и сориентироваться по уточнённым расчётам. Если понадобится — дособрать.

Тут часть землепользователей (без таких почему-то нигде и никогда не обходится) начала возмущаться, что и так уже дорого — куда ещё собирать? Кто-то начал, наоборот, аргументы приводить в пользу качества и долговечности, а качественное всегда дороже. Я сидела и думала, что если человек назначил себя на роль страдальца, ничего ты ему уже не докажешь, а потом вынула членскую книжку, кошелёк и подошла к бухгалтерше:

— Я так понимаю, кроме отчётов и дороги других вопросов на повестке дня нет?

— А в чём дело?

— Возьмите у меня деньги, да я пойду. У меня ещё работы море.

— Ты сразу хочешь сдать?

Я смотрела на неё и думала: ты тупая или прикидываешься? В конце концов я решила сэкономить себе нервы и просто ответила:

— Длина нашей границы вдоль улицы сто сорок метров. Пятьдесят шесть соток, если вам так удобнее. Пятьдесят — юннатская база и шесть соток личного подворья.

Я, как чувствовала, сдавала молока в эти дни побольше. Денег в кошельке лежало сто сорок три рубля. Зато хватило на взнос и не пришлось позориться, бегать занимать. Даже три рубля на расплод осталось.

Я получила квитанцию и пошла домой. Деньги — штука наживная. Сдам завтра молоко — и снова у меня тридцатка будет. Прорвёмся!

ШАМАНКА СТРОИТСЯ

Шабашники в этом году явились большой бригадой в восемь человек, как и в прошлом. Мужики начали работать ещё двадцать девятого мая, обещали мне, что за неделю коробка сруба будет выложена, и они начнут ставить крышу. Причём, троих сразу отрядили на обустройство большой площадки для отдыха. Я ходила посмотреть, как они там размечают, и один товарищ меня незамедлительно спросил:

— Это зачем же вам такая здоровенная площадка?

— Как «зачем»? Юннатские собрания будем устраивать по хорошей погоде. Пионерские костры.

Концепция пионерских костров нашла душевный отклик у трудящихся, и больше мне дурацких вопросов не задавали.

Работали, реально, бодро. В воскресенье, вернувшись с собрания, я прикинула, что такими темпами к вечеру, пожалуй, до высоты верхнего обреза окон дойдут. Бабушка щедро кормила работников супами и пирогами — иначе не по-людски ведь, как это, люди кусочничать, что ли, будут? И вообще, отношения у нас выстроились нормальные, с прошлого лета ещё. Мужики дурака не валяли, бесконечных перекуров не устраивали, приезжали рано и пахали, фактически, до сумерек. Но нынче что-то они прям сильно темп взяли. Я сперва удивлялась, а потом узнала: Дядя Саша с дядей Валентином уговорились с ними, что сейчас бригада мне дом под крышу заводит, и половина остаётся здесь, на отделке, а половина уходит к ним, тоже поставить сруб и крышу. По итогу в обед понедельника мы уже увидели первые стропила, а на следующее утро мужики начали зашивать первый фронтон.

Подошёл Женя — вчера он проводил маму в Улан-Удэ[5] и сегодня с утра примчал на дачу, помогать — удивился:

— А что, крышу ещё не закрыли, а фронтон уже закрывают?

Бригадир с классическим бригадирским отчеством Петрович объяснил нам, что кто-то им в прошлом году подсказал, и так реально получается быстрее и удобнее.

Да и хрен с ним, — подумала я. Лишь бы сделали хорошо, а уж в каком порядке, для меня это малоколеблющий фактор.

5 июня 1985, среда.

Пятого июня вся наша строительная бригада дружно, как муравьишки, бросилась закрывать шифером крышу. Да, других вариантов особо не было, хотя шифер я сама не очень люблю. Всякие ондулины и прочая красота появятся лет через двадцать (в лучшем случае). Но пока, как говорится, что имеем…

Мы все немного нервничали, потому что прогноз погоды пугал нас возможными дождями. Надо сказать, что в Иркутске насчёт прогнозов погоды вообще долгое время было очень сложно. По сути, до появления нормальных спутников, отслеживающих в том числе все эти изменения. А пока… Я как-то раз слышала исповедь синоптика. При упоминании Иркутска он практически начинал волосы во всех местах рвать — так измотала мужика служба в нашем районе. По его словам у нас тут какое-то уникальное место в плане сочетания рельефа, ветров и ещё Бог знает чего. Ни одни расчёты не могут быть стопроцентно достоверны. Вот и получается, что гадали наши погодники на кофейной гуще и в половине случаев лажали. Но про надвигающуюся область низкого давления мы слушали уже четыре дня, и похоже, что она-таки надвигается. Во всяком случае, утро четверга встретило нас серенькими тучками, стягивающимися по краям горизонта. Мужики поглядывали на небо и стучали молотками, как дятлы.

Стало снова прохладно, как в начале мая. Малышня копалась в песочнице в толстых свитерках и тёплых брючках. На лавочке сидела приглядывающая за ними бабушка, а рядом — Роб, изображающий внимание и спокойствие. Тоже пас, и весьма успешно.

К вечеру я начала успокаиваться. Похоже было, что до дождя успеют.

Толку от моих метаний и переживаний, ясное дело, было мало. Да и вообще, пора было выдвигаться.

ЕДЕМ ВСТРЕЧАТЬ!

Вова с Рашидкой и Робом выехали на тележке пораньше, а мне сказали приехать ко времени, с Женей — дескать, я своей паникой относительно проезжающих машин все нервы им истреплю. Ну и ладно, бе-бе-бе! Не больно-то и хотелось.

А если без дураков, на машине мне реально спокойнее.

Мы с Женей подъехали к зданию железнодорожного вокзала и сразу увидели на центральном крыльце прохаживающегося Павла Евгеньича с газеткой в руках. Он тоже увидел нас, газеткой замахал, подбежал резвым кабанчиком:

— Ребята, ребята, нам не сюда! — он живо запрыгнул на заднее сиденье. — Поехали, я покажу, как заехать!

— А вы мальчишек видели? — снова слегка запаниковала я.

— Да, да, они уже там! Поехали!

Место, которое я для себя определила как «задние дворы ж/д вокзала», изобиловало рельсами, товарными вагонами разнообразных видов и сильно пахло железом и креозотом. Кроме нашей телеги там уже находилась изрядная толпа, похожая на официальных лиц. Некоторые из них откровенно скучали, переминаясь с ноги на ногу, некоторые любезно беседовали с Вовкой и Рашидкой. О, боги, надеюсь, пацаны лишнего не наговорят…

— Павел Евгеньич, а что происходит? Я думала, у нас чисто деловой выезд.

— Деловой, — согласился журналист. — Видите ли, этот приезд — он важен как деталь развития культурно-общественных отношений.

— Со свиньями?

Он хрюкнул, но не отступил.

— Вы не забывайте, что там же сопровождающие товарищи едут. Их тоже нужно принять, разместить.

— А что же вы не сказали? Мы бы…

— Не-не-не, не переживайте! Их примет городская парторганизация, это всё… вы же в курсе, что Иркутск планирует развивать отношения с Вьетнамом? Дружеские.

— Нет, но интересно.

— Согласен, очень интересная тема. Планируется открытие в городе культурного центра и, возможно, нечто вроде представительства.

— Класс! Слушайте, а я как-то упустила: мы за этих поросят и куриц кому и что должны?

— Оленька, да вы что! Это подарок от вьетнамской стороны пионерам-активистам Иркутска. Никому и ничего не надо.

— Ну, спасибо. А что ж не предупредили-то? Мы бы хоть символически подарили что-то в ответ.

— Думаю, на днях мы организуем визит в ваше хозяйство, чтоб они могли на месте посмотреть, как устроены питомцы, и тогда — пожалуйста.

Тэкс. Времени мало, но я подумаю.

03. МЕЖДУНАРОДНЫЕ ГОСТИ

ВСЕ СЧАСТЛИВЫ ДО ПОСИНЕНИЯ. ОСОБЕННО Я

Я почему-то думала, что поезд вовремя не придёт, и мы будем зазря сидеть полчаса-час. И он опоздал, но всего на пять минут, что не могло не радовать. Нужный вагон волшебным образом оказался прямо напротив нас. Хотя, почему волшебным? Вон сколько шишек собралось, уж наверняка для них высчитали, чтоб начальство вдоль путей не металось.

Дверь вагона открылась изнутри, и в его серых внутренностях стало видно прижавшихся в угол своей вагонной стайки шестерых поросят-вьетнамцев. А ещё там было двое вьетнамцев, которые люди. Парень в серой, похожей на военную, форме и девушка в белом халате поверх тоже как будто бы формы, только женского варианта, со строгой юбкой. У обоих были усталые, очень ответственные и немного торжественные лица.

— Сыдылавштфуйтэ, тавалишчи! — старательно сказала девушка сразу всей нашей толпе.

Толпа хаотически откликнулась приветствиями. Пал Евгеньич защёлкал фотоаппаратом.

— Давайте людей выпустим, — громко сказал Вова, — и мы займёмся выгрузкой.

Пол вагона оказался заметно выше платформы, зато почти на одном уровне с дном тележки. Пацаны откинули задний тележный борт и перекинули специально сколоченные для этого дела мостки.

Хрюши имели уставший вид, боялись, всеми силами втискивались в угол и не хотели выходить. А потом Вовка с Робом заскочили внутрь вагона, поросюхи увидали такую огромную страшную зверюгу, и сами от неё побежали в тележку, Рашидка принял, быстренько закрыл дверцу клетки и, вроде бы, установилось относительное спокойствие. Я ещё так подумала, что если бы не Роб, Вова бы всех свинот по одной в телегу вытолкал. Они ж, вьетнамцы, сильно мельче обычных, да и маленькие ещё.

С курами, сидящими в транспортировочных клетках, никаких сложностей не возникло. К живности полагалось два пакета с остатками комбикорма, который им выдали в дорогу.

Измученная стойкая ветеринарша вручила мне (опять под вспышки фотокамеры) папку с документами и торжественно что-то сказала. Переводчик переводил, но все стали орать и хлопать, и я мало что поняла. Я ответила: «Спасибо большое!» — изобразила пионерский салют и пожала девушке руку. И тут она, наконец, улыбнулась первый раз. Ну, слава Богу, не до смерти умоталась девка.

Павел Евгеньич сделал несколько рабочих фоток и пару парадных (благодаря его усердию у нас прямо летописный альбом образовался), после чего захотел ещё раз подробно под магнитофон запись про наши приобретения, чем они хороши и прочее. Кто отдуваться остался? Конечно, я. А пацаны сказали, что они и так в десять раз медленнее машины, поедут вперёд.

Павел Евгеньич, судя по всему, готовился написать солидный опус, задавал всякие умные вопросы и хотел подробностев. Но всё равно мы отбились за пятнадцать минут и догнали тележку в районе Политеха. Машин совсем почти не было, но мы решили, что безопаснее будет, если мы пацанов немного попасём. Проедем с километр — поджидаем их. Потом ещё. Так, короткими перебежками, до дома и добрались. Тележке от вокзала до участка понадобилось шестьдесят пять минут! Ну, ничего, лучше плохо ехать, чем хорошо идти, как говорится.

ДИВНЫЕ ЗВЕРЮГИ, ДОЖДЬ И НЕРВЫ

Встречали нас торжественно: девчонки втроём, Рашидка, бабушка и Федька. Федька увидел пушистых куриц и чуть не задохнулся от восторга:

— Дай! Дай ме!

Он так трогательно тянул ручки… Но бабушка строго сказала:

— Нет! Нельзя! Не вздумайте маленьким давать, силу рук не чувствуют, придушат.

И это, к сожалению, правда.

— И карантин у них, — скрепя сердце, отказала я. Лучше их пока не трогать, не пугать. Вот оклемаются, отсидятся — тогда можно будет и погладить.

Заселение произошло спокойно, в штатном порядке, пока в отдельно стоящий карантинный сарайчик. Куриц из клеток вообще не стали пока выпускать, перевели из транспортных в две наших, размерами попросторнее. Посмотрю, утром, глядишь, в вольерчик их переведу.

В свинских паспортах (на двух языках, между прочим) было написано, что рождены путешественники первого марта. На глаз, я бы сказала, килограмм по пятнадцать-восемнадцать. Как будто худоваты. С другой стороны — стресс, дорога, карантин ещё как этот проходил, непонятно. Да откормим!

Мы с Вовкой прошлись с вечерним обходом по нашему хозяйству. Темнеющая почти завершённая крыша нового дома вызывала у меня чувство глубокого удовлетворения. Сомневаюсь я, что работнички мои смогут на сруб перекинуться — вон как небо-то обложило, как ватным одеялом…

Проверили мы все стайки и пошли чаи гонять. А там, помимо всех вышеперечисленных, уже и Наиль с Дашей да Валя с Рашидом за столом сидят — лето же пришло, можно снова сплошным повалом на полу в спальниках да одеялах раскладываться, особенно когда каждый час дорог. Дом же они начали строить, своими силами. Теперь каждый раз после работы — сразу на дачу, чтоб успеть за вечер пару-тройку брёвен положить. Сруб потихоньку рос.

— Ну, что, товарищи, — торжественно сказала я, — есть вариант, что в ближайшие дни нас посетит международная вьетнамская делегация.

— Как?! — испугалась бабушка. — Какая делегация?!

— Которая нам свинок и курей привезла.

Дамы заклопотали, чисто курицы: да когда?.. да надо встретить!.. да красоту наводить…

А я подумала: вам надо, вы и наводите, а у нас и так прилично. Угостить вот надо бы. Эх, если б точно дату знать… И я была озадачена этим вопросом, пока Вова не сказал мне:

— В субботу приедут.

— Почему именно в субботу?

— Завтра: утро отдыхают, с обеда обязательно официальное мероприятие и экскурсия по городу, послезавтра — по-любому на Байкал повезут, в субботу — к нам.

Я покумекала и согласилась, что звучит логично. Значит, к субботе приготовимся особо.

6 июня 1985, четверг.

Строители примчались с утреца с выпученными глазами, давай скорее колотить, в отчаянной попытке обогнать погоду. В десять утра набрякшие тучи разродились первым мелким и реденьким, но противненьким дождичком, и больше всего я опасалась, как бы кто с мокрой крыши не сверзился. Но, Бог миловал, всё обошлось. Однако, гениальный план разделить бригаду, не состоялся. Солнце так и не показалось. Дождь время от времени переставал накрапывать, а потом снова начинал. Ворочать по скользоте даже пятнадцатый брус ни у кого вдохновения не вызывало, и Петрович решительно распределил работников по-другому: двоих — окна вставлять, а остальных — черновые полы делать, благо, дом большой.

А я пошла вносить в новый журнал записи о прибывших зверюгах. Стратегический запас гроссбухов внезапно начал иссякать — надо бы ещё прикупить. Для каждой новой породы у меня своя книжица, иначе такая путаница получается, только пот утирай. К моему глубочайшему удивлению, братья-вьетнамцы (те, которые люди) отправили нам трёх девок (тех, которые свиньи) и трёх же парней. Чем они, интересно, руководствовались?

Перевод в сопроводительной документации был прикольный, как будто автоматическим переводчиком сделанный, я читала-читала его, пока у меня глаза не сузились по азиатскому типу. Так, думаю, возьмём за аксиому, что все эти свиноты не родственны друг другу. Ну, предположим такое чудо. Тогда, возможно, отправителями был сделан расчёт именно на генетическое разнообразие? Вот приедет делегация (если приедет), надо будет у них точно спросить.

Е-Е-ЕДУТ!!!

8 июня, суббота.

Честно говоря, погодка стояла промозглая, всё тот же мелкий противный дождик, то начинающийся, то прекращающийся. Утром, когда я шла к козам, термометр показывал девять градусов. Учитывая, что вчера было шесть — уже прогресс, но всё равно не айс. Всё это сильно напоминало старый анекдот про негра, который учится в СССР, и две зимы. Типа белая зима — это вообще пипец, а зелёная зима — ещё ничего, терпеть можно.

И вообще, скажите спасибо, что плюс девять, а не минус. Нет, с учётом нашей резко-континентальности, к обеду можно было ожидать плюс пятнадцать или даже плюс двадцать, такие вот у нас перепады. Но морось эта дурацкая…

Я вообще сомневалась, что кто-то приедет, но тётки сильно надеялись. Во-первых, всем хотелось поглазеть на иностранцев. Во-вторых, этим же потом можно будет хвастаться, рассказывать, как вместе сидели за одним столом и прочее. С самого утра что-то жарилось, парилось и строгалось — примерно как на новый год.

Мы (дети) чтоб не мешаться под ногами, забрали малышню и набились всем табором в одну из комнат. Время от времени снова всплывали гадания: явятся гости или нет? Я больше склонялась к тому, что нет, но держала своё мнение при себе, чтоб никого заранее не разочаровывать. Ирка с Наташкой, самые нетерпеливые, постоянно выбегали на крыльцо, а если дождь переставал — и на дорогу, и вглядывались в улицу в ожидании чуда. И вот в один прекрасный миг с улицы донёсся визг:

— Едут! Е-е-едут!!! — натурально как дочка Марка Захарова в «Формуле любви»[6].

Я представила, что сейчас выскочу к воротам с пирогом на полотенце и начну наподобие героини Татьяны Пельтцер судорожно бормотать: «Сильвупле, гости дорогие, сильвупле…» — и фыркнула:

— Да погодите, может, это вовсе и не к нам едут! — но лавину было уже не остановить.

А ехали реально к нам. Как в прошлый раз, когда коз встречали — несколько машин и автобус. Народу — человек двадцать, к чему столько техники, я не пойму? Вьетнамцы (которые люди) выглядели немножко растерянно, но стойко держались. Толпа детей выстроилась у калитки и дружно сказала:

— Син тяо![7]

Даром, что ли, в прошлом будущем муж моей двоюродной сестры (не скажу какой) вьетнамцем был? Правда, это практически предел моих познаний во вьетнамском, но гостям, по-моему, было всё равно приятно, они тоже заулыбались и закивали:

— Син тяо! Син тяо!

Суровый молодой человек, которого мы уже видели в вагоне, оказался переводчиком (и заодно, я так поняла, представителем вьетнамского партийного комитета). Мы провели гостям обзорную экскурсию по хозяйству, особо уделили внимание их хрюнделям и курочкам, вовсю обживающим новые вольеры. Пал Евгеньич бегал вокруг, фотографировал. А вот меня сильнее интересовали вопросы свинского родства. Девушка-ветеринар слушала мои вопросы очень внимательно, со складочкой между бровями, а потом так же внимательно — переводчика. Потом они убедили меня, что все эти свинки «от разных мама и папа, из совсем другой семья, так сделает, чтоб детки-поросёнок был здоровый».

Ну и слава Богу! А на погрешности в склонениях и временах мне пофиг, парень молодец, за одну скорость перевода надо ему пятёрку поставить.

— А теперь мы приглашаем вас к нам в наш дачный дом, — снова выступил в роли председателя колхоза Вова, — наши родственники очень готовились, просим, по нашему обычаю.

Вьетнамцы переглянулись и кивнули. Не знаю, слишком ли они были утомлены за эти дни сибирским гостеприимством, но какой у них был выбор, скажите пожалуйста? Естественно, всю прочую комиссию мы пригласили тоже — не у ворот же им стоять?

ЗАСТОЛЬЕ

Большая комната набилась битком. Хорошо, в прошлом году товарищи партийцы нам столы и лавки подогнали, мы их и пользуем при случае.

Народ расселся, и смутно знакомый мне дяденька постучал ножичком по графину (да-да, графинчики и бутылочки-рюмочки были тоже, в скромном объёме, но всё же):

— Товарищи!..

Прозвучала небольшая речь, в которой было и про дружбу народов, и про мудрость коммунистических вождей, и про нас, юных ленинцев — и, конечно же, отдельное спасибо вьетнамским товарищам, которые откликнулись на призыв… Вдохновенная речь, короче, а самое главное — недлинная. Дети пили зелёный «Тархун» (чтобы прям сразу в глаза кидалось, что это лимонад, и советские дети не глушат винище под одобрительными взглядами взрослых).

Вторым тостом вьетнамские товарищи благодарили за приём и говорили, что им очень у нас понравилось, такое хозяйство, они даже не ожидали, и вообще, будут рады дальнейшему сотрудничеству. Все выпили, переводчик сел и спросил меня тихонько:

— Скажите, люди, которые нас встречали — это все ваши родственники? Или соседи?

— Родственники, и это ещё не все! — я начала хвастаться своей большой роднёй и рассказывать, кто у нас ещё есть.

— У вас очень большая семья, — уважительно покачали головами вьетнамцы, — и дружная.

— Спасибо!

— Горячее! — весело закричала за нашими спинами Даша, и перед нами появилась тарелка с горой котлет, выложенных поверх пюрешки, а рядом — с жареными свинскими рёбрышками. — Всё ребята вырастили, своими руками! Рёбрышки хрюкали. Котлетки трёхсложные, из свининки, кролика и курочки.

Даша — тоже мастер пиара.

Мы с Вовкой переглянулись, и он встал (с бокалом «Тархуна», естественно) — как раз под горячее, третий тост, самое то. Речь мы на всякий случай несколько раз прорепетировали, чтоб при иностранцах лишнего не ляпнуть. Про большую благодарность от пионеров города Иркутска — всей коммунистической партии Вьетнама и товарищам в частности. За дружбу между нашими народами. И что у нас тоже есть ответный подарок, но он пока немножко побудет сюрпризом, до чая, а то горячее остынет.

Ну, а когда собрали грязные тарелки и начали разливать чай, я попросила всеобщего внимания:

— А теперь разрешите нам. Мы начнём с младших членов нашего юннатского хозяйства…

Наташка с Иркой приготовили рисунки. Первые варианты (которые были на скорую руку) Вовка сразу раскритиковал, и девки вчера целый день пыхтели, творя шедевры.

Таня меня поразила, сочинив торжественный стих. Она же его и зачитала и приложила каллиграфически выписанный текст (все, конечно, каждый раз хлопали).

Рашидка (обычно его не особо видно и слышно) внезапно вышел из тени и преподнёс гостям целую коллекцию разноцветных рыбок с пёстрыми хвостами — всё из тех же трубочек от капельниц. Ветеринарше очень понравилось.

И, наконец, книги. Да, я ничего умнее не придумала. Ну, не картинку же мне рисовать, в самом деле?

— Я хотела бы подарить несколько книг. Прежде всего, вот эти, — я взяла в руки «Председательницу», мой последний непристроенный экземпляр, и журнальный вариант «Грозам вопреки». — Все советские люди прекрасно знают, какую тяжелейшую войну пришлось вести вьетнамскому народу против американских захватчиков. Советский Союз всегда поддерживал Вьетнам, и простые граждане всегда сопереживали гражданам Вьетнама, потому что Советский Союз тоже пережил ужасную войну с фашистским гитлеровским режимом…

Мне приходилось делать паузы, чтобы переводчик успевал; в этом месте оба вьетнамца синхронно закивали, и многие наши тоже.

— Эта книгу я написала о Великой Отечественной Войне, о подвиге трудового народа, о моей бабушке и о четверых её старших детях, двое из которых сидят сейчас здесь за столом. Это она — председательница, — я показала на бабу Раю и вытерла нежданно выступившие слёзы. — Извините.

Вьетнамцы с поклоном приняли томик и о чём-то оживлённо заговорили между собой.

— Простите, мы не поняли, — сказал парень, — вы — автор эта книга?

— Да. Я автор. И ещё одну, тоже о войне. К сожалению, пока она издана только в мягком переплёте… — я передала два журнала. — Эти люди тоже живут в городе Иркутске, и судьба их удивительная. Я думаю, что тема борьбы с иноземными захватчиками, тема труда, любви к родине и самоотдачи, а также тема человеческих взаимоотношений и семьи будет близка вьетнамскому читателю. Я очень надеюсь, что вам удастся сделать художественный перевод… или хотя бы ознакомиться с книгами лично.

Дядька, который говорил первый тост, встал и захлопал, а за ним и остальные.

— Ещё, — я слегка подняла руку, — ещё, товарищи, я очень хотела бы подарить нашим гостям книгу о пионере Павлике Морозове, которую мы написали вместе с моим другом, Владимиром. К сожалению, она должна выйти в издательстве «Детская литература» только в декабре, но если нам оставят адрес, то мы обязательно эту книжку перешлём во Вьетнам. Зато! — я подняла палец: — Есть вот такая книжка, я тоже хочу вам её подарить. Здесь, как видите, четыре автора: наш дядя Саша (Александр Нугманович), моя мама (её сегодня здесь нет, потому что она уехала на сессию, она получает высшее образование), мой папа (его, к сожалению, тоже нет за этим столом) и я. Это книжка про спортивные игры, для учителей и старших товарищей, которые занимаются с детьми, — снова все хлопали. — И напоследок, вот такие раскраски лично для вас. Это тоже я нарисовала, — я скромно расшаркалась, — может быть, у вас есть дети или племянники, и им приятно будет получить подарок из Советского Союза.

Товарищ переводчик принял подарки в восточной манере, сказал восточное «большое спасибо» примерно на две минуты и пожал мне руку гораздо уважительнее, чем раньше.

…

04. РАЗНОЕ

И НА ПОСОШОК

— А теперь давайте чай пить! — хлопнула в ладоши я. — Вы не представляете, какой у нас тётя Нина вкусный рыбный пирог стряпает!

Потом, совершенно внезапно, тётя Валя подошла к гостям с вопросом: а поют ли что-нибудь у них во время застолий? Вьетнамцы переглянулись и, кажется, установили телепатическую связь, после чего девушка слегка кивнула и спела что-то совсем непонятное, но очень мелодичное.

— У нас поют и русские песни, — сказал переводчик, и товарищи гости по-вьетнамски, но вполне узнаваемо выдали первый куплет «Катюши». Выступление вызвало оживление в рядах, и «Катюшу» запели уже на русском. Потом наши тётушки исполнили несколько излюбленных застольных хитов, в частности «Помнишь, мама моя, как девчонку чужую я привёл к тебе в дом, у тебя не спросив…»[8]

Песня эта, вообще-то, от лица мужского, но тётушки мои, особенно тётя Валя и тётя Нина, невестки со стажем, пели с большим воодушевлением, потому что они и были теми самыми девчонками из песни…

Если ссорились мы, ты её защищала,

Упрекала меня, что неправ я во всём.

Наш семейный покой, как могла, сохраняла,

Навсегда, позабыв о покое своём…

В общем, день задался́. Дядька тот, с тостом, подходил, тоже жал руку, говорил как важно, чтобы наши земляки… и вклад Иркутской области… и про войну ещё, я уж устала так от этого опасения сболтнуть что-нибудь лишнее, что плохо соображала и старалась только молча кивать. Напоследок нам пообещали сообщить, по какому адресу будет вьетнамский культурный центр, и туда можно будет прийти и принести книжку, а уж они сами перешлют кому нужно. Ну и славно.

Гости уехали, я забрала вяло сопротивляющегося Федьку, залезла с ним на топчан к стеночке и вырубилась.

Помню, что потом меня пытались будить. За окном шуршал дождь — не морось, приличный такой. Я отбивалась и грозила будильщикам карами небесными. Вот бывает со мной такое. Если мозг устал — всё, не кантовать, при пожаре выносить первой. Так и не разбудили, короче. Зато в три часа ночи я сама проснулась, выползла с топчана — сна ни в одном глазу. Ну и что делать — нашарила на ощупь в шкафу свои тетрадки, пошла в кухню, села за разделочный стол, лампу настольную включила…

Вы как хотите, а книжки, даже фантастические, сами себя не напишут!

ПРАВДА, РАЗНОЕ

10 июня, понедельник.

Всё воскресенье прошуровал дождь, такой лютый, что дороги (которые никто, естественно, ещё не успел ни подправить, ни отсы́пать), раскисли до ужасающего состояния. В понедельник молоковоз попытался сунуться и испугался застрять — это он нам потом сказал, на следующий день, когда относительно подсохло. А подсохнуть успело нормально, поскольку после ливня пришла жара, плюс двадцать четыре. Наши строители обрадовались, попросили у нас прощения, мол — под крышей мы и в дождь можем, а тут никак — и кинулись на дядь Сашин сруб. А я полдня с несданным молоком пурхалась — сметана, масло, творог в промышленных масштабах. Ирку с Наташкой позвала, между прочим — где-то помочь, придержать, подхватить и прочее. Они хоть заполошные, но с прямолинейными задачами вполне справляются. Да и вообще, пусть хоть представление имеют, мало ли в жизни что пригодится.

Зато Вова подошёл к мужикам и поговорил насчёт травы. Мол, если какое из семейных хозяйств вдруг сено подкашивало (мало ли, по низинам трава хорошо поднялась уже), и теперь переживают, что дожди, то если подешевле, мы бы взяли даже и подмоченное, и загоревшееся[9], но желательно, чтоб скошено с сенорезкой было, типа как на силос.

11 июля.

Утром Вова принёс от строителей новость, что будет нам мокрая резаная трава. И совсем недорого. У меня аж от сердца отлегло. Живут наши грядки!

Фермер-семейник подъехал рано, чуть ли не в восемь, рад был до посинения, что хоть кому-то удалось неликвид сбыть. Трава реально начала гореть, такая тёпленькая была. Я полюбовалась на кучу, от которой поднимался парок, и говорю:

— Если у вас ещё будет — везите нам смело.

Фермера, кажется, изрядно мучила совесть, что он детей нагрел:

— Да куда ж вам такое сено-то?

— Извините, пока не могу сказать. Это растениеводческий эксперимент. Если он будет удачным, результаты мы обязательно озвучим и даже опубликуем. Но пока такой травы надо много, именно загоревшейся. Будет у вас возможность — везите ещё, возьмём с удовольствием.

Мужик сказал, что не вопрос, накосит по той же цене, только купи́те. Короче, расстались мы взаимно довольные. Особенно я. Я рада была, как слон! Вопрос горячей травы и высоких грядок решён! Мульчируй — хоть замульчируйся.

В новостях объявили — о-го-го, событие!!! — что советская автоматическая межпланетная станция «Вега-1» достигла окрестностей планеты Венера и выполняет там комплекс исследований по международному проекту «Венера — комета Галлея». Все радовались, дескать: знай наших!

А пока космические корабли бороздили просторы вселенной, в нашем образцовом крупном свинарнике (как звучит!) пошли первые свинские свадьбы. Будущим папашам исполнилось по году — пора. Подробности описывать вам не буду — а то осудят меня за чрезмерно выпяченный натурализм.

Потом по подсохшей дороге прокрался молоковоз — как раз пожаловался на вчерашнее. Сразу сказал: если вдруг ещё такая квашня — даже не ждите, сяду, говорит, на о́си, потом только тракторами выдёргивать. Я его, конечно, вполне понимаю, но после обеда опять пошёл дождь — да едрид твою налево!

Двенадцатого и тринадцатого снова было жарко и солнечно — а в ночь на четырнадцатое шарахнул проливной ливень, да с грозой!

Как меня эти скачки́ задолбали, вы не представляете. И кто был со мной наиболее солидарен — наша строительная бригада. И ещё Наиль с Рашидом, которые сами себе бригада. Обидно, знаете ли, когда ты с работы приезжаешь — и тут бац, опять дождь! Но сразу скажу, что июнь так и шёл, весь полосатый: дождь-солнце-дождь-дождь-солнце-солнце… То ли какие атмосферные фронты над нами бились, то ли циклоны-антициклоны, не особо я в этом сильна.

Зато на завтрак даже на большую толпу всегда были творожок и сметана. Или сырники. Или запеканка. Или ватрушки, творожные печеньки и прочие творожные пироги, потому что дядька-молочник чуть не в половину дней не мог к нам проехать.

Четырнадцатого июня, переждав до обеда, Рашидка обул резиновые сапоги и пошёл, стараясь держаться слегка подсохшей обочины, в нашу альма матер, где и получил свидетельство об окончании средней школы, а потом, как говорится, чтоб два раза не вставать, сразу отнёс документы в цех производственного обучения, где ему сообщили, что он зачислен в группу по специальности «Портной верхней одежды пальтово-костюмного ассортимента», начало обучения, как положено, первого сентября. И нет ли у вас ещё шкурок, цех готов выкупить всё что есть по прежней цене. Не знаю, что толкнуло Рашида под локоть, но он ответил, что уже обещался сдать шкурки в заготконтору, по прейскуранту: по три пятьдесят. Портнихи заторопились и согласились по три пятьдесят, фиг с ним. Но прям так срочно надо, они аж кушать не могут.

Поскольку никаких немедленных планов у нас на шкурки не было, мы решили оставить на непредвиденный случай штук пять (к примеру, тому же Рашиду практиковаться), а остальные загнать по спекулятивной цене. Шучу. На самом деле, цена как раз была вполне честная. И пятнадцатого, пользуясь хорошей погодой, Рашидка загрузил шкурки в количестве четырёхсот десяти и поехал.

«Колхозная» выгода получилась на двести пять рублей больше, чем могла бы быть. Вова такой хозяйственный подход оценил и немедленно выдал Рашидке из этих денег тридцать пять рублей премии.

Потом Таня неожиданно подошла ко мне с вопросом: а можно ли, если две её подружки тоже хотя бы ненадолго приедут пожить на юннатской станции? Дескать, очень просились.

С одной стороны это было внезапно, а с другой — не этого ли мы хотели?

Я пошла, посоветовалась с Вовкой, а потом мы совместными усилиями сочинили «Правила внутреннего распорядка» для временных членов ДСЮНиОСХ «Шаман-камень». Получилось типа летнего трудового лагеря: мы детей берём бесплатно, обеспечиваем кормёжку и всякие проживательно-гигиенические условия, но они обязательно должны помогать по хозяйству. Допустим, те же веники для коз вязать, на выпас с ними гулять по противопожарке или ещё что-нибудь такое же несложное. Только давайте не прямо сейчас, а где-то через неделю-полторы, а то в одном доме, где собирается вся родня, будет тесно и неудобно.

И, конечно, не просто с согласия, а с письменного заявления родителей, чтоб никаких потом к нам дурацких претензий.

Таня всё равно обрадовалась, и поскорее засобиралась домой с отцом, потому как до конца достройки второго дома всего ничего осталось, а ей хотелось сообщить девчонкам суперважную новость прямо сейчас. Да и пусть скатается.

Вовка тоже собрался и к деду помчал, на велике. Клинок под шпагу он за эти дни до ума довёл, теперь ему рукоять и гарда была нужна, и не абы какая, а конкретная, по его эскизу и по его размеру кисти (а кузнеца знакомого нет, а у деда — наверняка есть!). Попросил, если придётся задержаться, чтоб Рашидка его в сараях по утрам поподменял. Хотел Наташку с собой скатать, деду с бабушкой показать — ни в какую не поехала. Ну, понятно: тут у неё подружка, игры с утра до вечера и всё такое…

Семнадцатого июня (по солнышку) к нам приехал Пал Евгеньич. Я даже удивилась. Обычно он чаще чем раз в месяц нас не навещает — а тут только виделись, восьмого же? Я пригласила его в дом, налила чаю, печеньки поставила.

Журналист выглядел… как-то странно.

— Оленька, а вы разве дома совсем не бываете?

Я заподозрила какой-то подвох и не ответила ни да, ни нет:

— Так ведь лето же, Павел Евгеньевич! Дача, свежий воздух, успеваем надышаться.

— Это, Оленька, всё здорово, однако председатель горисполкома попросил меня подъехать к вам лично, а то на звонки никто не отвечает, дважды телеграммы срочные посылали — никто не реагирует…

Тут мне как-то не по себе стало.

— А что случилось-то? Вроде ж всё нормально было? Или мы при вьетнамских гостях что-то не то сказали?

— Да Бог с вами, Оленька! — махнул рукой Пал Евгеньич, поразив меня религиозным оборотом. — Что вы себе придумали! Всё прекрасно прошло. Напротив даже, Виктор Степаныч именно касательно вашей книги дал поручение по линии издательства — немедленно поставить в план. Срочно. Нужно ваше присутствие и родителей. У вас есть возможность сейчас до города съездить? Я бы вас подбросил.

— М-б-у-ф-ф-ф… — только и сказала я. — А родители оба на сессии. В Улан-Удэ…

— М-м-м-хм-м-м… Хм… И надолго?

— Ну, ещё неделю где-то.

— М-гм… — Пал Евгеньич озадаченно потёр лоб. — А давайте так: мы с вами поедем в издательство, вы отдадите им рукопись, чтобы с ней уже начали работать, мы возьмём договор… Мы даже можем его прямо там заполнить, правильно? А потом кто-то из родителей приедет и распишется, м?

— Шикарный план. А возьмут?

— С руками оторвут! Им уже из исполкома всю плешь проклевали.

— О, Господи… А назад я как?

— Я подвезу, не переживайте.

— Ну, поехали. Сейчас, документы возьму только.

Про издательство рассказывать особо не буду, там всё было обычно. Товарищ редактор смотрел на нас мрачно. Ещё бы! Только он язву подлечил, а тут опять я.

На обратном пути на плотине мы неожиданно увидели Вовку.

— Ой, остановите, остановите! — попросила я и выскочила на обочину, замахала руками.

— Ты чего тут? — удивился Вова и кивнул вышедшему из машины журналисту: — Здрассьте.

— В издательство ездили! — я так рада была его видеть, прям до посинения. И тут увидела готовую шпагу! С эфесом! — Сделал?!

— Сделали. Ты не поверишь, но большинство людей готовы работать сверхурочно, если им светит хорошая премия.

— Отчего же не поверю… Весьма достойно получилось.

— Да вообще красавица! Подержи вот, — Вовка вручил мне шпагу, которая традиционно показалась мне слишком тяжёлой, хотя он, как обычно, уверял, что она лёгкая и удобная.

Павел Евгеньевич подошёл и тоже полюбопытствовал:

— Серьёзная вещь! Я смотрю, как «Мушкетёры» по телевизору пошли, сразу во дворах стук не умолкает, мальчишки вырезают… А у вас прямо как настоящая, можно подержать? — он протянул руку, и Вова передал ему шпагу. — Однако! Действительно, сильно тяжелее деревянных. И ручка такая…

— Это называется «эфес», — пояснил Вова и принял шпагу обратно, — а вот эта чашка, конкретно — гарда, для защиты руки.

— А что за материал?

— Стеклотекстолит. Получается макет, по весу максимально похожий на стальной клинок. Если под металл покрасить, вообще похоже будет. Это для исторического моделирования.

— Ну, я смотрю, у вас интересы разнообразные! — покрутил головой Павел Евгеньич.

— Да, мы стараемся быть разносторонне развитыми, — с покерфейсом ответил Вова.

— Понятно, понятно… Ну что, поедем?

— Да мы, наверное, сами.

Я забрала из москвича свой рюкзачок:

— Спасибо вам, Пал Евгеньич!

Журналист сел в машину:

— Ну, бывайте, молодёжь!

— До свидания! — сказали мы хором.

Москвич, пользуясь пустотой плотины, развернулся тут же и устремился обратно в центр.

— Ну, ты, Вовка, даёшь! «Макет»!

— А как я должен был сказать? Полновесная копия холодного оружия?

— Н-ну, так-то — но, дровокол.

— Садись давай. Жара такая…

Стоять посреди плотины, и впрямь, было жарко, здесь же ни деревца, ни кустика — не положено. Если только в тень столба спрятаться. Сверху нещадно палило, а у горизонта снова собирались белые, пышные как взбитый белок облака. За ними виднелись ещё, но уже сизые. По ходу, снова грозу натянет.

Но как же здесь было красиво!

— Постоим минутку…

В прошлой жизни я любила иногда по плотине прогуляться — именно пешком. Бо́льшая часть народа, ЗОЖников, бодрых пенсионеров, велосипедистов и прочих бегунов, предпочитали тот край, который граничил с Иркутским водохранилищем (именуемым в некоторых документах морем).

А я, наоборот, любила вид с другой стороны, где сброс воды, и тело плотины уходит вниз огромным ровным косогором, покрытым травой, трепещущей под постоянным ветром. Если встать на самом краешке верхней плоской части, видно, как через гребень плотины, поочерёдно пригибая тра́вы, перетекает ветер — как будто вниз по откосу скатываются прозрачные воздушные дракончики или кто-то огромный перебирает невидимыми пальцами травяную гриву склона…

Далеко внизу, под откосом — тропинка, а ниже — ещё одна, потом несколько разных по форме и размеру озёр и заливчиков, отделённых от основного потока реки и потому более тёплых, бурно обросших деревьями. И все берега Ангары, справа и слева, полны зелени, из которой выглядывают не очень высокие пока дома.

Плотина — место волшебное. И именно тот край, где спуск. Попав туда впервые, лет сорок или пятьдесят назад, я просто обалдела от ощущения провала в какой-то отдельный, совершенно удивительный мир, очень похожий на трогательные рисованные истории Хаяо Миядзаки. Как будто реальность делает шажок в сторону и разглядывает себя со стороны. Эта реальность отсекает несущийся в десяти метрах рядом сплошной поток машин, и ты словно оказываешься один, в огромном мире, где-то на окраинах которого есть дома и люди, внизу — невыносимо красивая вода, а сверху — огромное небо. И даже одинокий пешеход или велосипедист на далёкой тропинке воспринимается как нарисованный персонаж…

…

05. ДЕНЬГИ ПРИХОДЯТ И УХОДЯТ

ВОТ ЭТО ПОВОРОТ!

Постояв вволю, я забралась на велик и переключила мысли на насущное.

— Слушай, а что, по телику «Трёх мушкетёров» показывают? — спросила я у Вовкиной спины.

— Ага! Вчера вторая серия уже была.

— То-то мне никто работать не мешал!

С притоком родни вечерами фильмы начали собирать в бабушкиной комнате форменные аншлаги, и мы вынужденно вытащили телевизор в большую общую комнату. Каждый вечер собиралась толпа, рассаживались кто как мог, дети — в основном на вязанных крючком тряпочных круглых ковриках, прямо на полу, смотрели, естественно, громко, и я, зная это, уходила куда-нибудь в козью подсобку, тихонько поработать, но всё равно меня обычно кто-нибудь находил и чем-нибудь старался загрузить. А вчера, на удивление, всех — и взрослых, и детей — натурально, как корова языком слизнула.

Между прочим, надо сказать, что с некоторых пор в стратегии комплектования телепрограмм наметились определённые сдвиги. К примеру, каждый будний вечер, часов где-то с семи до девяти, показывали какое-нибудь кино. А после новостной программы «Время» (а в выходные и днём) — фильмы-концерты или музыкальные передачи (которые я бы назвала сборником клипов и саундтреков, если бы слова «клип» и «саундтрек» были в ходу), и в них стали изредка мелькать иностранные хиты (пардон, популярные мелодии).

Иногда я тайком думала, что (может быть) в этом есть и доля моего участия — всё-таки то письмо против сухого закона с комментариями было отправлено, даже по двум каналам, и пусть оно, скорее всего, не дошло до самого Андропова, кто-то же его читал — или читали? — глядишь, где-то идеи были восприняты, что-то в эгрегор партийной верхушки и просочилось.

Шпага произвела фурор в рядах сестёр наших меньших и вознесла Вову в глазах Наташки с Иркой на невообразимую высоту. Девки незамедлительно захотели тоже шпаги и обязательно чтобы ими махать. И тут Вова поразил меня казуистическим вывертом, весьма ловко доказав им, что девочкам для занятий нужны специальные безопасные шпаги, чтоб глаза друг другу не выколоть, а пока он займётся их изготовлением, обязательно нужно получить определённую физическую подготовку, а поэтому с завтрашнего дня объявляются тренировки по подготовке молодых бойцов и самому настоящему армейскому рукопашному бою. Для верности Вова добавил, что это только «для пограничников», чтоб шпионов задерживать, но он нас тоже научит. Я внезапно обнаружила, что тоже включена в круг тренирующихся, и не могу сказать, что была особо счастлива от этой новости, но Вова сурово сказал, что полноценная физподготовка нужна обязательно — и посмотрел на меня так многозначительно, аж спорить перехотелось.

В качестве душеподъёмного бонуса Вова обещал, что вечерами, когда хорошая погода, мы будем теперь всё время костёр жечь, хлеб жарить и вообще приятно проводить время. Потому что площадку для костра сделали и лавки-сидушки из круглых брёвен — чего им зря простаивать?

Наташка с Иркой не поняли, радоваться им или огорчаться, и чуть было не надулись, но со следующего дня внезапно начался показ многосерийного фильма «Государственная граница», и там было всякое остросюжетное, про задержание шпионов в том числе. Я ещё удивилась, думаю: надо же, как Вова догадался? А оказывается он просто программку у бабушки с дедом на следующую неделю видел, вот жук!

ТРЕНИРОВКИ

Так или иначе, юннаты начали тренироваться, а как только первая серия про пограничников прошла — тренироваться с величайшим азартом[10], включая даже Рашидку, потому что Вова сказал, что на девочках приёмы показывать неудобно и вообще, заниматься — так всем.

Родня, глядя на наши эволюции, добродушно посмеивалась. Дескать, играют дети — вот и ладно, главное, заняты. И вообще, военно-спортивные игры поощрялись, и как-то никто не паниковал, что деточки могут ушибиться.

Девятнадцатого июня (наконец-то!) у нас состоялась затея с костром. До этого никак было невозможно, поскольку гроза в день приезда Вовки со шпагой таки разразилась, и, вопреки обычаям всех гроз, не закончилась, пролившись ливнем, а трансформировалась в довольно сильный дождь на двое суток, что, впрочем, не помешало Вовке сдвинуть в угол столы в большой комнате и провести пару тренировок под крышей.

И вот, ура-ура, настало время жечь костры!!! Я ещё подумала, что неплохо было бы песни петь, например, под гитару. И у нас даже гитара была. И товарищ, играющий на ней — Вова. Правда, репертуар у него не сильно широкий, но с чего-то надо начинать? Ещё был вариант петь под магнитофон, но пока эта идея была весьма умозрительна, ибо требовала либо большого удлинителя, либо целой батареи батареек (масло масляное, ага), которые, к тому же, по словам Вовы, будут с космической скоростью разряжаться.

ГОРЕСТНЫЕ ВЗДОХИ

Двадцать первого июня произошло несколько событий сразу.

Первым по порядку, но не по важности стал процесс закладки цесарочьих яиц в инкубатор. Согласно сопроводительной бумаге, где-то в это время как раз вероятность оплодотворённости повышалась, да и нестись эти дикошарые крикуши стали поактивнее — а дольше чем неделю яйцо на инкубацию держать нельзя. Так вот, набрали мы практически на полный инкубатор яиц, снова перечитали всю инструкцию и запустили этот дивный агрегат.

Вторым и, безусловно, самым ожидаемым событием стал мамин приезд. Первым делом мама бросилась к Феденьке. Федька страшно обрадовался и даже «вспомнил всё», прилёг у мамы на руках и решил, что его сейчас кормить будут. Но бабушка его разочаровала:

— Федя, ты что? Титя — всё, кака. Горькая.

— Гока? — спросил Федька и сложил бровки домиком. Все, конечно, сразу закивали и загомонили, подтверждая, что гока и кака. Федька тоскливо вздохнул прижался к маме, типа: хоть пообнимаюсь.

Третье — матушка страшно досадовала, что явление вьетнамцев произошло без неё. Ну, обидно же, в самом деле. В кои-то веки приехали, можно сказать, прямо домой — а она на учёбе!

А четвёртое событие закономерно вытекало из второго.

Полагаю, что Женя, встретив супругу, сперва её домой повёз. Далее, пользуясь методом дедукции, могу себе представить, что выходя из подъезда, они автоматически заглянули в почтовый ящик — и увидели там некоторое количество газет, письмо для бабушки и две замечательных бумажки с извещениями. Две, потому что одна — как автору, а вторая — как иллюстратору. За Мастерилкиных.

И конечно, они заехали на почту — потому что ну, а как же! А потом — рысью на дачу.

И вот, пообнимавшись с Федькой, мама улучила момент и заперлась со мной в комнате:

— Оля, там деньги пришли.

— Большая куча?

— Сильно.

— Чувствую, у тебя возникли на них планы, но вынуждена тебя разочаровать.

Мама посопела.

— Ну, может…

— Может. Но не дракона. И не в этот раз.

— Что? — не поняла она.

Да и я бы тоже на её месте не поняла, фильм-то, по-моему, ещё не сняли[11].

— Дело в том, мам, что практически все деньги, которые были у меня в заначке, ушли на дом. А на корма в этом году почти двадцать тысяч нужно, иначе скотинка с голоду передохнет.

Мама грустно вздохнула. Я произвела в голове кой-какие вычисления:

— А сколь там денег-то?

— Почти девятнадцать.

Могу понять горестные вздохи. Так.

— Две тысячи могу вам выделить. Остальное к августу молоком добьём, немножко сена подкосим… Только не трать на всякую фигню, типа сто тыщ хрустальных ваз, — мама возмущённо вытаращила глаза. — Да-да, я тебе серьёзно говорю. Купи́те что-нибудь дельное. Хоть прицеп для жигуля, иногда так надо. А лучше с Женей посоветуйся. Ты, кстати, главное правило роста денег в кошельке помнишь?

— Месяцу показывать?

О, если вы не в курсе, это дивная штука. Нарождающемуся молодому месяцу надо показывать свои денежки. Желательно крупные. Штука из разряда бытовой магии, чрезвычайно популярная в восьмидесятых среди детей и женщин. Копейки и бумажки показывали с большим энтузиазмом. Очень забавно, но хуже никому не стало, и даже, кажется, наоборот… так, отвлеклась.

— Мама! Дать денежкам переночевать в кошельке, я ж тебе говорила! И тогда они не рассосутся так быстро и так бестолково, как могли бы. А при случае может даже и расплодятся.

Мама хмыкнула и полезла в сумку за деньгами.

КСТАТИ НАСЧЁТ ДОМА

Дом сдали на следующий день. С утра чего-то немножко повозились и пришли объявлять, что — всё. И дом готов, и площадка.

Дом внутри был ещё немножко страшненький. Стены из хоть и струганного, но ничем более не «изукрашенного» бруса — ждать же надо год-полтора, пока как следует осядет. По той же причине над окнами просматривались довольно приличные зазоры, затыканные паклей и стекловатой. Меня радовало уже то, что окна не просто зияли дырами проёмов, а имели вполне пригодный для проживания вид: двойные рамы, хорошие стёкла.

Почему-то, рассказывая такие подробности, я всё время вспоминаю советский анекдот про Вовочку, где его на отработке в школе отправили окна красить на третий этаж, а через некоторое время он кричит сверху: «А рамы тоже красить?» Ужасно смешно в детстве было. А отработка, если кто не знает — это сорок (ну, у нас так было) трудовых часов, которые ты должен в родной школе отработать летом на каникулах. Потому что трудовое воспитание.

Ну вот, над окнами, по технологии, были щели сантиметров по семь, наверное. Это выглядело страшненько, я всё боялась, что пыль стекловатная будет выдуваться в дом, и что мы будем ей дышать и кашлять, а ещё чесаться (ну, и прочие ужасы). Что с этим делать при отсутствии привычных материалов, было вообще непонятно, и это меня нервировало ещё сильнее. В конце концов мужики закрыли щели изнутри, тупо прихватив полоски картона мелкими штапиковыми гвоздиками. Ну и ладно, душенька моя успокоилась.

Зато потолок был красиво зашит светлой лакированной вагонкой, а пол — толстой половой доской, по общепринятому обычаю выкрашенной в коричневый цвет специальной половой краской. Были навешаны все двери, подведён свет и розетки, подключена сантехника, водонагреватель и отопительный дровяной котёл.

Этот дом сильно напоминал наш первый (мамин с Женей), только веранда у него была заметно больше. Даже не веранда, а пристрой, тёплый (тоже из бруса, только не двадцатки, а десятки), с нормальными двойными, а не одинарными рамами, с летним вариантом входа (сразу с веранды в дом) и зимним (через в дополнительный тамбур, чтоб холод отсекать и дом не выстужать в морозы).

В этот пристрой мы вынесли прихожую и котельную, и большая общая комната сразу стала ещё просторнее, расширившись на два метра. Ну, а вдруг расширится наше юннатское общество до невероятных размеров человек в тридцать? И что ж тогда — снова столовую строить? Пусть уж так.

В дальней от входа стене располагалась одна единственная дверь — в «санитарный тамбур», оснащённый раковиной, на случай, если вам только руки помыть. Там, внутри, из этого тамбура выходило ещё две двери. Налево — в ванную, направо — в туалет (сразу со своей встроенной маленькой раковиной, это уж мои тараканы).

Из большой комнаты-столовой направо и налево расходились жилые зоны. Налево — две больших, мальчишечья и девчоночья — гостевых или, можно так сказать, для временного проживания. Направо — три маленьких, для круглогодичного (моя, Вовкина и бабушкина). На самом деле между моей и Вовиной комнатой вместо стены был запланирован большой встроенный шкаф, которого пока не было. Но топчанчики стояли, чуть пошире полуторки.

Да и вообще, из всей мебели, если вообще это можно мебелью назвать, пока имелись только топчаны, гораздо более обширные, чем в первом доме. Пожалуй, за размер их даже можно было зазвать нарами. Выполнили их строители по моим эскизам самым примитивнейшим образом: ножки и поперечины из бруса, сверху дощатое основание, на которое полагалось укладывать матрасы или спальники. Доски-палки, понятное дело, тщательно оструганные и полакированные. Дети ж спать будут.

Плиты́ только вот не было. И ещё я подумала, что сюда я бы тоже купила себе стиралку-автомат, а то «Сибирь» с её перекладываниями и шлангами меня уже примучила, а возить постоянно туда-сюда кули — тоже не вариант. И вообще, мне, как оптовому покупателю, уже скидка на «Вятку» полагается!

И, конечно, для житья срочняк нужны были хотя бы столы, лавки, полочки — самое основное. Попросить бы Наиля, так он на постройке своего дома пашет без передыху…

Зато на площадке для отдыха было приятственно. Скамейки-брёвна, навесики для тени и от дождя, несколько разных качелей, круглое забетонированное пятнышко очага, обложенное крупным диким камнем. В перспективе мы хотели с Вовой всё цивильно устроить — и кольцо металлическое для костра заказать, и мангал, и подставки-держалки под котелки и казаны. Вова даже переговорил с тем кузнецом, который ему эфес делал. И просит мужик за свою работу по-божески, так что, скорее всего, с ним и договариваться будем. Даже не так — Вова будет. Смысл мне везде с ним паровозом ходить, правильно?

Ещё вокруг площадки были устроены простецкие такие штуки спортивные и околоспортивные: два разновысоких бревна (пресс удобно качать и равновесие тренировать), змейка из вертикально вкопанных разновысоких брёвнышек, чтоб ходить (очень фендибоберная для детских площадок штука), три турника под разный рост, рукоход, «переправа» из бревна с верёвкой. Целая полоса препятствий, если так прикинуть.

Качеством работы мы с Вовкой остались чрезвычайно довольны.

— Премию мужикам выпиши, — предложил он, — по полтинничку.

Понятное дело, что речь шла не о пятидесяти копейках, а о рублях. Так что расплатились мы, как договаривались, и четыреста рублей сверху положили. За добросовестный труд, тысызыть.

И хотя из стен в новом доме проглядывала пакля, и картонки вокруг окон смотрелись не особенно эстетично, молодёжь воспылала желанием немедленно в него переехать. Прежде всего, конечно, потому, что у взрослых настала пора отпусков, и народу в нашем старом доме стало ночевать сразу много. И началось: тут не кричите, сюда не бегайте, в туалет всё время очередь — ладно, в погожий день проще до волшебного домика на улице сбегать, а если дождь?

Принципиальных возражений против переселения народов мы не имели, и в тот же вечер перетащились со своими матрасами-одеялами на новые площадя́. Однако варку обедов я как-то не очень хотела на себя брать, поэтому в первый дом мы бегали, как в столовую. А ещё всё-таки хотелось бы обустроиться. Почесали мы с Вовой репки и поехали в столярный цех, который открылся нынче прямо рядом со строительным рынком. Работали там кустарщики, делали в основном недорогую мебель для дач: столы, табуретки, этажерки. Но могли выполнить и что посложнее: буфет или, скажем, плательный шкаф. Несомненным преимуществом этой столярки была работа без выходных. Очень клиентоориентированно!

06. ЧТОБ КРАСИВО И УДОБНО

СЕМЁНЫЧ!

Мы заехали в двор, густо пахнущий деревом, морилками, столярным клеем и Бог знает чем ещё. Со всех сторон из распахнутых дверей помещений доносились производственные звуки.

— Где у них контора-то? — спросил Вовка, оглядываясь.

Контора, вопреки обычным правилам, оказалась в дальнем углу, и из её дверей выглянула молодая женщина:

— Ребята, вы кого потеряли?

Мы подъехали к ней, и Вова достал из кармана листок:

— Здравствуйте! Подскажите, мебель по нашим размерам вы можете изготовить?

— Смотря какую. Покажи-ка.

Увидев наш чертёж, девушка нахмурилась и крикнула куда-то за спину:

— Семёныч! — и ещё раз, погромче: — Семёныч!!! — подождала… — Ай-й! — крутанулась на каблуках и выскочила в раскрытую позади дверь, где, должно быть, находился цех, и буквально через минуту вернулась с седоватым мужиком со следами стружки и древесной пыли на синем комбезе.

— Здрассьте, — хором сказали мы с Вовой.

Мужик покивал и хмуро сравнил нас с листком.

— Чего вас-то послали? Тут со взрослыми разговаривать надо. Дверцы, смотрю, туда, сюда…

— Мы от юннатской станции, — любезно пояснил Вова, — и взрослых у нас нет. С нами вы можете переговорить? Это межкомнатный шкаф, и дверцы у него, действительно, часть на одну сторону, часть — на другую.

Столярщики переглянулись.

— А платить-то кто будет? — озабоченно уточнила конторщица.

— Мы, конечно.

— Слуш-ка, видел пару раз телегу, пацан заготовителям яйца возит… — полувопросительно начал Семёныч.

— Если на телеге табличка была с надписью «Шаман-камень», то наш, — кивнул Вова. Раз в два-три дня он ездит.

— М-гм, — Семёныч покряхтел, — ну чё, по месту смотреть надо. Мало ли, намеряли криво…

— Да пожалуйста. Можно хоть сегодня. Нам помимо шкафа ещё в комнаты и в кухню несколько шкафчиков надо. Ну, и так, по мелочи: столы, лавки-табуретки, полочек каких-нибудь.

Столярщики снова переглянулись.

— Готового у нас много есть, — девушка словно просила у мастера подтверждения.

— Но-о, — кивнул тот.

— Если сегодня доставку сделаем, сразу с Виталей и съездишь, померяешь?

— Ну, нормально, — кивнул Семёныч, и девушка обрадованно предложила:

— Пойдёмте, посмотрите, подберём вам…

Что мне положительно нравилось в этом учреждении — вам хотели продать, и это вынуждало людей быть приветливыми с клиентами. Потому что в большинстве советских магазинов вас встречали с таким выражением лица, как будто вы как минимум набиваетесь на приём к министру. Я даже подозревала, что некоторые продавщицы, по заветам Терри Пратчетта, специально жуют перед работой лимон.

Мы зашли в помещение, которое совмещало рабочее место конторщицы и торговый зал. И, наверное, немножко склад.

Вся представленная мебель, насколько я могу судить, изготавливалась из сосны. Полагаю, потому что массово завозить что-то другое — слишком дорого. Да и зачем, если этой самой сосны, простите, хоть ж*пой ешь? Из лиственницы мебель делать — разве что под заказ, очень уж твёрдая она. А из кедра — шибко дорого встанет. Так что, сосна — выбор сибирского производителя. Готовое окрашивалось масляной краской (белой или голубой) или же лакировалось. Иногда дополнительно, перед лаком, покрывалось морилкой. Это я вам сейчас варианты отделки в порядке возрастания цены назвала. Часть продукции продавалась вовсе не окрашенная никак, видать, чтобы граждане могли проявить фантазию и индивидуальность.

Столы имелись в товарном количестве. И с тумбами (кухонные) и на ножках (обеденные, обычного размера, только не раздвижные). Меня немножко смущало, что всё представленное разнообразных цветов.

— Извините, — спросила я девушку, — а предметы в наличии по одному?

— Да нет, конечно! — засмеялась она. — На складе много. Выбирайте любые, всё есть.

Мы пошли вдоль рядов.

— Вов, тебе какой вариант нравится?

— Да мне, в принципе, всё равно. Что-нибудь среднее давай возьмём? Вот, на орех похоже. И не сильно тёмный, и не сильно светлый. М? И похоже на тот цвет, которым мужики топчаны нам покрыли.

— А что, давай.

Набрали мы всего:

четыре стола на ножках (один из них — мне в комнату, на машинке работать), десяток табуреток и пару длинных лавок, пять этажерок, по одной в каждую комнату (потом это слово вытеснится новым «стеллаж», но пока стеллажами шкафчики из вертикальных рядов открытых полочек никто не называл),

три шифоньера с полками и вешалками (в мальчишечью комнату, девчоночью и будущую бабушкину),

тумбу под телевизор (да, мы хотели купить отдельный телевизор, чтобы и к бабушке в комнату не набиваться, как селёдки в бочку, и включать, например, мультики, а не то, что взрослые хотят),

кровать для бабушки, чтоб уж всё шло в одном стиле, десяток прикроватных тумбочек (простецких, как в пионерлагере),

комод для постельного белья,

две больших обувных полки,

две широких вешалки для верхней одежды в прихожую…

Потом, пораскинув мозгами, мы решили не выпендриваться с кухонными гарнитурами, а купить три простых стола со встроенными тумбами и один навесной шкафчик, с проволочными подставками и дыркой в дне — для посуды. Больше навесных шкафов нам не требовалось — дети же в основном, малорослые. Да и трёх объёмистых нижних тумб более чем достаточно, а для длительного хранения у нас погреба есть.

— Хорошо, что мы сюда поехали, — сказал Вова по дороге домой. — Во-первых, недорого. А во-вторых, доставка по садоводствам работает. А в городе ещё неизвестно, согласились бы везти или нет.

— Или попросили бы как за доставку в другой населённый пункт, — додумала я.

Вышло за всё про всё семьсот восемьдесят пять рублей. Плюс пятнадцать за доставку (прям до комнаты). Итого восемьсот. Плюс двести предоплаты за будущий межкомнатный шкаф. Десять зарплат молодых специалистов или только что пришедших на завод новичков, которые ещё в статусе ученика ходят. С другой стороны — столько всего сразу! В общем, мы решили, что мы — однозначно молодцы. Осталось только машину вечером дождаться.

Пока мы ехали со столярной базы домой, меня как-то распёрло на комфорт, и я подумала, что неплохо было бы завести, например, ковры на полу. Даже зимой ногам тепло и вообще приятно. Да и на стене над кроватью я не отказалась бы повесить. Не люблю, когда ночью рука к холодному дереву прикасается. А если ковёр есть, значит нужно что? Пылесос. И холодильник надо бы свой, хотя бы молоко, масло положить, не каждый же раз, когда чаю попить хочешь, в погреб за молоком бежать?

Изложила я Вовке эти свои соображения, а он и говорит:

— Что мать, растащило тебя на красивую жизнь? Как это… тяга к роскоши, о.

Только я хотела возмутиться, как он добавил:

— А печку будем газовую брать.

— С баллоном?

— Да. Мало ли — свет отключат. И что? На костре бежать готовить? А если дождь заливает? Или мороз?

— Да не агитируй меня за советскую власть. Давай газовую.

Я, конечно, к электроплите гораздо больше привыкла, но против газовой принципиального возражения не имею.

МНЕНИЕ СПЕЦИАЛИСТА

Мастер приехал, и пока грузчики таскали мебель, осмотрел место предполагаемой постановки шкафа. И первым делом задал нам резонный вопрос:

— А как вы хотите поставить перегородку до потолка, если дом ещё не сел?

Мы с Вовкой уставились друг на друга. Реально, вот мы тормознули-то…

— А стены снутри обшивать чем будете-нет?

— Мы, по правде говоря, пока не думали, — честно ответила я, ощущая себя полной дурой.

— Давайте так, — Семёныч встряхнул нашими листками, — рамку, как вы нарисовали, никак сделать не получится. Можем поставить два шкафа, на манер как стенки делают, знаете? Пока без антресолей, до усадки дома. Чтоб оно вам удобно было: один лицом туда, другой сюда. У вас же тут…

— Три метра ширина, — подсказал Вова.

— Ну, вот. Можт, вы на следущий год захочите досочками стенки обшить? Уже меньше будет.

С таким доводом спорить было глупо.

— А тогда давайте так? — я взяла новый листок взамен вусметрь исчёрканного и смятого старого. — Поставьте нам пока просто два платяных шкафа, чтоб основной отдел и одна дверка под плечики, а сбоку полочки внутри.

Я нарисовала довольно популярную в будущем модель с небольшой глухой частью.

— А эта сторона что — открываться не будет? — удивился Семёныч.

— Нет, это нам не надо.

— Это, выходит, шесят сантиметров дверка и сорок — глухая стенка?

— Да. Это удобно, поверьте мне.

Мы ещё пообсуждали подробности и детали, кому и как оформить, раз уж под заказ делаем.

Семёныч нахмурился, глядя в чертёж.

— Высоту-то какую берём? Метр восемьсят?

— Да берите сразу два, — рубанул Вова, — иначе антресоль слишком громоздкая получится.

— Девочка-то как будет до вешалки доставать? — усомнился Семёныч.

— А вы ей палку для вешалок сразу пониже прикрепите, на высоте метр сорок — и нормально. Потом и переставить можно.

— Ну вот! — хлопнул по новому чертежу мастер. — Это уже дело, нормально встанет.

— Вообще отлично, — согласился Вова. — А через год-полтора мы посмотрим, как дом сел, и дозакажем у вас недостающие части.

А пустое пространство мы пока шторами завесим. Нам же ещё и ходить друг к другу удобнее будет.

Конечно, поглазеть на приобретения набежали не только юннаты, но и прочая родня. Новую мебель сразу расставили, навесные шкафчики-вешалки развесили. Сделалась красота и благорастворение возду́хов.

— Надо вам бюст Горького из дома привезти, — сказала мама.

Был у нас такой, гипсовый.

И тут меня как громом поразило! Едрид твою налево!

Должно быть, я так изменилась в лице, что мама испугалась:

— Ты что?

— Да-а, ногу судорогой стянуло, — соврала я и для верности потёрла икру.

Но Вовка видел, в судорогу не поверил, и при первом же случае спросил:

— Что случилось?

— Пойдём-ка, — я утянула его в комнату и шёпотом сказала: — Лошары мы с тобой!

— Да почему?!

— Детская пионерская организация — а портреты вождей где?!

Паниковала я тоже шёпотом, чтоб никто не набежал.

— Фубля, напугала ты меня. Мы ж только дом достроили — купим!

Я промолчала, что у правильных ленинцев портретик должен бы уже лежать, заранее заготовленный, и спросила только:

— Когда?

— С Женей надо поговорить, поедем в город за плиткой и прочим — заодно и купим.

БУРЖУЙСКИЕ ПОКУПКИ

Но с понедельника зарядил дождь. И шёл он неутомимо, до самого двадцать девятого числа, потом день перерыва — и снова. Женя ехать боялся. Увязнет жигуль — и что? Ковырять его из грязи, как репку? Дядя Рашид наоборот боялся засесть на даче с казённым грузовиком. Получилось, что мы из-за этого дождя как будто в осаде. Как же меня просёлочные глиняные дороги раздражают!

Первого июля, словно отметив новый месяц, вышло солнце. Два дня мы ждали, пока всё просохнет, и третьего с раннего утра рванули в город, чтоб к открытию. Таня с бабушкой мне обещались, что со сдачей молока справятся, а дойка летом первая рано — мы же на трёхразовый график перешли. Вовка у свинот тоже рано управиться успел.

Короче, поехали.

Примчали в центр, к магазину, очередь заняли сразу в два дефицитных отдела: за холодильниками (мы с Вовой) и за телевизорами (Женя).

Долго мы накануне обсуждали, какой телевизор хотим. Я однозначно хотела цветной, чтоб изображение не расплывалось и не сильно маленький — толпа-то большая. И ещё чтоб максимально надёжный (насколько это вообще возможно было с советскими телевизорами). У нас, конечно, имелся свой внештатный ремонтник в лице инженера Жени, но вечно чинить телик — тоже удовольствие ниже среднего.

Стояли мы часа два. Люди в очереди охотно обсуждали, что дефицита стало меньше, в очередь за телевизорами с импортными кинескопами уже не записывают на несколько месяцев вперёд, так можно купить, но всё равно надёжнее заранее прийти, постоять — а вдруг мало привезут? Придёшь к обеду — а они кончились. Поэтому и привычные номерки на руках были, с метками, в какую очередь. Например, наш за холодильниками был Х-3.

Мда.

В десять ровно в тамбуре магазина завозилось, громыхнул засов на двери, и обширная дама (сама размером с дверь) начала запускать очередь. Мы с Вовкой добежали до отдела. Конечно же, он вмещал разные приборы. Электроскороварки, например, электрические сковороды, мощные вафельницы и, между прочим, плиты. Плит было аж три— ассортимент: «Электра» электрическая, «Электра» газовая и самое главное — «Электра» комбинированная! Две газовых конфорки, две электрических.

— Ух ты! — восхитилась я. — Её возьмём? И бабушка не будет бояться готовить. А ещё вон то диво дивное.

— Что? — не понял Вова, оборачиваясь в ту сторону, куда я смотрела.

— Электросамовар! В прошлый раз мама с бабушкой пытались через «Посылторг» заказывать, выбирали-выбирали модель, а вместо высокого пришёл круглый, как грецкий орех — типа, других в наличии нет. Всё бы хорошо, да тэн у него торчал выше, чем на половину, меньше двух с половиной литров нагревать не получалось никак. А этот глянь какой прикольный, вверх вытянутый. Купим?

— Давай сперва холодильник выпишем.

Холодильников выставили аж три вида: «Бирюса» побольше, «Бирюса» поменьше и «Юрюзань». Про этот последний ещё поговорка в позднем СССР сформировалась: «Трясётся, как холодильник „Юрюзань“», поэтому ему мы сразу сказали решительное «нет», а из двух «Бирюс» выбрали большую. Ростом она была чуть пониже Вовы и чуть повыше меня. Однокамерная, конечно. Но ничего более крупного в поле зрения не наблюдалось.

— И ещё сразу, пожалуйста, выпишите нам «Электру» комбинированную и самовар.

— Всё? — строго спросила продавщица.

Мы кивнули, забрали бумажку с перечисленным и побежали в кассу.

Буржуйский самовар, между прочим, стоил аж сорок рублей, имел модное фамилие «Ракета» и контурами смахивал на молодого Шварценеггера.

А первой сложностью стало то, что магазин «1000 мелочей» доставку за город не выполнял. Ни за какие деньги. В моей голове повис белый шум. И как?

— Тогда Юбилейный, двадцать два, — решительно сказал Вова. — Когда привезут?

— Сегодня после обеда, — кислым голосом ответила тётка из отдела доставки. — Два места ваших…

Короче, оплатили мы, самовар прихватили под мышку и пошли Женю искать. А он у машины уже стоит! А телевизор (я надеюсь, что это телевизор в коробке) — на верхнем багажнике.

— Ну как? — мне хотелось подробностей.

— Как вы хотели — самый большой. Говорят, неплохой, обращаются за ремонтом редко. Кинескоп японский, вроде. Антенну брать не стал, тут маломощные они. Я вам сам сделаю. Сдачу держите, — Женя ссыпал Вове в руки мелочь и положил сверху бумажки.

— А нам пришлось доставку в Юбилейный заказать, — пожаловалась я и без особого энтузиазма спросила: — Караулить будем?

— Я вообще думаю, знаете что? — рубанул рукой Вовка. — Попробовать надо напрямую с шоферами договориться, а? Что они, от лишней двадцатки откажутся?

— Думаю, тут и десятки хватит, — прищурился Женя. — Ждите-ка, я схожу…

Ждать надо было обязательно. Телевизор с кинескопом — здоровая, конечно, дура, но почему-то я думаю, что найдутся желающие сбежать и с такой ношей. Тыща рублей почти, ни фига се! Но посреди оживлённой улицы, да в присутствии двоих караульщиков, пусть даже детей — до такой наглости у нас в Иркутске не доходило.

Женя вернулся минут через десять:

— Договорился за десятку, сегодня ближе к вечеру привезут. Едем домой?

— Не-е-ет! — вытаращила глаза я. — В комплекс пойдём, пылесос смотреть и всякое остальное.

— Так, идите-ка вы, — сказал Вова, — а я покараулю.

— Может, вы? — Женя явно не хотел надолго бросать машину с телевизором.

— А договариваться по доставке кто будет?

— Если не сможете сами утрясти — прибежишь за мной, давай так.

07. НЕ ВСЕ КОТУ МАСЛЕНИЦА

ТОРГОВЫЙ КОМПЛЕКС

Ладно, пошли мы в Торговый комплекс. Первым по порядку был отдел со стиральными машинками. Стояли «Сибири», «Малютки» (это вообще самая примитивная, даже без центрифуги, просто небольшой бак с мотором-крутилкой и крышкой, плюс подставка, чтоб прямо на ванну ставить, воду заливать-выливать). Имелись отдельные центрифуги, видать, для таких вот простецких машинок. И «Вятки», какой-то обновлённой модели, на двадцать рублей дороже, чем раньше. Надеюсь, они там ничего чрезмерно не переулучшили, кхм.

А переживали мы зря. В «Комплексе» доставка в ближайший пригород была, по рублю за каждый километр. Мы страшно обрадовались, заплатили, получили квитанцию и пошли дальше, в отдел ковров. Но по дороге увидели пылесосы. И прилагающуюся к ним очередь из шести человек.

Пылесос «Тайфун» напоминал робота Р2Д2[12] в начальной эмбриональной стадии, и длинный резиновый шланг только добавлял сходства, смахивая на пуповину.

Покажу тут, как это в двадцатых годах двадцать первого века было модно, «фото распаковки».

Но пока Пылесос успешно лежал в своей коробочке, и его тащил Вова. Мы дошли до ковров, увидели там очередную, простите за тавтологию, очередь, и Вова оставил меня стоять, а сам пошёл пылесос в машину отнести — иначе как он с коврами справится?

А ковров надо было много.

Для начала — в бабушкину комнату. Мы же коварно намеревались бабушку с нами сманить. Ну, сами подумайте: лето закончится, родня по домам разъедется — бабушка что, одна будет в том доме сидеть? Мы-то точно сейчас обустроимся и никуда скакать не будем. Нам и удобнее в новом, и слышно, если в откормочнике свинобанда драться начинает, и вообще. Резонно и бабушку на постоянное место дислокации с нами оставить. А тот дом не то что бы совсем законсервировать, но поддерживать в нём слегка положительную температуру, градусов пять, чтоб трубы не перемёрзли. А раз мы бабушку переводим — надо бы купить ей симпатичный коврик. На пол у неё уже был, а вот на стенку неплохо бы. Думаю, ей понравится.

Надо четыре дорожки (в «коллективные» спальни и нам с Вовкой), по три метра. И мне над кроватью ковёр. О, вон тот, с оленями! Не знаю, из какого материала ковёр был сделан, но блестел натурально как шёлковый. И ещё сильнее меня радовало, что лица у оленей были вполне адекватные — не люблю, когда вытканные звери по-идиотски таращатся. И тут я увидела ещё один ковёр! И начала страшно болеть, чтоб его никто не купил!!! Вдруг последний? Он тоже был из серии про животных, тоже то ли шёлковый, то ли плюшевый, но прогуливались на нём совершенно шикарные, переливающиеся павлины. Бабушке!

Прибежал Вовка, и я одними глазами показала ему на этот ковёр. Он кивнул, мол: нормально.

— Дорожки-то есть?

— Да вон — цветастые, я думаю, нормально будет?

Муж счёл, что вполне себе нормально, и мы терпеливо стояли ещё минут пятнадцать. Да, СССР быстро приучал вас к терпению и даже, пожалуй, определённому смирению.

Сегодня ковровый оверлок работал. Мы выписали два шёлковых ковра, которые оказались «покрывало ворсовое „Природа“», четыре куска дорожек и оверлок для них, сходили в кассу оплатили, отнесли дорожки в подсобку, где суровый дядька сверился с квитанцией и обшил нам их — и, наконец, пошли в машину. Время уже к обеду, судя по сигналам из желудка.

ЗА СПИНОЙ У ЛЕНИНА

Последнее, что осталось купить — портреты вождей.

— А за портретами на Ленина заедем, — сказал Женя. Там «Политкнига», выбор должен быть большой. И по дороге.

В быту длинный дом, выстроенный в загадочном для меня стиле (почему-то дугой, но не настолько кривой, чтобы бросаться в глаза с дороги), называли «за спиной у Ленина» (да, прямо напротив него реально стоял большой памятник Ленину) или ещё «линия партии». То и другое звучало достаточно язвительно. Но это я в первой жизни узнала куда позже, когда уже ни вождя, ни линии партии у страны не было. У нас с мамой это был просто «кривой книжный магазин».

На самом деле, магазина было три: книжный (одним из отделов в котором и была нужная мне политкнига), «Художник», где работала Даша (сегодня она была выходная, так что туда заходить я не планировала) и, наконец, «Берёзка». Помнится, как-то в нежном возрасте я зашла в ту «Берёзку» и ничего не поняла — странные какие-то ценники, незнакомые значки… Потом меня нашла мама и сказала, что нам там делать нечего. Тогда из её путаных объяснений я вынесла единственное: не все так равны, как я до этого думала. Некоторые сильно равнее. Это мне в мои пять лет показалось до некоторой степени оскорбительным, но не сказать, чтоб я особо расстроилась — уж больно странный там был представлен ассортимент, я лично сочла, что отдавал он некоторым безумием, как большинство сувенирных отделов. Да он и в самом деле был рассчитан, скорее всего, на туристов.

Итак, я пришла в отдел политкниги, где продавались и плакаты тоже. Первым делом нужно было решить самый насущный вопрос: портреты вождей. Юрий Владимирович (который Андропов) был представлен в ассортименте. В ещё большем, или вернее сказать, широчайшем ассортименте был представлен Владимир Ильич — от крошечного, на тумбочку, портретика, до огромного, двухметровой высоты, подошедшего бы в какой-нибудь городской зал заседаний.

Помимо этого имелась отдельная линейка вождей (всех сравнительно долго правивших). Я подумала, что Брежнев — это уже перебор, и уж тем более я не собиралась вывешивать на стену Хруща. Взять Андропова, Ленина и Сталина? Возникнут вопросы, почему только их…

А если… Я решительно направилась к прилавку с плакатами. Посмотрим что-нибудь более живое. Так-так… Создавалось общее впечатление, что в изображениях вождей воцарилась мода на сепию со знаковыми всплесками красного. Нервировало, что значительная часть рисунков (или подписей) выглядела раздражающе слащавой. Я перебрала изрядную стопу и, наконец, нашла то, что мне понравилось и относительно вписывалось в парадигму нашего движения.

Во-первых, Ленина со знаменитой вытянутой вперёд рукой, только тут он был нарисован не в профиль, а в фас, и руку тянул прямо к зрителю, словно желая поздороваться. И цитата: «Производительность труда, это, в последнем счёте, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя. — В. И. Ленин». И «Мы победим!»

Во-вторых, Сталина, показывающего пальцем на что-то за кадром с подписью: «Вперёд, к новым победам социалистического строительства!»

До кучи — здоровенную демонстрацию с красными флагами, со множеством социалистических лозунгов, над которыми очень крупно стояли в профиль четыре портрета: Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин. Великое непобедимое знамя которых должно было да здравствовать. Отлично, например. Я вообще-то этих двух немцев несколько недолюбливаю за их высокомерное и чванливое отношение к русским, но это уж мои личные тараканы, а для антуража нам положено.

И портрет Андропова, серьёзный такой, в рамочке, больше почему-то похожий на хирурга, чем на вождя.

Потом я вдруг подумала, что неплохо было бы навешать повсюду воодушевляющего, спросила продавщицу, и меня отправили в другой угол. Этот прилавок порадовал многоцветием и таким обилием стилей и манер, что я утвердилась в мысли о возвращении в индустрию плаката образцов прошлых (причём самых разных!) лет. Такой своеобразный советский ренессанс. Чего тут только не было, и я успела навыбирать штук десять разных прикольных плакатов, когда пришёл Вовка, и сказал, что совесть, вообще-то, надо иметь! Мужики там скоро в голодные обмороки попадают, а она тут картинками любуется!

Ладно, при случае ещё зайду. А пока — вот, любуйтесь.

Что несомненно стало понятно при внимательном рассмотрении этой коллекции — в СССР были популярны открытые лица, бодрое состояние духа и призывные жесты. Во всяком случае, в области плаката.

НЕ УСПЕЕШЬ ОГОРЧИТЬСЯ — СНОВА РАДОВАТЬСЯ НАДО

Женя сказал, что для подключения стиралки нужен разводной ключ, за которым нужно заехать домой. И пока он ходил, я сосчитала столбиком все сегодняшние чеки. И, подбив бабки, обнаружила, что потратили мы на мебель, электротовары и полиграфию три тысячи триста тридцать три рубля. Шикарная цифра, не считая того, что теперь в заначке осталось всего тринадцать семьсот, а этого для закупа кормов было немножечко таки маловато — о чём незамедлительно сообщила Вове.

И тут пришёл Женя, сел на водительское место и весело обернулся на нас:

— Чего грустим, юные литераторы? Нате-ка вот, держите! — и протянул два квитка на получение очередного небольшого гонорара от журнала «Костёр», на сто пятьдесят три рубля тринадцать копеек каждый.

— Ну, вот! — сказал мне Вова. — А ты киснешь. Не ссы, прорвёмся!

Женя в ответ на такую риторику только покрутил головой:

— На почту заезжать будем?

— А нам без мамы дадут?

— Вот и проверим.

Правда, не знаю, правильно ли это было или нет, но все последние разы переводы в районе ста-ста пятидесяти рублей нам отдавали, не спрашивая маминого паспорта. Вписывали данные свидетельств и всё. Не знаю, как эти святые люди потом отчитывались за деньги, но было так. Да и привыкли, наверное, за эти два года. Коллектив почты ни разу за это время не менялся.

Мы заехали на почту, я вытащила из портфельчика наши с Вовкой метрики[13], и пока Вова стоял в очереди, заполнила извещения. Вовка подал их почтальонше, сделав морду кирпичом:

— Здрассьте!

— А-а, писатели. Родители-то где?

— В машине сидят, — не вдаваясь в подробности, обобщил Вова, — мы там телевизор купили, боятся без присмотра оставить.

— Ну, ясно. Но в другой раз пусть зайдут.

— Обязательно! — честно сказали мы, получили денежки и поехали на дачу, страшно довольные.

Подъезжаем к нашей улице — а там грейдер вовсю дорогу ровняет! А следом самосвал рассыпает всякое полезное для устранения квашни. Наконец-то товарищи землепользователи денежки собрали!

Прокрались мы в объезд, по противопожарной полосе, и зашли в заднюю калитку, чтоб рабочих зря не нервировать. Все, конечно, переживали, успеют ли дорожники до приезда доставки. Но оплата у рабочих была сдельная, а не почасовая, и поэтому нашу первую улицу к вечеру доделали настолько, что ездить по ней можно было уже вполне спокойно. Довезли нам и машинку, и плиту, холодильник.

Плита пока стояла наполовину для красоты, поскольку баллона-то газового у нас не было. Но это Женя сказал, с работы будет ехать, там как раз рядом с аэропортом контора, он и купит, проверенный и заправленный, и всё нам подключит.

А телик оказался вот такой. Огромный и со страшной табличкой на задней крышке, типа «не влезай, убьёт!»

Женя сгородил ему гигантскую антенну из растащенной на манер рогатки проволоки, и «Рубин» вполне годно начал показывать. Юные трудящиеся ликуют и смотрят мультики по расписанию, не досаждая старшему поколению!

Плакаты мы пришпилили везде, где только можно, вплоть до спален, и у нас стало ярко, энергично, и как будто забурлило всё желанием деятельности. Воздействует, всё же, на подсознание!

И это было здо́рово, потому что разнообразных работ у нас было просто невпроворот.

В тот же вечер, кстати, дядя Рашид привёз двух Таниных подружек, знакомых мне по прошлой жизни. Хорошие девчонки. Таращили глаза на наше хозяйство, обнимали свои рюкзачки.

Я забрала у них заявления от мам и отправила с Таней обживаться-знакомиться, а как начало смеркаться, Вовка организовал костёр. Потому что открытый живой огонь — это классно и даже романтично.

ОПЯТЬ…

А теперь я расскажу вам, что Вова-таки оказался прав со своим прогнозом относительно матушки. Она не успокоилась. Самое что мне лично непонятное было в этой ситуации — почему, изначально так настойчиво стремясь детей куда-то пристроить — то к бабушке, то в интернат — когда Вовка реально основательно пристроился и вообще её не беспокоил, не требуя ни денег, ни хлопот, никаких вообще усилий на своё содержание, она начала так выходить из себя?

Потому что не по её вышло? Надо было именно чтоб в интернат?

Вдруг вернулся и замучил её материнский инстинкт?

Просто из вредности?

Из-за крутящихся вокруг нас денег, со всеми этими хозяйствами и книжками?.. Фу, блин, эта последняя версия была самая противная, и мне так думать категорически не хотелось. Уж лучше пусть будет просто из вредности, не так отталкивающе звучит.

Как раз прошло восемь месяцев с её последней выходки и-и-и… к нам явилась проверка. Это были монументальные дамы в форме с профессионально внушительными выражениями лиц.

С одной стороны, это меня дико разозлило, а с другой — было смешно, потому что… Нет, давайте с начала.

Итак, мы достроили второй дом, обставили его мебелью, разложили кой-какие ковры и даже привезли буржуйскую бытовую технику. Электроплиты и «Вятку-автомат», прежде чем использовать, оказывается, надо было зарегистрировать как приборы повышенного энергопотребления, а газовые конфорки — отдельно в службе газа, и мама пригласила для этой цели специалистов из «Иркутскэнерго» и «Иркутскгоргаза». Пригласили и Пал Евгеньича, у которого шёл про нас сериал в газете, и поэтому он по-братски просил нас, если что-то нерядовое, по возможности звонить. Мама позвонила, и он с удовольствием приехал. Тем более — новенькие как бы у нас, юннатское дело ширится, тоже материал.

Энергетики, как всегда, обещались быть где-то с девяти до двенадцати, и Пал Евгеньич воспользовался моментом поглазеть на нашу кагбэ юнармейскую тренировку. А тут вдруг прямо посередине процесса являются страшные тётки — и не абы зачем, а чтобы Вовку с Наташей изъять. Увидели они представителя прессы и некоторым образом стушевались. Планировалось, видимо, налететь и схватить, а тут — пожалте.

Мама, которая сперва услышала машины и подумала, что энергетики приехали, вышла на крыльцо, увидела погоны и говорит:

— А в чём, собственно, дело, товарищи? Дети находятся у нас на законном основании, у меня и нотариальная доверенность есть от родителя, — порылась в папке с документами и бумажки показывает.

Следом за ней зашёл Женя, потом Рашидка, бабушка…

Тётка в капитанских погонах помялась и говорит:

— Поступило заявление от матери о незаконном удержании детей. Условия, не соответствующие гигиеническим требованиям, неблагоустроенный дом…

Не успели наши возмутиться, как распахнулась калитка и ввалились два бодрых мужика в рабочих комбинезонах, прям как в гоголевских пьесах, как будто нужного момента ждали:

— Здравствуйте, граждане! Кому тут требуется машинку-автомат и варочную плиту зарегистрировать?

— Здравствуйте! — обрадовалась мама. — У нас ещё одна электроплита, в другом доме, а здесь плита комбинированная и машина стиральная, в ванной, проходите в дом, пожалуйста…

Все пошли в дом, а там красота, плакаты социалистические, бабушкиными пирогами пахнет, и вообще лепота и всякое благоустройство. Пока специалисты по электроприборам как-то внезапно заняли собой всё пространство (удивляюсь, как они это умеют), принялись громко всё регистрировать и бабушку привлекать расписываться, как из нас двоих самую совершеннолетнюю, Таня вдруг с инициативой выступила:

— Девочки, пойдёмте на улицу, на качелях покачаемся, — и девчонки махом из дома вымелись, никто и слова сказать не успел.

Инспекторши переглянулись между собой, и тут Вова подошёл к ним и говорит:

— Я хочу кое-что сообщить вам, но при всех не могу, потому что это травмирует… некоторых присутствующих. Пройдёмте в мою комнату.

— А у тебя и своя комната есть? — удивилась капитанша.

— Конечно, — сказал Вова. И увёл их.

Тут мама с электриками из ванной вышли и в другой дом заторопились, а я, чисто чтоб перестраховаться, доверенность прибрала и в тетрадку свою с надоями сунула, а то утащат эти инспекторши, с них станется, а нам потом — ищи-свищи или новую заказывай.

Вышла на крыльцо — а девок нет. Зато ещё один милиционер стоит.

Я возьми да спроси у него:

— А где девчонки?

— Да вон туда зашли, в сарайчик. Сказали, козам есть пора.

Ну, поздравляю, — подумала я. В сарайчик зашли! А ничего, что у козлятника выход на противопожарную?

Подтверждая мои слова, брякнула калитка, козы весело зазвенели колокольчиками, удаляясь. Теперь Наташка если решит, что её забрать хотят, таким зайцем побежит — фиг вы её догоните.

Я вернулась в дом. Женя, Пал Евгеньич и Рашидка сидели за столом, ждали, до чего Вовка с тётками договорится. И тут, ни раньше, ни позже, явились газовщики. Женя сразу пошёл плиту показывать, Пал Евгеньич — их фотографировать, А бабушка снова с ручкой наизготовку к столу села — подпись-то опять ей ставить.

И пока эта канитель вся происходила, Вовкина дверь открылась и вышли обе инспекторши, одна красная как свёкла, вторая с мрачно поджатыми губами. На крыльце они столкнулись с мамой, проводившей электриков и прибежавшей обратно к нам:

— Э-э-э… — начала мрачная.

— Гульчачак Нугмановна, — подсказал вышедший следом Женя.

— Да. Гульчачак Нугмановна, в связи с некоторыми обстоятельствами… комиссия будет заниматься этим делом дополнительно. На данный момент условия пребывания детей признаны удовлетворительными. Вы будьте готовы к тому, что могут быть дополнительные проверки.

— Да пожалуйста, приезжайте, сколько хотите! — слегка покраснела мама. Женя успокаивающе приобнял её за плечи.

Мне тоже было как-то фиолетово. Что мы, комиссий, что ли, не видели? Пусть приезжают, Вовка у нас теперь вообще как жених — отдельная комната, шкафы-ковры, все удобства. А уж если они затеют обеспеченность продуктами смотреть, от нашего ассортимента просто офигеют!

Мама с Женей пошли провожать инспекторш до калитки, а я попросила журналиста:

— Пал Евгеньич, пожалуйста, не делитесь с Алевтиной Александровной подробностями нашей жизни, — он несколько смешался, и я пояснила: — Тут внутрисемейный конфликт, и я не хотела бы вдаваться в детали… Однако, Алевтина Александровна хочет пройти путём гражданина Бульбы. Который Тарас.

— В смысле э-э-э…

— «Я тебя породил, я тебя и убью», — равнодушно процитировал Вова, прислонясь к дверному косяку.

— Мда, — согласилась я. — А нам такое не надо в принципе. Не считая того, что это ставит под угрозу весь проект нашего хозяйства.

Пал Евгеньич пожевал губами. «Шаман-камень» был для него нескончаемым источником публикаций. А каждая публикация — денежка.

— Я понял, — сказал он сурово.

Вот и славно.

— А огорчаться не будем. Пойдёмте-ка лучше чай пить.

Кроме дурацких происков некоторых женщин у нас и других забот полно.

08. МЫСЛИ ВСЛУХ

КОЗЛЯТУШКИ

Вот, к примеру, количество коз (и, главное, козликов) достигло своего предельного уровня. Дальше надо было или срочно пристраивать одиночные стайки для мужского козлиного населения — или уж кастрировать молодых, чтоб можно было их в общее стадо пустить, не боясь беспорядочных половых связей. Резать племенных козликов на мясо мне казалось чудовищной растратой ресурса, и я готова была впасть в отчаяние, но тут, видать, у дорогого нашего Пал Евгеньича вышел очередной сельскохозяйственный материал (и мы могли его даже не увидеть, потому что у «Восточно-Сибирской правды» часть номеров выходила с разными средними страницами — для села и для города) — и нашлись люди, которые заинтересовались нашими альпийцами.

Сопровождал делегацию, само собой, Павел Евгеньич, который опять фотографировал и записывал. Приехали они на видавшем виды уазике, к которому был прицеплен столь же видавший виды прицепчик-скотовоз. Аж две пары семейников с Хомутово — это хорошая такая деревня под Иркутском, большая, километрах в двадцати от города. Нынче это Хомутово триста лет от основания празднует, что, как не устаёт подсказывать Вова, случилось почти на сто лет раньше, чем США появились как государство.

Свободных площадей вокруг Хомутово было — ну просто завались, и желающим селянам нарезали солидные наделы под «семейные фермы». Что там они у себя только не выращивали! И, видать, пришли к мысли, что выгоднее самим продлить, тысызыть, производственный цикл, чем тупо зерно-овощи сдавать. Коровы в хозяйствах имелись. Однако, местная районная администрация предложила инициативным гражданам обратить внимание на коз. Каким-то образом до них (не до коз, а до администрации) дошёл слух, что это дюже полезно, особенно ослабленным детям, и вот хорошо бы… Семейникам выделили беспроцентную ссуду на закуп и обустройство и обещали принимать молоко не по сорок две, а по пятьдесят копеек за литр. Начали они с простецких «дворянок», а тут — «Восточка» с хвалебной статьёй…

Мы сели в беседке, в теньке. Жара стояла неимоверная.

— Читали про вас, — степенно сказал один из глав семей, — интересно. Показатели у вас больно хорошие… — повисла многозначительная пауза.

— Если мы не врём с три короба? — усмехнулась я.

Гости неловко завозились.

— Своди да покажи, — предложил Вова. — Вообще хозяйство гляньте. К кролям не ходите только.

— Никого они к своим кроликам не пускают! — с лёгкой обидой воскликнул Пал Евгеньич.

— Не пускаем, — согласилась я. — Мы и своих к ним никого не пускаем. Кролики у нас в вечном карантине. Сильно они ко всяким болезням восприимчивые. Чуть что — то сопли, то морды опухнут, то ещё какая фигня. Бац — и передохли все. Я к ним одна только и хожу.

— А мы думали, с учительницей вашей поговорим, — полувопросительно начала одна из женщин.

— Нет у нас учительницы, — развёл руками Вова. — У Ольги вон спрашивайте, она учить любит.

— Ты давай, меня не подкусывай, — подтолкнула его в бок я. — А показать можем. Сейчас как раз девки с выпаса придут — у нас обед, и сразу после обеда дневная дойка. Вот и посмотрите.

— Три раза доите? — оживились женщины.

— Как выпас начинается, практически, так на три и переводим. Где-то с октября — снова два.

За забором, на противопожарной полосе, послышались голоса́ и меканье.

— Идут! — Вовка поднялся. — Пообедаете с нами?

Гости переглянулись:

— Да как-то неудобно, вы ж на нас не рассчитывали.

— Неудобно на потолке спать. Одеяло всё время падает.

— А готовят у нас всё время как на Маланьину свадьбу, — согласилась я. — Никогда не знаешь, кто вдруг приедет, особенно летом.

Гости увидели собирающуюся в столовой толпу родни и перестали тушеваться. А потом мы пошли в козлятник и наглядно показали «результаты с полей». Вышло вполне достойно.

— Наша-то самая дойная, Нюрка, три литра летом даёт, — сказала женщина, которая спрашивала меня про учительницу.

— Уже неплохо, — дипломатично похвалила я. — Выбрать лучших. Покрыть их папашей от высокомолочной линии — а у нас они только такие, отборные — и на потомство посмотреть. В вашем случае другого выхода кроме поглотительного скрещивания я не вижу.

Гости уставились на меня с подозрением.

— Ну, смотрите. Сразу решительно исключаем из схемы всех беспородных пап. Кроем мамок породистым папой с хорошей наследственностью. Сразу получаем полукровок. Через год этих полукровок кроем породным козлом — но не папой! — и получаем рабочее поголовье с породностью семьдесят пять процентов. В третьем поколении процент вырастет до восьмидесяти семи с половиной. В четвёртом — практически до девяносто четырёх. Если выбраковывать по принципу удойности, к этому времени у вас будет отличная и очень близкая к чистой породе группа. Главное — не допускать близкородственного скрещивания. Но вам в некоторой степени проще, у вас хозяйства рядом. Первый раз козлик отработал — поменялись. Мы вам от разных линий подберём. Потом приехали, взяли ещё двоих — и также, перекрёстно. Докупать козликов проще и выгоднее, они ж в три-четыре раза дешевле. А если маленького взять — вообще недорого, молоком со своего стада и вы́поите. Мы вам поможем схемку построить, чтобы максимально грамотно было.

— Гляди-ка! — хлопнул себя по ляжкам дядька, который до сих пор всё молчал. — А мы думали: взрослые всё делают, детей только для картинки подставляют! Кнопка, из-за парты не видать — а чисто зоотехник.

— Потому что, товарищи, нужно учиться, учиться и ещё раз учиться, как завещал великий Ленин, — наставительно сказала я.

Гости посмотрели на плакат над моей головой, где значилось: «Смена смене идёт!» — и согласились, что так-то оно верно, учиться — оно да-а…

В общем, товарищи фермеры уехали, вооружённые новыми знаниями, и увезли с собой двух козлов и двух уже довольно возрастных коз, но с хорошей удойностью. По моему глубочайшему убеждению, при хорошем уходе от них можно было получить ещё три-четыре поколения козлят — и, что немаловажно, сразу стопроцентно породных! Помимо этого каждому мы сосватали дополнительно по молоденькому козлику (блин, столько этих козликов у нас…) — чтоб похитрее в перспективе работу с родительским стадом выстраивать, генетическое разнообразие и всё такое. Взяли страшную клятву, чтобы отработавших козлов попытались пристроить в приличные хозяйства или, например, как арендных производителей оставили, чтоб местных простецких козочек за копеечку крыть — пусть хоть маленько облагородят местное поголовье. Пал Евгеньич драматически повторил мой спич про валюту, которую страна затратила на покупку таких ценных экземпляров — кажется, фермеры прониклись.

— Однако, Пал Евгеньич, полностью нашей проблемы это не решает, — вздохнула я, когда хвост скотовоза скрылся за поворотом. — Козлятник не резиновый, а пацанов у меня целый табор.

— А давайте… — лицо у журналиста приобрело до боли знакомое выражение, и я закончила:

— Заметку в газету напечатаем?[14]

— Да! — торжествующе поднял палец Пал Евгеньич. — Рекламную! Точнее, мы её добавим к статье.

И мы сочинили такой текст:

«Опытная сельскохозяйственная юннатская станция „Шаман-камень“ предлагает к продаже молодых козликов и козочек (4–5 мес.) породы „Альпийская“ от премиальных родителей, завезённых из Франции, Швейцарии, Германии и других стран Европы. Имеются все документы, ветеринарные свидетельства и справки о прививках. Козы этой породы показывают удойность от 3 до 5 литров в сутки и отличаются отличным вкусом молока. Все козлики являются перспективными производителями и могут быть использованы для улучшения характеристики поголовья обычных деревенских коз.

Стоимость зависит от пола и возраста.

Козлики: 4 мес. — 8 ₽, 5 мес. — 10 ₽.

Козочки: 4 мес. — 16 ₽, 5 мес. — 20 ₽.

А так же: коза взрослая, 4 года, удойность 3,5–4 л молока в сутки — 80 ₽.

Козёл взрослый (не пахнет(!), отличный производитель) — 20 ₽ Взрослые животные продаются только парой.

Для желающих заняться продуктивным молочным козоводством предоставляются бесплатные консультации по организации мини-фермы, возможна рассрочка платежа.

Обращаться: 4-й километр тракта на Мельничную падь, ЗТ „Ньютон“, ДСЮНиОСХ „Шаман-камень“.

Или по телефону:…»

Телефон мы указали Павла Евгеньича, у нас всё равно дома сейчас никого нет.

Сразу скажу: объявление дало определённые плоды. Более того, меня вновь поразило, с какой силой советский человек верил любому печатному слову! Желающих было так много, что Павел Евгеньевич (спасибо его журналистскому чутью и опыту) провёл для нас, скажем так, отбраковку. Все свободные козлята и козочки были разобраны, а на следующих даже сформировалась некоторая очередь. И с каждым покупателем был проведён своеобразный «мини-курс повышения квалификации» по козам. Иначе какой смысл? Если нет хотя бы приблизительного понимания темы, уйдут все преимущества, как в песок.

ПРО ПИСАТЕЛЬСТВО

Переезд в новый дом принёс, помимо прочего, одно существенное облегчение: у меня появился, фактически, собственный кабинет. Хорошие товарищи мебельщики привезли и установили нужным образом части будущей стенки между моей комнатой и Вовиной. Да, остался почти метровый проход. Чтобы он никому не мозолил глаза, Вовка приколотил к стене на высоте шкафа два бруска (торчащих, как кронштейны, в ширину стенки) и мы перекинули через них отрез коричневой портьерной ткани. Получилось почти в тон к шкафчикам, и дырка вполне успешно замаскировалась. А мы могли в случае необходимости спокойно ходить друг к другу. Мы не хотели афишировать, что спим вместе, чтобы ажитацию в массах не вызывать. Повторяю для особо озабоченных: ни о каких супружеских взаимоотношениях речь даже близко не шла (если не причислять к этому моё периодическое желание огреть Вовку по хребту), но спать рядом, чувствуя тепло друг друга — это был необходимый элемент уюта и умиротворения.

Ну, а днём, чаще всего, после обеда, когда Федька укладывался спать, я успевала часа на два — на три засесть в своём логове, чтобы немножко поработать. Эти часы, да вечер, когда все смотрят кино, а я могла сбежать в подсобку — больше уединиться в условиях нашего шалмана не получалось никак. Хотя иногда, честно вам скажу, бывали такие ситуации, когда мы все валялись со смеху, и сразу после я бежала и записывала эти эпизоды в отдельную книжечку. Немного поразмыслив, я начала писать туда всё сколько-нибудь значащее или интересное (к примеру, про ночные бдения у инкубатора, когда цыплята начали выводиться на ночь глядя, и никак нельзя их оставить, или как неделю лил дождь, молочник не мог к нам пробиться, а мы с девчонками варили сыр и придумывали восемнадцать блюд из творога), или те варианты, когда мне хотелось немедленно всех переубивать, или когда Федька, Лёнька и Димка выкидывали свои детские перлы — да вообще про всякое! Получалось нечто вроде Дарреловской «Моя семья и другие звери», в формате «наша большая семья и юннатское подворье». Пока всё это выглядело достаточно лохмато, но в перспективе обещало стать забавной детской книжкой.

Что касается больших текстов, то наполовину написанная книга про мага-некроманта (православного комсомольца, я уже рассказывала) была пока отложена на полку, как не вписывающаяся в парадигму времени. История про похождения героических коммунистических вирто-испытателей благополучно завершилась и теперь вылёживалась, ожидая вычитки где-то в районе ноябрьских праздников. «Железногорск-3» мы не только закончили, но и отправили в редакцию «Костра». И внезапно вдруг оказалось, что всё большое завершено, заметки про юннатов случаются время от времени, и ничего другого как-то не начинается…

МАКУШКА ЛЕТА

Всякого много и разнообразного случилось в июле, но оно такое некрупное, событием никак не назовёшь — дела, заботы. К примеру, ходили подкашивать сено. Прямо за нашим «Ньютоном», если ещё чуток подняться в горку, лес вдруг кончается. Да и горка переламывается и начинает сбегать вниз, травянистым склоном, на котором поднимались отдельные редкие лиственницы. Вот там всю середину июля и косили — благо, погода наконец-то установилась сухая и жаркая.

Вовка тренировки с подрастающим поколением не бросил. А поскольку первая часть занятия (зарядка-разминка) проходила под бодрые военно-патриотические песни с магнитофона, юниты скоро начали их при случае подпевать. Тоже полезное.

Меня на эти тренировки Вовка гонял вместе со всеми, безжалостно. Я пыталась отбиваться и вопить, что мне и так ни на что времени не хватает, но Вова был непреклонен. Надо-надо заниматься по утрам и вечерам, а иначе вырастешь вялая, как варёная морковка, стыд и срам, стыд и срам, и вот это вот всё, фу блин…

Радовались первым редким ягодкам малинки и клубники на новых посадках, восторгались салатам из своих огурцов-редиски-зелени. Это было так непривычно. Не было ведь в магазинах ни зелени, ни огурцов. А если появлялись — как ясно солнышко в непогожий день, так что раньше мне даже услышать о привозах подобных овощей не очень-то удавалось, не то что их увидеть. А теперь — свежее, с грядки, да со своей сметанкой! М-м-м!

Поросята тоже радовались огородным вкусняхам — особенно новые вьетнамцы, которые кабачки уважали страшно. Разрежешь им напополам, чтоб кусать ловчее — хрустят! А кабачков у нас, как вы помните, столько, что из этих грядок целый заградительный вал можно изобразить. Так что, все счастливы, особенно я, для которой исчез головняк: куда девать тонны кабачков.

Пару раз приезжали проверяющие из всяких надзорных органов. Как я и предполагала, зашли в наш погреб — обалдели. Потом, вроде, как-то затихло.

Потом Вовкин отец прислал бабушке с дедом денег на билеты, чтобы они сами приехали и детей привезли, но Вовка отказался. Дел, сказал, сильно много. А Наташку отправил и попросил отцу передать, чтоб не обижался — сын на следующий год приедет.

Примерно в это же время с незапланированным внеочередным визитом к нам принёсся Пал Евгеньич.

— Ребята! Я к вам не с пустыми руками! — похоже, что неудача с газонокосилкой до сих пор угнетала нашего доблестного журналиста, и он спешил реабилитироваться в собственных глазах. — Прислали из Казани! Уникальная технология, молодые учёные разрабатывают на кафедре… как же… в общем, на стыке микробиологии и биолого-почвенного направления. Очень интересный проект!

У меня аж в зобу дыханье спёрло! Неужели это то, что я думаю?..

— Смотрите, — Пал Евгеньич с видом фокусника извлёк из конверта несколько бумажных салфеток, — на вид — обычная салфетка! Вы её бросаете в ведро с водой, потом выливаете на навоз — в инструкции рекомендуется разровнять — и всё! Согласно утверждениям рабочей группы, скорость переработки первичного… э-э-э… продукта в готовое удобрение возрастает в разы.

— Офигительно, — честно сказал Вова. — Предлагаю немедленно проверить. Инструкция у вас с собой?

— Конечно!

Мы в три головы, как змей Горыныч, ещё раз перечитали бумажку, замочили десяток вёдер с салфетками, а потом вылили в несколько коробов, которые совсем недавно были наполнены навозом — свежее некуда. Всё с фотофиксацией!

— Я бы сказал, запах раствора немножко квас напоминает, — высказался Вова. — А использовать на любых видах можно?

— Да, пишут, что куриный, свиной, коровий навоз — не имеет значения. Хоть бы и человеческий. Пересылаются салфетки, как видите, в простых конвертах и так же хранятся.

— Лишь бы выстрелили, — пробормотала я под нос.

Вечером мы пошли проверить — как оно?

— Ты видишь, что мух почти не осталось? — обрадовался Вова. — Это значит что? — он поводил руками над экспериментальными коробами. — Точно! Уже разогрелось!

— Мне кажется, и пахнет совсем не так агрессивно.

— Если сработает — это ж будет супер-бомба, Олька! В подворье, подальше, поставить под вьетнамцев свинарник — зерна им мало надо, в основном сено-овощи, а навоз вот этой хренью обрабатывать — и никаких тебе запахов! Ставки разнорабочих есть, ветеринар свой положен — вот и будет самоокупаемость!

— Так-то да, неплохая идея. Интересно, реально за две недели какахи в перегной превратятся?

— Вот и посмотрим!

Микробиологи не обманули. Через две недели в газету пошёл материал о новом и весьма удачном эксперименте, который юннатская станция поставила при поддержке молодых казанских учёных. А мы заказали целую коробку волшебных салфеток.

09. ДОРОЖНО-СТРОИТЕЛЬНОЕ

НОВОСТИ

Самый конец июля оказался богат на новости.

Для начала про романтичное. Про «тополя». Сосед по улице (участок напротив) по секрету рассказал Жене, что прямо, можно сказать, в Иркутске на боевое дежурство поставлены новые ракеты на самоходном автомобильном шасси. Не знаю, писали ли об этом в центральных советских газетах, но у соседа брат служил в ракетной военной части, поэтому инфа была сотка. А поскольку такой радостью все делились охотно, то у нас и так все всё знали, без газет. Потому что ставились «тополя» под Иркутском кучно; тут у нас стратегического много: и плотина (огромнейший источник энергии, так-то), и авиазавод (выпускающий преимущественно военные самолёты, благодаря чему их обкатку мы видим чрезвычайно часто), и шелеховский алюминиевый завод (а Шелехов — он рядом с Иркутском, почти как микрорайон). Чуть подальше (но по масштабам ядерной бомбардировки — ваще рядом) — Ангарскнефтеоргсинтез, да ещё до кучи небольшой и скромный комбинатик по обогащению урана (про уран я знала по будущей памяти и скромно об этом знании помалкивала в тряпочку).

А когда у вас столько всего вкусного — хочешь-не хочешь, а прикрывать надо. Поэтому под Иркутском была организована целая ракетная часть, для служащих которой начал активно строиться новый специальный микрорайон — Зелёный. А в ракетной части — новые тополя, защищающие своим зонтиком всё наше богатство и нас заодно.

Двадцать шестого июля у берегов Антарктиды ледокол «Владивосток» освободил находившееся четыре месяца в ледяном заточении научное судно дизель-электроход «Михаил Сомов»! Мы все следили по новостям за этими событиями и переживали и за «Михаила Сомова», и за «Владивосток».

Двадцать седьмого начался международный фестиваль молодёжи и студентов. По телику показывали радостных негров, индусов и прочих разноцветных товарищей из разных стран. А я думала — ну вот, ещё одна волна негритят в Москве народится.

А вот двадцать восьмого мы с Вовкой ездили провожать бабушку с дедом и Наташкой в гости к Олегу Петровичу. А на обратном пути зашли в квартиру — мама просила заехать, герани бабушкины полить, а то Женя забыл. И в почтовом ящике обнаружили очередной квиток. На этот раз — от Восточно-Сибирского издательства, за двухтомник «Грозам вопреки». Сумма была такая большая, что мы только переглянулись и в подъезде ничего обсуждать не стали.

НИКОГДА ЕЩЁ ШТИРЛИЦ…

Мы быстро поднялись на наш этаж, зашли в квартиру, потом — в нашу с бабушкой половинку, и только когда между нами и подъездом оказалось две двери, Вова спросил:

— Не первое же издание, почему так много?

— Полагать надо, не пятьдесят тысяч экземпляров заложено, а семьдесят пять. Я так прикидываю. Да и большая она, всё-таки — двадцать два авторских листа.

— Ну, так-то да. Но семнадцать тысяч! Ты не боишься вызвать подозрения или враждебный настрой?

— Да плевать мне на враждебный настрой, если честно. Я знаешь что?..

На самом деле, я внезапно подумала, что всё это может быть частью проверки нас на вшивость. Но если так…

— Что? — спросил Вова, не дождавшись продолжения.

— Сейчас, я слова́ подберу, — сказала я, вынула из шкафа листок и написала: «Что если нам дали такие деньги, чтобы посмотреть на реакцию?»

Вова пожал плечами и спросил вслух:

— Думаешь, пасут нас? Или слушают?

Реально, если нас давно слушают, смысл шпаргалки писать?

— Вполне вероятно. Я бы на их месте по-любому слушала. Но я шарящий боец, прошедший школу девяностых, а тут народ наивный, как дошколята.

— Если слушают, должны были стотыщпицот докладных наверх заслать. Мы ж с тобой странные, шопипец.

— А чё странные? Нормальные мы, на рожон не лезем, никого особо не раздражаем.

— Очень деловые, очень самостоятельные дети с неизвестно откуда взятой кучей знаний и навыков.

— Ну, а чё, бывают же уникумы. Хоть того пацана вспомни из немецкого кино. Как его? Забыла, блин. Математический гений и музыкант. На бирже ещё играл.

— М… с дедом, да? Он ещё симулировал, что разбился и память потерял?

— Но. Витус[15]! — вспомнила я. — Его ваще никто не учил, до всего пацан своим умом допёр.

— Мы с тобой и не знаем ничего толком. Что ты помнишь, например? Что после развала СССР через несколько лет кризис банковской системы был и рубль рухнул?

— М-м-м… Нет, про кризис я примерно знаешь что помню? Что пытались высчитать перспективы. У нас было два гениальных учёных. Одного не помню, а второй — Побиск Кузнецов. Я его и запомнила только потому, что имя у него такое странное. Была у него даже какая-то лаборатория, чуть ли не как у Азимовского Гарри Селдона[16]. Он же Гарри был?

— Историк-то тот? Вроде. Да неважно! И дальше что?

— Дальше всё вышло просто и прекрасно. У Кузнецова нашлись «доброжелатели», которые так сильно старались на благо Родины, что упекли его в психушку. Несколько месяцев он отлежал там — или, вернее сказать, отсидел. Потом друзья его выцарапали, но его лабу уже успели раздербанить.

— Вот суки.

— Не говори. Слышала я, что позже Кузнецов консультировал Андропова. Если это так, и он до сих пор его консультирует, у нас есть живой шанс пережить кризис и не умереть. А! Про Америку не сказала же! Когда в Пиндосии к власти пришёл Рейган…

— Это ещё в первый раз?

— Да. Так вот, когда Рейган пришёл, он тоже захотел просчитать будущее. Рейган, конечно, недообразованный психопат и… как бы это сказать… коммунофоб, что ли? — но, однако же, он верил в силу науки.

— И-и-и?..

— И призвал тоже учёных. Не знаю уж, математики они были или социологи, может всякие разные, но подошли пиндосы с размахом. Три, по-моему, независимых группы было организовано. Фамилию смутно помню одну. То ли Нейман, то ли Гелман. Я его ещё запомнила, потому что имя напоминало фантаста того, помнишь — Нил Гейман.

— Который «Американские боги»?

— Да. Так вот, все три американские группы пришли, что характерно, ровно к тому же результату, что и две советских. Где-то в восемьдесят шестом, а с большей вероятностью в восемьдесят седьмом году случится кризис. Практически общемировой. Но первая волна ударит в основном по капстранам.

— А вторая?

— Вторая придёт лет через пять-семь, и вот она шарахнет уже по всему миру. Там чё-то падения ВВП чудовищные, чуть не на четверть.

— Двадцать пять процентов?!

— Да.

— Хер-р-рас-с-се!

— Вот и все так сказали. Но самое интересное, страны социалистического блока должны были пережить его сравнительно легче. Тоже с падением ВВП, но в районе десяти-двенадцати процентов. А хуже всего должно было прийтись угадай кому?

— США?

— Точно. БЛМ тогда ещё вылезти должны были, прикинь?

— Так они, получается, не погасили кризис, а просто отодвинули его?

— Ну, да.

— Погоди, а если такая жопа — что тогда с долларом?..

— Вот и амеры запаниковали: что с долларом? Как минимум, перестал бы быть мировой резервной валютой. Причём множество финансовых аналитиков рангом поменьше тоже предсказывали неминучую смерть доллара, даже в популярных книжках по финансовой грамотности повсеместно об этом писали, не стесняясь. А следом всё понеслось бы, как снежный ком. В худших сценариях вообще было страшно расписано, вплоть до распада США и гражданской войны. Ну и параллельно по прогнозам в части стран на выборах победили бы прокоммунистические партии — опять капиталистам страшно.

Вовка подошёл к окну, уставился на дом напротив, но видел, явно, что-то своё.

— А был ведь кризис.

— Был. Причём, по-моему, до распада СССР. Однако же, именно в восемьдесят седьмом. Биржи там у них рухнули или рынки, какие-то котировки, индексы. Я в биржах ничего не понимаю, но, вроде, все мировые рекорды падений перекрыли. Призвали там какого-то авторитетного дедка, и тот сказал, что всё, крындец — спасёт их только чудо.

— Типа развала Союза?

— Мдэ. Причём, наши же предатели, Ельцин, Кравчук и этот, третий, как его…

— Шушкевич?

— Но. Сами же всё сделали! А Ельцин, тварь алкоголическая, добил Россию.

— Да там все главы республик хороши были. Как они рвать страну начали!

— Продажные, чё там. И сами, и дружков западных притащили. Клинтон, что ли, в мемуарах писал, что «мы поимели с этих придурков пять триллиардов долларов».

— Вот это ни х*я с-себе![17]

— А ты как хотел. Он поэтому и выступил против финального дробления России на двадцать отдельных государств. Она и так неплохо доилась.

— Народу сколько погибло.

— С*ка, до сих пор подмывает Наине Ельциной за «святые девяностые» рожу раскорябать.

Мы помолчали.

— Бл*ть, как иногда выпить хочется, — тоскливо сказал Вовка.

— Терпи, дорогой, всего семь с половиной лет осталось.

— Ну, ты меня утешила!

— Нормас, не успеешь глазом моргнуть!

Вовка потёр лицо.

— Как думаешь, сейчас у наших есть шанс?

— Ты меня, главно, спрашиваешь! Кто у нас супер-логик?

— Во-первых, — напористо начал Вова, — я этот модуль давно принудительно выключил. Ты помнишь, каково это, рядом с логиком жить? — я непроизвольно передёрнулась, и он поучительно сказал: — Во-от! А во-вторых, даже если я его включу, данных крайне недостаточно.

— Ну, если переходить в область туманных предположений, я думаю так: если не купятся на западную мишуру — шанс есть. Тут, как товарищ Фурсов говорил, «выживет тот, кто упадёт последним».

— Мда. Так, может, написать кому-нибудь?

— Типа Андропову?

— Н-но.

— Я вон писала про сухой закон. Ноль эмоций, пока самолёт не рухнул. И вообще, ты уверен, что он читает всё, что люди отправляют?

— И кто читает до этого, — согласился Вова, — и как ему фильтруют…

— Я, на самом деле записала всё, что по старой памяти вспомнить смогла. Тогда ещё, в восемьдесят первом-втором. Лежит у меня папочка. Тебе, кстати, дай-ка покажу — мало ли, что со мной случится. Заберёшь, если что.

Я полезла в шкаф, где у меня хранились кой-какие черновики, наброски, папки с рукописями… и сразу увидела, что бумаги лежат не так.

— Оп-па…

— Что?

— Рылся кто-то.

Вовка подошёл и посмотрел мне через плечо:

— Да не похоже…

Да, на разгром не было похоже, напротив — всё почти так, как я оставляла. Но именно что почти.

— Просто ты не видел, как оно раньше лежало. Я проверю, конечно.

После второй тщательной переборки стопы́ стало ясно, что нужной папки нет.

— Так, может, мама твоя вытащила?

— Пф! — фыркнула я. — Матушка проста и незамысловата, как новозеландские карапузы[18]. Если бы она нашла, то не смогла бы скрыть факт находки. Да она даже сложить бы не смогла всё на место как следует!

— Значит, большой брат следит за нами?

— Однозначно! — мне вдруг стало любопытно: — Слушай, а Вольфыч[19]-то старше нас, правильно?

— Старше должен быть, — прикинул Вовка. — Да нет, сильно старше должен быть, лет на двадцать пять! Ты вспомни, когда СВО началась, он умер — ему ж больше семидесяти было!

— Интересно, где он сейчас? Он же, вроде, юрист? Если Союз не распадётся, он в политику пойдёт или нет?

— А, может, он уже.

— Может… Как меня раздражает отсутствие возможности залезть в интернет и быстренько инфу посмотреть, ты не представляешь… Дядя Рашид наш, кстати, за него голосовал.

— За Жириновского?

— Ага. Хочу, говорит, сапоги в Индийском океане помыть.

— А-а, точно, была у Жирика такая предвыборная программа.

— Да-да. Он тогда, между прочим, прилично голосов набрал, напугав Ельцина до усрачки.

— Да? Не помню такого.

— При мне обсуждал кто-то. Может, преувеличивали, не знаю. Эпатажник он, конечно. Но многие его прогнозы сбылись. Причём те, над которыми все специалисты ржали.

Вовка критически осмотрел комнату:

— Жучок искать будем? Могу сходу предложить пару-тройку вариантов.

— Да нафига его искать? Передадим тащмайору наш пламенный привет, да и всё. Я бы на его месте вообще жучка прилепила на такой предмет, который я всегда таскаю с собой. На рюкзак, например. Глядишь, что полезное услышат.

— А если ты его постираешь?

— Мда, незадача. В часы?

— Корпус маловат.

— Ну, пусть бегемот думает, у него башка большая.

Вовка хмыкнул, прищурился на меня с усмешкой:

— Ну что, «делай что должно — и будь что будет»?

Меня вдруг охватила тревога касательно дурных фантазий, способных прийти в голову неуёмно ретивых граждан. Ну, вот это, типа страшных казематов и специальных закрытых учреждений, где таких как мы можно держать вместо подопытных кроликов.

— Вов…

— А?

— Давай сразу договоримся: если тут кому-то моча в голову ударит — уходим из этого мира. Не хочу больше рестартов. Не получается — ну, пусть сами. В конце концов, мы же выжили.

— И ты готова обменять пепел Вашингтона на миллионы погибших русских?

— Я — нет. Если бы это только от меня зависело. Но мы тут мало что решаем. Устала я. Чур, только ты меня ведёшь. Я не хочу снова между миров потеряться.

— Ты представляешь, что с телами будет? Вернётся сознание тех детей, лет… скольки? Восьми?

— В моём случае — шести. Но я не думаю, что они останутся. Ты разве чувствуешь второй разум?

Вовка помолчал…

— Нет.

— Вот и я — нет. Мы слились. Детские воспоминания стали ярче. Глянцевее, что ли…

— Значит?..

— Убьёшь меня. Только быстро. И пойдём туда… К некромантам этим.

— Да там практически история уж закончилась.

— Ах ты, жук! Ты видел?..

— Конеч-чно. Сны никто не отменял.

— И молчит! Ну, чё там?

— Наши победили, конечно! Исписали весь Рейхстаг. Мало того — весь центральный район Берлина подвергнут магической консервации такого уровня — хрен пробьёшь, даже арканом[20]. Чтобы помнили и не вякали.

— А куда тогда?

— Да придумаем куда. Миров-то ещё сколько!

— Ладно! — я решительно подскочила. — По дороге мне расскажешь, придём, я запишу.

— А товарищ майор?

— Товарищ майор тоже пусть слушает, если имеет такую техническую возможность.

— Или уж придётся ему подождать лет десять. Глядишь, фантастика новых направлений двинется в массы.

НЕ ПО-БУРЖУЙСКИ

Мы полили герани и пошли домой. В смысле — на дачу. Рассказа про некроманта-коммуниста хватило почти на весь путь, и закончился он совсем не во-время — ровно на том месте, где случились с нами неприятные майские события.

— Проверим? — предложил Вова.

Мы свернули с тропинки, дотопали до болотины и зашли вглубь ельника, мрачного даже в солнечный июльский день.

— Вроде, здесь, — почти уверенно сказал Вова.

На всех межъёлочных пятачках, открытых солнцу, густо поднялось лесное разнотравье. Мы прошли ельник насквозь, но ничего подозрительного так и не обнаружили. Вот и ладно.

И снова меня поразило, что никаких особенных эмоций по поводу маньяка, прибитого по законам викингов, я не испытываю.

Зато когда мы топали по улицам садоводства по новенькой отсыпанной дороге, которая продолжала оставаться слегка проседающей под ногами (что меня, по честности, нервировало), меня посетила новая мысль:

— Слушай, а давай дорогу заасфальтируем?

— Какую дорогу? — не понял Вова, погружённый в свои мысли.

— Да вот эту, ньютоновскую.

— Ты с ума, что ль, сошла? Это ж какие деньжищи!

— А куда эти деньги девать? Солить? Или в фонд мира? Скоро мы начнём вызывать подозрения и пересуды.

— Другие же не вызывают. Вон, некоторые артисты в воспоминаниях писали, что деньги мешками под кроватью складывали.

— Да-да, помню. И что Успенский не знал, куда бабло девать, тоже помню. Но это всё от узости сознания.

— Та-ак… — иронично протянул Вова.

— Чё — «так»? — раздухарилась я. — Как новые русские! Кроме пятиэтажных дворцов, жрать лобстеров и золотой цепи в два пальца толщиной ни на что фантазии не хватает.

— Ну, почему же? А как же многочисленные любовницы?

— В жопу этих любовниц!

— И в жопу тоже…

— Вова! Фубля, хорошо — никого нет!

— Ты сама это начала, — Вовка откровенно ржал.

— Так. Ты меня сбил вообще!

— Любимая, мы обсуждали вопрос вложения денежных средств.

— Да! Я хочу нормальную дорогу. Пока эту грунтовку не раздолбали, укатать её как следует и положить нормальный асфальт.

— А если денег не хватит?

— Ну, хотя бы узнать. За спрос в нос не дадут. А ещё я эти деньги не хочу маме показывать. Кажется, у неё появились нездоровые мысли. Не думаю, что стоит их поощрять.

— И какой у нас выход?

— Папа.

— Действительно, я о нём как-то и не подумал.

10. ОБЩЕСТВЕННАЯ ИНИЦИАТИВА

ГЕНИАЛЬНЫЙ ПЛАН НЕСКОЛЬКО РАЗЪЕЗЖАЕТСЯ

Так и получилось, что на следующий день мы с Вовкой собрались, сели на велик и поехали на Мухиной, к моему отцу. У меня, правда, были отдельные сомнения: дома ли он? Всё-таки лето, спортивные лагеря, дачи… И опасения оказались оправданы, дома папы не было. И никого не было. Баба Зина и баба Женя с первого этажа, сидящие на лавочке, сообщили нам, что «Шамановы всей семьёй на дачу уехали». Я попросила передать при случае, что папа мне срочно-пресрочно нужен.

Мы вышли со двора, и Вовка скептически спросил:

— Ну чё, куда?

— В горсовет съездим? Помнишь, дядька с вьетнамцами приезжал, здоровый такой. Председатель же он, кажется?

— Или домой?

Я, честно говоря, тоже сомневалась. Сколько раз такое было: если день не задался, запнулся вот так, лучше уж дальнейшие планы отложить, иначе всё наперекосяк разъедется. Но я утешала себя тем, что с са́мого-то утра всё нормально было: и с козами, и со свинюшками, да и вообще с прочей живностью. Потом нормально позавтракали. С папой вот…

— Да давай всё-таки съездим. Кто-то же там есть. Может, запишемся на приём…

Поехали мы, короче. Точнее, Вова повёз, а я-то так, грузом, на багажнике.

Нашли этот горсовет. А нам, оказывается, в горисполком надо, а это совсем другая контора и в другом месте! Лад-но, поехали.

Притащились мы в горисполком… а нас вахтёр не пустил! Неприёмный, говорит, день и вообще, председателя всё равно нет.

— Ну, блин, сегодня вообще не день Бэкхема! — чуть не плюнула я прямо там, перед вахтёрской будкой.

— А я тебе говорил, — проворчал Вовка, — домой надо было ехать.

И тут высоченная (реально, метра четыре в высоту) входная дверь отворилась, и вошёл тот дядька.

— Ой, а мы к вам! — обрадовалась я. Дядька смотрел на нас, не узнавая. — Мы с юннатской станции — вы помните? Вы к нам с вьетнамскими гостями приезжали.

— А-а! Как же, помню! Что у вас случилось?

— Мы хотим… — начала я. Но тут Вовка положил руку мне на плечо, и я поняла, что начала не с того.

— Дело в том, — сказал Вова, — что наша станция располагает некоторым количеством денежных средств. Мы хотим на эти деньги заасфальтировать дорогу, но не знаем, хватит ли нам, и к кому обратиться за расчётом и непосредственно по поводу выполнения работ.

— Так, — сказал председатель, — пойдёмте-ка ко мне, чего мы у входа стоим.

В кабинете у товарища председателя было монументально — вся мебель большая и тяжёлая, в тёмных тонах. Бюст Ленина, портрет Андропова — всё как положено. Виктор Степанович (так на табличке на двери было написано) сел за стол и приглашающе махнул нам на кресла напротив:

— Ну, товарищи юннаты, рассказывайте.

Вова изложил наши пожелания относительно «Ньютона» и даже примерную схемку на листочке нарисовал. Председатель слушал внимательно, кивал. Спросил, между прочим: откуда же такие деньги?

— Так гонорар пришёл за книгу, — удивилась я. — Мы посовещались и решили потратить его на общественно-полезные цели. Реализуя на практике принцип: «от каждого по способностям — каждому по потребностям». Мы способны писать книги, и нам очень потребна хорошая дорога. А заодно и нашим соседям.

Председатель посмотрел на нас очень внимательно, о чём-то сам себе покивал.

— Ну, что ж… давайте поступим так: мы направим к вам инженера, оценить объём затрат. Он составит смету, и там уже будем решать… — не успела я обрадоваться, как Виктор Степанович добавил: — Однако, согласие ваших родителей на распоряжение такой большой суммой нужно будет обязательно.

Мы с Вовкой переглянулись.

— Любого из родителей? — уточнила я. — А то мама с папой в разводе.

— Значит, того, с которым вы проживаете.

Упс.

— Что ж, спасибо, — Вова поднялся первым. — Когда нам ждать специалиста?

— Сейчас мы выясним. Посидите минутку.

И мы ещё посидели. Послушали, как председатель звонит сперва одному, потом другому, объясняет суть да дело…

— …Да. «Ньютон»… Ну, по Мельничной… Да рядом, километра три.

— Четыре, — подсказал Вова.

— Четыре, мне подсказывают! Всё равно рядом, ну… Завтра давай, гляньте там, что у них, ага?.. Послезавтра? Ну, давай. Отзвонишься…

Председатель положил трубку и посмотрел на нас:

— В среду в течение дня ждите, подъедут.

— Скажите, а через лес к дачам напрямую не планируется дорога? — вдруг спросил Вова. — Через Юбилейный?

Виктор Степаныч удивлённо поднял брови:

— Уже ходят слухи? Есть, есть в планах, на следующий год.

— А вы можете запланировать нормальные тротуары по обеим сторонам? — попросила я. — Ну, или хоть с одной. Невозможно же. Там столько народу пешком через лес идёт — а если машины?

Председатель сказал «хм-м» и что-то написал на листочке:

— Действительно, пешком… Поставим, так сказать, на рассмотрение.

Мы поняли, что приём окончен и встали:

— Всего доброго.

— До свидания.

ОБРАБОТКА БЛИЖНЕГО КРУГА

На улице Вовка посмотрел на меня укоризненно:

— Говорил тебе: поехали домой. Уж лучше бы мы напрямую с дорожниками договорились.

Я взгромоздилась на свой багажник.

— Нет. Так даже правильнее. Напрямую, возможно, вышло бы проще и дешевле. Но так как сейчас — вернее стратегически. И можно использовать в качестве положительного пиара.

— Матушку как уговаривать будешь?

— Да никак. У неё есть муж, вот он пусть и уговаривает.

— Хм. Ну, посмотрим.

Женя слушал меня и, по-моему, как-то не вполне осознавал реальность происходящего.

— Дорогу?..

— Женя, включи мозг, не тупи. На плакат посмотри для отрезвления, — я ткнула большим пальцем за спину, где на стене висела яркая картина с лозунгом: «Наша Родина — СССР!» — СССР, Женя. Общество у нас какое?

— Какое?

— Да социалистическое же! Государство выделило нам прекрасное жильё, у тебя отличная работа. Машина, большой участок, дачный дом построили — благоустроенный, заметь! Живи и радуйся! Или вы хотите как цыгане, золотом обвешаться и золотые зубы в два ряда?

Женя передёрнулся:

— Скажешь тоже!

— Или вы не хотите по асфальту ездить? Сомневаюсь я, что в ближайшие двадцать лет у города будут ресурсы на асфальтирование садоводств.

— Это понятно…

— Но денег всё равно жалко?

Женя засмеялся.

Я вздохнула и сложила руки, как на уроке:

— Видишь ли, если выдать маме неопределённую сумму денег, она потратит их весьма замечательно. Хрусталя купит. Красивой посуды. Ковров. И игрушек, дорогих и очень нужных, которых у неё в детстве не было.

Женя посмотрел на меня искоса.

— Против ковров я не возражаю, — продолжила свою линию я. — Тепло, красиво. Но посуды она накупит столько, что ты будешь чувствовать себя как в посудном отделе, я тебя уверяю. Я уж знаю свою матушку, её нужно немножко тормозить. С игрушками этими тоже. Чувство меры… западает. Мда. Короче, Жень, пока вопрос не решён — но! Завтра приедет инженер и скажет нам цену. И мы посмотрим, на что нам хватит: на улицу или уж на всё садоводство. Лучше бы на всё, если честно, чтобы не вызывать препирательств и ненужного чувства зависти. Иначе… погоди, послушай меня! — я подскочила и начала ходить по комнате туда-сюда. — Я расцениваю эту внеочередную публикацию в том числе как… проверку совести, что ли? Думаешь, просто так нам эти деньги на голову упали? А потом придут и начнут намекать: не хотите ли вы перевести деньги в фонд мира, это политически грамотно и по-советски, — я подошла к столу и наклонилась, заглядывая Жене в глаза: — А я не хочу. Не хочу, чтобы непонятные дяди непонятно на какие цели тратили честно мной заработанное. А по хорошей дороге ездить хочу. Такие вот дела.

Я плюхнулась за стол и подпёрла щёку рукой:

— Ты только смотри, аккуратно поговори, грамотно. Чтоб без лишних там… резких слов, — я вздохнула. — Да чё я тебя учу, ты у нас умный мужик, сообразительный…

Я потёрла лоб и вдруг подумала, как эта сцена, должно быть, сюрреалистично выглядит. А ещё…

— Слушай, ты знаешь, где завод «Радиан» находится?

Женя, видать, оказался несколько сбит с толку внезапной переменой темы и удивлённо спросил:

— В Ново-Ленино, а что?

— Съезди лучше, встань на очередь на видеомагнитофон. Может, к новому году маме купим. Или хоть к восьмому марта.

— Ты цены на них видела? Тыщща двести!

— И чё, скинемся. Вот это прикольный подарок будет. А на следующий год проси отпуск не на июнь, а на середину июля, например. Чтоб съездить куда-нибудь после маминой сессии. Хоть на Чёрное море, мама не была. Идеально было бы санаторий с оплатой. За бесплатные путёвки битва — да и пофиг, заплатим, главное, чтоб не метаться, халупы эти не снимать у частников. На четверых.

— А бабушка?

— Бабушка как раз с вами поедет. И Федька. Ещё прикольнее было бы, если бы вы двух бабушек для компании взяли. Предложи своей маме. Тогда у всех отпуск получится, и двум бабушкам не скучно будет. Они будут общаться и передавать друг другу Федьку как переходящее знамя. Все отдохнёте.

— А ты?

— А у меня летом работы много. Да мы с Вовкой в августе хотели же в Ставрополь сгонять. Вы вернётесь — мы поедем.

Женя чуть склонил голову и посмотрел на меня с величайшим подозрением:

— Как оно у тебя всё…

— Тягостно бремя ребёнка с опережающим развитием интеллекта, поверь мне.

Дверь хлопнула, и в комнату шумно ввалились мама с Федькой:

— О! Сидят! А я их везде ищу!

— Оя! Паси ко-ко! — радостно завопил Федька. В переводе с тарабарского это означало: Оля, пошли к курочкам. К тем, пушистым китайским (ну, или вьетнамским, как все привыкли говорить).

— А пошли. А вы тут пообщайтесь, пока никого нет.

И мы ретировались.

Не знаю уж, какие степени красноречия применил Женя для уговоров, но уговорил. Возмущаться мама не стала, но тема просочилась вовне, и за ужином её обсуждали бурно. Поддержали идею не все. Кое-кто (не будем называть имён) считал, что можно было распорядиться денежками куда как умнее.

— Ну, если вам так не нравится, — саркастически сказала я, — напротив ваших участков асфальтировать не будем.

Тут же оказалось, что «да ладно», и «в принципе, полезное же дело», опять же «для общественного блага»… Смех и грех, короче.

Я УГОЩАЮ

Вечером, уже сумерки спустились, примчался папа — глаза по рублю:

— Доча! Что случилось?

— Привет! — я обрадовалась страшно. — На даче был?

— Был, ага. Знал бы, что к тебе надо, сразу бы заехал.

— А вы тоже по этому тракту?

— Ну, чуть подальше, километра на полтора.

— Машинку-то купил?

— Пойдём, покажу.

У юннатских ворот красовалась новенькая копейка. Гла́зки у неё были не как у более поздних моделей, прямоугольные или круглые двойные, а круглые одинарные. Беленькая такая вся. Та самая, которую они обменяли на битую бабы Валину ниву.

— Нормально! Права-то получил?

— Да получил, конечно. Ты говори, вызывала-то что?

— Да тут надо было денежки получить…

Я в общих чертах и как можно нейтральнее обрисовала папе ситуацию.

— Да без проблем! Давай мне извещение, завтра на участок поеду — получу и завезу тебе.

— А вы что, каждый день на дачу катаетесь?

— Приходится, ночевать-то пока негде.

— М-м, понятное дело. Погоди-ка, я тебе кое-что отправить хочу.

Я сбегала в погреб, собрала гостинец: три десятка домашних яиц, трёхлитровую банку молока, шмат копчёной грудинки, кусок масла, поллитрушку сметаны.

— Наконец-то угощу тебя. Машина теперь есть, хоть бы раз в неделю заскакивал, а?

— Да я бы заскакивал. Но… Не все меня рады видеть так же, как ты.

— Да и пофиг! Ты ж не к ним едешь — ко мне. И вообще, у нас тут места столько — хоть в комнату ко мне уйти можем, хоть по территории. Сашку привёз бы, в хозяйстве столько всякой живности, как зоопарк — пусть посмотрит.

Папа не сказал ни да ни нет, но видно, что мысль зацепилась.

А с деньгами вышло всё очень даже удачно, даже ездить никуда не пришлось.

Наутро папа привёз денежку и прям уморил меня. Заходит такой «с выраженьем на лице» и говорит:

— Жена меня наругала. Сказала: надо ребёнку денег заплатить, туда-сюда.

— Ой, не смеши меня, а. Кого хочу, того угощаю.

— Возьми. Плешь ведь проклюёт.

— Да не хочу я у тебя деньги брать! — фыркнула я возмущённо. — Неудобно им, гляди-ка! Вот если мясо сразу полтуши или больше возьмёшь — дело другое. А такое, расходное… Есть у меня — я угощаю. Нет — нет.

— Доча, правда же неудобно.

— Ой-й-й… Ну… О! Ты ж шишковать осенью поедешь?

— Да собирался.

— Вот. Ореха мне привези мешок. Я буду всю зиму орехи грызть, а тебя домашними продуктами угощать.

— Ну, договорились! — обрадовался папа.

— Молоко-то понравилось?

— Великолепное!

— А сказал, что козье?

— А оно козье? Я и не знал. Всем понравилось! Сладкое!

— Порода такая. Я тебе в следующий раз цесарочьих яиц поднаберу, они ещё вкуснее куриных, попробуете.

ТАКИ ГЕШЕФТ

31 июля, среда.

С утра, аж в восемь, приехал инженер, хмурый и невыспавшийся. Я хотела вслух удивиться, что они в своей дорожно-строительной службе такие ранние пташки, но не стала. Ну, нафиг.

Имеющаяся в наличии родня, как положено людям в условиях ограниченного доступа информации, сразу сбежалась и начала задавать всякие технические вопросы. Специалист отвечал скупо и сурово. Что товарищу инженеру понравилось — так это свежеотсыпанная кирпично-гравийно-песчаная подушка. Из обрывков я поняла, что вот прямо её укатают катком, а поверх заасфальтируют. Из дополнительных опций предлагались бетонные бордюрины (вещь полезная, чтобы асфальт сразу кусками по бокам отламываться не начал) и пешеходный тротуарчик по краю. Раз основание уже сделано, итоговая стоимость предполагалась умеренная, в районе от полутора до трёх рублей за квадратный метр дорожного полотна. Окончательная смета в следующий понедельник в горисполкоме.

Озвученная сумма меня взбодрила. Я посчитала так и сяк — получалось, что при нашей ширине дорог в сумму мы проходим! Вооружённая этим знанием, я дождалась, пока Женя с ночной смены выспится, и потащила его к председателю.

— Надо нам с этой ситуации получить хотя бы минимальный возврат, правильно?

— И что мы будем просить?

— Чтоб нам скостили членские, конечно! Такие бабищи платим! А пользоваться, между прочим, будут все. Так что — давай, призывай своё красноречие.

Председатель услышал наши новости и глаза вытаращил.

— Товарищи, такой вопрос я единолично решить не могу. И даже собранием правления. Давайте в субботу проведём внеплановое собрание, приходи́те.

Суббота была уже август, третье. Мы, конечно, пришли. Бухгалтерша сразу начала жопу морщить, что мол — как, да это вы сами захотели, да как мы будем потом деньги собирать… Я дождалась паузы и говорю:

— Интересное какое у вас мелкобуржуазное устремление — нажиться на общественной инициативе своих соседей.

Она чуть не подавилась.

Тут Женя слово взял, и сразу стало понятно, что он неделю думал и аргументы сложил складно. Мол, земельное товарищество получит несомненную выгоду, поскольку на ежегодный ремонт, подравнивание и подсыпку дорог тратиться не придётся. Добираться станет удобнее, слякоть с дороги исчезнет вообще. А сэкономленные взносы можно будет направить на иное благоустройство.

Народ что-то мялся, и я тоже попросила слова.

— Многие, возможно, не осознают, но государство выделило нам землю не для подогрева шкурных интересов, а для улучшения материального благосостояния граждан в условиях коллективного управления земельным товариществом. Правильно?

Люди как-то так переглянулись и согласились, что — да, правильно.

— Прошу отметить, что юннатская станция «Шаман-камень» и наша семья вышла на собрание с инициативой, касающейся улучшения качества землепользования для всех членов товарищества. Так?

И опять возразить было нечего, потому что — так.

— И вот тут начинаются интересные дела, товарищи. Отдельные граждане с удовольствием хотят пользоваться общими благами. Но признать наше справедливое требование зачесть наш вклад, как членов товарищества, в качестве предстоящих членских взносов — они не хотят. По-моему, это не по-советски, и гораздо больше напоминает кулацкие устремления выжать из своих соседей всё, что только можно.

Собрание загудело, и председатель возвысил голос:

— Тише, тише, товарищи! Дайте девочке закончить выступление.

— Так вот. Вы можете решать что хотите, а нам нужна дорога. У меня занимаются дети. Мне нужно, чтоб ветеринар в любое время мог до нас нормально добраться. Наше молоко ежедневно должно поставляться тяжелобольным пациентам, в спецмедучреждения. Поэтому, если вы не хотите — юннатская станция оплатит дорожные работы только для своей улицы. И продолжит платить взносы, как все.

Я села и стала слушать. И поняла, что люди со второй и третьей улиц тоже хотят асфальт. И пофиг им, что мы хренову тучу лет в это счёт денег на взносы платить не будем. Зато дороги хорошие! Такие выступления я очень даже поддерживала. Я бы на их месте, например, также думала.

По итогу собрание постановило засчитывать нам любые виды взносов из суммы, которая будет потрачена на благоустройство дороги (согласно смете) — для трёх участков: мамы с Женей, нашего с бабушкой и юннатского. На остальную родню привилегии не распространялись. Да и правильно, если честно. Помните, я как-то рассуждала о вреде постоянной халявы? Вот, это из той же серии.

11. ХОРОШИЙ АВГУСТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТОГО

НУ, НАКОНЕЦ-ТО!

Пятого августа (в понедельник) мы поехали в горисполком большим составом: мы с Вовкой, мама, Женя. Товарищ председатель встретил нас радушно, для начала уточнил у мамы: действительно ли она одобряет моё (как источника финансирования) решение? Не знаю, кто уж матушку настрополил, но отвечала она как по писаному, в духе коммунистической доктрины, мол — для общественного блага и всё такое.

Судя по лицу, наше социалистически нацеленное единодушие Виктора Степаныча вдохновило, и он перешёл к основному и внезапно нас порадовал:

— Прежде всего хочу сообщить вам, что идя навстречу общественной инициативе граждан, облисполком принял решение частично обеспечить затраты на производство работ дотационным порядком.

Не знаю уж, что они там дотировали, смета всё равно получилась огромной, пестрела всякими пунктами и осталась для меня малочитаемой филькиной грамотой. Главное, что общая сумма составила тринадцать тысяч двести восемьдесят три рубля. Эту новость все пережили по-разному. Мы с Вовкой переглянулись, мол — нормально. Мама, подписывая согласие на расходование денежных средств, держалась стоически. Женя молчал с каменным лицом, как Штирлиц.

— Также, решением облисполкома, за активную гражданскую позицию семья Тимшиных, а также участок, выделенный на Ольгу Шаманову с бабушкой, и юннатская станция «ДСЮНиОСХ „Шаман-камень“» освобождаются от уплаты регулярного взноса за землю сроком на десять лет, поздравляю, товарищи! — о чём нам немедленно вручили бумаги (в количестве трёх штук) и пожали руки.

Мама так обрадовалась, что чуть не ушла.

— А дорога-то? — спросила я. — И деньги кому?

Оказалось, что деньги нужно перевести через сберкассу на счёт специального треста по реквизитам, указанным в смете, и подъехать по адресу головного управления (тоже указанному в смете), там нам сообщат о сроках.

Мы выгреблись на улицу и сели в жигуль.

— Ну, хоть что-то! — мама с довольным видом затолкала свою «индульгенцию» в сумочку.

— Я так понимаю, — обернулся к заднему сиденью Женя, — главная скидка у нас пойдёт за дополнительную землю? Сколько вы, Ольга, платите?

— Ну — пятьсот, — развела руками я, — да за наш с бабушкой двенадцать.

— Итого пять двести сорок за десять лет, — подытожил Вова. — Да за ваш ещё триста шестьдесят.

Я тоже складывала бумажки к документам:

— Учитывая, что ни на какую компенсацию мы не рассчитывали, согласись — нормально.

— Ольга, — Женя завёл машину и смотрел на нас уже в зеркало заднего вида, — а тебя не смущает, что нам и тут возврат устроили, и в садоводстве?..

— Вообще не вижу никаких противоречий. В садоводстве нам действительно идёт возврат как бы авансом вложенных взносов. А здесь — нет. Как он сказал? Поощрение за активную гражданскую позицию. Ни о каком возврате разговора не было. Так что вам не запутать меня казуистическими выкладками. Где у нас, кстати, ближайший Сбербанк?

— Сберкасса, — поправила меня мама, — на Ленина.

Фу, блин, точно! «Сберкасса»!

— Поехали сразу, а?

И мы поехали.

В сберкассе, как положено, стояла очередь. В три разных окна, выполняющих одни и те же функции. Нас было много, и поэтому мы встали во все три — где быстрее. Хотя, вообще, такая система прям сильно меня раздражает. Что — тяжело одну общую очередь поставить вдоль ленточки, чтобы люди подходили к освободившемуся оператору (или как они тут называются…)?

Достояли. Оплатили. Поехали через весь город в дорожный трест.

ПРИЯТНЫЕ БОНУСЫ

Дорожный трест правильно назывался «Иркутский областной дорожно-строительный специализированный трест „Дорспецстрой“». Там нашу бумагу почитали с удовольствием, но отправили нас внезапно в ИСХИ, где колхозная ярмарка-то была, помните? Только не в сам сельхозинститут, а рядом. Собственно, весь микрорайон, образовавшийся вокруг института, в честь него и назывался.

На самом отшибе микрорайона приткнулся так называемый Иркутский хозрасчетный дорожно-строительный участок (сокращённо ИХДСУ), который работал со всякими сверхплановыми заказами по Иркутскому району, в основном с колхозами-совхозами. Вопреки моим опасениям в этом ИХДСУ нас волшебным образом ждали.

Не знаю, на сколько дней (или, допустим, месяцев) у них была распланирована очередь. Более того, подозреваю, что веское слово председателя горисполкома быстро подвинуло нас на первые позиции. Так или иначе, обширная и громкая дама, которая занималась координацией всей деятельности этого самого ИХДСУ (восхитительная аббревиатура), прочитав платёжку и сверив её с договором, сперва начала листать огромный гроссбух, а потом сказала:

— А-а, вы же через эту… — и достала другой журнал. Через какую «эту», так и осталось тайной, но началом работ была объявлена буквально среда, седьмое августа. С — стремительность!

Ну вот, теперь можно, как говорил дорогой Леонид Ильич, «с чувством глубокого удовлетворения» ехать домой, к курам, козам и прочим свиньям.

БУДЕМ КОШКУ ЦЕЛОВАТЬ…

Восьмого августа приехала Наташка. Прилетела, если точнее — и сразу к нам, к Вовке, к подружкам… Новость привезла на хвосте, что у Вовки с Наташкой в Ставрополе скоро будет братик. По крайней мере, доктор с телевизором для внутренностей говорит, что братик. Бабушка сразу сложила губки бантиком и скептически высказалась, что УЗИ врут постоянно, надо на форму живота смотреть — широкий или вперёд торчит. Тут я тоже могла бы с ней поспорить. У меня два раза в эту схему точно попало, а третий — ваще непонятно. Тоже гадания, честно скажем.

Ирка страшно Наташкиному приезду обрадовалась. И так у них обеих в зобу дыхание спирало, что к ужину девки умудрились поссориться до соплей. Полагаю, от избытка чувств, поскольку никаких внятных разъяснений мы от них по этому поводу получить не смогли. Таня и Вова выступили в роли арбитров или, скорее, миротворцев. Только Таня больше увещевала, а Вовка обещался всем раздать по жопе, если они немедленно не прекратят. Я поняла, что от меня тоже ждут веского слова и проворчала:

— Ладно уж, если не будете кукситься, я вам расскажу продолжение «мирись-мирись», которое вы ещё не знаете.

Если вы вообще не в курсе, поясняю: есть такой специальный стишок, который положено хором декламировать, когда мирятся — непременно сцепившись при этом правыми мизинцами рук. Да, и качать ещё руками надо под ритм, вверх-вниз.

В те благословенные годы мирилка существовала в следующем виде:

Мирись-мирись-мирись

И больше не дерись!

Если будешь драться,

Я буду кусаться!

А кусаться ни при чём,

Буду драться кирпичом,

А кирпич ломается —

Дружба начинается!

На этом моменте полагалось торжественно расцепляться, и мирный договор навек считался заключённым. Однако, работая в детском саду в две тыщи, не соврать, четвёртом году, я услышала такое продолжение:

Мы залезем под кровать,

Будем кошку целовать!

А у кошки ушки,

Мы с тобой подружки!

Мама — красная звезда,

Помирились навсегда!

Про звезду я решила опустить, а про кошку озвучила. Наташка с Иркой начали ржать так же взахлёб, как перед этим ревели, а потом задёргали руками выше головы, скандируя удлинённую мирилку с такой силой, что я уверилась: надо пойти чаю с мятой заварить. А лучше бы посмотреть: может, в аптечке валерианка в каплях есть, накапать им в компот, что ли — явно же перевозбудились девки от счастья. И костёр надо запалить. Музыку спокойную поставить, посидеть тихонечко, пока они не переубивали тут друг друга…

РЕФОРМА ШКОЛ

Лето восемьдесят пятого ознаменовалось завершением строительства первых двух комбинатов дополнительной ступени в городе Иркутске. Тётя Клара, как завуч, входила в комиссию по приёмке, причём из Октябрьского района её направили почему-то к нам, в Свердловский. Уж не знаю, из какой логики это было сделано, возможно, чтоб комиссия не прикрывала косяки подготовки своего же района? Обратно глупо — Иркутск не такой уж большой город.

Так или иначе, тётя Клара вернулась с приёмки полная впечатлений и во время бабушкиного дня рождения, одиннадцатого августа, как раз делилась новостями с роднёй:

— И компьютеры даже у них стоят! Целый класс, представляете!

Народ уважительно загудел, мол: у-у-у, компью-у-утеры!

Я представила себе те компьютеры и поморщилась. Странные бандуры с экраном чёрно-зелёного цвета, на котором можно было печатать бело-зелёные буквы. Воспоминания об уроках информатики до сих пор вызывают у меня недоумение. Чему нас хотели научить? Зачем тренировали в пересчёте чисел из десятеричной системы в двоичную? Очень странный курс был, невнятный до безобразия.

Не возьмусь угадывать, будет ли нынешний советский курс информатики отличаться от нашего перестроечного. Да и не суть. Главное, что комбинаты дополнительной ступени были отстроены сверхударными темпами — видимо, новое образовательное начальство уж очень переживало за сохранность своих рабочих мест. В целом из рассказа выходило, что учреждения получились впечатляющими, по размеру вполне сопоставимыми с типовыми иркутскими школами.

В нашем прошлом будущем то здание, в котором разместился первый свердловский комбинат, было многолетним долгостроем. Реально, лет двадцать скелет бетонной конструкции торчал угрюмым памятником бесхозяйственности, пока его в конце концов, уже в середине двухтысячных, не переделали под детскую поликлинику. Теперь, очевидно, поликлиника будет в другом месте, а трёхэтажное здание приобретёт непривычный для меня вид.

Основной корпус в сентябре готовился принять учеников, но на месте «бывшей будущей» стоянки и невнятного пустыря за ней — до самого гаражного кооператива — теперь распланировали стадион и спортплощадки комбината, а по другую сторону продолжалось строительство дополнительного блока.

— На совещании сказали, на Свердловский район минимум три комбината будет, — рассказывала тётя Клара, ещё один на Синюшке, из УПК будут переделывать, а третий около Политеха.

— И где там? — удивилась тётя Нина, — Там же застроено всё!

— А где пустырь перед педучилищем.

— А-а! Сразу выше трамвайного кольца? — понял дядя Рашид. — Я видел, там котлован роют.

— Да-да, там! — подтвердила тётя Клара, а я поняла, что если в нашем городе и появится большой католический собор, похожий на епископскую шапку, то расположен он будет явно не там, где мы с Вовкой его помним. Да и вид, наверное, у него будет другой…

— А почему там? — спросила мама.

— Сказали, преподавателей будут привлекать с Политеха, и с остальных учебных заведений тоже. Считай, педучилище рядом, строительный техникум, пожарное училище.

— Высшая школа милиции, — подсказал дядя Саша.

— Да и железнодорожный институт недалеко, — вставила пять копеек Даша, — остановки не будет.

— И до госуниверситета две остановки: нефтехим, математический, а с этого года ещё и информатика, — торжественно закончила тётя Клара.

— И что, эти все ездить будут, школьников учить? — не поверила бабушка.

— Сказали, это будет самый такой комбинат… насыщенный. Там и инженерный профиль будет, и по военному делу, и углублённый компьютерный, и строительно-архитектурный.

— Даже военный?

— А что такого, — тётя Нина тоже заторопилась поделиться знаниями, — у нас в Октябрьском тоже, сказали, будет военка, лётного профиля. Там же и ИВАТУ, и ГВФ[21] рядом.

— Ну, а в нашем-то ближнем что есть? — заторопила мама.

— Во-первых, химико-биологический точно будет, — важно продолжила лекцию тётя Клара. — Лабораторию показывали такую солидную. Ещё иностранные языки.

— Немецкий, наверное? С шестьдесят четвёртой переведут?

— И немецкий, и английский, и испанский тоже. Потом физмат. Общегуманитарный будет — это углублённая литература и история, потом, сказали, может быть, его разделят. И ещё художественно-технологический.

— Это чё такое? — снова удивилась бабушка.

— Это, я так поняла, как технолог-модельер, что ли. По крайней мере, цех швейный на комбинате есть.

Я про себя подумала, что хорошо бы побольше нормальных модельеров. Тем более, что частные ателье разрешили открывать.

— А говорили, дополнительную профессию будут давать, вместо УПК? — спросила Даша.

Чтобы не утомлять вас пересказом всего диалога (а был он длинным, сумбурным и многоступенчатым), скажу, что профессий для освоения предлагалось много. Но не все они присутствовали в каждом комбинате во всём своём многообразии. Думаю, в значительной мере это определялось собственно, специализациями.

Логично, что в нашем первом свердловском одной из специальностей было швейное дело. Потому как поступишь ты в какой-нибудь институт на модельера или нет — это ещё вилами на воде писано, а вот корочка, с которой можно будет смело идти на производство, у тебя уже есть. А написано в ней могло быть разное, от «швея-мотористка» до «портной» определённого ассортимента одежды — это уж в зависимости от успехов. Подозреваю, что преподавать там будут те же мастера, что работают в учебном цехе «Труд» — близко тут, буквально пол-остановки.

Вторым направлением (к моему, честно говоря, удивлению) стало педагогическое. На самом деле даже два педагогических, которые можно было осваивать по отдельности или оптом. Вожатый и воспитатель младшей группы детского сада. Та и другая специальность рекомендовалась для девятого класса и предполагала летнюю практику на три-четыре недели. Воспитательская — понятное дело, в садиках района; вожатская — помощниками вожатых в нескольких пионерлагерях (бесплатная путёвка, между прочим). Был вариант выбрать эти специальности и в десятом классе, но тогда практику нужно было раскидывать на все каникулы в течение года, а это уже сложнее.

Раз уж имелся компьютерный класс, само собой, из этого вырастала специальность «оператор ЭВМ» и параллельная ей машинопись. Нет, машинописи учили не на ЭВМ, а на вполне обычных печатных машинках, здоровенных таких, электрических, причём методом слепой печати, не хухры-мухры, и брали только успевающих по русскому на хорошо и отлично.

Из прочих рабоче-крестьянских специальностей предлагались повар, кондитер, слесарь и электрик.

Желающие заниматься автоделом могли ездить по субботам и воскресеньям в ДОСААФ, и там научиться управлять легковым авто, монстрами ГАЗ-66 или Урал (что соответствовало категориям В и С), а заодно немного поднатореть в навыках автослесаря.

Примерно так же обстояло с «тепличным делом», для освоения которого следовало кататься в круглогодичное тепличное хозяйство, организованное при ИСХИ, и с «цветоводством», но тут уж база было в Горзеленхозе. То и другое далековато, не знаю, найдутся ли желающие.

За два года учащие были обязаны овладеть минимум двумя профессиями (больше можно, меньше — нельзя) помимо учебной специализации.

Кстати, комбинат дополнительной ступени, заложенный рядом со Сквером Кирова, вблизи сосредоточения целой когорты вузов, оказался по набору специализаций ещё более нестандартным. Он пока строился, но слухи о дивной предстартовой ступеньке к вузам расходились большими кругами.

Профилей в нём должно было открыться тоже много, и все едва ли не экзотические: педагогический, медицинский, юридический, художественно-эстетический (да, рисование, искусствоведение и вот это вот всё), литературный и историко-экономический.

Вот там среди «простых» профессий, по которым по итогам учёбы уже выдавали удостоверения о присвоении квалификации, были запланированы и художник-оформитель, и медицинское дело, и переводчик (какого-то там начального уровня), и бухгалтер — наравне с теми же слесарем, парикмахером, поваром и прочими вполне себе рабочими специальностями.

12. ПРЯМ-ТАКИ ПЕРЕЛОМ

ЕЩЁ ЖИВОТРЕПЕЩУЩЕЕ

Кроме того, на дне рождения обсуждали новый асфальт. Всё садоводство укатать за эти дни хозрасчётники, конечно, не успели, но въезд и нашу первую улицу сделали, и даже пешеходную дорожку с одной стороны. Учитывая, что в бабушкин день рождения пошёл дождь, прелести цивилизации заценили все.

Больше того вам скажу, наличие лишних денежек решает многие проблемы. Я, как буржуин, в прошедший четверг заслала Вовку с переговорами, и товарищи асфальтоукладчики за небольшую дополнительную мзду заасфальтировали нам въезды на все родственные участки (плюс отдельно на наш юннатский, естественно), уложив под ними соответствующие трубы для нормального водостока. Да, заказала я для всех, чтоб уж никто нам не завидовал, ни к чему в родне такие чувства. Но на наших трёх участках (мамин с Женей, наш с бабушкой и шаманский) сделали ещё и небольшие площадки под стоянку, из расчёта на две-три машины, на вырост.

И третья из значительны новостей — снижение цен на «Нивы» и «Запорожцы». Более того, ходили упорные слухи — в частности Вовка слышал через своего дядьку, который служил в ИВАТУ — что планируется решение о снятии с хранения и распродаже населению, в первую очередь в сельской местности, УАЗов и ЛУАЗов. При этом машины, как и все вообще в СССР внедорожники, будут в обязательном порядке ставиться на воинский учёт и в случае военных действий подлежать мобилизации, однако, это никого не пугало. Народ мечтал — эх, если бы в своё пользование уазик! Это ж в какие чигиря за ягодой залезть можно! А сбор лесной ягоды в наших краях всё ещё был чрезвычайно популярен, особенно тех, что в садах не росли ни в каком виде: черники, голубицы, брусники, клюквы. Да и вообще — машина проходимая, ремонтопригодная. А если «буханку» ухватить — сколько в неё народу можно посадить!

Однако, конкретных новостей по военным машинам пока не было, а гражданские — пожалте. Газетку со столбиками новых и старых цен передавали из рук в руки.

Тётя Валя вздохнула:

— Эх, накопить бы на вот эту хоть! Всего две шестьсот…

— Да она же маленькая, — выпятила губу тётя Клара.

— Маленькая — да своя. Мы с ребятишками что — не вместились бы?

Меня, конечно, больше интересовали нивы — машина отличная, по бездорожью едет великолепно. Вроде бы, основную часть своих «детских болезней» должна уже изжить. Мы бы купили, в самом деле.

Да я бы её и по старой цене, десять триста, взяла. А теперь стало девять тысяч — ещё лучше, деньги есть. Но ездить-то как? Ещё восемь с половиной лет нам не светит. Разве что «Муравья» купить. Я слегка толкнула Вовку в бок:

— Вов, давай «Муравья» купим?

«Муравей», кто не в курсе — это такой мотороллер, трёхколёсный и с кузовком. В деревенском хозяйстве — очень удобная вещь. По садоводству гонять — кто нас остановит?

— Надо узнать. На них, может, тоже очередь стоять надо.

— Деда спроси, мож, у него по своим каналам быстрее получится.

И, между прочим, снова на слуху были дела, как позже говорили, коррупционные. Кстати, Соколова, директора Елисеевского гастронома, в этом варианте событий не расстреляли (Андропов, в отличие от Черненко, своё слово держал), и дали даже не по максимуму (двадцатку), а всего-то десять — смягчились, за активное сотрудничество со следствием. Зато уж Узбекское дело по припискам и коррупции продолжало греметь, и круги от него расходились до самого верха…

А чистки продолжались, о чём нам периодически сообщала баба Рая, тщательно отфильтровывавшая информацию об этом и составлявшая из мизерных крупиц картину не хуже штатных аналитиков.

АВГУСТОВСКОЕ

В крупном свинарнике дела шли по графику. Вова с Женей скатались до свиноводческих хозяйств, прикупили пару хрячков на ремонт. В конце сентября должны были опороситься первые молодые мамки, из приплода которых предполагалось отобрать ремонтных девчух, и нужно было прикупить небратских им кабанчиков (обязательно на пару месяцев постарше).

Использовали для такого случая свежеприобретённый автомобильный прицеп, в который, конечно же, поставили специальную транспортировочную клетку, поверх прикрыв её брезентом. А то этим лопоухим бандитосам только дай волю — сразу повыскакивают. Поместили пацанов в карантин, каждого в отдельную стаечку, и ходили они там важно, кум королю.

Из прекрасного — в середине августа мы с Вовой съездили и получили авторские экземпляры первой книги «Там где бьётся железное сердце Сибири» — именно не в журнальном, а в книжном варианте. Приятно, что ни говори. Одну книгу я сразу задарила Наташке, другую — Тане с Иркой, третью — папе. Ещё одну торжественно поставила на полку к «собранию сочинений». Остальные шестнадцать сложила стопкой в Юбилейном, всё равно шкаф пустой стоит — пусть лежат, есть не просят. А то вот так понадобится кому-нибудь подарить — а у меня в заначке ветер гуляет. Опять же, товарищам из органов будет что при случае почитать.

ДЕНЬ ЗНАНИЙ. МДЭ

Первого сентября мы поехали в город. На велике, конечно. Помимо комфортабельного мягкого багажника к рулю Вовкиного велосипеда была теперь присобачена корзинка, в которую, к примеру, входил рюкзак с учебниками. Правда, сегодня вместо рюкзака корзина была полна букетами, которые мама с бабушкой выращивали всё лето и практически насильно нам всучили — первое сентября же! Надо учителям дарить!

Зачем учителям столько ботанического мусора, я никогда понять не могла. Да, что там! Наверное, из-за этих первых сентябрей я и букеты не люблю. Как оно потом начинает дружно увядать, вода то протухнет, то прокиснет, вёдра эти таскаешь… Фубля. Люблю цветы живые — растут, глаз радуют. А ещё больше люблю конфеты.

Однако, с хорошими конфетами и шоколадками был определённый дефицит, так что пришлось ограничиться штатными гладиолусами.

В школьном дворе яблоку негде было упасть, так что мы прицепили велик около стекляшки (магазин напротив школы), взяли свои букеты и пошли искать ответственных лиц.

Мы нашли Татьяну Геннадьевну, которая отвела нас к завучу старшего блока, а та, в свою очередь — к классной руководительнице четвёртого «а», к которому мы были приписаны — биологичке Марине Ивановне, женщине мягкого характера, полноватой, голубоглазой, с короткой светло-русой стрижкой. Подозреваю, что всё было оговорено задолго до нашего прихода, потому что нам выдали листок со списком дат и времени, когда нужно было подойти и решить: консультации нужны, посещения или ещё что. И только по рисованию был сразу перечень тем, которые следовало отрисовать. Ну и супер.

Дальше мы поехали в музыкалку. Дни наших занятий были определены как среда и суббота.

— Это очень удобно, что среда, — жизнерадостно объяснила мне моя гитаристка, — и время я тебе оставила очень подходящее. Сразу после занятия — на сольфеджио!

Вова, который маячил в дверях, чтобы узнать назначенное мне время и записаться по возможности одинаково, сделал такое лицо… А когда он услышал, что кроме сольфеджио полагается ещё и хор — тоже в среду, пристроенный по времени так, чтобы первоклашкам никуда не ходить… Я думала, он сразу умчится. Но Вова принял этот удар мужественно, со всей возможной стойкостью, хотя сделался столь убийственно серьёзного вида, что мне так хотелось ржать — думала, я лопну.

— Ну, что, твоя душенька довольна? — спросил он, когда мы выскреблись из кабинета хора (на втором этаже) в коридор.

— Вова! Помни о развитии мозгов, — изо всех сил не ржа, призвала я.

Он вздохнул с таким видом, дескать: всё равно спорить с тобой бесполезно, и развернул меня вниз:

— Пошли, узнаем номера счетов.

Списки с лицевыми счетами новичков были вывешены на стенде рядом с раздевалкой, мы выписали свои циферки, доехали до ближайшей почты и заплатили сразу за девять учебных месяцев — чтоб до следующего года голова не болела. Двадцать семь рубликов на двоих, фигня вопрос вообще.

С этими музыкальными школами и прочими сдачами зачётов канители стало больше. Кроме того, сентябрь в Иркутске — самый месяц копки картошки. В высоких грядах-коробах, да под толстым слоем мульчи картошка уродилась крупная, красивая, рекордный куст (каждый, раз уж это эксперимент, взвешивался отдельно) потянул на восемь с лишним килограмм. Родственники удивлялись нашей необычной технологии, а ещё больше — результатам. Спорили о том, сто́ит ли так упираться, чтобы получить впечатляющий урожай с небольшой грядки или проще привычным образом кусок в несколько раз бо́льший засадить. Нашлись адепты и той, и другой стороны.

Но на фоне горки картошки с крупной карточкой сорта и указанием «с одного куста», охотно фотографировались многие. К тому же, опять приезжал Пал Евгеньич, а, значит, фотки будут цветные.

СЪЕЗДИЛИ, ПОНИМАЕШЬ, В МУЗЫКАЛКУ…

11 сентября 1985, среда.

Объём общеобразовательных знаний четвёртого класса для взрослых мозгов оказался, понятное дело, смешным. Тут мы всё прошли и всё сдали, в полном соответствии со школьной пословицей, пролистав на скорую руку учебники, буквально за один день, экстерном. Рисунки я тоже за вечер изобразила, сразу за двоих. А вот с инязом возникли некоторые проблемы.

У Вовки, при всей его словарной базе, английский получался с чудовищным немецким акцентом. А у меня — испанский с колумбийским! Моя учительница никак не могла понять, почему я настолько криво произношу некоторые слова, а я непроизвольно сбивалась на манеру говорения Шакиры, несколько песен которой в прошлом будущем я как-то выучила по приколу (с переводом, между прочим, благодаря которому я могла блеснуть знаниями отдельных испанских фраз и выражений типа «не хлебом единым жив человек» и тому подобных).

В музыкалке особых проблем не было, мы учились бренчать на гитаре и дудеть в саксофон, начальные уроки сольфеджио, вопреки моим опасениям, вообще оказались примитивнее некуда. Зато хор вызывал у Вовы стойкую изжогу, особенно слащавым детским репертуаром.

Дважды сходив на тот самый хор, мы решили забить на него (или положить большой болт, если так удобнее), и если уж нас выгонят к новому году из-за этого хора — то и хрен с ним, сил у меня нет петь про весёлого жука.

Рассуждая таким образом, мы вывалились на крыльцо музыкалки и увидели, что рядом с пристёгнутым к дереву Вовкиным великом дежурят два невыразительных товарища в совершенно непримечательной одежде. Так-так…

Мы с Вовкой переглянулись. Он слегка пожал плечами, дескать — посмотрим, чего хотят. Бежать было очевидно бессмысленно. Куда бежать, в самом-то деле? Да и зачем?

— Ваш велосипед? — вежливо спросил дядька, который на вид показался мне постарше.

Ой, можно подумать, они не знают! Вовка в ответ ехидно спросил:

— А что, припаркован в неположенном месте?

— Повежливее со старшими надо, мальчик, — строго сказал второй и прихватил меня за рукав курточки: — Пройдёмте.

Газа у Вовки сделались злые:

— Руки убрал от неё! Иначе хер вам, а не беседа.

— Да погоди-и, — успокаивающе начала я, — это, может, совсем не те, которые нас слушают. Левых каких-то прислали…

— Да по́хер мне, кого они прислали! — внезапно забыковал Вова.

Потом, разбираясь в эпизоде, я подумаю, что в этот момент он просто устал. Устал быть маленьким. Устал под каждое своё утверждение подводить мощную аргументационную базу (иначе контраргумент один, но железобетонный: дети глупости придумывают). Устал ждать и опасаться, куда нас вывезут наши растоптанные бабочки. Сорвался. А пока я просто обалдела.

Дядька, державший меня за куртку, нахмурился и прихватил сильнее, слегка прижав плечо:

— А ну, ты… — это, конечно, Вове.

А я непроизвольно зашипела — потому что больно же.

Это, наверное, стало последней каплей, потому как Вова включил бешеную росомаху.

Я как всегда не успела увидеть, что произошло. Просто вцепившиеся в плечо клещи исчезли, рядом кто-то зашипел, почти как я недавно. Потом другой голос охнул. А глаза у меня вообще фиксировать не успевают. Мелькает всё…

— Садись, — хмуро велел Вова, уже отцепивший велосипед. — Мы передумали разговаривать.

— Ты с ума сошёл, — сказала я его спине.

— Будут ещё мою женщину хватать! — и с такой яростью он это сказал, что я поняла — вот он, срыв.

— Чё сделал-то?

— Что должно[22].

— Да не-ет. Этим что сделал?

— А-а… Больно, но не смертельно. Через пару минут одыбают.

Однако, через две минуты нас догнал обычный милицейский бобик и остановился впереди, перегородив обочину.

— Давай уже не будем заваливать город трупами, а? — попросила я[23].

— Попробуем, — проворчал Вова, и пристегнул велик к ближайшему столбу.

— Драки устраиваем? — строго и как-то весело спросил выпрыгнувший из машины лейтенант.

— А что, защищать девочек от неизвестных мужиков теперь запрещено? — вызывающе спросил Вова.

А, между прочим, в таком разрезе ситуация выглядит вполне в нашу пользу. Мы переглянулись и слегка кивнули друг другу. Этой версии и будем держаться.

— Разберёмся, — веско кивнул лейтенант. — Придётся вам проехать с нами в отделение.

СИЖУ НА НАРАХ Я…

Я ухватила Вовку под локоть, не дожидаясь, пока меня снова начнут принимать под белы руки, а Вова — кого-нибудь калечить. Так мы и сели в бобик — но не в заднюю будку для злостных правонарушителей, а на сиденье сразу позади милиционеров, отделённое от них решёткой.

— Занятно, — я с любопытством огляделась, — ни разу так не ездила. Ой, нет, вру! Ездила! Сестра Адеевская* в ментовке работала, как-то мы с ней ехали, в другой машине мест не хватило, так мы вот так же сели.

Мне снова страшно хотелось хохотать, всё напоминало какой-то не очень умелый спектакль. Вовка злился. Хотя, может, он и правильно злится, и всё это на серьёзных щах…

Милицейский участок был похож на все подобные участки, виденные мной ранее. Крайне неприветливый. Общее ощущение — холодно, много железа, то, что не железное, выкрашено голубой масляной краской (те же панели до двух третей стены, выше — известковая побелка. И такое… не то что бы обшарпанное, но как будто все предметы (столы, стулья, сейфы) уже где-то стояли, стали там не нужны, и кто-то предложил перетащить их в милицию.

Наверное, с точки зрения создания угнетающей атмосферы, всё это полезно. И коридоры гулкие и как будто шепчущие, словно специально спроектированные для того, чтобы каждый ваш шаг звучал чётко и отдавался эхом, желательно множественным.

Но, блин, как же убого-то всё…

— Я бы здесь ремонтик сделала, — скептически заценила обстановку я, вызвав косой взгляд лейтенанта. Вовка поправил на плече футляр с саксофоном (это гитару можно на занятия не брать, а саксофон у каждого ученика свой) взял меня за руку и хмуро спросил:

— Куда?

Лейтенант кинул на нас странный взгляд и повысил голос:

— Батоев!

— Чё?! — откликнулись из-за высокой деревянной стойки.

— Этих проводи.

Из-за крашеного голубого барьера всплыло большое бурятское лицо в фуражке:

— Этих, что ли?

— Ну!

— Потерялись, что ли?

— Драку на улице устроили.

Бурят осмотрел нас внимательно, не нашёл признаков побоища и недоверчиво уточнил:

— Друг с другом, что ли?

Лейтенант начал слегка злиться:

— Двоих мужиков избили!

— Ты шутишь, да? — широко и искренне улыбнулся Батоев, из чего я заключила, что даже если это всё срежиссировано, то товарищ сержант не в курсе событий. — Эта — маленькая совсем…

— Оформляй давай, и в детскую!

— Да понял, чё… Фамилии говорите…

Я представила, что сейчас начнут изображать процедуру вызова родителей или звонков в школу, и заявила:

— Дэвис, А́нджела Франковна.

13. КЭГЭБЭШНИКИ

СВОБОДУ АНДЖЕЛЕ ДЭВИС!

Лейтенант, почти вышедший из помещения, резко развернулся на каблуках.

— Чё, прям Дэвис? — удивился сержант Батоев, старательно записывая.

— Ага. Папа у меня негр был, разве не видно? Учиться приезжал в медицинский из Камбоджи. Я получилась мулатка.

— Надо же! — от души удивился сержант.

— А я — Валуа Анри Генрихович, — Вовка насмешливо смотрел на лейтенанта. — Мой папа был француз, поэтому я белый.

Лейтенант подошёл к нам почти бегом:

— Вы чего тут комедию устроили?

Я честно похлопала глазами:

— У вас нет возможности подтвердить или опровергнуть эти данные.

Ну, реально, у нас с собой никаких документов.

— «И моё слово, как лица королевской крови, — Вова улыбнулся фирменной герцогской улыбкой, — не может быть ложным»[24].

Лейтенант дёрнулся через стойку:

— Батоев, бл***, чё ты пишешь?

— Так чё, не Дэвис, что-ли? — сержант Батоев, кажется, даже обиделся.

— Дэвис-Дэвис, — успокоила его я. — Это товарищ лейтенант нервничает, опасается, что не тех поймал.

На этом сердито покрасневший лейтенант лично увёл нас в глубь участка по длинному коридору, где обнаружилась большая комната с длинными скамейками по периметру. Кусок стены, выходящей в коридор, был забран решёткой с решётчатой же дверью.

Дверь закрывалась оригинально — на засов в виде буквы Г, перекидывающийся поворотом. При этом петля в короткой стороне засова должна была совпасть с петлёй стационарной, приваренной к основной раме — для запирания на навесной замок. По всей вероятности, постоянно открывать и закрывать этот замок сотрудники считали излишеством, посему он был навечно замкнут на короткой стороне засова и, соответственно, вместе с ним туда-сюда перекидывался. Ну, как бы закрыто, чё…

В комнате сидела кучка шпаны, уставившаяся на нас с ленивым интересом.

Лейтенант распахнул железную дверь и несколько издевательски поклонился:

— Прошу, ваше величество.

— Это когда Анри станет Генрихом. Пока что «ваша светлость», — высокомерно кивнул Вова и вошёл в камеру (или как назвать это помещение?) с видом герцога, инспектирующего Бастилию.

— Свободу А́нджеле Дэвис! — заявила я и вошла следом. — Но пасаран![25]

Лейтенант хмыкнул, закрыл скрежещущую дверь и перекинул засов. И демонстративно ушёл.

Вовка оглянулся, выбрал с его точки зрения приличное место, аккуратно пристроил в углу саксофон, сел, хлопнул по лавке:

— Садись, дорогая.

Я приткнулась рядом:

— Ну чё, типа игра в плохого полицейского?

— М-м. Посмотрим, явится ли хороший. И после чего.

Шаги лейтенанта затихли в недрах участка, и операция по принуждению нас к смирению… отцвела, не успевши расцвесть[26], как говорится.

Шпанцов было четверо — лет по пятнадцать, с пробивающимися уже усиками. Они неторопливо поднялись и побрели в нашу сторону фирменной шаркающей походкой, обступили кружком. Вчетвером-то против одного чё не покуражиться?

Тот, что держался предводителем этого анархического отряда, остановился против Вовы, блатно сгорбившись и сунув руки в брюки — этакий гопарский шик:

— Сʹышь, пацан, есть…

Что «есть», мы послушать не успели. Вовка метнулся вперёд развернувшейся пружиной. Через пару секунд он уже вытирал окровавленную руку о футболку четвёртого, совершенно остолбеневшего, пацана, который на своё счастье оказался последним в этой кодле:

— Первую помощь оказывать умеешь? — тот помотал головой. — А придётся.

Предводителю анархистов прилетело основанием ладони в нос — отсюда и кровища. Второму локтем под дых. Третьему отсушило ногу.

И когда лейтенант с перекошенным лицом примчался и замер у решётки, Вова сидел на своём месте всё с тем же видом скучающего герцога. Я — смирненько у него под боком. Следом за летёхой притопал сержант Батоев:

— Ёх!.. Вы чего это?

Вова внимательно посмотрел на пацана с кровавой отметиной на футболке, и тот, заикаясь, сказал, что дружбаны, мол, подрались между собой. Скажешь тут, если тебя в противном случае грозятся встретить и все пальцы на руках поломать. И глаза такие…

Если сами пацаны и хотели что-нибудь возразить, то пока не могли.

— Пойду ваты из аптечки принесу, ага? — сказал сержант Батоев и исчез.

— Так, — процедил лейтенант, — ты, Анджела Дэвис, пошли со мной.

Вова проводил нас внимательным взглядом и потянул к себе футляр с саксофоном.

— Итак, Анджела…

— Слушаю вас очень внимательно.

Лейтенант посмотрел на меня строго:

— Что ты можешь рассказать о произошедшей драке?

— Я вообще не поняла — что они вдруг бросились друг на друга.

С полминуты мы молча таращились глаза в глаза.

Из глубин участка внезапно раздались душераздирающие звуки, заставившие лейтенанта вздрогнуть. Если вам довелось когда-нибудь существовать рядом с начинающим духовиком, то вы понимаете, что первые упражнения — отнюдь не шедевры. Вовка, к примеру, чтобы нас не мучить, уходил репетировать в утеплённый сарай, неоспоримыми преимуществами которого были удалённость и звукоизоляция. Сейчас, как вы понимаете, он решил себя не сдерживать.

ПО СУЩЕСТВУ ДЕЛА

Тащ лейтенант символизировал собой борьбу долга и раздражения:

— Я имею в виду драку около музыкальной школы.

— По-моему, вы неверно квалифицируете это событие.

Он нахмурился:

— И как же я должен его квалифицировать?

— А вы дайте мне бумагу, я сама опишу.

Он хмыкнул и подвинул мне лист:

— Ну, давай.

— На имя кого?

Под его диктовку (и саксофонические экзерсисы) я переписала шапку, в которой, между прочим, значилось не только «Начальнику такого-то отдела» с именем и званием, но и от кого — конечно же, от Дэвис Анджелы Франковны. Я продолжала гнуть свою линию.

Дальше получился следующий текст:

«По существу событий 11 сентября 1985 года могу пояснить следующее.

Выйдя из музыкальной школы, я была остановлена двумя неизвестными мне мужчинами, один из которых грубо схватил меня за руку и потребовал, чтобы я села с ними в машину. Было ли целью упомянутых мужчин совершение действий сексуального или членовредительского характера, мне неизвестно, однако они имели ярко выраженное грубо принудительное свойство[27]. Мой товарищ, видя это, прибег к мерам необходимой обороны, после чего мы уехали. Записано мной лично. 11.09.1985».

И размашистая подпись:

А. Дэвис. Patria o muerte![28]

Я подвинула ему листок:

— Так нормально?

Лейтенант пробежал глазами листок, потемнел лицом и как даст ладонью по столу (я аж подпрыгнула, честно):

— Да что ты мне голову морочишь!

Саксофон оборвал свои завывания, брякнул железный перекидной засов, и по коридору прозвучали лёгкие шаги. Вовка зашёл в кабинет и скучным голосом сказал:

— Ещё раз на неё крикнешь, рапорт будешь писать из больнички. Где там ваши придурки со своей машиной? Достал меня сегодня этот хор идиотский, и вы тут ещё со своим цирком…

— Это что за разговоры? Вы понимаете, где вы находитесь?

Вова поморщился:

— Слушай, лейтенант, вот чё ты меня бесишь? Вам надо было нас на беседу вытащить? Ну. Щас я начну снова девятилетку изображать, и хрен ты кому чё докажешь, что это всё тебе с пьяных глаз не приснилось.

— А тех дяденек другой дяденька избил, который мимо проходил. И мы его не знаем, — честно-честно сказала я специальным детским голосом и для верности несколько раз поморгала глазами.

В коридоре раздалось одинокое топанье, следом закричал и заругался сержант Батоев. Вестимо, тот пацан, об которого Вовка кровь вытер, побежал (но был остановлен бдительным сотрудником).

Лейтенант смотрел на нас, откинувшись на спинку стула:

— Есть же записи.

— Это подделки, — равнодушно сказал Вова. — С видеоматериалами, конечно, будет сложнее, но не думаю, что их у вас много, если вообще есть.

Несколько секунд висела пауза. Потом лейтенант встал и вышел.

— Что думаешь? — спросила я.

— Да ничего не думаю. Надоело мне притворяться.

Ещё бы. Достало прям до печёнок.

СПЕЦИАЛИСТ ПО ДЕТЯМ

Где мы были, я не могу вам сказать. Серое здание. Задний рабочий двор без каких-либо обозначений на двери. Во дворе довольно много по советским меркам машин — пять или даже шесть. Около крайней, с задранным капотом, возился мужичок в замасленной робе, ещё трое в форме курили и давали ценные советы. Все четверо лениво мазнули по нам взглядами. Внутри, однако, имелся охранник, сурово потребовавший документы или (за неимением оных) хотя бы имена.

— Так Анджела Дэвис, — отрекомендовалась я, — товарищ лейтенант не даст соврать.

Так и записали нас: Анджела Дэвис и Анри Валуа. По ходу дела, это теперь наши подпольные клички. Хотя…

— Нас теперь любой дурак найдёт, которому не лень, — проворчал Вова.

— А особенно не дурак, — согласилась я.

Нам показали всякие документы, удостоверения и прочие печати. Но дело было даже не в этом. Если бы какие-нибудь западные спецслужбы взялись представляться органами, они бы такой развесистой клюквы понавешали в стиле Шварценеггеровского милиционера и злых мужиков в ушанках с малиновыми околышами (хоть бы и летом), но никак не вот эту вахту, ремонт полудохлого бобика и рапорта́ в трёх экземплярах.

Кабинет был серенький. Человек был серенький, в сереньком костюмчике. Да и всё вокруг было серенькое, унылое и одинаковое. Но, справедливости ради, немного поновее, чем в ментовке.

Дядька, которого отправили к нам беседовать, был, видать, специалистом по работе с детьми. Лет тридцати пяти. Майор, наверное. Или по́дпол уже. Первым делом он попытался завязать с нами, тысызыть, контакт.

Зубодробительно.

Вова смотрел на него, сложив брови домиком.

— Простите, вы читали наше дело?

— Пусть эти вопросы вас не беспокоят…

Я попробовала зайти с другой стороны:

— А папку, которую предположительно ваши товарищи изъяли у меня из шкафа, вы хотя бы видели?

— Ребята, есть круг вопросов, которые я не должен…

— Послушайте, юноша… — начала я.

— Тогда позовите того, кто читал, — перебил меня Вова, — иначе это бессмысленный фарс.

Мужик помолчал.

— Хорошо, я читал…

— Тогда какого хрена? — Вовка навалился грудью на стол. — Ты мне во внуки годишься! «Дорогие ребята», бл***… Чё смотришь? На троллейбусе тебя пару кругов по городу провезти, чтоб ты уверился, что никто меня этому не учил?

— Погоди, Вов, не разоряйся. У вас есть конкретные вопросы? Без «давайте жить дружно» и прочей фигни?

Товарищ предположительно майор хмыкнул. Открыл папочку.

— Что такое бэлээм?

— Блэк лайф мэттер, — с ужасным немецким произношением выдал Вова.

— «Чёрные жизни важны», — перевела я. — Движение, которое из борьбы за равноправие сделалось расистским обратного толка и послужило одним из спусковых крючков гражданской войны в США.

— Как это — «обратного толка»? — не понял майор.

— То и значит. Не все жизни важны, как вы могли заметить, а только чёрных.

— А самыми ущербными членами общества становятся белые цисгендерные мрази, — добавил подробностей Вова.

— Кто?

Я постаралась сформулировать максимально чётко:

— Мужчины белой расы, которые отказались совершать транс-переход или становиться… мнэ-э-э…

— Пидорами, — подсказал Вова.

— Мда. Или бисексуалами. Или кто там ещё из всего списка полов…

Выражение лица товарища майора было бесценно.

Короче, до остальных вопросов сегодня руки не дошли. Пришлось объяснять по порядку, с чего всё началось, про первые громкие камин-ауты, да как феминистическое движение выродилось в фем-истери́ю, как активисты неграм ботинки целовали, про первые погромы в США, захват Капитолия и прочее, и прочее…

Вова посмотрел на время:

— Четыре часа уже. Потеряют нас.

— Хорошо. На сегодня мы закончим. Ребята вас отвезут…

— До того места, где я велик оставил, — Вовка посмотрел на меня, и мы согласно друг другу кивнули. Особых дел в городе у нас не было.

— А в следующий раз давайте уж вы, «приезжайте к нам на Колыму»[29]. — поторопилась с предложением я. Не хочу я сюда шастать. Им надо, пусть таскаются. — Представьтесь хоть бы корреспондентом. Только чего-нибудь такого, что наши купить не смогут. А то ведь они будут выпусков ждать. И имя дежурное, не тащмайором же вас, в самом деле, навеличивать.

— Что-нибудь придумаем, — сдержанно пообещал специалист по детям. — А звать меня можете Сергей Сергеич.

И нас отправили домой.

И чтоб вы поняли всю серьёзность ситуации, заезд на троллейбусе таки состоялся, через три дня, в субботу. Не то что бы ночью, но очень ранним утром, полчетвёртого, по пустому городу. Дядьки в сером пришли, наш Сергей Сергеич, начальник троллейбусного депо с мастером-наставником производственного обучения. Последние два были в афиге, если простыми словами говорить, особенно от Вовиных комментариев типа: «Тут у нас секцион, проходим накатом», — или: «Активная стрелка[30], проходим на силе, чтобы повернуть налево».

Зато тащ майор, кажется, наконец-то поверил.

НАСТАЛО ЕГО ВРЕМЯ!

16 сентября 1985, понедельник.

Сентябрь перевалил за середину.

На меня напал зверь неписун. Люди, регулярно пишущие, знают, что это такое. Лет двести назад подобное состояние изящно называлось «муза меня покинула».

Стоял на редкость тихий обеденный перерыв, никто не ломился, не возвещал об авралах и полундрах, Вовка спокойно валялся на кровати у меня за спиной и читал книжку, на стекле жужжала заблудшая муха. А я понимала, что ничего не могу прямо сейчас выродить. Вот ступор и всё. Нет, можно было бы припомнить что-то из старенького, из другого мира, но это так нудно, писать одно да по тому, честное слово… Взгляд упёрся в полку с рабочими юннатскими журналами. А что?.. Я встала, прошлась пальцем по корешками, вытянула один.

— Ты чего? — спросил сзади Вовка.

— Настало время картофеля, — голосом для озвучки трейлеров к блокбастерам объявила я.

Кстати, интересно, знает ли здесь кто-нибудь кроме переводчиков слова «трейлер» и «блокбастер»? А то я как-то читала в воспоминаниях (простите, не помню автора), трое переводчиков, муж с женой и их друг — все вместе не знали, как перевести слово «гамбургер». Человек вошёл в здание аэропорта, неся гамбургер в руках, и они втроём решили, что это, наверное, плащ. А через два абзаца герой его съел. Смешно, конечно, но разница культур рулит, чо уж.

Ладно, не суть.

— Реально, про картошку писать будешь? — с любопытством уточнил Вова.

— Да. Хочу серию брошюр «Умный огород». Начнём с картошки. Уж тут у нас технология отработана на ура.

— И как назовёшь?

— Ну-у… например: «Ведро картофеля с куста — миф или реальность?»

— Хм… — Вовка повозился и сел. — Звучит откровенно заманушно.

— Ну, и нормально.

— А не воспримут нас как шарлатанов?

— Ну… — придуманная фраза мне страсть как понравилась, и я не хотела отступаться, — давай сместим её на задний план, и фотку фоном поставим с полным ведром. А назовём: «Картофель: технология интенсивного землепользования в условиях малой площади посадок».

— Сильно заумно.

— Тогда: «Картошка на даче: рекордный урожай!» И огромадными буквами.

— Нормально! А вот то первое можно на первой странице подзаголовком дать. Только нужна пометка «природное земледелие», иначе все будут думать, что это переудобренное.

— А я ж хотела серию «Умный огород» назвать. Уже два хэштега получается.

— Ну, подумай, как их скомпоновать.

— Да я, в принципе, уже придумала.

— Я в тебя верил! — удовлетворённо сказал Вова и довольно спрятался за книжку.

14. ПРОСТО ЖИЗНЬ

Я НЕЧАЯННО ЦИТИРУЮ ИЛЬФА И ПЕТРОВА

А я действительно придумала. И более того, придумала схемку структурного размещения хэштегов. Глядишь, по ходу ещё что-нибудь знаковое припомнится, можно будет тоже включить. Например: «доступно каждому» или «справляются даже дети!» С подначкой такое. И каждую фразочку в отдельной полоске, можно разных цветов. Допустим, с овальными краями. Дизайнер я — просто огнище!

Кстати, слово «хештег» для доинтернетной эры — тоже неведома зверюшка.

Две недели я сочиняла пользительную брошюру (фу, блин, каждый раз, когда пишу это слово, в голове кто-то строго так говорит: «Жюри, брошюра, парашют», — хоть к психиатру иди…), рисовала картинки, составляла таблички и чётко расписывала календарь работ. Финальные подразделы дописывала уже по итогам копки самой поздней картошки. На своеобразный праздник урожая мы, конечно же, снова пригласили Пал Евгеньича, с замерами и завесами. Результат не подкачал, и вся родня, которая пришла поглазеть на финал эксперимента, осталась в полном восторге. Наш журналист нащёлкал целую гору фоток, и тоже умчался в полном восторге. Я обещала ему, что все сведения будут переданы в издательство в виде книжечки, и, надо полагать, пособие по получению рекордных урожаев можно будет приобрести в магазине «Семена» и книжных города. И, между прочим, я ещё Ставропольским обещала всё это заслать!

Чем дальше тем больше я уверялась в том, насколько важно издание этой брошюры. Это мы имели возможность сёрфить по интернету и перебирать горы информации — и то в своём уже взрослом возрасте. А девяностые как вспомню! Городские люди бросились огороды сажать, никто толком ничего не знает, хватали любые книжечки, которые попадались на лотках и развалах — а они в большей части рассчитаны на европейскую часть России! Сколько народ косяков напорол…

К примеру, хотя бы, бессмысленная и беспощадная мода на борьбу с сорняками чего стоит! Когда земля перекапывалась и перетряхивалась через всякие крупные ячейки или (кто продвинутый) через старые панцирные сетки от железных кроватей. Детей часами заставляли на них скакать, пока взрослые новые порции земли подкидывали, отсеянные корни кто сжигал, кто в лес тачками вывозил. Даром, что в земле семян от тех сорняков на двадцать лет вперёд насеяно…

Надо будет ещё брошюрку по общим подходам к землепользованию забубенить, чтоб люди зря на дурацких работах не убивались.

Через пару дней Пал Евгеньич подкинул нам фотки (на которых, кроме картошки, мы были в компании морковки, свёклы и прочих огородных культур), ещё неделю я сочиняла обложку, а потом попёрлась в «Восточку».

Хотя, что я вам вру? Ни фига я не попёрлась. Вова меня повёз. Ездить с ним на велике — одно удовольствие. Он и раньше (в нашем взрослом прошлом) был лось, и сейчас. Если б я не верещала от страха, наверное, до шестидесяти километров в час развивал бы. И, главно, ржёт!

Обезбашенный на всю голову, короче.

Ввалились мы в редакцию такие:

— Здрассьте! А мы к вам по линии партии!

— Очень интересно, — сказал товарищ редактор, хотя по виду никак нельзя было утверждать, что прям очень. Да и ладно.

— Значит, так, — я решительно расстегнула портфельчик и шлёпнула на стол папку с условным названием «Картошка». — Партия сказала: надо. Есть возражения?

— А о чём, собственно…

— О том, что надо накормить людей. Отечество в опасности!

Вовка толкнул меня в бок. Редактор заметил движение и сложил брови домиком.

— Нет, я могу через горисполком зайти… — я потянула папку со стола.

— Показывайте, что там у вас.

— У нас уникальная экспериментальная технология, — веско сказал Вова, — до последнего момента она была засекречена.

Редактор откинулся в кресле с таким видом, как будто в нём боролись две основных эмоции: крайнее сомнение и «а вдруг?» — и ещё, на заднем плане, страшное желание выпереть нас с треском.

— Я ваши чувства очень понимаю, — неожиданно для себя сказала я, брови редактора подскочили ещё выше, а глаза раскрылись, — но на данном этапе крайне важно, чтобы новейшая технология пошла в народ раньше, чем её успеют перехватить какие-нибудь бюргеры. А с полиграфией у них дела обстоят сильно бодрее, чем у нас, сами знаете: набор электронный, допечатная подготовка на такой объём три-пять дней, а не месяцев. Так что, товарищи…

Редактор сурово поджал губы:

— Толстая брошюра получилась?

— Напротив, около одного авторского листа текста и несколько иллюстраций. Но рисунки архиважно оставить довольно крупными, чтобы ясно были видны все схемы и читались подписи. И обложку мы составили. Весьма существенно, чтобы выглядела она именно так, с упомянутыми подробностями.

— Давайте посмотрим.

— Есть ещё набор фотографий сбора урожая непосредственно этого года, — добавил Вова, пока редактор просматривал материалы.

— Только все мы вам не дадим, — сказала я, вызвав косой скептический взгляд, — несколько выберите, остальное нам самим надо.

Короче, смех и грех. Сдали мы брошюрку (предупредили, что это ещё не конец, дальше будут ещё, всякие тематические), на улицу вышли, я говорю:

— Поехали, до «Мелодии» прокатимся? Кассеты посмотрим.

МОДЕРН ТОКИНГ

А в музыкальном магазине нам внезапно предложили «Модерн токинг». Были кассеты и даже пластинки, внезапно щедро выпущенные фирмой «Мелодия» в количестве достаточном для всех желающих, а не так, чтоб у прилавков очередная битва за урожай. На изнаночной стороне пластиночного конверта сидели Томас Андерс и Дитер Болен — молодые, улыбающиеся и со слегка подкрашенными блеском губами и даже как будто ресницами. Не знаю, наверное, для съёмки так полагалось или уж для сцены, потому что, вроде бы, мужики были оба правильно ориентированные. Этот их сценический макияж, надо сказать, ввёл некоторых советских зрителей в заблуждение. Знаю, к примеру, случай, когда один товарищ фотку Томаса Андерса в армии в тумбочке держал, в качестве симпатичной певицы, мдэ.

Пластинка стоила три пятьдесят, кассета «сони» — двадцать пять. Жабы-то у нас какие! Но для меня вопрос выбора не стоял — нам нужна была и пластинка, и кассета.

Ну и что, что проигрыватель в свинюшник переехал! Там же Рашидка в подсобке частенько кантуется, будет слушать. Да и поросятам пойдёт, оно ж такое бодренькое.

А вот домой пошла бы кассета — девчонки приедут, рады будут модному музону и вообще. Однако же, на обратной стороне оказались какие-то невнятные итальянцы. Продаван уже привычный к нашим индивидуальным заказам, спросил:

— Записать вам на другой стороне что-то конкретное?

— «Зи зи топ»? — предложил Вова.

— Да ну, нафиг! — решительно возмутилась я. — «Зи-зи топы» твои жёсткие, крындец. надо что-нибудь по манере похожее. И вообще, — меня вдруг посетила революционная мысль, — нафига нам весь альбом?

— И что ты предлагаешь?

— А что тут предлагать? Сам подумай: в каждом альбоме пара синглов — приличные, остальные — балласт. Ну, так ведь? — обратилась я за подтверждением к продавцу.

— Как сказать…

— Да прямо скажите: весь альбом без передыху будут слушать разве что супер-поклонники. А остальным что интересно?

Кассетщик на секунду задумался.

— «Ю ма хо, ю ма со» и вторая, «Ю кан вин, иф ю вонт»[31]. А прочие…

— А прочие — наполнитель, чтобы хиты в коробке не брякали. Может, сборную солянку? Всяких исполнителей только самое супер-пуперское, а?

— Хм… Могу предложить…

Дальше мы слушали и соглашались. Или отказывались. В основном этим Вова занимался, я так, потихоньку сбоку реплики подкидывала. Составили сборник на целую кассету.

— Странно мне, — высказалась я на улице, — обычный вроде бы советский продавец, а столько времени на нас тратит.

— Любимая, — усмехнулся Вовка, — а ты не заметила, что копии кассет, составленных по нашим заявкам, у него на самых видных местах сто я т?

— Ну, нет, конечно! Я же Зоркий Сокол, внимательность — моё второе имя[32].

— Так вот, они-таки стоят.

— Пользуются, значит, популярностью?

— Естессно! Дядя имеет свой процент. Зарабатывает. Ещё бы ему с нами не разговаривать!

ПРО ИЗМЕНЕНИЯ

Мне казалось, что после нашего непосредственного знакомства с конторой глубокого бурения[33], ритм и течение нашей жизни как-то изменятся, но нет. Товарищ майор (я не знаю, на самом деле, какое там у него было звание, но мы с Вовой привыкли называть его между собой именно так, и он ни разу не возразил) приезжал с непонятной периодичностью, никогда не предупреждая, но всегда точно зная, что мы дома. Ну, это-то как раз неудивительно.

В остальном мы продолжали жить как жили: книжки, смешная учёба, музыкалка, сельское хозяйство. Мы не стали местными Джеймсами Бондами, и наша родня совсем не подозревала, что новый «корреспондент» вовсе и не корреспондент даже. Кроме того, Сергей Сергеич периодически приносил номера́ внутреннего издания какого-то НИИ (подозреваю, что напечатанные в единичном экземпляре специально для нас). Бабушка эти листки ни в какое сравнение с «Восточкой» не ставила. Ну, в самом деле: или газета областного уровня — или какая-то фитюлька институтская. Журналиста, однако же, встречала вежливо, даже поила чаем с пирогами. Тот не отказывался. Не знаю уж, наверное, из шпионских соображений.

Тащ майор приезжал, задавал вопросы, из которых следовало, что и сейчас они нас слушают, и старый архив тоже перечитывают. Некоторых словов не понимают. А хотят понимать. Закономерно.

Идёт ли это куда-то или ложится в архивах Иркутского отделения мёртвым грузом, я понятия не имела — не скажут ведь всё равно, даже если спросить. Да и не хотела я, честно говоря, спрашивать. Подзадолбала меня эта конспирация, хотелось уже просто жить и чего-нибудь новенького. Вот, например, из общественно-полезного — брошюры про морковку и свёклу. Урожай тоже ничего себе был, и фоток нам Пал Евгеньич понаделал. Пишем!

А ещё пришла открытка про прибавление в Ставропольском семействе Вороновых. Не обмануло УЗИ (которое все упрямо называли телевизором) — пацан! Я за Олега Петровича, если честно, радовалась, Вовка — ещё больше. Собирали тут, как положено, всякие подарочки младенцу — крошечные умилительные ползунки и рубашечки (хозрасчётный цех местной фабрики очень симпатичные начал выпускать). Рашидка в порядке эксперимента сшил из оставшихся шкурок меховой конверт для зимних гуляний (это такая младенческая штука типа спального мешка с капюшоном, для максимальной пользы свежего воздуха).

Такие вот радостные хлопоты.

ПРО ПОДАРКИ

В ноябре у моего папы день рождения. Седьмого — я говорила, кажется? Тоже удобно, всегда выходной.

И в этот раз я решила закрыть последний, тысызыть, гештальт. Возможно, вы будете смеяться или скажете, что вам эта тема уже надоела. Но. Человек к хорошему привыкает быстро, особенно к удобствам быта. И мне хотелось, чтобы моим родным жилось легче и веселее, в полном соответствии со словами товарища Сталина. А у папы Санька маленький, а скоро второй пацан родится. Два шкета в доме! И поэтому к тридцатидвухлетию — та-дам! — я купила ему автоматическую стиральную машинку. Конечно же «Вятку», потому как ни о какой конкуренции и разнообразии ассортимента речи даже близко не шло. СССР выпускал ровно один вид автоматов — спасибо, что он вообще был!

Папа подгон всё равно оценил и радовался, как он это умеет — громко и с юмором.

На день рождения я в этот раз выбралась — с Вовой, конечно же, иначе как. Наелись праздничной вкуснятины, посидели в тёплой компании — тут тоже очень много пели, дядя Коля всегда приходил с гитарой, такие хоры составлялись, закачаешься.

Я довольная ехала домой, как слон.

ПРО ВЫБОР

К слову, ситуация со скудостью выбора проявлялась в подавляющем большинстве областей народного, тысызыть, потребления. Возможно, не во всех регионах это чувствовалось одинаково остро, но в Иркутске — стопроцентно.

Скажем, конфеты. Приходишь в магазин. Есть конфеты — ура! Два вида конфет? Офиге-е-еть!

Или бегут:

— В промтоварный обои завезли!

Это значит, завезли какие-то одни обои. И люди мчатся наперегонки, успевают хватать, что есть. А вот если вдруг: «Привезли четыре вида обоев!!!» — это просто ни хрена себе! При этом всё разнообразие может заключаться в том, что в одном и том же рисунке менялся цвет фона: букетики на жёлтом, розовом, сиреневом или голубом поле. Поражающий воображение ассортимент, мдэ…

Или, к примеру, ближе к нам — курица. Куры были потрошёные (особый шик) и непотрошёные. Непотрошёные для меня в виде продукта представлялись хтоническим ужасом. Это зачем такое людям предлагать? Хорошо хоть, в Иркутске отошли от традиции продавать кур неощипанными, мама дорогая… При этом, несмотря на присутствие в окрестностях города нескольких птицефабрик, кур мы видели только Ангарских: леггорновских петушков астенического сложения (этих ещё можно было жарить) и видавших виды жилистых несушек (эти только для бульона). Видимо, детища остальных птицефабрик распределялись по другим населённым пунктам.

В этот последний пункт Вова вознамерился решительно вклиниться — и не просто сырой птицей, а копчёной курочкой. Коптиленку за лето он расширил, заявив, что десяток-другой тушек между делом обработать — дело нехитрое, а ценник сразу почти в два раза выше. Плюс, по спартанским советским меркам восьмидесятых, это невиданный деликатес. Предлагал такую курицу Вова поначалу только знакомым, а потом как по сарафанному радио разошлось… Теперь на копчёную курицу у нас бывают даже записи и коллективные заявки.

Всем своим клиентам Вова обещал, что в ноябре, когда начнётся забой свинины, будут также всякие копчёные грудинки, рёбрышки и прочие свинские запчасти. Без талонов! Уже одной этой волшебной фразы было достаточно, чтобы образовалась очередь, вчера буквально хвастался мне новым списком.

В октябре мы благополучно пережили вторую волну кроличьего забоя (там ничего примечательного не было, даже и писать особо не о чем). Шкурки продали по государственной цене в три пятьдесят, мясо разошлось по наработанным уже точкам.

ИЗ БЫТОВОГО или ТЕХНИКА — МОЛОДЁЖИ!

В свете возросшего спроса на копчёную птицу встал ребром вопрос подручной техники. А ведь она была! Почти в том виде, что нам был нужен.

А конкретно вон та техника, которая даром стоит и год уже никак не используется. «Сибирь».

«Сибирь» была бабушкина. Это уже было здорово, потому что мама, несмотря даже на наличие в активе двух автоматических стиральных машин, сразу бы в обморок упала от наших технических идей. А бабушка, я говорила, как-то попала с нами в один активный поток и идею переделать старую машинку восприняла даже с любопытством.

— И чё — прямо вот так работать будет?

— Я у одного мужика в Ставрополе видел, — уверенно ответил Вова (тут главное — уверенность), — работает отлично! Экономия времени в несколько раз! Вжжик — и остались мелкие, подобрать.

— М-гм. Ну, чё — давайте спробуем, да?

И мы начали пробовать. Хотя, чего там пробовать, если принцип известен? Делать мы начали её.

Перощипалку.

В прошлом будущем они продавались уже готовые — агрегатики для домашнего использования, пригодные для всяких видов домашней птицы. Были они немного разные, скажем, для перепёлок — совсем маленькие и нежные, для индюшек — наоборот. Но пока у нас вся птица была примерно одного порядка, так что волновало меня другое: чем мужики будут заменять те мягкие крепежи для дюбелей, которыми полагалось утыкать корпус центрифуги изнутри?

Но они-таки вышли из положения, наколхозив по корпусу нарезанных из плотной резины полосок толщиной примерно с палец. Натурные испытания потребовали некоторых доработок, но в конце концов мы получили вполне удовлетворительного качества результат. Баба Рая живо участвовала во всех этих эволюциях и в оконцовке выдала своё излюбленное: «Вот надо ж! Завтра бы умерла — не знала бы, что так можно!»

А перощипка (так короче звучит) сильно была нужна. Птичий двор наш начал выходить на полноценную загрузку, а прошлой зимой мы даже с тем количеством отбракованных цесарок упрели — что говорить, когда тушек станет на порядок больше.

Куры наши массово дозрели до хозяйственной спелости ещё в сентябре, и тогда же я заложила первый полный инкубатор цыплят мясного направления. Первые из них, самые скорострельные, набрали товарный вес как раз к новому году, их Вовка и коптил. Вкуснятина неимоверная!

15. ДОЖДАЛИСЬ

НОВЫЙ 1986

Что подарить, когда, казалось бы, всё нужное есть? Всегда меня это гнетёт, не умею я в такие вот подарки. Но к этому новому году я вспомнила наш давнишний с бабушкой разговор и накупила ей несколько подушек мал мала меньше, набор наволочек с кружевным шитьём и белую кружевную накидку для всего этого счастья. До самого нового года не дождалась — сразу же вручила, двадцать пятого, в день покупки. Да и куда бы, спрашивается, я эту кучу прятала?

Бабушка водрузила подушечную горку на кровати (получилось как в заставке для «Спокойной ночи, малыши!», где жираф спит), украсила ажурной накидашкой и осталась страшно довольна.

Аккурат к новому году нам с Вовой тоже пришёл подарок — свеженькие, пахнущие типографской краской экземпляры «Павлика Морозова». Двадцать штук, как из ружья!

Распределили их так: один оставили нам с Вовой, по одному — моим папе и маме, Вовиному отцу и бабушке с дедушкой, а также всем тётям и дядям (пятеро моих, двое Вовиных), чтоб не забывали, кто у нас тут писатель, хе-хе.

Один демонстративно подарили нашей школьной библиотеке с авторскими подписями, чтоб у Анны Дмитриевны, которая расслабилась без общения со мной, когнитивный диссонанс случился.

Ну и не забыли про вьетнамский культурный центр (обещали же). Отложили им от щедрот три штуки. Подумав, прибавили туда же три штуки «Железного сердца» — для чего-то же они лежат?

Пал Евгеньич сказал, что начало работы этого самого центра запланировано на их вьетнамский новый год, а это уже совсем скоро (у вьетнамцев же дата начала года плавающая, где-то конец января — начало февраля), можно будет лично прийти и вручить. Ну и здорово, я попросила его про нас не забыть, при случае попросить пригласительный — будет же у них какое-то торжественное открытие или что-нибудь в этом роде?

За ноябрь и декабрь мы здорово расторговались свининой. Учитывая тяжеловатый опыт первого забоя и все связанные с ним сложности, в этом году мы пригласили специального кольщика. Но не того, который «наколи мне купола»[34], а который спец по забою. Потому что (при всех Вовкиных навыках) туша для него, понятное дело, слишком тяжела даже при наличии специальных крюков и лебёдок.

Умелец нашёлся из числа тех же летних шабашников, что вышло очень удобно.

Новым кольщиком мы были страшно довольны. Мужик попался немногословный, очень умеренно пьющий, рассудительный. С учётом того, что в январе в «большом» свинарнике состоялось четырнадцать родов, мы сейчас имели почти полторы сотни поросят. В следующем ноябре-декабре будет столько забоев, что, наверное, придётся приглашать двоих-троих временных помощников. Так вот, хотелось бы, чтобы ими рулил проверенный человек.

Вова предусмотрительно распродал сырыми полутушами не всё, с десяток разобрал на «запчасти» и закоптил по-всякому. Это, конечно, потребовало значительных дополнительных усилий, но сразу повысило ценник в два-три раза.

В условиях глобального дефицита к концу декабря список на копчёности к новогоднему столу вырос, наверное, длиной с меня. И в этот момент я поняла, что не только козы у нас молодцы, но и, безусловно, свинюшки. А ещё вспомнила в подтверждение занимательную историю.

Дело было в девяностых годах двадцатого века (в прошлой жизни, естессно). Была я юна и прекрасна, собиралась замуж в первый раз и зашла в иркутский ювелирный, посмотреть цену на кольца. А там стояли они. Муж и жена, буряты, огромные, честное слово, как две горы. Правда, я сама мелкая, и мне они показались двумя монументальными гигантами. И они тоже выбирали кольца — обновить решили на какую-то годовщину — самые толстые, гранёные, писк ювелирной моды по тогдашним временам. За какую-то совершенно заоблачную цену… И вот, он примеряет кольцо на палец толщиной с два моих. Оба смотрят, оценивающе выпячивая губы. Она говорит:

— Исцарапается, потускнеет.

— Ну, я к свиньям когда чистить буду ходить, снимать буду.

В те далёкие (и голодные) времена эта сцена привлекла меня прежде всего с эстетической точки зрения, но спустя годы до меня дошёл главный смысл: держа свинтусов, можно себе многое позволить!

Кроме того, Вовин проект с курями оказался весьма неплох, хотя бы потому, что куры возобновляются гораздо быстрее и легче, чем свиньи, а кроме того, для их забоя не нужен никакой помощник. Да и перощипка у нас теперь есть! Так что к новому году мы кур сырыми вообще не продавали, только копчёными — разлетелось всё на ура.

КОГНИТИВНЫЙ ДИССОНАНС В ДЕЙСТВИИ

Выход «Павлика Морозова» в Иркутском союзе писателей не остался незамеченным. Вот, почему-то «Железное сердце» они пропустили, а «Павлика» — нет. По политическим мотивам? Не знаю.

Пригласили нас с Вовой на своеобразный разбор полётов — это, значицца, когда старшие товарищи зачитывают куски ваших произведений и (возможно) их хвалят, но куда более вероятно, что ругают. За всяческие детали, которые могут казаться им недостатками (не исключено, что в силу скудости их воображения[35]).

Сперва мы идти не хотели. Но потом я говорю:

— И чего мы попу морщим? Я как соавтор почти в два раза больше получила. Денежки — они никогда не лишние. Прецедент со мной был? Был. Значит, имеем шанс дожать господ литераторов, чтоб тебя приняли тоже. Тем более, ты во втором «Железном сердце» соавтором идёшь, первый номер уже получен — считай, у тебя уже две публикации есть, обе в центральных изданиях…

— Ладно, ладно! — замахал руками Вова. — Не начинай! Надо, значит сходим.

Сильно он не любит, когда я на него с аргументацией наседаю.

Однако, приехали мы почти что зря. Из шести человек, оглашённых в списке на разбор, явился один. Почему закатались остальные, я даже гадать не стала. Возможно, им западло было нас хвалить, а ругать опасались — всё же редакторы солидного центрального издательства публикацию пропустили, да и «Пионерки» тоже. Но тот дядька, который год назад возмущался количеством мной написанного и пытался намекать на некую буржуазность, пришёл. Подозреваю, что ему всё так же нечего было сказать миру, и этот крючок его здорово цеплял. Особенно на фоне новой книжки каких-то непонятных детей.

Но прямо признаться в этом невозможно же, правильно? Поэтому дяденька старательно искал изъяны, и не особо найдя их в тексте, перекинулся на нашу писательскую этику. Особенно почему-то на мою. Нет, понятно почему. Это ж я, фактически, сказала, что если написать ничего не можешь — причиняй пользу Родине по-другому. А дяденька обиделся.

Претензии были многоречивы, но невнятны. Слушали мы его, слушали. И я не выдержала первая:

— Неудобные мы писатели, да? Ни банкет за наш счёт не замутить, ни посидеть душевно.

— Особенно ты, — сразу поддержал меня Вова. — С тобой пить вообще неудобно. Вот, вроде, и рост подходящий, а голова не квадратная[36].

— То ли дело, «Иркутская стенка» в шестидесятых была — во писатели! — согласилась я, пока старший товарищ хлопал глазами. — Каждый день раздолье! Гудёж! То ресторан, то на дому, то на Байкал рванут. Высоколитературные беседы![37] А эта пишет чего-то каждый день, пишет… Дурочка, не иначе. Вот и дружка подбила — теперь и он пишет. Ненормальные! И самое главное, вы даже пожаловаться на нас никому из товарищей по цеху не сможете. И вообще никому не сможете. Потому что все решат, что у вас была белочка. Такие дела.

— Что? — спросил он растерянно.

Типичная реакция. Мозг отказывается верить, что он это слышал. Я уже как-то раз поминала про китайскую микроволновку, да? Китайцы-таки мудрые. «Это нормально».

— Мы с вами, — чётко и раздельно произнесла я, — обсуждали семантику лирических образов в нашем произведении и проработанность их глубины. Вы нас хвалили. Огромное вам спасибо. Вот здесь подпишитесь, пожалуйста… Ага, и расшифровку подписи… И вот тут…

Вот это был чистой воды блеф. Подготовленное (мной, конечно же) ходатайство о принятии Вовы в Союз писателей, со всякими правильными аргументами. В двух экземплярах. И одно из них мы сразу сдали в секретариат с присвоением номера и внесением в журнал входящей документации. Секретарша страшно удивилась.

— Просто уважаемый… — я заглянула в подпись, — Андрей Семёнович полностью согласен с мнением товарища Радия Погодина о том, что повесть заслуживает хорошей оценки.

— Да вы что? — удивилась секретарша?

— До-о! — уверенно закивала я. — Мне по секрету сотрудники из редакции журнала «Костёр» передали. А я не имею основания им не доверять.

— Ну, это само собой разумеется! — активно согласилась секретарша.

Интересно, Погодин вообще, в принципе, слышал о нашей повести? Я про него ляпнула, потому что недавно видела его рассказ в «Костре» и из любопытства проверила — а он в списке редакторов числится. Надеюсь, если до него эта история и дойдёт, то в сильно видоизменённом варианте.

Ладно, ходатайство оставлено, прокатит — хорошо. Нет — попробуем попозже. Мы ж упрямые.

КУЛЬТУРНЫЙ ОБМЕН

В самом конце января мы получили приглашение во вьетнамский культурный центр, на открытие — да нас с Вовой и одного сопровождающего взрослого. Моя матушка, которая полгода страшно переживала, что явление импортных гостей случилось без неё, сказала, что если её и сейчас бортанут, то это вообще не по-честному будет. Так что собирались мы втроём, бабушка страшно переживала, наглаживала наряды, хотя мы с Вовкой относились к этому выходу гораздо проще (особенно он) — ну иностранцы и иностранцы, что тут суетиться. Но нет. Мы ж лицо общества, если можно так сказать.

Поэтому я смирилась, и даже Вова на всю суету вокруг своей персоны реагировал стоически, позволяя себе разве что в моём присутствии молча закатывать глаза — пока никто не видит, естественно.

Выезд к вьетнамским товарищам состоялся вполне удачно. Ничем кроме таблички не примечательный снаружи дом, внутри оказался наполнен всяческими по-восточному колоритными предметами — расписными вазами, пальмами в кадках, праздничными ярко-красными фонарями счастья и двумя масштабными полотнами с видами Вьетнама, между которыми висел большой портрет Хо Ши Мина и красиво стояло красное вьетнамское знамя с большой золотой звездой по центру.

Очень милая девушка в ярком национальном костюме вежливо приняла наши приглашения — иначе, сами себе представьте, сколько народу набилось бы в этот культурный центр, вздумай кто объявить свободный вход — проверила их и передала нас другой девушке, проводившей нашу маленькую делегацию в парадный зал мимо красивой фотогалереи с видами всякого национального и коммунистического.

Как положено, была торжественная речь, вьетнамский гимн, ответная торжественная речь нашего партийного работника — а потом началось веселье, национальные песни, танцы, выход ряженого дракона (для которого требуется несколько человек) и прочее жизнерадостное.

Маме всё страшно понравилось. А уж когда нас усадили за банкетный стол и начали угощать всякой экзотикой… Для неизбалованного советского человека это была прямо-таки минута славы и триумфа.

Я с удовольствием вспомнила восточную кухню. Вот, кстати, если бы граждане вьетнамцы догадались у нас своё кафе или ресторанчик открыть — пожизненно туда километровые очереди стояли бы!

Мы с Вовкой торжественно вручили свои книжки (закрыли очередной гештальт), в отдарок получили красивый альбом с видами Вьетнама (на первом развороте которого, как положено, было про вьетнамскую компартию, её вождей и правильную линию), маленький красный фонарик (не электрический, а традиционный), пожелания счастья, каллиграфически выведенные чёрными чернилами на красной бумаге, и три островерхие вьетнамские шапочки.

В общем, восточный новый год удался, а матушка на некоторое время стала звездой местечкового масштаба, которую при каждом удобном случае расспрашивали и про диковинную еду, и про национальные вьетнамские костюмы, и про тряпочного дракона, и про кучу других интересных и малодосягаемых для простого гражданина мелочей.

ПЕРВАЯ КРУГЛАЯ ДАТА

Этой зимой нам исполнилось по десять. Даже на меня незнакомые люди начали смотреть с бо́льшим вниманием, что уж говорить про Вову, который полтора метра уже перерос, а при его манере держаться смотрелся вполне взросло. Особенно это заметно было во всех таких случаях, когда надо было договориться со специфическими подрядчиками или поставщиками. Русским матерным Вова владел если не в совершенстве, то на очень высоком уровне, почти как Пётр Алексеевич (который царь, император и основатель знаменитого города на Неве). Не знаю, стоит ли этим хвастаться, но так уж есть.

ПТИЦЕВОДЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ

Ещё из хозяйственного. Птичник вышел на полную рабочую загрузку, которая на данный момент ограничивалась, фактически, мощностью нашего инкубатора (если вы помните, сто двадцать яйце-мест) — и тридцатью днями на вывод. С учётом естественного отбора в месяц получалось около ста товарных тушек. Корма пришлось ещё подкупать. Зерно у всех семейников давно было распределено и распродано, но через Петра Васильевича (который, если вы забыли, всё ещё был директором Мегетской Хлебной базы) мы понемножку подкупали комбикорм — насколько позволяли всякие допуски на продажу населению. Где-то побольше овощами подкармливали — отварной картошкой, морковкой. Впритык, но протянули. Зато с учётом нашей самопальной коптильни эти затраты составили не половину от выручки, а процентов двадцать пять.

Цесарки и экзотические чёрные вьетнамские куры расходились в основном между нами да по ближайшим знакомым.

Все невошедшие в инкубатор и неиспользованные в хозяйстве яйца сдавались в заготконтору, но я всерьёз подумывала над расширением производственной базы. Купить бы ещё парочку таких инкубаторов. Да хоть один! Зимой ещё ничего, а летом ой как актуально будет. Кроме кур ещё цесарки же, а эти оручие падлы совсем почти не насиживают, а сроки и условия инкубации у них с курами заметно отличаются — в одну закладку не сунешь. Как бы меня этот лишний инкубатор спас!

С кормами мы теперь учёные, закупимся в августе побольше — лучше пусть лишнее останется. Больше вывод — и нам лучше, и стране поможем. Только где инкубатор взять?

Написать письмо в Омский НИИ цесарководства, откуда родом наш первый агрегат? Потому как те инкубаторы, которые всякими кривыми путями можно было купить, рассчитаны были сразу на тысячи яиц — для колхозов-совхозов же. Самый маленький на тысячу сто, что ли, яйцемест. Куда я потом с такой оравой?! Да и накопить тысячу свежих яиц, чтоб процент вывода был хороший, тоже проблематично. Всё-таки у нас малое хозяйство, и мы везде позиционируем себя как опытную станцию, нацеленную на подбор оптимальных способов ведения подсобного хозяйства одной большой семьёй (или на крайний случай, группой из двух-трёх семей). Не думаю, что рядовая семья захочет приобретать аппарат размером со среднюю ванную комнату — это ж куда его ставить, не говоря уже о бешеной для простого советского человека стоимости.

Ломая голову так и эдак, я решила, что могу как минимум исключить из птичьего многосложного уравнения вьетнамских шёлковых кур — наседки они отличные, вот пусть и насиживают. Кстати, под этим лозунгом и продвигать их в массы будет легче. «Сидят как влитые!» — звучит? Если за год нарастить поголовье, можно будет и на очередную майскую сельскохозяйственную ярмарку с ними выехать. Или ещё проще — через Пал Евгеньича заметку в газету напечатать. Отличный рабочий вариант! И дёргаться никуда не придётся!

ПРОЧЕЕ

Хозяйство наше здорово разрослось, козье стадо тоже прибавилось, и я всерьёз подумывала о том, чтобы сманить тётю Валю к нам полностью. Не совсем было понятно, как при этом обойти действующую статью о тунеядстве — я-то никак и никем её на работу оформить не могу, поэтому дело чуть подвисло, но нагрузки у тёти Вали и так прибавилось изрядно, соответственно подросла и зарплата.

Рашидка успешно учился на мастера по пальто и шубам. В марте мы ожидали очередную волну кроличьего забоя, и я надеялась, что Рашидка на этих шкурках попрактикуется как следует. Хотелось чего-нибудь красивого, вроде кроличьих шубок-разлетаек.

16. НАРОДНЫЕ НОВОСТИ

ПОВЫШЕНИЕ НАРОДНОЙ АГРОКУЛЬТУРЫ

С художественными книгами у меня образовалось некоторое затишье, всю зиму я делала заметки по огородным культурам, и в конце февраля отнесла в «Восточно-Сибирское издательство» ещё четыре брошюры: про морковку, свёклу, помидоры и огурцы. Товарищ редактор порадовал меня, что предыдущие семьдесят пять тысяч картофельных экземпляров разошлись очень хорошо, и они даже планируют допечатать тысяч тридцать. Так что новые поставил в план сразу по сто тысяч, и хотя ставка за эти книжечки была всего двести пятьдесят за авторский лист, объём тиража и общее количество брошюрок снова обещало нам кругленькую сумму.

Очень меня этот процесс с научно-популярно-огородной литературой радовал — пусть народ агрокультурность повышает. А как применить деньги для общего блага, мы придумаем.

НАСТОЯЩИЕ СОВЕТСКИЕ ИНЖЕНЕРЫ

День здорово прибавился, птичник наш, с учётом витаминно-питательного кормления и досветки[38], массово взбодрился, и каждая новая попытка наших курочек сесть на гнёзда в каком-нибудь укромном месте (две из которых увенчались успехом), повергала меня в уныние. Чтоб вы понимали, курица, которая решила стать наседкой, естественным образом перестаёт нестись. Месяц она сидит, потом водит цыплят…

Если рассматривать ситуацию с точки зрения оптимального хозяйствования, производительность снижается.

Где мой второй инкубатор, блин?

С этой проблемой я упала на голову нашему всемогущему журналисту.

— Пал Евгеньич, это же убийственно! Курс на подсобные хозяйства дан?

— Дан! — чётко ответил он, отодвинул тарелку с пирожками и взялся за карандаш, предчувствуя очередную движуху.

— А средства реализации правительственного указания отсутствуют! Вот как жить порядочным людям без хорошего небольшого инкубатора? Отчего бы вам не съездить в «Радиан», не переговорить с руководством на столь животрепещущую тему?

«Радиан» был нашим Иркутским заводом радиоприёмников и радиодеталей. На самостоятельное просветление его дирекции и прочего менеджмента я совсем не рассчитывала. В девяностые они не смогли распорядиться ни заводом, ни даже его площадями или землями. Пытались внезапно из себя банк изображать, в итоге просрали всё. Поэтому целительный направляющий пинок от одного из ведущих журналистов «Восточки» был бы им совсем не лишним.

— «Радиан»? — удивился Пал Евгеньич.

— Ну, да. Немного не по их профилю, но в целом — кто ещё сможет собрать прибор с возможностью определённых регулировок, автоматическим включением-выключением по графику и так далее? Не шарикоподшипниковый же завод, — журналист коротко усмехнулся. — Они, конечно, удивятся. Но вы там тоже не тушуйтесь, Родине нужны герои-инженеры. И маленькие инкубаторы. А что вы удивляетесь, герои в мирное время — они такие. Те, кто способен решать нетривиальные задачи и преодолевать сопротивление инертной среды. А со своими предложениями они могли бы выйти на сельскохозяйственные ярмарки для начала. Можно и на строительном рынке павильончик поставить. Думаю, спрос будет.

Пал Евгеньич задумчиво протянул:

— Предложить им подъехать, на ваш агрегат взглянуть?

— Ой, да ради Бога! Смысл каждый раз велосипед изобретать? Желательно попасть в пересменок, когда мы его дезинфицировать будем после вывода. Теперь первого числа.

Ну вот. Те камни, которые я могла бросить в воду реки истории, я в данном случае бросила. Посмотрим, какими будут волны.

ВЕСНА 1986

Занимаясь банальной бытовухой (а как вы хотите, налаженное хозяйство требует регулярных усилий, вне зависимости от посетившего вас настроения), я всё ждала, когда случится что-нибудь эдакое. Ну, в самом деле, для чего мы здесь вторично? Или Андропову маленько жизнь продлили — и всё? А Вова? Просто по моей настойчивости?

Ой, не верю я в такие совпадения…

А ещё я с ужасом ждала новостей про Чернобыль. С детства мне врезалось — двоюродный брат, Олег, со своей молодой женой как раз в Киевском Авиационном учились (они и сейчас там), она беременна была, и сколько ужаса вся родня натерпелась, пока их вывезли…

Это должно было случиться где-то в самом конце апреля, потому что после все костерили ЦК за то, что не стали отменять первомайскую демонстрацию в Киеве и других городах, колонны людей шли и кричали радостные лозунги под радиацией, превышающей допустимые нормы в десятки раз. Шли с детьми…

Начался двадцать седьмой пленум ЦК КПСС, заседания которого транслировали по телевизору, а номер положено было писать римскими цифрами. Точно помню, что на этом пленуме про Чернобыль в тот раз и сказали. Но не сразу, а на третий или четвёртый день после аварии. Мишка Меченый[39], обычно быстрый на пустопорожние разговоры, начал мямлить нечто невнятное про жуткую трагедию, что дескать, впервые человечество столкнулось с атомом, вышедшим из-под контроля, а ведь никто не ожидал…

Я смотрела выпуски каждый день, продираясь сквозь тяжеловесные партийные канцеляризмы. Смотрела седьмой день подряд.

Но ничего не происходило.

К слову сказать, вообще всё звучало и выглядело по-другому. Пленумом, само собой разумеется, руководил Андропов, а Горбачёв поминался разве что в списке товарищей, которые больше советским людям не товарищи, потому как отошли от правильной линии партии и вообще погрязли во всяких капиталистических гадостях.

Родственники, встречаясь у нас за воскресными столами, обсуждали очередные снятия с должностей. Меня, в свете послезнания размаха коррупции девяностых, было не удивить такими подробностями конфискации как восемь шуб очередной директорской жены или коробка, набитая золотыми украшениями (которая в пересказах людей постепенно превращалась в чемодан чуть ли не с сокровищами пиратов всей Тортуги вместе взятой). Единственно, удивляла туповатая наивность этих местечковых баронов — знали же, что чистки идут уже четвёртый год по всему СССР, но всё надеялись, авось пронесёт.

Куда больше меня интересовал вопрос АЭС, которая, слава Богу, не торопилась взрываться.

Неужели, правда Горбач тогда Чернобыль продал?

Ходили такие конспирологические версии, что всё это был чудовищный эксперимент глобалистов, чтобы посмотреть: что будет с территорией, с которой принудительно удалены люди? Не совсем понятно было, зачем всё это именно такой ценой — радиоактивное заражение и прочее. Опять же, роза ветров в этом месте своеобразная, бо́льшую часть радиоактивных выбросов унесло бы в Европу (и таки унесло).

Возвращаясь к глобалистам, можно рассмотреть и такую ветвь логических построений, что Европа-то как раз им и мешала (это, кстати, в двадцатых годах двадцать первого отчётливо проявилось).

Так вот, Горбача много раз западные политики открыто хвалили за договороспособность.

Сдал?

А теперь его нет — и Чернобыль не рванул. Интересненько…

Хотя, я лично всё же склоняюсь к той версии, что при Андропове настолько ужесточилась дисциплина на режимных объектах, что роковой ошибки, приведшей к аварии, просто не произошло. Очень надеюсь, что и не произойдёт. А то в прошлый раз СССР на ликвидации последствий буквально надорвался — и морально, и ещё более — финансово. Сколько миллиардов в эту воронку кануло…

К моему несказанному облегчению, ничего про аварию на атомной электростанции (ни Чернобыльской, ни любой другой) я так и не дождалась.

Зато объявили на этом съезде такое, что у граждан натурально глаза на лоб полезли.

ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ ГЕОГРАФИЯ

Всё население СССР с этого момента было признано единым народом, в связи с чем графа «национальность» в паспортах упразднялась[40].

С одной стороны — весьма спорный тезис. А с другой — возьмём, например, меня. Вроде бы не так много кровей понамешано; с маминой стороны татарская, да с отцовой русско[41]-белорусская напополам. И вот кто я? И это ещё не самый экстремальный вариант.

А вот у моих сродных по папе братцев мама уже не татарка, а наполовину бурятка. Если, к примеру, они женятся на девушках, у которых в наборе «предков» по две (или четыре) ещё каких-нибудь национальности, ребёнок в паспортном столе сможет использовать целый флеш-рояль вариантов. В смысле — раньше бы смог.

Но это всё фигня по сравнению с дальнейшим. Поскольку мы все теперь один народ, то и территориальное деление по национальному признаку было признано устаревшим и более не соответствующим идеям социализма и коммунизма. Национальные традиции было предписано сохранять в культурных центрах, музеях и кружках, а прежние границы стирались и рисовались новые.

И кто-то ответственный за эту новую карту с одной стороны пошёл по пути дробления (если исходить из того, что республик раньше было всего пятнадцать). Но с другой, против прежнего множества краёв и областей (скажем, в РСФСР только областей было сорок девять, не считая краёв, автономных республик и прочих), дело явно двигалось в сторону укрупнения (ну, как минимум этот тезис работал для части страны до Урала).

Отныне в Советском Союзе существовало ровно сорок территориальных единиц первого порядка (всего сорок!), которые постановлено было называть регионами — наивно подозреваю, чтоб никому не обидно было. Да и звучало слово «регион» как будто бы более современно.

Республики, края, области, в том числе национальные и автономные — всё одинаково упразднялось. Все территории были уравнены в правах, сорок регионов, названных по региональным столицам. Внутри предполагалось деление по районам — об этом обещано было подробнее, в прессе, следите за новинками в «Союзпечати».

Часть новых регионов всё-таки оказались покрупнее (особенно северо-сибирские и дальневосточные), часть помельче, но многозначительно было объявлено, что средняя площадь одной советской области чуть больше территории Франции. Звучало внушительно, учитывая, что Франция на текущий момент являлась крупнейшей страной из чисто европейских, если не считать западную часть России до Урала.

Но как всё это будет практически?

Показали карту. В глазах, если честно, рябило, но первое, на что я автоматически обратила внимание — наша Иркутская область. Раньше она была похожа на голову зайца с двумя торчащими на северо-восток ушами. Значительную часть северных районов обкорнали вместе с ушами (подозреваю, ровно тот кусок, который был приравнен к районам Крайнего Севера — чтобы не путаться с вечной катавасией в поясах и разных коэффициентах). Зато снизу пришили! Теперь область граничила непосредственно с Монголией, прихватив кусочек бывшей Тувинской АССР и ещё больше — Бурятской.

Ни одной территории не осталось без изменения. Под хорошо поставленный голос диктора, вещающий что-то очень правильное и равномерное, начали крупно прокручивать карту. Бросился в глаза Калининград. Калининградская область, вместе с южным куском Литвы (по Неману) и северным краем Украины отходила к Минской области (по-моему, слегка похудевшей с востока). Остатки Прибалтики сливались с северо-западом РСФСР с областным центром в Ленинграде. Вот это поворот! Дальше как-то быстро пошло, да и не настолько хорошо я помню границы краёв и областей, чтобы «масштаб трагедии» заценить. Но видно было, что перекроили от души.

А поскольку республик не осталось, то и название страны теперь было другое.

СССР, прикиньте!

Только не Союз Советских Социалистических Республик, а Союз Советских Социалистических Регионов. Я прям впечатлилась от такого полёта казуистики.

Далее, все коммунистические партии бывших республик упразднялись, а в каждом отдельном регионе учреждалось региональное отделение коммунистической партии СССР.

Зная, с какой силой компартии республик тянули одеяла на себя, постоянно жалуясь, страдая и недовольничая), я даже порадовалась. Нет, серьёзно! Сильнее всего вечно недовольны были Украина, Средняя Азия, Кавказ и Прибалтика — их партийные лидеры жали на все педали, лишь бы урвать преференций послаще. А у РСФСР даже своей партии отдельной, в отличие от остальных республик не было! В момент распределения, условно говоря, доходов самую большую республику СССР представлял… никто. Это как если бы толпа конкурентов делила прибыль, высчитывая, кто больше всех вложился — и в том числе на отсутствующего. Совсем ничего не дать чувство самосохранения не позволяло, но самые скудные куски при делёжке пирога стабильно доставались РСФСР. Рядом с ней неизменно держалась Белоруссия — то ли слишком скромная, то ли малопробивная. Так они и держались рядом, изредка соревнуясь за нижнюю планку, но всегда получая меньше, чем произвели.

Надеюсь, теперь положение дел хотя бы относительно выравняется.

И, наконец, на последнем заседании (на посошок, так сказать) народ очень сдержанно поставили в известность, что пленум принял решение о внедрении новых (ещё более новых) методов хозяйствования и о постепенном частичном переходе на свободные рыночные отношения. Подробности, как говорится, письмом. Ожидайте.

Бабушка восприняла происходящее в образцовым пофигизмом. Заявила, что это не первое изменение в карте Советского Союза, которое она видит на своём веку, не второе и даже не третье. Па-а-адумаешь!

У меня же лично от всего этого закралось такое подозрение, что товарищи, затеявшие реформы, решили прибегнуть к своеобразной шоковой терапии, встряхнуть страну. А, впрочем, хрен их поймёшь с их хитроумными планами.

Буквально через пару дней после объявления об изменениях в административном делении СССР в книжных магазинах и киосках «Союзпечати» появились новые карты страны. Их покупали, разглядывали и обсуждали, наверное, в каждой семье. РСФСР перекроили изрядно, но это были мелочи жизни. По югам что наделили — вот это могло бы вызвать бурю недовольства.

Могло. Бы. Если бы три с половиной последних года не происходила массовая методичная чистка партаппарата и крупных управленцев. Новости о том, что сняли то одного, то другого, вообще уже не удивляли. И не просто сняли, а с конфискацией и приседанием. Поэтому недовольные если и были, то вслух кричали совершенно другое.

Однако, вскоре стало ясно, что отдельные горячие южные парни готовы высказать своё решительное несогласие с политикой партии. Но это я узнаю позже, а пока…

ЗАКОСТЕНЕЛЫЕ

Пока что я упорно воевала с «Радианом», в полном соответствии с пословицей, пытаясь загрести жар руками Пал Евгеньича. Дирекция «Радиана» упиралась, мотивируя своё желание сидеть на жопе ровно тем, что они и так осваивают новое производство — советские видеомагнитофоны, и если взять на себя ещё хоть что-то — то всё, прям надсадится «Радиан».

Пал Евгеньич сделал несколько заходов так и эдак, но радиановцы держались крепко. Я было разозлилась и хотела опять писать гневное письмо — не знаю уж, то ли в горисполком, то ли в газету, но тут пришёл Вовка и говорит:

— Да и хрен с ними! Чё ты мне раньше не сказала, что инкубаторы нужны?

— Да думала, что наша акула журналистики справится. Но с той стороны, видимо, спешно укрепляют баррикады, лишь бы ничего нового не освоить, — я подскочила и возмущённо забегала по комнате. — А я, видишь ли, надеялась, что они не просто нам пару штучных экземпляров изготовят, а хоть мало-мальское производство наладят, чтоб народ при желании смог приобрести.

— С массовым выпуском будет сложнее, — Вовка почесал в затылке. — Но я постараюсь удочку на эту тему закинуть.

— Да где-е?

— Ничего не буду говорить. Получится — тогда скажу.

Ну, всё. Теперь что-то разузнать — дохлый номер.

17. ЧТО-ТО НОВЕНЬКОЕ

РЕШИЛСЯ ВОПРОС!

Дней через десять к нам на хозяйство подъехали два интересных дяденьки. Посмотрели инкубатор, несколько раз включили-выключили, проверили разные датчики, почитали инструкцию и бодро сообщили Вове, мол:

— Пфе, да тут всё примитивно! — и умчались.

— Военные, что ли? — спросила я.

— Как догадалась?

— Ну уж не знаю, то ли по выправке, то ли потому, что у ворот их встретил защитного цвета уазик с военными номерами.

Вова даже удивился моей несказанной прозорливости. Нет, в принципе, то, что я заметила бобик, странно — я ж Зоркий Сокол[42]. Но манеру держаться я обычно считываю.

— С ИВАТУ, что ли? — уточнила я.

— Ага. Говорят, как раз удачно. После последнего пленума всем пришла разнарядка организовать на подсобных площадях что-нибудь такое, для поддержки инициатив народонаселения. Они уж головы себе сломали…

Эк у нас в военном ведомстве удивительно всё!

— Так ты давай, подскажи мужикам: можно на разные размеры делать. Или регулируемые — побольше-поменьше. И на разное количество. Кому-то на тридцать штук достаточно будет, кому-то — на двести. Только их испытывать надо будет, чтоб температура выдерживалась, влажность и прочее. Брудеры ещё под это дело паровозом. Кормушки бункерные, тут вообще ума не надо, а в хозяйствах — оптимизация. Поилки…

Я подумала, что есть нечто глубоко ироничное в том, чтобы высшее военное авиационно-инженерное училище производило инкубаторы для нелетающей домашней птицы.

Ладно, осталось подождать, как оно на деле получится, а то я возмечтала тут о пончиках небесных.

ДЕМАРШ НЕСОГЛАСНЫХ

Первого мая после обеда Вовка намылился к своим дедам. Тебе, говорит, и так не скучно будет — сейчас толпа родни привалит (у матушки ж день рождения), а ему, дескать, надо с дедом переговорить, да плюс к тому есть надежда, что дядя Лёва в гостях будет — переговорить в неформальной семейной обстановке, что там как с инкубаторами.

Однако, вернулся Вова совсем с другими новостями. Он дождался, пока народ немного рассосётся и пригласил меня пройтись по противопожарке.

Вокруг нас скакал Роб, Вовка время от времени бросал ему палку, которую тот притаскивал обратно. Собачья идиллия!

— Я так понимаю, ты не очень хочешь, чтобы нас слушали?

— М-гм, — Вовка слегка прикусил губу. — Новости, Олька, не очень.

— Не с инкубаторами же?

Он помотал головой.

— Чё б я тебя из-за инкубаторов сюда попёр…

— Логично.

— Короче, Олька, не всем понравилось последнее решение пленума.

— Что, не хотят люди быть предпринимателями?

— И это, ты будешь смеяться, тоже.

Фу, блин! Ненавижу вот это его выражение: «ты будешь смеяться». Каждый раз ни фига не смешно!

— Вова-а! Что?..

— Западная Украина начала возмущаться. Натурально, как в прошлый раз, только сейчас повод другой подхватили. Аж с пикетами выходят: «Не допустим возврат к капиталистическим пережиткам!» — и вот это вот всё.

— Западная? — поразилась я до глубины души. — И чего им не понравилось? Они ж всю дорогу чем-то приторговывали, шабашили. Такие просторы открываются, зарабатывай — не хочу!

— Вот и я о чём. Подозреваю, что не своим умом они до такого допёрли. Опять же, листовки с лозунгами «против рвачей» повсюду появились. Кто-то где-то их печатает?

— Или завозит.

— Или завозит… — эхом откликнулся Вовка. — Подозреваю, что тут дело ещё и в том, что вся восточная Украина теперь вовсе даже не Украина, регионы-то переделили, самое жирное всё у них отрезали.

— Нет, я понимаю, что они кушать привыкли хорошо. Но это ж СССР. Они как себе представляют — что сейчас прям массовый голод наступит?

— Ты не поверишь, «голодомор» уже вспомнили.

— Так это точно ненашенские мутят!

— А как же. Если, ты говоришь, по всем прогнозам надвигается общемировая жопа, и они на этот счёт исследования проводили, то наши предупреждённые нетоварищи давно крючков повсюду понацепляли. Жить хотят, твари. За чей-нибудь счёт.

В животе стало холодно:

— И что?

— Что. Нашим ментам тоже разнарядки пришли, чтоб бдели, особенно если вдруг какие-то листовки… Но я думаю, что тут у нас особых «спящих» нет, разве что собственные дураки с инициативой.

— И как с ними?..

— Если зафиксировано участие в митингах, пикетах и тому подобное — как минимум административка со всеми вытекающими, вплоть до исправительно-трудовых на тридцать дней. Штраф могут выписать, до пятидесяти рублей, кажись.

— Лишение должности?

— Скорее всего, если на руководящей или административной сидит. А вот если вторично или что посерьёзнее — там вплоть до высылки, сроки не могу тебе сказать.

— И это, я так понимаю, не худшее, что произошло?

— Н-нет. Худшее на югах.

— Что, горячие южные парни не хотят между собой дружицца?

— Причём, некоторые не хотят очень агрессивно. В Киргизии до русских погромов дошло.

— Ни фига себе…

— Мда.

— А как же «все люди братья»?

Вова в непечатных выражениях высказал мне, что киргизские братья забили на эту поговорку.

— И что теперь?

— Наши следят и ждут. Дядь Аркаша говорит, что у нас националистических поползновений пока не было — и все надеются, что пронесёт. Но бдят.

— Ну, крандец…

— А ты как думала? Господа пиндосы сильно рассчитывают если не сожрать, то понадкусывать СССР, и локальная войнушка в любой из республик им была бы очень кстати. Вот там, я думаю, завербованных до фига. Это ещё Прибалтика молчит.

— Списываю на то, что они тормозные.

Вовка коротко усмехнулся:

— Не исключено.

Мы развернулись и пошли вверх по противопожарке, к нашему участку. Слышно было, что у мамы с Женей смеются и поют, пахло шашлыками. Господи, живи да радуйся, нет же… Нам в Сибири, где всё, особенно в пору комсомольских строек, как в котле перемешалось, эти дурацкие националистические идеи казались до крайности идиотскими. Ну, реально. Что вы делите???

Я тяжко вздохнула.

— Не боись, прорвёмся, — мрачновато утешил меня Вовка. — Из хороших новостей, копия инкубатора работает стабильно, пошли эксперименты с размерами.

— Ну, класс! И что, они готовы прямо производство организовать?

— Небольшое, но готовы. В рамках этих… обязательств, или как там…

НЕОЖИДАННАЯ ОГЛАСКА

Расскажу сразу, чем завершилась эта эпопея, иначе лоскутно и непонятно всё получится.

Я думала, что по советской традиции ничем не нервировать общественность, никто и ничего про волнения в республиках писать не станет, но в центральной «Правде» неожиданно начали выходить статьи. Не знаю, кто и как сработал, но в целом ряде случаев докопались до первоисточников, разоблачительно уходящих корнями за кордон (в чём, мы лично и не сомневались).

А дальше (не возьмусь судить, по собственному почину или по чьей-то подсказке) в редакции газет пошли письма от имени многотысячных коллективов предприятий-гигантов с требованиями сурово покарать (а иногда прямо расстрелять) всех, кто выступает против решений советской власти. Вот это, я вам скажу, кто-то догадался запустить мощную встречную волну!

Процесс был громким. Точнее, целый ряд процессов. И высылка, наверное, оказалась самой масштабной со времён товарища Сталина. Те, кто не захотел жить при изменившихся порядках на юге и на западе, поехали сильно на север, организовывать сельское хозяйство в экстремальных климатических условиях. В связи с новым делением перекос по плотности населения между отдельными областями стал не просто резким, а как-то уже запредельным, что ли. Но после объявления приговоров, у меня возникло стойкое подозрение, что подобный ход событий предполагался заранее. Никаких поездов в места новых поселений не ходило, дорог, как говорили, тоже особо не было — всё в точном соответствии с песней: «только самолётом можно долететь»[43].

Товарищ Андропов выступил, сказал много и разного, в конце как-то сбился с официозного тона и высказался в том духе, что раз они такие умные, вот пусть и попробуют самостоятельное общество процветания выстроить. А заодно причинить пользу Родине. Это, дескать, вроде как десант космонавтов-переселенцев. Сказано же «и на Марсе будут яблони цвести»[44]. А тут даже не Марс, атмосферу менять не надо. Только города построить, инфраструктуру организовать.

А чтобы умные люди могли себя проявить максимально, туда же, к несогласным административно, будут отправлены и все несогласные политически. Дорогая наша либеральная интеллигенция, все осужденные по политическим статьям, диссиденты и прочие. Им даже предоставится свобода экспериментально проверить любые свои идеи в границах, не противоречащих законам Союза Советских Социалистических Регионов. А коммунистическая партия сделает всё возможное для перевоспитания несознательных граждан.

Далее пошли панорамы северных природ, перемежающиеся картинками, с голосом за кадром. Диктор пояснил нам, что расселение полагалось производить малыми посёлками, не превышающими численность в тысячу человек. Новым поселенцам будет передано необходимое для жизни и производства…

Как я поняла, эти посёлки должны были выстроиться в определённом порядке и в случае удачи в дальнейшем стать частью инфраструктуры будущих северных городов, обеспечивать их всяким потребным, в том числе питанием.

В финале диктор сухо добавил, что новым поселенцам вменяется в трёхмесячный срок обечпечить условия для круглогодичного пребывания, обучения и воспитания подрастающего поколения, в противном случае на осенне-весенний период детей придётся вывозить в специализированные интернаты.

Это холодным душем отрезвило и Кавказ, и Среднюю Азию, и даже западную Украину.

А в магазинах внезапно появились яблоки (нормальные, не избитые вусмерть и не гнилые). Народ сперва кидался и нахватывал авоськами, а потом как-то привыкли, что яблоки есть, и успокоились. К декабрю, сразу скажу, пошли даже мандарины, и картинка повторилась снова. Но мандарины тоже не закончились в один день. И хоть продавали их по-прежнему по килограмму в одни руки, не сходили с прилавков весь декабрь и январь.

Но это я немножко забегаю вперёд. Громкими процессами страну будет лихорадить всё лето и часть осени. Люди, связанные с пенитенциарными учреждениями будут рассказывать, что после наступления холодов целые эшелоны «антисоветчиков» остались во временных пересылочных лагерях до следующей весны, а пока местные иркутские власти внезапно озадачились совершенно другой проблемой.

ЭТНОГРАФИЯ — ПУТЬ К СОЦИАЛИЗМУ?

Это на самом деле, флэшбек такой. В одной из книг Макаренко (честно, не помню в какой), прибыв на место будущей колонии, он (Макаренко) встречает как бы педагога (такого, типа безумного профессора), в каморке которого на стене висит лозунг на полосе бумаги: «Стенография — путь к социализму!»

Каким образом стенография должна была обеспечить вход в светлое социалистическое будущее, осталось покрыто туманом. А вспомнила я об этом потому, что господа-товарищи, которые сидели в комиссии напротив нас, почему-то были уверены, что так же здорово всё получится с этнографией. Ну, или хотя бы с фольклором. Вообще, они, по-моему, не очень различали два этих понятия.

Так. Сначала.

19 мая 1986.

Нас пригласили на заседание расширенной комиссии, в которую были включены представители горисполкома, облисполкома, комитета по культуре, детских и молодёжных коммунистических организаций (в лице пионервожатых и комсомольских вожаков), краеведы-музейщики и ещё какие-то люди. Всё было солидно — большой кабинет, ковры, огромный, не побоюсь этого слова, полированный стол, стакан перед каждым заседающим и несколько графинов с водой. Должно быть, от долгих речей у выступающих пересыхает в горле.

Слова начали по очереди брать всякие ответственные тёти и дяди, которые красиво говорили про прошедший пленум, про новые горизонты, а также про (внезапно) сохранение культурного наследия.

Я слушала, не совсем понимая, нахрена нас вообще сюда позвали, и между делом меня вдруг живо заинтересовал вопрос: почему у комсомольцев вожаки, а у пионеров — вожатые? Что за невнятная дифференциация штанов?[45]

Поразмышляв ещё немного я выстроила для себя такой ранжир:

Великий вождь (это, конечно, Ленин или Сталин, обычно употребляется в сочетании со словами «мировой революции»);

Вождь (просто, без «великого»; это всякие прочие типа «дорогого Леонида Ильича», партийный);

Вожак (это комсомольский, таких пруд пруди, в каждой школе хоть один да есть; как правило, это граждане, которые сознательно нацелились не работать, а руководить);

Вожатый (просто должность для граждан, которые хотят — или были заставлены — рулить пионэрами; по качеству сильно разнились между собой, впрочем, как и представители всех прочих категорий).

И тут председатель этого сборища, которому, кажется, было не менее скучно, чем мне, этак поднял брови и выпучил глаза, словно перед этим едва не уснул (не исключаю, что так оно и было). Пантомима была такая интересная, что я невольно сконцентрировалась на происходящем. А дядя завершил свои эволюции и громогласно заявил:

— Так давайте обратимся непосредственно к председателю этой юннатской станции! Что они думают по поставленному вопросу?

Вот тут я оказалась в сложном положении. Что я думаю? Да ничего! Я ж не слушала. Как их слушать вообще, пока сквозь дебри их измышлений пробьёшься…

Но заявить, что я тупо прохлопала ушами, стратегически неправильно — сразу все закивают головами, что я маленькая, и больше ни на какие заседания не позовут. А на виду быть надо — это и определённая общественная бронь, и кой-какие преференции под такое дело получить можно.

— Мысль интересная, — дипломатически ответила я. — А можно ещё раз чётко услышать, что конкретно от нас требуется?

И вот тут-то они мне и выдали.

Товарищ Андропов же заявил, что нужно сохранять национальные традиции в специальных объединениях. Традиция (особенно в сознании руководства) — это нечто, связанное с селом. А вот тут у нас как раз и подходящий объект есть сельской направленности — как удобно! Пусть они заодно и центром народной культуры будут.

— Вы что, прикалываетесь? — обалдело спросила я.

Хорошо, что Вова сегодня со мной отказался поехать (он эти заседания вообще на дух не переносит). Представляю, что мой муж-матершинник мог бы им ляпнуть. Нет, он, конечно, старается сдерживаться, но когда вот так…

Собрание завозилось. Только что они так всё здорово обсудили — и вдруг. Больше всех возбудились комсомольские вожаки. Начали активно выражать, так сказать, порицать и осуждать. И, конечно, понимающе кивать друг другу — мол, чего же ждать о детей, не понимают высоких целей партии.

Это меня так здорово взбесило, что я встала и несколько раз хорошо стукнула толстым стеклянным стаканом по полированной столешнице. Согласна, жест идиотский. В последнее время у меня чёт нервы сдают.

Зато люди настолько не ожидали подобного неадеквата, что все вдруг замолчали.

18. ВОТ ТЕБЕ И НОВЕНЬКОЕ!

В ОБЩИХ ЧЕРТАХ

— Для организации нормального этнокультурного центра, — немедленно воспользовалась паузой я, пока никто не успел раскрыть рот, чтобы начать мне выговаривать за неподобающее поведение, — требуются отдельные земельные площади, специальные профильные помещения, ставки сотрудников, в конце концов!

— Но ведь у вас уже есть хозяйство… — удивлённо начала какая-то мадам.

— Подождите! — решительно возмутилась я. Тут только скажи: «Да», — сразу сядут и ножки свесят. Всем скопом! — Вы как себе наше малокомплектное животноводство представляете? Деревянные вёдра и корыта, что ли? Вы хоть раз держали в руках орудие труда тяжелее авторучки?

— Ну, на картошку-то в колхоз мы тоже ездим! — несколько оскорбилась дама.

Да, было такое глупое общенародное развлечение: пару-тройку дней в году отработать на колхозном поле, хоть ты инженер, хоть студент, хоть токарь…

— Значит, вы способны понять, что современное экспериментальное хозяйство имеет очень мало общего с крестьянским укладом даже девятнадцатого века. У нас малое, но высокотехнологичное сельскохозяйственное производство![46] Вот, кстати, у нас и поля нет! — развела руками я. — Что показывать будем?

— Кому показывать? — удивился председатель собрания.

— Как — кому? — показательно подняла брови уже я. — Школьникам-дошкольникам, например… — в голове у меня внезапно завертелись колёсики, рисуя всякие возможные перспективы, переключая меня в скоростной проектный режим. — Вот, смотрите. Мы имеем, скажем, натурный макет сибирского крестьянского подворья условно конца девятнадцатого века. Полную усадьбу: дом, двор и всякие эти пристройки. Это можно сделать очень здорово, всяких самоваров-утюгов насобирать, мелкие предметы быта — и чтобы всем можно было пользоваться, вы понимаете? И сотрудники чтоб не в синих музейных халатах, а в народной одежде, по сезону. Летом — летняя. Зимой — тулупчики, душегреи всякие[47]. На подворье — контактный зоопарк, чтобы можно было козочку покормить, курочек посмотреть. А то у нас у половины городских детей фантастические представления о домашних животных. На лошадке в тележке прокатиться. Или вот ещё!..

Собрание смотрело на меня, вытаращив глаза. Они, видимо, как обычно собирались организовать что-то вроде мёртвой пионерской комнаты. Полочки с «образцами народности» и лозунги по стенам. А тут я! Но я как-то и не думала тормозить.

— Если вы нам найдёте прялку… О! Я даже знаю, у кого можно выпросить настоящую рабочую прялку!..[48] То мы сможем показывать полный цикл шерстяного производства. Закажем со Ставрополя пару пуховых коз с ВНИИОК — вот как раз они доятся так себе, посадим их в контактный зоопарк, можно их вычёсывать, шерсть прясть и вязать хоть, к примеру, варежки. Или ещё лучше — станок сделаем и будем показывать процесс производства тканей. И можем даже уроки мастерства проводить, что-нибудь простое, вроде половичков.

— А что такое ВНИИОК? — осторожно спросил кто-то.

— Научно-исследовательский институт козоводства и овцеводства. Всесоюзный. Пуховые козы там шикарные, премиальные. Можно ещё показывать технологический цикл производства хлеба, начиная от зерна и до, скажем, выпечки каких-нибудь кренделей. Меленку взять ручную, чтоб дети могли покрутить, почувствовать, как это — зерно мелется. Действующий макет водяной мельницы поставить — это же интересно! Можно делать с детьми зимние пряники, украшать глазурями. Можно ржаных жаворонков печь на весенний прилёт птиц и петь заклички. Это самое простое! В Сибири за счёт дешёвых китайских товаров крестьянское подворье отличалось чуть меньшим тяготением к натуральному хозяйству, но тем не менее, спектр ремесленных умений, которыми владел среднестатистический сельский житель, огромнейший! Хотите — пояса плести, хотите — береста, корзинки из лозы, народные куклы, глиняные плошки, муфельную печь только надо…

Я немного выдохлась. В кабинете стояла гробовая тишина. Активисты и общественники неуверенно переглядывались между собой.

— Ну вот! — бодро сказал председатель и взмахнул рукой, как гибрид Ленина с Гагариным. — Свежий взгляд! А мне ещё не советовали молодое поколение приглашать. Пожалуйста! — люди зашевелились, забормотали, мол так-то оно так, но как-то это… Дядька позвенел шариковой ручкой по графину: — Тише, тише, товарищи! У кого будут какие-то дополнительные предложения — прошу, в течение недели в письменном виде Евгении Семёновне. На сегодня совещание окончено…

А меня, как Штирлица, попросили остаться.

Кабинет пустел, за столом сидел председатель, справа от длинного приставного стола, вплотную к председательскому — мадам с поджатыми губами, слева пригласили присесть меня.

А я смотрела на удаляющихся людей и думала: есть расхожий стереотип, что детей никогда не слушают. Иллюзия это. Не слушают того, кто плохо говорит, хоть ему сколько лет. Только с детьми терпение у слушателей иссякает вообще быстро — дети кряхтят, выговаривают слова невнятно, мнутся, тянутся и вообще выдают целый спектр отвращающих действий. А вот если ребёнок вдруг начинает говорить чётко, последовательно и уверенно, его слушают — да ещё как.

Дверь за выходящими захлопнулась.

— А вы, Евгения Семёновна, жаловались, что инициатив никаких нет, кроме музейных комнат да коллективов песни и пляски, — весело начал дядька. — Пожалуйста, столько инициативы, хоть ведром черпай!

— Зато, Вячеслав Егорыч, — сделала уксусное лицо озвученная дама, — те предложения не потребуют никаких ставок и прочих дополнительных вложений.

И не вызовут ни у кого никакого интереса, — подумала я, а вслух спросила:

— А вы бы хотели, чтобы весь озвученный спектр предложений реализовался за счёт энтузиазма четырёх школьников?

Губы у тётки поджались ещё больше, совершенно в ниточку:

— А разве желание помочь Родине не является достаточной мотивацией?

— Как здорово, что вы об этом вспомнили! — громко обрадовалась я. — Жду вас завтра вечером у себя, когда там у вас работа заканчивается. И послезавтра. А на субботу день вообще не занимайте: сперва будем лоскутные одеяла шить, а потом сарай в старинном стиле строить. Вместе поможем Родине!

Тётя начала возмущённо открывать и закрывать рот — молча.

— А если вы мне сейчас скажете, что всё это делать не умеете, то не переживайте, я вас научу, — заверила её я. — В конце концов, вы же коммунистка и не должны бояться трудностей.

Вячеслав Егорыч гулко захохотал:

— Что, Евгения Семёновна, каково?

— Вы погодите смеяться, — попросила я. — Дело серьёзное.

— Конечно, серьёзное, — всё ещё улыбаясь, кивнул председатель.

— Если уж мы впрягаемся в глобальный процесс, я могу обещать, что концепт проекта в первом чтении будет готов к пятнице, — дяденька удивлённо приподнял брови. — Теперь мне хотелось бы знать: какими ресурсами мы в ближайшей перспективе можем располагать, и кто будет нашим, так скажем, связным в структуре городского и, наверное, районного исполкома? Ведь, насколько я понимаю, наша юннатская станция территориально принадлежит не городу, а прилежащему Иркутскому району? Или у вас финансы пойдут по линии Управления культуры? Так вот, хотелось бы, чтобы человек был не зашоренный, мобильный и способный осознать рабочие процессы, не пытаясь втянуть коллектив станции в мартышкин труд, который никому кроме этого куратора не будет интересен.

Евгения Семёновна гневно раздула ноздри и повернулась к председателю, изо всех сил меня не замечая:

— Я даже не знаю, Вячеслав Егорович. От горшка два вершка, а туда же. Какие-то претензии…

Я слегка разозлилась:

— Если вам нужны были отписки и показуха, зачем вы вообще нас пригласили? Мы занимаемся только реальными делами.

Вячеслав Егорыч смотрел поочерёдно то на меня, то на эту даму, и выражение лица у него было странное. И тут, волшебным образом, открылась дверь и какая-то девушка сказала:

— Евгения Семёновна, там из дворца пионеров приехали, и комсомольцы ждут, день защиты детей согласовать надо…

— Иду! — демонстративно поднялась мадам. — И вы, Вячеслав Егорыч, заканчивали бы здесь…

— Я вас понял, Евгения Семёновна. Сейчас отпущу девочку.

От торжествующего цоканья каблуков меня спасла только ковровая дорожка. Дверь тоже закрылась, как полагается двери в начальственный кабинет — неторопливо и приглушённо.

Я откинулась на спинку стула:

— С ней работать не будем.

Вячеслав Егорыч хмыкнул:

— Значит, понравилась идея?

Я пожала плечами:

— Идея хорошая, требует подхода с погружением, и я ни за какие деньги не стану участвовать в её опошлении.

— Даже так?

— Именно.

Он соединил руки в замок, пошевелил большими пальцами:

— А что там насчёт земли?

— В непосредственной близости от нашего хозяйства находится пустой участок, относящийся к иркутскому лесничеству. Гектар сорок, думаю, будет достаточно.

— Сколько? — поразился дядя.

— А что, вы настолько далеки от народа, что не знаете про правило?

Теперь он тоже откинулся в кресле:

— Какое правило?

— Проси в два раза больше, чем нужно. Тогда, возможно, получишь необходимое.

— Хм! — кажется, я его забавляла и озадачивала.

Ладно, потрачу время на пояснения.

— Ну, смотрите. Во-первых, сам традиционный двор уже большой. Потом нужно отдельно, как самостоятельные объекты, поставить мельницу и кузню, а также все тематические павильоны, про которые мы говорили — глина там и прочее. Допустим, в виде куска улицы из изб. Площадка для мероприятий типа Масленицы. Потом, нам нужно показать старинный способ хозяйствования — это значит кусок поля-огорода. И, конечно же, покос.

Покос я хотела застолбить под наши собственные нужды, если честно — чтоб не бояться каждый раз, что внезапно явится лесничий и начнёт предъявлять претензии.

— И к четвергу будет готов план?

— К пятнице. Черновой.

— М-хм… — Вячеслав Егорыч выпятил губу. — Что ж, давайте попробуем встретиться в пятницу.

ПРОЖЕКТ

Да, возможно тётенька с губами в ниточку перевесит меня своим авторитетом, но мне хотелось посеять семена идей. Ну, в самом деле, почему скандинавы смогли, а мы — нет? Имеется в виду, сделать свою старинную деревню-музей. Если не срастётся у нас, глядишь, через несколько лет кто-нибудь придумает нечто подобное, выдав идею за свою — да и Бог с ним, лишь бы сделали.

Оставшиеся до пятницы три с половиной дня я убила на составление бумажного плана. Привлекла в советчики Вову с его опытом реконструкторства, знанием подобных проектов и шкурным интересом. Хуже того — припрягла его чертить схемки и планы. А вечером в четверг выступила с ультиматумом:

— Ты, Вова, как хочешь, а я без тебя не справлюсь. Сидят они там, все такие толстые и важные, губы кривят.

Муж к моей душевной слабости отнёсся с пониманием.

— Значит, поедем вместе.

Вот это я понимаю — рыцарь. Я-то знаю, как он не любит высокие кабинеты…

— Давай тогда сразу речь срепетируем.

— То есть, мне ещё и говорить придётся?

— Ну Во-ва-а-а-а!..

— Ну, ладно, ладно…

23 мая 1986.

В пятницу мы поехали в эту культуру вдвоём. Сели на уникальный Вовкин велик и помчались, только пыль завихрилась. В рюкзаке у Вовки лежала папка с идеей сибирского подворья (в виде текста, схем и картинок), а приложением к ней — список предполагаемых работников. Касательно этого списка у меня появился некий дополнительный интерес, и теперь я намеревалась всерьёз отстаивать свою задумку. Почему — позже расскажу, а то вдруг не выгорит.

В прежнем кабинете помимо хозяина сидел всего один персонаж — молодой человек (ну, как молодой — по исполкомовским меркам, лет тридцати пяти). Это внушало осторожную надежду на то, что речей удастся избежать.

— А это кто у нас? — с любопытством спросил Вячеслав Егорыч.

Я вовремя одёрнула себя, чтобы не ляпнуть «муж» и отрекомендовала Вову:

— Это наш зоотехник и заведующий хозяйством, Владимир.

— Что ж, очень приятно, — я думала, обойдётся без этого, но оба партийца привстали и пожали Вове руку. — Присаживайтесь. Что с планом?

Вовка достал из рюкзака папку и мы начали презентацию в четыре руки.

— Ну, что скажешь? — спросил Вячеслав Егорыч у «молодого».

— Выглядит красиво, — с непонятным сомнением ответил тот.

— При условии достаточного финансирования, — немедленно вклинилась я. — Очень хотелось бы, знаете ли, чтобы проект не превратился в долгострой. И в этом плане у нас есть одно предложение об облегчении затратного бремени для управления культуры.

Культурщики заинтересованно переглянулись.

— Во-первых, мы можем взять на себя полное оснащение центрального помещения, включая внутреннее благоустройство, — веско сказал Вова: — выкладку печи, стол, лавки, узорные скатерти, ткацкий станок и прочее — при условии, что продажа производимой сувенирной продукции будет одобрена в счёт премирования сотрудников и незапланированных расходов. А уж когда комплекс будет окончательно отстроен и заработает в полную силу, можно будет и развёрнутые экскурсии проводить, со сравнительным анализом способов хозяйствования в старину и на современном этапе.

— Ещё одно направление, которое мы можем предложить в плане межотраслевого взаимодействия, — вступила я, пока никто не успел возразить, — это сотрудничество с отделами образования, а конкретно — с комбинатами высшей ступени. Как минимум, на базе культурного центра могли бы стажироваться учащиеся по направлениям «музейная деятельность» или «экскурсовод». В плане народной культуры, конечно.

Вячеслав Егорыч пошевелил толстыми бровями. Пускать на свою поляну кого-то левого ему явно не хотелось. С другой стороны, последние указания для школ высшей ступени (насколько я знала от наших учителей) требовали активных взаимосвязей с настоящими предприятиями, чтобы учащиеся получали реальную практику, а не эфемерную. Я со своей стороны предположила, что отдел культуры тоже получил соответствующие директивы, и, кажется, угадала. Более того, взгляд Вячеслава Егорыча сделался выгадывающим. Прикидывает, наверное, как часть расходов спихнёт на образованцев, хитрый жук.

— Серьёзные затраты, — усомнился в наших возможностях Вячеслав Егорыч.

— Предварительная смета ориентирована на двадцать тысяч, — Вова вытащил из папки очередной листок. — Это те расходы, которые наше хозяйство может себе позволить в этом году.

Реально, вчера, посовещавшись, мы решили, что это предел допустимых вложений на текущий момент (с расчётом на хоть какой-то минимальный возврат в перспективе).

Лицо молодого слегка вытянулось. Что, не ожидал от пионеров?

— Мы же, со своей стороны, — предельно серьёзно продолжил Владимир Олегович, — ожидаем от вас максимально быстрого согласования по выделению земельного участка, проведения межевания, установки граничных столбов и утверждения общей сметы, чтобы проект не заглох на начальной стадии, а был продолжен в следующем году.

Вячеслав Егорыч подвинул к себе листок с перечнем предполагаемых сотрудников и хмыкнул:

— Значит, считаете, что просто зарплаты сотрудникам будет недостаточно, обязательно премии нужны?

— Как говорил товарищ Макаренко, «для меня лучше один восьмидесятирублёвый сотрудник, чем два сорокарублёвых», — несколько перефразировала высказывание из «Педагогической поэмы» я. — Нашей целью в данном случае является одновременное поощрение сотрудников и облегчение нагрузки для бюджета города.

Вячеслав Егорыч хмыкнул и потёр подбородок. Кажется, ему всё больше нравилась нарисованная нами картинка. Однако…

— Вот тут вы подписали, что кандидатуры на должности в обязательном порядке согласуются с председателем ДСЮНиОСХ «Шаман-камень»?

— А как вы хотите, чтобы мы работали? Нужен слаженный коллектив. И у нас уже есть кандидатура на роль директора нашего культурного центра. Образование специальное, окончила Омское училище культуры. Имеет опыт хозяйствования и управления колхозом, заслуженный учитель РСФСР…

Понятно, что речь шла о моей бабушке, да? Кого же ещё я могла продавить на эту должность, чтобы прикрыть собственное управленчество? К тому же бабушка, реально, воспринимала нашу движуху с большим энтузиазмом.

Разошлись мы в тот день, так ни до чего окончательно не договорившись. Иметь под боком чужого директора я отказалась напрочь. Не хотите — как хотите, у нас и без того дел по горло. Можете взять проект и реализовать в другом месте. Обиделась даже на них слегка.

Однако, Вова сказал:

— Недели две-три помнутся и позвонят.

— Зацепило их? — усомнилась я.

— Сто процентов. Возможно, поторгуются, но передавать кому-то не станут.

И вот тут я разом успокоилась. Вова в таких делах практически не ошибается.

19. ВВЯЗАЛИСЬ УЖЕ, ЧТО УЖ…

«ВВЯЖЕМСЯ, РЕБЯТА, А ТАМ ПОСМОТРИМ!»[49]

И на кой хрен мне, спрашивается, сдалась эта дурацкая деревня?

Этот вопрос мне многие задавали, когда отдел культуры всё-таки разродился согласованиями, утверждениями и взаимодействиями с другими отделами и ведомствами, замешанными в вопросе «Сибирского подворья», как окончательно начали называть проект.

А просто мне хотелось, чтоб он был — живой и настоящий. Почему нет? Это же прикольно. И я могу его сделать. Может, я затем и здесь, чтобы в этой точке вселенной появился интерактивный музей старого сибирского быта? Звучит как шутка. А вдруг? Чтобы не превратилась наша культура в раскрашенные картонки.

А ещё, чтобы в не столь отдалённом будущем подобные музеи не наполнились лотками с дешманским китайским ширпотребом. Если уж продавать что-то в музеях живой старины, то это должны быть глиняные свистульки, берестяные солонки, резные деревянные ложки и прочее ремесло-искусство, а не безвкусный аляпый пластик, такое моё мнение.

Согласовывался проект туго. Хотя, может быть, это мне так кажется, а у Управления культуры от скорости их работы аж голова кружилась. Столько пачек согласовательных бумажек туда-сюда из кабинета в кабинет потаскай-ка! А учитывая, что процедура включала ещё и межведомственные взаимодействия, в эту схему были включены ещё и курьеры.

В конце концов у идеи наметился контур, но не обольщайтесь. Если вы думаете, что дольше пошло бодро и как по маслу, то нет.

Когда нам сообщили, что — всё, Управление культуры приняло окончательное решение об организации собственно «Культурно-этнографического центра сибирской живой старины» и нас приглашают вроде как на финальное совещание — это уж середина июня шла.

Я обрадовалась, но пока ехали, подумала, что слишком рано — что ж я, своё Управление культуры не знаю, что ли! Заседать — наше всё. А уж пыль в глаза пустить куда важнее, чем организовать что-то более путное, но не столь глянцевое. С ними в этом плане расслабляться вообще нельзя.

А уж когда я увидела толпу специальных совещательных тёток, сплошь облепивших длинный заседательный стол, вообще приуныла. Опять на три часа говорильня!

Первые тёрки возникли с названием. Поначалу нас страшно осчастливили, что рулить мы будем, оказывается, казачьей усадьбой. Нет, против казаков я, собственно, ничего не имею, у Вовки вон и прадед казаком был. А остальных, которые не казаки, куда девать? Я спросила об этом у Вячеслава Егорыча, и этот простой вопрос его весьма обескуражил. Бывает у нас такое с руководителями. Ему ж в голову гениальная мысль о казаках пришла, правильно? Ну вот, она собой и вытеснила всё. А тут ещё, гляди ты, полно всяких. И просто русские, и татары, и гураны[50], и белорусы, и немцы, да кого только нет — если говорить о тех, кто жил условно русским укладом, а не, скажем, бурятско-тофаларским, с юртами, кочевьями и вот этим вот всем. В итоге согласились на обобщённо «сибирское» и всё-таки «подворье», потому как «усадьба» — это что-то уж слишком круто, на дворянское тянет, а мы тут топим за простой народ. С простым народом культурщики согласились, но на этом бурный спор о названии не закончился.

Кому-то пришла в голову светлая мысль обозвать подворье музеем. Это же так блаародно — музэй. Мдэ.

Я задумчиво пригорюнилась:

— Вы когда-нибудь видели школьников, радостно направляющихся в музей?

— Разве что им предложили музей вместо уроков, — поддержал меня Вова.

— Ну, почему же, — обиженно протянула очередная приглашённая на заседание тётя. — Это солидное учреждение…

— Краеведческий музей в городе есть? — спросил Вова.

— Есть, — вынужденно согласился Вячеслав Егорыч.

— Зачем вам ещё один, да ещё в садоводствах?

На этот вопрос начальство не нашлось что ответить. А я не стала обзывать краеведческий музей скоплением медленно умирающих артефактов, чтобы не раздражать музейщиков. Я музей природы-то в детстве любила только потому, что в городе зоопарка не было. Художественный — избирательно, а остальные…

Пришлось велеречиво выступать:

— Мы хотим, чтобы в наш центр детям хотелось приходить, понимаете? Чтобы родные истоки выглядели интересно, а не уныло. Поэтому — мастер-классы, контактный сельский зоопарк, площадка для народных игр, кукольный театр, ряженье и всякое прочее, яркое и увлекательное.

Еле как их уговорили.

Потом кто-то вдруг озаботился здоровьем нашей бабушки и начал переживать, мол: может быть всё-таки кого-нибудь помоложе. Сразу нашлись подходящие кандидатуры, и даже не одна. Ну и флаг вам в руки — подумала я и сказала:

— Что ж, не смею вас более задерживать, всего доброго. Юннатская станция выходит из проекта. Предварительная документация у вас есть, желаю удачи.

— Нет, подождите… — возмущённо начала эта музейная тётя, но я уже вышла в коридор и уселась на кожаный диван. Там по всем стенам и углам были расставлены эти кожаные диваны — видать, для удобства длительного ожидания. Или просто у Иркутского Управления культуры (как обычно) не хватило фантазии, куда девать выделенные деньги. Чувствуете, какая я от этих всех заседаний становлюсь добренькая, да?

Через некоторое время из кабинета начали выгребать совещательные тётки, демонстративно возмущаясь этакой, понимаете ли, наглостью. Они потопали к выходу, гневно вдавливая каблучки в ничём не повинную ковровую дорожку и уничтожающе кося на меня глазами. Носы бы не расшибли, курицы.

Последним из кабинета вышел Вова и велел:

— Зайди, — прикрыл за мной дверь. — Чё распсиховалась-то?

Вячеслав Егорыч сидел надутый.

— Ничё, — я плюхнулась на своё прежнее место и тоже нахохлилась. — Знаешь, я не умею с дебилами работать. Нахрена мы реально ввязались в эту муть? Ничего ещё не сделано — началось! Совещания за совещанием, все сидят пафосные, носы выше крыш! Как с такими дело иметь, скажи мне? Идиотия в кубе… А ну, Вячеслав Егорыч, кто проводит больше всех совещаний, а? Ну-ка?

Культурный начальник, кажется, несколько оторопел.

— Кто?

— Тот, кто боится брать на себя персональную ответственность и желает создать иллюзию коллективного принятия решения, вот кто. Что вот тут сидели эти тётки? Юбки просиживали. Вам они зачем? — Вова пнул меня под столом, но я уже не могла остановиться. Ну, понесло меня, натурально. — Это профанация, имитация деятельности! Надо ж ты, пробились в важные шишки, рты сморщили, куда там куриным жопкам! Сидеть бы им с их интеллектом, картонные коробочки клеить…

Вячеслав Егорыч неожиданно захохотал — гулко, как Карабас Барабас. И вот это меня заткнуло.

— О-ой, — он вытер слёзы, — ну вы даёте… Ладно, не кипятитесь, кандидатура Раисы Хасановны на должность директора уже утверждена, так что давайте начнём работать и спокойно обсудим…

— Нет. Не начнём, — упёрлась я. — И не обсудим. Это она сейчас утверждена — а потом?

— Что — потом?

— Ну, скажем, через два месяца повысят вас — а на ваше место придёт другой начальник, деятельный и инициативный, который начнёт ставить своих протеже. И что? Он начнёт нам пальцем тыкать, что и как делать? Ну, пошлю я его, допустим. А он — меня. И наши усилия все — коту под хвост? А, извините, денежные вложения? Вы этих своих куриц спроси́те, кто из них готов личных двадцать тысяч на доброе дело выложить, и чтобы им потом ещё тыкали, как ими распоряжаться…

Вячеслав Егорыч смотрел на меня с таким видом, словно он находится внутри страшно занимательного сна. Я, честно говоря, не очень представляла, как теперь вырулить из получившегося логического тупика (и, главное, чем приличным мой срыв замаскировать). И тут он очень серьёзно спросил:

— И что же вы предлагаете?

Я потёрла лицо и посмотрела на Вову. Он пожал плечами, мол — как скажешь, сама решай. Вова у меня вообще такой, если мне чего-то хочется — да пожалста. А мне хотелось. Но…

Я тяжко вздохнула:

— Понимаете, в этом плане проще всего, когда ты ни от кого не зависим и отвечаешь сам перед собой. Но такого рода организация вряд ли сможет прокормить сама себя — даже в границах нескольких домов и мастерских, не говоря уже о покосах и прочем. Нерентабельное предприятие, понимаете? Гирей на ногах у «Шаман-камня» повиснет. А опытным хозяйством я рисковать категорически не хочу.

Вячеслав Егорыч покивал, сосредоточенно пожевал губами.

— И всё-таки — город в этом культурном центре заинтересован? — спросил Вова.

— Коне-ечно, — сурово протянул Вячеслав Егорыч.

И тут я поняла. Проект им нужен, просто кровь из носу. Желательно быстро, чтоб отчитаться, рапортовать и так далее. Пленум же прошёл? Прошёл. По осени уже потребуют предъявить первых, фигурально выражаясь, цыплят.

А денег в бюджете на масштабные культурные проекты заложено не было, да и следующий год под большим вопросом — два комбината дополнительной ступени в этом году активно строиться начали, я это от тёти Клары точно знаю, да и жилищная программа расширена. Значит, будут финансировать по чайной ложке, даром, что ли, та мадам с первого совещания упирала, что коллективы песни и пляски да школьные музеи — это почти бесплатно, на гольном энтузиазме. Так-так…

— Допустим, мы можем построиться за свой счёт, — сказала я, и мужчины дружно на меня воззрились. — Не всё сразу, с поэтапным введением тематических блоков… Но оплату земли мы не потянем.

— Субсидирование возможно? — Вова в упор посмотрел на «председателя».

— А в этом случае когда будет возможность провести открытие первого объекта? — быстро спросил Вячеслав Егорыч.

Мы с Вовкой снова переглянулись.

— Это уж от вас будет зависеть, — ответил он. — Всё упирается в землю.

— Не совсем всё, — поправила я. — А зарплаты? Допустим, как-то с билетов мы наскребём, чем платить. А как кто мы будем платить? Как юннатская станция, что ли? На основании чего?

— А если не наскребём? — резонно спросил Вова. — Пока-а-а этот центр раскачается! Кто работать за бесплатно будет?

— Так, — Вячеслав Егорыч попал в область привычных тем и сразу почувствовал себя уверенно. — Список должностей сотрудников для культурного центра предварительно одобрен, оклады тоже. С возможностью доначисления премиальных из дополнительных поступлений.

— Так это мы с вами обсуждали, когда предполагалось, что центр полностью городской будет, а теперь?

Вячеслав Егорыч снова озадачился…

— Так, молодёжь… идите-ка, посидите на диванчике, попробуем прояснить наши вопросы.

Сидели мы долго. Из-за двери глухо раздавался голос. Вячеслав Егорыч звонил. Спрашивал, требовал, иногда ругался. Иногда уговаривал. Слов не разобрать было толком, но интонации читались. Час, наверное, прокуковали, я уж думала — всё, накрылась медным тазом наша идейка. Наконец он крикнул:

— Юннаты, зайдите!

Мы снова уселись на места напротив него.

Итог получился такой.

Иркутское лесничество, как уже было решено и даже подписано, выделяет двадцать пять гектаров земли, но не новому культурному центру, а Управлению культуры города Иркутска.

То, что решалось прямо на ходу: отдел культуры передаёт эту землю ДСЮНиОСХ «Шаман-камень» в безвозмездную аренду на пятьдесят лет конкретно с целью организации того самого культурного центра — безвозмездную при условии, что центр будет предоставлять рабочие площади сотрудникам отдела культуры, опять же при обязательном согласовании с активом «Шаман-камня».

Далее содержание центра должно происходить за счёт «Шаман-камня», продажи билетов, сувениров и прочего, что бы мы там ни придумали. При этом все расчёты — и аренда, и продажа билетов, и премирование сотрудников, и прочее — должны будут осуществляться через специальный отдел самоокупаемости, который, оказывается, можно было ещё с апреля выделить в любой организации просто приказом по организации, с уведомлением, которое следовало отнести в новый отдел исполкома по вопросам самоокупаемости (лично или заказным письмом с уведомлением о вручении).

И через этот ж отдел мы, как организация, могли приглашать на работу и постоянных сотрудников, и заключать временные договоры подряда. С апреля! Скоро уж два месяца, а я сижу, не в курсях. Как эта информация мимо меня прошла? Видать, я с таким ужасом ждала вестей про Чернобыль, что всё остальное просто проморгала…

Итак, если убрать кружева, то мы бесплатно получали кусок земли и карт-бланш на организацию развлекательного парка этнографической направленности. Нам ещё и приплачивать собирались — директору, аниматорам (которые тут назывались культурными организаторами), дворникам-разнорабочим — в общем счёте можно было нанять пару десятков человек за счёт городского отдела культуры. По-моему, очень даже неплохо.

И новая движуха, а то мне уже скучновато стало.

ВОТ ЭТО Я ОТСТАЛА ОТ ЖИЗНИ…

Приехали мы домой, и я сразу пошла к бабушке, выяснять — чего я ещё важного пропустила. Бабушка у нас как аккумулятор актуальной информации, все ей всё рассказывают, да ещё регулярные новости по телевизору. Вот про телевизор она мне сказала такое, что я не сразу поверила, но бабушка предъявила телепрограмму, в которой чёрным по белому значилось: «Русь Православная». До трансляции богослужений не дошли, но беседа со священником — в наличии! Новости церкви, праздники, рассказы о святых и прочее. Диво дивное!

Неужто кто-то решил, что с церковью нужно не бороться, а сотрудничать?

До сих пор на деятельность религиозных учреждений смотрели косо. Функционировали в виде приходов из церквей считанные единицы, а так большинство храмов закрыты, значительная часть стоит в виде музеев, а то и вовсе подсобных помещений. Я как-то читала, что к середине восьмидесятых на всю территорию Иркутской области, Бурятии, Якутии и Дальнего Востока действовало не более тридцати приходов, три из которых, кстати, находились в Иркутске. А чтобы новый приход открыть, надо было огонь и воду пройти.

Если честно, мне это странно было. Вот, кубинцы сохранили же свою церковь. У них даже команданте Че Гевара святым считается — и ничего, как-то всё это в головах у людей складно умещается. А мы что? Обязательно «и вся-то наша жизнь и есть борьба»?

И вот — пожалте! Настоящего живого священника по телевизору показывают!

Время, конечно, не самое привлекательное — воскресенье, утро раннее, 8.45, сразу после программы «Время» — бо́льшая часть граждан отсыпается. С другой стороны, учитывая, что во многих городах работающих храмов вообще нет, беседа с батюшкой в какой-то мере заменит верующему человеку воскресную службу.

Примечательно, что в пятницу в те же 8.45 в программке значилось: «Словами пророка». И там вещал уже муфтий[51]. Логично, мусульман в СССР множество.

Бабушка сказала, как весенний пленум прошёл, они и появились. Видать, мусульманство и православие были признаны значимой частью культурного наследия.

Католичеству, однако, ходу не давали. Подозреваю, что не простили папскому престолу слишком активную игру против социалистических властей, которую весь мир прямо сейчас имел возможность наблюдать в Польше. Польская Народная Республика пока держалась, но всё было так зыбко…

Более никаким религиям и конфессиям вещать было не разрешено, но меня чрезвычайно воодушевило даже это! А то я уж всю голову себе сломала — как организовать народные праздники и всякие гулянья, они же все к церковному календарю привязаны? А тут, раз партия дозволяет, то, значит, и нам можно.

Нет, находились и возмущающиеся — куда ж без них. Мракобесие, мол. Возврат в пещеры. Домострой.

Однако, я помню как в конце восьмидесятых народ припадал к телевизорам, надеясь на исцеление от Чумака и Кашпировского, как кидался в первые попавшиеся секты. Люди устали от лютого материализма и хотели чуда, хоть капельку. В этом отношении спокойные устоявшиеся религии всё же были лучшим вариантом.

Согласны с такой точкой зрения были далеко не все. Помните «детей Юрия Деточкина»?.. Как, я не рассказала вам про детей Юрия Деточкина?! Это чудовищное упущение! В таком случае прямо с них мы сейчас и начнём.

20. ХОРОШО, ТАКИХ МАЛО…

ДЕТИ ЮРИЯ ДЕТОЧКИНА[52]

Когда наша дорогая партия не просто разрешила, а дала прямое указание на развитие всяческих инициатив по самоокупаемости (в те, первые ещё разы, задолго до двадцать седьмого пленума), обрадовались не все. Напротив, нашлось множество несогласных. Но открыто критиковать решения Центрального Комитета — такая себе идея. Народ у нас по большей части осторожный, наученный тому, что партия всегда умнее и вообще, против коллектива идти — всё равно что ссать, простите, против ветра. Тем более против такого глобального коллектива как коммунистическая партия всего Советского Союза.

Однако по-тихому случалось, что бухтели. На кухнях. В курилках. Или там, распивая у пивнушек по кружечке.

Завидовали «выскочкам», естественно.

Не у всех «самоокупающихся», понятное дело, получалось гладко. Многие сунулись в рынок, поняли, что надо пахать, чтоб длинный рубль заработать — и отступились. А зачем париться? На заводе у работяг и так зарплата хорошая, план выполняй — и будет тебе счастье и тринадцатая зарплата в придачу.

Кто-то наломал дров и даже потерял сбережения — без опыта-то. Такие истории периодически пересказывали — кто-то с сочувствием, кто-то — со злорадством.

А кто-то оказался ловок, сообразителен, трудолюбив и банально удачлив — а потому успешен. Вот им завидовали.

Но открыто ведь не скажешь, мол — завидую. Зато задвинуть красивое словцо про капиталистические замашки и мелкобуржуазные наклонности — легко! Особенно при наличии некоторого опыта толкания речей на партсобраниях.

В трудовых коллективах такую политику быстро прекратили — это ж поперёк линии партии идти! А вот что касается персонажей более юных…

Вскоре после нового года (не иначе, во время празднования чью-то светлую голову осенила идейка) по городу пополз слушок о специфически настроенной молодёжи, которые начали называть себя «настоящими комсомольцами», порицая «капиталистическую шелуху», которая, по их мнению, разлагает социалистическое общество, неизбежно отодвигая пришествие коммунизма — а ведь было обещано, что к двухтысячному году он нас осчастливит. Коммунизм, в смысле. И вдруг — снова здорово, индивидуальное производство, не иначе как вредительские происки…

Услышав такое впервые, я прям рассердилась:

— Что бы ни случилось, обязательно найдутся придурки, которые за всё хорошее против всего плохого.

— Хорошее и плохое назначается опционально? — проницательно предположил Вова.

— Естессно. Погоди, услышишь ещё, как они бабулек на рынке громить начнут. Надо Сергеичу намекнуть, чтоб клювом не щёлкал, а то досидят до беспорядков.

Слушали ли нас в тот момент? Скорее всего, как обычно. Но я всё равно собиралась конкретно поднять эту тему в очередной визит кагшэбэшника. Однако события некоторым образом нас перегнали.

Дело было в феврале — где-то между Вовкиным днём рождения и моим. Поехали мы в «Мелодию», поглазеть на музыкальные новинки и чего-нибудь прикупить. Поехали рано, зная по опыту, что народу почти не будет, и нам дадут спокойно поговорить с продавцом. Стоим у прилавка, вполне по-приятельски болтаем, и тут он как-то изменился в лице и закричал в подсобку:

— Люда! Милицию вызывай!

ПОГРОМ

Я обернулась и слегка охренела. Идея молодёжной инакости, витающая в воздухе середины восьмидесятых и в предыдущем варианте событий вылившаяся в неформальные движения, здесь приобрела форму и вовсе причудливую. Этакая смесь красных комиссаров в кожанах и металлистов. Во всяком случае, чёрные косухи с имитацией пулемётных лент крест-накрест (и алыми повязками на рукавах!), стальные кастеты и заклёпанные дубинки наличествовали. И чёрные маски с прорезями на манер балаклав.

Борцов за коммунизм было много — человек восемь. Двое деловито задвинули внутренний засов на дверях и встали с явным намерением его охранять.

Дальше всё случилось быстро и одновременно.

Пара ранних посетительниц шарахнулась по углам.

— Ребята, ребята… — начал продавец музыкальных инструментов.

— Спокойно, гражданин! — процедил высокий парень с манерами вожака. — Вы в спекуляциях не замечены, к вам претензий нет. Пока…

Из подсобки за спиной высунулась испуганная уборщица со шваброй:

— Толя, телефон не работает. А Николаевна в кабинете заперлась…

Видать, угрожали им уже.

— Иди в гитары! Живо! — Вовка подтолкнул меня между лопаток, и ноги сами понесли меня вдоль стеночки, в угол.

Продавщица из пластинок начала тоненько кричать:

— Покиньте помещение!.. Хулиганы!..

К ней присоединилась одна из покупательниц.

От группы в кожанках отделилась фигура, подскочила к прилавку и грохнула дубинкой по деревянной раме, чудом не разбив стекло:

— Молчать, контра!

Девка!

Парни в кожанах загоготали, подталкивая друг друга плечами, поудобнее перехватывая дубинки.

— Прекратите безобразие, — сдавленным голосом потребовал продавец.

А его ведь бить пришли. Или громить?

— Мы предупреждали вас о недопустимости антикоммунистической деятельности? — надменно спросил вожак. — Всякая капиталистическая инициатива будет беспощадно уничтожена! Бей буржуев!

Уборщица взвизгнула и бросилась в глубину подсобки. Продавец Толя качнулся за ней — и правильно сделал, чтоб его достать, надо было сперва витрину с кассетами разворотить. Стёкла полетели во все стороны.

Двое у дверей нетерпеливо топтались, явно желая присоединиться к веселью, и конечно же, не заметили, как высокий мальчишка выдернул у ближайшего дубинку и от души зарядил ею ему же в солнечное сплетение. Второму, начавшему удивлённо поворачиваться, досталось в основание носа. Ещё троих Вовка вырубил, точечными ударами той же дубинки. Тупо подошёл сзади, примерился. Те в таком угаре были, даже не видели друг друга. Двое уж через прилавок полезли, кассетщика бить.

К чести мужика из инструментов, когда до него дошло, что какой-то шкет методично выключает бойцов, он тоже сунулся товарища спасать. Выхватил, между прочим, кастетом по брови. Кровища…

Драка частично сместилась во внутренние коридоры. Мужики орут. Женщины визжат. Стекло скрежещет. С улицы в дверь начали долбиться. Внутри такой грохот и рёв стоял, что многочисленные суровые крики: «Откройте, милиция!» — никто и не услышал. Потом бабка, стратегически зажавшаяся в углу, перескочила через скрюченных «комиссаров» и засов отодвинула.

Помещение сразу наполнилось людьми в форме — экипажа два, наверное, приехало или даже три. Откуда-то из внутренних помещений выскочила растрёпанная директорша и закричала задыхающимся от возмущения голосом:

— Я вам говорила, что нас убить угрожали! А вы?! «Факта преступления не-ет»!..

— Разберёмся! — сурово ответил дядька с капитанскими погонами, и кожаных начали грузить в бобики.

Тем временем Вова, выпавший из поля зрения товарищей милиционеров, аккуратно вытер ручку своей дубинки о штору, аккуратно, не брякая, положил её на пол, взял меня за руку и вывел на улицу. Если взрослых попросили остаться как свидетелей, то на нас никто и внимания-то особого не обратил. Камер тут тоже пока нет, глядишь, кассетщик нас не выдаст.

Мы отошли от входа прогулочным неторопливым шагом и почти сразу свернули на боковую улицу, где к тополю был пристёгнут наш велосипед.

— Куда едем? — поинтересовалась я, когда Вова решительно порулил в противоположную от дома сторону.

— К нашему «журналисту номер два».

— Тащмайора имеешь в виду?

— Его. Поговорить надо.

С ПРОЛЕТАРСКОЙ СТОЙКОСТЬЮ

Именно так встретил наш кагэбэшный куратор наше сообщение о том, что мы ввязались в разборку несостоявшейся коммунистической банды с начинающими бизнесменами.

— У нас при Горбаче подобные тоже появлялись, — предупредили мы. — Под видом социальной справедливости громили предпринимателей. Да даже просто бабушек, которые излишки лука-редиски за копейки продавали. На рыночки влетали, столики опрокидывали, топтали всё.

— Как налётчики, — веско подкинул Вовка.

— И что? — кисло поинтересовался Сергей Сергеич.

— Да ничего, — Вова пожал плечами. — Пока наши реформаторы мямлили, до этих дошла идея безнаказанности. Вы что думаете, банды девяностых на пустом месте выросли? Пожалуйста, опыт кошмарения граждан получен, и ничего им за это не было — они же типа за коммунизм.

Я вспомнила чудеса девяностых и передёрнулась.

— Нельзя позволять кому бы то ни было брать на себя карательные функции. Это — исключительная прерогатива государства. Иначе получите боевые бригады таких вот… детей Юрия Деточкина. Когда они глотки друг другу за сферы влияния грызть начнут, не до смеха станет.

Да вы просто представьте себе, что будет, если каждый направо-налево самосуд чинить начнёт по своему разумению? А если не суд? Если просто «у тебя есть, а у меня нет, и мне за это обидно настолько, что я тебя линчевать готов»?

Жутковатая картинка получается.

Хотя историю с погромом музыкального магазина нигде не публиковали, слухи неизбежно просочились. Дело пытались замять, но не смогли. Потом пытались переквалифицировать в хулиганство. Потом кто-то куда-то написал, приехал проверяющий из Москвы. Вожак банды оказался сыном то ли прокурора, то ли генерала. Скандал вышел страшный. Папа попытался сына выгородить, но приезжий проверяющий был сильно зол, так что полетел и папа.

А пока шло разбирательство, случилось два обстоятельства. Первое — прошёл знаменательный пленум, определивший действия в отношении несогласных с линией партии. Второе — троим из пяти семнадцатилетних налётчиков стукнуло по восемнадцать (а троим уже было), так что шестеро фигурантов отправились спецавиарейсом — севера поднимать, на двадцать лет, а двое, которым как бы повезло по возрасту, временно отъехали в «политическую» колонию для несовершеннолетних, с перспективой в скором будущем отбыть на поселения вслед за старшими соратниками. Ну и, естественно, с пятном на всю биографию. Хотя, кто их знает, может, они там на стройках коммунизма перекуются и в перспективе ещё сильно выступят? Всякое бывает.

Эту историю Вова из тащмайора потихоньку выжал. То ли тот уставши был, то ли установки особой не было дело в тайне держать, но рассказал всё, пусть и без особых подробностей.

И вот вся эта опупея едва-едва закончилась к середине июня. Не успело всё успокоиться — на тебе, очередные деятели. И чего им спокойно не сидится?

На этот раз мы всё узнали из первых рук. Сергей Сергеич лично припылил и сообщил, что в городе прошло уже три стихийных митинга комсомольских активистов — выступают против «опиума для народа» (религии, то есть). Ведут себя бо́рзо. Требуют ограничить верующих в правах и прочую хрень.

Вовка хмыкнул и первым делом ввернул популярную в своё время присказку, что лучше бы эти придурки вместо митинга на петтинг пошли. Тащмайор уточнил по поводу петтинга, информацию принял с каменным лицом, прям-таки стоически, но видно, что загрузился страшно, прям в себя ушёл. Сидит, задумчивый такой, и тут Вова говорит:

— Не верю я в стихийные митинги, хоть убейте. Мы в своё время столько насмотрелись, как это устраивалось. Ищите, кому выгодно раскачать лодку.

— Тем более, что в нашем прошлом будущем таких чрезмерно активных ячеек в Иркутске не было, а тут полезли. С другой стороны, в прошлый раз запустили всяких сектантов, вполне возможно, что через них действовали. А теперь сект нет — через коммунистический экстремизм заходят.

Кагэбэшник сразу про петтинг забыл и на нас уставился.

— Я бы на амеров поставил, — сказал Вова.

— Или на бритишей, — согласилась я. — Те ещё гниды. Или уж тупо на глобалистов, тем всё равно, они против всех государств. Но лучше бы найти, кто качает, пока это не выросло ни во что большее.

— Группы риска надо пасти, — добавил Вова. — Среди молодёжи. Мажоров. И мамкиных пирожочков.

Тащмайор прошёлся по комнате туда-сюда, сел за стол. Блокнот не доставал (думаю, он нас и так постоянно пишет, чтобы переслушать, если что).

— Мажоры — это… — он слегка замялся.

— Да, золотая молодёжь, — Вовка усмехнулся. — Которые о себе думают, что все равны, но они немножко равнее.

— Или не немножко, — пробормотала я. — Те, кто бросился страну рвать в первых рядах, ртом и жопой. Сейчас уже изрядно не так, но пока для будущего нет никаких гарантий. Хотя бы по этим фашистам в кожанках видно, что они по-прежнему считают, что им всё позволено и всё сойдёт с рук.

На слове «фашисты» тащмайор слегка вздрогнул.

— А эти… пирожки?

— Пафосные инфантилы, — перевёл Вова.

— Но не просто. «Мамин пирожочек» — или «бабушкин» — определение для представителей целой социальной прослойки. У них обычно весьма наивные представления о жизни. Себя они видят героически — обязательно значимыми участниками социально-экономических и политических событий. Одновременно импульсивны, с высоким уровнем агрессии — и обидчивы, даже ранимы. В силу наивности и низких аналитических способностей (и при этом высокой эмоциональности) легко поддаются манипуляциям. Их всегда недооценили, ущемили в должности и занизили зарплату — так они считают. Но в первую очередь недооценили. И вот когда среди них появляется тип, который «разглядел их потенциал» и начинает показывать им истинный путь — тут и надо смотреть. Или он просто инициативный дурак, или…

— Или завербованный провокатор, — закончил Вова.

Целый день меня не отпускала эта тема, крутилась в голове и так и сяк. Вечером я Вовке говорю:

— Если тащмайор начнёт в первую очередь всех наивных отслеживать, полная фигня получится.

Вова подумал-подумал, да и говорит:

— Мда-а-а, а ведь ты права. Народ у нас простодушный, дальше некуда. Наивных можно целыми колоннами строить и маршем по городу, демонстрацией…

— Да кого там! Тут в пору наоборот, ненаивных по городу водить, как того слона, напоказ.

— Как редкий исчезающий вид? — Вовка невесело усмехнулся.

И ведь, натурально, вообще не смешно!

— Сам понимаешь, это ж от стерильности информационного поля. Оберегают нашего брата от любых потрясений, вот и результат. Прививки нет, даже минимальной. Раньше хоть повышенная бдительность была. Песенку эту помнишь, про пуговку[53]?

— Ну да. Правда жизни. Шпионов и диверсантов кругом полно. Это только наши «за всё хорошисты» весь коллективный запад цветочками пытались представить.

— М-гм. Помнишь, как в двадцатые спящая агентура попёрла? И это на фоне деградации западных элит.

— Да ты что, думаешь, сейчас их меньше? Особенно среди партработников, которые красивой жизни жаждут? Только и ждут зелёного свистка! Да и среди медийных этих. Как они тогда рванули на запад при первом шухере, помнишь? Чувства самосохранения не хватило даже на то, чтоб молча пересидеть, сразу бросились грязью поливать и Россию, и всех, кто не захотел пиндосам жопы вылизывать.

Да, когда Вовка в ажитации, в выражениях он не стесняется. Однако, против фактов не попрёшь. Я вздохнула:

— Знаешь, Вовка, как я рада, что не нам с этим всем разгребаться.

— Что, мать, не потянешь?

— Не чувствую в себе таланту к работе с иудушками.

— Да-а, в дерьме копаться не каждый сможет…

21. КАДРОВЫЙ ВОПРОС

ДЕЛА СЕЛЬСКИЕ

Зато в другом у нас всё было прекрасно. Этим летом в Шаманке снова образовался свой мини-лагерь трудовой (и попутно спортивной) направленности. Наташка примчалась к нам на лето. Ирка и Танька пригласили своих подружек, да ещё к ним двоюродные братья из Омска приехали — две штуки, девяти и десяти лет. Матушка их, тётя Тоня, сперва сильно сомневалась, что кто-то с её архаровцами справится, но Вова их в оборот взял живо. Пацаны прониклись с одной стороны полувоенными Шаманскими правилами, с другой — полуказачьей вольницей, и тётя Тоня прекрасно провела отпуск, отдохнув от мамских обязанностей до состояния полнейшего релакса.

Мама благополучно сдавала сессию (закрывала уж четвёртый курс) и должна была со дня на день вернуться. Женя хозяйствовал без неё, а двухлетний Федька в комплекте с почти трёхлетними близнецами периодически доставался нам с бабушкой или Даше, прямо как переходящее знамя передовиков.

Между делом нас страшно порадовали ИВАТУшные спецы, притаранив аж три инкубатора. Встречали мы их с помпой, всем колхозом, только что оркестра не хватало. С борта головастика[54] упакованные в обрешётку агрегаты выгружали солдатики ИВАТУшного автобата.

— Что, давайте по месту распакуем? — предложил ответственный за это дело капитан, и мы все направились в особо утеплённое отделение птичьего сарая, за которым после нескольких вариаций закрепилось самодельное название «цыплятник».

— Я так понимаю, это будут три основные модели? — спросил Вова.

— Да. Смотрите, тот средний — практически копия вашего. Ничего не стали менять. Вас же тот устраивает?

— Устраивает, — подтвердила я, — не капризничает, характеристики нужные выдаёт.

— Ну, вот. Этот такой же, на сто двадцать мест. Большой — на двести сорок.

— Получается, в два раз больше? — баба Рая заинтересованно разглядывала аппарат.

— Да. А маленький — наоборот, на сорок. Был разговор сделать вариант для совсем малых хозяйств.

Заглядывающие в двери родственники (интересно же, а места внутри не так много), сразу начали высказываться, что, мол — да, вот так, кто немножко кур держит, тридцать — очень удобно, а то на сотню пока насобираешь, а зря пустым гонять… — ну, вы поняли. Обсуждать — это у нас народ любит.

— Я так понимаю, — начала я, — нашей задачей будет сейчас самый большой и маленький обкатать? Выявить, так скажем, «детские болезни» новой техники?

— Да их все протестировать надо, — похоже, капитан чувствовал себя немного неловко с техникой, целью которой было непосредственное взаимодействие с таким нестандартным компонентом, как живые птичьи эмбрионы. — Мы их, конечно, тестово обкатали, температуру, влажность — всё замеряли. Но как оно с яйцами будет…

— Проверим, — успокаивающе уверил его Вова. — Будем держать вас в курсе. Ольга вон всё записывает. Сегодня посмотрим, сколько у нас на инкубацию подходящих яиц. Маленький, как минимум, завтра-послезавтра уже запустим. И какой-то из больших на неделе. А, может, даже и два.

— Я через недельку тогда заеду, посмотрю, как идут дела, а то нас тоже сверху долбят…

Ах, у них же своя разнарядка, по взаимодействию с населением.

— А вы отчитайтесь, что первые опытные образцы переданы на натурные испытания, — предложила я. — А пока можно заготовки для корпусов делать, например.

— А вы как думаете, делаем, — бодро усмехнулся капитан, — полсклада уже загромоздили.

— Ничего, вот мы их проверим, быстро ваш склад опустеет, — высказал железобетонную уверенность Вова. — На заготконторах и строительных рынках объявления повесить — народ сам к вам поедет.

— А если плохо будут разбирать, мы знаем один надёжный способ, — прибавила я. — Заметку в газете напечатать. У нас вон переизбыток коз был — так теперь очередь стоит!

Эта информация, кажется, прибавила капитану оптимизма, и тут бабушка выступила со своим коронным:

— А пойдёмте чай пить? Я прирожков с картошкой напекла.

Солдатики (все солдатики всегда голодные) с надеждой посмотрели на капитана. Тот махнул рукой:

— А, пойдёмте.

— Шофера-то своего зовите, — заторопилась бабушка. — Я сейчас чайник разогрею…

Инкубаторы показали себя неплохо — всё ж таки авиационные оружейники — это вам не хухры-мухры. Несколько крошечных настроек-доводок, и всё стало работать на твёрдую пятёрку.

— Ну что, ты рада? — довольно спросил меня Вовка.

— Да ты что! Не то слово!

— Планируешь расширение, я так понимаю?

— Ха! С учётом того, что площадей у нас в ближайшем будущем станет просто дохрениллион…

— И работников можно спокойно нанимать…

— Да-а! Производство можно расширить раз в восемь. Или даже в двадцать. В тридцать? В пятьдесят? В общем, там, где остановятся наши аппетиты.

Вова смотрел на меня скептически:

— Нахрена тебе такие объёмы? Ты что, хочешь стать местной птицефабрикой?

— Да… в общем-то, нет. Не хочу, — правда, чего это я? — Это я так, гипотетически…

Тем временем (пока в фоновом режиме шли инкубаторские проверки) на той деляне, которая уже была определена как наша и только ждала завершения согласований, пятнышками подкашивали сено — кое-где трава уже хорошо поднялась. Литовок в сарае теперь стояло не меньше десятка. Косили, всё-таки, в основном взрослые. И Вова с Рашидкой. Не сказать, что за счёт этого сена мы покрыли все наши потребности — треть, разве что. Но всё-таки!

И все уже знали, что скоро шаманская жизнь снова изменится и забурлит. Тётя Валя, во всяком случае, стояла на низком старте, чтобы зачислиться в штат «Сибирского подворья», как только придут разрешительные документы на организацию. И начальство её было предупреждено, что вот-вот — и работница уйдёт переводом. И её, и бабушкины документы уже были отвезены в культурский отдел кадров, и приказы на их принятие в штат должны были прийти вместе с основным пакетом документов.

И вот оно свершилось.

«СИБИРСКОЕ ПОДВОРЬЕ» ЕСТЬ

В этом месте мне навязчиво вспоминается псевдодетская песенка, про простите, жопу. В этой песенке девочка (которую мама ругает за это словечко, безаппелляционно заявляя, что и слова-то такого нет) страшно удивляется: как это, «жопа есть, а слова нет?»

У нас всё было ровно наоборот. Слово было. Точнее, слова «Культурно-этнографический центр сибирской живой старины „Сибирское подворье“» были. Организация как бы была. А больше ничего пока не было — чисто поле да лес.

Посередине июня (если быть точной, в понедельник, шестнадцатого, в девять тридцать утра) курьер привёз нам довольно пухлый конверт: окончательное решение на бумажке с серьёзными печатями. «Сибирскому подворью» было выделено двадцать пять гектаров земли — но не Иркутским лесничеством, а именно отделом культуры, как субарендодателем. И все свои дела мы должны были вести по большей части именно с отделом культуры. Это было удобно.

К бумагам прилагались приказы о принятии на работу бабушки и тёти Вали. С пометкой, что директору следует подписать оба приказа и вернуть их в отдел кадров Управления культуры (которое будет вести нашу документацию, покуда мы не найдём собственного делопроизводителя).

М-гм.

И ещё там лежало утверждённое штатное расписание. Занятная это была бумажка, во всяком случае, мы с Вовой изучали её с большим интересом.

— Слушай, я тогда увидела, что двадцать, а тут, глянь, оказывается пунктов двадцать, а количество…

— До тридцати пяти, — Вова потыкал в нижнюю строчку штатного расписания, где значилось: «Предельная штатная численность — 35 штатных ед-ц».

Причём, напротив некоторых должностей значилось конкретное количество. Скажем, директор, ветеринар (у нас будет целая ставка ветеринара!) или секретарь-делопроизводитель могли наличествовать только по одному экземпляру. На охрану (включая вахту и сторожей) отводилось шесть ставок. А вот разброс количества культурных организаторов (которых наша бабушка привычно называла массовиками-затейниками) значился от трёх до двенадцати. Примерно то же и с разнорабочими.

— Ну что, давай считать? — я вооружилась карандашом и листочком.

— Пиши: делопроизводитель — один… — Вова, как положено мужчине, взял на себя самое трудное — командовать.

Ладно, кроме шуток. Составили мы список. По максимуму включили разнорабочих (всех двенадцать, строителей под это дело пока оформим), сторожей (стройматериалы-то кто караулить будет?), сразу вписали электрика, дворника и всяких там администраторов, методистов и художников по костюму — пусть подготовительные работы ведут, правильно? Всё равно выходило не больше тридцати человеко-должностей. А можно было ещё пять ставок с Управления культуры выжать! Только непонятно, под что.

Вовка отобрал у меня листочек со штатным расписанием и придирчиво его перечитал. Удивился:

— Смотри-ка, нам даже водитель положен.

— Чё он водить только будет? Кобылу…

— Поинтересоваться надо, глядишь, на организацию получится вне очереди купить что-нибудь.

— Сомневаюсь я. Ну, поинтересуйся, за спрос в нос не дадут. Только на что будем покупать, если мы обещались за свой счёт минимум основной дом усадьбы нынче поставить?

— Обещались, — согласился Вова. — Зато на сено меньше потратимся.

— М-м…

Идея мощно сэкономить на сене вызывала у меня некоторый скепсис. Вот если бы мы зерно выращивали…

ПОЧТИ ВЕРБОВЩИКИ…

Тем не менее, Вовка поехал в контору — отвезти подписанные приказы, наш предварительный список должностей на ближайший период и аккуратно поспрашивать про автотранспорт. А я потащилась со штатным расписанием к бабушке, советоваться. Она, не ломая себе голову понапрасну, немедленно поставила тот же вопрос перед роднёй — вот прямо сразу же, как на обед собрались.

— Надо спросить, — тётя Нина задумчиво пошевелила вилкой салат в тарелке, — у нас девушку делопроизводителем брали, на период декрета[55], как раз срок подходит. Хорошая. Только захочет ли ездить?

— А что, наша Алёна не хотела бы бухгалтером подработать? — тётя Валя наклонилась над столом, чтобы видеть Алёнкину мать, тёть Клару. Та слегка растерялась.

— Так у неё только курсы эти…

Алёнка успела один год походить в новый комбинат дополнительной ступени Октябрьского района, где весьма кстати имелись бухгалтерские курсы. Если точнее, аттестовали учащихся как «помощников бухгалтера». С моей точки зрения это больше походило на «подай-принеси», однако общее представление о бухгалтерии Алёна имела, подала документы на поступление в «Нархоз», где как раз бухгалтеров-экономистов готовили, и готовилась сдавать экзамены. Может, и правда — пусть практикуется? Опять же, совсем свой бухгалтер…

Алёнка слушала, хлопая чернющими густыми ресницами.

— Бухгалтером пойдёшь? — прямо спросила я. — Не уверена, что нам сейчас дадут полную ставку, но пока и работы мало. На половинке потренировалась бы. Опять же, своя копеечка.

— Серьёзно, что ли? — огромные Алёнкины глаза сделались прям в пол-лица. — А институт?

— Во вторую смену выходить будешь. Или в выходные. Да чё париться, бухгалтер вообще может на удалёнке работать! Раза два в неделю заезжать будешь. Что-то привезла, что-то взяла в обработку. Но если какие вопросы, придётся ездить консультироваться в центральную бухгалтерию управления культуры, тут у нас тебе никто помочь не сможет.

Концепция удалённой работы была для большинства присутствующих совсем новой, пришлось потратить на разъяснения некоторое время, после чего тётя Валя сказала:

— А-а! Так это как я надомницей шила!

Да, всё в прошедшем времени, потому как тёть Валя-то с сегодняшнего дня была переведена к нам. Портной по костюму, между прочим. А что? Шила она всегда отлично (и, что ценно — быстро), вон сколько лет потом в моём прошлом будущем в частном ателье отработала. А мне, собственно, только и надо, чтобы по моим эскизам было качественно исполнено. И, находясь здесь, ей будет насколько проще мне с козами помогать.

Главное о чём я переживала — дойка, особенно летом, когда на трёхразовое переводимся. Шаманские работы я собиралась оплачивать дополнительно, естественно, но сам факт нахождения в одном месте уже здорово облегчал все эти процессы.

Рашидку решили официально оформить дворником, чтобы тоже уже стаж шёл, ему уж шестнадцать исполнилось, согласие всяких социальных органов не надо.

Наиля хотели взять электриком, у него все допуски были. Тут, правда, дядя Саша слегка отрезвил нас, заявив, что для него придётся запрашивать согласие руководства и профсоюза по основному месту работы. И могут ещё отказать.

Вот это неприятность! Я со своим капиталистическим прошлым о подобном повороте даже и не подумала…

Вот ещё размер ставок — тоже был больной вопрос. Меня культурская кадровичка немного просветила. Я, правда, от массива выданной ею информации спала в такое стрессовое состояние, что мне стало казаться, будто у меня помрачение сознания происходит. Ну, совсем не мой вид интеллектуальной деятельности, уж простите.

Итак.

Если директору полагался довольно приличный оклад, то остальные вызывали у меня определённые сомнения. И увеличить оклады за счёт уменьшения ставок было никак нельзя. То есть, ту формулу товарища Макаренко — «один восьмидесятирублёвый педагог лучше двух сорокарублёвых» — применить не представлялось никакой возможности. Что вы, ставки утверждены приказом министерства! Какая может быть самодеятельность? Сейчас же не время гражданской войны (или типа того), понимать надо.

А на доплаты (если кто-то из сотрудников выполнял функции отсутствующего работника) можно было использовать до тридцати процентов того, что этому отсутствующему работнику полагается. В исключительных случаях — до пятидесяти.

Интересное кино! Делаешь всё что требуется, а получаешь в самом лучшем случае половину. Насколько я помню, такая недружественная к сотрудникам практика и потом сохранялась во многих местах. В детских садах так точно. Пашет воспитательница в две смены, ещё и за няню подрабатывает, а доплату получает три копейки. Больше всего меня в этом случае возмущало, что спрашивают-то за совмещение по полной программе.

Правда, был ещё полулегальный способ получить стопроцентную ставку: устроить вместо себя другого человека. Оформить на свободные должности родственников и знакомых тех товарищей, которым эти денежки потом пойдут — неработающих студентов, пенсионеров (им же лучше, стаж-то идёт). Получать деньги всё равно будут реальные работяги, с рук на руки, по ведомости. Никаких банковских карт в наших чигирях и в помине не было, да и вообще, по-моему, их во всём СССР ещё не было. Говорят, в конце восьмидесятых в некоторых организациях практиковались переводы на сберкнижку, но, опять же, не у нас точно.

Я размышляла над этим вариантом, и он мне в отношении строителей нравился не очень. А вдруг что не так — кому претензии предъявлять? Официально устроенным пенсионерам?

И если по поводу потенциальных работников культпросвета было время подумать, то с рабочими должностями надо было что-то решать вот прямо сейчас. Как людей трудоустраивать? Что им обещать? И главное — кого нанимать-то?

Ой вэй…

Сколько раз я вспомнила за этот день товарища Сталина[56], это ж даже представить себе невозможно.

Я металась со своим списком туда-сюда, везде таскала его с собой, а на следующий день… Нет, давайте по порядку.

22. ОБЩЕСТВЕННОЙ ОРГАНИЗАЦИЕЙ БЫТЬ ВЫГОДНО

ТЕХНИКА — МОЛОДЁЖИ! ОПЯТЬ!

Не успели родственники разбежаться по своим плантациям, вернулся Вовка. Глаза горят! Даже обедать не стал, сходу забежал в нашу комнату, дверь за собой запер:

— Олька, у нас прямо сейчас есть три тысячи?

— Три тысячи? — я вспомнила годичной давности новость о снижении цен на отдельные марки машин и невольно поморщилась: — «Запорожец», что ли, хочешь купить?

Вовка плюхнулся напротив меня за стол и нетерпеливо застучал кулаком:

— Да почему «Запорожец»?! «Ниву!» Прикинь, их, говорят, брать никто не хочет. Три двери, запчасти найти сложно. Начальники «Волги» хотят, село — «УАЗы»…

Да, «УАЗы» же с хранения по осени начали распродавать! Такой ажиотаж был! Мы тогда никуда не полезли, потому что — ну куда нам пока «УАЗ»? Кто водить будет? У Жени жигуль с прицепом теперь, в лес он не сильно жаждет ездить, а до дачи и так хорошо. Да и деньгами впустую раскидываться не хотелось, а уазики, даже с учётом некоторого износа, дешевле пяти тысяч не продавались. Правда, можно было на три года рассрочку взять. А «Нивы» стоили девять тысяч, это даже после понижения! Очень уж прилично.

— Эх, знали бы, что так выйдет, лучше б по весне уазик схватили! — посетовала я. — Почему три тысячи-то просят? Первый взнос? В рассрочку, что ли, дают?

Вовка склонился над столом и громким заговорщицким шёпотом прошипел:

— Всего три!..

— Ты чё, гонишь, что ли?

— Говорю тебе! Ну, ладно — три четыреста шестьдесят восемь, один хрен. Для организаций и предприятий цены в два-три раза ниже!

— Чё, серьёзно?!

Верилось с трудом.

— Да-а-а! Госпредприятие, труд на благо народа и всё такое. Две штуки осталось, не знают, куда их пристроить!

— Погоди, так мы-то не госпредприятие… Или они попутали там? А выяснится потом? Отберут?

— Да не кипиши. Гос — не гос… Мы у них там проходим как-то как полугос, что ли. Машина тебе нужна? Берём?

— Бляха муха, берём, конечно! Куда бежать, кому платить?

— Есть деньги?

— Да есть, есть! В крайнем случае, часть кормов попозже подкупим.

— Давай бумагу чистую, напишем заявку.

— Да давай лучше напечатаем, бабушка свою закорючку поставит.

Бабушка наша со вчерашнего дня числилась директором и могла подписывать всякие документы. Надо будет на всякий случай её факсимиле[57] сделать, чтоб с собой таскать.

Я выгребла из заначки денежки, и Вова полетел. Не было его долго, до самого вечера, я успела на удобрения известись. Нет, я понимаю, что по кабинетам ходить и всё это согласовывать долго, но если обещали уже???

Около восьми вечера Ирка с Наташкой закричали с улицы в два голоса:

— Вова едет! На машине!

Вся Шаманская детвора хлынула на дорогу наперегонки.

Как — «на машине»?! Уже на машине?

Я вылетела за ворота пулей. Вова может и за руль сесть, с него станется! Остановят его гайцы, чё мы им рассказывать будем? Что этот мальчик — водитель с шестидесятилетним стажем?

Однако, Вова оказался куда рассудительнее, чем я себе вообразила.

С ПРИОБРЕТЕНИЕМ!

Вовка оглядывал «Ниву», страшно довольный.

— Оформили, ты не поверишь, довольно быстро — ну, реально, час-полтора от силы ушло. А забирать как? Я — в Пивовариху. Пока деда дождался, пока за дядь Аркашей заехали, потом на стоянку…

— Так вы в ГАИ зарегистрировали?

— Куда там! Я заехал, узнал — без всех официальных лиц и документов никак не получится сделать. Пошлины заехал заплатил, какие надо. Узнал: на регистрацию пять дней дают.

— Ясненько.

Так что Аркадия Петровича посадили за руль «Нивы», дед поехал эскортом на своём «Урале» — назад-то потом дядьке как из нашей глухомани добираться, да ещё вечером? Лошадью? А регистрировать придётся завтра-послезавтра сгонять, с Женей, например. Тащить с собой меня (потому что я председатель «Шаман-камня») и обязательно бабушку (поскольку она всё-таки директор, а я вдобавок несовершеннолетняя, а с такими мелкими гражданами ГАИ дел не ведёт, пусть у них хоть сколько печатей есть). Каша полнейшая, одним словом.

Как вы понимаете, середина июня — уже началась пора отпусков, да и так старались за городом побольше времени проводить, хоть после работы. Родственников на даче было полно, плюс Шаманский «трудовой лагерь». Соседи любопытные повыглядывали. Явление «Нивы» произвело фурор. Вот так — раз и машина? Даже в очереди стоять не пришлось? Да пусть она даже трёхдверная! Это же машина!

Нет — МАШИНА!!!

Предел мечтаний советского человека. Дальше — только «хочу полететь в космос».

Взрослые, конечно, стали спрашивать про цену. Я толкнула Вовку под бок, и он очень скромно сказал:

— Девять. В рассрочку взяли, на три года — как организация. Правда, говорят, запчасти к «Нивам» трудно доставать…

Выданная информация разом снизила накал сгущающихся завидков. Ах, как организа-а-ация… Так это не своя, получается? Ну, в рассрочку — понятное дело. Под какой процент? Под три??? Ого! Это сколько ж в месяц выйдет? Двести шейсят почти? Н-да-а-а, недёшево… Водилу надо хорошего искать, чтоб в моторах понимал, а то угробите машину, ещё рассчитаться не увпевши…

Вот это замечание было здравое. Советский автопром был в определённой степени лотереей — насколько тебе повезло со сборщиками и гуляющим качеством деталей. Зато ремонтопригодность — не в пример будущим набитым электроникой тачкам. Шофёра желательно бы нанять такого, чтоб мог в разумных пределах потянуть и за механика.

Я, как положено девочкам, обратила внимание на цвет. Спокойный светло-бежевый. И на дороге хорошо видать.

— Ну чё, обмыть надо? — выдвинул предложение дядя Валя.

Народ откликнулся с энтузиазмом. Вовка сделал хитрый вид, открыл новенький багажник и достал оттуда ящик лимонада, пару бутылок брусничной наливки (дамам), бутылку коричневатой сорокатрёхградусной «Старки» и бутылку беленькой «Байкальской» — с красивыми серебристыми экспортными этикетками, все дела.

Больше всех удивился Вовкин дед:

— Ты когда успел?

Вовка довольно расплылся:

— Я сразу подумал, что тебя ждать придётся — сгонял в «Кедр»[58], там они прямо на территории магазин после ремонта открыли[59]. А лимонад в гастрономе купил, прямо рядом с Управой этой.

Народ одобрительно загудел.

— Подождите, огурчиков хоть нарежем, — заторопилась бабушка.

— Да чё огурчиков? — Вовка явно входил в кураж. — У меня вчера грудинка закоптилась, щас принесу. Девчонки, тащите рюмочки-стаканчики, хлебушка нарежьте к салу. Рашид — столик у нас в каптёрке раскладной…

— Ага! — Рашидка исчез в сарайках, Таня с подружками (как же, старшие!) побежали резать хлеб. Ирке с Наташкой досталось всё таскать и на столик ставить.

Название «фуршет» было не в ходу, однако ж, суть вполне вписывалась в происходящее. «Ниву» побрызгали беленькой в первую голову, как полагается. Около столика, выставленного рядом с новой машиной, тусовалась весёлая разновозрастная толпа. Шипела по стаканам газировка, мелодично звенели хрустальные рюмочки. Одной грудинкой, понятно, не обошлось — и сыр возник, и огурцы-помидоры, и омуль солёный, котлет целая сковорода… И ещё одна бутылочка откуда-то выплыла, никто не сознался — чья. Дед Петя махнул рукой и тоже выпил — чё уж мы, не найдём, куда гостей положить переночевать, что ли? Утром выспятся да поедут.

— Девочки, спойте уж для такого случая, — попросил кто-то из соседок, и тётушки мои запели.

На дачи спускались такие редкие для Сибири тёплые сумерки. Стояла макушка лета восемьдесят шестого, и всё было хорошо…

Так хорошо мы посидели, разошлись заполночь. Пока я гостей распределяла по гостевым комнатам, пришла к себе — дорогой мой уже лежит поперёк кровати, вроде как спит. Я принюхалась и прониклась страшным подозрением. Как будто прозрачное такое амбре…

— Вовка?.. — угрожающе начала я.

— М? — сонно ответило тело.

— Ты чё, пять капель выпил, что ли?

— М-м, — твёрдо отказался Вова.

— Убью ведь…

— Чё начала-то, ложись давай! — сердито пробурчал он и отодвинулся к стенке. — Машину брызгал!

Вот… слов нет, блин! Или показалось мне?

ДУШЕРАЗДИРАЮЩАЯ БЮРОКРАТИЯ

17 июня 1986.

На следующий день Женя (хорошо, у него второй выходной сегодня) повёз нас в ГАИ. Я подошла к проблеме основательно; судя по всему, бумажек понадобится много разных, так что я не стала ломать голову, пытаясь представить себе все возможные варианты (тем более, что наш будущий опыт тут не очень-то подходящ) и тупо прихватила с собой пачку бумаги и мою суперскую портативную печатную машинку «Юнис». Может, она мне для этого случая и послана была?

Бабушка немножко боялась «Ниву» — высокая, дескать, как трон. Но, тем не менее, погрузилась, и мы понеслись.

Первым делом в ГАИ у нас запросили две бумаги. Одна называлась «Приказ (или распоряжение) о выделении предприятиям, организациям и учреждениям автотранспортных средств», а вторая — «Разрешение на выделение автотранспортного средства». С моей точки зрения это прям было одно да потому. Но одна выдавалась нашим непосредственным как бы начальством (в данном случае Управлением культуры), а вторая — чуть ли не министерством республики. Ну, то есть в имеющемся у них в ГАИ перечне документов так ещё по-старому было сказано, что республики, сейчас — региона, конечно же.

Хорошо, что в управлении культуры про этот прикол знали, и Вове вчера сразу обе бумаги выдали.

Третья бумажка называлась «Подтверждение выделения лимита денежных средств на содержание регистрируемого автотранспортного средства». Тут у нас возник спор и некоторый затык, потому как Управление культуры содержать нашу машину не намеревалось. Я предложила товарищам гаишникам выписать справку хоть от «Шаман-камня», хоть от «Сибирского подворья». Мужики чесали в затылках и явно переживали душевные муки — подобная схема была чистейшим нововведением, чётких инструкций не прописано, старые не подходят, да что за… мда, вот эти непечатные слова — это оно, наше общее настроение. Однако, без справок было не обойтись, и после пары звонков и некоторых хождений по кабинетам, инспектора решили, что справка от «Подворья» подойдёт.

Я раскрыла свой печатный чемодан и в пару минут наколотила им бумагу. Бабушка расписалась. Шик-модерн!

Кажется, наш перфоманс произвёл на инспекторов глубокое впечатление, и дальше дело пошло как-то веселее, но если вы думаете, что быстрее — то фигушки. Всяких бумажек был целый мильён. Мне так казалось. Я их печатала и перепечатывала, иногда сминая негодные листочки и кидая комок в корзину. И таких снежков накопилось уже полкорзины — а всё потому, что раньше предприятия и учреждения были только государственные, а теперь вон чего. По инерции напишем что-нибудь — да не так. Заново!

Отдельный спор вышел о том, нужна ли на заявлении отметка от военного комиссариата — учредитель-то юннатская станция, никто из юннатов призыву не подлежит. А машина, как полноприводная — подлежит!

Снова давай туда звонить. А том тоже ничего не знают! Пока выяснили… Сошлись на том, что на заявлении не надо, а подъехать зарегистрироваться на случай войны — это по четвергам, с десяти до восемнадцати, с перерывом на обед, подъезжайте.

В конце концов всё было распечатано как положено. По крайней мере, мы все на это надеялись. Бабушке вручили технический паспорт (такая книжечка, по размеру напоминающая сберкнижку, выполняющая функцию позднейших ПТС и СТС одновременно), технический талон (в котором со следующего года полагалось ставить отметки о произведённых техосмотрах) и два номера, которые тут же прикрепили на нашу новую машинку.

— Ужасть, как я устала! — сказала баба Рая, когда нас наконец-то выпустили из ГАИ. — Лучче бы картошку копала всё это время, честно слово!

И, пожалуй, я была с ней солидарна.

— А ведь придётся ещё напрячься.

Бабушка и Женя развернулись с передних сидений и уставились на меня с непередаваемым выражением.

— По дороге в типографию заедем. Когда ещё бабушку в город притащим? Печати надо заказать на «Подворье».

— А-а… — хором протянули оба.

Бабушка посмотрела на Женю:

— Ну, чё, сразу заедем?

— Да уж давайте. Чтоб два раза не вставать…

Хорошо, у нас и весь пакет документов с собой. Заказали и круглую печать, и штампики, и факсимиле с подписью. Через неделю получить. Хоть этот камень с плеч моих упал!

КАК ВООБЩЕ НАБИРАЮТ СОТРУДНИКОВ???

А вот когда мы добрались до дома, поели, расползлись по комнатам, чтобы отдохнуть от хождений по инстанциям (и я как раз решила, что настал подходящий момент, чтобы побухтеть на Вовку за вчерашнее подозрительное поведение), он её увидел. Бумажку со штатным расписанием — изрядно помятую, сложенную в восемь раз… И чуть не отобрал!

— Ты посмотри, на что она похожа стала! Олька! Это ж документ!

Ну, да. Я ж её вчера весь день в кармане таскала. И периодически разворачивала, чтоб почитать и прийти в ужас — где взять всех этих людей?

Однако, Вовин вопль дошёл до моего сознания. Я переписала перечень в новый листочек, а старый, с печатью, отправила в соответствующую папку. Вот! Опять я! Мне нужен делопроизводитель, не обязательно семи пядей во лбу, но аккуратный и грамотный.

Что делать? Писать от руки объявление плакатными перьями, мол, «требуется», и вывешивать его на отвороте дороги? Это когда мы людей наберём?

Ладно, у меня есть ветеринар и бригада строителей, которых я хочу оформить разнорабочими, чтобы компенсировать часть расходов.

Остальные вакансии зависли. Все родственники были озадачены поручением расспросить своих знакомых: не ищет ли кто работу или на первый случай хотя бы подработку? Я с этим списком подходила ко всем подряд, даже к соседям и приёмщику молока, надеясь на то, что где-то в вышних сферах замкнётся контакт и нужные люди найдутся.

Больше всего меня в этой процедуре напрягало, что я не понимала, на какую конкретную сумму могу человека пригласить работать. Со всеми этими тарифными сетками, надбавками, присчётами и вычетами разброс по зарплате (на одной и той же должности, но в зависимости от множества факторов) мог колебаться, например у водителя, от ста восьмидесяти четырёх до шестисот рублей. //Тут нужен смайлик с огромными глазами и отпавшей челюстью, но на клавиатуре печатной машинки его нет, так что просто представьте.

Это для меня были такие дебри…

Вот посудите сами. Бабушку зачислили директором. Но образование у неё не высшее, а среднее (хорошо, хоть специальное — училище культпросвета). И не аттестовалась она сто лет (на фиг бы ей на пенсии эта аттестация сдалась). Значит, от ставки в двести рублей сразу отнималось двадцать. Потом к этим ста восьмидесяти применялся повышающий районный коэффициент (на данный момент в Иркутске и Иркутском районеравный 1,2). Потом ещё какие-то надбавки за выслугу, специальные заслуги и хрен ещё знает что — у меня лично крыша едет. Выходило, вроде, много.

Но! Теперь вишенка на торте! По закону работающий пенсионер не мог получать больше чем триста рублей. Да-да, вместе с пенсией! Поэтому в итоге зарплату всё равно округляли до двухсот тридцати двух рублей семидесяти копеек — чтобы в сумме было идеально триста.

Иногда социалистические загоны меня прям умиляют…

* * *

Воскресенье! Решили выложить главу пораньше. Также приглашаем всех читателей в наш новый цикл.

Середина XX века, Российская Империя жива, но сильно отличается от того, что знакомо нам по историческим книгам. И этот мир живёт без магии. По крайней мере, большинство жителей уверено, что никакой магии нет…

23. КОМПЛЕКТУЕМ ШТАТ

Я ОЗАДАЧИВАЮ ВСЕХ ПОДРЯД

18 июня 1986, среда.

По-моему, я со своим списком так всех зателепала, что некоторые родственники при виде меня уже прятаться начали. Вот и папе, который как всегда вернулся с сессии на пару дней раньше мамы и сразу заскочил меня навестить, первым делом предъявила свой пожёванный перечень (да, новый листок я тоже быстро успела изнахратить).

— Днём мне вахтёр нафиг не нужен, тут и так постоянно кругом толпа. А вот ночью… — мне прямо хотелось воздевать руки и возводить очи горе. — Ты представляешь, на следующей неделе уже стройматериалы на большую усадьбу завозят, а у меня охраны нет! Это я что — сама на пару с Вовкой ночами караулить буду?!

— Ну, если только ночами… считай, что охрана у тебя уже есть, — веско заметил папа и потянул у меня листочек: — Кого там ещё надо?

— Погоди, мне про охрану поподробнее!

— Да что подробнее — я и Толя, через ночь.

— Па-ап! Да там же оклад совсем небольшой! Я, правда, хотела сразу все ставки на ночные смены перекинуть. Допустим, я сейчас шестерых оформлю, а получать будете вы двое — это пока лето. А потом тренировки начнутся, в таком режиме тяжело будет. Нет, мне надо, чтоб реально смотрели, а не спали.

— Ну, если ты ещё и шестерых оформишь! — в голове у папы явно заработал калькулятор. — Когда, говоришь, надо выйти?

Я прикинула, что до понедельника особого смысла ходить вокруг почти пустого куска земли нет, и твёрдо сказала:

— С понедельника! Но документы желательно прямо завтра с утра. Оформлять поеду.

— Всё, договорились! Завтра у тебя будут все паспорта.

— Кто нигде не работает, трудовую надо.

— Ясно море. Кто там ещё нужен? Давай…

Я отдала папе свой измурзанный листок:

— Больше всего мне нужен делопроизводитель. Мне тётушка обещала поспрашивать, но получится или нет… Так что вакансия пока открыта. И водитель! Пусть уж нас возит.

— А эти вот — завхоз, методист, администратор?..

— Ой, даже не знаю я… Методист нужен фактически номинально. Нахрен мне методист? Я самапрекрасно всё напишу и проконтролирую. Я бы лучше из этих денег со строителями быстрее рассчиталась. Завхоза очень надёжного надо брать, тут свой человек нужен. А вот пару массовиков-затейников оформить, чтобы их зарплата на стройку шла… У тебя хороших знакомых нет? Пенсионера можно, трудовую положить.

— Поищем.

— Вот администратор мне реально нужен, не прямо срочно, но с сентября. У нас с Вовкой начнутся разъезды, школы-хренолы… Надо, чтоб тут кто-то ответственный сидел целый день. Ну, и художника-оформителя надо. Всякие вывески, стенды и прочее можно прямо сейчас начинать готовить.

— Значит, поузнаю. Всё, я полетел! Дежурить-то со скольки?

— Пока лето — с восьми. Да даже с девяти пока можно. Дни-то длинные, мужики допоздна работают. Как стройка сворачивается — заступаете.

Короче, с этим списком даже забыла папе ниву показать. Когда вспомнила, он уже запрыгнул за руль своей копейки и умчался.

А я пошла, размышляя, выгодное ли это будет для папы… м-м-м… предприятие? Или как сказать? Начинание?

Да не суть! Основной смысл в том, что сторож считался неквалифицированным сотрудником, значит, зарплата будет реально небольшая. Но материально ответственным — поэтому, должна быть заметно побольше, чем у уборщицы. А вот конкретно сколько?

Загадка, блин.

Кстати, спрашивали тут меня, почему у бабушки пенсия такая маленькая. Да потому что, приехав в Иркутск, устроиться она смогла только библиотекарем в школу, зарплата сто тридцать четыре рубля с копейками. Пятьдесят процентов от этой суммы — вот и считайте. До пятидесяти лет отработала — считай, годы с большими зарплатами вниз ушли, а можно было для расчёта среднего заработка взять или последний год перед пенсией или из последнего десятка любые пять лет подряд.

Между прочим, бухгалтерша управления культуры многозначительно сообщила мне, что если бабушка отработает на должности директора два года, то можно написать заявление на перерасчёт пенсии, исходя из текущей зарплаты — сто двадцать рублей будет, это верхний потолок, если нет сверх-особенных заслуг. Но всё равно занятная тема! Вдруг потом придётся кого-то другого оформить — а у бабушки пенсион останется почти в два раза выше.

Но пока бабушка, услышав о перспективах получать такие огромные деньжищи за своё директорство, кажется, глубоко прониклась ответственностью. Разбирала со мной планы, ходила по участку, прикидывала. Дельные советы давала, между прочим! Я говорила, что она как будто стала бодрее с переездом в «Шаман-камень»? А тут у неё даже осанка изменилась. Я с облегчением поняла, что значительную долю присмотра за строительством она возьмёт на себя. Да и в устройстве деревенских домов старого образца она понимала куда как лучше меня, особенно в печах. Русскую печку бабушка очень уважала и всегда вспоминала с большой теплотой — именно такую мы в главной усадьбе и запланировали. И как внутри дома всё должно быть по-правильному устроено, чтоб логично и эргономично, она тоже лучше разбиралась.

В общем, баба Рая у нас оказалась директором не только для красоты, и это несказанно радует.

ОХРАНА И…

Вечером неожиданно снова папа приехал — с другом, дядь Толей. Это который тот большой, я про него писала, в редакцию они с отцом вместе ходили. Тоже тренер.

Вот, кстати, обещала историю про нож. Рассказываю!

Дядя Толя никого и ничего не боялся, кроме ножа. Однажды ночью к ним в квартиру вор залез. Дядя Толя тогда уже был женат, жили они с супругой вдвоём, во-о-от… Как бы это… Короче, дядя Толя на звук проснулся, вора спугнул и решил задержать. Но пока в темноте искал и одевал трусы, вор получил некоторую фору. В общем, крикнул Толя жене вызывать милицию, а сам бросился догонять злоумышленника — как был, босиком, в одних трусах. И где-то через километр догнал.

Вор решил дядь Толю напугать и встал в модную в конце восьмидесятых каратистскую стойку. И даже крикнул: «Ки-й-я!»[60]

А дядя Толя, как опытный уже тренер по борьбе, честно спросил:

— Чё — дурак?

На это гражданин каратист выхватил нож и начал им хаотически махать. Вот это он зря сделал. Подозреваю, что у дядь Толи какое-то подавленное детское воспоминание было или испуг, с ножом связанный. Потому что при виде агрессивно направленного на себя ножа у него как будто перемыкало…

Короче, подъехавшая через полчаса милиция обнаружила на пустынной дороге двух мужиков. А октябрь, между прочим. Холодно.

Менты вышли, почесали в затылках:

— Этот залез?

— Ага, — честно сказал дядя Толя.

— Бурят что ли?

Все посмотрели на лежащего, который всё ещё боялся шевелиться.

— Да нет, он сначала не бурят был… — пояснил дядя Толя. — Ножом мне угрожал. Ну и…

— Ясно, — понятливо покивали менты. — А чего голый?

На самом деле, мужик лежал в трусах, но трусы для иркутского октября — вещь весьма несущественная.

— Так холодно ждать было… — скромно сказал дядя Толя.

Менты посмотрели друг на друга:

— Открывай будку, чё…

Увезли этого вора, как был. Не знаю уж, как там его карьера в дальнейшем сложилась. Над дядь Толей некоторое время незлобиво посмеивались друзья и соседи.

Но дядька был ответственный, а для меня это самое важное.

Я, как положено, провела им экскурсию, в конюшне мы нашли Вовку и обозначать фронт работ пошли уже с ним.

— На ближайшее время, как вы понимаете, объектов мало, — начала я.

— Да тут вообще халява! — бодро воскликнул папа.

— Вот не скажите, — вступил Вова. — Кроме дома у нас ещё сена подкошено, а забор в стадии разметки. Не хотелось бы, чтобы его под шумок у нас подёргали.

Не забор, а сено, понятное дело.

— А оплата сколько будет выходить? — уточнил дядя Толя.

Я потёрла лоб:

— Тут, товарищи, некоторая сложность. Нам сперва должны рассчитать по вашим этим ребятам, кого мы оформляем. На двоих, думаю, рублей пятнадцать-двадцать смена. Хотите — по одному дежурьте, хотите — приглашайте помощников и на них делите. Ближе к осени, когда мы тут расширимся, я буду настаивать, чтоб дежурных было двое. Но пока хозяйство небольшое…

— Это за пятнадцать ночей если по пятнадцать рублей… — прикинул дядя Толя.

— Двести двадцать пять выйдет, — быстро посчитал Вовка.

— И возможность покупать мясную и молочную продукцию у нас в хозяйстве по закупочным ценам, — бодро выложила козырь я. — Всё свежее. Без талонов.

— А пойдёмте, — махнул рукой Вовка, — покажу весь участок. Там и определитесь.

— А я не пойду, можно? — попросила я. — Мне надо с бумажками разбираться, голова кругом идёт…

Но заняться документацией прямо сейчас было не суждено. В юннатском доме внезапно сидела и ждала меня тёть Клара. С «выраженьем на лице». И бабушка рядом, озабоченная. У меня прям сердце упало:

— Что, Алёнка передумала?! Не хочет?

— Да не-ет! — тётя Клара махнула рукой. — Нормально всё. Я про другое пришла, а мама вот говорит — с тобой надо решать.

В воздухе повис большой вопрос.

— И что? — осторожно уточнила я.

— Да я хотела Валентина водителем сюда устроить…

— Совместителем, что ли? — удивилась я. — Так не получится. Тут нам надо, чтоб водитель всегда рядом был. У него и рабочий день из-за этого прописан ненормированный, мало ли, когда потребуется ехать.

— Нет-нет, не совместителем! — тётя Клара снова всплеснула руками. — Хочу я, чтоб он с катафалка ушёл.

— Пьют они там много, — сурово вставила баба Рая.

Да, дядь Валя работал водителем в похоронном бюро — единственном на весь город. То ли стрессы, то ли ещё что, но пили они там реально по-чёрному.

— М-да, — пробормотала я, — так и инсульт заработать недолго.

Что, кстати, при такой интенсивности «нагрузок» и случится лет через… семь, кажется? Нет, случилось там. А тут…

— А он сам-то вообще-то хочет? — с сомнением спросила я. — Или вы, как в детском саду, за ручку его приведёте?

— Да он, вроде, и не против, но… Я Сашу попрошу ещё, чтоб с ним поговорил.

— Значит, так! — я встала и заходила по комнате.

Бабушка с тёть Кларой следили за мной, как две кошки за маятником. Ссориться с роднёй мне категорически не хотелось. Но и брать на себя обузу в виде ненадёжного человека… Хотя именно что на работу дядь Валя выходил как часы, а вот после… Мда. Как быть-то?

— Н-ну… Во-первых, вы в курсе, что в случае перевода он сразу потеряет классность?

Была в СССР такая штука как класс водителя. Классность давала дополнительный процент к зарплате. Второй класс — плюс десять. Первый — аж плюс двадцать пять от оклада. Но только если шофёр работает на одном и том же предприятии без перерыва стажа, аварий и косяков! Перевёлся — начинай по новой, с третьего класса.

Тётя Клара грустно сложила рот сковородником. Что, совсем, что ли, плохо?

Да бли-ин! Вечно меня моя добрость подводит!

— Допустим, сверхурочка сможет несколько компенсировать ему потери. Но. Мне нужен сотрудник, который будет выходить по удобному мне расписанию, даже если в официальных документах написано совсем другое. Условия будут такие. В восемь утра быть здесь, потому что случиться может всякое, мне нужна гарантия мобильности. В отдельные дни, если требуется — и раньше. Выходные могут быть подвижными. Иногда посреди недели. Иногда в таком порядке, что он здесь на участке своими делами занят, а потом надо ехать, и мы едем. Иногда вообще без выходных. И отпуск, скорее всего, также будет разбитый. Если захотите поехать отдыхать, договариваться надо будет заранее, чтобы я нашла замену. Трезвым быть, как стекло. И никаких за́пахов — ни перегара, ни сигарет.

— Да он как раз курить бросил недавно, — растерянно пролепетала тётя Клара.

А, точно! В какой-то момент все мои дядьки дружно решили, что курево — идея дурацкая, вредно, да и дорого. Компания, что ль, по предприятиям какая-то была агитационная? Не знаю. И пить, кстати, сильно умереннее стали. Может, возраст?

— Он в отпуске до какого?

— Так только пошёл, почти три недели ещё.

— Давайте так. Договоримся на пробный период, две с половиной, или сколько там, недели. Если за эти две-три недели мы друг друга не устроим — разойдёмся полюбовно, как будто и не было ничего.

— А деньги? — осторожно спросила бабушка.

— Из других фондов заплачу, не помру. Сто пятьдесят рублей за испытательный срок. После трудоустройства триста в месяц, думаю, столько мы сможем из управления культуры выжать. Плюс премиальные. Оставляю за собой право выдавать премии натур-продуктом. Устраивает — пусть приходит сам договариваться. Нет — прекращаем разговор, пойдём чай пить.

Тётя Клара ушла в глубокой задумчивости. Бабушка подумала, не утерпела и пошла за ней. Зато явились папа с дядь Толей:

— Ольгуня! Посмотрели мы.

— Ну, чё?

— Ну, чё — нормально. Пока решили поодиночке подежурить, а с сентября уж соберёмся да заново обсудим, — папа выгрузил на стол целую пачку паспортов и трудовых, дядь Толя молча кивнул.

— Ниву-то видели?

— А ка-а-ак же! Вова похвастался. Хорошая.

— Вам на дежурство куртки надо, — высказал соображение Вова. — Ночью холодно будет.

А мне вдруг пришла в голову совсем другая мысль:

— Слушайте, надо свисток, наверное?

— На случай тревоги? — усмехнулся папа.

— Ну а что, орать, что ли? Свисток пронзительный, слышно далеко.

— Привезу свисток в понедельник, есть у меня парочка запасных.

— Ну, вроде, всё решили. Давайте тогда чайку на дорожку?

— Нет, Ольгунь, сегодня извини — ждут нас. В другой раз обязательно.

Вовка стоял, прислонившись к косяку. Спросил дядю Толю:

— Тут же через лес можно напрямую на Юбилейный выйти, знаете? Мы с Ольгой бегаем, до Мухиной полчаса, не больше. Я один ещё быстрее дохожу. Сейчас там начали лес расчищать, на Юбилейный будут дорогу пробивать напрямую, на лесничество. Часть тропинок как раз перемолотили, но сбоку и с той и с другой стороны всё равно остались нахоженные.

— Покажешь, где?

— Да давайте, до отворота с вами доеду.

Дядь Толе это актуально, он же без машины.

ВОДИТЕЛЬСКО-МЕЖДУРОДСТВЕННОЕ

Вовка вернулся быстро, поцеловал меня в висок, пока никого не было:

— Я пойду к Рашидке схожу, поговорю.

— Ага…

Я довольно долго сидела с бумагами. Думала, дядя Валя не придёт. Не поддался на уговоры, выбрал вольготную жизнь. И в самом деле, чего это предлагается? Сплошные самоограничения какие-то. Не выпей, не покури. Ещё и надбавку теряешь…

Мда.

С другой стороны, почему я так уверена, что у него до сих пор первый класс? Да, раньше он был. А сейчас? Требования к трудовой дисциплине вон какие строгие стали. Даже если аварий не было. Допустим, заловили его с запахом… Тут даже раза достаточно — и всё, привет — начинай сначала. Про такие случаи в газетах несколько раз уж писали — в воспитательных целях, должно быть.

И тут дядя Валя пришёл.

Потоптался у двери, прошёл к столу тяжёлыми шагами, грузно опустился на табуретку. Крупный мужик, всё-таки. Следом вошла суровая бабушка, села рядом торжественно, как памятник Екатерине Великой. Разговор пошёл по второму кругу, сперва как-то напряжённо, а потом я подумала: какого хрена? Мы что, в кабалу что ли, друг ко другу прописываемся? Все взрослые люди. Вот, есть такие условия. Нравится — бери, не нравится — прекрасно останемся дружной роднёй. А обиды нам вовсе ни к чему, верно?

Этот концепт почему-то неожиданно расслабляюще повлиял на дядь Валю. Он как-то успокоился, плечи перестали каменеть, начал задавать вопросы, даже каверзные, шутить.

Сговорились мы, в общем, попробовать. Вот прям завтра, полдевятого, и начнём. В управление культуры двинем, выяснять на предмет Наиля и строителей. И в военкомат заодно.

24. ЛЕТНИЙ КИПЕЖ

СОТРУДНИКИ

19 июня, четверг.

Вставала я снова рано — первая утренняя дойка-то моя. Да и вся наша мелкая братия со мной вместе вставала. В последнее время мне неплохо помогала Таня. Мы даже второй доильный станок в сарайке поставили. Получалось сильно быстрее.

Шаманские юные помощники в это время успевали пронестись раскидать корм, поменять если надо воду в поилках. Потом треня (ну, тренировка вместо зарядки), потом завтрак.

Тренировка включала в себя пробежку, набор всем по школе известных общеразвивающих упражнений и вдобавок обязательное махание мечами — снова актуальная тема была, поскольку по телику шёл импортный сериал про Робина Гуда, и все дети поголовно в него играли. Тут Вова был прям в своей стихии. Понятное дело, что кроме рыцарей не менее популярно звучала тема лучников, но стрельбу из луков (которые все, конечно же, наделали) мы перенесли на вечер — утром для стояния и прицеливания по нашему климату прохладновато, а вот с саблями скакать — самое то.

«Робин Гуд» настолько захватил умы и сердца, что Вова даже несколько ностальгически сожалел, что не прихватил у деда старую морду для ловли рыбы. Это такая цилиндрическая штука из металлической сетки, в которую рыба заплывает хорошо, а выплывает из неё плохо. Отверстия для головы и рук проделываются по месту — и готова первоклассная кольчуга! Стрелы в ней цепляются и повисают — сразу видно: не пробил! В этой кольчуге в прошлой своей жизни Вовка был самым крутым Гаем Гисборном на всю округу.

Зато теперь у него был почти что настоящий почти что меч (поскольку дети в видах холодного оружия разбираются плохо, валлонка вполне за него сходила), и того же Гая Гисборна можно было изображать с ещё большей убедительностью.

Но сегодня меня куда сильнее волновали взрослые вопросы, а не детские. Если честно, я немного боялась, что сотрудники, набранные из «своих» начнут чего-нибудь козырять. Хотя, с другой стороны, за год работы в «Шаман-камне» никаких особых фортелей не случилось. Ну, а если случится, буду для разрешения ситуаций призывать Вову — у него красноречие куда как получше моего.

Посередине трапезы вошёл дядя Валя. При параде, даже слегка благоухающий тем одеколоном, который мне нравился, с запахом дирижабля над васильковым полем. Спасибо, что без фанатизма (запах, в смысле, а то я густые вообще не переношу).

— Ну что, едем?

Я глянула на часы. Восемь двадцать.

— Десять минут, и мы будем готовы!

— У машины жду.

— Ага. Ба-аб! Время!

— Может, я не поеду?

— Потом не будешь ездить, когда делопроизводителя заведём. Или хотя бы когда печати заберём. А так смысл два раза гонять, бумажки тебе на подпись возить?.. Да не суетись, дежурные же есть у нас.

— Ну, щас, иду!

Я махом допила чай, сбегала за документами.

Дядя Валя стоял у машины как образцовый водитель, и шаманские дети высыпали на крыльцо, наблюдать наш отъезд, словно это нечто экстраординарное. Меня погрузили на заднее сиденье, бабушка солидно уселась на переднее. Понеслись!

Помню свои первые ощущения, когда в семье появился автомобиль: город вдруг словно уменьшился, как сильно ссевшийся свитер. Ну, реально, все расстояния как будто сделались в три раза короче! И сейчас это снова краем меня зацепило. Я привычно прикидывала, как бы мы с Вовкой катили весь этот путь на велике… А тут — оп! — и приехали.

В Управлении культуры мы отправились в отдел кадров и застряли там чуть не на два часа. Пока-а-а все эти бумажки переписать, заполнить какие-то карточки… Ксероксов-то нет!

К нашим кандидатам на трудоустройство отнеслись по-разному. Со скепсисом — к Алёнке. Как это — взять человека бухгалтером совсем без опыта? Мы аргументировали свидетельством о профессиональной подготовке. Со скрипом согласились при условии, что два раза в неделю она будет прямо там у них стажироваться.

Спокойно — ко всем кандидатам на должности сторожей-вахтёров. Тут даже папа с дядей Толей нормально проскочили.

А вот когда Наиля начали оформлять, пошли сложности, и совсем не те, что мы изначально предполагали. Разрешение на дополнительное трудоустройство с основного места работы и от профсоюза, о котором говорил дядя Саша, теперь не требовалось — вышло новое постановление, которое старое правило отменяло. Человек мог устроиться на вторую и даже третью работу, куда ему только вздумается. Однако существовали нюансы.

— Та-ак, человек идёт совместителем? — кадровичка смотрела на нас поверх очков.

— Погодите, — уточнила я, — это когда пашешь-пашешь, а получаешь три копейки? А других вариантов нет?

Тётенька некоторое время смотрела на меня с недоумением, а потом объяснила мне, недалёкой, что есть совмещение, а есть совместительство. И это совсем разные вещи! Совмещение — это когда подрабатываешь в своё же рабочее время, поэтому и доплата такая мизерная. А совместительство — это полноценный трудовой договор, зарплата в полном объёме, пропорционально прописанному в договоре рабочему времени, отпуск, все надбавки — всё как положено, а не в виде частей и малых процентов.

Но! По закону совместитель не имел права работать дополнительно больше четырёх часов в свой рабочий день и не больше восьми часов в выходной. И в сумме не больше половины от основного рабочего времени! Поэтому вместо необходимых сорока рабочих часов получилось оформить его только на три четвёртых от ставки — и то путём каких-то сложных многоступенчатых и малопонятных мне кадровых ухищрений. Но я подумала, что мы и тому будем рады. Кадровичка могла ведь упереться и больше половины не дать. Зато теперь я была уверена, что в плане электрики всё будет сделано хорошо, а не тяп-ляп.

Кроме того, мы приняли в штат восьмерых «разнорабочих» — ту самую бригаду, которая строила нам и дом, и сарайки. Приняли мы их на двенадцать ставок по этому самому совместительству (которое не совмещение), чтобы не терять в оплате. Я всё время путалась в этих дурацких определениях и поэтому нервничала. Кто вообще придумал такую дифференциацию, неужели нельзя было слово с другим корнем использовать?

В общем, поездка в Управление стоила мне нервов, а потом ещё пришлось три часа в военкомантской очереди сидеть. Взяли нашу ниву на учёт, теперь если вдруг война — она военнообязанная.

НУ, С ПОЧИНОМ!

Пока мы ложились костьми на полях бюрократии, Вова съездил в Пивовариху. Оказывается, он давно договорился, а мне ничего не сказал, чтобы был сюрприз. Хорошо, что в этот раз сюрприз вышел приятный, а то я неожиданностей совсем не люблю.

Сюрприз был мохнатый, чёрный, с толстыми лапами. Он рычал на все ноги, проходящие мимо его ящика с дырками (для циркуляции воздуха), а будучи выпущенным, деловито ходил по двору, всё обнюхивая, переваливаясь с боку на бок, порыкивая и сердито поводя лопатками.

Младший братец Роба, от той же матушки. Обследовав двор, чёрный меховой шарик уселся у крыльца, вывалив маленький ярко-розовый язык. Жарко сегодня.

Вовка потрепал его по загривку и сказал:

— Нарекаю тебя Дружок!

— Фигасе, «Дружок»! — засмеялась я. — Он же вырастет размером со стол!

— Ну и что. Будет Друганом. А потом, представь себе, зовёшь ты: «Дружок! Дружок!» — и выходит такая махина.

Я представила. Нормальная такая картинка.

Понедельник, 23 июня.

Границы участка были размечены, планы составлены, и бригада вышла на работу. С утра нам начали завозить пиломатериалы. Постройка предполагалась не из обычного бруса, а из цилиндрованного — больше похоже на дома из кругляка, выглядит аутентичнее.

К перспективе возводить усадьбу из материала более сложного, чем привычный, квадратный в сечении брус, строители отнеслись спокойно, сказали, что и не такое ещё строили: недавно какому-то отставному генералу вздумалось для внучки на даче городок организовать в виде теремка, с башенками и переходами. И ничего, справились.

А классная идейка! — прикинула я. Это так, наперёд. Места у нас много, вдруг мы что-нибудь вроде сказочного городка замутим? В отдалённом светлом будущем, кхм.

А пока мы начали с «привратной будки» — небольшой избушки, но с сенями, чтоб зимой холод отсекать, и с кирпичной печечкой. Всё же должно быть не просто «как в жизни», а по-настоящему работающим. В перспективе в этом домике должен расположиться администратор и кассир, а, может, и завхоз заодно, это мы пока не решали. А пока стройка идёт, будку можно будет как бытовку использовать: от дождя спрятаться, чайку попить. Инструменты сложить, опять же.

Цилиндрованного бруса я немного опасалась. Но, тут уж бойся — не бойся, а делать надо. Посмотрим, какие они там теремки строили. Если срубят прилично — начнём усадьбу.

Папа приехал где-то за полчаса до оговорённого времени. Я вернула ему пачку документов и усадила чай пить, разговоры разговаривать.

— Пап, ты куртку-то взял?

— Да взял!

— Если что, вот в той бытовке, где чайник стоит, у нас телогрейка дежурная есть, — предложил Вова, — спокойно можно брать. И я там щенка привёз, специально, чтоб на подворье сторожить помогал, можно его в ночь с собой брать.

— Да ты что? — обрадовался папа; он собак вообще любит. — Возьму обязательно!

Мужики попили чаю и ушли. Я прям представляю, как они сейчас начнут Дружка на охранно-сторожевого пса воспитывать, хех.

СТРОЙКА — ДЕЛО ВАЖНОЕ

С этого дня и на полтора месяца вперёд дни мои наполнились всякими разнообразными делами и событиями — иной раз до такой степени, что глаза к вечеру в кучу съезжались. Что? — спрашивала я сама себя. — Жаловалась, что скучно? Что чего-нибудь новенького хочется? Ну, так хлебай полной ложкой, не обляпайся.

Стройка первой усадьбы, внутреннее убранство, да улицу сразу распланировать, да не забыть про всякие стенды-вывески, костюмы, будущие выставки и зоны мастер-классов.

Атас.

Нет, я помнила, что не надо рваться на сто пятьдесят частей, пытаясь всё успеть за всех, надо делегировать полномочия, но когда механизм до конца не отлажен, делегировать получалось не всегда гладко. Вовка, глядя на мой мандраж, удивлялся и даже сердился:

— Да что ты мечешься? Спокойно. На паровоз, что ли, опаздываешь?

Я покопалась в голове, не нашла никаких внятных аргументов и… перестала метаться. Всё произойдёт своевременно. Или немножечко позже. Движемся мы в правильном направлении? Ну и вот.

Тут ещё мама с Женей в отпуск собрались. Если вы забыли, я сама их надоумила. Двадцать один день путёвка в Анапу. Плюс самолёт. Они и бабушек с собой планировали взять, но наша баба Рая, осознав масштаб трагедии, меня в трудную минуту не бросила.

— Что я, — говорит, — моря не видела? Потом съездим, даже, Оля?

Пришлось Жениной матушке одной с Федькой водиться. А мне пришлось с их огородом пурхаться. Посмотрела я на их грядки, да и сделала всё по-своему: толстый слой мульчи и минимум трудовых усилий. Иначе лечь тут костьми на вашем огороде, что ли…

ОПЯТЬ ЭТИ ОРГАНЫ

21 июля 1986, понедельник.

Словно договорившись меня окончательно добить, проверяющие органы, которые продолжали пасти «пребывание ребёнка» — Вовы, то есть — внезапно (и срочно!) запросили предоставить копию доверенности, которую Владимир Олегович прислал на Вову. На этот раз с нами возжаждала пообщаться не Детская комната милиции, а органы опеки которые почему-то сидели в отделе образования и при этом относились к исполкому. Как всё у вас сложно-то…

Сообщение об официальном письме принесла Даша, которая на время отъезда наших дежурила по всем почтовым ящикам. Она примчалась с выпученными глазами, потрясая конвертом с внушительной подписью организации:

— Оля! В пятницу ещё прислали-то! Никого ж не было!

— Да не кипишуй, — я распечатала конверт и упёрлась в суровую пометку, подчёркнутую красным карандашом: «Предоставить в трёхдневный срок!»

Однако, кипишевать-таки надо? Мама с Женей должны были вернуться послезавтра. Что они скажут «органам» на предмет «почему не явились вовремя»? Уехали, оставили на месяц ребёнка — и ничего?

Мдэ. Я покрутила в голове так и этак. А! Съезжу сама, вряд ли капитанши немедленно с проверкой явятся. А в среду уже наши дома будут!

Я взяла свидетельство, перепечатала на машинке в двух экземплярах (ксероксов, напоминаю, в массовом употреблении нет и не будет ещё долго; может, где-нибудь у московских партаппаратчиков они и стоят, но я о таком даже не слышала) и поехала к нотариусу. С личным шофёром, дядь Валей, устроенным к нам уже на постоянку.

Дядя Валя каждый раз был наглажен, при галстуке и слегка пах тем парфюмом, название которого я не помню, с запахом дирижабля и васильков. Не ржать, а то обижусь. Я очень надеялась, что он не сорвётся, и наше сотрудничество будет долгим и счастливым, тьфу-тьфу…

Ехала и думала, что давно, на самом деле, надо было озадачиться вопросом копирования. Мало ли, вот так потребуют в дело подшить, заберут оригинал — и что, снова метаться, выписывать?

Нотариус столько лет уже заверял мне всякие документы, что в этот раз даже не спросил: почему я одна или ещё что. Тщательно сверил обе копии с образцом, наклеил свои марочки. С этими бумагами мы поехали уже по адресу, вахтёр не очень хотел меня пускать, но я предъявила ему требование и наврала, что мама сильно болеет, вот выздоровеет — сама приедет, а я просто бумажки занесу. Еле как, со скрипом.

Я забралась по бесконечно огромной лестнице с чугуниевыми литыми балясинами на второй этаж, пошла по красному ковру искать нужный номерок на двери…

На подходе к кабинету я услышала знакомый голос и замерла:

— Вы же понимаете, что моего сына настраивают против меня, внушают ему совершенно несвойственные детям мысли!

— Вы думаете, внушают? — строго спросил кто-то.

— Конечно! Откуда иначе у него эта жестокость в голове?! Был такой милый любящий мальчик!..

— «…и посмотрите, что из него выросло!» — пробормотала я под нос любимое присловье Вовкиной мамы.

Мда, не хотела я в этой ситуации быть крайней. Понятное дело, что в здешней реальности между сыном и матерью не успело ещё произойти всех непоправимых событий, но для Вовки-то они уже случились! В прошлом будущем я уже однажды приложила титанические усилия, чтобы их помирить. Вовка счастлив был, он ведь сильно её любил. Но Алевтины Александровны хватило от силы года на четыре, и снова разразился скандал. Кто бы мог подумать — из-за чего? Эх… раз уж начала.

Отчим позвонил Вове и сказал, что мать сильно плоха, все боятся за её жизнь. Вовка бросил всё и полетел в Железногорск. Был встречен материным: «И чё ты припёрся?»

Уже как бы хорошо. Дальше матушка решила собрать родню и (из последних сил, как вы понимаете) приготовить стол. Должен быть прийти её брат Толя с женой (Алевтины Александровны нелюбимой невесткой), позвонили, что вышли, купили торт… Через двадцать минут позвонили, что тёть Таня подскользнулась на улице и вывихнула ногу, едут в травмпункт.

Вот тут Алевтину Александровну подорвало. Она начала кричать, что Танька эта всё специально, лишь бы во вред, что она вечно такая, я тут умираю, стол готовлю (из последних сил, мы помним), а она… Я потом Вову спросила: «Ты что, промолчать не мог?» — говорит, молчал. Сорок минут терпел — а поток не прекращается, всё сильнее и сильнее. Вовка и брякни: «Мам, ну она же не специально ногу вывихнула…»

И всё. Вся Ниагара бешеных криков развернулась на него: «Вечно ты за них! Видеть тебя не хочу! Ты мне больше не сын! Чтоб я тебя никогда больше не видела и не слышала!» — орала она, пока Вовка не собрался и не ушёл — к тому же дяде Толе, который как раз с женой из травмпункта приехал. На следующее утро Вовка поехал домой, ещё и тот «Наполеон» привёз, который дядя Толя купил в гости идти — все трое не сладкоежки собрались, куда его девать?

Такая вот история. И всякому терпению есть предел. А ещё Алевтина Александровна не могла старшему сыну простить, что он вырос на отца похожим, да в придачу усы носил, как он же. И не сбривал, когда мать говорила немедленно сбрить! Каждый раз с отвращением говорила: «Ну, вылитый Воронов!»

И Вова совершенно не жаждал второй раз ходить по граблям, чтобы проверить — а вдруг не так сильно по лбу саданёт?

Я села на диванчик в углу, слегка замаскировавшись за фикусом, и приготовилась ждать.

25. СЮРПРИЗ ЗА СЮРПРИЗОМ

АЛЕВТИНА, НЕ ВПАДАЙ В АМБИЦИЮ![61]

Минут двадцать две очень серьёзных и взволнованных дамы обсуждали, что кто-то где-то на милого мальчика дурно влияет. Кто-то, безусловно, корыстный.

Потом дверь отворилась, Алевтина Александровна вышла спиной, желая хозяйке кабинета всего доброго, прикрыла дверь, как будто встряхнулась… Мне из-за фикуса была видна в основном чёрная плиссированная юбка в горошек. Юбка крутанулась, всколыхнув в памяти сердитые слова бабы Лёли: «Ей лишь бы подолами мести!» Каблучки процокали к лестнице… и вернулись.

Алевтина Александровна медленно, словно крадучись, зашла за фикус и остановилась напротив меня:

— Ты же Оля, да?

— Здравствуйте, для начала.

— Здравствуй, — она села на диван так, словно между нами сидит ещё один человек, и завела беседу, как она это умеет, в проникновенной манере:

— Оля, я хотела с тобой поговорить…

— Не больно-то вы торопились.

— Ну, давай не будем скатываться на грубости.

— Весьма с вами солидарна! Какое слово вы сочли грубым: «больно», «торопиться» или «вы»? Я постараюсь исключить его из процесса общения с вами.

— Оля, тебе сложно понять материнские чувства, но я тебя уверяю, когда ты вырастешь, со временем…

— Я пойму, что можно пихнуть детей в интернат, потому что вопросы устройства личной жизни превалируют над материнским инстинктом?

Она смотрела на меня, поджав губы:

— Он до сих пор сердится на меня? Из-за этого?

— Спросите его лично.

— Я пыталась. Но Володя… Он совсем не хочет разговаривать. Не могла бы ты…

— Нет. Я не могла бы. Я больше не хочу говорить в вашу пользу и вообще как-либо изображать между вами буфер, — я встала. — Мне чисто гипотетически интересно. Если вдруг Володя бросит заниматься юннатским хозяйством и писать книжки, его возвращение в родные пенаты будет для вас столь же животрепещущим?

Она гордо выпрямилась и сложила руки в замок на коленях:

— Скажи пожалуйста, на что ты намекаешь?

— Я ни на что вообще не намекаю, я просто интересуюсь вслух. До свидания.

В кабинете инспекторши я задержалась недолго: объяснила, что мама болеет, но переживает, что надо отвезти документ. Как только выздоровеет, сразу явится на беседу. Получила в ответ сухой кивок и пометку в журнале входящей документации.

Приоткрыла дверь кабинета на выход — а матушка Вовина у лестницы переминается, явно же меня поджидает. Я развернулась к инспекторше:

— Простите, вы могли бы проводить меня на выход? Там такая странная женщина стоит, она меня по дороге сюда остановила, угрожала поймать и побить, и теперь она там караулит, я боюсь.

Инспекторша нахмурилась, выбралась из-за своего стола и выглянула в коридор. Лицо её слегка вытянулось:

— Алевтина Александровна, подойдите сюда, пожалуйста!

Я пискнула:

— Спасибо, всего доброго! — оббежала раздосадованную Вовину мать по широкой дуге и понеслась вниз по лестнице.

Да, я приврала. Но когда ты находишься в заведомо проигрышной ситуации, наплетёшь, что в голову взбредёт…

ЖИТЬ СТАЛО ЛЕГЧЕ!

Конец июля — начало августа.

Однозначно, надо повесить плакат с этой фразой Сталина. А если не найду — купить с подходящей картинкой и наклеить поверх надпись: «Жить стало легче, жить стало веселее!» — И. В. Сталин. Смотреть буду в минуты тягостных сомнений. Потому что, так или иначе, нас всё равно вывозит в нужную сторону.

Из жизнеутверждающих новостей — прежде всего, вернулись наши, загорелые, довольные, с целой коробкой ракушек, обязательными фотками с обезьянкой и быстропортящимися фруктами (которые поэтому сразу в первый же вечер и съели — все два ведра).

Я посвятила маму в тонкости своего похода в опеку, чтоб она там не ляпнула, что на юга летала. Они с Вовкой сходили к этой инспекторше, что-то там поговорили. Снова приходили проверки — спальное место, обеспеченность продуктами, Вовкин шкаф смотрели, школьную канцелярию, о Господи…

На очередную проверку инспекторша возьми да и явись с Вовкиной матерью. У Вовы лицо такое сделалось, как будто он в парадных туфлях в свинскую какаху наступил. Те такие только на порог вошли:

— Здра-а-авствуйте, — а Вовка и говорит, холодно так:

— Алевтина Александровна, что же это вы всё никак не успокоитесь? Мы вас в дверь — а вы в окно. Я не желаю с вами общаться. Вы если будете настаивать на нашем с вами совместном проживании, я ж на вас фотоальбом начну собирать, с вашими любовниками. Выясню, где они живут, жёнам фоток отошлю, для улучшения общественного морального облика…

Алевтина Александровна круто развернулась и умчалась в сторону калитки — не знаю уж, ждал её кто-то или в город пешком побежала. А инспекторша рот разинула и стоит.

— Пройдёмте, — говорит Вова, — в прошлый раз товарищ капитан из детской комнаты милиции живо интересовалась моим школьным ранцем, так вот он готов, освидетельствуйте, пожалуйста.

В общем, в очередной раз нам написали, что условия удовлетворительные, а что там дальше — фиг поймёшь. Так меня это достало, что в очередной визит тащмайора я решила ему намекнуть — прямо так, прямее некуда:

— Сергей Сергеич, примените своё красноречие, повлияйте как-нибудь на отдел опеки, потому что если нас будут пытаться разлучить…

— Хрен вам будет, а не беседы, — невежливо закончил Вова.

Сергей Сергеич посмотрел на нас внимательно и против своего обыкновения объяснил, что волноваться на эту тему не нужно. Методы, Вовой озвученные — вполне рабочие. Досье на Алевтину Александровну давно собрано.

С одной стороны это успокаивало. А с другой, я, между прочим, подумала, что у них там вообще на всех интересующих лиц досье собрано. Мда.

С первой же полной зарплаты бабушка попросила свозить её в юбилейнский партком и гордо внесла за себя членские взносы — девять рублей. Парткомовский дядька ещё сказал, что до трёхсот включительно можно было по два с половиной процента заплатить, но, по-моему, бабушке хотелось красиво выступить. Триста рублей! Кажется, она чувствовала себя миллионером.

Если говорить о наших планах «на земле», совершенно шикарной новостью было то, что у нас появилось несколько новых сотрудников, здорово облегчивших мне (и всем нам!) существование.

Дядька-кольщик сосватал нам в Шаманку свою племянницу, Арину (да-да, родители назвали её в честь няни Пушкина, а учитывая, что папа у неё был Родион…). Хозяйство у нас не такое чтоб огромное, я с Ариной Родионовной переговорила.

— Понимаешь, — говорю, — тут всё по-честному. Можно взять на себя небольшой сектор и получать небольшую зарплату. Пришла утром, коз подоила — и гуляй, Вася. Сорок рубликов в месяц. Можно в птичнике дополнительно помогать, побольше будет. А летом у нас ещё огород, можно на полный рабочий день и, соответственно, рублей триста. Ты как хочешь?

— Я б на триста пошла, — приценилась Арина. — А осенью что ж?

— А осенью… Осенью «Подворье» заработать должно. Посмотрим, глядишь, и на осень подработку найдём, чтоб на голодном пайке не сидеть.

Итак, Арина взяла на себя птичник и половину дойки, плюс по необходимости помощь в теплицах. И это не могло не радовать, потому как постоянно растущая задача объять необъятное становилась для меня всё труднее.

Тётя Нина договорилась-таки с девушкой делопроизводительницей. Теперь наши документы сразу оформлялись в соответствии с текущими требованиями, а не как я себе могла бы вообразить.

А папа привёл мне завхоза. Это был хороший дядька, даже уже дедушка, с опытом работы по нашей части. Они с баб Раей нашли общий язык, и это не могло не радовать. Теперь я спокойно могла расписать им фронт работы и оставить проект на пару недель.

А оставить придётся: мы же в позапрошлом году, когда коз привезли, с Марией Степановной обсуждали возможность приобретения нового производителя года через два — да как-то об этом и подзабыли, вроде, годик можно было ещё потерпеть… А она вот не забыла. И выписала нам молодого и перспективного козлёнка! Сюрприз!

Говорила я, что не одобряю сюрпризы, да?

Забрать юного альпийца следовало как можно скорее, пока вес позволял транспортировать его в ручной клади. Поэтому на восемнадцатое августа у нас с Вовкой уже были куплены билеты на самолёт.

СТАВРОПОЛЬ

19 августа 1986.

Встречал нас в этот раз лично Олег Петрович на милицейском бобике. Радовался, удивлялся, какой Вовка здоровый вымахал — почти отцу уже по плечо. Это, конечно, некоторое преувеличение, но учитывая, что папаня у Вовки почти два метра ростом, Вова реально не мелкий. Не то что я, метр с кепкой.

Встретили нас душевно, посидели так славно. Братец у Вовки забавный, маленький, смешно общался с нами на тарабарском языке, смело ходил вдоль дивана и с азартом дёргал нижние дверцы шкафов, сплошь от него завязанные резинками. А то, знаете, есть у детей такое распространённое развлечение — открыть шкаф и всё из него выгрести. Особенно бодрит, если это кухонная тумба с баночками всяких круп, муки, сахара… Покрашенный обувным кремом коридор тоже неплохо смотрится. Ну, вы поняли.

В конце августа маленькому Никитке должен был стукнуть годик, и Мария Степановна планировала начать выходить в свою любимую лабораторию, хотя бы на полсмены.

Из немедленных насущных проблем требовалось срочно побежать и купить обратные билеты. Потому что, если вы не в курсе, в восемьдесят шестом пока ещё нет возможности сразу купить билет туда и обратно — только в одну сторону. А вот когда приедешь, следовало срочно мчаться в кассу, иначе можно было и застрять — не уехать и не улететь…

Остаться без билетов на самолёт я не боялась. В самом крайнем случае Женя сказал звонить ему, они там тоже куда-то позвонят и по своим каналам договорятся. Меня немножко смутило другое: козлик оказался крупноват.

— Мария Степановна, а вы уверены, что нас с ним в самолёт пустят?

Она слегка растерялась и говорит:

— Я даже не знаю. А что делать?

— Что делать… Давайте пробовать…

Приехали мы в аэропорт. Директор нас, между прочим, узнал:

— А-а! Знаменитые юные сельскохозяйственники! Снова срочно надо домой?

— Надо, — любезно согласился Вова. — Только в этот раз нам надо козлёнка с собой увезти.

— Никаких проблем! Оформляйте багаж…

— Да вы что! — вскинулась Мария Степановна. — Это премиальное животное, уникальный экземпляр! — приукрасила, конечно, но пробиваться как-то надо. — Вы представляете, что будет, если он от стресса умрёт? За него такие деньги плачены! Из-за рубежа доставлен…

Директор кряхтел, мялся, делал сочувственное лицо. В итоге выдал:

— Я, конечно, иду на нарушение полномочий, но если вы говорите, что он маленький, и разрешение ветеринара области есть на вывоз, я могу пойти вам навстречу, личным распоряжением. Мы имеем права разместить в салоне животное весом до восьми килограмм.

Мы с Марией Степановной переглянулись.

— В таком случае, мы сперва проведём контрольное взвешивание, а потом вернёмся, — дипломатично улыбнулась она, и мы откланялись.

— Ну, что? — спросил на улице всю дорогу молчавший Олег Петрович.

— Что-что… Утром я его взвешивала. Двенадцать килограмм уже!

— Мда-а, перебор…

— Поездом? — предложил Вова.

— А какой у нас выбор?

— Только, чур, про козлёнка в кассах ни слова, — предупредил Вова. — Купе СВ возьмём, а с проводником напрямую договоримся, это проще будет и нервов меньше.

Поехали мы на вокзал. С СВ всегда проще — дорогие билеты, зараза, дороже самолёта! Есть шанс. Да и народу в СВ в два раза меньше, чем в купейном (и в шесть раз меньше, чем в плацкарте!), а нам хотелось затихариться и проскочить по возможности без повышенного к нам внимания.

Однако оказалось, что прямого поезда до Иркутска не было, только прицепные вагоны — плацкарт и купе (обычное, четырёхместное). Поезда ходили через день, но возможность целиком выкупить купе представилась только на двадцать восьмое, на этот рейс мы и взяли билеты. В купейном сразу повышался риск всяческих жалоб и претензий, поэтому мы на всякий случай купили и багажный билет тоже — вдруг придётся козлика срочным порядком туда испомещать? Тогда уж поедем как есть и будем надеяться на лучшее. Не на попутках же нам до дому добираться, в самом деле.

Таким образом, у нас осталось в запасе больше недели. Мы привезли свои очередные огородные книжки, и в этот раз нам удалось обойтись без масштабных выступлений — так, пригласили нас в местное юннатское отделение, пообщались немного.

Олег Петрович с Марией Степановной сразу начали планировать, куда мы все вместе сходим — и пруды тут у них, и горы, и прочие достопримечательности. И тут Вовка попросил:

— Пап, а мы сможем на Домбай съездить? Я всегда хотел.

Возможно, Олег Петрович удивился — когда это «всегда»? Но на Домбай мы съездили. Долговатая дорога. Но очень красиво.

КОРРУПЦИОННЫМИ МЕТОДАМИ

28 августа, 3 часа ночи.

Несмотря на ночь, проводница выглядела достаточно бодрой. Да когда ей, собственно, было устать? Начало пути. Вот к Иркутску она порядком вымотается, а пока…

Пассажиров было реально мало. Сезон, считай, заканчивается. Если летом в сторону Кавказа можно подработать на всяческих «зайцах», то к началу сентября приработки проводников выглядят куда более уныло.

Девушка взяла наши билеты, скользнула взглядом. Потом посмотрела на нашу компанию, снова на билеты…

— А дети что — одни поедут?

— Зачем же одни? — весело спросил Вова. — На секунду вас в тамбур можно?

Они нырнули внутрь вагона, и я начала переживать ещё сильнее. А если завредничает? Всё, накрылась медным тазом наша авантюра! Я кусала губы и прижимала к себе рулон полиэтилена, который мы собирались расстелить на пол купе.

В дверях появился Вовка:

— Оля, плёнку давай!

Он тут же исчез, а на его месте возникла проводница. Теперь она смотрела не на лица, а на решётчатый ящик, стоящий позади Марии Степановны на платформе. Снова появился Вовка:

— Всё.

— Заносите, — коротко, по-шпионски кивнула проводница.

Олег Петрович бодро закинул в тамбур наш ящичек, хотел тащить к купе, но Вовка его остановил:

— Не-не, тут открываем! Иначе он всё пространство займёт.

Мы быстренько откинули боковую крышку, и Вова подхватил козлёнка на руки:

— Ольга, пошли! Пап, ящик в багаж сдай…

Мария Степановна (сегодня без Никитки) заторопилась с нами. Для козлика у нас был с собой мешочек сена, маленький мешочек комбикорма, и несколько морковок в ведёрке для воды. А ещё огромная пачка газет, потому что, вы меня извините, плёнка плёнкой, но козлик всё-таки писает, не говоря уже о более значительных отходах. А привычное сено сильно мусорное, с ним нас точно из вагона выпрут.

Купе оказалось прямо рядом с купе, в котором проводники бельё хранили. Мы туда со своим зоопарком забежали — а там уже обе нижних полки полиэтиленом обмотаны! Вова — молодец.

— Ужас, — честно сказала я. — Я чувствую себя авантюристкой. Может, лучше бы мы скотовоз какой-нибудь арендовали? Есть же небольшие?

— Не ссы, прорвёмся! — Вовка поднял крышку правой полки и запихивал туда козлячьи приблуды. — Газеты возьми! Сейчас вещи растолкаем и постелишь сразу.

Хорошо, лето и вещей у нас совсем мало! Маленькая спортивная сумка с вещами и целой пачкой разрешительных документов да авоська еды, которую нам не могли не вручить.

— Так, вы позволите?! — громко потребовал чей-то голос, и Мария Степановна торопливо шагнула внутрь купе, прикрывая за собой дверь.

— Народ таки будет, — философски сказал Вова.

— А что делать?

Прибежал Олег Петрович, сунул нам багажную квитанцию. Мимо ходили ещё люди, и мы снова забились в купе, расселись по лавочкам.

— Может, привязать его, чтоб не скакал? — предложил Олег Петрович, глядя на будущего производителя.

— Да ну, испугается, орать начнёт, — не одобрил идею Вова.

— Господи, хоть бы пару ночей спокойно переночевать, — вымотал меня июль, особенно проверки эти дурацкие, теперь я всё время ожидала худшего.

Мария Степановна только вздохнула.

Сто раз уж говорено-переговорено: если вдруг что — сразу требовать звонка по межгороду (со станции это можно сделать) и поднимать Ставрополь по тревоге! Не совсем понятно было, что они будут делать в этом случае, но Олег Петрович уверил, что сориентируется по ситуации.

26. НЕНАВИЖУ СЮРПРИЗЫ. НЕ-НА-ВИ-ЖУ

ПО ЖЕЛЕЗКЕ

Наконец объявили последнее китайское предупреждение, из вагонов выпроводили всех провожающих, и мы остались в купе одни. Помахали в окно. Поехали.

Пришла проводница (представилась Ириной), заново сверила наши документы с билетами, сами билеты, как положено, забрала к себе в планшетку, выдала бельё.

Вовка сразу полез с простынями на верхнюю полку.

— Спать, я так понимаю, наверху будем? — уныло спросила я.

— Ага. Да не кисни, давай, стели вон тоже. Сразу ляжем.

Действительно, смысл ночью сидеть? За окном проплывали ночные огоньки.

Я постелила себе постель и забралась на полку, которая ближе к голове поезда. Окно мы сразу открыли — по Ставропольской погоде теплынь стояла, нам же лучше, чтобы купе активно проветривалось. А я по жизни гораздо сильнее мерзлявая и не люблю, когда на меня во сне ветер дует, пусть даже и не особо холодный. Так что основной воздушный удар должен был достаться Вове.

Козлёнок, носивший гордое имя Базилевс, переименованный нами в Ваську, потоптался и тоже устроился на нижней полочке, свернувшись калачиком почти по-собачьи.

Я была рада уже тому, что он призывно не вопил на весь вагон. Хорошо, что Мария Степановна его загодя забрала домой, Васька за неделю смирился, что коз вокруг мало, а людей — много, отвык от молока из бутылки (а приехал он на бутылочном вскармливании), приучился пить воду из ведёрка, хотя сотрудники ВНИИОК считали, что ещё пару недель стоит его подпаивать питательной молочной смесью. К моему счастью, эту смесь можно было везти с собой в сухом виде, разводить кипячёной водой и спокойно выпаивать из миски. Помимо этого козлёнку полагался жутко полезный рыбий жир и витаминные добавки. Но это всё потом.

Перед выходом мы все трое были накормлены и напоены, так что прямо сейчас бросаться на поиски воды с плошками никакой нужды не было.

Вовка начал дышать размеренно и сонно.

Васька время от времени перекладывал то ноги, то мордочку, пристраиваясь так и сяк.

Я таращилась в окно. Сон не шёл. Меня терзали смутные предчувствия.

С другой стороны, что я терзаюсь? Если верить отечественному кинематографу, за хорошие деньги даже корову в бомболюке можно провезти. Может, надо было лучше с аэропортовским директором поторговаться, а мы постеснялись?

Я вздохнула. Постоянно прижимать голову к полке, чтобы созерцать проплывающие тёмные пейзажи, мне надоело. А если не прижиматься, без напряга можно было разглядывать только мелькающие в полумраке пятки столбов, гравийную отсыпку да тёмные поросли кустов по сторонам дорожного полотна.

Город кончился и огней резко стало меньше.

Нет, не согласился бы он. После того перегруза, когда у нас самолёт разбился, в аэропортах такой контроль…

Нанимать скотовоз и пилить две недели? Ещё хуже вариант.

Ладно, едем не стоим.

Я проснулась от того, что кто-то дёргал меня за одеяло.

— М?

Я села на полке и уставилась на Вовку, спящего совершенно богатырским сном. Дверь в купе была закрыта. Одеяло продолжало дёргаться. В окне серело раннее утро.

Я заглянула вниз. Васька проснулся и почувствовал жажду деятельности. А в купе, что характерно, интересного не очень много. А тут одеяло сверху свешивается! Если других занятий нет, то и кусок одеяла очень даже привлекателен!

Я порадовалась, что козлёнок не успел отъесть угол, втянула собственность железной дороги на полку, а сама слезла.

— Чё там? — сонно спросил Вовка.

— Да ничего, спи. Я подежурю, днём отосплюсь.

— М… Лан… — он отвернулся к стенке и натянул простынь на голову.

Лампочки в купе были отключены на ночь, но если отодвинуть шторку, то света вполне хватало.

Васька, почти как кот, считал, что раз уж проснулись, то это отличный повод чего-нибудь пожевать! И играться он хотел тоже почти как котёнок. Или как щенок. Я свернула в трубочку газетку и играла с ним, заботясь только о том, чтобы его копытца не стучали слишком громко — не знаю, сел кто-нибудь у нас за стенкой или нет, не хотелось бы скандала в первую же ночь.

Часа через два Вова проснулся, посмотрел на наши упражнения и говорит:

— Ложись, я с ним посижу.

Вот тут я залезла на полку стремительно, безо всяких философских рассуждений. И отрубилась мгновенно!

Проснулась в обед — все спят, сплошной повал. Нет, вы посмотрите на эти наглые морды! Следы козьей жизнедеятельности подозрительно отсутствовали. С другой стороны — и газеток меньше. Наверное, Вова вынес, а новые не расстелил.

Я слезла, и Васька сразу с любопытством поднял голову. Достала газетную пачку. На пару дней хватит, надо будет посмотреть на какой-нибудь большой станции киоск, прикупить ещё.

Начала утолщать на полу газетный слой, и тут мне в глаза кинулся заголовок «Вехи истории». И картинка такая, подозрительно напоминающая древний Киев. Река, толпы по берегам. Ну-ка… «Правда» за шестнадцатое августа. Недавно совсем.

ИСТОРИЧЕСКОЕ? ИЛИ ВСЁ ЖЕ ПОЛИТИЧЕСКОЕ?

Я развернула газету и немедленно удивилась вслух:

— Гляди-ка!

— Что? — сразу спросил сверху Вова.

— Да спи…

— Да нет уж, скажи, — он слегка свесился с полки.

— Ты знал, что у нас есть Совет по делам религий?

— А он есть?

— М-гм. И его председатель разразился внезапной статьёй.

— Что, опять про пережитки?

— Ты знаешь, вроде как и про пережитки… а вроде как и про перегибы.

— Вот так даже?

— Ага. Казуистика сплошная. И так это у него ловко получается! Вот смотри, начинают вроде как напористо: Совет верен ленинским принципам в отношении религии…

— А потом вдруг оказывается, что церковь — не такой и враг?

— Ну, нет, не настолько топорно. Тут про переосмысление отношений государства и традиционных для регионов Советского Союза культовых объъединений. Причём переосмысление вроде как с обеих сторон. И только «традиционных», чуешь? Не всех подряд.

— То есть сразу намекают, что сектантов никуда пускать не будут?

— Хороший вопрос. Тут вообще, смотри, вторая часть про крещение Руси — я что читать-то начала: картинку увидела.

— И какая у нас теперь линия партии по крещению?

— Ну… — я развернула довольно объёмную статью, — товарищ председатель вполне убедительно доказывает, что крещение Руси, которому через два года стукнет аж тысяча лет, было знаменательной вехой на пути развития отечественного самосознания… Ха!

— Что?

— Проехался дядя по пиндосам! Наши-то, дескать, вон когда уже, а эти, которые нас учить хотят, только через восемьсот лет в кучку соберутся.

— Чё, прям так и написал?

— Ну, нет, конечно, он тут длинно и культурно. А вот из занимательного: централизованная религия, оказывается, была прогрессом по отношению к языческому мышлению. И внесла свой вклад в объединение государства Российского. И даже «тысячелетнюю культуру нашей Родины нельзя оценить и глубоко понять в отрыве от царствовавшего в тот период мировоззрения»… То есть, вроде бы почти всё то же самое, что в школьном учебнике, но интонации немножечко другие — и вот этот пафос борьбы куда-то делся.

— И к чему подводит-то?

— Да тут общие фразы. Типа того что человеку культурному неплохо было бы иметь общее представление не только, скажем, о древнегреческих мифах, но и об истории религии на территории нашего государства — чтобы, тысызыть, вооружиться знаниями. Звучит вроде бы так, что люди должны изучать вопрос ради контраргументации, если вдруг…

— А на самом деле читай между строк: религией позволено интересоваться.

— Да, согласна… О! А юбилей крещения Руси будет праздноваться как культурное событие общегосударственного масштаба!

— Сто процентов, чтобы лишний раз амеров носом ткнуть: или двести лет — или тыща! И вы нам ещё будете в носу запрещать ковыряться! Плюс это вышибает у Европы из рук одну из самых мрачных пугалок: «русские против церкви!!!» — сама вспомни.

— Ну да. Но акцент делается именно на культуру.

— Это уж мелочи жизни. Всё, хватит читать, давай чай пить!

Я достала из сумки кружки, выглянула в коридор — никого — и пошла за кипятком, размышляя, что тотальный запрет на религиозность закончился.

ПО ТУ-У-УНДРЕ…

Нет, не по тундре, естественно. Но «по железной доро-о-оге, где мчится поезд…» — дальше наши с Вовой показания расходились. У меня почему-то поезд был «Воркута — Амстердам» (если он такой есть, я буду в шоке, конечно), а у Вовы «Даллас — Нью-Орлеан» и дальше «Мы бежали с тобою… от злого шерифа… чтобы нас не настигнул… Смит-Вессона заряд!» — не помню, откуда взялась это переделка, так что авторство заявим народное.

В поезде было ску-у-у-у-учно. И к нам привязалась эта дурацкая песня.

Помимо пения оставалось есть, спать (если Васька позволял) и обсуждать всякое, что в голову придёт.

— Как думаешь, в этом году доброжелателей из родительского комитета не найдётся?

— Боброжевателей? — усмехнулся Вовка.

В прошлом году нас приписали, оказывается к другому классу, и одна сверхинициативная мамочка начала с настойчивостью достойной лучшего применения вклиниваться в наши со школой отношения.

Как это — домашнее обучение? Дети отрываются от коллектива! А как же совместные походы в цирк и поездки на картошку??? Ах, у них своя юннатская станция? А почему наши дети из класса не принимают там участие?

Пришлось нам организовать нечто вроде обзорной экскурсии, после чего у мамочки возникли новые вопросы. Не надрываются ли дети от непосильного труда?! Почему несовершеннолетняя девочка — и вдруг председатель? И не слишком ли это всё похоже на сельхозкооператив, да ещё с нарушениями трудового кодекса?

Как она нас тогда достала, честное слово. Мало того, что всякие дурацкие рисунки-конспекты сдавать надо и контрольные писать, так ещё и с излишне активными мамашами разбираться приходится! Как она мне напоминала профкомшу-Шурочку из «Служебного романа» — лезет везде, где надо и не надо, в каждой бочке затычка!

Беседовать с родительским комитетом пришлось директрисе, нашей бывшей классной (Татьяне Геннадьевне) и нашей нынешней. Маму тоже позвали — сразу за двоих родителей. А мы с Вовой заявились сами.

— А дети могут в коридоре подождать, — заявила эта социально активная мамзель.

— Дети могут, — согласилась я. — А представители юннатской станции не могут. У вас же вопросы по работе организации, верно? Насколько мы поняли, вы инициировали это собрание, поскольку выступаете против решений двадцать седьмого съезда КПСС?

Такой поворот вопроса вызвал у родительского комитета некоторое замешательство. Но тут выступила директриса.

— Давайте не будем торопиться, а пойдём по порядку…

И так она чётко по полочкам всё разложила, что мы прямо все (реально, все присутствующие) оказались молодцы. И мамашу эту похвалила за бдительность и общественный настрой, и нас, что мы такие выдающиеся писатели-аграрии, и родителей наших, что обеспечивают максимально достойные условия и всяческую поддержку, и учителя-то нами грамотно рулят, а самое главное — это руководящая линия партии, благодаря которой мы все так здорово идём по пути строительства коммунизма. И при этом таким мягким, обволакивающим голосом. Сразу понятно, почему её в директора двинули. После финального: «У вас есть ещё какие-нибудь вопросы?» — все вышли из кабинета как будто зазомбированные и потихоньку расползлись в разные стороны, но у меня лично осталось подозрение, что эта неуёмная мамаша (которую я про себя звала «заноза в общественной жопе») рано или поздно не утерпит и пошлёт куда-нибудь «сигнал». Вполне возможно, анонимный.

Вот, кстати, на носу первое сентября, а мы в поезде тащимся, а значит, снова торжественную линейку прогуляем, когда должны были бы (по мнению родительского комитета, во всяком случае) стоять в общих рядах…

— Я бы на твоём месте переживал, что какая-нибудь сволочь директрису захочет на этой почве подсидеть, — заметил Вова.

— Из преподавательского состава?

— Ну, конечно. Исключительно из чистых моральных побуждений.

Мда, такое возможно. Чего ж тут невозможного?

— Да что раньше времени паниковать? Будем решать вопросы по мере их поступления.

— Согласен.

Три дня тянулись невыносимо долго. И это ещё не Иркутск!

На четвёртые сутки (глубоким вечером, в двенадцатом часу ночи) нас перецепили в Красноярске к составу, следующему в Иркутск. Это было просто супер-класс, что именно ночью, потому что оказалось, что новый начальник поезда гораздо более въедливый жук, чем прежний. Но ночью беспокоить пассажиров не комильфо, и он по вагонам не пошёл. А вот утром…

В половине одиннадцатого проводница Ирина забежала в наше купе, вытаращив глаза:

— Сворачивайте быстро полиэтилен! Проверка идёт!

— Охтыжбля… — Вовка бросился сматывать плёнку вместе с газетами.

— Выпрут нас с козлом, — мрачно сказала я. — Хоть сворачивай, хоть нет.

Обидно, блин! Меньше шести часов до дома осталось.

Ирина панически выглянула в коридор:

— Бери козлёнка! Пошли!

Я схватила Ваську, выскочила за ней и не успела спросить: куда пошли-то? — Ирина распахнула передо мной дверь «бельевого купе»:

— Сидите тихо! — и уже закрывая дверь на замок: — И чего он попёрся…

Васька смотрел на меня в полнейшем недоумении.

— А что, я сама в шоке, — ответила ему я. — Располагайся, будь как дома.

Поскольку в Иркутске была уже конечная, использованного белья было гораздо больше, чем чистого. Я немного сдвинула кули и села на лавочку у окна. Васька устроился у меня в ногах и настороженно прислушивался. Через некоторое время в коридоре послышалось движение и несколько переговаривающихся голосов. Слышно было, что низкий мужской голос задаёт какие-то вопросы. Я из-за шума поезда мало что разбирала. Вроде бы, Вовка отвечал.

Васька услышал Вовин голос и приготовился орать. Я судорожно пошарила по карманам. О!

— Васёк, будешь яблоко? — я достала несколько вяленых долек.

Яблоко — это вещь. Можно временно перестать нервничать и спокойно пожевать с ладони, а потом даже лечь между белыми тюками и не бояться.

Спустя минут пятнадцать топочущая процессия прошла обратно, всё затихло, и вскоре нас освободили.

— Думала, помру, — честно сказала нам Ирина. — Вы уж не вылазьте из купе, ссадит ведь. А меня премии лишит, ирод.

Да уж, оба раза приятного мало.

НУ, ПРИЕХАЛИ…

2 сентября 1986. Вторник. Около пяти часов вечера.

Ненавижу долгие поездки в поездах. У меня какая-то особо острая реакция, я потом несколько дней как будто еду, пол в ноги толкается, голова кружится и сами собой выходят непроизвольные приседания. Прямо фу.

Из вагона мы выходить не торопились — чтобы кто-то орал: «Ой, коза!!!» — нафиг, нафиг. Вова собрал и унёс все клеёнки и газетины, мы прицепили Ваську на поводок, и тут я услышала Женин голос:

— Да-да, девочка и мальчик!

Дверь купе отъехала и Ирина спросила:

— Ваши?

— Наши-наши! — радостно заорала я.

Кончились наши мытарства!

Как же я была неправа, кто бы знал…

Мы погрузили Ваську в просторную транспортную будочку, установленную в прицепе, сразу заехали на главный городской телеграф, отбили в Ставрополь: «Доехали благополучно», — и радостно попылили на дачу. Мы с Вовкой с каким-то накатившим азартом рассказывали о наших похождениях, где были, что видали — особенно о Домбае, конечно!

— Фотки хоть сделали? — спросил Женя.

— Потом письмом пришлют.

— А чего ж вы нам не сказали-то, что с понедельника экскурсии начнутся? Ребята бы хоть получше приготовились, а то пришлось выкручиваться на ходу.

— Какие экскурсии? — спросила я, и в животе у меня похолодело.

— Так по подворью… — Женя посмотрел в зеркало заднего вида на моё изменившее лицо. — Вы не в курсе что ли?

— Женя, какие экскурсии???

— Да я не знаю… Арина сперва не хотела их пускать, но они с бумагой пришли, какие-то распоряжения…

— И куда они ходили? — предчувствуя дурное, спросила я.

— Да везде, по-моему.

— И к кроликам?!

— Олька, я не знаю точно. Да погоди ты расстраиваться! Сейчас приедем, выясним.

Мы, конечно, выясним.

Крандец, блин.

Примечания

1

Если вы слишком молоды, чтобы помнить, что это, то объясню.

Пятнадцать плашечек с числами нужно было хаотически сложить в родной поддончик, а потом расставить в правильном порядке, не вынимая, а просто двигая туда-сюда.

** «4 по 4» — игра на расстановку цветных кружочков чётырёх цветов в четыре угловых бокса разными способами (с усложнением в виде палочки, которая могла перекрыть один из проходов).

2

«Мишень» — маленький прозрачный бокс с картонной вставкой на дне, на которой была нарисована, собственно, мишень и прорезаны в ряд несколько дырочек, в которые полагалось закатывать металлические шарики общим числом пять штук и разного размера; самая крутизна была, когда шарики удавалось выстроить строго по убыванию величины от центра к периферии.

Ну а про лабиринты и объяснять нечего.

3

Всё, надоели мне эти кавычки! Буду писать так.

4

Это значит «конечно».

А то ругают тут меня за просторечия…

5

Кстати, мама перед отъездом успела сходить на почту и «отоварить» очередной квиток от журнала «Костёр», так что проблема лютого безденежья отступила. Триста рублёв в кармане!

6

Шикарный фильм Марка Захарова по сценарию Григория Горина, 1984 года.

7

По-вьетнамски «здравствуйте».

8

Слова Н. Доризо, музыка Н. Богословского.

9

Это когда недосушенная трава начинает перепревать с выделением тепла.

10

Между прочим, когда в школе (в прошлом будущем) мы начали изучать иностранный язык, одна учительница с подковыркой спросила, для чего мы это делаем. И все как один четвероклассники, не сговариваясь, ответили, что это на тот случай, если шпионов придётся задерживать или пленных на войне допрашивать. Тётя, помнится, горестно качала головой и вопрошала, мол, никому не приходит в голову, что можно будет поехать в страну, где говорят на таком языке и типа там разговаривать? Но мы недоумевали в ответ. Идея зарубежных поездок реально никому в голову не приходила. А идея поймать шпиона — легко.

11

Имеется в виду фильм «Убить дракона» Марка Захарова по мотивам пьесы Евгения Шварца «Дракон», 1988 г, упомянутая фраза — цитата из него.

12

Из «Звёздных войн» Джорджа Лукаса.

13

Свидетельства о рождениях.

14

Намёк на фразу папы дяди Фёдора из мультика Владимира Попова «Трое из Простоквашино», 1978 года, по мотивам книги Эдуарда Успенского; папа там ещё говорит: «Надо заметку в газету напечатать…»

15

Фильм так и называется: «Витус». Снят в 2006 году Фреди М. Мурером, и на самом деле швейцарский.

16

Имеется в виду персонаж из серии романов Айзека Азимова «Основание» (в полном цикле семь книг).

17

Фразочка вроде простая и даже быдляцкая, но для нас она несёт дополнительную линейку смыслов благодаря убойной песне «Роза» группы «Заточка». Осторожно, ненормативная лексика!

18

Отсылка к пародийному переводу фильма-трилогии «Властелин конец» Питера Джексона Гоблином-Пучковым.

В 1985 году до выхода первой серии фильма остаётся шестнадцать лет, а до выхода смешного перевода — семнадцать.

19

Имеется в виду — Владимир Вольфович Жириновский и его любимое словечко.

20

Имеется в виду не тот аркан, который утягивающаяся петля, а сверхмощное, сверхсложное, зачастую многоуровневое заклинание.

21

Это два высших авиационно-инженерных училища, расположенные в прямой видимости друг от друга. Одно военное, другое гражданское.

22

Девиз тамплиеров: «Делай, что до́лжно, и будь, что будет!»

23

Ну, не в буквальном же смысле, хотя…

24

Одна из любимых его цитат, фильм «Чёрный рыцарь», кажется, естественно, ещё не снятый. И одна из любимых игровых ролей.

25

Они не пройдут! (исп.) Фраза из школьного рассказа про революционеров-интернационалистов.

26

Из старой советской песни; других слов не помню, автора тоже, интернета в СССР нет, извините…

27

Да, коряво, и слова повторяются. Но я сочиняла без черновика и на ходу!

28

Патриа о муэрте! — Родина или смерть! Лозунг кубинской революции.

29

Фраза из к/ф «Бриллиантовая рука», там ещё «Володька усы сбрил».

30

Специфические соединения троллейбусных проводов, и не забивайте себе голову подробностями.

31

Это «You’re My Heart, You’re My Soul» и «You Can Win If You Want»

32

Да, это сарказм.

33

Это такая шутка юмора про КГБ.

34

Из хита для сидельцев «Кольщик», знаменитого в отдельных кругах исполнителя по фамилии Круг.

35

Вот такая я добрая бываю, ага…

36

Это из старой шутки про гномов, что им нужны жёны ростом метр двадцать и обязательно с квадратной головой, чтоб удобно было кружку пива ставить.

37

Из реальных восторженных воспоминаний одной из писательских жён.

38

Ну, это когда в стайках вечерами и утрами по графику лампочку включают, намекая, что день как будто ещё длиннее, и надо бы повысить яйцекладку.

39

Народ так «любя» называл Горбачёва.

40

Документальные свидетельства о реальной подготовке этой и последующих реформ сохранились.

41

с некоторым подозрением на примесь марийской…

42

Тот, который из анекдота:

«На третий день Зоркий Сокол обнаружил, что в сарае, где его заперли, не хватает задней стены, и благополучно сбежал…»

43

Популярная песня композитора Александры Пахмутовой на стихи Сергея Гребенникова и Николая Добронравова, написанная в 1962 году.

44

Не такая популярная, как предыдущая, но тоже известная песня. Композитор Вано Мурадели, стихи Евгения Долматовского.

Вообще, по ходу дела, в ЦК в то время много песен слушали.

45

В кино про Кин-дза-дзу, которое не все любят и понимают, и который неизвестно — будет ли снят теперь, была вполне чёткая цветовая дифференциация штанов. Не помню, присутствовала ли в фильме именно эта фраза или уж мы её сами придумали. Да и неважно. Всё равно, малиновые штаны: два раза «ку» а уж жёлтые…

46

Это я уж для пущей важности. Средне-такое технологичное. Но тем не менее!

47

Вы не представляете, как меня вымораживают сарафаны, натянутые зимой поверх пуховиков…

48

У сестры бабы Лиды, про которую я «Грозам вопреки» писала.

49

//В. И. Ленин.

50

Это потомки казацких поселенцев, которые первоначально брали в жёны местных женщин из монголоидных народов. Они почти все русые, голубоглазые, но вот разрез глаз такой характерный, с тяжеловатым верхним веком.

51

В мусульманстве авторитетный учёный в религиозных вопросах, который даёт правовые и религиозные консультации и руководствует вероучительной работой.

52

Деточкин, если вдруг кто-то не знает — это персонаж одного поучительного фильма Эльдара Рязанова («Берегись автомобиля» называется). Эдакий советский Робин Гуд, который воровал машины у коррупционеров, продавал их, а денежки перечислял детским домам.

Но иногда ошибался и принимал за коррупционеров вовсе не коррупционеров. Зато исключительно из благородных побуждений!

53

Песня на слова Е. Долматовского о том, как пионеры помогли пограничникам поймать шпиона, найдя на дороге пуговку с иностранными буквами. 1939 года, между прочим.

54

Это УАЗик с кузовом.

55

Если вы вдруг не в курсе, людей могли (и могут) принимать вот так: на время декретного отпуска сотрудницы.

Но как только та из отпуска выходит, место надо освободить.

56

«Кадры решают всё!» Может, на самом деле и не он вовсе это сказал, но приписывают ему.

57

Это навроде печати, точно копирующее подпись руководителя. Удобно в нашем случае.

58

Ликёро-водочный завод Иркутска, который и в прошлой истории в это время уже выпускал элитную экспортную продукцию, а в нашем случае — и подавно.

Стандарт экспортной бутылки белой водки, кстати, был 0,75 л, а цветных («Зубровка», «Охотничья», «Перцовка») — 0,5 л.

59

Что характерно, детям могли спокойно продать спиртное. Иногда просили записку от родителей, но иногда и так.

60

Что это такое, никто не знал, но все думали, что так кричат каратисты.

61

Песня Трофима, где-то из девяностых.

Content

Владимир и Ольга Войлошниковы
СССР: вернуться в детство 4

01. ПУТЕВКА В ЛЕТО

02. И СНОВА СТРОЙКА

03. МЕЖДУНАРОДНЫЕ ГОСТИ

04. РАЗНОЕ

05. ДЕНЬГИ ПРИХОДЯТ И УХОДЯТ

06. ЧТОБ КРАСИВО И УДОБНО

07. НЕ ВСЕ КОТУ МАСЛЕНИЦА

08. МЫСЛИ ВСЛУХ

09. ДОРОЖНО-СТРОИТЕЛЬНОЕ

10. ОБЩЕСТВЕННАЯ ИНИЦИАТИВА

11. ХОРОШИЙ АВГУСТ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТОГО

12. ПРЯМ-ТАКИ ПЕРЕЛОМ

13. КЭГЭБЭШНИКИ

14. ПРОСТО ЖИЗНЬ

15. ДОЖДАЛИСЬ

16. НАРОДНЫЕ НОВОСТИ

17. ЧТО-ТО НОВЕНЬКОЕ

18. ВОТ ТЕБЕ И НОВЕНЬКОЕ!

19. ВВЯЗАЛИСЬ УЖЕ, ЧТО УЖ…

20. ХОРОШО, ТАКИХ МАЛО…

21. КАДРОВЫЙ ВОПРОС

22. ОБЩЕСТВЕННОЙ ОРГАНИЗАЦИЕЙ БЫТЬ ВЫГОДНО

23. КОМПЛЕКТУЕМ ШТАТ

24. ЛЕТНИЙ КИПЕЖ

25. СЮРПРИЗ ЗА СЮРПРИЗОМ

26. НЕНАВИЖУ СЮРПРИЗЫ. НЕ-НА-ВИ-ЖУ

Примечания