Максим Арх

Неправильный солдат Забабашкин

Предисловие

Раскатистый грохот взрыва прозвучал неожиданно и вывел меня из сна. Затем ещё один. И ещё. От последнего, который бухнул прямо за окнами, выбитые ударной волной стёкла с жалобным звоном полетели внутрь палаты. От поднявшейся пыли сразу же стало нечем дышать. В коридоре раздались женские и мужские крики. Соседи по палате, которых отчего-то оказалось гораздо больше одного в палате, рассчитанной на двоих, громко крича: «Немцы!», судя по удалению криков, начали выбегать в коридор.

Я же, ничего не понимая и ничего не видя, постарался взять себя в руки, сел на кровать и, шаря рукой по стене в поисках кнопки вызова медперсонала и стараясь успокоиться, спросил:

— Товарищи, что случилось? Что происходит? — и, видя, что мои слова за шумом и гамом, творившимся в коридоре, почти не слышны, закричал: — Господа-товарищи, позовите, пожалуйста, медсестру!

Но, к сожалению, все мои попытки хоть немного привлечь внимания к своей персоне оказались тщетны — меня никто не слушал и не слышал. В коридоре творился форменный бедлам — все кричали, все спорили, кто-то плакал и стонал. Суеты же добавил ещё один взрыв, что, как мне показалось, произошёл на крыше очень престижной больницы, в которую я лёг по квоте. Очередь в это элитное заведение длилась годами. Операции стоили баснословных денег, и я боялся, что к тому времени, когда подойдёт моя очередь, я полностью потеряю зрение.

Но нет, случилось чудо — три дня назад мне позвонили и через день я уже лежал на операционном столе, где врачи произвели не только лазерную коррекцию, но и квалифицированное оперативное вмешательство. Дополнительная сложность заключалась в том, что операцию нужно было проводить сразу на оба глаза, но, к счастью, врачи справились. По их словам, операция прошла вполне успешно, и вот теперь, когда казалось, что всё плохое позади, я попал в такую непонятную передрягу, да ещё и в состоянии ничего не видящего.

В повязке с закрытыми глазами мне предстояло проходить семь дней. И вот на тебе — такая невезуха. Сижу с завязанными глазами, а террористы атакуют больницу бомбами. Предположение о том, что за окном мог взорваться какой-нибудь газовый баллон, например, использующийся для сварки или для нагрева пластиковых натяжных потолков, я даже рассматривать не стал из-за несостоятельности. Вряд ли взрывная волна от такого баллона могла достичь девятого этажа клиники, на котором располагалось хирургическое отделение.

В подтверждение моих слов на улице почти одновременно раздалось ещё несколько взрывов, которые ко мне в палату принесли не только осколки стекол, что не были выбиты ранее, но и больно ударившие по телу комья земли.

«Это что же там за мощность заряда в этих взрывных устройствах, если они на такую высоту могут землю зашвыривать?» — очень удивился я.

К этому времени, так и не найдя проклятую кнопку вызова, которая должна была располагаться на стене рядом с изголовьем кровати, решил, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

А потому набрал в лёгкие как можно больше воздуха и истошно заорал во всю глотку:

— Сестра! Медсестра! Я в палате номер девятьсот тринадцать! Нужна помощь!

Понимая, что из-за взрывов за окном и шума в коридоре меня могут не услышать, продолжил кричать, уже встав с кровати.

— Сестра! Медсестра!!

К величайшему счастью, мои действия таки сумели возыметь нужный эффект.

Ко мне кто-то подбежал и, схватив за локоть, ангельским, красивым девичьим голосом, произнёс:

— Давайте, Забабашкин, берите меня за руку и идёмте вниз.

— Забабашкин? — удивился я, но руку не отверг, а наоборот, вцепившись в неё, потребовал: — Девушка, скажите, что происходит.

— Немцы прорвались. Уже в городе. Сейчас эвакуация будет. Приказано всем срочно спускаться к выходу.

— С девятого этажа? — обомлел я, прикидывая, как тяжело будет идти по ступенькам тем, кто лежит тут с проблемами на ногах или вообще тяжёлым. Впрочем, и мне, «слепому», тоже было далеко не сахар идти наугад в атмосфере паники.

«Упаду — могут и затоптать. Народа в больнице лежит много», — подумал я и решил проявить инициативу, но вначале поинтересовался: — Девушка, Вы медсестра?

— Да. Вы разве не видите? — буркнула она, а потом поправилась, не переставая меня куда-то вести: — Ах, да. Вы же после операции.

— А давайте лучше на лифте спустимся?

— На каком ещё лифте?! У нас их отродясь тут не было.

— Э-э, да?

— Естественно, — прощебетала девчонка.

И тут её позвали.

— Алёнка, скорей сюда. Помоги с тяжёлым!

— Я сейчас! Я быстро! — сказала она, и собралась было от меня убежать.

Но я не позволил это сделать, вцепившись ей в руку ещё сильнее.

— А я?! Я же не вижу ничего! Не смогу сам спуститься. Да что там спуститься, — и напомнил, — я даже лестницу, скорее всего, найти не смогу!

— Сейчас, — крикнула девица и обратилась к проходящему рядом человеку: — Товарищ лейтенант, проводите, пожалуйста, больного Забабашкина вниз. Мне нужно помочь старшей медсестре.

— Конечно, — ответил военный и, взяв меня под локоть, скомандовал: — Как звать?

— Ал… — собрался было ответить я.

Но не успел этого сделать, потому что за окном так бахнуло, что меня слегка оглушило. В голове тут же стало звенеть.

— Так вот, Алексей, — по-своему понял мой ответ сопровождающий, — сейчас идём прямо по коридору, приблизительно пятнадцать шагов. Дальше повернём. Но об этом я скажу позже. А пока только прямо. Понял? Вперёд, боец.

На то, что мне, человеку возрастом уже почти под шестьдесят лет, «тыкнул» человек явно младше меня как минимум в два раза, я решил внимания не обращать. Сейчас было не до этого. Сейчас нужно было выйти из здания, которое явно подвергалось целенаправленному обстрелу.

Снаряды рвались где-то за стенами. А люди, которые истошно кричали вокруг жуткие слова «фашисты», были совершенно недалеки от истины. Ведь кто, как не фашисты, могут обстреливать самую настоящую больницу, в которой лежит около пятисот обычных мирных больных людей?

— Давай! Давай! Смелее, Забабашкин! Я как препятствие на полу увижу, тебе обязательно скажу, — подгонял меня лейтенант, отчего-то не переставая называть меня Забабашкиным, несмотря на то, что фамилия у меня была совсем другая.

«А ведь и медсестра меня так называла. Явно перепутала с кем-то», — автоматически отметил я данный казус.

Хотя, собственно, именно сейчас это было абсолютно неважно.

«Пусть называют, как хотят, главное — пусть выведут из этого ада».

«Бух!» «Бу-бух!» — в который уже раз раздалось за стеной, и от взрывной волны со стен и потолка посыпалась штукатурка.

— Направо, боец. Хорошо. Мы на лестнице. Спускаемся, — командовал мой спутник, не выпуская мой локоть из своей руки.

Чувствуя запах гари и морща нос от едкого дыма, я вновь решил прояснить ситуацию:

— Да что же это происходит?!?

— Тебе же сестричка уже сказала: немцы прорвали нашу оборону. В город вот-вот входить будут! — явно запыхавшись, проскрежетал в ответ сопровождающий.

И я, наконец, не выдержав непонятного жаргона, срываясь, закричал:

— Да какие, к чертям собачьим, немцы в центре Москвы?!

Но ответить лейтенант мне не успел. Раздался недалёкий свист, а потом прозвучал мощный взрыв и перекрытие под ногами вздрогнуло.

Мир померк. И я полетел куда-то вниз.

Глава 1

В темноте

На этот раз пришёл в себя оттого, что меня кто-то толкал в плечо и шептал:

— Забабашкин. Забабашкин! Да очнись же! Ты жив?

— Вроде бы жив, — произнёс я, кашлянув и тряся головой, тем самым стараясь прогнать морок от ужасного сна, который привиделся: взрывы, крики, стоны.

— Да тише ты! Чего орёшь, как медведь, — тут же зашипели мне на ухо, и чья-то ладонь зажала мне рот: — Тише. Наверху немцы.

«О, кстати, и немцы ещё в том идиотском сне были», — согласился с шипящим я, а потом, ощутив, что лежу не на кровати, а на сыром, холодном, явно бетонном полу, отодвинув чужую руку, прохрипел: — Где я?

— В подвале больницы. Мы с тобой в подвал провалились, — прошептал немного знакомый голос.

— Э-э, — только и смог на это ответить я и аккуратно пошевелил конечностями.

На первый взгляд, все органы работали, как им и полагается. Во всяком случае, руки и ноги гнулись — и то хлеб.

Облокотился на локти и сел. Спина немного побаливала, как, впрочем, и голова. Потрогал повязку и, поняв, что она в пыли и грязи, вспомнив про проведённую на глазах операцию и осознав, что при таком уходе до возможного нагноения и осложнения рукой подать, обеспокоенно поинтересовался: — Товарищ, а не подскажете, где мне найти медсестру и врача?

Собеседник хмыкнул и, сев рядом, прошептал:

— Сейчас нигде. Думаю, они успели эвакуироваться в Новск. А если нет, то либо убиты, либо в плену у немцев.

И тут я, в который уже раз, взорвался.

Однако ввиду того, что горло пересохло, голос мой был не громкий и сиплый:

— Да Вы опять за своё, что ль?! От паники все тут голову потеряли?! Какие, к чёртовой бабушке, немцы?! О каких немцах мне всё время твердят с самого утра?! Что за немцы такие на больницы нападают?! Прошу высказывать свои мысли яснее!

— Да куда уж яснее, Забабашкин? Ты же не с Луны свалился. Сам же утверждал, давая показания, что с июля воюешь, — произнёс собеседник и в его голосе я, наконец, узнал того самого военного, что меня сопровождал по лестнице на выход.

— Товарищ лейтенант, это Вы?

— Я, Забабашкин, я, — ответил тот.

Обрадовавшись, что рядом есть тот, кто хоть немного знаком, и кто может хоть что-то знать, решил ковать железо, пока горячо.

— Товарищ лейтенант, где мы?

— Я же тебе пояснил: мы в подвале больницы.

— И как мы сюда попали?

— Снаряд разорвался под лестничным пролётом первого этажа. Перекрытия рухнули вниз. Упали мы с тобой, потеряв сознания. Я очнулся первым, огляделся, лежим мы под завалом кирпича, камня и балками, что с крыши упали. Повезло нам, очень повезло — нас не раздавило в лепёшку. Мне только ногу куском кладки прижало. Ну, кое-как освободился, ты без сознания, вокруг с десяток убитых. Хотел было позвать кого-нибудь на помощь, но вовремя опомнился, гусеницы услышал, лязгают. Окошко тут есть, через него глянул — ну и увидел, что в посёлок входят гитлеровцы. Что-либо предпринимать было опасно, поэтому решил до темноты укрыться в дальней части подвала, а уж ночью найти возможность и постараться выбраться из города. Пульс у тебя пощупал, живой. Взял тебя с собой, пролез в это техническое помещение, перетащил сюда тебя и завалил лаз кусками битого кирпича и хламом. И вот мы здесь.

— Зачем завалил? — ошарашенно произнёс я, уже прекрасно понимая, что происходит. — Ведь надо, наоборот, наружу выбираться.

«Очевидно, этого лейтенанта контузило или он сошёл с ума, уже не ведает, что творит. Одним словом, сбрендил».

Решил направить его на путь истинный, и аккуратно, чтобы не разозлить потерявшего разум военного, предложил:

— Товарищ, у меня есть интересное и очень разумное предложение. А давайте выберемся наружу, найдём телефон и вызовем сюда спецслужбы, в том числе и МЧС. Уверен, они всех немцев поймают и обезоружат.

— Вряд ли, Забабашкин, мы до телефона с тобой доберёмся. Я же тебе уже сказал: вокруг очень много гитлеровцев. Точно не знаю, сколько, но, думаю, не меньше пехотной роты. Да ещё и танки. Точного числа я тебе не назову, но я три штуки насчитал, когда они мимо нашего подвала проезжали. И ещё пару бронетранспортёров.

— Э-э, танки? Бронетранспортёры? — всё ещё не мог поверить в услышанное я, и предположил: — Может быть, Вы ошиблись и это трактора были? Ну, спецтехника, которая предназначена для разбора завалов?

— Нет. Ты что, думаешь, я танки от трактора не отличу? Я вообще-то командир, если ты забыл! Не первый день воюю, и танки видел не раз. И наши, и немецкие. Так что танки это были — не сомневайся.

— Но что за танки?

— Да не рассмотрел я их особо. Но, по-моему, два Т-1 и один Т-2. И ещё французский, вроде бы — трофейный, наверное, — ответил явно находящийся не в себе собеседник, а потом крякнул: — Хотя вряд ли тебе это что-то скажет. Ты повоевать-то толком и не успел. В первом же налёте ранение получил. Впрочем, — он тяжело вздохнул, — я тоже.

Голова у меня закружилась. Я понимал, к чему клонит свихнувшийся собеседник, но осознать разумом то, что я нахожусь не в своём относительно спокойном времени, а на самой настоящей Великой Отечественной Войне, о которой столько слышал, читал и смотрел фильмов, я принять не мог.

И хотя этот непонятный лейтенант явно сошёл с ума, не в моём положении было приводить его в ярость.

А потому, не став больше затрагивать тему немцев и танков, стараясь соблюдать спокойствие, нейтральным и даже безразличным голосом, спросил:

— Так, что мы будем делать дальше?

Спросил и обомлел, внезапно осознав, что говорю я не своим голосом. Не своим! А каким-то детским, что ли.

— Пока не знаю, — вздохнув, ответил лейтенант. И, вероятно, увидев, что я трогаю себя руками за горло, вложил мне в руку фляжку. — На. Сделай глоток. Только учти, воды больше нет. Я эту фляжку у нашего часового, что охранял госпиталь, взял. Она ему, — вновь тяжело вздохнул, — в общем, она ему больше не понадобится, а нам пригодится.

Голос его звучал так горько, что я даже спрашивать не стал, ибо такой тон подразумевал, что боец погиб.

Да и некогда мне было сейчас думать о других, я буквально пытался найти себя. А именно — ощупывал своё тело и с каждой секундой, с каждым мгновением понимал, что данное тело со стопроцентной вероятностью, абсолютно, совершенно точно не моё.

Да, я в нём был. Оно, по сути, сейчас являлось моим и мной. Но это сейчас, а совсем недавно я ведь жил в другом теле и именно то тело я считал своим.

«С ума сойти!»

В голове мелькал миллион мыслей и вопросов, главными из которых были всего два: где я — в смысле, где моё тело? И почему сейчас я нахожусь в теле чужом?! Причём в теле довольно молодого человека — если и не совсем ребёнка, то юноши.

Об этом говорило множество фактов: и отсутствие давно уже оформившегося животика, и морщин не было, и более мягкая кожа, и пушок вместо привычной щетины, и размер конечностей.

«Это я в безусого юнца, что ль, вселился?! — ошалело подумал я и неожиданно испугался: — А вдруг в девицу?».

Последняя мысль повергла в самый настоящий шок.

Быстрыми и незаметными движениями ощупал себя, чуть согнувшись, будто бы хотел откашляться, и, отметив, что я мужик, облегчённо откинулся спиной на холодную кирпичную стену.

«Чёрт возьми, как бы я хотел сейчас иметь возможность видеть, чтобы хоть точно понять, в кого именно меня занесло».

Мысли бушевали в голове, но сейчас исполнить своё желание я не мог. И дело тут было не только в том, что я сидел в подвале, и рядом вряд ли могло найтись зеркало, а в том, что мне было нельзя снимать повязку ещё шесть дней.

Врачи предупредили, что дневной свет крайне негативно будет влиять на сетчатку глаз, так что мне необходимо было весь положенный срок не смотреть и всегда ходить с замотанными глазами. Да и после того, как снимут эту самую повязку, мне надлежало не менее года носить очки с затемнёнными стёклами. Так что в этом отношении разобраться как со своим новым телом, так и вообще в ситуации, именно сейчас, я, к сожалению, не мог. Зато я мог другое.

— Товарищ лейтенант, извините, у меня к Вам вопрос: не подскажете, какой сейчас год?

— Забабашкин, если ты обращаешься по званию, то должен задавать вопрос, как полагается по уставу. Помнишь форму обращения? — ехидно прошептал тот.

— Разрешите обратиться? — понял я его.

Было совершенно ясно, что лейтенанту совершенно не нужно, чтобы я обращался к нему, в этой обстановке, именно согласно уставу. Очевидно, он тоже очень нервничал, не зная, как нам выйти из этой непростой ситуации. Нервничал и старался за разговором скоротать время, вероятно, обдумывая варианты, которые мы сможем предпринять, чтобы вырваться из западни.

— Разрешаю, — хмыкнул тот и продолжил: — Что касается твоего вопроса, то я вижу, Алексей, что ты получил контузию. Вероятно, при падении ушибся головой. Голова болит? Кровь из ушей и носа не идёт? А то тут в темноте плохо видно — не вижу, есть кровь или нет.

С этими словами он стал ощупывать мою голову.

— Крови нет. А голова немного кружится, — отодвинул я его руку.

— Вот ещё беда, — буркнул коллега по несчастью и на пару секунд замолчал. А потом, будто бы вспомнив, о чём сейчас я его спрашивал, произнёс: — Сейчас 10 августа 1941 года. Где находимся, помнишь?

— Э-э, не совсем, — прошептал я, стараясь осознать и принять полученную информацию, которая была просто шокирующей.

— Посёлок городского типа Троекуровск. Сюда мы с тобой попали позавчера. Наша полуторка попала под бомбёжку, водитель погиб. Ну а мы с тобой получили ранения, меня в бок зацепило, хорошо, что по касательной, а тебе в глаза земля от взрыва бомбы попала. Врачи сказали, что тебе очень повезло. Осколков не обнаружили. Глаза не пострадали. Промыли и почистили тебе их. Сказали, через неделю будешь как новенький.

Я молчал, пытаясь переварить информацию. Получалось, что я переместился в человека, который тоже занимался лечением своего зрения. Почему именно в него мне удалось переместиться я, разумеется, не знал. Возможно, что это просто случайность. Да и не особо важно, как именно и почему я переместился в другое время и в другое тело. Важно, что переместился и теперь я живу, мне приходится жить именно здесь. А раз так, то необходимо принять тот факт, что теперь я нахожусь не в своём 2024 году, а в 1941. Да ещё и на войне!

Ситуация была крайне серьёзная, сам факт перемещения был удивителен, но мерк перед тем, что буквально за стеной находится ужасный враг, который за четыре года уничтожит более двадцати семи миллионов советских граждан. И враг этот находится рядом, в форме, с оружием, боекомплектом, с танками и самолётами. А я слепой и безоружный. Просто жесть! Судьба раздала карты, совершенно не считаясь с честностью, но иного варианта, как принять свою новую судьбу, у меня попросту нет.

Мысли мне показались горестными. Хотя кривить душой не буду, не показались, а такими и были, но терять самообладание, поддаваться панике, пессимизму и пускать всё на самотёк я не собирался.

«Как бы ни были розданы карты, а я жив. А, значит, я творец своей новой судьбы. Покорно умирать я не хочу, и раз я здесь, в столь сложное для страны время, то, возможно, у меня есть шанс хоть немного помочь нашему народу в столь тяжёлой войне», — подумал я, и решил узнать больше информации о юноше, в чьё тело я переместился.

— Товарищ лейтенант, а Вы не скажете, откуда меня знаете? А заодно кто я?

— Неужели совсем ничего не помнишь? — удивился тот.

Я помотал головой, всем видом показывая, что у меня полная амнезия и стал ждать реакции. Но, к моему удивлению, её не было.

Прошли долгие полминуты, и я решил напомнить о себе.

— Товарищ лейтенант…

— Я думал, ты заснул, — прошептал тот. — Замолчал на полуслове. Слышал, что я тебя спросил?

— Да.

— Тогда чего молчал?

— Я не молчал, я Вам головой помотал. Думал, Вы это увидите.

— Да как я это увижу-то? — вспылил тот.

И в этот момент мне пришла в голову мысль, от которой я содрогнулся.

— У Вас тоже глаза… Как у меня? Ну, ранило вас туда?..

«Вот попал, так попал! Мало того, что занесло в самое настоящее пекло. Мало того, что я слепой, как крот. Мало того, что меня чуть не убило бомбами. Так ещё и в поводыри мне достался такой же, как и я, слепец! Это не просто полная жесть, это всем жестям жесть!!»

Однако ещё больше запаниковать я не успел. Собеседник крякнул и обрадовал меня.

— Причём тут ранение? Просто поздний вечер на дворе. А мы ещё и под завалами в подвале. Тут не видно ни зги. Так что, если я тебя чего спрашиваю, ты не головой крути, а отвечай. Понял?

— Понял, — облегчённо кивнул я и, решив ответить на его вопрос, прошептал: — О себе помню мало. Помню, что я Алексей Забабашкин. А то, что мы на фронте, и то, что вокруг немцы, только сейчас вспомнил, когда Вы сказали. Как мы тут оказались, и что до этого было, вообще из головы всё вылетело.

— Контузило тебя, значит, сильно. Первый раз такое вижу.

— Наверное. Расскажите, пожалуйста, обо мне.

— Хорошо, слушай, — вздохнул тот. — Раз ты не помнишь, то я напомню. Ты, вчерашний школьник, Забабашкин Алексей Михайлович. Только в мае окончивший десятый класс и подавший документы в институт. После начала войны захотел на фронт. Пришёл в военкомат, но тебя из-за возраста не взяли, отправив домой. Ты не успокоился. Подделал свидетельство о рождении, изменил цифры и убежал из дома. Добирался до фронта две недели. В конце концов, попав на прифронтовую территорию, с этим документом записался в добровольцы. Сказал, что остальные документы у тебя украли в поезде. Тебе поверили и направили в часть, где я служу. Вот там мы с тобой и познакомились. Меня зовут, если ты забыл, Воронцов Григорий Афанасьевич. Я лейтенант государственной безопасности. Впервые увидев тебя и внимательно изучив твои документы, я насторожился, уж больно молодо ты выглядишь. Сделал запрос в Москву, чуйка не подвела, и, когда получил по телефону ответ, то сразу же тебя задержал. На допросе ты признался в подделке метрик. Просил, чтобы я не давал ход этому делу. Но я этого уже сделать не мог, об этом деле уже знало моё начальство и начальство в Москве. Да и не хотел бы я этого делать. Даже если ты не помнишь то, что я это тебе уже говорил — повторю ещё раз: молод ты ещё, чтобы воевать. По итогу поехали в город, откуда тебя должны были в сопровождении милиции отправить обратно домой. Но, увы, — он вновь вздохнул, — началось наступление немцев на Новгород и отступление наших частей. При подъезде к Троекуровску нашу машину обстрелял немецкий самолёт. Как я уже говорил, мой водитель погиб, а мы с тобой с ранениями оказались в госпитале. Теперь вспомнил?

— Ничего себе, — в который уже раз за сегодня обалдел я.

А немного придя в себя, восхитился собой. Точнее сказать, не собой, а тем отчаянным парнем, который не побоялся опасностей и, преодолев большое расстояние, таки сумел попасть на фронт.

— Ты опять не ответил на вопрос! — вывел меня из раздумий лейтенант. — Ты вспомнил, о чём я тебе рассказал?

— Нет, — ответил я, стараясь напрячься и, быть может, суметь вспомнить хоть что-то из жизни того парня, чьё тело я занял.

Но, увы, никаких воспоминаний о прошлой жизни юноши мне вытащить из глубин сознания не удалось.

— Значит, опять не сможешь сказать, с какой целью ты подделал документы? — спросил Воронцов.

В голосе звякнула сталь — всё-таки сотрудник всемогущей госбезопасности.

— А разве это не очевидно? Хоть я и не помню, но цель назвать могу легко: я сюда приехал, чтобы воевать плечом к плечу с нашими бойцами и как можно скорее освободить нашу Родину от фашизма.

— Да это и так было понятно, — уже мягче хмыкнул тот и, вздохнув, прошептал: — Рано тебе ещё воевать. Неправильно это.

На это я отвечать ничего не стал, а задумался над одним очень важным вопросом.

«Если город оккупирован, вокруг солдаты врага, то мы с этим лейтенантом находимся в окружении. Если нас поймают, то судьба наша будет незавидна. Лейтенанта, скорее всего, ждут пытки, а затем расстрел. А меня просто расстреляют или в концлагерь сошлют. И ещё неизвестно, что хуже. Видел я фотографии наших военнопленных в фашистских лагерях — зрелище ужасное, как, в общем-то, и всё, что захватчики творили на нашей земле. Поэтому попадать в плен, и уж тем более сдаваться на милость гитлеровцам, я не собираюсь. А потому нужно начинать выбираться из этой неприятной ситуации».

Но вначале необходимо было выяснить обстановку более детально. И я попросил лейтенанта вспомнить, сколько часов назад немцы заняли город, и есть ли у того часы, чтобы сказать, сколько сейчас времени.

— Без четверти девять. Вечер. В город немцы вошли где-то в двенадцать дня. Сюда я тебя перенёс часа три назад. До этого я, как и ты, тоже без сознания находился.

Я, собственно, что-то такое предполагал, а потому задал самый актуальный на этот момент вопрос:

— И что, Вы считаете, в данной ситуации нам необходимо предпринять?

Воронцов помолчал, а затем, поднявшись, сказал:

— Пойду в соседнее помещение. Там щель в стене есть. Через неё видно, что на улице делается. Может, удастся ещё что-то выяснить. А потом думать будем.

Я услышал, как он поднялся, положил одну руку на стену и, используя её как ориентир, аккуратно ступая, пошёл искать дверь.

Не было его довольно долго. За это время я успел обдумать своё незавидное положение с множества сторон и пришёл к выводу, что задерживаться в этом подвале не стоит.

«Чем быстрее мы отсюда выберемся, тем больше шансов у нас на то, чтобы встретиться с нашими воинскими частями и соединениями. Ночью немцы, скорее всего, наступать не будут, а это значит, что мы фактически находимся на линии соприкосновения — передовой, то бишь. И если мы рванём отсюда прямо сейчас, то пробраться к своим будет гораздо легче… Но есть огромная проблема — у меня на глазах бинты. Я просто не смогу нормально идти, а, значит, наше бегство будет обречено на провал. Вариант ждать тут шесть дней, как прописывали врачи, даже рассматривать не имеет смысла. Мало того, что у нас нет еды и воды, необходимых для существования в столь длинный период времени в подвале, так ещё и фронт за эти дни укатится километров на сто. А по немецким тылам разгуливать лично у меня никакого желания нет. Если и воевать, то в регулярных частях, где есть вооружение и довольствие, а не партизанить в одиночку по лесам, стараясь не угодить под нашу или немецкую пулю».

Обдумывая это, я уже давно принял для себя решение и стал действовать, так как это было необходимо. Развязывая повязку на глазах, я очень надеялся, что из-за того, что не смог выполнить рекомендации медиков, я полностью не ослепну.

«Но другого варианта у меня не было. Незрячим я попросту не смогу действовать в данной обстановке. А значит, у нас будет очень мало шансов выбраться отсюда живыми», — сказал я, себе полностью освободив голову от бинтов.

Очень хотелось потереть веки, потому что они стали немного чесаться. Но я, помня, что нахожусь в крайне нестерильных условиях и руки у меня, скорее всего, грязные, не стал этого делать, а сосредоточился и медленно открыл глаза. В голове отчего-то всплыл сюжет романа «Вий», и, разумеется, именно тот хрестоматийный момент, где этот самый Вий просит поднять ему веки. Мне просить было некого, поэтому, к своему величайшему счастью, я поднял их сам. А когда осознал, что мои глаза открыты, оторопел от увиденного.

Помещение, в котором я находился, площадью было около пятнадцати квадратных метров. Какие-то тюки, шкафы у стен, стоящий в углу топчан. Всё говорило о том, что это помещение использовалось как склад. Окон в нём не было, но была дверь, ведущая в соседнее помещение. Вероятно, именно туда и ушёл мой коллега по несчастью.

Предположение оказалось верным. Не прошло и секунды, как эта массивная дверь с негромким скрипом открылась, и оттуда, всё так же держась за стену, вышел Воронцов.

Он обогнул шкаф, затем топчан и, приблизившись, прошептал:

— Забабашкин, ты где? Как бы мне на тебя не наступить…

— Я здесь, — ответил я.

Встал и, подойдя к лейтенанту, взяв его под локоть, решил отвести того в наш угол. Но когда до него дотронулся, тот, вероятно от неожиданности негромко вскрикнул и сердито зашипел:

— Ты зачем встал?! У тебя контузия! Тебе надо меньше двигаться. Да и не видишь ты ничего. Упадёшь, разобьёшься ещё, чего доброго. Возись потом с тобой. А ну, садись на место!

— Хорошо, — не стал я ему перечить.

Мы прошли к стене и опустились на пол.

Воронцов поправил гимнастёрку, нервными движениями расчесал ладонью свои волосы и доложил о результатах разведки:

— Не видно ни хрена! Но была слышна немецкая речь. А в здание напротив, приехала машина.

— А какой марки машина? — автоматом поинтересовался я, в последний момент сообразив, что в этом времени многие люди не то, что иностранные марки знать не знают, но и вообще могли автомобили видеть лишь пару раз в своей жизни.

И моё предположение лейтенант сам подтвердил:

— Да откуда мне знать? Грузовая. Фарами осветила и заехала за угол. А потом вроде бы мотор заглушили и водитель ушёл. Да и что нам до неё? Нам всё равно идти в другую сторону. Впрочем, — он посмотрел на меня и покачал головой, — пока идти никуда не будем. Не сможешь ты идти. Пропадём.

О том, что я ещё сижу у него на шее и являюсь самой настоящей обузой, лейтенант тактично промолчал. Сейчас стало очевидным, что бросать меня и выбираться в одиночку, он не собирается. За это я ему был благодарен.

Но то, что было актуально минуту назад, перестало таковым быть. Теперь, я уже не был раненым солдатом, который был практически слеп и бесполезен в бою. Сейчас я стал боевой единицей. Бойцом, который готов идти в бой. Который готов рвать врага. Который не опозорит звания советского человека. И который, по какой-то удивительной случайности, стал прекрасно видеть в темноте.

Глава 2

А выход есть?

Однако рассказывать о своём феномене я лейтенанту не собирался, надеясь разобраться с этим позднее. Пока же поделился своими мыслями о том, что, на мой взгляд, нам необходимо не ждать пока, как говорится, рак на горе свистнет, а предпринимать попытку вырваться прямо сейчас.

Тот внимательно меня выслушал и, похрустев костяшками пальцев, с сожалением в голосе прошептал:

— Ты думаешь, я об этом не думал? Уж поверь, думал. Завтра немцы поутру пойдут в наступление, и мы останемся у них в глубоком тылу. Но что мы можем? Ты фактически слепой. А что я один могу сделать? Ну, застрелю я немца на улице. Если повезёт, то двух или даже трёх. А дальше что? Плен? Ведь на выстрелы обязательно сбегутся, а их там видимо-невидимо. Поэтому либо застрелят, либо пленят. И то и то для нас равнозначно. И чем тогда мы с тобой сможем помочь нашим? Тем, что будем в лагере для военнопленных сидеть? Нет, это не выход. Нам идти в последний бой пока рано. Нужно хорошенько подумать, как нам отсюда выбраться живыми и ещё послужить нашей стране!

То, что мой коллега по несчастью мыслит здраво, меня порадовало, но всё же решил организовать ещё одну импровизированную проверку.

— Так уходите один. Я тут останусь. И будь что будет.

И, сказав это, я увидел, как вздрогнул, словно бы от удара, Воронцов.

Он повернулся ко мне и, поиграв скулами, сжав челюсть, сквозь зубы процедил:

— Это ты брось! Брось! Слышишь?! Я своих не бросаю! Я обещал тебя отправить в тыл, и обещание своё намерен выполнить! Вместе будем выбираться! Понял?! Вместе! Как только сможешь открыть глаза, сразу и пойдём. А пока выкинь всё из головы и отдыхай — набирайся сил. Они тебе ещё понадобятся.

Обычные вроде бы слова, но как же радостно мне было их услышать. Они согрели душу и наполнили энергией всё тело. Да, ситуация была у нас непростая. Да что там говорить — сложная и смертельно опасная была ситуация. Но, зная, что рядом со мной находится верный боевой товарищ, который не дрогнет в сложную минуту, я верил, что мы сможем всё преодолеть и вырваться из этой ловушки.

Полностью удовлетворившись услышанным, проинформировал лейтенанта о том, что повязку я самостоятельно снял и что теперь я вновь имею возможность видеть.

— Правда? А как глаза, болят? — широко открыл глаза тот, пытаясь разглядеть мою голову.

— Терпимо, — ответил я, вновь удивившись тому факту, что прекрасно вижу в темноте.

А ведь я действительно видел. И изумление в глазах лейтенанта, и его двухдневную щетину, и помятую гимнастёрку, и лежащую на полу винтовку-мосинку.

— Это очень хорошо. Теперь у нас появляется шанс, — обрадовался Воронцов. — Так значит, ты действительно видишь и не ослеп?

— Вполне, — пространно ответил я, не став рассказывать о том, что теперь я не просто вижу, а могу по части ночного зрения составить конкуренцию сове или кошке.

— Раз так, то это другое дело. Теперь давай думать, как будем отсюда линять. Впрочем, тут и думать нечего. Нам нужно из подвала незаметно для противника выбраться на сторону, ведущую во двор. Переулками пробираться к краю города, там недалеко лесопосадка, а дальше лес начинается. Если сможем незаметно туда проскользнуть, то, считай, половину дела сделали. Вряд ли немцы в лесу сейчас есть. Впрочем, все, конечно, может быть. Но там уж как повезёт.

— Хороший план, — согласился я и, посмотрев на лежащую рядом с лейтенантом винтовку с примкнутым штыком, и спросил: — Это нашего убитого часового? Сколько патронов есть?

— Пять, — ответил тот и, положив её на колени, добавил: — Я проверил.

— Это хорошо, — кивнул ему в очередной раз, забыв, что он ничего не видит, и стал с критической точки зрения рассуждать о предложении: — Товарищ лейтенант, дело в том, что хотя Ваш план и хорош, в нём есть существенное количество недостатков.

— Каких?

— Ну, например, Вы совершенно упустили из вида тот факт, что городок полон немцев. А это значит, что, пробираясь через улицы и переулки, мы с огромной долей вероятности нарвёмся либо на патруль, либо на обычных солдат, которые вышли на улицу по своим делам, например, в туалет.

— Тогда что ты предлагаешь? Тут сидеть? И ждать, пока они пойдут в наступление? Так это ничего для нас не изменит. Эти уйдут, другие придут. Тем более что эту больницу немцы под своих раненых уже приспосабливают. Дальнее крыло вроде бы не пострадало, я слышал их речь через завал. Они там чего-то суетились. Знамо дело, своих раненых сюда свозить будут, медицинское оборудование-то кое-какое, наверняка, осталось. Вот и устроят в том крыле лечебницу. И обязательно прочешут местность до последнего чулана, немцы — они знаешь, какие дотошные? Так что оставаться тут нельзя.

— Я этого и не предлагаю. Я предлагаю другое — не пробираться пешком, а захватить какой-нибудь транспорт и выбираться из города на нём.

Услышав моё крайне необычное предложение, Воронцов не смог вымолвить ни слова, а лишь открыл от изумления рот.

Я не стал спешить с деталями плана, давая ему время на осознание замысла моего дерзкого предложения.

Через пару секунд лейтенант вышел из ступора и прошептал:

— Ты с ума сошёл? Как мы с тобой вдвоём твой транспорт добудем? Там же немцы!

— Ясно, что не японцы, — хохотнул я и, решив больше не тянуть, рассказал детали плана.

А он, в общем-то, был прост: мы выбираемся из здания, нападаем на стоящую неподалёку машину и уезжаем.

— Да ты сумасшедший! Немцы же нас увидят! — крутя пальцем у виска, обалдевал тот.

— Ну и пусть видят.

— Но, они начнут стрелять! И нас убьют!

— С чего бы это? Я имею в виду — с чего бы им по нам начинать стрелять? Зачем им это? Город их. Любая машина, которая едет, автоматически считается тоже их. Ну, а если уж остановят, то Вы сами сказали, у нас есть пять патронов.

— Ишь, какой боевой! Думаешь так легко в человека стрелять?

— Думаю, что в человека стрелять — тяжело. А вот во врага — легко, — отрезал я.

Тот посопел, а потом раздражённо произнёс:

— Да нечего спорить! Всё равно не подходит твоя идея! Я водить не умею, так что, считай, наше дело — керосин.

— И совсем не керосин. Я умею водить. Я и поведу.

— Это где же ты научился?

— Думаю, что в Осоавиахим.

— Вспомнил?

— Нет, — помотал я головой. — Вспомнил только, что водить я умею. И как скорости переключать, знаю. А где я мог этому научиться? Только в Обществе содействию обороне, авиационному и химическому строительству. Вот и сказал.

— Правильно. И нормы ГТО сдавал.

— Готов к труду и обороне, — тут же расшифровал я и добавил: — Вспоминается наш комсомольский лозунг: «Каждому комсомольцу — военную специальность».

— Так оно и есть, — согласился Воронцов.

Он явно хотел было ещё что-то сказать, но устало опустил руки и надолго замолчал.

Вновь дал ему время подумать, и после минуты тишины произнёс, подведя его к нужной мысли.

— Одним словом, машину я вести могу. Осталось только её добыть, но, как мы видим, с этим нам повезло. Грузовик стоит недалеко. А водитель ушёл. Лучше варианта нам не найти.

— Но почему не пешком-то? Ведь проще же на своих двоих! Зачем связываться с техникой?!

— А затем, что, посуди сам, пробираясь по кустам и дворам, мы с очень большой долей вероятности будем обнаружены и уничтожены. — Как-то незаметно перешёл я на «ты». — Поэтому этот вариант выхода из города отпадает. Остаётся один — выбираться прямо сейчас, причём на виду у немцев. Выход из города с помощью автотранспорта — самый лучший вариант из всех возможных. Повторяю, они никогда и ни за что не подумают, что тут, среди их боевых порядков на их же машине разъезжают красноармейцы.

— Хорошо, пусть так — не подумают. А если в машине ключей нет?

— Заведу, замкнув провода питания. Я, вроде бы видел, что так машину заводили.

— Ты, что, дома машины воровал?

— Да нет, говорю же: на занятиях по ГТО видел. Во всяком случае, мне так кажется.

— Кажется ему, — недовольно пробурчал Воронцов и сделал очередное предположение: — А что, если, когда мы будем угонять грузовик, нас заметят? Что тогда делать будем?

— Кто заметит? Вы же сказали, что водителя там нет.

— А если с улицы заметят?

— Мы аккуратно постараемся. Проберёмся в темноте и всё. Тем более ночь на дворе и дождь. Кому охота на улицу пялиться в такую погоду?

— А если всё же заметят? — продолжил допрашивать тот.

Я вздохнул и, пожав плечами, дал ему не менее логичный и очевидный ответ:

— Тогда мы примем бой. И если судьба от нас отвернётся, то погибнем, забрав с собой как можно больше врагов!

Лейтенант хмыкнул и, покачав головой, прошептал:

— Ишь, какой отважный!

Я не стал вступать в бесполезную полемику, а перевёл разговор в более актуальное русло.

— Так значит, у нас кроме винтовки с примкнутым штыком, ничего нет?

— Почему нет? Есть, — вздохнул лейтенант и достал из кармана брюк револьвер, а из-за пояса нож-финку. — Револьвер и финка, подарок на память. Трофеи, которые мне подарил мой друг, командир, что прошёл всю гражданскую войну и работал в ЧК.

— Ясно, — кивнул я. — Тогда предлагаю револьвер и финку выдать во временное пользование мне.

— С какой целью? — Поинтересовался лейтенант.

— Ну так ведь именно я сяду за руль грузовика. С револьвером мне будет проще принять бой, если в этом возникнет необходимость. С винтовкой-то я точно управиться за баранкой не смогу. Кто её крутить-то будет, если стрелять понадобится? Поэтому пусть винтовка будет у Вас. И Вы прикрывать меня ею будете, в том числе и тогда, когда я в кабину полезу. Вы говорите, водитель ушёл в здание?

— Да, — кивнул лейтенант. — Минут пять назад.

— Вот и славно. Вот и пусть отдыхает. А нам пора.

— Что, сейчас?

— А чего ждать-то? Раньше начнём, раньше кончим, в смысле, выберемся к своим, — сказал я и вопросительно посмотрел на Воронцова, опять забыв, что он ничего не видит в окружающей нас темноте.

Тот чуть помялся, а затем протянул мне револьвер и финку. Я взял в руки оружие, откинул дверцу барабана семизарядного револьвера, убедился, что патроны на месте и положил его в один карман пижамы, а финку устроил в другой.

Воронцов хмыкнул, взял в руки винтовку и прошептал:

— Ну, что, пошли, что ль, посмотрим, что на улице творится? Проведём, так сказать, рекогносцировку. А там видно будет.

Мысль была здравая, я поднялся и последовал за ним. Вскоре мы были в соседней комнате.

Обычное прямоугольное помещение со столом, валяющейся на полу лампой, грубой кушеткой, несколькими шкафами и парой колченогих стульев. Пробежал взглядом по стенам и отметил, что оконный проём одной из стен заложен мешками с песком и кирпичами. Подошёл ближе и убедился, что кладка положена без раствора. Вероятно, когда тут был госпиталь, окно по какой-то причине было разбито, и его просто заложили, чем смогли.

В щель, что была в кладке, посмотрел на улицу. Обзор был небольшим, но наблюдение показало, что на улице гитлеровцев нет. Перед полуподвальным помещением, в котором мы находились, густо росли деревья и кустарник. На дворе был поздний вечер. Луна скрылась за тучами, поэтому шансы выбраться незаметными через это окно на противоположную сторону у нас были достаточно велики. Посмотрев вправо от здания, что было напротив, обнаружил выглядывающий из-за кирпичной стены бампер и тент грузовика.

«Наверное, именно о нём и говорил лейтенант», — резонно предположил я и аккуратно вытащил один из кирпичей кладки.

Тут же раздался зловещий шёпот стоящего рядом и смотрящего на улицу в соседнюю щель Воронцова:

— Забабашкин, ты чего творишь? Немедленно прекрати шуметь!

— Не бойтесь, товарищ лейтенант, я потихоньку, — ответил я, положив кирпич на пол.

— А что ты делаешь-то? — всё ещё не понимал тот, держась за стену как за ориентир.

Пришлось рассказать.

— А как ты их разглядеть-то можешь? Или ты, что, видишь в темноте? — удивился тот.

— Не очень отчётливо, но вижу, — соврал я. — Поэтому кое-что разглядеть могу. Это у меня с детства так зрение работает. Не раз выручало.

— Вот как. А я и смотрю, что по характеристике, что пришла на тебя, что все нормы ГТО сданы на «отлично». Характеризуют тебя именно как отличника боевой подготовки. Тебе что, в этом зрение помогало?

«Ого, прекрасная новость», — узнал я полезную информацию о себе, но решил тему не развивать, лишь добавив:

— В том числе.

— Молодец! — Похвалил меня Воронцов и, тут же опомнившись, спросил: — Что, память вернулась?

— Совсем чуть-чуть — обрывки воспоминаний.

— Ага. Понятно. Ну, глядишь, со временем всё и вспомнишь, — сказал он и предложил: — Давай помогу. Только ты имей в виду, я тут почти как крот, слепой, так что не спеши! Аккуратно передавай мне кирпичи, и я их буду складывать у стенки, — и вновь напомнил: — Только не спеши! А то уроню, и немец, чего доброго, услышит! Где мне встать?

Отказываться от помощи не стал. Отвёл его на «рабочее место» и стал вытаскивать кирпичи, передавая ему, а тот аккуратно складывал их на пол в углу.

Через пару минут мы смогли разобрать приличную часть кладки, дойдя до мешков с песком, которые лежали в самом низу на подоконнике.

Мешки убирать мы не стали. Для того чтобы вылезти на улицу, проёма было вполне достаточно.

Я не спеша залез на подоконник и достал из кармана пижамы револьвер.

— Пошли?

— Забабашкин, если всё получится, и мы угоним грузовик, ты помнишь, в какую сторону ехать? — спросил Воронцов.

— Вы же сами сказали, что туда, — показал направление. — Ориентир Луна.

— Да, вроде бы там выезд из города, лес и река. А за рекой наши должны быть.

— Помню, — прошептал я, вылезая в проём. — Погнали наши городских.

Аккуратно высунулся из-за стенки ограждения полуподвала, замер и ещё раз, но уже более пристально, осмотрел улицу. На ней по-прежнему никого видно не было, из окон зданий напротив тоже никто не торчал. Грузовая машина, которая была намечена целью, продолжала стоять на своём месте.

— Дождь пошёл опять, — констатировал я и, посмотрев на чёрное плачущее небо, добавил: — И я пошёл. Прикрывай.

Глубоко вдохнул и, увидев, что Воронцов приготовился к стрельбе, чуть пригнувшись, быстро перебежал дорогу. Прижимаясь к стене здания, что стояло напротив больницы, направился к грузовику. Не дойдя до цели метров трёх, присел на корточки и, стараясь слиться со стеной, прислушался. Вокруг стояла глубокая тишина, и лишь откуда-то издали доносился собачий лай. Луна к этому времени окончательно скрылась за тучами, поэтому заметить меня в темноте без освещения было практически невозможно.

Убедившись, что никого рядом нет, поднялся и быстрым шагом приблизился к заднему борту грузовика. Вновь прислушался и, стараясь не обращать внимания на звук дождя, к своему облегчению отметил, что внутри, скорее всего, никого нет. Оттопырил уголок тента и понял, что не ошибся. Две лавочки у боковых бортов говорили, что грузовик предназначен для перевозки личного состава. Больше в кузове ничего не было, не считая привязанных верёвками к полу стоящих в углу канистр для бензина.

«Вот и славненько, — отметил про себя я. — Не хотелось бы открыть тент и увидеть тут целое отделение вооружённых солдат».

Однако радость моя была преждевременной. Если в кузове никого не было, то вот в кабине, судя по доносившемуся оттуда громовому храпу, который было несложно расслышать даже за шумом дождя, кто-то явно был. И, скорее всего, это был шофёр транспортного средства.

«Ну не офицер же спит в машине?! В захваченном городке офицер себе бы мягкую койку уж точно нашёл. Значит, водила храпит. Тогда почему лейтенант был уверен, что водила вышел? — Задался я вопросом и тут же выкинул его из головы. — Да какая разница. Не заметил, вот и всё. Главное, что есть препятствие и мне его надо с дороги убрать. Сейчас нет времени для размышлений. Сейчас дело надо делать!»

В кабине был враг, который мешал нам осуществить задуманное. А, значит, он должен быть уничтожен!

Убрал револьвер в карман и, достав из другого кармана финку, что дал мне лейтенант, стараясь не шуметь, подкрался к водительской двери.

Водитель грузовика, очевидно, видел десятый сон, поэтому, когда я открыл дверь, вскочил на подножку и воткнул ему холодную сталь прямо в область сердца, он и пикнуть не успел. Просто обмяк, выдохнув в последний раз.

Негромким свистом позвал Воронцова, а сам, подвинув тело вперёд, втиснулся внутрь и захлопнул за собой дверь.

В этот момент в кабину на пассажирское сиденье стал влезать Воронцов. Увидев, что я не один, он обомлел и тут же принялся перезаряжать винтовку.

— Отставить, лейтенант. Этот немчура уже нам не опасен. Выкидывать его здесь не будем. Его найти могут и тогда обязательно тревогу поднимут. Так что пусть с нами немного посидит, — проговорил я и, увидев, наконец, замок зажигания, повернул ключ.

К счастью, ещё не остывший двигатель завёлся сразу, и я, положив руку на рычаг коробки передач, выжал до упора педаль сцепления, после чего врубил передачу. Должно быть, эта…

Лейтенант захлопнул за собой дверь и, вероятно, всё ещё не придя в себя от присутствия с нами третьего пассажира, прошептал:

— Откуда он взялся?

Я не ответил, потому что сейчас его вопрос меня особо не волновал. В эти конкретные мгновения меня волновало совершенно другое — поедет машина назад или вперёд?

«Если вперед, то мы в стену дома врежемся. Уж больно близко к зданию грузовик припарковали. Надеюсь, этого не будет», — подумал я и, мысленно перекрестясь, аккуратно стал отпускать педаль сцепления.

К счастью, с передачей я угадал, автомобиль не подвёл и, зарычав, двинулся назад.

Не подвёл он, и когда я врубил первую передачу. Потом на автомате щёлкнул переключателем, зажигая фары. В кабине сразу стало чуточку светлее, и лейтенант пришёл к очередному умозаключению.

— Он же мёртвый!

— Есть немного, — согласился я, поворачивая на соседнюю улицу.

— Но как такое могло произойти? Я же видел, как водитель ушёл в дом!

— Не знаю. Ты, наверное, его пассажира видел. Он-то и ушёл в дом. А этот остался спать, очевидно, его ожидая. Впрочем, неважно это. Важно, что мы едем. И это главное.

Однако по этой улочке проехали мы недолго, потому что вдалеке я заметил перекрывшие дорогу танки. Было их штук десять, и они полностью блокировали своими серыми тушами возможность беспрепятственного проезда.

Свернул в переулок. Затем в другой, стараясь объехать эту неожиданную «пробку».

— Забабашкин, я не вижу ни хрена, но мне кажется, мы едем в совершенно противоположную сторону города! — держа труп немца, чтобы тот не мешал мне рулить, произнёс лейтенант.

— Знаю, но нам надо обогнуть танки, — пояснил я.

— Танки? Какие танки? Где они?

— Да были там штук десять… Неважно уже, объехали.

Я продолжал движение по узким улицам, стараясь держать Луну за ориентир.

Дождь заметно разошёлся, и мне пришлось искать рычаг, включающий дворники. В конечном итоге рычаг был найден и нажат, а вот фары, что тусклым светом старались разогнать темноту, я решил выключить. Мне и так было всё видно, а лишняя светомаскировка не помешает.

Минут через десять блужданий по улочкам и переулкам Троекуровска мы, наконец, выехали из захваченного немцами города.

К счастью, по дороге врагов мы не встретили, из чего я сделал вывод, что противник ушел вперёд, оставив, к нашему великому счастью, тылы без охранения, или комендантские взвода ещё банально не успели развернуться.

— Забабашкин, лично я не вижу вообще ничего, а ты ещё и фары погасил. Куда мы едем? — прильнув к лобовому стеклу, спросил лейтенант.

— Я вижу куда, и это главное, — ответил я и тут же добавил: — Кстати, ещё вижу, как нам навстречу едет легковая машина, а перед ней мотоцикл с коляской. И там, и там сидят немцы.

— Где?

— Сейчас они ещё далеко, но скоро обязательно появятся.

И действительно, через несколько минут и я и Воронцов увидели свет фар автомобиля и мотоцикла, которые показались из-за небольшого поворота.

Этот небольшой кортеж заметил давно, и был удивлен тому факту, что оказывается, если я напрягаю зрение, то способен видеть не только в темноте, но и на очень большое расстояние. Более того, я не просто видел, а видел тот предмет, на котором фокусировал внимание, даже в мельчайших деталях.

Например, та машина, что ехала к нам, была чёрного цвета. Я прекрасно видел когда-то хромированный, а сейчас закрашенный чёрной краской передний бампер. Поцарапанное правое крыло и пустоту на том месте, где должен быть номерной знак. Внутри автомобиля через лобовое стекло я мог разглядеть худого ефрейтора с двухдневной щетиной на лице, что сидел за рулём, расположившегося на заднем сидении одетого в полевую форму майора и тускло поблёскивающие стёкла его очков в тонкой металлической оправе.

В мотоцикле, очевидно, сопровождающем офицера, сидели двое солдат в касках: один за рулём, а другой в коляске с пулемётом.

Такое отчетливое, нереальное для глаз обычного человека зрение меня буквально ошеломило.

В голове возникло множество вопросов, ответов на которые у меня сейчас попросту не было. Как не было и времени на поиск этих ответов. Сейчас, глядя на приближающихся немцев, я пришёл к выводу, что ориентир по Луне, нас, мягко говоря, немного подвёл.

Было очевидно, что раз Троекуровск находится на линии соприкосновения, то едущие нам навстречу транспортные средства не могли ехать с той стороны, а, значит, и мы движемся в противоположном направлении от фронта — в тыл к немцам.

Своим наблюдением решил поделиться с Воронцовым.

— Ты прав. Мы явно заблудились, — забеспокоился тот. — Что будем делать?

— Посмотри в бардачке, — сказал я и сам стал осматривать водительское место.

Ни на торпеде, ни у двери, ни где-либо поблизости карты не оказалось. Также её не оказалось и в небольшой нише в торпеде, которая служила бардачком.

— Без карты нам не разобраться, — констатировал я очевидное, и тут же предложил очередной план, который, как и прежде, вновь поверг моего спутника в глубокий шок.

Да, план был дерзкий. Да, план был безрассудный. И да, план был очень опасный. Но другого выхода я не видел, ибо только так у нас появлялся шанс стать обладателями карты и выбраться из этой мышеловки.

Когда до немецкого миникортежа оставалось порядка пятнадцати метров, я прибавил скорость и, вылетев на полосу встречного движения, смял грузовиком мотоцикл и ударил в левое крыло легковушку. Удар был страшный. Конечно, легковые автомобили этих времён весили намного больше, нежели их потомки в будущем, но грузовик есть грузовик — легковушка, словно получив великанского пинка, вылетела в кювет, после чего, перевернувшись три раза, вновь стала на колёса. Покореженный капот пострадавшего автомобиля частично оторвало, и из пробитого радиатора белыми клубами повалил пар.

Мы при таране не пострадали, а лишь немного ударились головами — я об руль, Воронцов о торпеду, а труп о стекло.

Я остановил наш грузовик, прижавшись к обочине, выхватил из кармана пиджака пижамы револьвер, и, крикнув: «Прикрой!», бросился к раздавленному мотоциклу. Воронцов выскочил из кабины и, примкнув штык к винтовке, побежал за мной.

Беглый осмотр искорёженного мотоцикла и солдат показал, что мотоциклисты мертвы. Как и водитель автомобиля. А вот пассажир, ранее сидевший на заднем сидении, оказался жив. Он лежал на полу и, хрипя, пытался встать.

Сбоку раздался приглушённый грохот — я, было, дёрнулся в сторону возможной угрозы, но сообразил, что это просто отвалилась смятая ударом решётка радиатора.

Через оторванную при аварии заднюю пассажирскую дверь вытащил немецкого офицера за шкирку из салона и подтащил к передку машины, чтобы в свете удачно непогасших фар он был виден моему напарнику. Воронцов отошёл на метр назад и навёл на него винтовку. Майор поднял трясущиеся руки вверх, и я его обыскал. Забрал личные документы, парабеллум с кобурой и, посмотрев на командира, спросил:

— Что с ним будем делать? Пристрелим или с собой возьмём?

— А в каком он звании? — спросил лейтенант. — Как бы у него узнать, ценный он фрукт или нет?

Майор, очевидно, шестым чувством почуяв, что сейчас речь идёт о нём, и что решается его судьба, тут же что-то быстро затараторил на немецком.

— О чём он? Ты знаешь их язык? — посмотрел на меня командир.

— Немного знаю. В школе учил, — ответил я. — Но сейчас это неважно. Захваченный нами клиент — офицер. У него погоны есть. Да и не будут обычных солдат в таких вот шикарных машинах катать. Так что этот крендель относительно большая шишка. Почему относительно? Потому что это, опять же, явно не генерал и не фельдмаршал. Ведь будь он кем-то из вышеназванных, охрана и сопровождение были бы у него куда солиднее и многочисленней.

— Согласен. Ну, тогда всё равно давай возьмём его с собой. Раз офицер, то, скорее всего, он что-нибудь знает и будет для нашего штаба полезен.

Как ни хотелось мне возразить на слова лейтенанта и пристрелить фашиста, ибо пленник на плечах — это явная обуза, но всё же Воронцов был прав. Этот вояка отступающим войскам мог быть действительно полезен. Ведь он мог знать, куда, как и какими силами противник нанесёт свой следующий удар. А ведь сейчас, в августе 1941 года, когда наши войска отступают, подобная информация могла быть на вес золота.

Поэтому не стал настаивать на немедленной ликвидации гитлеровца, а, в очередной раз забыв про субординацию и приказав командиру сторожить пленника, нырнул в машину.

Воронцов от такой фамильярности поморщился, но не возразил.

Быстрый, но тщательный осмотр салона легковушки дал свой результат. Под водительским сиденьем был найден коричневый кожаный портфель. Заглянул внутрь. Оказалось, что он забит бумагами и картами. Осмотр бардачка автомобиля позволил мне разжиться карманным фонариком.

«Ценное приобретение. Не для меня, конечно. Мне не надо. Я и так хорошо вижу в темноте», — сказал себе я.

Вылез из машины, отнёс портфель и фонарик к лейтенанту, и, положив вещи у его ног, направился к убитым немцам. Забрал и положил в портфель две найденные в коляске мотоцикла гранаты, подобрал себе сапоги, надел на себя, на пленника и на Воронцова немецкие каски, снял со всех немцев ремни, а также конфисковал на вид исправный пистолет-пулемёт МP 40, который в нашем будущем времени по простоте многие будут называть «шмайссером».

После того, как с трофеями было покончено, выключил у легковушки фары, чтобы та не показывала всем желающим место разыгравшейся тут драмы и вернулся к грузовику.

— А что в портфеле? — поинтересовался Воронцов, кивнув на лежащие у ног предметы.

— Карты какие-то. Сядем в кабину, посмотрим. А сейчас давай пленника свяжем и в кузов, а нашего пассажира, который не совсем в живом положении сидит у нас в кабине, тут оставим, — предложил я и, не дожидаясь реакции напарника, приступил к делу.

Одним ремнём связал ему ноги, другим сзади руки, а третьим привязал к железной ножке одной из лавок.

Спрыгнул на землю, и мы закрыли борт. А затем, подойдя к кабине, вместе с Воронцовым выкинули труп немца, оттащив его к легковушке.

— Забабашкин, смотри, как дождь разошёлся. Сейчас дороги намочит, и мы застрянем, — закидывая портфель с документами на сиденье грузовика, пробурчал лейтенант.

— Вижу, что застрянем. Но хотелось бы карту посмотреть. Куда нам ехать-то? — сказал я, залез в кабину и, открыв портфель, начал в нём рыться.

Карты там были, и были они военными. На них сокращениями и цифрами было отмечено расположение частей и соединений, как нашей армии, так и вражеской. Стрелками разных цветов были показаны направления ударов, а над стрелками были написаны какие-то пояснения. Информация была явно ценной и Воронцов, сразу же это поняв, радостно хмыкнул.

Впрочем, именно для нас, в данный момент времени, были важны не направления ударов, а маршрут, по которому мы можем проехать. И через минуту я нашёл на карте объездную дорогу, которая шла вдоль леса и огибала город справа.

Выбрал путь, выключил фонарь, который я включал для алиби, и, мысленно пожелав нам удачи, попробовал завести мотор.

К счастью, тот послушно затарахтел ровно и бесперебойно, как будто никакого тарана в железный лоб грузовика только что и не случалось.

Глава 3

Сложный путь

— Забабашкин, так тебя и разэдак, ты куда нас везёшь? Ничего же не видно! — в двадцатый, наверное, раз произнёс Воронцов, стараясь всмотреться в окружающую мглу.

Луна скрылась за облаками, и, вероятно, вокруг было так темно, что лейтенант стал совершенно не на шутку паниковать.

Я же, со своим новоприобретённым зрением при сфокусированном внимании видел всё прекрасно. Чёткость рельефа и окружения была таковой, что даже самые далёкие дома и сараи, что едва маячили на горизонте, мне были прекрасно видны. Более того, именно смотря туда с минуту назад, я напряг зрение и заметил четырёх красноармейцев, которые перетаскивали из двух подвод ящики. Находились бойцы на правой стороне окраины соседнего города Новск, если смотреть от нас. Красноармейцы явно были уставшими, ящики тяжёлыми, а надписи на них говорили о том, что внутри лежат снаряды для пушки калибра сорок пять миллиметров.

Остановил машину, зажмурил глаза, и фокус зрения вернулся в обычное состояние. Вновь посмотрел в ту сторону, где только что видел наших бойцов, и, оценив расстояние, присвистнул. Оно было очень внушительным.

«Тут километров пять-шесть по прямой через речку будет. И это просто удивительно! Ведь теперь я не только прекрасно в темноте вижу, но и вдаль смотрю так глубоко, что никакой бинокль не нужен. Да что там бинокль, даже в бинокль детально рассмотреть то, что рассмотрел я, вряд ли возможно. Разве что в подзорную трубу?»

— Ты чего остановился? Уже ничего не видишь? — напомнил о себе лейтенант.

— Признаюсь: я давно не вижу.

— Т-то есть как? — аж запнулся Воронцов от удивления. — Как же ты ехал?

— Исключительно по памяти, — в который раз не стал я рассказывать правду.

— Ты, что, тут уже был?

Я посмотрел на него с удивлением.

Тот пояснил свою мысль:

— Помнишь дорогу?

— Нет, конечно! Откуда я её могу помнить, если никогда тут не был? Я помню карту, что мы смотрели. И запомнил, что от поворота, который через километр после выезда с деревни, дорога идёт почти прямая. Вот и ехал, прикидывая в уме. Теперь, когда она начала петлять, дальше ехать опасно. Так что предлагаю вот что: спешиваемся и идём пешком. Нам ещё реку преодолеть надо будет, которая у нас на пути вот-вот появится.

— Выходим, — согласился Воронцов.

Лейтенант повесил на шею пистолет-пулемёт, взял портфель с немецкими документами и вылез из грузовика. Я вылез следом, не забыв захватить винтовку.

— Что с немцем будем делать? Как мы его через реку перетащим? — спросил меня лейтенант, заглядывая в кузов.

— Предлагаю дойти до реки и попробовать найти брод. Ну, а если не найдём, то переправимся вдвоём. Немца придётся ликвидировать, — ответил я и тоже посмотрел в кузов.

— Что-то я его не вижу? Где он? Сбежал? Или, может, вывалился на ходу?

— Никуда он не делся. Под лавку спрятался, — сказал я, глядя на прячущегося немца, и тут же быстро поправился, вспомнив, что до конца собирался скрывать свою необычную способность: — Или ближе к кабине перелез. Сейчас найду.

Запрыгнул в кузов и, естественно, нашёл вражеского офицера под лавкой.

В четыре руки вытащили его оттуда, и лейтенант предложил скинуть пленного вниз на землю:

— Пусть полетает.

Но я решил воспрепятствовать этому, сказав, что немец нам нужен исключительно в хорошем физическом состоянии.

— Что, Забабашкин, тебе его жалко, что ль, стало?! — тут же набычился Воронцов.

— Естественно, нет! — категорически ответил я. — Просто мы его сейчас скинем, он ногу подвернёт или того хуже — сломает. Как мы его потом волочь будем? На носилках?

— Гм, а ты прав, — грустно согласился командир и прошипел: — Ещё со сволочью всякой аккуратно обходиться приходится. Нет в жизни справедливости!

С этими словами мы аккуратно спустили немца на землю, развязали ему ноги и, держа пленного под руки, пошли в лес.

Вскоре из-за туч вышла луна, немного осветив местность. Идти лейтенанту и пленному стало в этом плане чуть легче, однако эту лёгкость сразу скомпенсировала другая сложность — лес стал более густым, и продвигаться втроем между деревьев перестало представляться возможным.

— Забабашкин, ты вроде в темноте видишь получше меня. Иди первым, — приказал Воронцов.

Не стал с ним спорить и пошёл ведущим. За мной угрюмо топал немец со связанными за спиной руками, а замыкал нашу небольшую колонну лейтенант, держа перед собой пистолет-пулемёт.

Где-то через час после того, как мы углубились в чащу, лес стал немного редеть и среди деревьев стал виден просвет. Сконцентрировался на том, что вижу, и понял, что движемся мы в правильном направлении — вдалеке виднелся небольшой город. Но, чтобы туда попасть, нам необходимо было преодолеть небольшое поле, затем реку, затем вновь поле и только после этого мы бы могли рассчитывать на то, что встретимся с нашими воинами, которые сейчас занимали оборону на краю Новска.

Через десять минут мы добрались до опушки леса и залегли, чтобы более детально оценить обстановку. Не обращая внимания на жужжание и укусы вездесущих комаров, снял с себя истрёпанный и пропитанный кровью врагов больничный пиджак. Мы с лейтенантом накрыли им головы и, подсветив трофейным фонариком трофейную же карту, сравнили увиденное перед собой с тем, что было изображено на бумаге.

Естественно, я знал наше точное местонахождение, ведь всё прекрасно видел, но участвовать в этом спектакле мне было просто необходимо, потому что раскрой я свой уникальный талант перед НКВДшником — и тот по нашему возвращению обязательно доложит о столь странной способности наверх. Ну а дальнейшее можно и не представлять — вряд ли мне понравится быть подопытным кроликом, пусть даже и живущим в золотой клетке. Я такого поворота событий не хотел, а потому и впредь собирался по максимуму участвовать в подобных постановках одного актёра. Главное — случайно не забываться.

— Вероятно, так оно и есть, — выключая фонарь, произнёс Воронцов, а потом прислушался, вынырнул из-под пиджака и, пока я его надевал, показал пальцем вперёд: — Слышишь, река журчит.

Я застегнул пуговицы и напряг слух. И, действительно, услышал звук журчания воды.

— Вроде бы не быстрая речка, — предположил я.

— Возможно, — согласился лейтенант, и, вновь прислушиваясь, недовольно добавил: — А может быть, и нет. Слышишь, течение как усилилось?

Я вновь прислушался. И действительно, звук текущей воды стал явно громче, чем несколько мгновений назад. Более того, с каждой секундой звук всё усиливался и усиливался.

— Баржа? — предположил Воронцов.

— Какие баржи на линии соприкосновения? Это же огромная мишень, — отмёл я мысль лейтенанта, вглядываясь в сторону приближающегося звука.

От горизонта до горизонта никакой баржи или корабля видно не было.

Предположив, что, возможно, звук каким-то образом отражается от чего-то и источник звука находится на самом деле не слева от нас, а, быть может, в Новске, осмотрел позиции наших войск, которые видел ранее.

Подводы и бойцов с ящиками видно не было. Зато появилось кое-что другое. Метрах в ста перед окраиной города в земле суетились около трёх десятков советских бойцов Красной армии и гражданских с лопатами в руках.

«Ясно, окоп роют и готовятся к завтрашнему бою», — сожалея, что не могу поделиться своими наблюдениями с лейтенантом, вздохнул я.

Вновь всмотрелся вдаль, но источника шума так заметить и не смог.

И тут лёгкий шум многократно усилился. Более того, в нём появился отчётливый механический лязг.

Теперь можно было более точно определить направление, откуда шёл звук. Уже не было сомнений, что идёт он именно слева от нашей опушки, где лес чуть углублялся в поле, образовывая небольшую рощу.

Мы втроём уставились в ту сторону.

Неожиданно там вспыхнул свет от фар и из оврага, словно из капонира, на поле начал выезжать немецкий полугусеничный бронетранспортёр. Когда он выполз, из его корпуса взлетела осветительная ракета в сторону поля, и как только она поднялась вверх и осветила окрестности, немецкий пулемётчик сразу же стал стрелять по кучкам, что лежали на земле. В одну, другую, третью. И вот одна из кучек поднялась и, превратившись в нашего бойца, побежала в сторону реки. Пулемётчик хладнокровно нажал на спусковой крючок, и боец, получив косую очередь в спину, замертво рухнул наземь.

Я это видел прекрасно и в деталях, поэтому для меня зрелище стало более тяжёлым испытанием, чем для лейтенанта.

— Забабашкин, дай винтовку. Я сейчас эту падлу достану, — прохрипел Воронцов, тоже увидев всё своими глазами, пусть и не с такими подробностями, что я.

— Отставить, лейтенант, — вновь позабыв про субординацию, отрезал я и пояснил ощерившемуся коллеге по несчастью свой отказ: — Выдадим себя, и как тот боец тут ляжем.

— Так что же, смотреть, как эта сволочь наших расстреливает?! — зарычал Воронцов.

В этот момент взлетела ещё одна ракета, после чего фашист продолжил стрелять по полю.

И опять вскочило две кучки, превращаясь в красноармейцев. И опять немецкая пуля настигла их. И опять в неистовстве скрежеща зубами, лейтенант попытался отобрать у меня «мосинку».

— Забабашкин, я приказываю тебе! Отдай немедленно! Отдай, говорю! Иначе под трибунал пойдёшь! Иначе я тебя прямо здесь, прямо сейчас расстреляю за помощь врагу! — рычал он, размахивая перед моим носом трофейным парабеллумом, что мы забрали у пленного офицера.

А тем временем бронетранспортёр выключил фары, и, сдав назад, вновь скрылся в овражке.

Я посмотрел в ту сторону, потом повернулся к лейтенанту и констатировал очевидное:

— Тут мы с пленным точно не проползём.

Воронцов ничего не ответив, устало отпустил винтовку, убрал немецкий пистолет в кобуру и, закрыв глаза, опустил голову.

Его переживания были понятны. Вот так смотреть на гибель своих боевых товарищей и при этом ничего не делать было ужасно больно. Но что могли сделать мы — два раненых, измотанных человека? Мы пробивались к своим, чтобы набраться там сил, чтобы отдохнуть, чтобы получить оружие и боекомплект, и только после этого вступить в равный бой с врагом. Да даже пусть неравный! Сейчас же, голодные, оборванные, почти без вооружения и с, возможно, ценными для советского командования на этом участке фронта документами, мы просто не могли, а, возможно, даже и не имели права вступать в какой-либо бой с любым, даже минимальным риском для себя.

А потому очевидно, что любой обычный, здравомыслящий боец должен был, невзирая на боль потерь, стиснув зубы, стерпеть это и попытать счастья в другом месте, уйдя правее от засады подальше, чтобы сохранить как свою жизнь так и жизнь пленного. Но я был не совсем обычным красноармейцем.

Неожиданно в голове возникли сомнения в правильности своих действий.

«И чего я так цепляюсь за жизнь? Я ведь уже прожил её однажды. Так почему бы сейчас, не принести пользу нашим окруженцам и не попытаться уничтожить врага? Убьют? Ну и пусть. Мне терять уже нечего. Глядишь, и кого-нибудь из этих гадов с собой на тот свет заберу. Что же касается немца, то его и без меня лейтенант сможет доставить куда следует. Я же попробую уничтожить врага и тем самым, возможно спасу, не один десяток жизней наших бойцов».

Меня обуяло чувство Священного гнева и жажда справедливости!

— Что ж вы, твари, припёрлись на нашу землю, да ещё и в спину расстреливаете, — прошипел я и, посмотрев на лейтенанта, сказал: — Короче говоря, я пошёл. Я уже пожил, так что, если погибну, ничего страшного. Зато их кого-нибудь, обязательно заберу. Дайте мне две гранаты и свой пистолет на всякий случай. А вы сидите тут и немца берегите. Если через полчаса не вернусь, идите вдоль реки вправо и пробуйте перебраться там.

— А ты куда? — поднял на меня глаза лейтенант.

— Пойду с немчурой посчитаюсь. Если всё получится, то тут переправимся. А если нет, то уходите без меня.

Глава 4

Броневик

Пришедший в себя после приступа ярости Воронцов был категорически против предложенного мной плана. Он в очередной раз стал мне говорить, что я слишком молод, чтобы лезть на рожон.

— Да ты чего, Алексей, что, совсем умом тронулся?! Как ты их собрался ликвидировать? Да их там целый взвод, наверное!

— Хочу напомнить тебе, товарищ лейтенант, — тут я решил перейти на «ты», раз тот мне уже давно тыкает, — что полминуты назад ты сам собирался атаковать врага.

— Это было естественное минутное стремление отомстить за товарищей. И хочу тебе напомнить, раз памятью слаб, что и ты, только что, отговаривал меня открыть по ним огонь! И отговорил! Абсолютно ясно, что если бы мы обнаружили себя, то нас уже в живых бы не было. А у нас ценный пленный на руках!

— Радует, что ты так здраво мыслишь.

— Я командир и должен думать, — хмыкнув, согласился со мной он, а затем попробовал отдать приказ: — Поэтому считаю, что нападать на немцев нам нельзя. Так что: отставить! Попробуем пробраться на противоположный от них дальний конец поля и уже там проползти к реке.

Я посмотрел в ту сторону, куда показывал командир и, оценив расстояние, которое нам предстояло преодолеть, в свою очередь сказал:

— Тут километра три… По полю идти нельзя. И по опушке тоже нельзя. Немцы заметить могут. К тому же у них могут быть, а скорее всего и есть наблюдатели, которые внимательно следят за обстановкой. Следовательно, нам придётся сначала углубиться в лес и только затем начать движение в нужном направлении. Учитывая то, что лес нам незнаком, то очень вероятен шанс, что мы можем просто заблудиться. К тому же нельзя забывать, что в этих лесах есть болота… Думаю, нам вряд ли понравится прогулка по ним. Там и днём-то утопнуть недолго, а уж ночью — тем более. К тому же очень вероятен шанс, что пока мы будем совершать такой обход и заблудимся, то начнёт светать. И тогда наши шансы на успех вообще станут мизерными.

Лейтенант проскрипел зубами, но вынужден был согласиться с моими доводами. Однако от идеи нападать на броневик он тоже не был в восторге.

— Я тебе говорю, там не меньше взвода. Их всех не перестрелять.

— А я думаю, их там меньше, — неуверенно произнёс я, заметив, что неподалёку от ямы, в которой спрятался броневик, лежит в охранении пара немецких солдат.

Я их прекрасно видел. Они лежали между берёз и, направив свои винтовки в сторону поля, о чём-то переговаривались.

— Да сколько бы их там ни было, как ты с ними справишься? Тут тебе не детская игра. Тут война. И тут могут убить!

— Знаю я, что война. Но мы к ней, и я в том числе, были готовы. Ты же сам сказал, что я ГТО сдал на отлично, вот сейчас и проверим мои знания на практике. Что же касается способа уничтожения противника, то собираюсь я провернуть это с помощью гранат, — сказал я, решив на споры больше времени не тратить и вытащил из лежащего рядом портфеля две немецкие «колотушки».

Это были противопехотные ручные гранаты «Stielhandgranate». В простонародье их именовали «колотушками» из-за их характерной формы. Из множества фильмов о войне, которые я просмотрел в своей жизни, я помнил, что перед тем, как кинуть подобную колотушку, нужно было открутить внизу ручки крышку и потянуть за верёвку.

— Ты что, правда, гранаты взял? — шаря рукой в кромешной темноте, прошептал Воронцов. — Где портфель с документами?!

Не стал его заставлять нервничать, а, подсунув ему портфель под руку, прошептал:

— Я нападу на них, когда они вылезут из оврага, — и, не прощаясь, согнувшись, пошёл в сторону немцев, больше не реагируя на шипящие приказы «немедленно остановиться».

Нам надо было выбираться из этой ситуации, а другого выхода, кроме как идти через поле не было, стало быть, требовалось решить возникшую проблему.

Я намеревался обойти противника по дуге, зайдя им в тыл.

Лейтенант всё ещё что-то пытался кричать шёпотом мне вслед, но я его больше не слушал — я уже всё для себя решил, а потому отступать был не намерен.

Через пять минут был на месте, не дойдя до немецкой засады около сотни метров. Выпрямился, прижался к крупной берёзе и, аккуратно высунув из-за ствола голову, стал внимательно осматривать местность, буквально прочёсывая взглядом метр за метром.

Основательность принесла свои плоды. Я обнаружил ещё одну группу прикрытия — теперь полная диспозиция врага мне была предельно ясна. Бронетранспортёр, в котором находилось три человека, прятался в овраге, а по обеим сторонам от него среди деревьев были обнаружены два секрета противника. Каждый секрет, один слева от броневика, другой справа (ближайший ко мне), состоял из двух солдат вермахта, которые и обеспечивали прикрытие действий бронетранспортёра.

Броневик атаковал наших бойцов, пытающихся вырваться из окружения, расстреливая их из стоящего на корпусе пулемёта, а двойки солдат обеспечивали расстрелу прикрытие от возможного ответного нападения разрозненных групп окруженцев. Конечно, эти секреты не смогли бы противостоять организованному сопротивлению советских воинов, ну так и задачи такой явно не ставилось. Сколь-нибудь значимых советских воинских соединений тут уже не было. Все, кто мог, отступили за речку и ушли либо в Листовое, что слева от Новска, либо в Прокофьево, что справа от Новска, либо же в сам Новск. Для того же, чтобы отбиться от двух-трёх уставших и раненых отступающих советских красноармейцев, этих двух охранных засад было вполне достаточно.

Не прекращая наблюдение за врагом, стал обдумывать план ликвидации.

Мой арсенал был невелик, но, в общем-то, его должно было хватить, чтобы избавить мир от семи гадов, пришедших на нашу землю и убивающих наш народ.

У меня был револьвер с семью патронами, винтовка системы Мосина, в которой было пять патронов, а ещё целых две гранаты.

Но главным моим оружием в предстоящем бою должна была стать внезапность. Атака должна быть настолько неожиданной для противника, чтобы он не смог ничего сделать в ответ.

И тут сразу же возникала первая сложность. И была она в том, что мне, грубо говоря, противостояли три разрозненные группы, и каждая из них была более многочисленна, чем моя, в который был только один боец — я.

Выиграть бой и при этом остаться живым я мог только при условии, что нападу на них всех сразу и при этом не дам им возможность стрелять мне в ответ. Но как это сделать, если я всего один? Вот вопрос, так вопрос. И ответ мне необходимо было найти как можно скорее.

Быстро прикинув в уме, понял, что собственно вариантов у меня было немного. Один из них — я подкрадываюсь к немцам на расстояние броска гранаты и затем кидаю поочередно две «колотушки» в выбранные цели. Одну в секрет, другую в броневик, после чего начинаю дуэль со вторым секретом.

План был хорош, но в нём было несколько ощутимых подводных камней. При его выполнении не было никакой гарантии, что после взрывов гранат все немцы погибнут, и я смогу спокойно начать удачную для меня перестрелку с оставшимися противниками, а уж тем более выйти из неё живым. Всем известно, что пуля — дура, а это значит, что при близком контакте словить своим телом эту самую дуру можно очень даже легко. Следовательно, этот вариант был не очень перспективным, если я собирался в этом бою не только победить, но и остаться живым.

Вторым вариантом было точечное нанесение гранатами урона обоим секретам, а затем расстрел тех, кто останется в броневике. Этот вариант, нужно сказать, был ещё более самоубийственный, чем первый. В одиночку противостоять с винтовкой и револьвером трём солдатам вермахта, находящимся за бронёй и имеющим пулемёт, конечно, было можно, но результат такого противостояния будет для меня, скорее всего, очень печальным. Я был небезосновательно уверен, что после близкого взрыва гранат пулемётчик начнёт щедро поливать всю округу свинцом, не жалея боекомплекта. А пулемёт — это всё же пулемёт. Он так лес проредит, что вряд ли я смогу выжить. Думаю, лент с патронами в броневике, более чем достаточно. Немцы приехали на охоту, на всю ночь, а, значит, с лихвой запаслись огненным боеприпасом, поэтому, скрываясь за своей пуленепробиваемой броней, они легко смогут меня нейтрализовать. Да и с одномоментным закидыванием гранатами двух секретов, тоже, скорее всего, возникла бы проблема. Как бы я смог это сделать, если расстояние от секрета до секрета более ста метров? Я же не Рембо какой-нибудь, кидать гранаты на такие дистанции. Да, я попал в тело юноши и чувствую себя очень уверенно. Я молод, бодр и силён, но всё же изрядная дистанция между секретами мне даже в хорошей физической форме вряд ли будет подвластна. Стало быть, данный способ нападения пришлось тоже отложить в сторонку.

Вариант же, при котором я в начале боя беззвучно с помощью финки ликвидирую один секрет, потом переползаю на противоположную сторону и ликвидирую второй секрет, а уже затем забрасываю броневик гранатами, я даже рассматривать не стал, всё по тем же причинам.

«Нет, не Рембо я, не Рембо! И не ниндзя тоже». Легко сказать: подкрасться незаметно и взять их в ножи. А как так подкрасться к живым людям, которые находятся при оружии и бодрствуют? В лесу под ногами ветки, да листва, а солдат в секрете не дурак, тем более понюхавшие пороху немцы. Один раз за спиной раздался шорох, второй раз хруст. А когда третий раз что-то шелохнётся, находящийся в засаде боец уже обязательно напряжётся, ведь ему тоже хочется жить. И тогда он либо сам пойдёт проверять подозрительное движение, либо тревогу поднимет. И в том и в другом случае его будет прикрывать напарник, а, значит, и такая миссия тоже изначально обречена на провал.

А раз так, раз те варианты, что пришли мне на ум, оказались непрактичными с точки зрения моего выживания, то необходимо было придумать такой план, в котором я бы сначала бесшумно ликвидировал оба секрета, а уже потом начинал заниматься бронетранспортёром.

Но как это сделать? Как нейтрализовать фашистов, сидящих в разных концах оврага?

Задача была крайне сложной, но через пару минут вдумчивого анализа я смог найти вполне подходящее решение.

Суть стратегии была достаточно проста и основывалась на том, что немцы за лязгом мотора и гусениц не сразу сообразят, что по ним ведётся огонь из винтовки.

Броневик стоял в овраге, и его стены хорошо резонировали звук, добавляя в шум от работы механизмов эффект эха, тем самым многократно усиливая и размывая его. Этим эффектом я и собирался воспользоваться.

Непонятным был только один момент — смогу ли я быстро и качественно поразить намеченные цели или же нет.

В той жизни я неплохо стрелял. Не раз бывал на стрельбище и, в общем-то, имел какое-никакое представление о стрельбе из винтовки. Сейчас же, с превосходным зрением, которое я мог ещё и фокусировать, у меня были все шансы на успех. Правда, нужно сказать, что, существенной проблемой являлось то, что «мосинку», что у меня сейчас была, я сам лично не пристрелял. Конечно, шанс, что она была пристреляна предыдущим погибшим владельцем, был. Сейчас война и боец, что нёс караул, наверняка, в обязательном порядке стрелял на полигоне и сдавал нормативы по стрельбе, а сдать их с непристрелянной винтовкой возможно только с помощью запредельной удачи, которая, как известно, дама капризная. И это уже не говоря о том, что солдат, раз за разом проваливающийся на занятиях, и мимо увольнений пролетает, и из нарядов не вылезает. А наряд — это взваленные на и без того натруженную спину бойца все возможные и невозможные санитарно-технические потребности подразделения, часто вместо сна, которого тоже нехватка…

«Что ж, неизвестный боец, чьё оружие сейчас находится у меня в руках, надеюсь, ты честно заботился о своей винтовке, и она умеет попадать в цель», — сказал себе я, глядя на то, как немцы в овраге начали суетиться и переговариваться.

Снял «мосинку» с плеча, перезарядил, и, услышав, что мотор завёлся, прицелился в ближайшего лежащего в секрете фашиста.

Водитель бронеавтомобиля немного прогрел двигатель и Sonderkraftfahrzeug 251, он же «Hanomag», лязгая гусеницами, не спеша двинулся в горку.

Ну а я, не став больше ждать, впервые в этом времени нажал на спусковой крючок.

«Бах!» — сухо хлопнул выстрел, и фриц, нелепо дёрнувшись, уткнулся лицом в землю. Грузно и сразу, как положено убитому.

Его напарник изумлённо начал крутить своей головой, стараясь всмотреться в темноту, но в этот момент я, перезарядившись, вновь выжал спуск, и второй фашист мгновенно поник вслед за товарищем.

Сразу после второго выстрела сфокусировал зрение и посмотрел на второй секрет, который находился с другой стороны оврага.

С удовольствием отметил, что лежащие там фашисты, за шумом мотора не слышали звуки выстрелов и продолжили смотреть в сторону поля. В течение следующих шести секунд они умерли, так и не поняв, кто и откуда их атакует. Вначале, отбросив на метр каску в сторону, отправился на тот свет один «дойч», а затем к нему присоединился другой. К чести последнего, тот оказался не в пример шустрее солдата из предыдущей пары, успел вжаться в землю и даже открыл рот, чтобы подать сигнал тревоги, но я оказался быстрее.

Убедившись, что на флангах все немцы из нашего мира отбыли в сторону Вальхаллы, или даже, скорее всего, прямиком в ад, стал действовать дальше.

Вообще, по уму, мне нужно было бы подождать, когда фашисты, вдоволь настрелявшись, вернутся назад. Именно тогда, когда они, расслабившись, выйдут из бронированного чудовища, чтобы отдохнуть, не ожидая нападения, мне бы и следовало на них напасть. Но выжидать удобный момент в данной ситуации я, естественно, не мог. Любое промедление означало гибель ещё нескольких наших бойцов. Этого я допускать не собирался. А потому, держа наган в одной руке, а гранату в другой, абсолютно не испытывая страха, бросился вслед за поднимающимся по склону броневиком.

Вокруг была кромешная тьма, освещаемая лишь фарами бронемобиля. Но они светили в противоположную от меня сторону, поэтому я, абсолютно невидимый для противника, подбежал на расстояние броска и, убрав пистолет в карман, отвинтил крышку в ручке гранаты и затем, дёрнув за верёвку, метнул «колотушку» в открытый корпус «Ханомага».

Я упал на землю и стал приводить в боевое состояние вторую гранату, которую собирался метнуть сразу же после первого взрыва, если немцы после него выживут.

«Бу-бух!!» — раздалось внутри бронетранспортёра, после чего ещё раз жахнуло: «Бу-бух!!»

После повторного взрыва я понял, что и одной гранаты хватило за глаза. Взрыв «колотушки» вызвал детонацию боеприпаса, который хранился в броневике. Не знаю что там было. Может быть противопехотные мины, может быть мины для миномёта, может быть ящик с гранатами, но судя по взрыву и взрывной волне, что последовала за ним, этого самого боеприпаса там было в избытке — жахнуло так, что меня не только оглушило и забросало землёй с листвой и ветками, но и чуть не прибило насмерть упавшей в двух метрах бронированной металлической дверцей.

На пару мгновений поднял голову и увидел, как два немца вывалились наружу, по разные стороны броневика.

Третий же остался внутри и встретил ещё одну детонацию.

«Бу-бух!!»

Я закрыл голову одной рукой, а во вторую взял револьвер. Полежал так с полминуты, ожидая, что в корпусе рванёт ещё что-нибудь. Однако, вскоре понял, что похоже, фейерверки закончились. Полугусеничный бронетранспортёр уверенно пылал ярким пламенем в ночи и больше взрываться не собирался. Поняв это, вскочил на ноги и, держа наган наготове, подошёл к ближайшему бездыханно лежащему на траве гитлеровцу.

Глава 5

Бег

Поднял немецкий пистолет-пулемёт, что лежал возле одного из тел, пощёлкал изуродованным затвором, убедился, что оружие находится в нерабочем состоянии и выбросил его, как ненужный хлам. На ходу взвёл курок нагана.

Я прекрасно помнил закон подлости, по которому главный плохой злодей в последний момент всегда стреляет в спину хорошему герою, поэтому решил такую гипотетическую возможность пресечь на корню. Провёл контрольные выстрелы в головы двум солдатам, находящимся возле бронетранспортёра, что позволило исключить любые возможные сюрпризы в будущем. Живы они были до этого или нет, было неважно. Вполне ведь могло быть так, что кто-то из них после болевого шока был жив и просто валялся без сознания. И такой, очнувшийся в самый неподходящий момент недобиток, мог причинить множество бед, начав стрелять. А потому патроны я не жалел.

Копаться в обожженных телах в поисках документов и прочего не стал, решив, что таких страстей мне не надо. Вместо этого обошёл секреты. Никакого «контроля» там проводить было не нужно, ведь все мои выстрелы из «мосинки» попали точно в головы врагов. Поэтому просто забрал у них документы и три магазина к MP-40, которые, по возвращению, собирался отдать Воронцову. Увидев немецкий походный ранец, открыл его и кроме ненужного хлама обнаружил там кое-что интересное. А именно: две банки консервированных сосисок и кожаную куртку. Находка порадовала. Еда, нам явно лишней не будет, а куртка, тем более.

«Интересно, где этот мародёр её взял? Впрочем, это и так было понятно — украл где-то», — понял я очевидное, рассматривая предмет одежды чёрного цвета.

По фасону куртка напоминала те, в которых красные комиссары времён революции, представлены в художественных фильмах. Решив, что немцу, она больше не понадобится, и, учитывая, что продолжал идти дождь, и мне было холодно, решил провести конфискацию.

Надел её на себя, поверх нацепил оружие и, повесив на плечо ранец с банками, направился к Воронцову.

Куртка, размером, оказалось мне чуть великоватой, но, тем не менее, защищала от дождя и ветра, а потому, можно считать, что была самый раз.

Осмотрелся и, поняв, что мне делать тут больше совершенно нечего стараясь не шуметь и в очередной раз пригнувшись, побежал к месту лёжки командира и пленного.

Через пять минут был почти на месте. Не доходя двадцати метров до лежащих в траве, для привлечения внимания сломал сухую ветку и, заметив, что лейтенант, услышав звук, всматривается в темноту, своей ладонью негромко три раза стукнул по дереву:

— Командир, это я.

Лейтенант автомат опускать не стал, продолжая шарить им из стороны в сторону.

Не спеша приблизился и, не дойдя четырёх-пяти метров, аккуратно выглянул из-за дерева, повторив:

— Да я это, Воронцов. Не стреляй!

— Забабашкин? Ты?!

— Я, конечно! Кто ж ещё? — видя, что тот чуть отвернул ствол, подошёл и обессиленно упал на землю. — Уф!

— Ну, ты, Забабаха, даёшь! Такую «забабаху» там устроил! Такой салют, что за версту видно! Ты, что, склад боеприпасов взорвал? Тут аж уши заложило. — И тут, он, скорее всего, увидел, что вместо больничной пижамы на мне что-то надето и потрогал меня за плечо. — Что это?

Пришлось рассказать про ранец, после чего добавить:

— Я ещё и провианта немного добыл. Немецкие сосиски.

Воронцов похвалил меня, но предложил позавтракать тогда, когда мы пробьёмся к своим, и спросил:

— Так, что там немцы? Сколько их было? Что с бронетранспортёром случилось?

Вопросов было много, и интерес лейтенанта был понятен. Я бы на его месте тоже проявлял любопытство. Но дело в том, что нам было не до разговоров. Время поджимало и работало против нас.

Однако в двух словах описать ситуацию было необходимо, и я доложил:

— Семь фашистов уничтожено. Что же касается взрывов, то вначале был взрыв от гранаты, а дальше пошла детонация боекомплекта в уничтоженном броневике.

— Ты его взорвал? Уничтожил? Как? Гранатами?

— Так точно. Одной гранатой даже. Но повторю: предлагаю эту тему оставить на потом. Сейчас времени нет. Нам нужно срочно выдвигаться по намеченному маршруту и пробовать прорваться на тот берег. Думаю, что очень скоро сюда немцы нагрянут, и в большом количестве. Ясное дело, что рвануло всё в овраге, но взрыв всё равно был слишком громким, а вспышка слишком яркой, чтобы их никто не заметил. Так что давайте, ноги в руки, и бегом к реке. А пока вот, возвращаю револьвер. Там пять патронов осталось.

— Да потом отдашь.

— Нет. Забери. А то потеряю ещё. Ты ж сам говорил, что память.

— Да, память… — Коротко признал Воронцов, убрал в карман наган и, протянув мне парабеллум, встал сам и стал поднимать с земли немецкого офицера.

Передал лейтенанту магазины для пистолета-пулемёта, что ранее изъял у прятавшихся в секрете гитлеровцев, схватил немца под локоть и вышел с ним на опушку. Посмотрел по сторонам и, приказав пленному командой «шнель» бежать вперёд, помчался за ним по голому полю.

Как нельзя некстати, не обращая внимания на продолжавший накрапывать дождь, из-за туч вышла луна, заставившая вновь вспомнить о законе подлости. И хотя лейтенанту и пленнику свет от неё помогал, ведь они теперь хоть что-то могли различать в темноте, этот же свет играл против нас, демаскируя и освещая наши силуэты.

Но прошла минута, за ней другая. Мы продолжали бежать, а нам в спину никто не стрелял. Ну а вот я чуть не высадил половину обоймы парабеллума, прежде, чем понял, что неожиданно ожившая почти под ногами куча — это не вылезавший из земли вурдалак, а наш боец, что полз в направлении реки.

— Ты, ёлки-палки, кто? — навёл я пистолет на оживший холм, коря себя за то, что перестал использовать свой неожиданно развившийся талант.

Воронцов отпихнул за спину немца, закрыв собой, и направил трофейный MP-40 на вставшего с земли человека, которому на вид было лет тридцать-тридцать пять.

Это был здоровый, метра под два ростом деревенский мужик с огромными лапищами, в которых он, словно игрушку, держал винтовку.

— Красноармеец Садовский, — пробасил он, оглядываясь по сторонам. — А вы кто будете?

— А мы твои командиры, — ответил я и, толкнув немца, приказал тому: — «Шнель»! — А заодно и новенькому: — И ты давай за нами.

Услышав немецкую речь, назвавшийся Садовским широко выкатил глаза и стал трясущимися руками передёргивать затвор винтовки.

Но в этот момент пришёл в себя Воронцов и, вытирая лицо от влаги, что оставил мелкий дождь, прохрипел:

— Отставить! Это пленный. Ещё раз, фамилия?

— Садовский! — повторил красноармеец скрепя зубами.

— Так вот, Садовский, я лейтенант госбезопасности Воронцов. Поступаете в моё распоряжение. У нас ценный язык. Поможете его довести до наших.

— Слушаюсь! Но зачем нам немчура? Давайте его шлёпнем! Ненавижу их!

— Для допроса, зачем же ещё? Это ценный офицер, поэтому его нужно беречь как зеницу ока. Так что, отставить разговоры! — рявкнул Воронцов и побежал. — За мной! Не отставать!

Не сбавляя предложенный темп, я сфокусировал зрение, пробежался взглядом по полю и, увидев ещё около десяти ползущих и таившихся «кучек», громко закричал:

— Бойцы! А ну все подъём! Хватит ползать как тараканы! Сейчас тут будут немцы! У нас максимум пять минут! Все бегом к реке и на другой берег!

От неожиданности Воронцов аж поперхнулся, и зашипел на меня:

— Ты чего орёшь, Забабашкин? Ты же нас выдаёшь на всю округу!

— Надо кричать, товарищ лейтенант, — пояснил я, отдуваясь на бегу. — Очевидно, что тут пока никого нет, иначе по нам бы уже давно вели огонь, но наши-то отступающие бойцы этого не знают, вот и продолжают ползти, как черепахи. А сейчас не ползти надо, а бежать!

— А ты что, их видишь? — лейтенант подтолкнул рукой с портфелем начинающего задыхаться пленного.

— Лейтенант, мы тут чуть на Садовского не наступили, какой «видишь»? — Деланно возмутился я. — Да ты же сам смотрел, как под ракетами фрицы стреляли по нашим, не всех же они нашли!

Пробежав ещё пару десятков метров, увидел невдалеке двух затаившихся красноармейцев. Когда мы стали приближаться к ним я их окрикнул и сказал, чтобы они перестали в нас целиться и поднимались.

Встреча прошла точно так же, как и ранее с Садовским. Воронцов представился, объявил новоприбывшим красноармейцам с фамилиями Якименков и Зорькин, что те поступают в его распоряжение и приказал следовать за нами.

Путь до реки Багрянка, которая являлась притоком реки Волхов, занял не более десяти минут. Река была неширокой — около двадцати метров в ширину, однако скорость течения говорила о том, что река довольно стремительная. В отличие от своих спутников я видел, как быстро бежит в ней вода, а это значило, что переправа нам предстоит непростая.

Спустившись по небольшому уклону к воде, посмотрели на противоположный берег, который был метра на три выше того, где находились мы. Покрытый травой крутой склон резко обрывался, превращаясь в небольшой песчаный пляж. И это было не очень хорошо, ведь, поднимаясь по склону наверх, мы могли бы стать отличной мишенью, если противнику в момент подъёма удастся нас обнаружить.

Но до этого было ещё далеко. Сейчас во главе угла стояла другая задача — нам предстояло преодолеть реку.

— Так бойцы, будем переправляться. Но вначале нужно проверить глубину. Все умеют плавать? — Воронцов осмотрел нас.

Все красноармейцы покивали, кроме…

Немец отрицательно покачал головой, когда я ему перевёл вопрос. Ну как перевёл? «Вассер, швиммен, ферштейн?» — На большее моих знаний не хватило, но тот вроде понял.

— Вот же гад, — стиснув зубы, прошептал Садовский и предложил: — Товарищ командир, а давайте его пристрелим, сволочь фашистскую.

— Отставить. Он может быть ценен для нашего штаба, — тут же отверг конструктивное предложение лейтенант.

— Тю, чем же он ценен может быть? Портфель-то его у вас. Там, наверняка, ценные сведения, — кивнул на саквояж догадавшийся красноармеец. — Так что он ни вам, ни нам не нужен! Кокнем его и вся недолга!

Немецкий офицер словно бы почувствовал, что речь идёт о нём и быстро что-то заговорил. Однако вникать в его слова смысла не было. И так всем было без перевода понятно, что он просит, чтобы мы его не убивали.

— Отставить! Я сказал: он должен быть доставлен в штаб. Это приказ, и он всех касается! — вновь сказал Воронцов и, вздохнув, констатировал очевидное: — Раз никаких плавсредств у нас нет, будем пробовать найти брод. Якименков, проверь глубину реки, и если она глубокая и по дну перейти нельзя, то плыви влево отсюда. Зорькин, ты плыви вправо. Как услышите свист, возвращайтесь назад. Забабашкин и Садовский прикрывают. Я слежу за пленным.

Названные красноармейцы быстро скинули сапоги, гимнастёрки и, не снимая штанов, полезли в воду.

Река, к нашему сожалению, была приличной глубины. Якименков сделал всего пару шагов от берега и уже оказался по шею в воде.

Чтобы быстрее переправится на нашу сторону, я предложил развязать руки немцу, перевернуть его головой вверх и тащить на тот берег, словно бы мы спасаем утопающего.

— Гм, мы его, пожалуй, так утопим, — с сомнением в голосе произнёс Воронцов.

Я пожал плечами, выдав прописные истины о том, что пути Господни неисповедимы, и что Бог ни делает, то к лучшему.

А потом, увидев ошарашенный взгляд командира, пояснил, более атеистическим языком:

— У нас всё равно другого выхода нет. Не бросать же его тут, если уж почти довели.

Глава 6

Переправа, переправа…

К этому времени красноармейцы провели разведку глубины, и окончательно стало ясно, что брода они найти не могут. Точнее сказать, что это пока было ясно только мне, потому что никто ничего в темноте разглядеть не мог.

Чтобы не терять времени, я снял кожанку и убрал её в лежащий на песке полупустой вещ мешок, который принадлежал кому-то из бойцов. Немецкий же походный ранец, выкинул в поле.

«Не нужен он мне. Только лишние вопросы вызовет, когда к своим выберемся. Если выберемся конечно», — решил я и стал перекидывать обувь и личные вещи на другой берег.

В этом мне очень помог богатырь Садовский, который легко, словно пушинки метал вещмешки через шуструю речку, забрасывая груз в кустарник, что рос метрах в пяти от воды.

Прошла ещё пара минут, и Воронцов негромко посвистел, давая сигнал к сбору.

Наши разведчики вернулись и доложили, что река везде имеет большую, более трёх метров, глубину, и что брода нигде обнаружить не удалось.

— Понял. Якименков, Садовский, Зорькин, берите своё оружие и переправляйтесь на противоположный берег. Надеюсь, вас учить сплавляться не надо?

Красноармейцы нестройно загудели, мол, знаем, что к чему, не замочим самое ценное — оружие, да и вообще не лаптем щи хлебают.

— Хорошо. Как доплывёте — Садовский останется там, а остальные вернутся, заберут наше оружие и поплывут обратно с ним. Ну, а мы с Забабашкиным, тем временем, попробуем немца переправить, — отдал команду лейтенант. — Все поняли? Исполнять!

— Да я на всё готов, лишь бы отсюда быстрее убраться, — пробасил, снимая сапоги, Садовский.

Красноармейцы сняли с себя обувь и гимнастёрки, после чего засунули их в свои вещевые мешки и, оставив их на пляже, пошли в воду. Они без проблем переплыли на тот берег, положили свои винтовки на песок и поплыли назад, оставив прикрывать здоровенного детину. Тот посмотрел им в след, а затем, подняв одну из винтовок, навёл её на воду и словно бы прицелился.

В темноте никто, кроме меня, этого видеть не мог, поэтому столь странный поступок бойца никто не заметил. Но его увидел я, и это мне показалось очень подозрительным.

— Слушай, командир, не нравится мне то, что мы с тобой без оружия останемся. Давай-ка лучше сделаем вот как: ты плыви на тот берег с портфелем, а как доплывешь, возьмёшь в руки оружие и контролируй мою переправу. Немца мне поможет переправлять кто-нибудь другой. Например, Зорькин.

— Почему? Ты им не доверяешь? — напрягся Воронцов.

— Всем я доверяю, — отмахнулся я, поправив привязанную бинтом к ноге финку, и тут же нелогично закончил: — Просто нельзя полностью доверяться незнакомым людям, которых буквально только что нашёл в поле.

— Согласен, — кивнул лейтенант и, не дожидаясь, пока Якименков с Зорькиным вернутся на наш берег, взял портфель и, держа его над головой, поплыл.

Я услышал, как лейтенант что-то сказал встретившимся по пути бойцам. Те ему что-то ответили и продолжили переправляться ко мне.

Минуту спустя вернулись бойцы, выбрались на берег и отдышались. Якименков поднял с земли оружие и вошёл в воду, а Зорькин, взяв немца под руки, помог мне вести того к воде.

Пленный майор, очевидно, понимал, что, если он откажется плыть, его, скорее всего, ликвидируют, потому что никто офицера живым отпускать не будет. Поэтому проследовал он в воду без особого упорства.

Зашли в реку. Я предупредил его, что в случае, если он начнёт сопротивляться и попытается бежать, то конец его будет скор. Освободил ему от ремня руки, а сам ремень надел на себя.

Держа одной рукой голову пленного над водой, стали переправляться.

Но спокойной наша переправа была недолго. А именно — до тех пор, пока позади нас, с той стороны леса, откуда мы пришли, не послышались звуки моторов, следом за которыми в небо взлетели две осветительные ракеты. Загрохотали очереди, по меньшей мере, двух пулемётов.

— Немцы! — прохрипел Зорькин, обернувшись на звуки.

Мы были ниже уровня поля, поэтому нас враг пока заметить не мог. Но, то, что за спиной начали стрелять из пулемётов, всех нас очень сильно напрягло. Да что душой кривить, не то, что напрягло, страшно стало до дрожи в коленках.

«Неужели новые засадные группы приехали? По всей видимости, что так. И, судя по количеству пулемётных стволов, их там прибыло немало», — подумал я, невольно занервничав из-за такого неприятного расклада.

А вот пленный майор, наоборот, буквально воспарял духом. Появление совсем рядом своих камрадов его явно воодушевило. Вероятно, в нём затеплилась надежда, что его вот-вот отобьют, и он засуетился, начал хватать своими руками наши руки и ноги, мешая нам грести. Плыть в таких условиях было практически невозможно, и наше движение застопорилось. Якименков не мог нам ничем помочь, потому что переправлял оружие, и руки его были заняты.

Я на секунду отвлекся на очередные выстрелы, которые, казалось, раздались уже ближе, и в этот момент немец ударил Зорькина головой в нос. Не успел я обернуться как фриц, нырнув, скрылся под водой.

— Что у вас там, я не вижу? — перекрикивая звуки стрельбы, прокричал Воронцов, который, вероятно, услышал шум.

— Немец ушёл! — зло крикнул я.

— Что? Что ты сказал? Повтори! — продолжил кричать лейтенант.

Но я ему не ответил, потому что уже скрывался под водой, нырнув за идущим ко дну Зорькиным. Немец своим сильным ударом, его, видимо нокаутировал, и тот, потеряв сознание, ясное дело, тонул.

Открыв глаза в воде, совершенно не обращая внимания, что я после операции, и проточная вода может занести инфекцию, разглядел тёмный силуэт, опускающийся всё глубже и глубже. Времени терять было нельзя. Двумя руками сделал хороший гребок, одновременно с этим оттолкнулся ногами и всем телом устремился вперёд, однако быстро осознал, что совершил ошибку — когда я в спешке нырял, то воздуха в лёгкие едва успел набрать. Практически сразу я стал понимать, что надолго меня не хватит. К счастью, спустя пару мгновений, мне удалось дотянуться до утопающего и схватиться рукой за его гимнастёрку. Собравшись с силами, рванул его вверх. Затем ещё раз. И ещё. Воздуха в лёгких уже практически не было, их жгло и разрывало изнутри. Мне едва хватило сил вытолкнуть бойца на поверхность и вынырнуть самому.

От недостатка кислорода голова кружилась, в глазах стоял туман и плясали шальные искры. Не выпуская из руки голову находящегося без сознания бойца, помотал головой, глубоко вдохнул, ловя ртом капли дождя вместе с живительным воздухом и, чуть придя в себя, осмотрелся вокруг. Немца нигде видно не было.

Перевёл взгляд на берег и увидел, что Садовский вглядывается в реку. Вероятно, он видел что произошло. А потом он схватил винтовку и побежал по пляжу, по течению вниз.

— Садовский, стоять! — закричал Воронцов.

Я старался отдышаться и, держа голову Зорькина над водой, одной рукой стал грести к берегу.

— Забабашкин, что там? — лейтенант повернул голову ко мне.

Сил ответить ему у меня не было.

Я смотрел на фигуру, стоящую на берегу, как на ориентир, и грёб, грёб, грёб.

В этот момент до берега доплыл Якименков. Он выбрался из воды, подошёл к своему вещмешку, вытащил оттуда что-то тускло блеснувшее железом и шагнул к смотрящему на реку Воронцову.

Я хотел было крикнуть, предупредив об опасности, но не успел. Якименков воткнул штык лейтенанту в спину, пронзив командира насквозь, и тот, громко вскрикнув, как подкошенный, упал на песок лицом вниз.

«Что за фигня?!?!?!» — обалдел я от увиденного, всеми силами стараясь выровнять дыхание.

Дождь стал сильнее, и капли на поверхности воды устраивали пляску, разлетаясь брызгами, назойливо попадая в глаза и мешая наблюдать за гадом, убившим лейтенанта. Кроме этого, я понимал, что Зорькину, которого я сейчас пытался спасти, необходимо как можно быстрее оказать помощь. Однако для начала нужно было самому остаться в живых.

Якименков поднял автомат, прищурился, протирая лицо от бьющих струй ливня, и полоснул наобум очередью по реке. Затем ещё раз. Пули прошли в двух метрах от нас, выбив фонтаны воды. Не попал враг только потому, что из-за темноты и дождя не смог разглядеть цели. Просто выпустил пули в ту сторону, в которой, как ему казалось, мы должны находиться.

Ещё раз дав очередь, которая так же прошла мимо, Якименков согнулся и стал всматриваться в воду пытаясь разглядеть наши силуэты. Все его движения, как и его самого, я прекрасно видел. И понимал, что если вновь Луна выйдет из-за туч или дождь хоть немного ослабнет, то судьба наша будет предрешена. Враг, имея большой арсенал оружия и патронов, в конце концов обязательно в нас попадёт, если даже он не очень точный стрелок. Пуля хоть и дура, но свою цель со временем обязательно найдёт. Возвращаться же на противоположный берег было тем более нельзя. Во-первых, жизнь Зорькина висела на волоске. Ему нужна была срочная помощь. А во-вторых, на том берегу были немцы, которые, увидев, что их бронетранспортер и солдаты уничтожены, скорее всего, предпримут попытку найти тех, кто это сделал. А это значило, что мне придётся столкнуться с ними практически безоружным. Ведь в моём распоряжении сейчас был только нож. А точнее, привязанная к ноге финка покойного Воронцова.

В мгновение ока, взвесив все за и против, решил воспользоваться единственным шансом на спасение.

Стараясь не дать утонуть красноармейцу, которого я спасал, рванул из бинтов нож, глубоко вздохнул, насколько позволяли усталые лёгкие и с силой метнул финку в предателя. Тот схватился за шею и, захрипев, упал возле кромки воды.

Повезло ли мне? Не знаю. Возможно, да. Даже, скорее всего да. Ведь я попал сразу, с первого раза, да ещё и из такого неудобного положения. Хотя не стоит списывать со счетов и кое-какие навыки. Очень может быть, что мышечная память из прошлой жизни дала о себе знать, когда-то моим хобби тогда, кроме всего прочего, было ещё и метание ножей, топоров и полотен напильников в многострадальную дверь своего деревенского сарая. Кто же знал, что часы, проведённые за, казалось бы, бестолковым занятием, когда-нибудь вот так смогут мне пригодиться?

Наконец, я добрался до спасительного берега. Вытащил Зорькина из воды, уложил бойца на бок и сразу же бросился к лежавшему на земле предателю. Ударом ноги выбил из его рук MP-40, который он продолжал сжимать мёртвой хваткой и подобрал оружие. Затем вытащил из шеи финку, вытерев кровь о гимнастёрку врага, положил её в карман и, недолго думая, выстрелил Якименкову в голову.

«И проконтролировал, на всякий случай, и оружие проверил на исправность», — отметил я, сплюнул на песок и вернулся к лежавшему без движения Зорькину.

Тот лежал на боку и находился без сознания. Надеясь, что мне удастся вырвать его из рук костлявой хотя бы его, перевернул, как учили, лицом вниз, уложил животом на колено, чтобы вытекла вода из лёгких, сдавил ему грудину и спину. К счастью, это возымело свой эффект. Боец затрясся и закашлялся, выплёвывая остатки воды.

Оставил его приходить в себя, а сам, поскальзываясь на мокрой земле, то ли пошёл, то ли пополз к Воронцову. Тот лежал, уткнувшись носом в песок, а штык так и торчал у него между лопатками.

— Как же так? — с сожалением проскрипел я зубами, проклиная себя за то, что не полностью послушал свою «чуйку», которая появилась у меня перед переправой.

Потрогал лейтенанта за плечо, как бы прощаясь, и чуть в обморок не упал от испуга, когда тот, неожиданно для меня, простонал.

— Живой! — обрадовался я, стараясь сообразить, что мне нужно сейчас делать в первую очередь.

Но хорошенько обдумать это не успел — с той стороны, куда убежал Садовский, раздался выстрел.

Этот выстрел напомнил мне, что вражеский диверсант тут может быть не один. Вполне возможно, что другие присоединившиеся к нам отступающие бойцы тоже вражеские шпионы-лазутчики. Враги, которые, очевидно, собирались под прикрытием отступления, вместе с окруженцами, попасть в наши части, для дальнейшей их дезорганизации и саботажа.

«Например, тот же Садовский. Куда он убежал? Помогать немецкому офицеру спастись? Выслужиться хочет пред своими хозяевами? Думает, за такой подвиг его хорошенько наградят?!» — задал я себе сразу несколько вопросов.

Ответов на них у меня, конечно, не было, но очевидно было одно — нужно быть начеку.

Покосился на Воронцова и решил пока по его поводу, ничего не предпринимать. Вытаскивать сталь из тела, сейчас, здесь, в отсутствии профессиональных хирургов, было нельзя. Это бы сразу же привело к обильному кровотечению и смерти. Мне нужны были носилки и помощники, которые помогли бы мне доставить раненого лейтенанта в медсанчасть, но перед этим я должен был обезопасить себя, разобравшись с Садовским и сбежавшим пленником.

Плавать он не может, чёртов ганс! И ведь поверил ему, и лейтенант поверил!

Во всяком случае, для личной безопасности необходимо было метров на двести-триста осмотреть прилегающую к пляжу местность по течению реки.

Чтобы лейтенант не захлебнулся кровью, осторожно повернул его на бок и пошёл искать вещмешок, в который перед переправой мы убрали «Парабеллум». Найдя его, сунул пистолет за пазуху, и дал указание продолжающему кашлять и отплёвывать воду Зорькину следить за тем, чтобы лейтенант не пытался лечь на спину или на живот. Сам же поднялся на ноги, подготовил трофейный МР-40 к стрельбе и собрался идти ликвидировать убежавшего диверсанта.

Но не успел это сделать, потому что искомый диверсант пришёл к нам сам, неожиданно выйдя из кустов, что росли на возвышении в десяти метрах от воды. Да не один, а со что-то бурчащим немцем на плече.

Я навёл на Садовского оружие и ледяным тоном, прекрасно понимая, что вопрос звучит абсурдно, спросил:

— Ты где был?!

— Гаврика этого ловил, — тяжело дыша, ответил тот и, скинув немца в лужу, своей огромной лапой поправил висящую на плече винтовку.

— Оружие на землю! — моментально отреагировал я, приготовившись к стрельбе. — И медленно, а то я сейчас нервный. Руки дрожат. Стрельнуть могу.

— Хорошо, — пробасил Садовский. Снял винтовку, положил её на песок и, отойдя на шаг назад, спросил: — А что у вас тут произошло?

— Много чего, — ответил и, не отводя от потенциального врага оружия, через плечо крикнул Зорькину. — Боец, ты как там, жив?

— Жив, — прохрипел тот.

— Вот и хорошо, — одобрительно произнёс я.

Но сказать ещё что-то не успел, потому что в стороне наших позиций бахнуло, словно бы выстрелила пушка. А затем на поле, в стороне, где были немцы, раздался взрыв.

— Наши, наверное, — пригнулся Садовский.

— Может наши, а может и ваши, — хмыкнул я, прикидывая, как мне теперь со всем этим делом управляться.

А картина складывалась печальная. На руках у меня было двое раненых — Воронцов и немец Шульц. А также двое потенциальных диверсантов — Садовский и Зорькин (которого я тоже не скидывал со счетов). Кроме живых, был ещё неживой гражданин Якименков. И если последнего можно было списать со счетов, просто бросив здесь, и забыв, как страшный сон, то с оставшейся в живых четвёркой мне предстояло как-то взаимодействовать и что-то с ними со всеми делать. Осталось только понять, что именно, и как их всех доставить в целости и сохранности до наших позиций?!

Но долго думать мне не пришлось. Неожиданно кусты, откуда только что пришёл Садовский, раздвинулись, и на пляж высыпало с десяток советских красноармейцев в касках, плащ-палатках и с винтовками наизготовку.

— А ну-ка, руки вверх, сволочь фашистская! Вверх, я сказал! Кто дёрнется всех положим! Хенде хох, етить-колотить! — зарычал их командир, обводя наш разношерстный коллектив неприветливым взглядом.

* * *

Глава 7

Выяснение

— Фамилия, имя, отчество, — в который уже раз за последние пару часов задал мне вопрос следователь особого отдела младший лейтенант НКВД Горшков.

Он всё время пытался найти расхождения в моих показаниях. И это несмотря на то, что я ему уже не раз заявлял, что после полученной контузии почти ничего не помню. Тот, не веря, недовольно морщился от моих слов, и всячески пробовал вывести меня на чистую воду.

И опять всё завертелось по кругу.

— Забабашкин Алексей. Отчество, вроде бы, Михайлович, — устало ответил я, вытирая вновь выступившие слёзы.

И слёзы эти были не от боли или горя, и даже не от обиды за несправедливое заточение в страшных застенках НКВД (которые тут были представлены в виде чулана со столом и парой стульев), а потому, что после рассвета глаза сразу же, что называется, потекли. Слёзы лились буквально ручьём, и я ничего не мог с этим поделать. Очевидно, дневной свет и свет вообще раздражал роговицу. Да так, что из-за обилия сопутствующего этому процессу слезоотделения я почти ничего вокруг себя не видел. Вот и сейчас, хотя в комнате для допросов был не очень яркий свет, из глаз моих лилось ручьём просто по факту наличия этого самого света.

А между тем, услышав, как неуверенно я произнёс отчество, НКВДшник решил меня подловить.

— Ага, значит, отчество ты вспомнил?

— Мне про отчество рассказал Воронцов, когда я очнулся в подвале больницы Троекуровска. Пока он мне об этом не рассказал, я помнил только своё имя и фамилию.

— До момента попадания в больницу ты знал Воронцова? Был с ним знаком?

— Я этого не помню. Хотя он рассказывал, что мы с ним общались в части, в которую я попал, когда пришёл добровольцем.

— Хорошо, а теперь расскажи, зачем тебе была нужна кожаная куртка? Хотел под Красного комиссара сойти? Но не вышло?

— О чём вы? Как могло такое в голову прийти? Чтобы в грязной пижаме, да в кожанке и ещё косить под комиссара. Кто бы мне поверил?

— Вот именно, что наши красноармейцы тебе не поверили! А твои хозяева думали что поверят! Но ошиблись!

— Глупости. Я кожанку нашёл уже после того как с Воронцовым был. И что, по-вашему, должно было произойти? Я бы кожанку надел, и лейтенант госбезопасности сразу же проникся ко мне и поверил, что я послереволюционный политработник? Вам не кажется, что это какая-то чертовщина.

— Ты мне тут не ругайся! Не в трамвае! — осадил меня следователь. — Ещё раз: куртка тебе, зачем была нужна?

— Вам правду сказать? — решил я играть в открытую. И когда младший лейтенант в предчувствии откровений одобрительно крякнул, открыл истину: — Чтобы согреться.

Глаза следователя мгновенно налились злостью.

— Шутить вздумал?!

— Да какие уж тут шутки? Поймите, я в пижаме был. Весь мокрый и грязный. Мне холодно было. Я же человек. А людям в дождь, если они промокнут, как следует, свойственно мёрзнуть на ветру.

— Допустим, это твоё алиби ещё кое-как устроить органы может. Пусть куртка тебе была не для маскировки. Ясно, что для маскировки ты приготовил другое. Но об этом чуть позже. А пока, раз у нас с тобой начался нормальный мужской разговор, то скажи мне как на духу, как и когда ты перешёл на сторону противника?! — опять завёл свою шарманку следователь.

— Никак и никогда никуда не переходил. Когда немцы обстреляли госпиталь, при взрыве я получил контузию. И когда очнулся вместе с лейтенантом Воронцовым, мы стали пробиваться к нашим.

— И пробивался так, что захватил гитлеровского офицера, уничтожил десяток гитлеровцев и бронетранспортёр, а потом ещё и того диверсанта? Так? — ехидно ощерился следователь.

— Так.

— Ох, — вздохнул он, — то есть ты хочешь меня убедить в том, что ты, в больничной пижаме и тапках на босу ногу, положил отделение фашистов? В одиночку?!

— Не один я был, а с Воронцовым. Один, вполне возможно, не справился бы, — произнёс я, напомнив себе, что и впредь необходимо ко всем моим приключениям приплетать Воронцова.

Хотя тот был командиром среднего звена, но его должность и войска, в которых он служит, по моему разумению, должны были хоть как-то прикрыть мою слабую версию о потере памяти и моё потенциальное алиби.

— Нескромный ты, Забабашкин. Если бы врал чуть меньше, то, глядишь и органы бы тебе поверили, — ехидно улыбнулся Горшков. — А так твоя ложь насквозь видна. Не умеешь ты врать, Забабашкин, или как там тебя зовут по-настоящему?!

— Я не вру, товарищ следователь. Всё было так, как я уже не раз рассказывал. Мы вырвались из больницы, захватили грузовик и…

Но следователь, подняв руку, прервал меня, не дав мне договорить.

— Ладно, о твоих военных подвигах мы после ещё раз более обстоятельно поговорим. А сейчас мне важно выяснить, зачем ты немца нам приволок? Хочешь запустить дезинформацию? Хочешь, чтобы мы поверили тем картам, что лежали в портфеле?

— Офицер случайно по дороге попался. Мы его захватывать и не планировали вообще, — пояснил я, вытерев ладонью слёзы и закрыв глаза. — Но, когда уж захомутали, решили взять с собой, надеясь, что он знает какую-то полезную для нас информацию.

— Знает даже больше, чем следовало бы. Соловьём поёт. Да так, что прямо не верится. Такого напел, что аж заслушаешься.

— Это хорошо.

— Ничего хорошего я не вижу. Если его информация верна, то у нас большие проблемы. А если неверна и является той самой дезинформацией, то непонятно, зачем противник её решил нам скормить. И, главное, почему они так топорно сработали — привлекли совсем юного и явно неопытного предателя, — он показал пальцем на меня и добавил: — Правильно понимаешь, я о тебе.

— Да не предатель я! Сколько раз уже говорить-то можно. Не предатель — и всё тут! Не верите, спросите у лейтенанта Воронцова. Он подтвердит мои слова.

— Не подтвердит. Он пока в сознание не пришёл. Как придёт, мы с ним обязательно побеседуем. А сейчас надо выяснить, с каким заданием ты, со своими подельниками, хотел проникнуть в расположение наших войск. Кстати, кто, кроме Якименкова, ещё в твоей группе? Зорькин? Садовский? Это ваши люди? Где их завербовали? В лагере для военнопленных? Говори!

Младший лейтенант НКВД вновь стал подводить меня к мысли, что на самом деле я не боец красной армии, а точно такой же предатель Родины, как и ликвидированный мной Якименков.

Этим неверным и очень опасным для меня мыслям визави нужно было как можно скорее начинать противодействовать.

«И как можно жёстче! А то этот ретивый следак в своих размышлениях докатится вообще чёрт знает до чего!» — решил я и произнёс:

— Товарищ младший лейтенант, ну сами подумайте, если я вражеский шпион, зачем бы мне было нужно убивать Якименкова, который воткнул штык в спину лейтенанту Воронцову?

— Так вот какая у тебя припрятана защита? — вздохнул Горшков и закурил очередную папиросу. — Значит, ты так решил себя обелить. Значит, такой план у тебя. Ну, так я тебе скажу, что я все ходы твои знаю наперёд. Я на таких, как ты, собаку съел и слоном закусил. Так что знаю я ответ на твою легенду. Хочешь услышать? Тогда слушай. Я сегодня добрый, расскажу. Своего подельника ты убрал в тот момент, когда понял, что вокруг много живых свидетелей, которые запомнят твой поступок и впоследствии подтвердят, что ты целиком и полностью за Советскую власть. Мол, вот какой отважный красноармеец — убил врага. Мол, постарался спасти командира красной армии. Герой — не иначе. Но, тут ты, брат, ошибся. Органы не проведёшь! Мы тебя сразу раскусили и прекрасно знаем, что на самом деле действовал ты хотя и по ситуации, но такой способ внедрения был твоими хозяевами придуман уже давно. И является он запасным вариантом.

— Какой способ? Каким вариантом?

— Через кровь, — ухмыльнулся следователь. — Уничтожив своего дружка, ты подумал, что мы сразу же исключим тебя из списка подозреваемых в предательстве и работе на противника. И такое предположение тебе казалось вполне логичным. Ведь никто никогда не подумает о человеке плохо, коль он совершил такой хороший поступок — убил фашистского захватчика. И мы бы так и подумали. Но ты просчитался! Если бы не одно «но». Рассказывая нам свою якобы правдоподобную легенду, ты допустил ошибку в самом начале повествования. И знаешь, в чём она состоит? Всё очень просто! Никакого Забабашкина в военном госпитале города Троекуровск в те дни на лечении не было! На твою погибель, больничные карты пациентов, что там находились, были эвакуированы вместе с медперсоналом. Так что, Забабашкин, или как там тебя зовут на самом деле, твоя карта бита. И лучше бы тебе признаться во всём самому и раскаяться. Советская правоохранительная система гуманна, и если ты чистосердечно признаешься и всё, что знаешь о планах врага, подробно изложишь, то правосудие это оценит и пойдёт тебе навстречу — отделаешься тюрьмой, а не стенкой. Или дисциплинарным батальоном. Наверняка в этой кутерьме все дисбаты поголовно на передовую отправят или уже отправили. Чтобы кровью искупили! Вот и ты искупишь кровью. А там, глядишь, и в обычную часть переведут, так что давай, прекращай мне заливать. Называй свою настоящую фамилию, где и когда был завербован, кем, кто состоит в группе, ну и так далее, по порядку. Что я тебя учу? Ты ведь и сам всё прекрасно знаешь.

Насчёт столь радужной перспективы при признании остаться в живых лично я сомневался, и мои сомнения были вполне обоснованы. Времена сейчас суровые — Красная армия, неся большие потери, с боями отступает на восток. Немец прёт со страшной силой. Захвачены огромные территории страны. Потеряно колоссальное количество материальной части и сельскохозяйственных угодий. Вермахт взял в плен неимоверное число бойцов Красной армии, а миллионы мирных советских граждан оказались на оккупированных территориях, откуда их регулярными эшелонами отправляют в Рейх, где им суждено стать рабами. Всё это говорило о том, что сражающийся народ сейчас весьма зол и вряд ли будет гуманен по отношению к предателям. А в связи с тем, что как ни крути, а работники НКВД СССР тоже являются частью народа, на снисхождение этого самого народа врагам сейчас рассчитывать было бы слишком наивно.

Но дело в том, что я не был ни предателем, ни врагом. Поэтому вёл себя уверенно, абсолютно не чувствуя за собой никакой вины.

«О том, что в теле Забабашкина живёт другой человек, я, понятное дело, сообщать не собираюсь. В остальном же никаких других претензий ко мне со стороны НКВД не должно было быть. Как бы в дальнейшем ни сложилась моя судьба, оговаривать себя и признаваться в том, что я враг и шпион не буду. Пусть разбираются. А когда разберутся, то увидят, что я не вражина, а свой. Если, конечно, разберутся и, в горячке, как врага народа, не расстреляют. А ведь могут. Могут. Тут уж ничего не попишешь. Попадётся следователь-дурак, который властью упивается и дела шьёт, и подведёт под расстрел. Всё может быть, но, надеюсь, что Горшков не такой», — вздохнул я и, решив стоять на своём до последнего, твёрдо произнёс:

— Я уже сказал, что красноармеец Забабашкин. Никаким врагом я не являюсь. Всё это домыслы следствия, не имеющие под собой никаких реальных доказательств. И именно это является правдой!

— Ты, по своей фальшивой легенде, из Москвы на фронт сбежал?

— Так точно, — подтвердил я и сразу же опомнился. — Только не по легенде, а по правде. Из Москвы.

— Это неважно. Важно, что с Москвой вы у себя в разведшколе, когда легенду составляли, не прогадали. Язык у тебя подвешен, и словечки разные ты горазд вставлять: «домыслы», «реальные доказательства». Если бы в провинциалы бы тебя записали, сразу бы прокололся. У нас так не говорят, — усмехнулся тот, а затем повысил голос: — Но всё равно вы прокололись! Нет никаких Забабашкиных тут! А есть враг, пытающийся повести следствие по ложному следу! — прикрикнул хозяин кабинета. — Где доказательства того, что ты Забабашкин? Документы у тебя где? Нету? — он хмыкнул. — Нету! Кто может это подтвердить, кто ты такой? Никто? — и опять хмыкнул. — Никто!

— Лейтенант Воронцов может подтвердить, — напомнил я, цепляясь за соломинку.

— Он сейчас без сознания. Твой друг, которого ты ликвидировал, почти убил его. Так что неизвестно, выживет товарищ Воронцов или нет, поэтому на его слова не рассчитывай. Кто ещё может подтвердить, что ты находился в больнице на лечении?

— Не знаю, — пожал я плечами, лихорадочно пытаясь вспомнить ещё хоть что-нибудь из прошлой жизни парнишки. Но толком ничего вспомнить не удавалось, поэтому я, прищурившись чтобы свет не так ярко бил по глазам, предположил: — Наверное, меня может опознать командир той части, в которую меня зачислили добровольцем.

— Какой части? Номер? Где она располагалась? Куда отступила?

— Я не знаю. Воронцов знает. Он меня оттуда забрал. Поэтому должен знать.

— Удивительная история, как там тебя… гм, буду называть тебя пока Забабашкиным, — потушил визави папиросу. — Очень удивительная. Говоришь, что служил в Красной армии, но где именно — не помнишь. Кто командир — тоже не помнишь. Куда часть передислоцировалась — не знаешь. Тебе самому-то не смешно?

— Нет. Не смешно. Я не помню, потому что контузило меня, и я память потерял. Об этом Воронцов знает.

— Да прекрати ты уже товарища лейтенанта привязывать к своим показаниям! Воронцов то, Воронцов сё… Ты сам-то чего, вообще по легенде ничего не помнишь? Ни имени, ни фамилии?

— Имя… — задумался я. Рукавом белой рубахи, которую мне вместе с кальсонами выдали на смену грязной пижамы, вытер глаза, в задумчивости почесал лоб и, к моему удивлению и счастью, это неожиданно помогло. — Вы знаете, а ведь я, кажется, вспомнил, кто меня сможет опознать.

— Слушаю, — судя по звукам, младший лейтенант пододвинул к себе лист бумаги и чернильницу.

Глава 8

Алиби

— Меня в госпитале видела медсестра. Она передала меня товарищу лейтенанту, и тот стал помогать мне спускаться. А после этого…

— Дальше не надо. Ты про взрыв и подвал уже сто раз рассказал, — кашлянул тот. — Как фамилия медсестры?

— Гм, если честно, не знаю.

— Хорошо, как она выглядит?

— Э-э, этого я тоже сказать не могу. Я же в повязке на глазах был — после ранения.

— Ну, и как её искать, если ты ничего не знаешь?

— Я могу рассказать, что, как мне кажется, о ней знаю. Может быть, на основании моих слов удастся её найти? Тогда она, возможно, опознала бы меня и сказала, что я тот, кем представляюсь. Это стало бы подтверждением моих слов.

— Ну, что ты о ней знаешь? Какие приметы?

— Точных примет, естественно, не знаю. Но думаю, что она молодая девушка и, наверное, очень красивая.

— С чего ты взял? Ты же сам сказал, что в повязке на глазах был.

— Потому что голос у неё красивый — ангельский, — вспомнил я мягкий и ласковый голос медсестры.

Следователь фыркнул.

— Кроме голоса ещё что-нибудь помнишь?

— Не могу сказать точно. После этого столько событий произошло… Плюс, мне кажется, в больнице, при падении на лестничной клетке, или от взрыва бомбы, я ещё одну контузию получил. Поэтому в голове у меня всё изрядно перемешалось. Но мне кажется, что, вроде бы, зовут эту сестричку, Алёнушка.

— Алёнушка? Тогда тебя должны звать Иванушка. А ты говоришь, что Алексей, — подколол меня Горшков.

— Алексей, — подтвердил я, хотя это имя не было моим, и его я тоже узнал от Воронцова.

— Ну да ладно, это хоть что-то. Это мы проверим. А пока, — произнёс следователь, судя по звукам, записав мои показания, — пока посиди в камере и жди результатов следствия. — И крикнул в сторону двери: — Конвой!

В одиночной камере я просидел совсем недолго. Где-то через полчаса меня вновь отвели к следователю.

Войдя в кабинет, я сразу же понял, что Горшков там находится не один.

Так оно и было. Кроме него там присутствовала девушка, чей голос я сразу же узнал.

Вероятно, увидев меня, она сказала:

— Забабашкин, здравствуйте! Как я рада, что Вы живы!

И эта небольшая фраза, в очередной раз, полностью изменила мою судьбу.

— Здрасте, — облегчённо ответил я, осознавая, что теперь спасён.

Огромный груз переживаний свалился с моих плеч. Жизнь вновь обрела смысл. Теперь я знал, что мне поверят. Ведь как было бы глупо — попасть в другое время и бесславно сгинуть, так и не сумев помочь своему народу, своей стране.

Формальности заняли немного времени. Девушка правдиво рассказала все, что знало о Лёше Забабашкине: кто я, где лечился, и когда она видела меня в последний раз.

Когда у Горшкова вопросы к ней закончились, она произнесла:

— Товарищ младший лейтенант, я считаю, этого юношу необходимо как можно скорее показать Анне Ивановне. Это она проводила операцию по очистке глазных яблок. Вы же видите, у Алексея слёзы текут. Глаза явно воспалены. Нужно, чтобы его срочно осмотрел доктор. Если этого не сделать, Забабашкин может лишиться зрения!

Её голос и забота были настолько приятны, что, если бы я не плакал, то, возможно, стоило бы начать это делать. Шутка, конечно. Но всё же действительно очень приятно, когда ты находишься в сложной, и, быть может, безвыходной ситуации, когда судьба у тебя висит буквально на волоске, и тебе неожиданно приходят на помощь. Да не просто помогают, но ещё и заботятся с такой искренностью и добротой.

«Молодец, Алёнка! Век тебя не забуду! — пообещал я себе мысленно, а затем, чуть смутившись, добавил: — Только бы разглядеть тебя, как ты выглядишь. А то ничего не вижу из-за этих проклятущих слёз».

Однако слова словами, но следователь был не столь сентиментален, как моя спасительница. Слова медсестры он попросту проигнорировал, сказав лишь, что там, мол, видно будет.

Поблагодарив медсестру за помощь следствию и отправив её обратно в госпиталь, Горшков, судя по звукам, что я слышал, снял трубку и набрал номер на диске телефонного аппарата.

Когда на том конце провода ответили, он представился, а затем выслушал доклад. Через пару минут следователь повесил трубку и обратился ко мне вполне дружелюбным тоном:

— Что ж, Забабашкин, считай, что наполовину я тебе поверил. А сейчас будем смотреть на ещё одно опознание. Гриша очнулся. Так что пойдем, проверим показания твои.

— Пойдёмте, — обрадовался я, вскакивая с табурета. Хотел было идти, но ничего видеть из-за слёз не мог, а потому попросил об услуге: — Только, товарищ младший лейтенант, не могли бы Вы меня взять за руку, а то я не вижу ни хрена.

Потихоньку дошли до больницы, где, к счастью, очухавшийся после операции Воронцов не только меня узнал, но и ослабшим голосом рассказал своему подчинённому, коим, как оказалось, являлся Горшков, как героически я воевал. Когда же лейтенант узнал, что я не только его спас, но и уничтожил попытавшегося его убить предателя, то вообще заявил, что таких людей в своей жизни он не встречал и что я достоин, как минимум, ордена Красной Звезды.

Этот орден, учреждённый в 1930 году, вручался, в том числе и за мужество и отвагу при исполнении воинского долга, и был очень почётен.

Лестные слова лейтенанта обо мне были очень приятны слуху, однако в том, что такую, без сомнения высокую награду, я смогу получить в ближайшее время, у меня были серьёзные сомнения. Не до этого сейчас. Сейчас идёт всеобщее отступление, сдача городов и потеря территорий. А те контратаки, которые Красная армия предпринимает, не приносят существенного результата. Враг продвигается вглубь страны, повсеместно сея панику и принося разорение. Разве в такой обстановке до орденов и медалей?

Поэтому, хотя и сомневался в том, что этот красивый орден в виде пятиконечной звезды красного цвета, будет в ближайшее время сиять у меня на груди, противиться этой идее не стал. Сердечно поблагодарил лейтенанта за признание моих скромных заслуг и посетовал на то, что для начала, перед вручением, неплохо было бы показать меня врачу, чтобы тот решил проблему слезоотделения.

— Ибо я не вижу ни хрена, товарищи командиры! — честно признался я и попытался пошутить. — Даже орден свой не увижу, если и дальше так пойдёт!

На том и порешили. Горшков позвал главврача, и та согласилась меня осмотреть, пригласив к себе в кабинет.

Но перед тем, как уйти, я поинтересовался у Воронцова про его ранение. Оказалось, всё было не так плохо. Штык, пройдя рядом с правой лопаткой и выйдя в области груди, по чистой случайности никаких важных органов не задел. Операция прошла успешно, и как утверждали оперирующие и наблюдающие врачи, предпосылок для сильных волнений и переживаний они не видят.

— Ну что ж, красноармеец Забабашкин, благодарю тебя за службу и спасение моего командира! — пожал мне руку Горшков, как только мы вышли из палаты.

— Служу… — начал произносить я и замялся, точно не зная как продолжить.

Дело в том, что на этот момент я особо никогда внимания не обращал, потому что данная информация, в общем-то, для меня была лишней. Но вот сейчас, когда это дело коснулось непосредственно меня, я немного растерялся.

И действительно, как принято отвечать-то в этом времени? В дореволюционной, царской России, вышестоящему начальству отвечали: «Рады стараться!». При временном правительстве Керенского, я не помнил или даже не знал, как говорили. А вот после Великой Октябрьской Социалистической Революции вроде бы на похвалу командиров нужно было отвечать: «Служу трудовому народу». И будет это вроде бы до войны. А уже потом, поменяться на другое приветствие. Но вот когда конкретно это произойдёт, я совершенно не помнил. Однако отвечать что-то было нужно.

А потому махнул на всё рукой и закончил фразу почти шёпотом, так как мне казалось, будет правильным: — … трудовому народу!

— Что? — переспросил Горшков.

— Э-э, Служу трудовому народу! — уже менее уверенно повторил я.

По недовольному лицу НКВДэшника, по его нахмуренным бровям и буравящему взгляду понял, что ошибся со своим приветствием.

— Не знаешь ты воинский устав Забабашкин, — покачал головой он. — Как же ты нормы ГТО сдавал?

— Да, сдал как-то, — пожал я плечами и неуверенно уточнил: — Вы хотите сказать, что нужно говорить: Служу Советскому Союзу?

— Точно так и нужно говорить! Именно так, и никак иначе. Приветствие «Служу трудовому народу» использовалось до 1937 года. А потом вышел приказ номер двести шестьдесят от 21 декабря 1937 года, — и младший лейтенант и процитировал: — Введено Уставом Внутренней Службы РККА Статья 31 Устава: «Если начальник благодарит — воинская часть или отдельные военнослужащие отвечают: „Служим, или служу, Советскому Союзу“».

— Вот как?! Гм, удивительно, — хмыкнул я, задумавшись.

Мне казалось, что это приветствие будет рождено позже, где-то в 1943 году, вместе с введением погон. Ан нет, оказалось, что это приветствие появилось на несколько лет раньше.

Ну, а раз так, то нужно было немедленно исправляться, и я, вытянувшись по стойке смирно, громко и чётко произнёс:

— Служу Советскому Союзу! — как и полагается, в эти годы, ответил я и, пользуясь, случаем поинтересовался: — А кожанку мою трофейную вы мне вернёте?

— Вернуть-то верну, но к чему она тебе? Тебе по уставу её носить не положено, — ответил тот, а потом добавил: — Разве что в свободное от службы время. Только где его сейчас взять? — он вздохнул и добавил: — Как выпишут из госпиталя, придёшь к нам в отдел, отдам.

— Товарищ следователь, а можно вопрос?

— Давай. Только быстро. Дел много. Я и так полдня с тобой прокопался.

— Скажите, я просто никак в толк взять не могу, зачем предатель Якименков решил открыться и напасть на товарища лейтенанта государственной безопасности? Я и так думал и сяк, никак понять не могу. Ведь он же — враг этот, уже можно сказать, что втёрся к нам и в доверие. Так зачем он проявил себя?

— Точно сказать тебе не могу, — доставая пачку папирос, сказал НКВДэшник, — но есть предположение. Якименков этот, скорее всего, получил задание с отступающими нашими бойцами влиться в наши ряды. Легализоваться и дальше уже заниматься саботажем, организацией паники и тому подобным вредительством. Начать дать свою грязную работу, он, скорее всего, должен был незадолго до начала ожидаемого нами немецкого наступления. И так бы всё и произошло, если бы вы с товарищем Воронцовым немецкого офицера бы не захватили. Это-то и поменяло его планы. Вероятно, он подумал, что если спасёт этого Шульца, то немецкое командование его отблагодарит. И нужно сказать, он был в своих размышлениях прав. В портфеле были важные карты и ценные сведения, так что немцы были бы очень рады, если бы у нас этих сведений не было.

— Ясно. А ещё один вопрос можно? — поинтересовался я и, увидев, что тот недовольно поморщился, быстро произнёс: — Совсем маленький.

— Ну?

— Вопрос такой: Вы же сразу, с первых минут знали, что я не немецкий шпион? Ведь знали? Я прав?

— Может, и знал, — ехидно уставился он на меня и с ленцой добавил. — И что?

— Как что?! — искренне возмутился я. — Тогда зачем вы меня обвиняли и мариновали?!

— Как ты называешь: мариновали, мы тебя, потому что ты был в окружении. Так положено. Так что не надо учить меня делать мою работу, — холодным тоном отрезал НКВДэшник, но потом, вероятно осознав, что общается с семнадцатилетним пацаном, к тому же захватившим ценного языка, заметно потеплел и более мягко сказал: — Так было надо, Алексей. Ты пережил серьёзное испытание. Общался с немецким шпионом. Я должен был заставить вспомнить тебя всё в мельчайших деталях, — похлопал меня по плечу и повторил: — Это моя работа.

Горшков отпустил конвоира, что непрестанно следовал за нами, а сам, рассказывая по дороге, проводил меня до кабинета главврача. Из его слов я понял, что Анна Ивановна Предигер ранее была главврачом больницы в Троекуровске, а ныне стала руководителем госпиталя, что расположился в здании школы.

Она приняла меня буквально сразу, как только следователь заглянул в её кабинет.

— Да-да, конечно, входите, — произнёс глубокий голос, который, вероятно, принадлежал женщине средних лет.

Младший лейтенант завёл меня в кабинет, усадил на кушетку и, сказав, что подождёт в коридоре, ушёл.

Ну а мной, наконец, занялся настоящий врач.

Как оказалось, она, кроме всего прочего, была ещё окулистом и хирургом. И именно она занималась моими глазами в прошлый раз, когда мы с Воронцовым ехали в Троекуровск на вокзал и, попав под обстрел, угодили в больницу.

— Всё не так плохо, как могло бы быть, да-с, — произнесла она, закончив рассматривать покраснение левого глаза. — Очень плохо, дорогой товарищ, что вы раньше положенного срока сняли повязку. Может быть осложнение, да-с. Но, к нашему обоюдному счастью, пока я этого не вижу. Так что, вполне возможно, если вы будете соблюдать рекомендации, что я вам дам, то выздоровеете очень скоро.

— Я готов, — произнёс я, после разрешения закрыть веки.

— Сейчас я попрошу медсестру ещё раз промыть раствором вам глаза и пропишу капли. Но всё это лечение будет напрасно, если Вы сами не будете заботиться о себе. Ну и капельки три раза в день закапывать не забывайте, да-с.

— И что мне делать?

— Во-первых, не трогать глаза руками. Не чесать. Не царапать ногтями. Занесёте инфекцию и вообще можете лишиться зрения. Помните это! Гигиена, и ещё раз гигиена! А во-вторых, стараться избегать дневного света хотя бы неделю. Роговицы глаз получили небольшие повреждения. Они очень долго заживают. Из-за травмы у вас повышена светочувствительность. Яркий свет глаза раздражает и, происходит то самое, что Вы назвали «слезоотделение». Как результат, вы мало того, что не видите, так ещё и постоянно, вытирая текущие слёзы, тревожите их. Этого надо избегать. Ну и капельки, три раза в день закапывать не забывайте, да-с.

— С капельками понятно, — согласился я, — но вы мне что, опять хотите повязку на глаза сделать? — и буквально почувствовал шестым чувством, что сейчас прозвучит утвердительный ответ на мой вопрос, напомнил: — В десяти километрах от нас немцы. Они вот-вот начнут наступление.

— Помню, как уж тут забудешь, — горестно вздохнула доктор, поднялась со стула, судя по размытому силуэту, подошла к шкафу, что стоял у дальней стены, открыла там дверцу, покопалась, и, что-то взяв в руки, вернулась ко мне и, вложив в ладони, сказала: — Вот, возьмите. Как Алёнка промоет глаза, и капли закапает, Вы сразу же наденьте эти окуляры и носите на здоровье. Без надобности не снимайте.

Судя по форме предмета, что она мне дала, это были очки с круглыми стёклами. На мгновение, приоткрыл глаз и, даже невзирая на расплывчатую картину, что увидел, я понял, что форма и вид этих «окуляров» говорит о том, что они являются точной копией тех очков, что носил кот Базилио в советском кинофильме о приключениях Буратино.

«Ну да, мне было не до эстетики. Если доктор считает, что они мне помогут, и если они и взаправду помогут, то буду ходить в том, что дали и моську тут воротить, заботясь об эфемерной потенциальной непрезентабельности внешнего вида, просто глупо», — хмыкнул я, начав протирать стёкла краешком нательной рубахи.

Анна Ивановна похлопала меня по плечу и вышла, сказав, чтобы я ждал.

Ожидание продлилось недолго. Минут через пять дверь распахнулась, и я услышал тот самый прекрасный голос, который меня сегодня спас:

— Забабашкин, Вас отпустили?

— Да, Алёна, простите, не знаю Вашего отчества, — покивал я.

— Игоревна, — чуть смущённо произнесла та.

Её приятный голос успокаивал, и на душе появилась волнительная радость.

«Ничего себе, неужели я влюбился? Интересно, а она симпатичная? — неожиданно пришли в голову мысли. И я их сразу же постарался прогнать прочь. — Да какая разница, симпатичная она или нет? Может быть, она вообще замужем! Главное, что она уже третий раз за мою жизнь, старается мне помочь!»

Медсестричка тем временем подошла к тумбе, на которой стояли какие-то банки, открыла одну из них, перелила жидкость в миску и, подойдя ко мне, попросила поочерёдно приоткрывать веки. Сама же макала в эту жидкость вату и протирала ей область глаз.

После нескольких таких процедур она просушила мне лицо марлей и в каждый глаз закапала глазные капли, после чего протянула этот пузырёк с каплями мне.

— Закапывайте их себе, Забабашкин, три раза в день. По две капли. Запомнили?

— Да, — кивнул я.

— Доктор сказала, что пару дней будете у нас под наблюдением, так что капать пока буду их Вам я. Приходите в процедурный кабинет. Он оборудован примерно по центру этого этажа. Увидите, там табличку на двери прибили. Ну, а если вдруг там никого не будет, то закапывайте сами. Я могу быть на операции или ранеными заниматься. Их сейчас много. Но, когда я там есть, то приходите, всё сделаем в лучшем виде!

— Как скажете. Раз надо, то готов отбросить свою гордыню и полностью поступить в Ваше распоряжение, — пошутил я, улыбнувшись размытому силуэту девушки.

К моей радости, капли почти сразу начали действовать. Ощутил даже какое-то лёгкое жжение. Надел очки, поморгал и открыл глаза. Слёзы почти перестали течь и я, обрадовавшись этому факту, посмотрел на свою спасительницу.

Напротив меня стояла красивая девушка, которой было на вид около восемнадцати-двадцати лет. Светлые русые волосы заплетены в длинную косу, немного курносый нос в озорных веснушках. Приятные, чуть пухленькие губки. И красивые, бездонные голубые глаза, в которых я сразу же утонул. Всё это говорило лишь об одном — я наконец-то встретил ту, которую не смог встретить за всю свою прошлую жизнь.

Глава 9

Подкрепление

Алёна довела меня до палаты и убежала по своим делам. А я ошарашенный остался стоять в коридоре, смотря на старые доски пола и пытаясь прийти в себя.

«Ничего себе меня прибило. Что это? Никогда такого со мной не было. Может быть, гормоны играют, тестостерон стучит по мозгам? Не знаю, но состояние крайне непонятное».

Внутри всё колыхалось и не могло никак успокоиться. Может быть, это действительно была любовь? По ощущениям, наверное, она должна ощущаться именно так. Впрочем, в этом я не уверен. В той жизни я, очевидно, никого не любил, раз такое чувство на меня нахлынуло впервые. А может быть и любил, но любил когда-то очень давно. Да так давно, что даже и не помнил столь ошеломительного спектра эмоций.

Однако любовь или не любовь, но с этим надо было разбираться после.

Пару раз глубоко вдохнул, выдохнул и потряс головой, пытаясь прогнать оттуда непонятные видения. Через полминуты сердце и пульс более-менее нормализовались и я, нарочито громко покашляв в кулак, открыв дверь, вошёл в палату.

Это было небольшое помещение в виде обычной комнаты с одним окном. Шесть кроватей располагались вдоль стен, по три слева и справа. Рядом с каждой стоял стул, который использовался для укладки личных вещей вместо положенной тумбочки. Все койки, кроме одной, были заняты замотанными в бинты ранеными красноармейцами. Всем досталось от войны по-своему. У кого-то была замотана рука, кого-то нога, а у кого-то голова.

Оценив обстановку, поздоровался и представился.

— Красноармеец Алексей Забабашкин. Глаза зацепило.

— Э-э, здравствуй, — произнёс усатый мужчина примерно пятидесяти лет с перебинтованной шеей. — Забабашкин, значит. Интересная фамилия.

— Какая есть, — пожал я плечами.

— Так тебя зрения лишило?

— В общем-то, да…

— Эва, не повезло тебе, паря. Как же тебя так угораздило-то?

— Да вот, от взрыва землёй зацепило.

— Бедолага… Ну, ты проходи, не стой в дверях. Располагайся. Только, — он осёкся. — Э-э, то есть, погоди! Сейчас я встану, и помогу.

— Да не надо. Я сам, спасибо, — отмахнулся от предложения.

Под взглядами раненых бойцов прошёл к свободной койке и, сев на неё, посмотрел вокруг. Привычные белые стены, белёный потолок и играющий в ветвях деревьев повеса-ветер за окном. Почти всё точно так же, как и в моём родном времени, с той лишь разницей, что я не там, а тут, и сейчас идёт самая ужасная за историю человечества война.

Обратив внимание, что на стоящем рядом с моей кроватью стуле лежит газета, взял её в руки. Это оказалась «Правда», выпущенная пару недель назад.

Читать совершенно не хотелось, и, в общем-то, делать этого я и не собирался. Газету же взял просто для того, чтобы хоть как-то погасить неловкость первых минут адаптации, когда попадаешь в чужой коллектив. Ведь сейчас внимание всех пятерых пациентов госпиталя было приковано исключительно к моей персоне. Я это прекрасно видел через тёмные очки, в то время как раненые не могли увидеть направление моего взгляда.

Чтобы отвлечься, пробежался по заголовкам газеты.

«Великая дружба народов». «От Советского Информбюро». «Двенадцатидневная операция». «В боях и маршах». «Трудящиеся предлагают создать фронт обороны». «Крупные волнения в Югославии». «Напряжённое положение во Франции».

Прочитав последний, хмыкнул и вернулся на первую страницу.

В этот момент мне показалось, что вокруг установилась буквально звенящая тишина, нарушаемая лишь дальними звуками артиллерийской канонады. Поднял глаза, и посмотрел на удивлённо разглядывающих меня больных.

— Я что-то не то сделал? — повернулся я к усачу.

— Да нет, не то что бы… Только нам сказали, ты слепой совсем, — ответил тот замявшись. — А ты, вроде как, видишь. Как же так?

— Я не слепой. Это мне просто очки такие выдали. Чтобы на свету глаза не слезились. Мне пока на свет яркий смотреть нельзя, сразу в крота превращаюсь.

— Ах, вот оно как, — облегчённо вздохнул тот усмехнувшись. — То-то я смотрю — слепой, а читает! Тогда давай знакомиться, — и вновь хохотнув, стал представлять соседей по палате. — Этот, что у окна — красноармеец Никита Белов. Этот, что напротив, он — красноармеец…

Раненый продолжил представления, постоянно произнося перед фамилией слово красноармеец, а я задумался. Для моего уха, слово красноармеец звучало немного непривычно. Казалось, что я нахожусь не в 1941 году, а почти на четверть века ранее, во времена Великой Социалистической революции. Именно с революцией у меня ассоциировалось слово красноармеец и казалось, что в этом времени оно уже давно было заменено на привычное слово — солдат.

Но на самом деле, это было совершенно не так. Сейчас, в этом времени, слово солдат фактически является ругательным. И тут дело не в том, что напавшие на нашу страну немецкие военнослужащие именуются солдатами, а в том, что слово солдат ассоциируется с прошлыми, дореволюционными, царскими временами. В связи же с тем, что сейчас культивируется совсем другая идеология и другой образ жизни, многое дореволюционное отметается и считается анахронизмом. Сейчас советские военнослужащие называются либо красноармейцами, либо военнослужащими рядового состава, либо бойцами Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА).

Официально в вооружённых силах СССР категория солдат будет введена лишь в июле 1946 году.

Однако неофициально оно начнёт появляться в разговорах и печати значительно раньше. Многие считают, что произойдёт это благодаря советскому писателю Александру Трифоновичу Твардовскому. Именно он впервые в печати употребит это слово по отношению к военнослужащему в своей поэме «Василий Тёркин», в новелле «Два солдата», которая впервые увидела свет в 1942 году. Нужно сказать, среди командного состава обращение в поэме солдат, вызвало — неудовольствие. А вот рядовому составу «старорежимное» словечко, неожиданно пришлось по душе.

Кстати про командный состав. С ним тоже сейчас не все так, как в 2000-х. В этом времени нет никаких офицеров. И слова такого нет. Оно тоже считается «старорежимным» и ругательным. Руководство военнослужащими осуществляют красные командиры. Офицерами они станут только в 1943 году.

Но всё это будет потом. А сейчас мне нужно было намотать себе на ус, что к солдатам нужно обращаться — красноармеец, либо боец, а к офицерам — командир или по званию.

Старший по палате перечислял имена и фамилии бойцов, включая себя, а я, улыбаясь, добродушно кивал, но особо кто есть кто, не запоминал. Будет время, установим контакт. Сейчас же мне хотелось только одного — расслабиться и отдохнуть.

Когда Апраксин Николай Дмитриевич, закончил представления, я сказал:

— Очень приятно, товарищи. Извините меня, но я только из окружения. Сутки не спал. С ног валюсь от усталости. Поэтому, разрешите, я, пожалуй, посплю.

И увидев понимающие кивки, лёг на кровать, снял «окуляры», положив их на стул, отвернулся к стенке и тут же отключился. Напряжение последних часов, измотанность нервной системы и усталость организма дали о себе знать — заснул мгновенно, едва голова коснулась подушки.

Проснулся, когда на улице уже наступил вечер.

Увидев, что я надеваю очки и собираюсь встать, Апраксин сказал:

— Алексей, тут ужин приносили. Вон, на подоконнике твой стоит. Поешь. Мы тебя будить не стали, уж больно сладко ты спал — повариха даже не смогла тебя растолкать. Так что поешь, подкрепись. Еда — она тоже лечит.

— Большое спасибо, — поблагодарил я, вспомнив, что нужно закапать капли в глаза.

«Однако перед этим неплохо бы умыться».

— Ляксей, ты ежели куда идёшь, дверь открой пошире, и не закрывай, — попросил он, видя, что я поднялся. — И воздуха больше, и репродуктор будет слышно лучше, ежели он заработает. Вроде бы в девять вечера будет сводка новостей. Может, хоть узнаем, что и как на других фронтах деется.

Я посмотрел на круглые настенные часы, что висели на стене в коридоре и были мне видны с моего места. Они показывали без четверти девять. А, значит, до так ожидаемого сообщения ещё есть время. Сходил умыться, прогулялся по коридору и ровно в 21:00 вернулся в палату.

Радио не подвело и, в ожидаемое время, из динамиков донёсся вызывающий дрожь и волнение голос диктора:

— Внимание! Говорит Москва! От советского Информбюро!

Оказалось, что это была вечерняя сводка боевых действий, прошедших за день.

Диктор, чётким и поставленным голосом сообщал, что:

«В течение 11 августа наши войска продолжали бои с противником на Сольцком, Смоленском, Белоцерковском и Уманском направлениях».

«Наша авиация продолжала наносить удары по мотомехчастям и пехоте противника, атаковала его авиацию на аэродромах, а также бомбила крупнейший железнодорожный мост…»

«Разведчик Энского полка…»

«Советские артиллеристы и зенитчики…»

«В районах Западной Белоруссии, захваченных немецко-фашистскими войсками, с каждым днем все шире разрастается партизанское движение…»

Из этих сообщений следовало очевидное: страна воюет, страна сражается, и страна собирается в этой войне победить. Все присутствующие свято верили в это, и, когда сводка закончилась, люди, находящиеся в коридоре, принялись живо обсуждать услышанную информацию.

Однако продолжались обсуждения недолго. Через полчаса была отдана команды «Отбой!» и весь персонал и все пациенты госпиталя разошлись по своим местам.

Упав на свою кровать, я хотел было полежать и хорошенько обдумать всё случившееся со мной. Ведь до этого момента у меня на обдумывание своего положения попросту не было времени, однако и сейчас у меня не получилось это сделать. Только я собрался было по полочкам начать раскладывать свои приключения, как взял, да и провалился в глубокий сон.

Что конкретно мне снилось я, как часто это бывает со снами, не помнил. Вроде бы во сне я куда-то бежал, и, вроде бы, за мной кто-то гнался. То ли немцы, то ли фиг знает кто, но, когда проснулся от крика «Подъём!» понял, что почти не выспался. Это расстроило. Не хотелось быть весь день сонным как муха.

Надел очки и, посмотрев на настенные часы, очень удивился поняв, почему именно я не успел отдохнуть. Стрелки часов показывали, что сейчас три часа ночи.

— А чего так рано разбудили? — задал вопрос кто-то из раненых.

— Сейчас узнаем, — произнёс Апраксин, которого я запомнил из-за возраста (он был самый старый в палате, да ещё и с пышными усами).

В коридоре вновь прозвучала команда: «Подъём!», после которой, в этот раз, было добавлено ещё одно предложение: «Кто в состоянии ходить и держаться на ногах, выходи на построение!»

— Нас зовут, — констатировал я очевидное и, потерев ладонями лицо, чтобы прогнать остатки сна, поднялся на ноги.

Надел выданные мне тапочки и, выйдя в коридор, увидел, что из других палат выходят такие же, как и мои соседи по комнате, забинтованные, получившие раны в бою бойцы.

У оборудованного в рекреации медицинского поста, держа папку с бумагами в руке, стоял какой-то неизвестный мне полковник. Рядом с ним находился подполковник, майор и перебинтованный Воронцов, который, к моему великому удивлению, держался на ногах довольно уверенно. Чуть неподалёку от него стоял Горшков и ещё два бойца НКВД — вероятно, охрана.

Спросонья, толком ничего не понимая, построились в неровную шеренгу.

«Замкомдив!» «Неверовский!» «Пётр Павлович!» «Гм, и чего же он тут? Случилось что?», — зашуршали голоса в строю.

Подождав, пока раненые более-менее успокоятся и выровняются, полковник сделал шаг вперёд, осмотрел нас и твёрдым, но усталым голосом, произнёс:

— Товарищи! Обстановка на нашем участке фронта сложилась крайне непростая. Наша бригада понесла тяжёлые потери в боях и при отступлении. Комдив Евстафьев героически погиб, поэтому над остатками воинских соединений, что стягиваются в город, принял командование я, — он поправил повязку на плече. — Многие из вас знают, что я тоже был ранен и находился тут на лечении. Но сейчас, товарищи красноармейцы, мне пришлось встать в строй. По нашим разведданным, завтра утром противник нанесёт одновременный удар по городам Листовое, Прокофьево и Новск, в котором мы с вами сейчас находимся. Как многие из вас знают, все эти населённые пункты расположены вдоль реки Багрянка, и, завладев хоть одним из них, противник создаст плацдарм на нашем берегу для обеспечения своего дальнейшего наступления. Несмотря на дождь, что идёт, река за это лето сильно обмелела и во многих местах есть брод. Поэтому немецкие танки почти без проблем смогут выйти на наши позиции и развернуться для атаки. Вчера весь день фашисты стягивали резервы. Зная об этом, штаб фронта послал к нам подкрепление — мотострелковый полк, — среди бойцов наметилось заметное оживление. Впрочем, через секунду оно полностью исчезло. — Но, он, товарищи, попал под бомбёжки и был полностью разбит на марше в тридцати километрах восточнее Новска, как только вышел из города Чудово. Поэтому подкрепления не будет, и нам приказано рассчитывать на свои силы. А сил у нас, товарищи красноармейцы, не так много. В городе, который нам необходимо защищать любой ценой, нет больших воинских соединений, а лишь разрозненные группы вышедших из окружения красноармейцев. — Повисло гробовое молчание. Комдив обвёл всех нас тяжёлым взглядом и с болью в голосе продолжил: — Но отступать, товарищи, нам никак нельзя. И мы, и наши соседи слева и справа, которые обороняют города Листовое и Прокофьево, должны остановить врага и обеспечить отход наших войск из Новгорода, для того, чтобы дать им время приготовить новый рубеж обороны. Сейчас каждый человек на счету. Против нас и наших соседей противник выдвигает, части пехотной дивизии вермахта с приданной ей танками и авиацией. Штаб фронта знает об этом и уже формирует новую бригаду, которая в самое ближайшее время выдвинется к нам на подмогу. Но до подхода резерва мы должны выстоять. И мы обязательно выстоим! Рассказал я вам всё это, без чинов и без утайки, потому, чтобы вы все до единого, полностью осознали серьёзность нашего положения! Сейчас у нас в строю очень мало бойцов и каждый из них на счету. Поэтому товарищи красноармейцы, находящиеся на лечении, нам нужна ваша помощь. Не приказываю, но прошу, — он окинул взглядом нашу шеренгу и с ноткой стали в голосе отчеканил: — Кто способен держать оружие в руках, выйти из строя — шаг вперёд!

Все присутствующие прекрасно понимали, что если сам новый командир дивизии просит раненых о помощи, не спустив это поручение низшим чинам, то, значит, дела обстоят совсем плохо. Вероятно, предполагается, что немецкая атака будет настолько мощной, что находящихся в наличии сил явно не хватит. А раз так, то было очевидно и другое — вряд ли совсем небольшое количество раненых хоть как-то сможет изменить сложившуюся обстановку, если на нас прёт целая дивизия, которая, по меньшей мере, насчитывает в своём составе около тринадцати тысяч гитлеровцев.

Но никто не дрогнул и вперёд вышли все. Все семнадцать человек.

Глава 10

Подготовка

Услышав, что людей не хватает, я, разумеется, как и все, без раздумий, шагнул вперёд.

Я понимал всю сложность сложившейся ситуации и хотел помочь. Тем более что в очках я, в общем-то, мог видеть и днём. Да ещё как видеть. При желании мог точно так же сфокусировать зрение и видеть так далеко, что, в общем-то, и бинокль был не нужен. Конечно, глаза всё ещё немного слезились и ночью, и днём, но я надеялся, что капли, которые, очевидно, уже начали действовать, в конце концов, меня вылечат, и слёзы в таких объёмах течь перестанут.

Однако, по большому счёту, именно сейчас это было абсолютно неважно. Есть у меня пятьсотпроцентное зрение или нет, на моё решение встать в строй это никак не влияло. Враг собирается напасть на город, уничтожить всех нас и продолжить наступление, а потому удержать Новск наша обязанность, наш долг.

— Другого я и не ожидал! Спасибо вам, братцы! — произнёс полковник, сделал поклон головой и, развернувшись, в сопровождении нескольких командиров направился в сторону кабинета главврача.

Оставшийся с нами неизвестный мне подполковник взял в руки лист бумаги и обошёл строй. Он узнавал фамилию, звание, а после этого определял в то или иное воинское подразделение, после чего называл место сбора.

Меня и ещё несколько человек распределили во второй взвод первой роты. Нам сказали ждать в соседней рекреации, куда должен будет подойти наш новый командир.

Пройдя туда вместе со всеми, через какое-то время заметил, что мимо нас в компании с лечащим врачом и распределившим нас подполковником проходит мой знакомец Воронцов. Он придерживался за забинтованную часть груди и о чём-то спорил.

«Неужели тоже в бой собирается идти? Конечно, врачи сказали, что ранение у него хоть и сложное, но важные органы не задеты. Но всё равно, его ж насквозь предатель штыком проколол. И гляди ж ты, нашёл в себе силы выйти из палаты и принять участие», — удивился я и посмотрел в окно.

А там, за стеклом, в прифронтовом городе, на который опустился густой туман, царило кажущееся отсюда хаотичным движение. Город готовился к бою. Каждую минуту то туда, то сюда проезжали грузовые машины, в кузове которых виднелись металлические ежи и мешки с песком. Прошло несколько небольших, не более десяти человек, групп красноармейцев. Также несколько гражданских с лопатами и кирками, погрузившись в прицеп трактора, вероятно, отправились строить фортификационные сооружения. Неизвестно было, что они впятером смогут накопать хоть немного значимое за столь короткий срок, ведь наступление ожидалось утром, но выбирать не приходилось — всё же хоть что-то, вполне возможно, вырыть сумеют. Ещё один трактор проехал с одной стороны улицы на другую, везя за собой пушку небольшого калибра. И хотя данную артиллерийскую систему я разглядеть сумел в мельчайших деталях, что именно это была за модель, определить не смог по известной причине. Ни в этой жизни, ни в той артиллеристом я не был, а пушки видел только в музее и кино.

Вскоре к нам подошёл седовласый пятидесятилетний мужчина в форме.

— Старшина Свиридов Варлам Тимофеевич, — представился он и сразу же уточнил: — Это вас приписали к второму взводу первой роты?

— Так точно! — ответил самый взрослый из нас, Апраксин.

При этих словах он поправил на голове воображаемую пилотку и встал по стойке смирно. Его движение не осталось незамеченным, и все улыбнулись.

— Тогда, ребятки, вы мои. Сейчас и выдвинемся. Но прежде давайте-ка я выдам вам ваши документы.

Сказав это, стал называть фамилии, и когда раненый откликался, то он выдавал книжку красноармейца. В самом конце получил свой документ и я. Быстро просмотрел документ и убедился, что там записаны мои имя, фамилия и отчество. За отсутствием карманов пришлось книжицу держать в руках.

— Ну что, все получили? Вот и ладненько. Айда за мной.

— Как? Вот так, без одежды? — удивился Апраксин. — Мы ж в больничном все.

— Тут до склада недалеко. Никто ваши причинные места в темноте не увидит, тем более на улице туман и дождя нет. Так что не вымокнете, споро дойдём. А там ужо и справную форму получите, и оружие. После на вверенные нам позиции выдвинемся. Никому не отставать и не теряться. Времени у нас немного, командиры говорят, как рассветёт, так немец и попрёт.

Раненые забрали с собой прописанные мази и таблетки, я капли взял, которые также пришлось держать в руках, и кто в чём был, спустились вниз, после чего направились за нашим новым командиром.

По дороге старшину спросил длинный, худой и сутулый боец с болезненным лицом, по поводу соотношения сил.

— Не хочу вас пугать, но и скрывать не буду. Вроде, против наших позиций сосредотачивается три полка, — нехотя ответил тот и сразу же решил подбодрить. — Но вы не бойтесь, у нас и пушки есть, и пушкари имеются. Мы их всех враз, как орехи перещёлкаем.

— Три полка? А это сколько человек личного состава? — решил уточнить боец с перевязанной кистью руки.

— У них батальон вроде бы человек 1000–1500 солдат. В пехотном полку кроме всего прочего, два пехотных батальона. Получается, что численность полка, где-то, в полку тышы две с половиной. А там три полка. Так что, если математику кто изучал, то нужно умножить на три.

— Значит их семь тысяч с гаком. А нас сколько?

— Точную информацию я тебе сказать не могу, потому что не знаю. Но ты же сам видел на построении. Командует нами заместитель командира дивизии, который сейчас считай что комдив. А значит нас, как минимум, дивизия. Помнишь сколько человек по штату в советской общевойсковой дивизии?

— Четырнадцать тысяч, вроде бы, — неуверенно протянул красноармеец.

— Не вроде бы, а точно. Так что, как видишь, числом мы их явно превосходим.

— Но замкомдив Неверовский говорил, что против нас тоже дивизия действует.

— На совещании командиров сказали, что разведкой было установлено, что их дивизия врага будет атаковать сразу три города, что находятся от них за рекой. Но там не только пехотная дивизия. Там другие ещё части есть В том числе вроде бы даже танковые формирования. Сказали, что против нас будет идти три полка, — пояснил старшина и хохотнул: — А тебе, что, мало? Не боись, на твой век немчуры хватит. Ты только в бою не зевай. Как увидишь, сразу бей. А то не достанется ничего, и вернёшься домой без медалей да орденов.

Бойцы его радости явно не разделяли. Все понимали, что раз их призвали в окопы с лечения, то, значит, дела на передовой не ахти. Также все знали, что при отступлении в этот городок стянулись лишь малочисленные группы красноармейцев, успевших выйти из окружения. Тогда о каких четырнадцати тысячах говорят командиры? Ведь серьёзных воинских отрядов на улицах видно не было. Можно, конечно, было предположить, что все войска сейчас находятся на своих позициях, занимая оборону на передовой, но это никак не вязалось с тем, что только что было в госпитале.

И это прекрасно понимали все. А потому ожидаемый вопрос не заставил себя ждать.

— Да ладно тебе, старшина, скажи правду. Ведь, если бы было так, как ты говоришь, то нас бы с больнички разве дёрнули? Тут не дети собрались. Всё поймём, — остановил его за плечо Апраксин.

Они с ним были ровесники, и потому тот счёл возможным такое нарушение субординации.

Свиридов остановился, обвёл нашу пятёрку посмурневшим взглядом и, посмотрев по сторонам, негромко произнёс:

— С вами, чуть больше сотни.

— Э-э, то есть, это с ранеными, которых сейчас распределили? — широко открыл глаза боец, у которого было перевязано бедро.

— Да, — ответил тот, ещё раз вздохнул и скомандовал: — Всё, хватит лясы точить. Времени нет!

Через пятнадцать минут добрались до склада материального обеспечения, что находился рядом с железнодорожным депо. Там мы увидели других раненых бойцов, которые так же, как и мы, нашли в себе силы, несмотря на боль и сложные ранения, встать в строй.

Отстояв небольшую очередь, я получил новую гимнастёрку, штаны, ремень, пилотку, каску, плащ-палатку, портянки, ботинки с обмотками, сапёрную лопатку, вещмешок, флягу для воды и сухпай на один день.

— Да мы прям вылитые женихи, — надев на себя форму, произнёс Ломакин, боец из нашей палаты, который проходил лечение после ранения в бицепс левой руки.

— И не говори. Всё новенькое. Хоть сейчас невесту ищи, да женись, — поддержал его Апраксин, поправив повязку на шее.

— Интересно, откуда такое богатство? — задал риторический вопрос красноармеец, голова которого была частично забинтована из-за двух осколочных ранений по касательной — в лоб и макушку.

— Хорошее обмундирование, это вы правы! Всё ни разу не одёванное. С эвакуированных складов дивизии, которые удалось вывезти из Новгорода, — проходя мимо, подбадривающим тоном произнёс старшина, а затем видимо решив, подбодрить ещё больше, повысив голос добавил: — Так что, всё для вас, орлы и коршуны мои! Только воюйте! А я всем нужным обеспечу!

— Да нечем воевать-то! Оружия-то не дали, — напомнил Апраксин.

— Всё дадим! Никто воевать в исподнем и с одними вилами в руках не будет! Все оделись? Ну тады айда за мной.

Прошли вдоль длинного здания ещё дореволюционной постройки, и, перейдя через несколько железнодорожных путей, приблизились к четырём товарным вагонам, которые охранялись двумя часовыми. Большие двери двух из них были открыты, и сидевшие внутри командиры с помощниками выдавали красноармейцам оружие.

В каждый вагон стояла небольшая очередь из красноармейцев. Были среди них и раненые, как мы. Все стояли и ждали, пока им выдадут оружие и боекомплект.

— На наше счастье, эти вагоны со спецсоставом не успели отправить в тыл. Паровоз немцы разбомбили, а других паровозов нет, — негромко пояснил Свиридов, достав из кармана кисет с махоркой. — Поэтому вооружаться будете тоже новым оружием.

— Ничего себе, четыре вагона с оружием… — цокнул языком контуженый боец РККА, что тоже вызвался добровольцем. — А у нас при выходе из окружения не было даже одного. Эх, сколько человек положили из-за нехватки патронов.

— Самалевский, а ну отставить похоронные речи, — прикрикнул на него старшина. — Вагоны тут тоже не просто так стоят. Они для армии — то есть и для вас, в том числе. Так что это даже хорошо, что они не успели отсюда уехать. Для нас же и хорошо. Теперь есть, чем сражаться.

— Ну да, патронов, чую, тут много. На долгое время хватит.

— Тут не только патроны, тут и другого боеприпаса навалом. Так что, если патроны закончатся, то приходи, я тебе снарядов для пушки выдам, — хмыкнул младший лейтенант, что сидел на выдаче. — Только пушку уж ты сам добудь. У меня их тут нет.

— Да где же их взять, эти пушки? Я лично видел всего две штуки у входа в город. И то, можно сказать, мелкокалиберные. А других и не видел. Получается, что те две — это и есть вся наша артиллерия. Тогда толку-то от ваших снарядов?! — скептически произнёс контуженный.

— В хозяйстве всё пригодится. И вообще, отставить разговоры. Оружие получил? Расписался? А боезапас получил? Нет? Так иди, получай. Это через вагон, — отрезал интендант, решив, вероятно, прекратить разговоры, которые могут перерасти в ненужное обсуждение практически отсутствующей артиллерии.

Через три человека подошла моя очередь. Как и красноармейцу, что был передо мной, мне протянули ППШ. Но я попросил, заменить его на винтовку системы Мосина, увидев через большие открытые двери вагона, что это оружие в наличии есть.

— Зачем тебе? — Поинтересовался интендант. — Новьё же предлагают, не хухры-мухры! Это, боец, пистолет-пулемёт образца 1941 года системы Шпагина с патроном калибра 7,62 миллиметра, пойдёт тебе всяко лучше, чем трёхлинейка. Да, винтовка бьёт дальше и убойней, но зато ППШ имеет большую кучность боя. Так что в бою по немцу попасть, тебе будет значительно проще. Так что получай его, два барабана, расписывайся и свободен.

— Нет. Мне нужна винтовка. Я хочу иметь возможность прицельно стрелять на дальние дистанции.

— Да куда тебе вдаль-то стрелять, если ты вон, наполовину слепой?! Бери автомат, говорю. Уж им-то точно не промахнёшься, если увидишь кого. Так что слушай меня, бери то, что я тебе даю. Потом спасибо скажешь!

— Сразу скажу большое Вам спасибо, но я всё же попросил бы выдать мне именно мосинку. Привык к ней уже. Я на гражданке именно из неё в тире стрелял, а потому именно с ней я смогу быть более полезен в бою.

Когда беззастенчиво врал, не боялся, что буду пойман на такой лжи. Сейчас время такое, молодёжь повально увлечена военным делом и готова к труду и обороне. В стране множество тиров. Они есть в школах, училищах и вузах. Кроме того, юноши и девушки сдают нормы ГТО, в том числе, и по стрельбе. Отличники боевой подготовки получают после этого значки, на которых имеется гордая надпись «Ворошиловский стрелок». Для молодёжи этой эпохи такой знак во много раз дороже золота, практически предмет вожделения. Так что в обществе с повальным увлечением стрельбой фраза о том, что стрелять я люблю именно из вот этой вот винтовки, а не какой-то другой, никакой особой настороженности ни у кого не вызвало.

Младшему лейтенанту, вероятно, надоело спорить и он дал отмашку своему помощнику. Тот из открытого ящика достал новую промасленную винтовку и протянул её мне.

— Масло не забудь стереть.

Я поблагодарил красноармейца и расписался в журнале, в котором отмечалось, кто боевое оружие получил и за каким номером.

Но перед тем, как уйти, решил всё же поинтересоваться у младлея:

— Извините, товарищ командир, а снайперской винтовки или снайперского прицела у вас случайно нет?

— Это кому ты такое просишь? Тебе, что ль? Ты что, снайпер? — оторвался от записей в журнале тот, с любопытством посмотрев на меня.

— Фактически да.

Младший лейтенант в отрицании покачал головой.

— Извини, снайпер, чего нет, того нет. А вот две гранаты, на всякий случай, ты возьми. Мало ли, — произнёс он и кивнул в сторону раздающего, а тот с готовностью извлёк из соседнего ящика пару осколочных гранат.

Совет был дельный и я решил, что лишними они точно не будут. Так же, как и за винтовку, расписавшись в журнале, получил две РГД-33 и уступил место стоящему за мной в очереди Апраксину. Сам же направился в соседний вагон, где выдавали патроны.

Я помнил, что для боя красноармейцу было положено иметь шестьдесят патронов. И, в общем-то, наверное, в наступательных операциях такого количества боезапаса было вполне достаточно. Но сейчас-то мы собирались обороняться. Поэтому, увидев две протянутые мне коробки по двадцать штук в каждой, попросил увеличить их количество.

— Ты эти-то вначале отстреляй, — Беззлобно улыбнулся старший сержант, который вместе с бойцом РККА занимался выдачей боезапаса.

— Отстреляю. Хорошенько отстреляю вместе с врагами, вот только врагов там сильно больше, чем сорок. А потому, прошу увеличить количество.

— Боезапас надо тратить с умом, а не бездумно стрелять в белый свет. Тебе, что, об этом командиры не говорили?

— Говорили, но Вы меня неправильно поняли. Я собираюсь не в небо стрелять, а по немцам, — ответил, а видя, что мои слова до него не доходят и он не хочет идти на уступки, решил приукрасить: — Видите ли, товарищ старший сержант, я снайпер. И мне нужно больше патронов. Причём разных.

— Каких это разных? Ты о чём? — нахмурился тот.

«Проверяет? Или и вправду не понимает?» — удивился я и рассказал, что помнил о патронах, которые могут использоваться в винтовках данной модели.

— Как говорят нам учебные пособия, патроны для Русской трёхлинейной винтовки Мосина образца 1891/30 годов, бывают с тупоконечной пулей образца 1891 года, патрон с лёгкой пулей, обозначение — Л, патрон с тяжёлой дальнобойной пулей, обозначение — Д, патрон с бронебойной пулей — Б-30, патрон с бронебойно-зажигательной — пулей Б-32, патрон с трассирующей пулей — Т-30, патрон с бронебойно-зажигательно-трассирующей пулей — БЗТ, патрон с зажигательно-бронебойной пулей — ЗБ-46, патрон с пристрелочно-зажигательной пулей — ПЗ, патрон с бронебойно-зажигательной пулей — Б-32 м, патрон со снайперской пулей — Сн 7н1, патрон с лёгкой пулей — ЛПС со стальным сердечником. Меня сейчас больше всего интересуют дальнобойные, бронебойные, снайперские, ну и, может быть, зажигательные, — я улыбнулся и добавил: — На всякий случай.

Перечисляя все виды патронов, что были в памяти, я абсолютно не знал, есть они уже в этом времени, или ещё не изобретены. Мало ли что там молодой парнишка напутал? Да и сомневался я в том, что раздающий патроны командир знает и помнит все эти названия наизусть.

Их названия я запомнил только потому, что случайно наткнувшись на эту информацию, был удивлён такому внушительному перечню различных боеприпасов. А вот молодой «интендант» вряд ли имел такое же, как и у меня, любопытство. А если и имел, и всё про патроны знал наизусть, то и по этому поводу я особо не переживал. Ведь в его глазах я молодой, уже поучаствовавший в бою красноармеец, у которого от впечатлений вполне могло всё в голове перепутаться. Так что серьёзного провала я совершенно не ожидал.

Но всё оказалось ещё более прозаично. Никто мне не попенял, что часть патронов в этом времени не существует. И даже наоборот, моя информация вызвала у народа огромное удивление.

Интендант переглянулся со своим помощником, и, удивлённо цокнув языком, одобрительно произнёс:

— Ай да снайпер, как по учебнику шпаришь. Молодец! Вижу, уроки военной подготовки ты не прогуливал. Знаешь предмет на ять! А вот врать ты не умеешь.

— Я не вру! — возмутился я.

— Как же не врёшь, когда врёшь?! Ну, какой из тебя снайпер? У тебя винтовка без оптического прицела, да и вообще, молод ты ещё для снайпера.

— Нет, не вру! Снайпер я!

— Раз снайпер, то покажи свою снайперскую книжку. Покажи и получишь, что просишь, — подловил меня он.

Естественно, никакой такой книжки у меня не было. Официально ведь я действительно не был снайпером-профессионалом, да и снайпером-любителем не числился. И таким, как в том времени, так и в этом, никакие снайперские книжки не полагаются. Нет, конечно же, если я соберусь в дальнейшем, так сказать, официально, стать снайпером, то командиры, убедившись в моей стрельбе, обязательно выдадут мне все причитающиеся снайперу атрибуты, в том числе и эту самую снайперскую книжку, но пока этого не произошло, снайпером меня считать могу лишь только я.

Однако отступать от своих намерений я так просто, разумеется, не хотел, а потому попробовал ещё один вариант. Тяжело вздохнул, и, опустив глаза в землю, нарочито детским расстроенным голосом заканючил:

— Иван Иванович, я дневник дома забыл. Завтра принесу…

Красноармейцы, что толпились вокруг и с интересом слушали наш разговор, на секунду замолчали, а затем весело загоготали.

«Ай, малец даёт!» «Молодец!» «Ну, рассмешил, так рассмешил!» «Ай да Забабаха!» — смеялись они, вытирая слёзы.

Старший сержант устало улыбнулся моей удачной шутке, и, сжалившись, протянул мне ещё двадцать патронов россыпью.

— На. Больше не дам. С патронами напряжёнка.

Я благодарно кивнул, но патроны в вещмешок убирать не спешил. Вместо этого, взял один из них, внимательно осмотрел и, не увидев искомого, сказал:

— Они обычные. Товарищ старший сержант, я же вижу, что у вас разные есть. Дайте мне, пожалуйста, хотя бы бронебойные. И если есть, несколько бронебойно-зажигательных.

— Зачем тебе бронебойные-то? Да и зажигательные ни к чему, — не понял тот. — Стреляй штатными, как все.

Пришлось объяснить более подробно.

— Понимаете ли, я обычными патронами уже не раз стрелял. А вот другими видами боеприпасов не приходилось. А очень хочется попробовать, тем более что сейчас очень удачный случай.

— Прямо удачный?

— Ну да. Сейчас намечается оборонительный бой. А это значит, что у меня появится возможность, попробовав другие виды патронов, сравнить их с теми, которыми я стрелял раньше. Оценить боепригодность и сделать вывод. Тем более, что Вы же видите, на улице непогода и туман. Мне кажется, что, например, бронебойно-зажигательный или трассирующий патрон будет сейчас для боя как нельзя кстати.

— Ух, какой умный, — хмыкнул интендант. — И как тебя звать-величать, весельчак?

— Красноармеец Забабашкин, — продолжая играть роль расстроенного школьника, произнёс я.

— Так вот, Забабашкин, спецбоеприпас и называется спецбоеприпасом, потому что используется он только в специальных случаях. Сейчас не такой. Да и сказал я тебе уже — с патронами напряжёнка. Я тебе и так больше нормы выдал, так что свободен.

— Но мне надо ещё!

— А я сказал, марш отсюда, пока я тебя под арест не сдал, — прикрикнул тот. — Сказано, как положено, значит, как положено! А то вишь ты, мало ему…

Он, вероятно, ещё хотел что-то сказать, но не успел, потому что сбоку от нас раздался негромкий голос:

— Товарищ старший сержант!

— Я! — от неожиданности вскочил с ящика, на котором сидел, интендант, сразу же поправляя воротничок и проверяя ремень.

— Выдайте бойцу то, что он просит. Я этого красноармейца знаю. Это приказ.

Все стоящие в очереди обернулись и увидели Воронцова, который незаметно для нас подошёл со стороны депо. В связи с тем, что лейтенант был одет в форму НКВД, то любые вопросы к нему сразу же отпали. А вот у него, насколько мы вскоре поняли, вопросы к некоторым из нас были.

Глава 11

Боевые редуты

Получив дополнительные три коробки с патронами другого типа, убрал их в вещмешок, и мы с моим недавним знакомцем отошли в сторону.

— Как рана, товарищ лейтенант? — спросил я, посмотрев на довольно бодрый вид Воронцова.

— Болит, — поморщился тот. — Еле-еле гимнастёрку смог надеть. Медсёстры помогали.

Осмотрел его чистый и опрятный вид и поинтересовался:

— А где Вы, товарищ лейтенант, сумели форму вашего ведомства добыть? Да ещё и со знаками различия рода войск, в которых вы служите. Ваша-то гимнастёрка была вся в дырках. А это новая.

— Из местного отдела. На складе подобрали. Кстати, запомни, отдел НКВД отсюда через два проулка, — махнул он рукой, показав направление. — Если что, понадоблюсь, я там буду. А если меня нет, то значит либо в штабе, либо в госпитале. Запомнил?

— Хорошо, — кивнул я, заметив, что мои новые сослуживцы мнутся в сторонке, не решаясь подойти и прервать беседу. А значит, надо было прощаться. — Ладно, лейтенант. Мне пора. Увидимся ещё.

Воронцов обернулся, увидел моё новое подразделение, но отпускать словно бы не хотел.

— Лёха, ты береги себя. Ты мне как младший брат стал. Не хочу, чтобы с тобой что-то плохое случилось. Не дай себя убить! Тебе жить надо! — произнёс он, а затем, тяжело вздохнув, вымолвил: — Ты прости меня. Прости, что не успел тебя эвакуировать. Моя вина.

Я видел, что у человека лежит груз на сердце. Он, конечно же, знал, что положение наше тяжёлое. Знал и о том, что противник нас превосходит и числом, и техникой. Знал. А потому, вероятно, чувствовал, что мы больше никогда не увидимся. Чувствовал и переживал за то, что не успел отправить семнадцатилетнего парня домой. И теперь его, а точнее меня, с большой долей вероятности ждал безнадёжный бой, а за ним и смерть.

Мне было его жаль, поэтому решил немного успокоить, надеясь, что, возможно, это поможет снять тяжёлый камень, что лежит у него на душе.

— Не кори себя, лейтенант. И тоже себя береги. Ты тоже далеко не старик, чтобы помирать. Рано тебе ещё на погост. Что же касается эвакуации, то есть хорошая народная пословица: «Чему быть, того не миновать». Я бы всё равно никуда не уехал и от тебя бы сбежал при первом удобном случае. Не для того я сюда пробирался, чтобы вновь оказаться дома. Теперь уж, если и суждено мне вернуться домой, то только с победой, которая, я уверяю тебя, придёт обязательно. Так что пусть всё будет так, как идёт.

Воронцов как-то обреченно кивнул, затем осмотрел меня с ног до головы, встрепенулся и обеспокоенным голосом произнёс:

— У тебя винтовка новая? Знаю, из оружия этого типа ты стрелять умеешь. Но она же только со склада, а, значит, не пристрелянная. Так, как же ты…

— А что делать? — задал я риторический вопрос, разведя руками. — В бою пристреляю.

Лейтенант нахмурился, в задумчивости посмотрел себе под ноги, потом посмотрел на небо, которое начало светлеть и, что-то для себя решив, уверенно направился в сторону моих теперешних сослуживцев.

— Ты чего? — запаниковав, поспешил я за ним.

— Сейчас пристреляем твою винтовку, — ответил он, не сбавляя шага. — Хоть только светать начало, но кое-что даже я вижу. А уж тебе со своим зрением куда сподручней будет стрелять.

— Да где стрелять-то ты хочешь?

— Найдём где. Было бы желание. А идти в бой с непристрелянным оружием — это глупость!

Подойдя к застывшим в непонимании бойцам, наблюдавшим за нашим приближением, он показал моему новому командиру своё удостоверение и сказал, что бойца Забабашкина НКВД забирает себе.

После того, как изумлённые красноармейцы начали ошеломлённо открывать рты, Воронцов решил пояснить свой приказ.

— Я его не арестовываю, так что отставить волнения! Обещаю, через полчаса боец Забабашкин прибудет в ваше расположение. Ваши позиции находятся на правой окраине города? Так? Вот туда я его и доставлю. Лично приведу.

Такое обещание устроило всех. И в первую очередь меня, ибо я, грешным делом, подумал, что лейтенант собирается изолировать меня от предстоящего боя. Но нет. Он просто захотел мне помочь.

Мои новые сослуживцы направились в сторону передовой, а мы с Воронцовым пошли быстрым шагом к зданию, где располагался их отдел.

Через десять минут, были на месте. Воронцов зашёл внутрь и, вскоре вернувшись, предупредил стоящего на посту часового, чтобы тот не паниковал, сейчас, мол, будет немного шумно. А потом подошёл к полуторке, что стояла у входа, и дал распоряжение шофёру подъехать к воротам и там «погазовать».

— Этот грузовик за нами закрепили, — сказал он когда увидел мой вопросительный взгляд. — Будет «рычать», чтобы выстрелы с улицы слышны не были.

После этого мы обошли двухэтажное строение и, зайдя за забор, попали во внутренний двор. Тут было что-то вроде склада на свежем воздухе, который, впрочем, больше напоминал свалку. Вокруг лежала рухлядь: какие-то железяки, пиломатериалы, тюки с тканью. Одним словом — разруха.

— Рядом мануфактура располагается. Пока двор общий, — пояснил Воронцов, видя моё недоумение. — Но зато, нам тут никто не помешает. Неплохое место. Сейчас мишень соорудим, и стрельнешь.

Я огляделся и увиденным был, в общем-то, доволен. Место было действительно безлюдное. Только вот было у меня небольшое сомнение, насчёт стрельбы в городе в ожидании наступления.

А потому, задал резонный вопрос:

— Слушай, товарищ Воронцов, а мы с тобой шухер нашей стрельбой не поднимем? Всё-таки мы на фронте. Выстрелы могут вызвать интерес патруля.

— А ты быстрей стреляй, и никто ничего не заметит. Тем более ты забываешь, где мы находимся. Это внутренний двор НКВД. Мало ли чем мы тут занимаемся. Может шпионов и врагов расстреливаем, — усмехнулся он, а потом улыбнувшись добавил: — Шутка.

— Очень смешно, — не разделил я его веселья.

— А то, — хмыкнул весельчак и кивнул в сторону забора. — Давай. Не зевай. Слышишь шофёр уже свой грузовик завёл и ревёт. Так что начинай, а то он бензин весь сожжёт.

Я пожал плечами и, сняв винтовку, сразу же испачкав ладони, вспомнил про нестёртую заводскую смазку.

— Сейчас тебе мишень сделаю, — сказал Воронцов, и что-то углядев впереди, направился в ту сторону. — Вон та доска, думаю, подойдёт.

Пока он занимался установкой доски, я вытащил из ножен финку, которую мне вернул Горшков и из стоящего на пандусе тюка отрезал небольшой кусок льняной ткани, после чего, как мог, протёр оружие, избавляя его от масла.

Ну а уже через минуту я приступил к стрельбе.

Мой добровольный помощник поставил старую, кривую, необтёсанную доску к деревянному столбу слишком близко от моей позиции. Для меня пятьдесят метров было не расстояние, поэтому я отошёл ещё на пятьдесят шагов назад, зарядил в магазин пять обычных патронов, но сразу стрелять не стал. Я помнил, что на пятьдесят метров винтовка бьёт выше цели на полметра, поэтому ориентировался на целик исходя из того, что расстояние сейчас было больше. Прицелился, и когда прицел совпал с мушкой, сфокусировал зрение. В мгновение ока доска стала видна до мельчайших деталей, словно бы она была не в ста метрах, а в десяти сантиметрах от моего лица. Каждый ржавый забитый гвоздь, каждая щепка, каждая трещина на ней стали мне отчётливо видны. Сделал глубокий вдох и, решив использовать как ориентир оставшийся на доске после грубой обработки небольшой сучок, что находился по центру, нажал на спусковой механизм, в простонародье называемый «крючком».

Раздался выстрел, и я увидел, как пуля ушла на пять сантиметров выше от той точки, куда я целился. Чуть подправил планку и вновь выстрелил. На этот раз пуля ушла на сантиметр ниже, чем первая пуля. Вновь подрегулировал и вновь выстрелил. Затем ещё и ещё.

После пятого выстрела быстро перезарядил оружие и следующую обойму послал точно в цель.

— Молодец! — подойдя к деревяшке, восхищённо похвалил меня Воронцов. — Ты действительно снайпер!

— Только немного слепой, — улыбнулся в ответ я, надевая очки.

Утро вступало в свои права, делая мир светлее с каждым мгновением, и мои глаза в любой момент могли «обрадовать» меня очередным бесконечным водопадом слёз.

Лейтенант успокаивающе легонько похлопал меня по плечу и сказал: — Ну, ничего, ничего. До свадьбы заживёт, — поинтересовался, закончилась ли на этом моя пристрелка, или имеет смысл ещё немного пострелять?

Я сказал, что считаю точность вполне достаточной.

— Вот и хорошо! Пошли тогда отсюда поскорее! — произнёс он, и мы направились к окраине города.

Получилось, что со всем управились довольно быстро — минуты за три. Вероятно, именно такая скорость пристрелки и помогла нам избежать объяснений с военными патрулями. Так что, в этом плане нам повезло — никто нас не поймал и не задержал. Да и по дороге остановили нас всего один раз — при выходе из города был контрольно-пропускной пункт. Вот там у нас проверили документы. Убедившись, что всё в порядке, отдали Воронцову воинское приветствие и пропустили.

Больше никаких приключений на наши головы не свалилось, и мы в оговоренное время прибыли в расположение моего взвода, что занимал оборону на правой окраине городка. То ли из-за того, что линия обороны находилась чуть ниже, чем сам город, то ли из-за близости реки, но туман здесь был более плотным. А у самой реки и того хлеще — на месте, где она пролегала, стояла непроглядная белая пелена, казалось, хоть ножом её режь.

Крепко пожав на прощание руки, пожелали друг другу удачи и договорились встретиться после боя у больницы, если та останется целой.

— А если нет, то найдёмся там как-нибудь. Береги себя! — произнёс напоследок напутственные слова лейтенант и, повернувшись, пошёл в город.

Я посмотрел ему вслед, про себя желая ему удачи, и сразу же ответил любопытным красноармейцам, что стояли неподалёку, на незаданные вопросы:

— Трёхлинейку пристреливали, — после чего сам спросил: — Так, где моя позиция?

— Иди вон туды, вправо, по окопу до конца. Там, возле куста, стоять будешь, — поставил мне боевую задачу старшина.

Бойцы РККА и местные жители рыли этот длинный окоп уже около двух суток. Иногда по этим местам немцы открывали беглый огонь, но, насколько было известно, никто при этих обстрелах не пострадал и никакого ущерба эти обстрелы особо не нанесли. Тут либо пока очень сильно везло, либо… Либо городок нужен немцам целым и невредимым, к этой мысли все бойцы по итогу склонялись.

«Иначе фриц всё бы уже сто раз разбомбил», — небезосновательно предполагали красноармейцы моего взвода.

Пробираясь через окоп и почти дойдя до своего места, встретил спасённого мной от утопления Ивана Зорькина. Тот тоже прошёл допрос Горшкова и сейчас был определён в роту, в которой был и я.

Мы поздоровались, и он меня от души поблагодарил за спасение.

— Пустое, — сказал я и спросил: — А с Садовским что? Где он? Чего-то я у Воронцова забыл спросить?

— Он водителем на полуторку посажен. Вроде бы НКВД его у себя решило оставить.

— Ясно, — кивнул я, обрадовавшись, что здоровенный детина оказался своим и тоже прошёл проверку органов.

Но надо было идти, поэтому, предложив Зорькину более обстоятельно поговорить после боя, продолжил свой путь к определённому как ориентир кусту.

Дойдя до места, осмотрелся и стал потихоньку оборудовать свою позицию, а заодно от Апраксина, что окапывался моим соседом слева, узнавать информацию о городе, о нашем взводе и о воинском подразделении, в котором отныне мне приходилось нести службу.

Как оказалось, город Новск — это небольшой, окружённый лесами городок находится между Новгородом, который немцы уже заняли, и Чудово, которое немцы займут в двадцатых числах августа.

Город стоял на возвышенности и являлся важнейшим железнодорожным узлом. Именно поэтому, по словам раненых, немцы город слишком сильно не утюжили. Жилые и административные здания города, железнодорожный вокзал, и даже железнодорожное полотно от обстрелов не пострадали.

Как не пострадали и те самые четыре вагона с минами, снарядами, оружием и обмундированием, где мы экипировались.

А значит, противник хотел получить город в целости и сохранности, очевидно, имея на него виды.

Оно и понятно. Железнодорожные перевозки в условиях войны являются очень эффективными. Грядёт осень, а с ней и дожди. Дороги размокнут, и тяжёлой технике будет сложно перемещаться по грунту, что, естественно, затруднит переброску войск с Запада на Восток. А уже это, в свою очередь, отрицательно скажется на темпах наступления. Вот немцы и решили эту транспортную артерию оставить не тронутой.

Что же касается личного состава то, такая боевая единица, как взвод, подразумевает наличие хотя бы трёх отделений по одиннадцать человек в каждом. Однако наш, кроме нас пятерых, состоял ещё из четырёх человек. Таким образом, наш взвод насчитывал всего девять человек личного состава, полностью же первая рота в штате имела двадцать три человека, и командовал ей наш старшина. Его назначение на такую должность объяснялось довольно просто — командирского состава из-за потерь попросту не хватало.

Услышав в дальнейшем, что наш полк состоит из двадцати четырёх человек, то есть двадцать три — наша рота и плюс лейтенант Барсуков, я понял, что дела у нас, мягко говоря, швах.

— Дело табак, — подтверждая мои не высказанные вслух мысли, вздыхал Апраксин.

— Да уж… — согласился с ним я, начав куском всё той же ткани снимать остатки масла с приклада винтовки. — Их, как минимум, в двадцать раз больше. То, что мы ещё живы, происходит не благодаря судьбе, а потому, что немцы вчера не вдарили, — и тут меня озарила догадка. — И знаешь, кстати говоря, почему они вчера-то не пошли в наступление?

— Почему?

— А потому, что они ждали подкрепления! Понимаешь? Подкрепления они ждали! Они же думают, нас тут дивизия, вот и не хотели на нас наступать столь малыми силами! Теперь, наверняка, им резервы дали, и они начнут.

— Да иди ты, — широко распахнул глаза собеседник.

— Вот тебе и «иди ты». Их и до этого было немало, а теперь будет ещё больше.

Апраксин, полностью обалдев от таких новостей, покачал головой и, чуть запнувшись, произнёс:

— Т-так, командиру надо сказать. Чтобы он наверх доложил. Вдруг эта информация важная? Вдруг от неё нам польза будет?

Я сомневался, что знание о том, что нас вскоре будет окучивать не две с половиной тысячи, а больше, хоть как-то поможет противостоять столь могущественной группировке. Но, по большому счёту, Апраксин был прав — доложить было нужно.

Найдя старшину у пулемётной точки, что располагалась по центру нашего длинного окопа, рассказал о том, что мне придумалось.

Свиридов скептически отнёсся к полученной информации и согласился с моим выводом, что для муравья нет разницы, раздавит ли его кирпич или поезд.

— Что так нам каюк, что так, — произнёс он. — Но спасибо тебе, Лёшка! Я лейтенанту Барсукову, конечно, доложу. Он скоро придёт проверять позиции. Вот и доложу. Только проку, думаю, не будет. Они там, в штабе тоже всё понимают — не мальчики. Ну, а ты держи правый фланг, раз ты снайпер. Ты там окопался?

— Окапываюсь.

— Вот и окапывайся. А через метров триста от тебя, правее, уже другая рота стоит — вторая. У них, кстати, два пулемёта есть в распоряжении. Так что, если на тебя переть сильно будут, то они подмогнут.

— Отличная новость! — обрадовался я, посмотрев в ту сторону. — А сколько человек во второй роте?

— Шесть: два пулемётчика, два вторых номера, связист и командир — младший лейтенант Коновалов, — ответил старшина, и я, потеряв дар речи, угрюмо побрёл по окопу к себе в кусты.

Глава 12

Ожидание

Интерлюдия

Штаб дивизии.

— Селиванов, почему нет доклада о выдвижении противника? — негодовал комдив Неверовский, вглядываясь в бинокль.

— Товарищ полковник, я разведку отправил. Лосев лично занимается, — доложил его заместитель, который сейчас по факту был начальником штаба.

Правда, всё это было условно, ведь в штабе кроме них двоих было всего лишь ещё три человека. Командир артиллерийского полка, командир разведроты и комиссар.

Командир разведки, майор Лосев, сейчас отсутствовал. Он лично ушёл встречать возвращающихся с задания разведчиков. Тем было поставлено задание во что бы то ни стало добыть информацию и выяснить, почему в ожидаемое время наступление немцев не началось.

Командир артиллерийского полка занимался, непосредственно вместе со своими бойцами, обустройством новой позиции для трёх орудий, что у них имелись в наличии.

Пятым же человеком, включённым в состав штаба дивизии, в которой на текущий момент насчитывалось сто двадцать семь человек, был лейтенант ГБ Воронцов, но в данный момент он тоже отсутствовал. Пока наступление не началось, он ещё раз проводил допрос пленного немецкого офицера, которого ему совместно с красноармейцами удалось захватить при выходе из Троекуровска.

Вот и получалось, что на совещании штаба дивизии в самом штабе, кроме нового комдива и его зама, были только личный адъютант полковника и радист. Поэтому выслушать мнения других командиров, отвечающих за оборону города, они пока не могли, а ведь ситуация была крайне опасная. Ожидаемое вчера наступление немцев, к удивлению всех, не состоялось. Противник остановился в Троекуровске и за сегодняшний день не продвинулся ни на метр. Грохочущая канонада на правом фланге у города Прокофьево и на левом фланге у города Листового говорила о том, что немцы идут в атаку. Об этом сообщали и редкие донесения, что удалось поймать по радиосвязи — связь немцы глушили, но всё же кое-что из полученной информации выяснить удалось. Вчера немцы, готовясь к штурму, непрерывно наносили артиллерийские удары по этим городам. Они не прекращались даже ночью, а вот на их участке была полная тишина. Да ещё и туман, как назло, спустился, поэтому противоположный берег не был виден.

На самом деле, где-то в душе, каждый из них был рад тому, что немцы не пошли в атаку. Ведь все прекрасно понимали, что в противном случае они давно были бы мертвы, уж больно неравны были силы и средства. У немцев было не только гигантское преимущество в живой силе, но и самолёты, и танки, и бронетранспортёры. У обороняющейся же стороны — всего три пушки, две из которых были всего лишь сорокопятками, семь пулемётов и простое стрелковое оружие. Мало того, это вооружение было практически некому держать в руках и наводить на цель.

Кроме этого, ещё был эшелон, состоящий из четырёх вагонов, в которых везли снаряды, мины и кое-какое оружие. Вагоны, стоящие рядом со зданием новского депо, по чистой случайности ещё не были разбомблены и не пострадали при редких обстрелах, хотя представляли собой прекрасную мишень. Страшно было даже подумать, какой мощности был бы взрыв, если бы в них попал вражеский снаряд, и взрывоопасный груз начал бы детонировать. И даже отвести их куда-то в тупик было банально нечем из-за отсутствия паровоза. Не было и людей для того, чтобы, разгрузив их, перенести оружие и боеприпасы в более безопасное место. К тому же, часть оружия, что было в вагонах, бойцам, что держали оборону, было абсолютно без надобности. Снаряды для крупнокалиберных пушек и мины для миномётов, коими были забиты два вагона, как известно, без стволов не стреляют, а подходящих стволов попросту не было. Поэтому комдив и его подчинённый прекрасно знали, что противопоставить мощи атакующей их армады им попросту нечего.

Но, тем не менее, то, что гитлеровцы не поступили так, как от них ожидали ещё вчера и не ринулись в атаку, сминая всё на своём пути, создавало в рядах командования дивизией очень нервозную атмосферу.

Комдив подошёл к карте, ещё раз прикинул километраж от Троекуровска до реки Багрянка, а затем от реки до позиций, что занимала первая рота, и в который уже раз произнёс:

— Самый короткий путь здесь. От городка до городка всего два с половиной километра. Так какого чёрта они не выступают?! — и, вновь посмотрев на подполковника, зарычал: — Где разведданные?!

— С минуты на минуту будут, — ответил подполковник Селиванов.

— С минуты на минуту, — передразнил его полковник. — Ты же понимаешь, что наступление немцев началось. Ты же сам слышишь канонаду. Листовое слева и Прокофьево справа, немцы уже атакуют. А значит, они действуют ровно так, как говорили наши разведданные и как подтвердил пленный офицер. Ещё ночью передовые части дивизии, которая должна была атаковать нас, стояли в Троекуровске. Так почему они не идут в бой?

— Не могу знать.

— И это очень плохо! Более двух тысяч вражеских солдат почему-то решили не нападать на нас, а мы ничего не знаем! Может быть, они совершили манёвр? Например, оставили в Троекуровске лишь передовые заслоны, а сами все силы бросили на соседей?

— Пётр Павлович, наши разведчики вчера весь день и до поздней ночи наблюдали за движением немецких войск. Из Троекуровска никакие части, в том числе и бронетехника, не выходили. Наоборот, автомобили и бронетранспортёры прибывали в Троекуровск все сутки. Они просто не могли бы за ночь вывести все войска. Мы бы это обязательно заметили.

— Тогда где они?

В дверь постучали. Оказалось, что вернулся командир разведроты.

— Товарищи командиры, противник всё ещё в Троекурово! — с порога доложил он.

— Лосев, это точно? — спросил его Неверовский.

— Точно, я сам видел. Из-за тумана с нашего берега было невозможно обнаружить противника. Поэтому мы с ребятами переплыли реку, проползли через поле и, когда отползли от реки метров на пятьсот, тумана меньше стало и в лёгкой дымке мы сумели обнаружить противника. После чего стали устанавливать наблюдение. На нашем направлении немцы нашли как минимум три брода. Их инженерные подразделения сделали обозначения и стоят у реки, ждут технику. Но техника стоит в Троекурово двумя колоннами и в ожидании приказа пока никуда не движется.

— Две колонны? Сколько танков и бронетранспортёров насчитали? — уточнил Селиванов.

— Много. Туман ещё не совсем рассеялся, мешает увидеть, но минимум сорок единиц тяжёлой техники. Все стоят и чего-то ждут.

— А пехота?

— Практически не видно.

— Гм, — задумался комдив Неверовский, — чего ж они ждут-то?

— Может, опасаются наступать в лоб и ждут пока в их интересах отработает авиация? — предположил Селиванов.

— Гм, только авиации нам не хватало. Их и так в двадцать раз больше. За секунду нас сомнут.

— Но они-то, возможно, этого не знают, — вздохнул командир разведроты. — Они думают, у нас тут дивизия окопалась. Вот и ждут…

Комдив подошёл к двери, ведущей в соседнюю комнату, и крикнул связисту:

— Дай связь с соседом слева.

Через минуту связь была налажена, и командир дивизии узнал от подполковника Горохова, что идёт страшный бой и что он своими двумя полками противостоит превосходящим силам противника.

«Их тут не меньше дивизии», — под слышимые взрывы бомб и снарядов в трубку прокричал подполковник и на этом связь с ним прервалась.

Точно такая же ситуация складывалась у полковника Зинченко, который оборонял Прокофьево. У того было в подчинении три полка и две роты и, по его словам, сдерживать немцев ему удавалось с трудом, тем более, что их позиции постоянно штурмовала авиация.

Комдив повесил трубку, прислушался и, услышав, что за окном стоит полная тишина, ни к кому конкретно не обращаясь, негромко прошептал:

— Кто мне скажет, какого чёрта тут происходит?!

Конец интерлюдии.

Забабашкин

(Несколькими минутами ранее).

Вернувшись на свою позицию, посмотрел на кусты, растущие сбоку, и пришёл к выводу, что это прекрасный ориентир для врага, по которому он непременно будет пристреливаться, если меня заметит. Получалось, что, если я хочу в будущем бою выжить, то либо мне эти кусты нужно срубить, либо передислоцироваться в другое место.

Но пока это делать было нельзя. Меня определили сюда, рассчитывают, что оборону я буду держать именно тут, а потому придётся остаться. Тем более, что других бойцов у нас в наличии нет.

Вполуха слушая Апраксина, который рассказывал об отступлении их роты, сапёрной лопаткой сделал себе две полки в стенке, на каждую устроил по три коробки с патронами и по одной гранате. Затем в окоп накидал сантиметров двадцать земли под ноги, сделав площадку. Те, кто копали окоп, дай Бог им здоровья, немного переусердствовали и вырыли в этом месте слишком глубоко. Чтобы выглянуть и увидеть, что происходит, нужно было встать на носочки. Естественно, при таком положении вести стрельбу становилось неудобно.

Отодвинув в сторону всё ещё продолжавшего свой рассказ красноармейца, прошёл на десять метров левее и, увидев, что в этом месте никто не обосновался, минут за сорок оборудовал дополнительную позицию. А затем, так и преследуемый неугомонным Апраксиным, вернулся на основную, поправил каску, взял в руки винтовку, перезарядил, приметился в сторону врага и сосредоточился.

К счастью, плотный утренний туман и дымка от воды моему новому зрению мешали не очень сильно, и я прекрасно смог разглядеть противоположный берег.

В городке, из которого мы отступили, бурлило. Немцы под прикрытием тумана явно готовились к предстоящей атаке, и наступление своё они однозначно собирались начать с окраины Троекуровска, что чуть правее моей позиции, а по факту — напротив меня.

Сейчас уже почти рассвело, и немцы, вероятно, с минуты на минуту ожидали сигнала к началу атаки. Их бронетехника была построена в две длинные колонны.

Впереди каждой стояли танки, за ними были бронетранспортёры, а замыкали колонны тентованные грузовые машины, в которых, очевидно, ждали своей очереди вступить в бой пехотинцы. Длина колонн впечатляла, по моим прикидкам, не меньше полукилометра каждая. И вся эта махина собиралась навалиться на нашу «дивизию», которая по численности личного состава была неполной ротой.

Напрягся и стал считать танки. Получалось, что в каждой колонне их по двенадцать штук. Таким образом, общее число было двадцать четыре.

— Блин, дофига, — вздохнул я, вспоминая про три наши противотанковые пушки.

К сожалению, сегодня я ни у кого из красноармейцев так и не увидел ПТР — противотанкового ружья, которые часто встречались в фильмах. Возможно, их к этому времени ещё не было в больших количествах в армии и на фронте, однако изобретено это оружие уже должно было быть.

«А жаль, что их нет. У немцев танки в основном лёгкие. ПТР бы их точно взял. Вот „Тигры“ и „Пантеры“, которые у фашистов появятся во второй половине 1942 года, для ружья будут сложной целью. Оно их будет пробивать только в борт, да и то лишь с малых дистанций. А вот Т-2 и Т-3 такое ружьё могло уверенно подбить и с пятисотметровой дистанции. Но, увы, у нас сейчас этих ружей нет совсем, а, значит, с танками могут бороться только те самые три пушки. Ну, а если учесть, что, скорее всего, по законам своей излюбленной тактики немцы построятся клином и начнут выбивать в первую очередь именно пушки, сосредотачивая на них весь огонь, то можно смело сказать, что артиллеристам в данном случае не позавидуешь. Впрочем, тут вообще мало кому позавидуешь. Такое количество врага на один квадратный метр даже дуст не возьмёт», — зарычал я и стал рассматривать через мушку прицела первый танк.

Вот из люка торчит голова механика-водителя. Из башни высунулся по пояс командир танка. На нём пилотка, поверх которой надеты наушники.

Пробежал взглядом по первой колонне, по второй. Картина была везде одинаковая. Командиры танков торчат по пояс из башен, а у механиков-водителей видна только голова. И все ждут приказа.

Посмотрел на бронетранспортёры. Почти такая же картина. Окна броневиков не закрыты бронированными щитами (они будут закрыты непосредственно перед боем), а из кузовов торчат силуэты пулемётчиков. Только из грузовиков, что стояли в самом конце, и, вероятно, должны были подвезти пехоту ближе к полю боя, чтобы она там развернулась, никто не торчал. В каждой кабине сидел водитель, а рядом с ним ефрейтор или лейтенант (судя по погонам). Эти командиры, очевидно, и командуют теми, кто в кузовах.

— Хорошо хоть осколок после взрыва не глубоко в шею вошёл и не порвал артерию. А то бы кровью истёк, — вывел меня из раздумий голос Апраксина.

— Действительно, хорошо, — не отрываясь от обзора, согласился с ним я, и почувствовал, что к нам подошёл ещё кто-то.

Обернулся и увидел Воронцова и младшего лейтенанта, что меня допрашивал.

Мой собеседник, отдав воинское приветствие сразу же ушёл на свою позицию, а я вопросительно посмотрел на первого человека, которого встретил в этом времени.

— Что-то случилось?

— Вот, решил проверить как у тебя дела, — произнёс тот, поправив винтовку на здоровом плече.

— У меня нормально, — произнёс я. — А чего ты, то есть Вы, тоже, что ль, воевать собрались?

— А что тут удивительного? Сейчас каждый человек на счету, — снял с плеча винтовку и поставил её прикладом на ногу лейтенант.

— Так-то оно да, но ты же серьёзно раненый. Как стрелять-то будешь? — удивился я.

— Боец Забабашкин, почему Вы тыкаете старшему по званию?! Немедленно прекратить! — тут же докопался до меня Горшков.

— Виноват! — вытянулся я по стойке смирно.

— Отставить. Мы с этим Забабашкиным огонь и воду прошли, поэтому не на людях он имеет право со мной фамильярничать, — заступился за меня Воронцов, а затем, посмотрев в сторону немцев, спросил: — Видишь, что они делают?

— В общих чертах. Туман мешает разглядеть всю обстановку. Но кое-что вижу.

— Ну, всё равно — хоть что-то. Расскажи.

Скрывать было нечего, и я описал текущую обстановку на правом от нас краю города Троекуровска.

— Значит, две колонны по двенадцать танков в каждой? — уточнил лейтенант.

— Да, но может быть и больше. Там за завалом плохо видно. И ещё бронетранспортёры и грузовики, что стоят за ними.

— По-моему, нам хана, — негромко кашлянул он и тут же себя поправил: — Но отчаиваться не стоит. Уже скоро придёт подкрепление.

Я пространно кивнул и посмотрев на командиров сказал:

— Товарищи, надо бы, наверное, в штаб доложить, что противник сосредотачивает танковую роту на правом фланге нашей обороны — фактически напротив второго взвода. Ну, а я, пока немного постреляю.

Мамлей покосился на сурово смотрящего на меня Воронцова. Тот одобрительно кивнул не сводя с меня глаз и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пригибаясь, побежал по траншее.

Я же, решив, что уделил командному составу и так достаточно времени, вновь стал разглядывать немцев через прицел.

В который уже раз тщательно осмотрел местность, в очередной раз прикинул приходящие в голову мысли, а затем повернулся к лейтенанту и попросил:

— Слушай, товарищ Воронцов, я тут схемку придумал. Будь другом, одолжи, пожалуйста, свою винтовку минут на пять. Я, сейчас, пожалуй, их колонны немного деводителизирую.

Глава 13

Атака

Новость о том, что я намереваюсь стрелять прямо сейчас, пока немцы не перешли в наступление, вызвала у Воронцова вначале шок, а потом приступ крайнего недовольства.

— Отставить! Да ты что?! Так нельзя! — ошарашенно произнёс лейтенант, видя, что я собираюсь стрелять. — Надо дождаться команды.

— Какой ещё команды? — ответил ему я. — Мы видим противника. Там кроме броневиков и грузовых автомобилей стоят заведёнными немецкие и трофейные французике танки. Мы точно знаем, что они собираются на нас напасть. Так чего ждать-то? Пока немцы организованно по нам стрелять начнут? Зачем? Не проще ли напасть на них первыми, чем ждать у моря погоды? Уверен, что, если бы у нас было сейчас в наличии достаточное количество артиллерии, то мы бы обязательно нанесли упреждающий удар из всех стволов по местам скопления личного состава и техники. Но, к сожалению, очевидно, что большого калибра у нас сейчас в наличии нет, а, значит, удар на опережение мы нанесём, чем есть — то есть винтовочным огнём. — Улыбнулся ему и добавил: — Да какая разница, чем именно противник будет уничтожен, ведь тут главное сам факт его гибели. А остальное — это дело двадцать пятое. К тому же, ты забываешь, что я снайпер. А снайперам никто никогда никакие команды не даёт. Снайпер сам знает, когда нужно атаковать цель.

Видя, что лейтенант пытается найти ещё какие-то аргументы, позволяющие подвергнуть сомнению моё логичное обоснование, решил не давать ему эту возможность. Прильнул к винтовке и положил палец на спусковой механизм. По суете, что происходила вокруг приготовившихся к наступлению колонн, было ясно, что немцы вот-вот должны начать движение.

Оставалось лишь немного подождать.

Секунда… Две… Три… Пять… Десять… И вот, клубы от работы танковых двигателей взвились вверх.

А я, сфокусировав зрение на серых боевых машинах максимально сосредоточившись на них и своём оружии, каким-то отголоском, находящимся на самом краю сознания ощутил… Даже не знаю, как назвать это странное и непривычное чувство. Предвидение? Или, может быть, озарение?

Я как будто взглянул на мир так, как смотрела бы моя винтовка, которая с точностью до миллиметра знала, куда она сейчас отправит свинцовый гостинец, а спустя секунду это уже знал и я.

А ещё спустя мгновение чувство перестало быть странным и непривычным. Та точка, куда я в самые ближайшие секунды уложу пулю, ощущалась мной сейчас так же легко и просто, как и остальное тело. Вот рука лежит на прикладе трёхлинейки, чувствует тепло дерева и его твёрдость, вот шебутной ветерок холодит мокрую щёку, а вот туда, куда я сейчас смотрю, с точностью до сантиметра прилетит выпущенная мною пуля, не оставив захватчику ни единого шанса на то, чтобы продолжить топтать своими сапогами мою Родину.

Французский танк, стоящий первым в колонне слева, вздрогнул, его передняя часть чуть приподнялась вверх, и многотонная машина тронулась вперёд.

Фашисты пошли в атаку.

Ну, а я… а я, решив, что пора от слов переходить к делу, нажал на спусковой крючок и выстрелил в механика-водителя этого самого первого танка левой колонны. Расстояние до цели было около двух километров. Я не знал, пробьёт ли пуля лоб немца на таком расстоянии, поэтому старался с учётом упреждения метиться в глаз. Сделать это было очень сложно, ведь пуля долетает до цели не мгновенно. Это надо было учитывать при стрельбе на столь большие дистанции. И, естественно, я этот факт учёл. Но первый блин, как это иногда получается в жизни, вышел комом, и моя пуля попала не в глаз, как я намеревался, а в горло водителя танка.

Поняв, что совершил ошибку, позволив начать движение колонн, потому что в движении цели уничтожить намного сложнее, чем в состоянии покоя, перезарядил и выстрелил в механика-водителя первого танка второй, правой колонны. Тот ещё не успел тронуться, поэтому пуля попала именно в то место, куда я и целился — в глаз. Третьим выстрелом убил командира этого же танка, а затем вернулся к первой колонне.

А там, тем временем, неуправляемый французский танк «Renault R35», который достался немцам после захвата Франции в 1940 году, врезался в каменный парапет, не сумев повернуть по улице, и застрял. В него тут же упёрся второй танк, а за ним и третий. В результате этой аварии командир первого танка чуть не вывалился из башни. Он, глядя вниз на грустно опустивший голову труп, очевидно, не понимая, что случилось, стал что-то кричать. Вероятно, он хотел дать своему не совсем живому водителю какие-то ценные инструкции и указания, потому что махал руками и весь аж покраснел от злости.

В общем-то, понять его негодование было можно. Ему выпала великая честь идти в наступление первым и как герой вести за собой остальных. А вместо этого фальстарт. Ну не позор ли, так облажаться на ровном месте гордому немецкому воину?

Проникнувшись душевными переживаниями неудачника, решил прийти тому на помощь. И чтобы тот избежал возможных будущих насмешек и издевательств со стороны своих камрадов за столь нелепый инцидент, залепил ему пулю между глаз. Тот от такого душевного сопереживания, качнулся, а затем, согнувшись пополам, упал лицом на башню и заснул вечным сном.

«Следующий», — сказал себе я, обрадовавшись тому факту, что мосинка, как и говорилось в литературе послевоенных лет, способна поражать цели на два километра и более.

Навёл мушку на цель и укокошил водителя второго танка первой, левой колонны, дабы тот смог обсудить в аду не очень удачное для них начало наступления, вместе с командиром первого танка правой колонны, что отправился в геенну огненную секундой раньше.

Патроны в винтовке закончились, и я, обернувшись, без спроса позаимствовал оружие у ошарашенного Воронцова.

— Дай!

Тому же отдал свою и попросил перезарядить. Лейтенант без возражений согласно кивнул, очевидно, всё ещё находясь в прострации, и вымолвил:

— Ну как там? Ты хоть попал в кого-нибудь?

Я ему особо отвечать не стал. Времени отвлекаться не было. Сейчас дорога была каждая секунда. Просто отмахнулся, мол, работаю, и вновь прильнул плечом к прикладу заряженного оружия.

Секунда ушла на понимание обстановки, и я произвёл очередной выстрел. Им был уничтожен механик-водитель второго танка Т-2 левой колонны который смотрел в открытую смотровую щель пока не закрыв защитные стёкла. После этого точно в такую же смотровую щель, был поражён радист — третий член экипажа трёхместного танка. Винтовку, что сейчас находилась у меня в руках, не я пристреливал, поэтому пуля заряжающему попала не совсем туда, куда я целил. Я целил в глаз, а попал прямо в верхнюю челюсть. Однако немцу этого хватило. После этого вслед за своим экипажем был уничтожен командир этого второго танка. Который, как и командиры, что были до него, также, согнувшись, упёрся лицом в башню.

Ну, а я продолжал действовать по этой же схеме — вначале механик, за ним радист и потом командир бронированного монстра. На очереди был водитель третьего танка всё той же левой колонны. Тому пуля пробила лоб, и он, уткнувшись в танк, отправился в Вальхаллу. А чтобы по дороге туда ему скучно не было, примерно через три секунды к нему присоединился его командир, который словил пулю глазом и тоже покинул наш мир.

Помня о том, что правая колонна так и не двинулась с места, и это, скорее всего, вызвало законное негодование начальства, перевёл свой взор вместе с винтовкой туда и уничтожил вертящего головой водителя второго танка. За ним умер водитель третьего танка. Потом радисты и их командиры.

К этому времени мой добровольный помощник перезарядил мне мою винтовку. Получив в руки пустую, лейтенант принялся её заряжать, а я продолжил атаку.

Считается, что скорость выстрелов из винтовки системы Мосина составляет десять-пятнадцать выстрелов в минуту. Очевидно, что тут учитываются все факторы. В том числе выстрел, перезарядка (когда патрон досылается в патронник), полный цикл перезарядки магазина, который вмещает в себя пять патронов и, естественно, время на нахождение цели и прицеливание. Я же производил стрельбу со скоростью под тридцать выстрелов в минуту. Добиться такого результата удавалось благодаря помощи Воронцова.

Однако магазин «рабочей» винтовки я опустошал намного быстрее, чем Воронцов успевал зарядить ранее опустошенную винтовку. Поэтому, к моему неудовольствию, возникали ненужные паузы.

Сказал об этом лейтенанту и предложил подключить к нашему конвейеру смерти кого-нибудь из сослуживцев.

Воронцов быстро смекнул, что к чему, и, подозвав к себе Зорькина, в двух словах объяснил тому, что нужно делать.

Машина деводителиризации заработала с новой силой.

Я получал винтовку (на это уходила секунда), прицеливался и сразу же стрелял, так как мгновенно находил нужную цель, поскольку не спускал с неё взгляда (на это уходила ещё секунда). Секунда на перезарядку. И вновь раздавался выстрел.

Видя, что паузы всё ещё возникают, подключили к нашей карусели и красноармейца Апраксина. Работа закипела ещё быстрей.

Через три минуты боя, когда все механики-водители и все командиры танков заснули вечным сном, я доложил о текущей обстановке своим обалдевшим от «гонки вооружений» помощникам и попросил тех заряжать ещё быстрее.

— Есть! — сказал лейтенант ГБ Воронцов.

— Есть! — отрапортовали красноармейцы, во все глаза глядя то на меня, то на лейтенанта.

— Работаем! — произнёс я и, поправив очки, приступил к дальнейшему истреблению вражеской нечисти.

Выстрелив в водителя бронетранспортёра, отметил тот факт, что немцы, сидевшие в машинах и бронеавтомобилях, очевидно, устали ждать того момента, когда танки поедут вперёд. Им несколько минут назад была дана команда начать движение, а колонны так никуда и не поехали. Более того, в одной колонне произошла авария.

Очевидно, что командиры танковой роты не понимали, что происходит во вверенном им воинском соединении. Вероятно, они пытались связаться с танками и через радиосвязь. Но радисты, скорее всего, тоже ничего не понимали, потому что их водители и их командиры находились на своих местах, но отвечать на, очевидно, задаваемые им вопросы, звучащие от остальных членов экипажей, по некоторым объективным причинам категорически отказывались. Оно и понятно, тяжело отвечать товарищам, когда в голове сидит пуля.

Понимая, что время сейчас очень ценно, и пока никто ничего в рядах противника не заподозрил и не понял, пока танки ревут, пока все немецкие солдаты нервничают перед боем, решил ускориться ещё больше.

Выстрел, и пуля, пробив лобовое стекло броневика, влетела в голову водителю. Сидящий рядом немецкий ефрейтор удивлённо посмотрел на раскинувшего мозги камрада, и тут же получил точно такой же подарок в виде небольшой дырки в черепе. Я сразу же переключился на пулемётчика. «Бабах!» и тот сваливается замертво внутрь машины. Ну а я уже переключаюсь на следующего в очереди на отправку в ад.

Когда были уничтожены водитель, офицер и пулемётчик шестого бронетранспортёра, а от начала операции прошло около четырёх минут, до некоторых офицеров вермахта стало доходить, что что-то идёт не так.

Я увидел, как из центра колонны к танкам бегут два офицера и два солдата.

Вероятно, они вылезли из командной машины. К сожалению, я не успел заметить, откуда именно, но встретил новых персонажей, как и полагается, свинцом.

Дождался, пока эта компания добежит до стоящего последним в левой колонне танка и соберётся узнать у в задумчивости склонившего голову командира, что тут, собственно, происходит?

В тот момент, когда один офицер стал вопрошать командирский труп, а второй решил переговорить с не более живым механиком-водителем, я начал действовать. Прицелился и выстрелил в лейтенанта, что был ближе всех ко мне и пытался разговорить труп водителя танка.

После того, как выпущенная пуля попала точно в цель, я получил некоторый шок. Неожиданно для меня и для немцев, голова этого самого офицера взяла да загорелась и даже немного начала дымить. Ещё никто ничего не понял, а уже глазница второго офицера, который имел звание майора, тоже вспыхнула ярким пламенем. Причём было очевидно, что удивился не только я, но и немецкие солдаты, что наблюдали за происходящим.

Наконец, через мгновение я пришёл в себя, поняв, что мной всего лишь были отправлены в цель бронебойно-зажигательные патроны.

Помощники зарядили, очевидно, забыв об этом предупредить меня. И тем самым чуть с ума меня не свели.

Но времени спорить с ними и объяснять, что такие патроны очень демаскируют мою спецоперацию, не было. Сейчас дело надо было делать.

Третий патрон вошёл убегающему врагу между лопаток. А четвёртый в грудь его сослуживцу, что решил спрятаться за кустом.

К сожалению, с этой секунды моя снайперская операция перестала быть неожиданной. Немцы, сидевшие в своих машинах, увидев дымящиеся тела, явно заподозрили что-то неладное. Они начали высовываться из кабин, что-то кричать и показывать руками в сторону погибших соратников.

Понимая, что вот-вот в их среде начнётся паника, и все, кто может спрятаться, обязательно спрячутся, решил в первую очередь сосредоточить своё внимание на водителях транспортных средств и офицерском составе.

Первыми по значимости среди рядового состава в моем списке на ликвидацию шли механики-водители бронеавтомобилей. Их я в течение трёх минут уничтожил практически всех. Лишь один сумел улизнуть, на своё счастье получив пулю не в голову, а в плечо. А произошло это потому, что в момент выстрела его отвлёк сидящий рядом офицер. Который, конечно же, тоже через пару секунд умер.

Кстати, об офицерах. Разумеется, их я старался ухайдакать при первой же возможности, но в первую очередь всё же отдавал предпочтения водителям. И делал я это потому, что здраво рассудил так: «Нет водителей — нет наступления. А значит, возможно, что подкрепление, которое к нам идёт, успеет подойти до тех пор, пока противник не оклемается и не проведёт перегруппировку».

Когда последний водитель бронетранспортёра отправился в преисподнюю общаться со сподвижниками по рейху, в лагере противника явно наметилась паника.

Они, наконец, сообразили, что по ним стреляют. Кто именно и откуда ведёт стрельбу, они, естественно, из-за довольно большого расстояния, увидеть не могли. Но направление, откуда ведётся стрельба, угадали точно. После чего стали прятаться.

Отправив к механикам-водителям танков и бронеавтомобилей с десяток обычных шоферов грузовиков, которые оказались самыми медлительными и не сумели вовремя вылезти из своих кабин, стал отстреливать экипажи танков. Тем, вероятно, надоело сидеть в компании с мёртвыми командирами и водителями, и они стали через оставшиеся открытыми люки вылезать на свет божий, чтобы узнать, что случилось. И, разумеется, практически сразу же получали пламенеющий заряд в голову. В связи с тем, что, как правило, умирали члены экипажей либо рядом с танками, либо на броне, колонна стала окутываться лёгким дымом.

Увидев это, решил добавить огоньку и стал стрелять в бензобаки грузовиков.

Не всегда удавалось взорвать бак с первого выстрела даже бронебойно-зажигательным патроном, но раза со второго или третьего, как правило, машина загоралась. Разумеется, к этому времени в кузове уже не оставалось солдат, но зато там оставался боекомплект, который, при воздействии на него пламени, тоже начал весело взрываться, разлетаясь на десятки метров.

Обратил внимание, что стволы моих винтовок тоже дымятся от непрерывной стрельбы и, не отвлекаясь от отстрела пехоты противника, дал команду лейтенанту немедленно найти пару-тройку дополнительных винтовок.

Сам же, тем временем, сфокусировав зрение, стал высматривать в ползающих и прячущихся от справедливого возмездия нелюдях офицеров. А как обнаруживал погон на плече, незамедлительно отправлял свинцовый подарок в первую очередь этим особям. Я прекрасно помнил, что нарушение управления войсками — это один из важнейших моментов в дезорганизации противника. А потому жизнь офицерского состава в данном бою была крайне непродолжительной.

Когда же голову офицера я не находил, то особо сильно не расстраивался, а отправлял в долгую дорогу в ад первого попавшегося солдата или ефрейтора.

Ориентировочно на десятой минуте сражения я заметил появившихся на поле боя пехотинцев, которые стали раскидывать дымовые шашки. Не все из них смогли осуществить свою миссию. Многие умирали, так и не выполнив приказ, начиная сами дымиться, но всё же были и те, кто таки сумел закидать передовые танки такими гранатами.

Появившийся дым стал плотно обволакивать начало колонны, тем самым заметно урезая мне видимость.

Сколько бы я ни напрягал зрение, а через эту дымовую завесу я, к сожалению, видеть не мог. И это, собственно, было хоть и неприятно, но вполне логично — ну, не в силах человеческих, даже моих, видеть сквозь столь плотный дым. И с этим пришлось смириться.

Однако, хотя дым и закрывал мне хорошую видимость, я не прекратил стрельбу. То тут, то там я видел мелькающие тени и силуэты. А раз так, то, разумеется, я продолжал вести огонь по вновь и вновь выявляемым объектам.

Глава 14

Кто стрелял?

Штаб дивизии советских войск

Командир разведки уже несколько раз выходил из штаба и узнавал у своих подчинённых последнюю доступную информацию, но никаких изменений не было. Немец стоял на месте и, как будто бы, никуда двигаться не собирался.

Лосев в очередной раз ушёл узнавать обстановку, а комдив, показав рукой в сторону двери, обратился к своему заместителю.

— Слышишь канонаду? Соседи справа и соседи слева ведут бой. Каждого из них, как минимум, атакует такое же число войск, что мы и думали. На каждом из направлений по танковой роте и по пехотному полку, — он склонился над картой и ткнул пальцем на одно из направлений вероятного удара противника. — Вот тут они должны идти! Вот тут! Так почему же они нас не атакуют? Почему они встали? Что они задумали?

— Возможно, их командование решило вначале занять позиции на флангах, а уже потом одновременно ударить и с флангов, и через центр? — осторожно предположил его заместитель Селиванов. — Клещи же излюбленный приём немца!

— Зачем? Зачем, если они нас и так могут разнести в пух и прах?! Ведь у нас народу с гулькин нос!

— Возможно, у них разведка плохо сработала, и они думают, что нас тут дивизия?

— Не говори ерунды, — отмахнулся комдив. — Их самолёт разведки над нами висел позавчера и вчера весь день до самого вечера. Знают они, тут у нас войск, считай, что нет. Знают, но, тем не менее, почему-то не атакуют, — он прошёл к двери, ведущей в радиоузел, и спросил радиста: — Со штабом фронта связь наладилась?

— Нет, товарищ комдив. У проводной связи обрыв так и не ликвидирован. Я отправил двух связистов на устранение разрыва. Через радио тоже связаться не получается. В эфире шумы. Ничего принять не удаётся.

— Хорошо. Соедини тогда меня с Прокофьево. Узнаем обстановку у соседа справа.

Однако связи установить не удалось. Как не удалось установить связи и с соседом слева. Немцы глушили радио, внося в эфир помехи и шум. Сложившаяся неприятная ситуация усугублялась ещё и тем, что из-за отсутствия людей не было и связистов, которые могли бы заново наладить хотя бы проводную.

— Вот же чепуха какая-то! Ничего понять нельзя! — разозлился комдив и, взяв бинокль со стола, скомандовал. — Пошли на воздух. Посмотрим, что происходит воочию. Там туман уже сошёл?

— Вроде бы да, — сказал Селиванов, поднимаясь со стула.

Положение было абсолютно непонятное, и это очень тревожило полковника. Одно дело — сдерживать ожидаемое наступление, а совсем другое — ни черта не понимать, что происходит.

Выйдя из землянки, прошёл по окопу, и собрался было посмотреть в сторону противника, как услышал звук выстрела. Один. За ним другой. Третий… Было ясно, что кто-то стреляет с нашей стороны. Но в кого?

Командиры поднесли бинокли к глазам и стали тщательно осматривать сторону неприятеля. К их большому сожалению, туман и дымка от реки мешали нормально рассмотреть окраины Троекуровска, где, по последним данным, и было место сосредоточения основных сил противника, в итоге ничего конкретного разглядеть так и не удалось.

А тем временем звуки выстрелов вновь стали доноситься. Причём стрелять стали без пауз, с завидной регулярностью.

— Это кто там огневой запас жжёт? — нахмурился комдив. — Что за бардак?! — посмотрел на своего зама. — Там кто у нас стоит?

— Первая рота. Командиром там старшина Свиридов.

— Дожили. Старшины ротами командуют, — ещё больше нахмурился полковник и скомандовал, ни к кому, конкретно, не обращаясь: — Немедленно разобраться и прекратить демаскировать позиции!

— Есть! — ответил замкомдив.

Однако только он собрался отбыть и дать втык нерадивым красноармейцам, а заодно и старшине, который не может объяснить своим подчинённым, когда можно стрелять, а когда нельзя, как к штабной землянке прибежал младший лейтенант НКВД, что служил под началом Воронцова.

— Товарищ полковник, разрешите доложить? — запыхавшись, произнёс он, отдав воинское приветствие.

— Докладывай, — ответил комдив, поняв по взмокшему виду НКВДшника, что, вероятно, случилось что-то срочное и, кивнув в сторону выстрелов, спросил: — Ты об этом хочешь доложить?

— Так точно!

— Ну, что там происходит?! — поторопил замкомдив.

— Бойцами первой роты второго взвода зафиксировано сосредоточение немецких войск, — всё ещё пытаясь отдышаться, быстро, как мог, произнёс Горшков. — Они скапливаются на правой окраине города. Там и танки, и бронетранспортёры с грузовиками. Построились в две колонны.

— Сколько танков?

— Насчитали около двадцати четырёх штук. И, как минимум, столько же бронетранспортёров.

— Ясно! — переглянулся Неверовский со своим замом. — Немедленно скрытно перебросить артиллерию на правый фланг. А тебе, — он повернулся к разведчику. — Немедленно связаться с разведгруппой и дать им команду сосредоточиться на правом фланге.

— Есть! — произнёс подполковник Селиванов, прикидывая в уме, кого бы послать на поиск Лосева.

Комдив же хотел было вернуться в штаб и, вновь посмотрев на карты, ещё раз прикинуть по местности, как и через какой брод, скорее всего, ударят немцы, но тут ему в голову пришла мысль прояснить непонятный момент, и он спросил «вестового»:

— Горшков, а ты не знаешь, кто стреляет?

— Наверное, знаю, товарищ комдив. Скорее всего, это красноармеец Забабашкин! — неуверенно отрапортовал мамлей.

— Кто? Кто это? Почему он стреляет? — не понял полковник, удивлённо посмотрев на Горшкова.

— Товарищ комдив, красноармеец Забабашкин, вероятно, вступил с противником в бой.

— Э-э, чего?! Куда он вступил?!?! — обалдели командиры воинского подразделения и, широко распахнув глаза, ошарашенно уставились на мамлея.

— Забабашкин, скорее всего, вступил, э-э, в бой, — кротко повторил тот и, видя полностью обескураженный вид полковника и подполковника, пожав плечами, негромко добавил: — Я когда с тех позиций уходил, слышал, что он, вроде как, пострелять собирался — боевой парень.

— ?!?!?!?!

Забабашкин

Предельно сфокусировав зрение и, водя стволом винтовки, в конце концов, смог найти подходящую цель. Судя по противоударному берету, это был танкист, который, прячась за танком, хотел перебежать улицу. Но я не дал ему этого сделать, а сразу же отправил на поезде в преисподнюю, выдав билет в виде пули между глаз. Выстрелил и дальше продолжил осматривать поле боя. Но, увы, никакого движения так сразу обнаружить не удалось. Пробежался взором по первой колонне, по второй, по домам, по оградам, по берёзкам и кустарникам. Ничего. Полная и окончательная тишина.

Стал не спеша вновь и вновь прочёсывать взглядом местность. И это дало свой результат. У забора, что был возле каменного трёхэтажного здания, вновь показалось движение. Всмотрелся — ползёт, голубчик.

«Что ж ты так медленно? Ранен? Ну, ничего, сейчас я тебе быстренько помогу и тоже отправлю экспрессом за танкистом. Проезд к Сатане заказывали? Нет? Неважно, билет уже куплен, а значит, пора в путь», — с ненавистью к врагу подумал я, и собрался было выстрелить, но, так и не нажав на спусковой крючок, вспомнил, что патроны в винтовке закончились.

Не отводя взгляда с намеченной цели, протянул отстрелянную мосинку заряжающим и требовательно произнёс:

— Патрон, — а потом сразу поправился: — В смысле винтовку!

Но никто оружие у меня не забрал и другого не вручил.

— Да что вы, заразы, совсем охренели?! У меня там фриц живой мотыляется, как хрен знает что в проруби! А вы тормозите! — зарычал я и резко повернулся, чтобы отчитать своих нерадивых помощников.

Но те не очень обратили на меня внимания, потому что стояли по стойке смирно перед комдивом Неверовским.

— Э-э, патрон? — растерянно произнёс я, на автомате повернувшись к полковнику. — Ну, или винтовку, — потом, осознав, как это глупо звучит в тишине, негромко добавил: — Желательно заряженную.

— Боец! Что ты делаешь?! — удивлённо смотря на меня, спросил запыхавшийся полковник, который, вероятно, к нам на позицию бежал, а потому и запыхался.

Прибыл он к нам в окоп не один, а в сопровождении неизвестного мне полковника и младшего лейтенанта Горшкова. Все они удивлённо смотрели на меня и ждали ответа.

Пришлось ответить, как есть.

— Э-э, веду бой, товарищ командир.

— Бой? С кем? Никого же нет! В кого ты стреляешь?!

— Во врагов, — пояснил я, кивнув в сторону противника. — Они там — за речкой.

— За речкой? — удивился тот и, поднеся к глазам бинокль, уставился в сторону Троекуровска.

Туман к тому времени стал редеть и видимость значительно улучшилась.

— Там машины горят, — констатировал очевидное замкомдив, который тоже посмотрел в ту сторону.

— Вот именно, — растерянно произнёс Неверовский, не переставая рассматривать обстановку. В какой-то момент он остановил бинокль в одной точке и стал считать: — Раз, два, три… — потом что-то прошептал неразборчивое и подвёл итог подсчётам: — Девятнадцать танков стоят.

— А ещё, двадцать бронетранспортёров и восемнадцать грузовых автомобилей. Причём последние вообще, практически все в огне пылают, — посчитал заместитель.

— И куча мёртвых фрицев на земле, — пробасил присоединившийся к нам весь испачканный в грязи майор. — Просто небылица какая-то.

Командир дивизии оторвался от бинокля и посмотрел на прибывшего.

— Вот и командир разведроты пожаловал. Ну, Лосев, что твои разведчики говорят?

— Стоят немцы, товарищ полковник. Застыли на окраине. Да вы и сами всё это прекрасно видите. Туман уходит, окраины Троекуровска уже разглядеть можно, — произнёс Лосев и, достав бинокль, стал рассматривать застывшие колонны. — Вон, видите, ни одной живой души. Всех снайпер положил. А кого не положил, распугал.

Неверовский перевёл взгляд на меня и растерянно спросил:

— Это твоя работа? Ты остановил немецкое наступление?

— Ну не то, чтобы остановил, просто, наверное, немного замедлил развёртывание порядков противника, — не стал я делать громких заявлений, помня, что скромность украшает человека.

— Развёртывание порядков предотвратил?! Да нет, брат, ты их просто перебил всех начисто! А это — усиленный механизированный батальон! — хохотнул командир разведки. — Я сам видел, как ты щёлкал немцев как орехи.

— Боец, назовитесь. Кто вы? — вновь перевёл взгляд с разведчика на меня комдив.

— Красноармеец Забабашкин! — отрапортовал я, а потом негромко добавил: — Алексей.

— Молодец, Алексей! С немцем разбираешься на раз-два! — и тут он схватил меня за плечи и вскрикнул: — Да ещё как разбираешься, чертяка!

— Хорошо разбирается! Действительно, молодец! — поддержал его подполковник.

— Не то слово — молодец! Снайпер! Да ещё какой — Ворошиловский стрелок. — Комдив вновь слегка потряс меня за плечи и произнёс: — Как обстановка стабилизируется, приказываю Вам, красноармеец, сразу же явиться в штаб. Будем думать, как нам создать снайперский взвод, который Вы возглавите. А как будет у нас таких, как ты, хотя бы десяток, мы сможем держать оборону более уверенно.

Услышав такое «лестное» предложение, сразу же решил расставить все точки над «i» и рассказать о том, что я не смогу никого обучить, потому что сам не обучен. Хотел наврать о том, что мой талант у меня с самого рождения, и вряд ли кому-то смогу объяснить, как он работает. Но затем решил не обманывать, а сказать полуправду.

— Товарищи командиры, мой метод поражения целей вряд ли кому-то подойдёт. Я просто, если сосредоточусь, то вижу более детально. И прицелится мне легче, чем какому-то другому человеку.

— Но как ты-то сам так стрелять научился?

— После операции, что мне врачи сделали. Я контузию получил и лёгкое ранение глаз. Вот после этого у меня и появилась, можно сказать, дальнозоркость.

— Ранение? Контузия? Так ты из госпиталя? — догадался комдив.

— Так точно. Мы, вот с товарищем лейтенантом, под бомбёжку попали и были ранены. Вот я в госпитале и лечился, пока на оборону не позвали.

Полковник посмотрел на моего помощника и будто только что его заметил.

— Воронцов, так ты сейчас у него вторым номером? — обратился он к ГБэшнику.

— Так точно, товарищ полковник. Вот с рядовыми Апраксиным и Зорькиным помогаем Забабашкину атаковать неприятеля, — ответил тот и рассказал о нашем методе, — мы заряжаем, он стреляет.

Комдив удивлённо выслушал, посмотрел на стоящие на земле вокруг меня винтовки, обратил внимание на сотню гильз, валяющихся под ногами и, увидев, что на вырытой в земле полке стоит всего одна пачка патронов, посмотрев на меня, спросил:

— Это всё?

Я тоже посмотрел на коробку, и перевёл вопросительный взгляд на Воронцова.

— Это всё?

Тот, очевидно, хотел было пожать плечами, но вероятно вспомнив, что такие ответы не по уставу, обернулся к Апраксину и задал точно такой же вопрос:

— Это всё?

Тому переадресовывать было некому и он, кивнув, ответил за всех:

— Так точно! Весь боезапас, что был у нас, мы ужо исстреляли. Осталось девятнадцать патронов, тама в коробке.

Воронцов обернулся, и собрался было доложить, как и положено, но комдив его остановил, сказав, что всё и так слышал. После этого посмотрел в бинокль в сторону врага и через полминуты произнёс:

— Вроде бы у второго танка, который стоит в колонне, что справа, кто-то ползает.

— Где? — моментально среагировал я, хватая винтовку. А затем, вспомнив, что патронов нет, приказал своим помощникам: — Заряжай!

Уже через пятнадцать секунд я произвёл первый выстрел.

Трое солдат пытались вытащить лежащего в башне немецкого командира.

После того, как первый немец упал, его камрады, поняв, что по ним вновь работает снайпер, побежали врассыпную. Но одного всё-таки я успел достать, попав в спину.

Тот упал, но не умер. А стал ползать по земле и, вероятно, просить помощи, поднимая одну руку вверх. Я знал, что снайперы используют такой приём, который можно называть «ловлей на живца». Они ранят цель и ждут, когда к ней придут на помощь. Раненый, естественно, испытывает боль и просит, чтобы ему помогли. Его товарищи, видя мучения товарища, нередко бездумно спешат к нему на выручку. А это снайперу только и нужно — так и не добивая первую цель, стрелок занимается отстрелом тех, кто, слыша крики боли и отчаяния, идёт к своему товарищу на помощь.

Я это знал и прекрасно понимал, что с военной точки зрения это целесообразно. Ведь снайпер знает точное место, где появится враг, а потому результативность стрельбы у него существенно возрастает. Но смотреть на муки немца мне было органически неприятно. И я, не став продлять агонию вражеского солдата, произвел точный выстрел в одиночную цель.

После этого вновь пробежал взглядом по колоннам и заметил ещё некоторые любопытные головы, которые то тут, то там стали выглядывать из-за техники.

Пришлось вновь начать работать.

Отстреляв ещё магазин из пяти патронов, отметил, что больше любопытных и желающих вынести раненых и убитых с поля боя, нет. Вероятно, все поняли, что снайпер никуда не делся, а потому затаились.

— Пока перекур, — сообщил я, отдав Воронцову винтовку на перезарядку.

Тот, как и положено передал её Апраксину, а сам посмотрел на комдива.

— Это просто удивительно, — произнёс полковник, вновь осматривая меня с головы до ног. — Если бы глазами сам не видел, то ни за что бы не поверил! Это ж надо, в одиночку наступление остановил, — он посмотрел на Воронцова. — Береги мне Забабашкина! Головой за него отвечаешь! Будь с ним всегда!

— Есть, товарищ командир дивизии! — вытянулся ГБэшник.

— Ну а ты, красноармеец, — комдив повернулся в мою сторону, — не дай себя убить. И после боя мухой в штаб. Будем думать, что с тобой делать.

Последние его слова я почти не расслышал, потому что боковым зрением увидел движение со стороны, занимаемой противником. И движение это было, как мне показалось, не на земле, а в воздухе.

Вначале я не понял, что меня отвлекло от слов полковника Неверовского, но затем, всмотревшись вдаль и сфокусировав зрение на горизонте, я понял, что именно меня насторожило. А потому, стараясь не паниковать самому, и не создавать ненужную панику, я негромко произнёс:

— Товарищи, там «Юнкерсы» немецкие к нам летят. Предлагаю отложить разговоры на потом, а самим спрятаться в укрытие, ибо на открытой местности мы с вами представляем для них довольно лакомую групповую цель.

Глава 15

Девушки потом

«Первым делом — самолёты», так называлась прекрасная советская песня, а потом, уже в тексте, добавлялось, что девушки потом. Девушек поблизости не было, поэтому от самолётов сейчас никто и ничто меня отвлечь не могло. Тем более, что эти самые самолёты сами летели к нам на огонёк.

«Junkers Ju.87 Stuka» являлся одномоторным двухместным пикирующим бомбардировщиком и штурмовиком. За то, что при вхождении в атаку он включал сирену, на фронте его прозвали «ревун», а за внешний вид и неторопливость в полёте повесили гордую кличку «лаптёжник».

— Вот вы, значит, какие, «юнкерсы», — прошептал я и, не переставая за ними следить, посмотрел на пустые коробки с патронами. — Это всё?

— Нет, — ответил Воронцов, подняв с пола уже открытую пачку. — Вот, ещё несколько штук осталось.

— Полпачки всего? Мало, очень мало! Фрицы сейчас от изумления отойдут, повылезают кто откуда и будут там шастать, так что мне ещё очень много патронов понадобится, — хмыкнул я и пояснил: — Чтобы простоя не было.

— Я уже приказ отдал. Зорькин побежал у наших бойцов патроны собирать. Через пару минут принесёт, — доложил лейтенант.

— Пары минут у нас может и не быть. Уж больно быстро они летят, хотя, вроде бы, считаются тихоходными, — сказал я и, переведя взгляд на старший командный состав, что продолжал стоять и рассматривать в бинокли самолёты, предложил им покинуть позицию.

— А ты, что, стрелять по ним собрался? — удивился Неверовский, оторвавшись от бинокля.

— Пока не знаю.

— Так это ж самолёты. По ним не попадёшь.

— Но попробовать-то, наверное, всё же стоит, — произнёс я и приказал: — Товарищи командиры, немедленно в укрытие. Наше скопление демаскирует мою позицию и может привлечь ненужное внимание врага.

Командование дивизии не стало пререкаться и удалилось, приказав на прощание, после боя немедленно явиться в штаб.

Ну а я принялся более детально рассматривать атакующую восьмёрку, при этом стараясь вспомнить музейную методичку по уничтожению самолётов из стрелкового оружия, которую я из любопытства когда-то прочитал.

Из раздумий меня вывел голос Воронцова.

— Товарищ комдив прав. Они же бронированные. Их из винтовки не возьмёшь.

— Знаю, — ответил я, посмотрев на патроны. — Нам нужны бронебойные. На носики смотришь — они чёрной краской покрыты. Вот, — я показал на пачку и достал оттуда один патрон, благо там были именно бронебойные. — Такие нужны.

— Четыре штуки осталось всего. Остальные без краски, — констатировал очевидное лейтенант, перебрав остатки патронов в ладони.

Других вариантов не было, а, как известно, на безрыбье — и рак рыба. От безысходности решил пробовать стрелять тем, что есть. После чего сразу же стал заряжать, позабыв о помощнике.

Воронцов, увидев, что помощь его мне пока не нужна, прищурился и, поднеся ладонь ко лбу, будто бы закрывался от солнца, стал вглядываться в тучи. Не знаю, видел он там что-то или нет, а я прекрасно видел, как восьмёрка бомбардировщиков скрылась за облаками лишь только для того, чтобы через минуту вынырнуть в километре левее от наших позиций.

— Далеко, — констатировал я, прикидывая в голове их курс.

Получалось, что они, скорее всего, обрушатся именно на левый фланг нашей обороны, то есть туда, где находится стык нашей так называемой роты с точно таким же по численности взводом.

Конечно, самолёт не корабль и может за несколько секунд изменить маршрут, но сейчас я видел, что они летят именно туда — к дороге, что вела из города к реке.

— За мной! — немедленно скомандовал я своему лейтенанту, и, постоянно покрикивая на попадавшихся по пути красноармейцев: «Посторонись!», расталкивая их, помчался через всю длинную кишку окопа в его крайнюю левую часть.

Метров двести пробежали. Когда понял, что расстояние для попытки поражения уже приблизившегося противника, достаточное, облокотился на деревянный бруствер и приготовился к стрельбе.

Первым в патроннике моей трёхлинейки застыл в ожидании своего часа обычный патрон, взятый как пристрелочный. В воздухе взять поправку на ветер практически невозможно, там нет ни шевелящейся травы, ни клочьев тумана, ни дыма, а на разных высотах ветер может дуть в любом, только ему удобном направлении. Я очень надеялся, что смогу обеспечить нужную точность, просто проследив, куда снесёт пулю. Время поджимало.

Вскоре после начала войны в Рабоче-крестьянской Красной армии появится брошюрка, предназначенная для красноармейцев. Она будет называться «Как стрелять из винтовок и ручных пулемётов по вражеским самолётам и парашютистам».

Как-то случайно её текст попался мне на глаза и заинтересовал. Я быстренько пролистал её, особо не вникая в смысл. Сейчас помнил только, что там в трёх проекциях были изображены основные немецкие самолёты: «Мессершмитт — 109», «Юнкерс — 88» и «Хейнкель — 111». Их силуэты хорошо отложились в моей памяти, впрочем, как и у многих советских мальчишек. А вот куда именно их нужно поражать, в какие именно места целиться, чтобы с большей вероятностью вывести машины из строя, в памяти почти не осталось. Нет, конечно, кое-что я помнил, но назвать свои воспоминания о том, что я читал о поражении самолётов из стрелкового оружия во времена второй мировой войны, полными, я, разумеется, не мог.

Поэтому для начала решил проверить информацию, которую удалось вспомнить, то есть, стрелять по лётчику в тот момент, когда пилот решит пойти в атаку и для прицельного бомбометания направит свой самолёт в пике.

Вдох, выдох. Я выстрелил в сторону приближающихся самолётов. Маленький кусочек свинца мгновенно пропал из виду, всё, что дала идея с пристрелкой — немного осадила взбунтовавшиеся от перебежки лёгкие. Даже суперзрения не хватит, чтобы понять, где там в небесных просторах гуляет ветер. Вдох, выдох. Ещё раз. Права на ошибку нет. Спокойнее. Пора!

Немцы, приблизившись, согласно разработанной ими тактике выстроились в круг над целью, и, включая при атаке сирены, принялись поочерёдно пикировать на позиции нашего левого фланга, при этом стреляя из пулемётов и собираясь сбросить бомбы.

Момент был самый подходящий и, как только первый самолёт вошёл в пике, я взял поправку на расстояние и выстрелил в голову лётчика, так кстати повернувшуюся ко мне макушкой.

Спустя нестерпимо долгую секунду бронебойная пуля пробила верхнюю часть стеклянной кабины и через шлемофон вошла в макушку пилота, как в масло. Думаю, фриц и понять не успел, что произошло, как его мерзкая и отвратительная жизнь мгновенно оборвалась. Ну а железная птица, потеряв управление, так и не выключив сирены, врезалась в землю и взорвалась, разлетевшись на множество фрагментов.

За первым самолётом наши позиции решил атаковать следующий «ревун». Его пилот точно так же, как и предыдущий, включил сирену и, войдя в пике, собирался сбросить бомбы. Но точно так же, как и его собрат по разуму, не успел этого сделать ввиду того, что его черепная коробка не выдержала встречу с моей пулей. Немец поник, а его самолет, продолжая неконтролируемое пике, в долю секунды смачно приложился о стоящий у дороги покосившийся телеграфный столб, после чего от души рванул, кувыркнулся пару раз, раскидывая собственные обломки, и затих в чёрном чадящем облаке.

Очевидно, фашисты не успели сообразить, что именно происходит с их самолётами, а потому продолжили кружить, выходя на траекторию атаки.

Их упёртость и орднунг не могли не радовать. Немецкие пилоты, даже увидев, что их камрады были подбиты, не изменили тактику и продолжили атаковать согласно ранее разработанному плану. Впрочем, вполне возможно, что они просто не успели сориентироваться в сложной боевой обстановке, ведь оба их самолёта были сбиты в течение пятнадцати секунд.

Что же касается меня, то я, убедившись, что методика поражения пилотов при заходе на угол атаки работает, увидев, что ещё два «Юнкерса» идут на сброс, поочерёдно продырявил головы их пилотам всё теми же бронебойными пулями.

Немецкие лётчики, как их камрады ранее, не успевали понять причину своей смерти, а просто получали в макушку положенную долю свинца и врезались в землю, сопровождая таран чернозёма оглушительной детонацией бомб и боекомплекта.

Мне, правда, было уже не до раздавшихся взрывов. В небе оставалось ещё четыре «лаптёжника», а так необходимых для раздачи немцам путёвок в царство Аида бронебойных патронов просто не осталось.

«Что ж, придётся пробовать пробить „фонарь“ обычной пулей», — решил я.

Быстро перезарядил винтовку и, подняв глаза, к своему глубочайшему сожалению не увидел никакой подходящий цели, которая подошла бы мне под уже опробованный метод уничтожения. Было очевидно, что немцы, наконец, поняли, что с тактикой захода на цель в пике что-то не то, а потому все оставшиеся невредимыми самолёты уже летели параллельно земле, иногда постреливая из пулемётов, и сбрасывая бомбы куда попало.

«И куда же мне им надо стрелять, если они не собираются пикировать?» — ненадолго задумался я.

А затем решил проверить, сможет ли боковая часть кабины выдержать пулю.

Прицелился и, разглядев пилота, который, не понимая, что ему делать, крутил головой, выстрелил в боковую проекцию «фонаря». С такого расстояния, а было до цели более пятисот метров, пуля не сумела пробить стекло и поразить лётчика. Она ударилась о поверхность и, вероятно, из-за обтекаемого контура кабины, срикошетила вверх.

Выстрелил ещё раз. Всё произошло точно так же — пуля ушла в рикошет, броня откупилась бестолковой искрой. Даже не попал в фонарь, всё-таки баллистика у обычной пули далеко не та, что у бронебойной.

— Ёлки-палки! — выругался я, получив в руки от Воронцова новую винтовку. — Значит, будем пробовать работать по методичке.

Ближайший самолёт, который следовал за предыдущей моей целью, для моего следующего эксперимента подходил как нельзя кстати.

Судорожно копался в памяти. В прочтённой мной брошюре, насколько я помнил, вроде бы утверждалось, что поражение самолёта может быть в мотор, маслорадиатор, маслобак, расширительные баки, гидрорадиаторы, бензобаки. Я не особо разбирался в конструкциях самолётов, а потому, где конкретно находятся эти самые расширительные баки и тому подобные штуковины, я, разумеется, не знал и мог только предполагать. А раз так, то мне предстояло стрелять по наитию.

Исходя из названий, становилось очевидным, что основная часть этих деталей, агрегатов и механизмов, должны располагаться возле двигателя.

Рассуждал я так: «Двигателю нужен воздух и охлаждение. Следовательно, он не может быть полностью закрыт бронёй. А раз так, то я, наверняка, смогу увидеть какое-нибудь незащищённое место».

Поправил очки и сфокусировал зрение на передней части самолёта. Это принесло свои плоды. Я почти сразу увидел искомое, не защищённое железом, открытое место, в котором были видны какие-то шланги.

Прикинул скорость самолёта, взял упреждение и выстрелил.

Первая же пуля попала точно туда, куда я и целился. Она влетела между боковой защитой мотора и корпусом самолёта и пробила два каких-то шланга. Из них сразу же потекла жидкость тёмно-коричневого цвета, обильно заливая мотор.

Самолёт надсадно кашлянул и задымил. Следующие две пули вошли рядом, порвав ещё один шланг. За самолётом появился дымный хвост, и вражеская железяка устремилась к земле.

Смотреть на её падение я не стал. К этому времени я уже выцеливал следующего за ним — шестого претендента на отбытие с нашей прекрасной планеты в дебри боли и отчаяния.

Шестой вспыхнул даже быстрее, чем пятый. Хватило двух, а не трёх пуль, чтобы тяжёлая машина потеряла управление.

Заметив, что лётчик открыл кабину и пытается вылезти из неё, чтобы выпрыгнуть и спуститься на парашюте, естественно, не дал ему этого сделать, выстрелив в глаз.

«Пленных не брать!» — в очередной раз сказал я сам себе и посмотрел на два оставшихся «Юнкерса».

Я отчётливо понимал, что оставшиеся в живых пилоты, видя, что их атака захлебнулась, уже давно забили на всякий орднунг. Их восьмёрка уже потеряла шесть машин, а потому я чувствовал, что вот-вот оставшиеся в живых пилоты примут решение выйти из боя и вернуться на аэродром.

Разумеется, этого я допускать не хотел. Но и стрелять по этим двум самолётам со своей позиции я не мог. Расстояние для поражения целей было свыше километра, а, значит, слишком большим. У меня были вполне закономерные сомнения в том, что даже бронебойная пуля сможет поразить с такого расстояния бронированную цель. Впрочем, проверить я этого не мог, ввиду отсутствия тех самых пуль. Однако обычными пулями я попробовать мог.

Выстрел. Ещё один. И ещё.

Я оказался прав. Силы пули не хватало, чтобы пробить корпус, а в атакующее пике, где у меня было бы больше шансов, немецкие лётчики входить не собирались.

Видя это, понял, что другого варианта, чем только сократить дистанцию с противником, у меня нет.

— За мной! — скомандовал я Воронцову и, схватив очередное заряженное оружие, выпрыгнул из окопа и помчался на встречу с врагом.

— Стой! Куда?! Назад! — закричал мне в спину лейтенант, но, вероятно, всё же последовал за своим первым номером, потому что его крики не удалялись, а так и следовали за мной где-то за спиной. — Забабашкин! Стоять! А ну назад! Убьют же, дурак!

Бежал я где-то полминуты, а затем, словно почувствовав, что расстояние для поражения самолёта уже вполне достаточное, остановился, опустился на колено, прицелился и выстрелил.

На этот раз решил попробовать поразить воздушную цель в другое уязвимое место, о котором говорилось в методичке — маслорадиатор, что тоже находился в носовой части самолёта. Вот сейчас нам с немецким пилотом и предстояло узнать, актуальна ли та информация или нет.

Первым выстрелом попал не в рифлёную поверхность радиатора, а в обшивку двигателя — наверное, сказалось немного сбитое при беге дыхание. Естественно, не пробил. Хмыкнул, прицелился и выстрелил вновь. И вновь промазал, вообще не попал туда, куда хотел — пуля ушла чуть ли не на полметра левее, ударившись о винт. Третьей пулей вообще в самолёт не попал. После этого я, наконец, сообразил, что мушка прицеливания на винтовке сбилась.

— Другую! — прокричал я и, отбросив в сторону давшее сбой оружие, кинул быстрый взгляд на Воронцова. Тот, обвешанный винтовками, словно ёж, тут же протянул мне одну из них и занялся зарядкой уже использованной. — Она косит, не трогай! — крикнул я и, сразу же найдя в воздухе самолет, послал в его сторону свинец.

На этот раз всё прошло без сучка и задоринки. Первая же пуля попала именно туда, куда, исходя из когда-то виденной мной иллюстрации, и следовало попадать. Винт самолёта неожиданно прекратил вращение, аэроплан вздрогнул и, с рёвом сорвавшись в пике, упал где-то между нашими позициями и городом.

— Гм, не похоже это на маслофильтр. Наверное, я картер пробил, заклинив движок, — с сомнением в голосе произнёс я, поражаясь скорости, с какой упал «Юнкерс».

— Готов! Ура! Лёшка, последний остался! — радостно воскликнул мой второй номер и тут же громко с нотками паники в голосе закричал: — Лёшка! Он к нам летит! Лёшка!!

То ли немец меня увидел, то ли это была случайность, но самолёт явно ускорился и полетел прямо на нас. Фриц заходил со стороны города, силуэт самолёта по отношению к нам был во фронтальной проекции, поэтому поразить его шансов у меня практически не было. Но другого шанса судьба мне могла и не предоставить.

В тот момент, когда я увидел, что немец открыл по нам огонь из пулеметов, я нажал на спуск. И, когда нажимал, ощутил резкую вспышку боли и понял, что моя пуля, в отличие от немецкой, опять ушла намного выше самолёта.

И произошло это из-за ранения, что я получил за мгновение до.

Глава 16

До заката

«Бабах!» — раздался грохот от скинутой на наши позиции бомбы. В тело упруго ткнулась ударная волна от взрыва — рвануло метрах в ста от нас, но я отчётливо услышал свист летящих осколков.

Инстинктивно упал на землю. Немецкий самолет, не переставая стрелять, пролетел над головой. Я вскочил и уже через секунду стоял на колене, целясь в улетающий к горизонту «Юнкерс».

— Уходит! — расстроенно прохрипел мне на ухо отряхивающийся от грязи Воронцов.

— Вижу, — тоже расстроился я. — Ранил меня, зараза, я стволом и дёрнул. Промазал, чёрт бы его побрал…

— Ты ранен?! Куда? — тут же засуетился лейтенант, осматривая меня.

— Ерунда, в голень зацепило. Выше сапога. По касательной.

— Да, вижу, кровь идёт.

Я мельком посмотрел на свою ногу и отметил, что кровь хоть и была, но не в особо больших количествах. Тут, что уж говорить, мне повезло по-крупному. Огнестрельное оружие всегда таковым остаётся, и предназначено оно для того, чтобы убивать и калечить. Я же отделался, по сути, царапиной.

А потому, поправив очки, глубокомысленно изрёк:

— Ранение потом посмотрим, а пока ищи патроны бронебойные. Обычные-то не берут. Впрочем, — посмотрел на улетающий самолёт и, оглядев небо, вынес вердикт: — Больше воздушных целей не наблюдаю, так что можно передохнуть. Да и дождь ещё сильнее стал… Наверное, вряд ли они сегодня ещё полетят в такую-то погоду.

— Жаль, — также глядя вслед удаляющегося немца, кровожадно проскрежетал лейтенант. — Может, ещё стрельнешь напоследок, пока он недалеко улетел? Вдруг попадёшь?

— Бесполезно. Его уже не достать.

— Почему?

— Я же в пилотов стрелял через фонарь. А если это было невозможно, бил по слабым местам, они там возле мотора расположены… Ну, во всяком случае, мне казалось, что они должны находиться именно там, вот туда и стрелял. А сейчас он улетел в противоположную от нас сторону, и видим мы, в основном, только заднюю часть фюзеляжа, хвост и крылья. Куда его поражать? В пилота не попасть. Двигатель не повредить. Маслофильтры, шланги с подачей воды или какую-нибудь гидравлику тоже не прострелить, ведь она практически вся находится в носовой части и в центре самолёта. Так что, увы, сбить его с нашей позиции можно, разве что снарядом из зенитки. Да и то, удрал уже немец, даже такой снаряд не догонит.

— Всё равно жаль, что у нас нет зенитки, — тяжело вздохнул Воронцов.

За то непродолжительное время, пока мы разговаривали, «лаптёжник» уже удалился на довольно внушительное расстояние.

Когда «штука» была над рекой, от её крыльев отделились две бомбы и, упав в воду, взорвались, подняв каскады брызг.

— Чего это он? На рычаг, что ль, какой нажал случайно? — удивился Воронцов.

— Думаю, что неслучайно, — понял я идею немецкого лётчика и, видя непонимание командира, пояснил: — Если он к себе на аэродром вернётся один, да ещё и с несброшенными бомбами, его точно в трусости обвинят. Скажут, мол, твои камрады погибли, а ты даже боезапас не израсходовал. Скажут: «Да и вообще, ты на задание-то летал? Или взлетел и стал вокруг аэродрома круги наматывать, пока другие лётчики погибали?» Так что, сбросив бомбы, этот очень-очень «смелый» фашист из труса моментально превращается в героя, выдержавшего бой с превосходящими силами противника и оставшегося живым там, где другие погибли. Да и садиться опасно, когда у тебя, наверное, целых полтонны взрывчатки под задом — ты бы вот рискнул?

— Хитрозадый какой! — хмыкнул лейтенант и показал немцу кулак или тому подобный жест прощания, а потом усомнился: — Ну так из Троекуровска видели, что он у реки бомбы сбросил, а не по нам.

— Ничего, соврёт что-нибудь. Скажет, например, что наших разведчиков-диверсантов обнаружил.

— Это да, — согласился со мной лейтенант и тут же задал ожидаемый вопрос: — Слушай, Алексей, скажи, а откуда ты знаешь, куда нужно стрелять? Ведь ты не просто так вёл огонь, абы попало. Нет, ты стрелял прицельно.

— Ну, всего я знать не могу. Но кое-что действительно знаю. Точнее даже не знаю, а догадываюсь.

— Но откуда?!

— Кто много читает, тот много знает, — улыбнулся я, выдав незыблемое правило, и, чтобы развеять природное любопытство ГБэшника и в будущем избежать обязательно последовавшей за этим подозрительности, пояснил: — Знания мои основаны на общей информации и представлениях о нашей лётной технике, которые я получил из советских газет и журналов. А также на дедуктивном методе, который описывает Артур Конан Дойл в романах о Шерлоке Холмсе. Неужели не читал?

— Про Шерлока Холмса слышал. Фильм в кинотеатре смотрел. Это сыщик такой был в Англии в прошлом столетии. Но про метод не помню. Что за метод?

— Смотрел, а суть не понял, — хохотнул я.

— Гхм… смешно. Лучше расскажи, а не смейся.

— Да там всё просто. Фактически, это логический метод и основан он на логической цепочке рассуждений и доказательств. На примере бомбардировщиков такая цепочка выглядит приблизительно так: главное в самолёте что? Да всё главное, но что тянет его по воздуху? Правильно — двигатель. Двигателю для нормальной работы необходимо что? Правильно — охлаждение, топливо, электропроводка и так далее. Всё это тянется к нему через шланги и провода. А, значит, стреляя в те области, где они могут проходить, есть шанс повредить что-то из того, что обеспечивает устойчивую работу механизмов. А раз в самолёте главное всё, то без какой-то одной системы он уже дальше не полетит!

— Гм, действительно, логично, — согласился с моим доводом Воронцов, чуть подумал и добавил: — Как отдохнёшь, расскажешь мне, куда ты метился и попадал. Я в штаб докладную передам. Пусть нашим бойцам расскажут твою методику. Хорошее подспорье будет на фронте.

— Можно ещё и небольшую брошюру сделать. С пояснениями и картинками, — предложил я, решив ускорить её появление в частях Красной армии.

— Хорошая идея, — согласился со мной лейтенант.

Я повесил винтовку себе на плечо и предложил возвращаться на свою позицию.

Прибежал запыхавшийся и вспотевший Зорькин и стал из всех карманов вытаскивать патроны, протягивая их ГБэшнику.

— Вот! Собрал со всех, всё что осталось! Все с чёрными носиками — бронебойные.

— Отставить! — скомандовал я и приказал всей группе: — Возвращаемся. Тут делать нам больше нечего, а там, глядишь, вдруг немцы какие-нибудь уже у оставленной техники нарисовались. Надо бы проредить.

Однако сразу вернуться не получилось. Как только мы спрыгнули в окоп и двинулись на свою позицию, нас тут же обступили бойцы и стали наперебой благодарить за уничтожение самолётов врага. Их понять было можно. ПВО в данном оборонительном районе полностью отсутствовало как класс, красноармейцы были фактически беззащитны перед вражеской авиацией. Немецкие самолёты в первые месяцы войны летали, где хотели, когда хотели и бомбили всё, что хотели.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, какое отчаяние брало наших бойцов, когда они не могли, ввиду отсутствия противовоздушной обороны, оказать достойный отпор врагу, который висел в небе и бомбил, бомбил, бомбил.

И вот сейчас они увидели, что и столь грозный противник может быть побеждён. И у меня не было никаких сомнений в том, что это положительным образом скажется на моральном духе красноармейцев.

Пробиваться через похлопывания, одобрительные приветствия и дружеские объятия пришлось достаточно долго, но, в конце концов, минут через пять нам, наконец, удалось добраться до своего окопа.

Но и там сразу же приступить к очередной плановой зачистке противника мне не дали.

На моей позиции в ожидании нас уже находились вышестоящие командиры.

— Забабашкин! Забабашкин!! Дорогой ты мой человек! — закричал комдив, как только увидел меня и, не погнушавшись, подбежал и сграбастал меня в объятия.

Я таких телячьих нежностей не любил, поэтому постарался отстраниться от полковника, немного придерживая его прикладом винтовки.

Но тот вообще не обращал внимания на мои попытки избежать удушения, исступлённо обнимал меня вместе с винтовкой, постоянно приговаривая:

— Ай да Забабашкин! Ай да… Ай да Забабашкин! Ай да снайпер! Всем снайперам снайпер! К ордену Красного знамени на тебя ещё одно представление напишу!

— Служу Советскому Союзу! — ответил я, а сам подумал:

«К ордену Красного знамени хотят представить? А почему не дать за самолёты звание Героя Советского Союза и полагающуюся к нему Золотую звезду? Ах, ну да — не те времена пока, — подумал, а потом, засомневался. — Или была Звезда? А пожалуй что и была. Что-то в памяти вспоминается год учреждения 1939-тый. Так что была она, то есть есть уже сейчас — в 1941-м. Ну, да ладно. Орден так орден. Звезду позже получу. Немцев на мой век ещё хватит».

— Будешь трижды орденоносец! — продолжил командир дивизии. — За две колонны — два ордена! И за семь, — последние слова он повторил, чтобы подчеркнуть, — за семь самолётов! Да за такое количество сбитых фрицев тебе, может, и все семь орденов полагаются! Но лучше, журавль в руках, чем две синицы в небе! Один-то точно дадут! И всё это заслуженно!

— Я ж не один был, товарищ полковник! Без своих товарищей я бы ни за что не справился, — честно произнёс я, показав на вытянувшихся по стойке смирно Воронцова, Апраксина и Зорькина.

— Согласен! Все причастные получат награды. После боя жду от Воронцова подробный письменный отчёт, — строго посмотрев на лейтенанта, произнёс Неверовский, а затем повернулся ко мне. — Все вы молодцы! Но ты, Забабашкин, как никто другой, свои ордена заслужил! Честь тебе и хвала, Забабашкин! Немцы бы нас так отутюжили, что мало бы не показалось. А ты нас спас! Всех нас спас! Спасибо тебе!

Когда, наконец, удалось от комдива отодвинуться, я тут же был схвачен и вновь обнят, но уже его заместителем, подполковником Селивановым. После обнимашек и благодарностей нарисовался командир разведки, который не преминул крепко пожать мне руку. Да так, что чуть не сломал мне её своей медвежьей лапищей.

— Молодец, Забабашкин! Геройский ты парень! Это ж надо — семь штук сработал! Один только остался, да и тот сбежал, как распоследний трус!

Упоминание об оставшемся немце тут же вызвало в голове логическую цепь: немецкий самолёт, очередь, боль в ноге. И эти воспоминания показали спасительный выход.

— Товарищ комдив, товарищ замкомдив, товарищ комразведки, — я обернулся и, увидев ещё некоторых радостных бойцов, решил сыграть на опережение, — и другие товарищи! Послушайте, пожалуйста, меня: я ранен! Поэтому обнимашки и торжественные слова предлагаю оставить на потом.

— Ранен? Надо срочно в медсанбат! — забеспокоился комдив.

— Надо. Но позже. Сейчас же, товарищи, мне нужна тишина и патроны, — затем подумал и добавил: — И бинт, чтобы рану перевязать.

— Бинт сейчас будет. И санитара позову. Но зачем патроны? Самолётов же нет.

— Самолётов нет, но вот в немецких колоннах я вновь вижу шевеление. А это значит, что пора продолжать отправку врага в чертоги ада. Заряжай! — И я протянул винтовку Воронцову.

Закончил я с ними возиться в семь часов вечера. К тому времени меня уже перевязали и даже покормили два раза. Ел я, не отходя от рабочего места, постоянно прочёсывая взглядом вражеские позиции и ставя котелок с кашей прямо рядом с пачками патронов.

Комдив, в сопровождении своего заместителя, ещё три раза приходил в наш окоп, чтобы проведать и выяснить обстановку. Они всякий раз смотрели в бинокль на застывшие колонны, и интересовались, скольких врагов за тот промежуток времени, пока их не было, я отправил на тот свет. Узнавали точную цифру от Воронцова, что вёл подсчёт на бумаге, уже дежурно хвалили меня и моих помощников, а затем начали жаловаться на то, что в их распоряжении слишком малое количество красноармейцев.

— Эх, сейчас бы хотя бы полную роту, несколько танков, да при артиллерийской поддержке, ух, сколько бы трофеев забрали, — мечтательно говорил Неверовский.

— Н-да, — соглашался с ним подполковник Селиванов.

И они уходили, чтобы вскоре вернуться вновь.

Ну а я, как только они исчезали, вскидывал винтовку и начинал внимательно всматриваться в сторону Троекуровска, надеясь обнаружить движение, которого, к слову сказать, в той стороне уже практически не наблюдалось.

Счёт ликвидированным немцам я уже давно не вёл. Смысла не было. Десятком больше, десятком меньше там уже роли не играло. На мой взгляд, я как минимум пару сотен уничтожил. И предположения мои были небезосновательны — вся земля вокруг колонн была засеяна трупами врагов. Немцы валялись, где попало, и считать их не было ни сил, ни желания. Иногда, после выстрела говорил Воронцову, что, мол, попал. И тот что-то черкал у себя в бумажке.

Зорькин и Апраксин, сходив по поручению комдива к эшелону, что стоял у железнодорожного депо, получили и принесли на позицию необходимый боезапас, хотя толку от него было уже не много. Противник давно понял, что по ним работают снайперы, поэтому прекратил все попытки спасти раненых и вытащить убитых. Его замысел с постановкой дымовой завесы был неплохим, но из-за ветра окончился фиаско, теперь они лишний раз не высовывались, и мне было понятно, что они ждут темноты.

А в темноте я стрелять не мог. Точнее мог, но этого делать мне было нельзя. Одно дело — некая «дальнозоркость», с помощью которой я вижу очень далеко, и совсем другое — полноценно видеть в темноте. Это уже совсем аномально и ничем хорошим для меня уж точно не кончится. В лучшем случае меня закроют навечно в одном из медицинских учреждений и будут бесконечно долго изучать, постоянно тыкать иголками и заставлять регулярно сдавать анализы. А в худшем будет всё то же самое, только в какой-то момент исследователи придут к мысли, что для более досконального изучения моего «ночного зрения» необходимо пациента слегка препарировать. И что тогда будет?

Ну, для меня точно ничего хорошего. Поэтому возникает логичный вопрос: готов ли я пойти на жертву ради науки или нет? Готов ли рискнуть всем ради эфемерной возможности того, что после изучения моего феномена учёные смогут делать лекарство или проводить операции, после которых советский гражданин сможет видеть ночью как днём? Да, это принесёт огромный плюс всей стране. Мало того, что для военного дела такое зрение — это сплошной плюс, ведь боец сразу же получает огромное преимущество перед противником на поле боя. Однако, нужно признать, что и не только в военной сфере подобное зрение могло бы пригодиться. В гражданских профессиях тоже может быть множество применений, начиная от труда шахтёров и заканчивая спелеологами, любящими исследовать пещеры.

Да и вообще, с такой способностью у рядового гражданина страны жизнь сразу бы поменялась. Ведь больше не было бы различий между днём и ночью. Работать и отдыхать можно было бы когда угодно. Одним словом, плюсов для Советского Союза было бы неоспоримо много.

Так стоит ли принести на алтарь судьбы жизнь одного человека и получить столь множество благ?

С моей точки зрения, если речь идёт конкретно о моей жизни, то, конечно же, не стоит. Одно дело умереть в бою, а другое — на операционном столе ради эксперимента с сомнительным результатом. Меня такой вариант судьбы категорически не устраивал. А потому, естественно, я и не хотел, чтобы так всё закончилось.

Но тут дело в том, что прознай про мой феномен те, кому положено, эти «кому положено» меня особо и спрашивать не будут. Решат, что надо пожертвовать ради общей цели, и пожертвуют. И винить их в жестокости нельзя.

Мы живём в мире, где происходит постоянная конкуренция между странами, и каждая страна старается в этой конкуренции занять более выгодное место. Соответственно, все методы для того, чтобы опередить соседа и соперника по планете, хороши. А, значит, и моя возможная жертва будет нелишним вкладом в эту борьбу, ведь плюсы от столь необычной способности слишком очевидны. Очевидны, но для меня, скорее всего, фатальны.

К тому же я очень сомневался, что учёные смогли бы найти разгадку произошедшего со мной, даже если бы открыл им правду и разрешил бы меня исследовать. Сам перенос моего взрослого сознания в тело юноши в другое время — одно это уже было явным чудом. Точно таким же чудом, как и другие чудеса. А разве чудо можно объяснить с точки зрения науки? И уж, тем более, возможно ли чудеса поставить на службу человечеству, что называется, на поток? Сомневался я, что это возможно. Да и никак не хотел я остаток жизни прожить в лаборатории в качестве подопытного кролика. А потому никому о своём уникальном умении видеть в темноте я рассказывать не собирался.

Исходя из этого постулата, я и закончил стрельбу, когда начало темнеть.

Глава 17

Штабы

Интерлюдия 1

Северо-Западный фронт.

Штаб армии.

Генерал-майор Тишин, заместитель командующего армией, только что получил донесения от трёх командиров дивизий, что защищали стоящие на реке Багрянка города, и, несколько раз перечитав текст, поспешил на доклад к командующему.

Командарм ждал вестей с этого направления, поэтому сразу же спросил:

— Удержали?

— Прокофьево и Листовое захвачены. Новск противнику взять не удалось, — доложил заместитель и хотел рассказать о необычном случае, произошедшем в одном из городов, но командарм не дал ему это сделать.

Он подошёл к висящей на стене карте и произнёс:

— Так значит, противнику удалось проломить нашу оборону по флангам, и на направлении главного удара взять два города из трёх?

— Так точно, Владимир Леонидович. Только там ситуация непростая и даже, можно сказать, интересная.

— Интересная? — зацепился за последнее слово командарм и резко отрывисто заявил: — Не вижу ничего интересного! У нас фронт на этом участке сыплется! Новск у нас обороняют разрозненные части дивизий, что выходили из Новгорода через Троекуровск. Так?

— Да. Их возглавил полковник Неверовский. Он доложил, что его подразделения сумели отбить атаку противника, и даже без нашего подкрепления. Как Вы знаете, те два полка, что мы пытались перебросить в Новск, попали под бомбёжку и были практически полностью уничтожены.

Командарм Семёнов подошёл к столу, на котором тоже лежали карты, склонился над ними, а затем, что-то явно вспомнив, посмотрел на своего заместителя.

— Подожди, Виктор Николаевич, подожди. Как же Неверовский мог удержать Новск, если у него бойцов вообще считай, что и нет? Помнится, он говорил, что меньше полутора сотен штыков у него осталось. Так значит, что он столь малыми силами сумел остановить полк и танковую роту противника? Или немцы не наносили удар по Новску?

— Наносили, товарищ командарм. Мне доложил по рации Неверовский, они смогли остановить немцев прежде, чем те смогли развернуться.

— Хорошо. И как же они это сделали?

— Комдив доложил, что вражескую атаку остановил снайпер. Он начал отстрел немецких танкистов, когда те ещё не были укрыты за бронёй.

— Один снайпер? — Скептически нахмурился генерал. — Что за чушь? Вероятно, тут какая-то ошибка.

— Нет! Мне лично доложил Неверовский, пока связь не была потеряна. Никакой ошибки тут нет. Исходя из его донесения, противник, так и не начав атаку, потерял сгоревшими не менее трёх бронетранспортёров, более двадцати грузовиков и около двухсот убитыми. Танки же подбиты не были, но их экипажи были частично или полностью уничтожены. Всё это деморализовало врага, и он оставил попытку наступления.

— И всё это сделал один снайпер?

— Так точно, — утвердительно ответил генерал-майор Тишин, сам очень удивляясь такому необычному факту, и добавил: — Но на самом деле, это ещё не все подвиги того красноармейца.

— Вот даже как? И что ещё этот снайпер натворил?

— Вы не поверите, но Неверовский сказал, что ручается головой.

— Не томи, Виктор. Что там?

— Так вот, оказывается, после уничтожения живой силы и техники, этот меткий боец уничтожил семь немецких самолётов «Юнкерс», которые летели на позиции дивизии с целью нанесения бомбового удара.

— То есть, э-э, как это уничтожил? Он, что, в ПВО служит? — ещё больше удивился командующий армии, всё ещё пытаясь применить полученную информацию к картине на фронте, и уже не справляясь с такой задачей.

— Нет. Он обычный пехотинец. Но, как заявил полковник Неверовский, это не помешало ему расстрелять и уничтожить эти самолёты.

— Из чего же он их расстрелял? — не поверил своим ушам Семёнов.

— Из винтовки системы Мосина, товарищ командарм, — повторил генерал-майор.

— Э-э, чего?!

И комдива можно было понять. Информация была крайне необычна, но прогнозируема.

Да, сейчас войскам Неверовского, по случайности, удалось задержать немецкое наступление, но это лишь отсрочка неизбежного. После потери городов Листовое и Прокофьево противник в любой момент сможет ударить по Новску с флангов. А если учесть тот факт, что подкрепление для дивизии Неверовского так и не дошло и не дойдёт, потому что резервов на том фланге нет, удерживать город им придётся фактически тремя взводами. Что само по себе кажется глупостью.

«Но ведь как-то предыдущее наступление они смогли остановить», — подумал про себя генерал-лейтенант и, посмотрев на заместителя, забыв, что часть вопроса он не озвучил, произнёс:

— А раз так, то это уже считай, что счастье.

— Получается, что так, — согласился Тишин.

— Ладно, оставим это. Сейчас давай думать, что предпримет немецкое командование дальше. Что они будут делать после того, как сумели захватить Листовое и Прокофьево, но не сумели взять Новск?

— Товарищ командарм, насколько я понимаю, у противника всего три варианта. Первый — невзирая на то, что Новск ими не захвачен, они продолжат развивать успех по двум направлениям — западнее и восточнее Новска. Второй вариант — они объединятся. И тут получается вилка: либо они, объединив силы, продолжат наступление на Чудово, оставив Новск на потом. Либо поставят передовые заслоны перед Чудово, возможно, даже имитировав продолжение наступления, а сами, ударив с флангов и через центр, постараются занять город.

— Постараются? Да им и стараться не надо! У Неверовского бойцов с гулькин нос, а то и меньше. Противника же больше в разы, — постучал пальцами по столу генерал-лейтенант Семёнов. — Кстати, ты о наших потерях не доложил. Что там с численным составом дивизий, что вышли с боями из потерянных городов?

— Связь с командирами потеряна, поэтому точных данных сейчас нет. Но судя по тому, что в каждой из дивизий после отступления из-под Новгорода насчитывалось не более тысячи человек, а наступающего противника существенно больше, то, скорее всего, основная часть бойцов погибла или взята в плен. Вряд ли при таком огромном перевесе в живой силе и технике со стороны немцев нашим войскам удалось централизованно отойти. А раз мы знаем, что города взяты, значит можно считать, что воинских соединений Рябцева и Докукина больше нет.

— И у нас во фронте огромная дыра. И чтобы заткнуть её, войск поблизости тоже практически нет. Очевидно, что теперь, через этот разрыв нашей обороны, для развития успеха, немцы будут вводить новые и новые части и соединения.

— Полностью согласен с Вами, товарищ командарм. Только, — он на пару секунд запнулся и, ткнув карандашом в невзятый город, продолжил, — только, для уверенного развития успеха, им при любых раскладах нужно будет обеспечить тылы. Они не смогут себя чувствовать вольготно, когда у них за спиной стоит целая дивизия, да ещё остановившая наступление. Это мы знаем, что в той дивизии наших войск раз-два и обчёлся. А противник может этого не знать и, даже скорее всего, не знает. Сейчас, получив по рогам, они, скорее всего, примут решение о захвате города и нанесут удары по сходящимся направлениям с флангов. А потому нужно принять, как свершившийся факт, что в самое ближайшее время, максимум — сутки, Новск будет потерян.

Интерлюдия 2

Группа армий «Север».

Штаб пехотной дивизии вермахта.

Командир пехотного полка полковник Вальтер Рёпке старался не смотреть на разгневанного генерала. Рёпке был среди тех, кто, обойдя линию Мажино, захватывал Францию и маршировал по Парижу. Он был среди тех, кто молниеносным броском захватывал Польшу, а затем по-хозяйски шагал по Варшаве. Он был и среди тех, кто молниеносными ударами обезоружил Югославию. В конце концов, он был среди тех, кто вместе со своими солдатами неустанно продвигался всё ближе и ближе к сердцу большевистской России.

И вот теперь — такой позор. Его полк и приданная ему танковая рота понесли существенные потери и деморализованы. И виноват в этом не злой и зубастый противник, у которого был перевес в танках и живой силе, не налёт полчищ вражеских самолётов, не цинга, малярия или чума, что могли бы скосить весь личный состав. Отнюдь нет. Виноваты бесчисленные орды советских снайперов, которые своим метким огнём уничтожили всех водителей и командиров низшего и среднего звена.

По всем канонам войны, по всем канонам истории, наконец, по всем канонам здравого смысла этого просто не могло быть. Но это было. Вопреки всему разумному и логичному, приходилось признать, что до этого практически никогда не используемый в мировой истории вид снайперских подразделений, как отдельная единица, имеет место быть на просторах этой варварской страны. А то, что данные подразделения могут действовать очень эффективно, причиняя непоправимый урон, менее часа назад доказали проклятые большевистские стрелки, нанеся непоправимый вред непобедимым доселе войскам Вермахта.

И вот сейчас боевой офицер, полковник, словно нашкодивший ребенок, стоял перед генералом и, опустив голову, смотря от стыда в пол, не знал, как оправдать произошедший позор.

— Рёпке, я ещё раз спрашиваю, и хочу получить внятный ответ. Почему Новск не захвачен? Почему в этом чёртовом городке, в котором скопились лишь кучки разрозненных групп отступающих русских, не развевается наш флаг?! — холодным тоном осведомился генерал Ханс Фридрих Миллер.

— Мы остановлены вражеским снайперским огнём, — вновь промямлил командир полка.

— Каким ещё снайперским огнём?! Вы мне это уже то ли бубнили, то ли докладывали по телефону. Говорите яснее, Вальтер. Что это за снайперы такие, которые могут танки выбивать? Вы в своём уме?! Или Вы хотите сказать, что у русских есть винтовки, пробивающие броню танка за несколько километров? А? Не слышу?

— Никак нет, господин генерал. О таких винтовках нам неизвестно. У русских есть винтовки, которые способны стрелять до трёх километров. Но прицельная дальность у них варьируется в районе километра, и это максимум. Да и с километра, не каждый снайпер способен так метко поражать свои цели.

— Вы говорите о стрелковом вооружении? Оно же неспособно пробить броню?

— Да, господин генерал. Неспособно. И русские наши танки не подбили.

— Тогда как понимать, что вы умудрились потерять все экипажи танков без поражения самих танков?

— Снайперы выбрали удачный момент и поразили их на марше, пока наши колонны ещё не успели развернуться в боевые порядки. Вот в этот момент стрелки и открыли чрезвычайно точный огонь.

— Хорошо, пусть будет так. Но почему Вы не стали наступать?! — Холодом в тоне генерала можно было проморозить Рейн до дна. — Допустим, у вас не осталось механиков-водителей танков, ну так начали бы наступать без танковой поддержки. Вы же мне сами докладывали вчера, что разведка не выявила серьёзных воинских соединений противника. Это подтверждали и данные авиаразведки. Так почему же вы остановились, раз противник находится в меньшинстве? В конце концов, потеряв водителей танков, почему не сформировали новые танковые экипажи? Уверен, хотя бы несколько таких экипажей можно было бы собрать из водителей бронетехники и грузовиков, раз уж вы без танковой поддержки наступать не хотели!

— Господин генерал, мы тоже не смогли сделать этого. Русские уничтожили практически всех водителей, в том числе и грузовиков.

— Всех? Как такое может быть?! — Интонация генерала мгновенно сменилась с бесконечного холода на пылающую самим пеклом ярость пробудившегося вулкана.

— Увы, но это факт! Вначале, как я уже говорил ранее, были выбиты все механики-водители танков, затем командиры танков, а затем и остальные члены экипажей танков. После этого снайперы переключились на бронемашины и грузовики. Их огонь был настолько плотным, что долгое время никто ничего не мог понять. А потом, в образовавшейся суматохе, началась паника. Она усугублялась тем, что все командиры к этому времени уже были убиты или тяжело ранены. Видя, что в условленное время атака не началась, а командиры танков перестали выходить на связь, я лично выдвинулся в начало колонны, чтобы разобраться с тем, что там у них случилось, но добраться до первых танков не успел. Где-то в середине стоящей колонны мне в лоб попала пуля, и я потерял сознание. Очевидно, что пуля была с дефектом или на излёте. Она застряла в мягких тканях, не сумев пробить кость. Это меня и спасло. Моего же заместителя подполковника Шмидта и адъютанта постигла более печальная судьба. Что одному, что другому пули неприятеля попали в глаза. С той лишь разницей, что подполковнику в правый глаз, а ефрейтору в левый. Оба, естественно, от полученных ранений скончались на месте. Меня же вытащили мои солдаты. Причём, как мне потом доложили, шесть солдат при моей эвакуации погибло от пуль всё тех же снайперов.

— Сколько всего погибло солдат и офицеров? — Генерал мгновенно взял себя в руки, лишь сжатые в тонкую линию сухие губы говорили о бушующих внутри эмоциях.

— Общая численность погибших — двести восемьдесят два человека. Пятеро ранено — в том числе и я.

Генерал сжал зубы и ударил кулаком по столу.

— Вальтер, Вы умудрились потерять такое количество опытных солдат и даже в бой не вступить!

— Мне нет оправданий, господин генерал! — с тяжестью в голосе, обречённо произнёс полковник.

Да, он действительно опростоволосился. Ведь он не просто обычных солдат потерял. Он потерял именно боевой состав. Все они прошли огонь и воду. Они могли бы принести огромную пользу Рейху. А теперь, из-за проклятых русских, они бесславно погибли и их удел — гнить в земле. И произошло это всё по вине командира приданной ему танковой роты, майора Клауса Фишера. Именно он настаивал на том, что наступление нужно начать не как только рассветёт, а как ляжет туман, и это несмотря на то, что в тумане его танкисты могут не справиться с управлением и совершить тараны друг друга, что ему не раз пытался донести Вальтер.

И вот сейчас полковник, из-за того, что покойный майор его таки смог убедить, стоял, сам лишь чудом выживший, словно бы привязанный к столбу позора, и смиренно ждал своей участи. А участь его должна была быть незавидной — по меньшей мере, лишение звания и перевод в другое подразделение.

Рёпке ждал, а генерал озвучить своё решение не спешил.

Ханс Фридрих Миллер, не сводя с подчинённого холодных глаз, сделал глоток кофе из чашки, а затем, чуть прищурившись, спросил:

— Скажите, Вальтер, а с чего Вы взяли, что это именно отдельное снайперское подразделение? Возможно, в том тумане, обычные пехотинцы противника сумели приблизиться к нашей бронетехнике почти вплотную и расстрелять бедных солдат?

— Увы, но это именно снайперы, господин генерал. На эту мысль меня натолкнул тот факт, что почти все убитые были поражены в область глаз. У них свой почерк. Это могло сделать только специально обученное элитное подразделение врага. К тому же никаких вражеских солдат поблизости нам найти не удалось.

— Вы, Вальтер, рассказываете что-то невероятное. Ничего подобного ранее, и в том числе на соседних с вами флангах, не происходило. Города, хоть и с проблемами, возникающими из-за отчаянного сопротивления русских, но были взяты! Все города, Вальтер, кроме того, который должны были занять Вы. Мы не можем продолжать наступление, пока Новск не будет наш, — генерал подошёл к висевшей на стене карте. Постоял с минуту и вздохнул. — Но и терять понапрасну время и людей мы тоже не можем. И хотя изначально этот город мы хотели оставить неразрушенным, чтобы там организовать штаб и госпиталь, приходится от этой мысли отказаться. Вызовите авиацию, пусть они поработают в ваших интересах. А сами восстановите в кратчайший срок боеспособность подразделения и возьмите уже этот проклятый городишко!

Сказав это, генерал не услышал ожидаемой радости от подчинённого. Он подождал несколько секунд, а потом, отвернувшись от карты, удивлённо посмотрел на своего подчинённого и спросил:

— Рёпке, что Вы молчите? Язык от радости проглотили? Вы поняли приказ? Я приказал Вам вызвать приданную вашему полку авиацию и нанести бомбовый удар по позициям русских.

Полковник сглотнул застрявший ком в горле, помялся, но, наконец, набрался сил, оторвал от пола взгляд, посмотрел потерянно на своего командира и дрожащим голосом произнёс:

— Видите ли, господин генерал, авиацию я уже вызывал. Но там есть нюанс…

Глава 18

Утро

Выспаться мне толком не дали. Проснулся от того, что услышал, как кто-то шептал мне на ухо, при этом аккуратно толкая в плечо.

«Да что ж такое… Буквально минуту назад заснул и уже будят. Я вообще высплюсь когда-нибудь?!» — подумал я.

Открыл глаза и, удивившись тому, что лежу в больничной палате в чистом нательном белье и с аккуратно перевязанной ногой, стал вспоминать окончание вчерашнего дня.

Вечером, как только начало темнеть, я закончил отстрел живой силы противника. После этого меня, всего грязного и с полным сапогом крови от раны по личному приказу комдива на носилках вынесли с позиции, хотя, в общем-то, идти самостоятельно я мог, однако Неверовский посчитал, что я достаточно сильно ранен, раз еле стою на ногах, а потому настоял, чтобы меня эвакуировали как неходячего.

— Мало ли, куда ты ранение получил. Сейчас медики тебя осмотрят, как положено, и уже тогда вынесут вердикт: можешь ты ходить или нет!

До госпиталя довезли на машине, за рулём которой оказался мой собрат по выходу из окружения — красноармеец Садовский. Зорькин мне накануне рассказывал, что Садовского после допроса поблагодарили за поимку сбежавшего пленного, пообещали наградить и отпустили. Далее приписали его к хозяйственному взводу, и там он был назначен водителем «полуторки», так как умел водить машину. И вот сейчас я сам мог убедиться, что Садовский жив и здоров.

И это было хорошо. Конечно, знал я этого красноармейца всего ничего, но мне показалось, что он довольно отчаянный и честный человек. Он помог поймать немца и в трудную минуту не подвёл, как и вчера не подвёл тоже. Боец помог санитарам спустить из кузова носилки со мной и принял участие в занесении меня внутрь школы, в которой располагался временный госпиталь.

По дороге в операционную я устал всем окружающим говорить, что всё это лишнее и что ранение моё пустяковое. К счастью, ранило меня не самой пулей, а осколками от камня, который от попадания пули, выпущенной немецким лётчиком, разлетелся на мелкие куски.

Но убедить никого из сопровождающих меня командиров— ни майора Лосева, ни лейтенанта госбезопасности Воронцова я не смог. Сопровождающий носилки непонятно откуда появившийся санитар вообще на меня так зыркнул хищным зверем — мол, тут главные люди от медицины, а твоё дело — молчать и лечиться, что я мгновенно заткнулся, так что и смысла не было напрягаться. Просто лежал и смотрел в потолок, стараясь не заснуть. А в сон меня морило с неимоверной силой — очевидно было, что сегодняшний многогранный бой меня до предела вымотал. Многострадальный организм был полностью опустошён.

Еле-еле дождался, пока санитары снимут сапог, разрежут штанину, лично прибежавшая на осмотр Зинаида Прокофьевна осмотрит рану и вынесет вердикт.

— Ерунда. Рана неглубокая, считай, поцарапало чуток по касательной. А крови много в сапог ушло, потому что сосуд задело. Если бы ты раньше обратился, то можно было бы его сразу и зашить, а сейчас уже смысла нет. Так что просто промоем рану, положим мазь и забинтуем. До свадьбы заживёт.

Услышав радостную новость, что ранение пустяковое, не стал больше себя сдерживать, а закрыл глаза и мгновенно провалился в объятия Морфея.

Причём произошло это настолько стремительно, а сон был настолько крепок, что я не проснулся ни тогда, когда мне промывали рану и отмывали тело от грязи и пороховой гари, ни тогда, когда перевязали, ни тогда, когда везли в палату, ни тогда, когда укладывали на кровать.

И вот сейчас, открыв глаза, я был очень удивлён, что видимо, устал я вчера настолько, что под вечер имел жизненные кондиции овоща.

«В той жизни со мной никогда такого не было. С другой стороны, в той жизни я и не творил таких дел, какие делаю в этой», — отметил я и, потерев лицо ладонями, надел чёрные очки, и посмотрел на Воронцова.

Именно он, придя в компании с командиром разведроты, меня и разбудил.

— Алексей, проснулся? Ты как? — поинтересовался ГБэшник.

— Да нормально, — ответил я, покосившись на открытое окно.

Судя по освещённости улицы, сейчас было ранее утро. Солнце пока не стегало бичом по моим глазам даже через чёрные очки, и, собственно, очень хорошо. Не хватало ещё залиться слезами на ближайшие полчаса.

— Как нога? — продолжил лейтенант участливым голосом.

— Ничего. Побаливает немного, но ходить, наверное, смогу.

— Наверное или сможешь? — встрял в разговор командир разведчиков.

— Пока не знаю, — кашлянул я и задал резонный вопрос: — А что случилось? Давайте к делу.

— Ух, какой деловой, — улыбнулся Лосев. — Сразу быка за рога.

— Дело у нас к тебе, Алексей. Конфиденциальное, — произнёс Воронцов, перейдя на шёпот, и посмотрел на лежащих в палате больных и раненых.

Я проследил за его взглядом. Красноармейцы спали. Но, что удивительно, никто из всех четверых, что лежали в палате, не храпел.

«Скорее всего, проснулись и уже не спят. Но глаза не открывают. Вероятно, поняли, что пришли по делу, и хотят узнать суть этого самого дела», — понял я и, вспомнив слова лейтенанта о приватности, предложил:

— Тогда, товарищи командиры, пошли в коридор выйдем. Не будем товарищам мешать отдыхать.

— Так мы тебе об этом и говорим, — согласился со мной лейтенант госбезопасности и, поддержав меня под локоть, помог встать на ноги.

Я пару секунд постоял, прислушиваясь к ощущениям, посмотрел на пол, увидел заботливо поставленные рядом с кроватью тапочки, надел их на ноги и сделал пробный шаг.

— Ну, как? — сразу же поинтересовался Лосев.

— Как я и раньше говорил: болит, но терпимо, — ответил я и поковылял в сторону двери.

Вероятно, рана была действительно незначительной, раз, в отсутствии серьёзного обезболивания, я вполне себе мог передвигаться, почти не ощущая дискомфорта. Нога больше зудела, чем болела.

Вышли в коридор и прошли в рекреацию, где стояло несколько деревянных стульев. Присели там, и я, вопросительно посмотрев на командиров, вновь задал насущный вопрос:

— Что случилось, товарищи?

Воронцов посмотрел на Лосева, и тот, чуть подвинувшись ближе ко мне, подался вперёд и негромко стал рассказывать о сложившейся ситуации.

— Алексей, там, у колонн техники, что ты в Троекуровске остановил, немцы зашевелились. Часть брони и грузовиков тех, что были в середине и в конце колонн, им удалось ночью эвакуировать вглубь города. Куда именно — пока выяснить не удалось, с наших позиций не видно, а вперёд разведчиков посылать опасно. Немцы настороже, шуганые все, патруль на каждом углу. Но сейчас я не об этом… Дело в том, что часть танков враг пока утащить не сумел. Наверное, мехводов у них нехватка. Мои ребята, когда смогли, открыли огонь по тем, кто пытался приблизиться. Но снайперов у нас нет, поэтому эффективность огня была… Ну, мягко говоря, неудовлетворительной. Много мимо ушло. Считай, попугали просто. Немцы, услышав стрельбу, вначале бросились наутёк. Но потом, поняв, что прицельного огня с нашей стороны не ведётся, осмелели, стали огрызаться и продолжили заниматься эвакуацией техники в тыл. Вот я и подумал, может быть, у тебя есть силы вернуться на позиции и вдарить им по зубам, как давеча? Или ты совсем не сможешь?

— Вдарить по зубам, говорите? — зевнул я и потёр ладонями лицо, прогоняя сон. Затем поднялся на ноги, вновь зевнул, и, подтянув кальсоны, с готовностью произнёс: — Давайте вдарим, коль надо, — а потом, чуть замявшись, добавил: — Гм, только дайте мне, пожалуйста, минут пять на водные процедуры.

До окраины города добрались на машине с Садовским, которого, оказывается, закрепили за Воронцовым. Мне в помощь, кроме самого Воронцова, были выделены ещё два бойца — Апраксин, с которым я познакомился в госпитале, и Зорькин, с коим бежал через поле, выходя из окружения. Я сам настоял на этом. Люди были хоть и взрослые, но шустрые, проверенные, а значит, в трудную минуту не подведут. Ведь имея рядом с собой сплочённый коллектив, который не дрогнет, можно рассчитывать на любые успехи.

Пригибаясь, чтобы противник не смог нас заметить в бинокль, всей четвёркой прошли через длинный окоп и оказались на моей вчерашней позиции — крайнем правом фланге обороны.

— Всё. Тихо. Сидите и курите, — скомандовал я, решив немного подзабить на субординацию. И тут же, увидев, как Зорькин достаёт пачку папирос, быстро поправился. — В смысле — курить запрещаю. Дым или огонь могут заметить. Поэтому просто курите, не куря.

Никто не стал мне выговаривать за командирский тон, хотя, естественно, командовать красноармейцами, и уж тем более лейтенантом, и уж тем более госбезопасности, я не имел права, но сейчас, в данном оркестре, первую скрипку должен был играть я, а потому никто перечить мне не стал. Команда послушно присела на корточки, в то время, как я аккуратно высунул голову из окопа и, посмотрев в сторону врага, стал оценивать обстановку.

Нужно отдать немцам должное, трупы своих камрадов они эвакуировали. Как и часть техники обеих колонн. Куда конкретно они отвели технику, я увидеть не смог, но очевидно, что подальше от окраины Троекуровска.

Сейчас в правой колонне осталось стоять пять танков, пять бронетранспортёров и пара относительно целых грузовиков. А в левой — восемь танков и семь броневиков. Не сгоревших же, а целых грузовых автомобилей видно не было.

Разведчик говорил, что немцы уже давно, с ночи, эвакуируют технику, а это значит, что, во-первых, эвакуируют они в первую очередь грузовики, а также танки, которые находились в центре и в конце колонны. А во-вторых, эвакуация бронетехники проходит у них в довольно неторопливом темпе. И этому может быть только два объяснения. Они боятся русского снайпера, то есть меня, и у них нет достаточного количества механиков-водителей, которые бы могли управлять застывшими в неподвижности транспортными средствами. Исправные грузовики оттянули с позиции почти полностью. Оно и понятно, обычным автомобилем управлять могут многие, в отличие от специальной техники и уж тем более танка. И судя по тому, что танки всё ещё стоят на своих местах, с теми, кто умеет управлять столь грозным оружием, у противника серьёзные проблемы.

После десяти минут наблюдения, я, наконец, смог увидеть достойные цели. Это были два фрица в танковых пилотках, которые ползком пробрались к стоящему в середине правой колонны Т-2.

«И что, это всё? У них лишь один экипаж этим занимается?» — удивился я.

Подождал, пока немцы начнут залезать на броню и двумя выстрелами поочерёдно уничтожил противника.

Заметил, что из-за дерева появился офицер, яростно жестикулирующий руками, очевидно, контролирующий процесс эвакуации, и отправил в его направлении свинец.

И дёрнулся от неожиданности, увидев, как вспыхнула у противника голова.

Вернул оружие на перезарядку и попенял своим боевым товарищам:

— Вы опять за своё?! Вы прекратите мне разные патроны в одну обойму совать? Думаете, мне приятно видеть, как у немчуры башка пылает и из всех щелей и отверстий дым идёт? Поверьте, зрелище не для слабонервных.

Воронцов тут же посмотрел на подчинённых и строго спросил:

— Кто зарядил оружие?

— Я! — ответил Зорькин и пояснил: — Думал, раз ещё не совсем рассвело, зажигательный патрон поможет подсветить цели.

Воронцов вопросительно посмотрел на меня.

Я в отрицании помотал головой.

— Не надо этого делать! Я потом, после таких ужасов, не засну и вообще ночью спать не буду.

Лейтенант тут же перевёл мою просьбу на военный язык.

— Отставить заряжать бронебойно-зажигательные патроны. Обойму снаряжать только бронебойными, — посмотрел на меня и спросил: — Я правильно говорю, Лёш?

— Угу, — согласился с ним я.

И, получив в руки новую винтовку, продолжил высматривать врага.

В течение получаса я уничтожил ещё десятерых гитлеровцев.

Пару водителей, пытавшихся эвакуировать бронетранспортёры. Тройку обычных водил грузовиков и две эвакуационных группы солдат, которые хотели вытащить тела водителей, надеясь, что те будут всё ещё живы.

Но, к их сожалению, живых после моих выстрелов практически не оказалось. И как только они в этом убеждались, то сразу же получали свою долю бронебойного свинца в свои бестолковые головы. Почему бестолковые? А потому, что если бы они были толковые, то сто раз бы подумали, прежде чем нападать на нашу прекрасную Родину! Но ведь перед нападением они об этом не думали. Думали, прогулка у них лёгкая будет. Думали, вскоре у нас по Москве будут маршировать, как по Парижу. Но они горько ошиблись, и вот теперь у них представилась прекрасная возможность в прямом смысле слова хорошенько пораскинуть об этом мозгами.

Услышал сбоку суету. Оторвался от наблюдения и посмотрел на подошедшего командира разведки.

— Ну, что, Забабашкин, видишь их? Как думаешь действовать?

Я обрисовал видимую картину, доложил об уничтоженных врагах и предложил план продолжения уничтожения противника и противодействия его попыткам эвакуации техники.

— Думаю работать отсюда. И думаю, что уже пора продолжать.

— Действуй! А я сейчас дам команду, чтобы мои ребята с разных точек с левого фланга пошумели немного, — сказал тот и ушёл.

Через пять минут с левого фланга немецких позиций начали доноситься звуки выстрелов.

«Ага. Ясно. Разведка отвлекает внимание на себя», — подумал я и, посмотрев на свою группу, попросил доложить о готовности.

— Три винтовки заряжены. Патронов с собой более двухсот штук. Половина бронебойные, — чётко отрапортовал Воронцов.

— Ну, тогда с Богом, товарищи, — совсем не по-атеистически, как следовало бы комсомольцу, коим я был, ответил я.

И, взяв из рук лейтенанта мою родную «мосинку», быстро прицелившись, отправил свинец на встречу с немецкой головой.

Встреча прошла через две секунды и пытавшийся начинать рулить, водитель-механик танка Т-2 исчез из люка, мешком свалившись внутрь «коробочки».

Так как до нашего окопа было весьма большое расстояние, то услышать шум выстрела за тарахтением танкового движка немцы не смогли. Но вот то, что заведённый танк перестал двигаться, сослуживцев водителя-неудачника явно насторожило. Несколько человек, высовываясь из-за забора, стали что-то кричать в сторону неподвижного танка, но подходить при этом не собирались, явно вспоминая вчерашний день. Пока они пытались докричаться до трупа, я отправил в Вальхаллу ещё двух водителей. А затем переключился на солдат у забора. Как только первый из них после моего точного выстрела упал на землю, немчура сразу же поняла, что происходит, засуетилась и стала кричать.

Что именно они горланили, из-за расстояния я, естественно, услышать не мог, но судя по яростному шевелению ротовых отверстий, орали они что-то типа: «аларм!», то есть «тревога!»

Орали явно громко, ибо рты открывались во всю ширь. Грех было этим не воспользоваться, и следующая пуля влетела именно в такое отверстие одного из гитлеровских захватчиков.

Воронцов мне передал новую винтовку, и я сосредоточил своё внимание на паре солдат, суетившихся у первой машины. Они хотели оттащить в сторону раненого офицера, который, по какой-то причине, получив пулю в шею, всё ещё находился в нашем мире. Исправление этого прискорбного недостатка заняло не более трёх секунд. После чего в долгую дорогу в Ад вместе с офицером были отправлены и его потенциальные спасители.

Вернул винтовку на перезарядку и, получив новую, продолжил отстрел самых настоящих нелюдей, которые пришли уничтожать мою страну и мой народ.

После ещё одной минуты интенсивного боя находить подходящие цели стало очень сложно. Те, кто ещё оставался жив, залегли или попрятались, не желая присоединяться к своим погибшим камрадам.

Остававшаяся часть колонны, та, что немцы ещё не успели эвакуировать, вновь обезлюдела. Искать и находить цели стало очень тяжело, однако в какой-то момент мне совершенно случайно удалось заметить группу противников за домами. Через разбитый проём окна было видно, что солдаты забегают за полуразрушенную стену дома и там садятся на землю, чтобы их не было видно с наших позиций.

Сообщил об этом Воронцову и своим добровольным помощникам.

— Ну и отлично! Кого-то ликвидировал, кто-то сдрейфил и спрятался. Считай, что задание выполнил, — сказал лейтенант.

— И на этом всё? Двигаем до дому, до хаты? — пробасил Садовский.

— Нет. Отставить! Сидим пока здесь. Наблюдаем. Немцы вскоре, наверняка, вновь к колоннам вернутся. Не могут не вернуться. У них же приказ — эвакуировать танки с переднего края, ну, а Лёшка их увидит. Глядишь, еще кого подстрелит.

— Да можно и сейчас стрельнуть. Посмотрите, товарищ лейтенант, — сказал я и, дождавшись пока Воронцов поднимется, показав на воронки от бомб, что были метрах в пятистах впереди и чуть правее от нас, предложил: — Может быть, туда передислоцируемся?

Глава 19

Безрадостная встреча

— Опасно, — покачал головой лейтенант.

В этот момент на левой стороне наших позиций, там, где шумели разведчики, произошло несколько взрывов.

— Артиллерия. Не точно бьют, абы куда, — прокомментировал видимые с нашей позиции результаты стрельбы Апраксин.

Мы, наблюдая взлетающие то тут, то там комья земли, тоже сделали вывод, что это беспокоящий огонь.

— Зато они уверены, что снайпер там, — логично предположил я. — А значит, у нас есть неплохой шанс их пощипать. Поэтому, Апраксин, беги к комроты Лосеву и скажи, чтобы его разведчики через пять минут ещё пошумели. Только аккуратно, чтобы сами не подставлялись. Пусть просто в небо попалят. А уж мы в этот момент начнём охоту, — и, не дожидаясь, пока Воронцов начнёт возражать, скомандовал личному составу: — За мной!

Нашёл на стене траншеи земляной выступ, опёрся на него и вылез из окопа. После чего по-пластунски пополз в сторону облюбованной воронки. Следом за мной, чертыхнувшись, полез лейтенант, а за ним и Зорькин с Садовским.

Ползти по влажной глине и мокрой траве было очень неприятно. За последние несколько дней регулярно проходящие дожди изрядно намочили почву, и уже метров через тридцать я стал больше походить не на бойца, а на комок грязи. С одной стороны, это было, конечно, неплохо, и грязь в этом случае являлась не просто грязью, а маскировочным материалом, который позволяет скрываться от взора врага… Но, с другой стороны, она не только перепачкала всю форму и тело, я не только весь промок, но ещё и оружие у меня всё стало словно покрытым неровным слоем чернозёма. Весь путь я старался держать винтовку за ствол и не допускать попадания туда травы и глины, и очень надеялся, что мне удастся избежать превращения винтовки во что-то, напоминающее рабочий инструмент свинаря.

Заполз в неглубокую, но широкую в диаметре воронку, дождался, пока приползут помощники и, не теряя времени, приступил к прополке немецких позиций.

После первого попадания по цели, что пряталась за домом, всё отделение противника залегло, вжавшись в землю. Но моя позиция находилась немного выше их, поэтому лежали они или стояли — было совершенно неважно.

Винтовки менялись одна за другой, а пули летели точно в цель. Где-то полминуты понадобилось на уничтожение этой группы гитлеровцев, может, чуть больше, но ненамного.

Окинул взглядом общую картину поля боя. Заметил ещё с пяток прячущихся солдат, но атаковать их не стал, потому что внимание моё привлекли небеса.

— Что, опять самолёты? — проследив за моим взглядом, пробасил Садовский.

— Нет, не самолёты, а самолёт, — ответил я, увидев неторопливо приближающуюся и постоянно прячущуюся в облаках точку.

Сфокусировал зрение и опознал объект. Тяжело его было не узнать, ведь по конструкции корпуса он довольно сильно отличался от других самолётов.

«Фокке-Вульф» Fw 189 являлся самолётом-разведчиком и корректировщиком огня. Появление такого самолёта означало лишь одно — в самое ближайшее время по выявленным позициям будет нанесён артиллерийский или авиационный удар.

В связи с тем, что немецкие самолёты я вчера неплохо, на мой взгляд, пощипал, немцы, получив такую оплеуху от неизвестного ПВО, вряд ли захотят вновь атаковать с воздуха. А вот артиллерийский удар по позициям нашей «дивизии» они нанести вполне могли, ведь с их артиллеристами мне пока свидеться не довелось.

— «Рама» летит, — сказал я и показал рукой в сторону серого облака, тем самым определяя направление, куда нужно смотреть, чтобы увидеть корректировщика.

Воронцов, что лежал рядом со мной и держал наготове уже заряженную винтовку, положил её рядом, в свою очередь стараясь не черпнуть стволом грязь, поднёс бинокль к глазам и прошептал, словно бы опасался, что лётчик может нас услышать:

— Вижу. И вправду, летит. Сможешь попасть?

— Нет, — расстроенно покачал я головой. — Далековато он.

— Может приблизится?

— Может. Хотя вряд ли. Они же помнят, что мы вчера их самолётам устроили. Наверняка они уверены, что у нас тут создана противовоздушная оборона. Поэтому, мне кажется, близко он подлетать не будет.

Однако, вопреки моим прогнозам, самолёт продолжал лететь в нашу сторону.

— Видит нас, сволочь, — разглядев с самого дна воронки воздушную цель, проскрежетал зубами Садовский. — Мы у него как на ладони.

Я прикинул расстояние. Посмотрел на своих помощников и, ухмыльнувшись, возразил:

— Возможно, что и увидел бы, не будь мы такими грязными. А так, думаю, что пока мы им не обнаружены, иначе он уже передал бы координаты, и по нам бы открыли огонь. А раз никто сюда не стреляет — лежим и не двигаемся!

Немец же, тем временем, покружил вдали и решил подлететь немного поближе. Я сразу заметил его курс и стал прикидывать расстояние. По моим весьма грубым расчётам получалось, что, если он продолжит лететь по той же траектории, то где-то через пару минут окажется в зоне досягаемости винтовочного патрона.

Но, к сожалению, этим надеждам не суждено было сбыться. Пилот, словно почувствовав, что вскоре может попасть под огонь, прекратил приближение и начал барражировать вдоль окраины города. Расстояние до него было около двух километров, и я прекрасно понимал, что при выстреле на такое расстояние убойность пули будет недостаточной для поражения.

Времени на разговоры и убеждение командира не было. Я глянул вперёд, заметил ещё воронки от бомбёжек и, уже всё для себя решив, просто констатировал очевидное.

— Я пошёл!

И сразу же, пока никто из группы не понял, что я имею в виду, опёрся на выкопанную ямку и, выбравшись наверх воронки, пригнулся и побежал вперёд, можно сказать, пошёл в атаку, стараясь как можно быстрее сократить дистанцию.

Секунда, другая, третья. Я продолжал бежать по грязной, испещренной воронками и остовами сожжённой бронетехники, земле, с каждым шагом приближаясь к цели и удивляясь тому, что пока по мне не ведётся огонь противником.

Наконец, в немецком самолёте, вероятно, заметили какое-то движение с нашей стороны и, захотев это рассмотреть поближе, начали приближаться.

Это, собственно, было мне только на руку. Я к этому времени почти добежал до намеченной точки, но ввиду того, что самолёт стал приближаться, решил организовать боевую позицию в ближайшем углублении. Увидел воронку неподалёку и нырнул туда. К сожалению, её глубину мне удалось разглядеть только перед прыжком.

А оказалось она не просто большой, а прямо-таки огромной — около трёх с половиной метров глубиной и восьми, а то и девяти в диаметре.

Кувыркаясь по стенке вниз, испачкался не просто весь, а вообще весь.

«Бедная моя рана на ноге, — подумал я, лёжа на дне воронки. — Что там сейчас с ней?»

Грязь и постоянное напряжение, наверняка для заживания раны ничего хорошего не предвещали, хоть я и надеялся, что грязной рана пробудет недолгое время. Ну и что молодой организм на коротком отрезке времени сумеет самостоятельно справиться с попавшей в него инфекцией.

Но это было в данной ситуации не самое плохое. Дело в том, что при падении я потерял свои очки.

Глаза немедленно стали слезиться, и я не мог их даже протереть — руки и лицо были в глине целиком.

Чувствуя по звукам, что ко мне, спрыгивая, летят мои товарищи, стал кричать, чтобы они приземлялись аккуратней.

— У меня тут очки где-то валяются! Помогите найти!

Пропажа была найдена через минуту у самого верха воронки. К счастью, очки при падении дужкой зацепились за корни какого-то кустарника, а потому не разбились и не были втоптаны в грязь.

Бойцы протёрли их, как смогли в наших мокрых глиняных условиях и отдали мне. Я надел чёрные стёкла и чертыхнулся вполголоса — на них висело грязи едва ли не больше, чем на моих сапогах.

Выбросив все ненужные мысли из головы, снял очки, щурясь от заново хлынувших водопадом слёз, и сам максимально тщательно протёр столь необходимую мне оптику куском нательной рубахи. Надел, посмотрел в небо, нашёл глазами лакомую цель, прицелился и произвёл первый выстрел.

А цель, к слову, действительно была лакомой. А потому поразить её необходимо было во что бы то ни стало.

И нужно сказать, что с этой задачей я справился фактически с первого патрона.

Пуля вошла точно в маслофильтр левого двигателя и, пробив его, вызвала задымление. Второе моё попадание примерно в то же место, это самое задымление изрядно усилило. Третий же выстрел, пришедший по точно такому же маслофильтру второго двигателя, и вовсе вызвал пожар. Самолёт весь затрясся, но пошёл на разворот, а затем, загудев, стал быстро снижаться. Ему вдогонку я произвёл ещё несколько выстрелов, не знаю, правда, сумел я зацепить ещё какие-либо узлы и механизмы или нет, но и того, что уже было поражено, хватило «раме» с лихвой.

Самолёт ушёл за город и вскоре мы услышали сильный взрыв, за которым в воздух поднялся большой столб дыма.

— Ура! — обрадовались бойцы, бросившись меня обнимать.

— Тиши вы! Тише! — улыбался я, очень радуясь, что мы сумели завалить такого опасного и вредного хищника.

«Бу-бух!» — почти сразу же раздался взрыв метрах в ста левее нас.

«Ба-бах!» — ещё один взрыв позади нашей позиции.

«Бу-бух!» — нас осыпало землёй — немецкий снаряд разорвался совсем невдалеке от воронки, где мы укрывались.

— Опять беглый огонь открыли! Но уже по нашему флангу! — прокричал Воронцов, стараясь перекричать звуки взрывов, которые раздавались вокруг уже без перерыва.

Артналёт длился около пяти минут, но для всех нас за это время перед глазами промелькнула вся наша жизнь. Иногда снаряды рвались так близко, что казалось, что противник знает, где мы и при следующем залпе обязательно в нас попадёт.

На фронте бытует пословица, основанная на примете — снаряд якобы в одну и ту же воронку дважды не попадает. Не знаю, был ли наш случай подтверждением этой народной мудрости, или что-то другое нас спасло, но, к счастью, после довольно мощного огневого вала мы все остались целы и невредимы.

— Вроде бы успокоились, — всё ещё прикрывая голову рукой и вжав её в плечи, пробасил Садовский.

— Успокоились, — согласился с ним лейтенант, посмотрев в небо. — Только надолго ли?

— Линять отсюда надо, товарищ командир, — сглотнув, сказал Зорькин и при этом посмотрел на меня.

Я, помня о субординации, уставился на Воронцова и сказал:

— Как прикажете. Можно свалить, а можно ещё пострелять. Хотя сомневаюсь я, что сейчас немцы вновь будут попытки предпринимать. Разве что позже. Им прийти в себя надо после ощипывания.

— Как и нам, — поёжился Зорькин, вероятно почуяв, что приказ о возвращении на позиции отменяется.

И он оказался прав.

— Давай ещё немного поработаешь, раз они точно не знают, где мы находимся, — подвёл черту после небольшого раздумья Воронцов. — Только откуда? Отсюда или вернёмся на прежнюю позицию? Наверное, лучше вернуться. Тут не очень удобно подниматься — глубина большая.

И в этот момент сзади, с противоположной стороны воронки, раздался недовольный баритон:

— Ну, вы и забрались, товарищи. Еле-еле нашёл вас.

И по глиняной стене к нам скатился такой же грязный комок глины.

Я моментально прыгнул влево, одновременно разворачиваясь и направляя винтовку на появившегося невесть откуда вымазанного в грязи человека.

— Это я, — помахал тот рукой мне и, глядя на то, как я, отведя ствол винтовки в сторону, перестал целиться в него, поднимаясь из лужи, негромко повторил: — Это я.

Он был, как и все мы, полностью изгваздан в грязи и насквозь промокший, поэтому мы не сразу узнали в нём Апраксина.

— Ты чего сюда приполз? — тут же набычился Воронцов.

— Товарищ лейтенант, меня подполковник Селиванов послал за вами. Велено вам сказать, что операция завершена. Чтобы вы возвращались. Говорят, что вы очень близко к врагу подошли. Беспокоятся, что накрыть могут. Ругались очень. Приказали срочно возвращаться!

— Ругались? — ухмыльнулся лейтенант. — А они видели, как Лёшка «раму» оформил? А как немцев пострелял? Ругались они…

Я на радостные слова командира внимания не обратил. Сейчас меня интересовал другой момент.

Я посмотрел на Зорькина и Садовского — двух нерадивых помощников и, чуть повысив тон, рыкнул:

— Вы, чего, с ума, что ль, сошли?! Почему тылы не прикрываете? Почему тут ползают все кому не лень? А если бы это был не наш боец, а немцы? Нас бы уже всех скопом прикончили или в плен взяли! И неизвестно ещё, что из этого хуже!

Воронцов удивлённо посмотрел на меня, а затем, нахмурившись, перевёл взгляд на подчинённых.

— Так, это, команды не было, — пожал плечами Садовский.

— Да, вы не сказали ничего, — поддержал его кивком Зорькин.

— А сами вы дотумкать не могли?! Как выйдем из окружения, каждый получит по три наряда вне очереди! — тут же объяснил всем, кто тут главный, Воронцов, естественно, не став выдавать наряды себе, хоть это и была его недоработка. Он командовал операцией и, естественно, именно он должен был отдать приказ об обеспечении боевого охранения.

Конечно, по большому счёту, атаки с тыла мы не ожидали, ведь позади нас были наши позиции. Но, тем не менее, неожиданное появление прямо под носом «постороннего» человека лично меня очень напугало. Более того, я же чуть не выстрелил в вестового, нервы и так были на взводе после боя с самолётом, а тут ещё и напугали внезапным появлением.

«Нет, надо будет мужиков натаскать на охранение моей позиции, — подумал я. — Да и вообще, если и дальше я собираюсь быть снайпером, то нужно будет подумать о маскхалате. И не только для себя, но и для всей группы. Эпизод, который только что произошёл, наглядно показал, что без маскировки позиции и себя боец находится перед противником, как на ладони. Сейчас нас выручила грязь, именно поэтому „фоккер“ не успел навести на нас артиллерию, так как не видел, куда именно наводить. А вот если бы увидел, то однозначно быть нам под более точным обстрелом. А это уже та ещё игра в русскую рулетку — попадёт по тебе двадцатикилограммовый снаряд или нет».

Апраксин отвёл взгляд, слушая выволочку, а когда она закончилась, вопросительно посмотрел на Воронцова.

— Ладно. Уходим. Тем более мы действительно неплохо повоевали. Молодец, Лёшка! Знатно поработал! — похвалил меня тот и приказал: — Собираем скарб и возвращаемся на позиции.

— Ага. Ясно. Ну, тогда пошли, — кивнул посыльный, подождал, пока Садовский и Зорькин уберут пачки патронов и завяжут вещмешки, поправил каску, и, не услышав в ответ возражений, полез первым.

Однако так просто по мокрой глине вылезти нам не удалось. Пришлось с помощью всё тех же сапёрных лопаток сделать пару небольших ступеней.

Когда убедились, что они достаточно крепки для того, чтобы на них опереться ногой, продолжили эвакуацию.

Апраксин вновь полез первым, но как только он наполовину вылез из воронки, опершись о её край руками, где-то в отдалении раздался выстрел. Красноармеец вскрикнул, взмахнул руками, обмяк и скатился вниз нам под ноги.

— Снайпер, — тут же понял я, склонившись над получившим пулю в спину бойцом.

Глава 20

В осаде

Сразу же стали оказывать первую помощь. Но даже беглый осмотр показал, что Апраксин получил сквозное ранение — пуля вошла в спину и, пройдя через тело, вышла в области правой части груди. Насколько я помнил анатомию, судя по траектории, пуля должна была пройти рядом с сердцем. Ещё на пару сантиметров ниже и вряд ли боец остался бы жив.

Расстелили плащ-палатку, подняли гимнастёрку и нательную рубаху, а затем, положив на раны, на груди и на спине бинт, обвязали раненого.

Раненый красноармеец морщился от боли и стонал, находясь в полусознательном состоянии. Да, боец был жив, и это радовало, но огорчало другое. Все мы прекрасно понимали, что Апраксину нужна срочная медицинская помощь, а значит, и срочная эвакуация. Только как это сделать, если по нам ведётся прицельный огонь?

Вопрос был серьёзный, и ответ на него нам нужно было найти как можно скорее — пока боец не истёк кровью.

Хотел было залезть по стенке воронки и высунуться на секунду, чтобы разведать обстановку и постараться увидеть позицию ведущего огонь врага, но передумал, вспомнив, что, возможно, мы тут имеем дело не с удачливым солдатом, случайно попавшим в цель, а с профессиональным снайпером.

Такое предположение нужно было проверить.

— Неужели действительно снайпер? — словно прочитав мои невысказанные вслух мысли, озадаченно произнёс Воронцов, закрывая подсумок, откуда ранее доставал бинт. — Тогда нам отсюда выбираться пока нельзя. Нужно ждать темноты. Иначе полезем и также рядом ляжем.

Все согласно закивали.

— Товарищ командир, а может быть, грязюкой этой ещё больше измажемся? Глядишь, он нас и не заметит. Вот и выберемся, — нервно предложил Зорькин, трясущимися руками поправляя плащ-палатку раненого, на которой тот лежал.

— Сейчас опасно выползать. Снайпер, скорее всего, находится к нам на достаточно близком расстоянии. Не успели выстрел услышать, как пуля уже попала в цель. А раз он рядом, то и грязных нас сможет разглядеть. Апраксин, вон, тоже весь в грязи был, так немец его увидел. Тем более, наверняка у этого снайпера есть хороший снайперский прицел. И тот, гад проклятый, всё через него прекрасно видит, — сказал лейтенант, кивнув на неподвижно лежащего бойца.

Все вновь перевели задумчивые взгляды на хрипящего от боли красноармейца и каждый стал думать о нашем незавидном положением.

Да, Воронцов был прав — по темноте уходить нам было бы куда сподручней. Вот только проблема была в том, что темноты мы могли бы не дождаться. Сейчас немец нас прижал, осталось лишь понять, знает ли немецкое командование, что в ловушке находится именно тот русский снайпер, который изрядно покосил их ряды. И долго ли оно будет находиться в этом самом неведении, прежде чем решит направить весь огонь артиллерии на нашу открытую и незащищённую позицию, которая словно бы была создана для того, чтобы получать артиллерийские подарки.

«Да какие подарки!? Нам и одного на всех с лихвой хватит. Тут после взрыва все осколки найдут свои цели. Впрочем, о чём я говорю? Не нужны тут никакие осколки. Стенки воронки не дадут взрывной волне особо рассеяться, поэтому наши хрупкие человеческие тела впитают в себя всю взрывную волну, буквально испарившись в ней. Судя по взрывам, которые раздавались на соседним фланге, артиллерия у противника серьёзная. Поэтому шансов уцелеть, у нас практически нет. А значит, надо выбираться отсюда как можно скорее. Снайпер очевидно не просто так тут оказался. Неужели ловушку сделал? Вполне может быть и так. Рама нас заманивала, а снайпер вероятно ждал. И таки дождался своего часа. Мы приблизились к нему на опасную дистанцию поражения и теперь время работает против нас. Нам необходимо срочно отсюда сваливать. Вот только как?» — вновь спросил я себя.

Постоял с десяток секунд в задумчивости и по окончании этого времени попросил Садовского и Зорькина на ближайшей к противнику стороне воронки с помощью пехотных лопаток сделать несколько ступенек, чтобы можно было подняться наверх. Сам же, тем временем, примкнул к «мосинке» штык.

Дождавшись, когда пять ступенек будет готово, снял с себя каску и, надев её на кончик, полез наверх.

— Хочешь проверить, снайпер это или нет? И понять направление, откуда пуля прилетит? — догадался Воронцов и похвалил: — Хорошая идея.

— Так точно, — ответил я, собираясь поднять «приманку» над краем земли.

Но тут неожиданно мне пришла в голову тревожная логическая цепочка.

«Если там снайпер, то логично предположить, что в руках он держит именно снайперскую винтовку. А раз так, то пуля имеет большую первоначальную скорость и, следовательно, достаточно большую пробивную способность. А что случится тогда, когда такая вот пуля пробьёт каску и, по чистой случайности, ударится о металлическое лезвие штыка? Разумеется, это может быть чистой случайностью. Так сказать: одна случайность на миллион. Но все, же это же может быть? Может. А раз может, то очевидно, что после такой неудачи ничего хорошего со мной точно не будет. Очень вероятно, что будет рикошет. И куда, а точнее, в кого этот рикошет прилетит — одному Богу известно!»

Конечно, вполне возможно, и даже, скорее всего, я чрезмерно перестраховывался, нагоняя жути сам на себя и делая лишние движения. Однако я находился на войне — самой страшной войне человечества. А тут перестраховка никогда лишней не бывает. Её может быть недостаточно, это да. А вот лишней — вряд ли.

В памяти всплыл момент из прошлой жизни, когда я посещая музей видел один экспонат датированный временами Второй Отечественной войны — пуля, пробившая другую пулю. На полях боя, даже такое случалось, что уж говорить про рикошеты. Так что лучше уж перестраховаться и остаться в живых, чем не поберечь себя, не обратив внимания на мелочь, и на скором поезде отправиться в мир иной.

Себе я такого сейчас позволить не мог. Я получил великий дар, и с помощью его собирался помочь стране и народу громить врага. И мои желания были вполне выполнимыми, ведь обладая умением видеть в темноте, прицельно стрелять на дальние дистанции, чувствуя, и точно зная, где именно через две-три секунды будет моя цель, я существенно отличался от любого другого снайпера, не говоря уж об обычном красноармейце. Да что там говорить… Вполне очевидно, что я отличался вообще от всех обычных людей, живущих сейчас в этом мире. Но, невзирая ни на что, я оставался человеком. Человеком, который очень хочет помочь разгромить врага. А значит, и помирать мне было пока ну никак нельзя!

Исходя из понимания, что необходимо стараться исключать все возможные случайности, перевернул винтовку прикладом вверх и, надев каску на приклад, приподнял оружие над краем воронки.

Выстрел врага последовал через секунду. И понял я что снайпер выстрелил не сразу. Вначале почувствовал сильный удар, увидел как каска взлетела вверх, и только после этого до ушей долетело приглушённое: «Бух!»

От неожиданности и силы удара у меня чуть винтовка из рук не выпала. Да, я знал, что удар пули мощный, и у некоторых людей, которым довелось получить пулю в бронежилет, на теле от такого близкого знакомства остаются синяки. Но, всё же, для меня было неприятным сюрпризом, что энергия пули будет настолько сильной. Да и неожиданно это произошло. Ещё «Бах!» не прозвучало, а пуля уже тут.

Члены моей группы в тот момент, когда каска слетела с приклада, невольно пригнули головы и посмотрели в небо, прислушиваясь.

Больше выстрелов не прозвучало. Садовский поднял мою каску с земли, быстро осмотрел её и, присвистнув, протянул лейтенанту.

Тот поглядел на отверстие в боку железного изделия и, потрогал его пальцем и переведя взгляд на меня, то ли спросил, то ли констатировал:

— Снайпер?!

— Увы и ах, но да, — ответил я, разглядывая отверстие от застрявшей в прикладе пули.

Так как сам я не был профессиональным снайпером, как и не был экспертом в области оружия и боеприпасов, то определить по оставшейся части пули, из какого именно оружия по мне вёлся огонь, я не мог. Но точно я знал одно, по реакции врага было видно, что тот является профессионалом.

Не успел я высунуть приманку наверх, как цель была поражена. А это значило, что противник, кроме того, что профессионал, ещё и находится относительно недалеко от нас.

Я помнил, что в среднем, если огрубить, то пуля от винтовки летит со скоростью около тысячи метров в секунду. Сейчас я услышал звук выстрела, и почти мгновенно пуля попала в каску. Следовательно, противник находится не так далеко. Не более километра от нас.

Своими мыслями поделился с командой.

— Тогда получается, что он стреляет не из города, а выдвинулся далеко вперёд от его окраины, — подвёл логический итог услышанного Воронцов.

— Получается, что так, — согласился с ним я.

— И где он тогда засел?

— Сложно сказать, но можно предположить.

— Слушаю.

— Очевидно, что у противника должна быть такая позиция, чтобы он нас хорошо мог видеть. А значит, он не может просто лежать на земле или прятаться в воронке, ведь наша местность чуть выше местности пригорода Троекуровска. Из этого мы можем сделать вывод, что снайпер находится на какой-то возвышенности. А там, как мне помнится, их всего две. Развалины одноэтажного строения и конюшни. Конюшня деревянная и после всех боёв, обстрелов и бомбардировок сгорела почти дотла. Пара стен только осталось, и те обгорелые, да и то не догорели лишь благодаря вовремя пошедшему дождю. А вот дом был каменным, поэтому ему посчастливилось частично уцелеть, потеряв лишь потолок и часть одной стены. Вот мне кажется, что именно там этот гитлеровец и прячется. Точно сказать, естественно, невозможно. Стереотрубы у нас нет, а значит, увы, но точное место положения противника придётся определить визуально без применения технических средств.

— Да как ты посмотришь, коль ентот снайпер стреляет сразу?! Да как, при этом, метко бьёт, зараза, — логично вопросил Зорькин и, покосившись на Воронцова, смутился: — Извините, товарищ командир, что без разрешения. Боюсь я за нас. Не хотелось бы ни за грош пропадать, — он посмотрел на стенающего Апраксина и повторил: — Не хотелось бы вот так…

— Отставить панику, — отрезал лейтенант госбезопасности и посмотрел на наручные часы. — В августе темнеть начинает более-менее рано, поэтому посидеть нам тут надо всего ничего, — он вновь глянул на часы, уже менее бодро добавил: — Чуть более полусуток.

— Ну да, мы ж с утра выдвинулись… А темнеть начнёт часов в семь-восемь вечера, — согласился с очевидным Садовский. — Значит, тут будем устраиваться до тех пор?

— Другого варианта нет.

— Это что ж мы, тут нежрамши весь день будем? Животы к спине прилипнут, — нахмурился Зорькин.

— Да, знамо дело, надо было бы хоть супайка да тушёнки набрать, — поддержал его Садовский. — Но, как говорится: «Знал бы прикуп, жил бы в Сочи».

В его словах был резон. Действительно коротать время лучше в сытости и в тепле, нежели в грязи, да ещё и голодным. Только вот очень я сомневался, что это самое время у нас будет. Не будет его, скорее всего. Выбираться нам надо. И чем скорее, тем лучше, и даже не смотря на то, что по нам будет вести огонь снайпер. Потому что в тот момент, когда по нам начнёт работать артиллерия, бежать куда-то будет не только поздно, но и глупо. Осколки от снарядов разлетаются на сто метров, а то и больше. Так что при артналёте бегать по полю, может только сумасшедший или самоубийца.

— Отставить разговоры, — рыкнул Воронцов.

Он окинул взглядом нашу воронку и стал распределять позиции.

— Сейчас лопатами выкапываем себе небольшие ниши на дальней от противника стороне воронки, в метре от земли и на расстоянии метра друг от друга. Как раз пять нор будет. Каждый копает для себя сам. Для Апраксина выкопаем по очереди. Пока двое копают, двое прикрывают. Всем ясно? Тогда первая двойка, Зорькин и Садовский, копают для раненого первыми. За работу. А мы с Забабашкиным смотрим в оба. Враг под прикрытием снайпера может пойти в атаку с целью нашего захвата.

Идея лейтенанта зарыться в землю и переждать была, конечно, правильной, вот только не думал я, что немцы дадут нам время, чтобы хорошенько закопаться.

Решил пояснить свою мысль вслух.

— Товарищ командир, мужики, дело в том, что нет у нас времени на нормальную фортификацию. Снайпер наверняка уже послал гонца к артиллеристам. А если не послал, то обязательно вот-вот пошлёт. Например, когда надоест ему нас караулить, и он решит, что мы уже не вылезем отсюда. А потому вряд ли у нас будет время, чтобы встретить вечер и под покровом темноты вернуться в свой окоп.

— Так что ты предлагаешь делать? Опустить руки и ждать смерти? Ты же сам сказал, что скоро по нам артиллерия долбанёт, так лучше же встретить артналёт в щели или норе, чем на открытом дне воронки. Осколками всех нас посечёт, если не убьёт. А если хорошенько да поглубже зароемся, то так хоть шанс выжить будет, — не согласился со мной Воронцов и прикрикнул на бойцов: — Так что давай, копайте!

Пришлось вновь нарушить субординацию.

— Да погодите вы со своими земляными работами! — сказал я и, увидев наливающиеся от злости глаза Воронцова, быстро пояснил: — Сейчас мужики нароют норы и устанут. А им нужно копать не норы, а совсем другое и в другом месте.

— В каком ещё месте?

— А вот в этом, — сказал я и подошёл к правой части воронки. — Вот здесь, нужно прорыть небольшой окоп.

— Насколько небольшой?

— Думаю, метров пяти-семи хватит. Рыть этот окоп, нужно аккуратно, скидывая землю на дно воронки, чтобы вражеский снайпер вообще не подозревал о том, что там этот окоп вырыт.

— Так. Не совсем понятно. Объясни подробней. Для чего ты это собираешься делать?

— Ничего сверх сложного. В первую очередь копаем там, где я показал. После того, как выкопаем, роем в противоположной стороне точно такой же окоп. Траншея должна быть приблизительно около метра глубиной, чтобы я или кто-то из вас мог по ней проползти незаметно для глаз противника.

— И что будет дальше? — удивлённо озвучил общий вопрос лейтенант.

— А дальше будет вот что, — сказал я и стал озвучивать детальный план второй части Мерлезонского балета.

После того, как мой план был одобрен и утверждён, приступили к работе. Пока поочерёдно копали по обе стороны от воронки, я вновь и вновь напоминал себе об одном и том же.

«Как только выберусь отсюда, то обязательно поставлю Воронцову, или кто там будет надо мной командовать, условие: если они собираются использовать меня как снайпера и хотят, чтобы это было эффективно, то пусть озаботятся хотя бы маскхалатом. А ещё лучше добудут необходимые материалы — я сам себе нормальный маскировочный костюм сделаю. Там и надо-то всего ничего: брезент, верёвка, рыболовная сеть, мешковина, ну и чаны с кипятком, чтобы раскрасить распущенные волокна в чёрный, зелёный, коричневый и оливковый цвета. В помощь попрошу пару рабочих рук, и будет у меня нормальный костюм, в котором шансы на выживание явно будут выше, чем в обычной солдатской гимнастёрке».

Глава 21

Взгляд в небо

Штаб пехотного полка вермахта

— Господин полковник, — вбежал в комнату адъютант Вольфганг Зеппельт, — Ганс выследил русского снайпера. Он знает, где они!

— Ты уверен? — оторвался от написания отчёта командир пехотного полка Вальтер Рёпке.

— Да, господин полковник. Произошло всё в точности так, как он и предсказывал. Эвакуация техники привлекла русскую группу снайперов. Те покинули свои окопы и приблизились к нашим позициям. Это подтвердили и наши лётчики со сбитого самолёта. Перед падением командир разведчика успел передать по радиосвязи координаты замеченного противника. Ганс же заранее переместился на удобную позицию, что была подготовлена ночью, дождался, когда группа вновь проявит себя, и прижал русских к земле. Исходя из доклада, снайперская группа, состоящая из пяти солдат, попала в засаду и уже потеряла как минимум двоих человек. Ганс передал, что он поразил одного в грудь, а другого в голову.

— Хорошо. Но у русских это единственная группа?

— Сейчас это невозможно проверить, господин полковник. Из пяти человек, что запрыгнули в воронку, убиты двое. Трое оставшихся, не высовываются из воронки. Но пока со стороны русских попыток вылезти и не было. Оно и понятно, Ганс меткий стрелок и, вероятно, снайперы врага чувствуют, что у них нет возможности уйти оттуда живыми. Ганс их ждёт.

— Ждёт? Что он ждёт? Он там снайперскую дуэль, что ль, решил устроить?! У меня нет на эти детские игры времени! Это не он ждёт, это штаб дивизии ждёт от нас наступления! Другие полки дивизии уже маршируют по городам Листовое и Прокофьево! Они маршруют, а мы топчемся на месте! Нам предписано в кратчайший срок взять Новск и, объединившись с нашими частями, ударить по Чудово. А обер-лейтенант в кошки-мышки играть вздумал?! И зачем? Что это за рыцарский поединок? С кем он собрался соревноваться? Эти русские очень хитрые и живучие дьяволы! А если у Ганса не получится их всех уничтожить? Мы, что, позволим им уйти и дальше делать своё кровавое дело? — Взорвался полковник. — Нам, что, опять в водителей обычных солдат наряжать и терять их как наживку? Некогда нам этим заниматься! Завтра к вечеру прибудут новые экипажи! Мы не имеем права рисковать их жизнями! Нечего ждать! Снайперы врага слишком опасны, чтобы играть с ними в прятки. Раз он их не смог сразу уничтожить, то пусть даст точные координаты. Артиллерия сравняет то место с землёй и моя душа будет спокойна!

— Господин полковник, Ганс просит, чтобы мы этого не делали и разрешили ему продолжить охоту. Он сказал, что дал себе клятву лично разделаться со снайперами, тем самым доказав превосходство арийской расы над русскими варварами, — напомнил адъютант своему командиру.

— К чёрту, Вольфганг! Он уже и так двоих уничтожил — хватит с него! А теперь передай координаты миномётчикам и в артдивизион. Пусть они выполнят свою работу.

Подчинённый замялся и, потупив взгляд, произнёс:

— Точных координат нет. Я могу только приблизительно сказать в какой стороне противник.

— Как такое возможно?! Координаты же были переданы с нашего сбитого самолёта!

— Радиограмму забрал Ганс, — произнёс адъютант и, понимая, что сейчас вызовет очередную бурю негодования, сразу же стал оправдываться: — Да и вообще, с тех пор противник, наверняка, поменял позицию. Посыльный от Ганса именно так и говорил, что противник приблизился ещё больше к нашим позициям. А это значит, что на тех позициях на которых он был виден с разведчика, русских уже нет.

— Доннерветтер! Так узнай у Ганса точные координаты! Узнай и немедленно отдай приказ артиллерии!! — закричал командир пехотного полка Вальтер Рёпке, ударил кулаком по столу и вновь вскрикнул: — К чёрту вас! К чёрту! Я сам узнаю!

В сопровождении своего адъютанта и двух солдат охраны, разъяренный командир полка через пять минут был в одном из крайних домов Троекуровска.

— Где позиция Ганса? — прорычал Рёпке, посмотрев в сторону русских.

— Вот там, — показал рукой адъютант.

— Где конкретно? Не вижу!! — прошипел командир, выискивая биноклем указанное направление.

— В разрушенном доме.

Командир пехотного полка вермахта стал всматриваться в обломки, которые недавно были домом. Стены разрушены, битый кирпич, обломки крыши, камни, дымящееся сгоревшее дерево.

Найти хорошо замаскированную позицию снайпера было делом непростым, но минут через пять пристального внимания полковник, наконец, сумел увидеть Ганса, который, опустив голову, при этом целился из снайперской винтовки куда-то в небо.

«Самолёт он, что ли, там увидел?» — подумал Рёпке и тоже перевёл бинокль на серые свинцовые тучи.

Забабашкин

После того, как всё было готово, я отдал команду. Первым из центра нашей позиции поднял свою каску Воронцов. Выстрел снайпера не заставил себя ждать, и произошёл он не более чем через пять секунд. Пуля, как и в предыдущем случае, пробила шлем, и он упал на дно воронки. Лейтенант спрыгнул, поднял пробитую каску, и вернулся на своё место. А в это время Садовский, сидящий на левом фланге, уже поднимал свою обманку. Звук выстрела, и его каска со звоном упала в траншею. Теперь настало время правого фланга. Зорькин поднял обманку, держа её на своей лопате, и, получив от лопаты рикошет, быстро надел каску на рукоятку, посмотрев на меня.

— Готовы? Давай! — крикнул я и в этот раз свои каски вверх подняли одновременно все трое.

«Бах!» «Бах!»— отстрелял немецкий снайпер точно по целям.

— Давай! — вновь крикнул я.

Но выстрелов не последовало. Я приказал убрать каски и поднять их через пять секунд.

«Бах!» «Бах!» «Бах!» — почти без пауз прозвучали выстрелы.

Дождался, пока мои помощники будут готовы вновь поднять надетые на оружие и пехотные лопатки каски для нового акта спектакля и крикнул:

— Давай!

«Бах!» «Бах!»

На этот раз прозвучало два выстрела. Это означало, что у снайпера, скорее всего, вновь кончились патроны, и он сейчас занимается перезарядкой. Я, конечно, точно знать не мог, но предполагал, что немецкий снайпер ведёт стрельбу из снайперского карабина Маузера «Karabiner 98kurz», который был основным снайперским оружием вермахта. И имел несъёмный магазин на пять патронов. Мало того, я не считал фрица глупым — спектакль с касками очень скоро перестанет играть свою роль отвлекающего манёвра, и, вместо охотящегося на русских стрелка, в дело вступит артиллерия. Время поджимало словно бы утекая сквозь пальцы, это чувствовал буквально всей кожей.

— Убрать! — крикнул я. Быстро подбежал к Воронцову, отодвинул того ещё правее и скомандовал для всех: — Давай!

После этого, вместе с касками, высунулся и сам, стараясь сразу обнаружить цель.

Предельно сконцентрировав внимание, практически сразу же заметил у одной из разрушенных стен шевелящегося и перезаряжающего обойму в винтовке снайпера врага. Замаскирован он был хорошо, но я все, же сумел его увидеть. И в том числе, потому что он не имел маскхалата или маски снайпера, а из снайперского обмундирования и экипировки имел лишь винтовку с оптическим прицелом. Как я и предполагал, он прятался в развалинах каменного дома. Своё лежбище снайпер оборудовал на груде кирпичей, прикрываясь балками перекрытия крыши и кусками железа.

Думаю, он и понять ничего не успел, когда моя пуля, пробив каску, вошла ему точно в макушку.

Опасаясь, что тот может быть не один, попросил своих помощников поиграть «обманками» ещё пару минут, то пряча, то поднимая их в разных местах воронки.

В течение этого времени, изучая местность, никаких снайперов мне обнаружить больше не удалось. А потому крикнув: — Забирайте Апраксина и ползём к нашим, — сам продолжил наблюдать, прикрывая отход.

Бойцам и командиру вытаскивать раненого красноармейца из столь глубокой воронки было тяжело. Грязь мешала, а мокрые земляные ступени, как только чувствовали серьёзную нагрузку, почти сразу же разрушались. Но всё же, через несколько минут товарищам удалось вытащить Апраксина на поверхность, вылезти самим и ползком начать движение к окопам.

Со своей позиции я снялся только тогда, когда мои боевые товарищи, волоком тянувшие раненого, отползли от нашей спасительной воронки приблизительно на триста метров.

После этого я перестал прикрывать и, выбравшись через правый окоп, что мы вырыли, мысленно перекрестившись, пополз догонять группу.

Когда до своих окопов осталось около ста метров, к нам навстречу, видя, что мы тащим раненого, выбежало трое бойцов с носилками. Они и помогли нам донести Апраксина до машины эвакуации.

Не успели мы в неё забраться, как противник открыл шквальный артиллерийский и миномётный обстрел наших позиций на передовой.

Отсюда не было видно, бил ли враг прицельно по той воронке, в которой мы прятались, или нет, но утюжил противник передний край нашей обороны серьёзно. Не проходило и полуминуты, как то тут, то там были слышны взрывы и вверх взлетали комья сырой земли и камня.

Ну а мы, выполнив боевую задачу, на той же эвакуационной машине, за руль которой сел усталый Садовский, отправились все вместе в госпиталь.

И мне, и Воронцову необходимо было промыть раны и перебинтоваться, а Зорькин и Садовский собирались помыться в бане, которая находилась рядом со зданием приспособленной под больницу школы.

Боевой выход нашей группы подошёл к концу, хотя день только начинался.

Глава 22

День

Утренний сон пролетел мгновенно — не успел закрыть глаза, а уже день наступил. Все ожидали наступления противника, но, так как я был ещё ранен, отдыхать я остался в госпитале, а не вернулся в окоп. Согласно приказу, который мне дал лично комдив, на позиции расположения свой роты я должен буду прибыть, только если объявят тревогу.

Но, к счастью, её не объявляли, и я, после того, как помылся, и меня перевязали, с удовольствием поспал пять часов.

Услышав шум, открыл один глаз и, заметив на стуле, что стоял рядом с кроватью, мои солнцезащитные очки, уже на автомате надел их. После этого, буквально чувствуя чужие взгляды, ознакомился с обстановкой. Мне она показалась несколько странной — я лежал в палате с другими ранеными, а в дверях стояло ещё пять человек, которые беззастенчиво меня разглядывали во все глаза. Соседи по палате оберегали мой сон, как могли, но, тем не менее, наплыв желающих посмотреть на героя-снайпера просто зашкаливал. Собственно говоря, очень вероятно, что нескончаемый гул от перешёптываний типа: «Да не может быть!», «Неужели он?!», «Такой молодой, а уже столько немцев укокошил!» и «Да пацан совсем зелёный, а гляди ты, чего учудил!!» и вывел меня из сна.

Посмотрел на толпящихся людей и перевёл взгляд на Апраксина, который лежал возле окна с закрытыми глазами.

Негромко кашлянул, как бы привлекая внимание раненого с забинтованной головой, который, сидя на койке, что стояла напротив моей, и так, не отводя глаз, смотрел на меня не моргая, после чего спросил:

— Товарищ, не подскажете, тот красноармеец, что с усами, жив?

Спросить-то спросил, но сам потом понял нелепость своего вопроса.

«Ясное дело, что Апраксин жив, если его положили в палату к раненым. Странно было бы, если бы было иначе. Нет, конечно, в суматохе и панике всякое могло бы быть, но сейчас-то всё за окном, вроде бы относительно спокойно. А раз так, то значит — точно живой».

— Жив, товарищ красноармеец Забабашкин, — подтвердил мои мысли сосед по палате, продолжая с благоговением смотреть на меня. — Вашего товарища прооперировали. Говорят, пуля навылет прошла. Лёгкие не задеты, так что должен поправиться.

— Это хорошо, — кивнул я, покосился на стоящих в коридоре бойцов и прошептал новому знакомцу: — Товарищ, простите, не знаю, как вас зовут…

— Сержант Тригубов, — с готовностью ответил тот, а затем, чуть помявшись, добавил: — Еремей.

Я тоже представился и, вновь покосившись на стоящую толпу, прошептал:

— Товарищ сержант, а вы не скажете, почему товарищи так на меня пристально смотрят?

Раненый улыбнулся и, подавшись вперёд, прошептал в ответ:

— Вы, Алексей, не взыщите, но люди именно что посмотреть на вас хотят. Видите, вон даже тяжелораненые и те подтянулись, чтобы увидеть вас своими глазами. Уж больно ваш героизм и те подвиги, что вы совершили, всем по душе пришлись. Уж будьте любезны, скажите что-нибудь товарищам.

— Гм, что сказать?

— Что-нибудь. Это очень воодушевит красноармейцев. Особенно сейчас, когда немец готовится к нападению. Ваши слова непременно пойдут во благо и поднимут моральный дух. Скажите пару слов о своём подвиге. Красноармейцы очень хотят это знать.

— Гм, о подвиге? — задумался я, поправив одеяло, а потом, ощущая всю неловкость ситуации, сказал: — Мне б одеться. А то как-то неудобно в нижнем белье пред обществом выступать.

— Да-да, — тут же спохватился Тригубов и принялся выгонять непрошеных зрителей в коридор. Когда в палате, кроме пациентов, никого не осталось, он присел на мою кровать, наклонился ко мне и на ухо прошептал: — К вам два раза лейтенант госбезопасности приходил. Я слышал, он доктору сказал, что, как ты проснёшься, то чтобы за ним послал. И меня попросил сразу по телефону позвонить. Номер свой записал.

— Ясно. Спасибо. Звоните, раз обещали, — поблагодарил я и потрогал забинтованную ногу.

К счастью, болело не очень сильно, и я стал надевать на себя чистую форму, которую мне заботливо положили на стул.

Сейчас меня ждали водные процедуры, закапывание глаз, перевязка, завтрак и отбытие на позиции.

Да, в госпитале хорошо, но войну никто не отменит. Очевидно, противник сейчас находится в поиске механиков-водителей, чтобы продолжить наступление. И как найдёт, непременно пойдёт в атаку. А потому, чтобы потом в спешке не бежать к себе в окоп, лучше мне прибыть туда заранее.

Однако перед этим необходимо было ещё кое-что сделать.

Как только открыл дверь в коридор, на меня тут же уставилось уже человек десять — все, кто не мог быть на позициях, но кое-как мог передвигаться.

Я понимал, что они хотят от меня услышать подробный рассказ о том, как именно я давеча уничтожал противника. Но дело было в том, что о своём секрете, о своей новой удивительной способности, которая появилась у меня при переносе в это время, я не мог им ничего рассказать. А потому ограничился более-менее правдоподобной историей:

— Зорко я видел с самого своего детства. В школьные годы, после учёбы любил ходить в тир, принимал участие в военно-спортивных играх, сдавал нормы ГТО, вот и наловчился.

Думал ещё что-то сказать, но понял, что ничего, кроме общих фраз, в голову не лезет. Поэтому решил заканчивать своё небольшое выступление пророческими словами:

— Товарищи! Нет сомнения в том, что враг силён и коварен. Но нет сомнения и в том, что мы сильнее его, ибо дело наше правое! А потому: враг будет разбит, и победа будет за нами!

Разумеется, моего общего рассказа всем показалось мало, и со всех сторон посыпалось огромное число вопросов, которые можно было свести к одной сути: «Скажи, как именно ты это сделал! Научи! И мы тоже будем нещадно бить захватчиков!»

К сожалению, я не мог им это объяснить и уж тем более научить. Мой перенос в это время был самым настоящим чудом. И точно таким же чудом была полученная при переносе удивительная способность, и даже не способность, а способности. Ведь, по факту, их было несколько. Я не только мог видеть в темноте, не только мог видеть на очень дальние дистанции, но и стрелять в цель с таким расчетом, чтобы пуля попала именно туда, куда я и планировал. Удивительно? Очень удивительно. Впрочем, не удивительней того факта, что я из две тысячи двадцать четвёртого года попал в самое пекло тысяча девятьсот сорок первого.

После водных процедур направился в перевязочную, но по дороге встретил Анну Ивановну Предигер.

— Герой, вот и ты, — увидев меня, произнесла главврач. — Как ты себя чувствуешь? Как глаза? Как нога?

— Глаза всё ещё слезятся без очков, — ответил я. — А нога нормально. Побаливает немного, но терпимо. Поэтому прошу меня перевязать и отпустить на позиции.

— Да-да, — кивнула та, — война, чёрт бы её побрал, — она показала рукой на дверь соседнего кабинета. — Проходи туда, сейчас посмотрим.

Осмотр занял не более пяти минут. К счастью, он не показал ничего, требующего внимания врача.

— Посиди тут пару минут, сейчас Алёна подойдёт, ногу перевяжет и глазки закапает. А я должна доложить о тебе товарищу в НКВД. Они очень просили.

Звучало зловеще, но я понял, что она имеет в виду тот же самый приказ, что Воронцов дал моему соседу по палате.

«А тут, значит, продублировал», — хмыкнул я и, проводив взглядом главврача, от нечего делать стал разглядывать убранство перевязочной.

Однако долго скучать мне не пришлось, вошла Алёна и, увидев меня, расцвела своей приятной улыбкой.

— Здравствуйте, Забабашкин. Как вы себя чувствуете?

— Здравствуйте! Нормально, — произнёс я, неожиданно ощутив, как сильно начало колотиться у меня сердце.

— Анна Ивановна сказала, что у вас рана открылась?

— Да она вроде бы и не закрывалась, — скаламбурил я и, сглотнув появившийся в горле ком, показал на ногу. — Говорят, до свадьбы заживёт.

— Давайте вас перевяжем. Снимайте штаны.

Алёна засуетилась, и начала рыться в шкафу, доставая оттуда банки с какими-то мазями и бинты.

«Штаны так штаны», — сказал себе я и разделся.

Перевязка заняла немного времени, и уже через пять минут я вновь был одет.

— Как у вас глаза? Вы закапывали капли?

Я ответил, что да, и она поинтересовалась, когда именно я капал в последний раз.

— Утром, — честно ответил я и посетовал, что когда ползал, потерял тот пузырёк, который мне был выдан.

— Это ничего. Для героя, о котором все говорят, мы найдём новые капли, — улыбнулась девушка. — Ведь вы же герой! Тут все только и говорят, что вы уничтожили много немцев! Это правда?

— Насчёт немцев — правда. Уничтожил некоторое количество, — скромно ответил я и, вновь сглотнув застрявший в горле комок, негромким и немного растерянным голосом продолжил говорить в духе этого времени: — Ну а что же касается того, что я, мол, герой, то и это правда. Я герой. Точно такой же герой, как и вы, как другие медсёстры и врачи в этом госпитале. Как все доктора, как все красноармейцы, командиры и генералы, как все граждане и гражданки, а также братья и сёстры нашей великой страны. Все мы герои, которые воюют за свою прекрасную Родину.

— Вы правы, Забабашкин, — вздохнула она и, шагнув ко мне, оказалась совсем рядом. — Вы правы, Алексей.

«Боже, как же она мне нравится. Возможно, нравится так, как никогда не нравился никто в той моей жизни. Наверное, я влюбился. Влюбился, как мальчишка. Влюбился так, как никогда не влюблялся», — пронеслись мысли в голове.

Я снял очки, закрыл глаза и, чуть разомкнув губы, приготовился к волшебному поцелую.

Прошла секунда, другая, третья, но, к моему удивлению, ничего не происходило. Но глаза я не открывал, а всё ждал и ждал, боясь спугнуть счастье.

И наконец, когда прошло пять томительных секунд, я дождался реакции возлюбленной.

Правда реакция оказалась не совсем такой, на которую я рассчитывал.

— Забабашкин, зачем Вы зажмурились? Я так не смогу вам закапать капли. И сядьте ровнее, а то Вы так вперёд подались, что сейчас упадёте, — произнесла она.

«Вот облом так облом», — расстроился я и сел, словно школьник, прижавшись спиной к спинке стула.

Алёна поднесла к моему лицу пипетку и закапала лекарство в левый глаз. Её лицо было совсем рядом с моим. Казалось, что между нашими носами нет даже миллиметра. Я слышал её дыхание. Её красивые добрые глаза смотрели на меня и словно бы смеялись над моими чувствами, которые я так опрометчиво выставил напоказ.

Стало как-то горько и обидно. Ведь то, что происходило сейчас, было настоящим. Живым. И то, что я пришёл сюда из другого времени, уже даже мне самому казалось каким-то выдуманным, неправдоподобным, хоть и прошло с того момента всего несколько дней. В туманной дымке воспоминаний в том будущем не было места вот таким вот простым и чистым чувствам.

И когда я уже собрался расслабить губы, которые до этого специально свернул в «дудочку», она взяла и чмокнула меня в щёку.

Её поцелуй был детским и наивным, но был он самым сладостным и самым желанным из всех поцелуев, которые были в моей прошлой жизни. Такого умиления, восторга и радости чувств я ещё никогда не испытывал.

И хотя этот поцелуй и поцелуем-то в общепринятом, взрослом понимании, назвать было нельзя, весь мир у меня перевернулся, сердце ухнуло куда-то, то ли в бездну, то ли в высь, а перед глазами заплясали солнечные зайчики.

Теперь я окончательно понял, что о такой женщине я мечтал всю жизнь.

Но, увы, времени на то, чтобы хотя бы даже поговорить, ни у неё, ни у меня сейчас не было. Меня ждали на позициях, на которые немцы могут начать атаку в любую секунду, а она должна была продолжать оказывать нуждающимся медицинскую помощь.

— Тогда, может быть, встретимся вечером и погуляем, э-э, — я замялся, не сразу сообразив, где тут можно погулять, но всё же, через секунду нашёлся, — вокруг госпиталя?

— Я не знаю, во сколько мы вернёмся. Сегодня две операции были сложные. Кровотечение у двух раненых еле остановили, и теперь каждому из них нужна дополнительная операция. Их будем эвакуировать. Кстати один из тяжелораненых лежит в вашей палате. Утром ранение получил сквозное в грудь. К тому же у нас не хватает медикаментов. Через час мы поедем в Чудово, — сказала она, отклонив моё предложение. Затем вздохнула и устало повторила: — Так что я не знаю, во сколько мы вернёмся.

— Хорошо. Я буду ждать! — произнёс я, словно забыв, что немцы в самое ближайшее время, наверняка, всей массой навалятся на Новск, и нам уже будет и не до гуляний, и не до поцелуев в щёку.

Но именно сейчас мне было не до немцев. В душе теплилась надежда всё же попробовать получить ещё один поцелуй, и я, вновь свернув губы трубочкой, закрыв глаза, приготовился ощутить блаженство.

Однако и в этот раз ничего не вышло, потому что Алёна сказала:

— Не здесь и не сейчас, Лёша. В любой момент может кто-то зайти. Так что открывай свои глазки, я тебе в другой глазик капельки закапаю.

Пришлось подчиниться.

Глава 23

Инструмент

Алёна как в воду глядела. Не успела она закапать мне капли во второй глаз, как дверь распахнулась, и в помещение вбежал Воронцов.

— Забабашкин, ты как, герой, жив?! — прямо с порога произнёс он и, наконец, обратил внимание на девушку: — Здравствуйте, Алёна Игоревна. Ну что, будет жить этот отважный мальчуган?

Такая фамильярность и явное принижение, можно сказать, оголтелая дискриминация по возрасту, зацепила какие-то струны души глубоко внутри и очень меня задела. Очевидно, капитан симпатизировал моей Алёнке, и вот такой нечестный приём должен был отдалить её от меня, что ли. Впрочем, возможно, мне это показалось. В любом случае, сейчас я не стал ничего возражать и поднимать этот неожиданно вставший вопрос, чтобы не заниматься дискредитацией вышестоящего по званию, но сделал себе пометку — поговорить с Воронцовым на эту тему, как только представится возможность. Поговорить и непрозрачно эдак намекнуть, что поступать таким образом — не по-товарищески!

Вышли в коридор, и чекист, поинтересовавшись о моём самочувствии, сказал:

— Лёша, к тебе дело.

— Кто бы сомневался, — ответил я, давно догадавшись, что раз тот примчался за мной, то не просто так, а именно что по делу. — Слушаю вас, товарищ командир.

— Что так официально? Можно просто — Григорий. Ну, или Григорий Афанасьевич. Мы же с тобой договорились, что, когда наедине, то можем общаться как товарищи.

— Товарищи? Ну, ладно, — остановил я себя вновь, чтобы не высказать все, что думаю по данному вопросу, и буркнул: — Так что, товарищ Григорий, у вас ко мне за дело?

— Не понимаю. Что случилось? — нахмурился тот, почувствовав моё раздражение. — Ты обиделся на меня за что-то? За что?

Мне было что сказать на это. Но я вновь себя остановил, решив, что нагонять тень на плетень ни к чему. Может, вообще накручиваю себя на ровном месте со свойственным молодому телу юношеским максимализмом.

Выдохнул и, махнув рукой, сказал:

— Не обращай внимания — переходный возраст.

— А… — задумчиво кивнул головой чекист и, поняв, что всё нормально, перешёл на шёпот: — Слушай тогда, Алёша. На складе артиллерийского полка есть ружьё. Оно не совсем обычное, а считается противотанковым.

— Да ладно? ПТР? А разве они уже есть?

Я помнил, что разработки знаменитого ПТРД — противотанкового ружья Дегтярева и его «коллеги» — ПТР Симонова ведутся полным ходом, но также помнил, что громкая «презентация» данного вида оружия состоится под Москвой лишь в ноябре 1941 года. Немцам такая презентация, естественно, не понравится, а вот нашим военным придётся по душе. Разумеется, первые ПТР нового образца будут страдать всевозможными детскими болезнями, как и любое вооружение, которое массово применяется впервые, но, тем не менее, с помощью дальнобойного оружия пехота научится поражать бронетехнику врага не вблизи от своей позиции (как это делается сейчас с помощью ручных гранат), а на значительном расстоянии. А это, в свою очередь, кратно увеличит шанс выживания пехотинца в бою, что положительным образом скажется на моральном духе в войсках.

ПТР получится настолько удачным, что будет успешно поражать бронированные цели, имеющиеся в распоряжении противника, даже в лобовую проекцию. И продолжаться это будет вплоть до 1943 года, то есть до того времени, когда у немцев появятся новые тяжёлые танки, у которых будет более мощное бронирование. Когда это случится, относительно небольшому калибру ПТР станет невозможно с ними бороться в лоб, но и тогда советские противотанковые ружья не утратят своей актуальности. После первых боёв с тяжёлыми танками появятся рекомендации, чтобы бойцы, вооружённые ПТР, били противника не в лобовую проекцию, а в борт с расстояния 200 метров. Таким образом, можно констатировать, что ПТР сыграют огромную роль в деле будущей Великой Победы.

Но всё это будет потом. А сейчас мне Воронцов предлагал пострелять из того, чего ещё нет и, по сути, не могло быть в войсках.

«Это что, альтернативная реальность, в которой временные процессы идут не так, как в том мире, где жил я? — пришла в голову мысль. Но в связи с тем, что других расхождений с моей прошлой историей я не замечал, то, отбросив эту версию, предположил другую, более правдоподобную: — Или, возможно, это какая-то опытная партия, которая прибыла на фронт для испытаний, но по какой-то причине в войска не поступила и была потеряна при отступлении и связанной с ним суетой, а иногда даже паникой?»

Однако всё оказалось куда прозаичней и никакой фантастикой не являлось.

— Что значит, существуют уже? Конечно, существуют. Но тот образец, что найден на складе, снят с вооружения.

— Как это? Не успел появиться, и уже снят?!

— Противотанковое ружьё Рукавишникова появилось не вчера, а разработано в 1938 году. — Менторским тоном произнёс Воронцов. — На вооружении оно состоит с 1939 года, а снято потому, что в нём нашлось множество недостатков. В серию оно не пошло, однако на складах в армии осталось. Можно сказать, нам повезло, и одно из них тут случайно нашлось, — пояснил собеседник, сморщив кислую мину на лице. — Только вот…

— И чего ты скис тогда? Тут радоваться надо, а ты такую мину скорчил. Если оно рабочее, то боец сможет танки поражать.

— Да это не из-за винтовки. Патронов к ней раз-два, и обчёлся. Всего двадцать пять штук. — Вздохнул тот.

— Н-да, не густо, — согласился с ним я и, поняв, куда клонит чекист, спросил: — И ты хочешь, чтобы из этой винтовки стрелял я?

— Есть такое предложение. Немцы вскоре пойдут в атаку, а их танки останавливать толком нечем. Пушек у нас мало, так что твоя снайперская стрельба по ним из ПТР придётся как нельзя кстати. Только вот дело в том, — он пристально посмотрел на меня, — что мы не знаем, на что способно это оружие. В наличии нет ни одного человека, кто хотя бы раз стрелял из этого ПТР. Поэтому насколько далеко и насколько точно из него можно вести огонь, мы представления не имеем — никаких инструкций с тактико-техническими характеристиками этого оружия найти на складе не удалось, НСД тоже не завезли, поэтому было принято решение провести пристрелочные стрельбы.

— Но ведь патронов мало, — напомнил я. — К чему расходовать и без того скудный боезапас?

— А как по-другому? Вдруг ты не справишься в боевой обстановке с задачей?

— Это ещё почему?

— А потому что не мосинка это. И из такого ружья ты, сдавая нормы ГТО, однозначно, не стрелял. Оно больше и отдача у него, скорее всего, сильнее, потому что патрон массивней, заряда там уж точно не как у винтовки!

— Думаешь, лягаться будет?

— Уверен, что будет. Только вопрос: насколько сильно? И сможешь ли ты после этого продолжать стрельбу?

— Очень может быть, что и не смогу, — в задумчивости произнёс я.

Собрав по кусочкам в памяти кадры из фильмов и информацию, полученную из книг, я мог с уверенностью сказать, что подобные ружья имеют очень сильную отдачу. Да такую, что у бойцов, ведущих из них огонь, всё плечо превращалось в сплошной синяк, а это означало, что после одного-двух выстрелов в дальнейшем придётся стрелять через боль. Мало того, ещё в воспоминаниях услужливо всплыли уж не знаю насколько исторически достоверные факты о ходе испытаний при принятии ПТР на вооружение. В частности, о том, что некоторые опытные экземпляры даже могли сломать ключицу стрелявшему из них бойцу, но такую садистскую инициативу со стороны особо рьяных военачальников разменивать один выстрел на здоровье одного солдата зарубил сам Сталин.

— Вот. Поэтому нам и необходимо знать, на что мы можем рассчитывать, а на что нет.

Во избежание этого предложил Воронцову взять с собой скарб в виде одеял, телогреек и, может быть, даже валенок.

— Нарежем войлока, скрутим его в несколько слоёв и привяжем к прикладу, — предложил я, поясняя, что это поможет смягчить отдачу.

— Согласен. — Кивнул Воронцов и поднял указательный палец вверх: — Вот для этого, в том числе, и нужно провести стрельбы. Да и точность боя проверить необходимо.

— И всё же патроны жалко. Они сейчас действительно на вес золота.

— Так другого выхода нет. Мы должны знать, сможешь ты из неё попадать точно в цель и выбивать танки или не сможешь. Если не сможешь и будешь мазать, то на это ружьё определим другого бойца, а ты продолжишь воевать с мосинкой, коль у тебя хорошо с ней управляться получается. А вот если сумеешь с этим ПТР справиться, то тут тогда уже другое дело будет.

— Почему?

— А потому, что тогда место боя для тебя другое нужно будет выбрать. Ведь ты станешь не просто снайпером, а истребителем танков. Их тебе надо будет бить в первую очередь, как и артиллерии, а для этого необходимо знать, с какого расстояния ты сможешь попасть по цели. В восточной части города, на окраине, есть хорошая лесопосадка. Вот там, подальше от глаз врага, и проверим. Первую цель установим на пятьсот метров, а далее каждые двести метров. И проверим, куда сможешь попасть.

— И сколько патронов на это будет выделено?

— Много — пять, — сказал чекист и, видя мой скепсис, добавил: — Будем надеяться, что этого будет достаточно.

Понимая, что, отстреляв такое ничтожное их количество, всё равно толком ничего понять будет нельзя, предложил:

— Слушай, товарищ лейтенант госбезопасности, я, конечно, не против проверки, но, может быть, лучше это сделать, стреляя с наших позиций, на переднем крае? Чего патроны-то впустую жечь? Ведь они в трудную минуту пригодиться могут. А тут, глядишь, и подстрелю кого-нибудь.

— Твоя идея логичная и, в целом, правильная, и мы об этом тоже думали, но всё же решили отказаться, — ответил Воронцов. — Дело в том, у нас нет специалистов, которые могли бы рассказать, как именно работает это оружие, и каковы результаты стрельбы, что стоит ждать от него. Вдруг оно может с лёгкостью поражать любой танк, который только имеется у противника в наличии? Тогда это будет очень неприятный сюрприз для гитлеровцев, и такой сюрприз может повлиять на ход будущего боя. Представь их замешательство и растерянность, когда ты начнешь уничтожать не просто солдат или водителей, а именно их технику. Но, дабы достичь этого эффекта, нужно, чтобы это применение было неожиданным для врага. Вот поэтому и решено провести испытания в безлюдном месте, стараясь максимально соблюсти секретность.

«С одной стороны лейтенант был прав — узнать оружие перед боем поближе лишним точно не будет. А вот с другой, если он говорит, что патронов мало, то вряд ли нормально пристрелять ружьё у меня получится. Впрочем, всё же лучше хоть что-то, чем вообще ничего», — в конце концов согласился я с визави и пошёл в палату одеваться.

По всей видимости, Воронцов не сомневался в моём решении, потому что у здания госпиталя нас ждала машина, за рулём которой сидел Садовский. В открытом кузове полуторки, рядом с двумя ящиками, находились два бойца НКВД.

— Ты садись рядом с шофёром. Ты раненый. В кабине тебя трясти меньше будет. А я с ребятами поеду, — решил проявить заботу Воронцов.

— Погоди… — остановил его я и, помня о нашей договорённости, на людях соблюдать субординацию, перешёл на «вы». — … те.

— Что?

— Я-то легкораненый, в отличие от вас, товарищ командир. — Подал руку одному из НКВДшников, чтобы тот помог мне подняться в кузов, и, когда залез, добавил: — Я вообще удивляюсь, товарищ лейтенант госбезопасности, как вы на ногах держитесь, с вашим-то ранением.

— Как все, так и я, — поморщился чекист и, не споря, поковылял к Садовскому. — Не время болеть.

Через десять минут наша машина выехала из города с восточной, тыловой стороны, миновав пропускной пост. Проехав по асфальту около полукилометра, не удаляясь из зоны видимости блокпоста, свернули на просёлочную грунтовую дорогу.

Та была хоть и земляной, но всё же в ней присутствовали песок и камни, а потому даже после прошедших дождей она была вполне пригодна для езды.

Через пять минут были у лесопосадки. По всей видимости, именно это место было выбрано для полевых испытаний нового для нас оружия.

— Алексей, — аккуратно спустился с подножки Воронцов, — забыл сказать. Утром на совещании с командирами мы приняли решение: когда прибудет подкрепление, и нас отправят в тыл на переформирование, тебе нужно будет заняться обучением красноармейцев снайперскому делу.

— Мне? — свесив ноги с борта, буквально сполз я на землю. — Да ты, то есть — вы, что?! Я же сказал: не умею никого обучать. Да и не знаю я ничего о снайперском деле. Что я скажу солдатам, если сам не знаю ничего?!

— Так ты скажи, что знаешь. Скажи о том, что на точность стрельбы влияет множество факторов. Например, таких, как температура воздуха, скорость и направление ветра, влажность, а также уход пули вправо из-за вращения.

Я был полностью согласен со всей только что услышанной информацией. Только вот был нюанс: слышал я о ней сейчас впервые в жизни. Нет, конечно, не исключено, что я где-то когда-то из статей в газетах, из фильмов или из книг что-то подобное, возможно, и знал. Но если это и так, то никогда особо в эту информацию не вдумывался. Не было нужды, ибо на столь дальние дистанции, на которых такие факторы могли бы играть решающую роль, я никогда в своей прошлой жизни не стрелял и стрелять не собирался.

А потому сказал командиру, как есть:

— Вот эту информацию вы знаете, а я об этом даже и не задумывался. Я уже несколько раз даже комдиву говорил, что не знаю, как именно мне удаётся попадать в цели. Никакие кручения, влажности и скорости ветра я не учитываю. Просто стреляю и всё. Поэтому, если кому-то и обучать снайперов, то уж точно не мне. А, например, вам, товарищ лейтенант. Ты вон сколько знаешь всего. Вот и обучай.

— Ладно, — махнул рукой тот, — позже мы с тобой ещё поговорим. А сейчас давай попробуем освоить новое вооружение.

Садовский и сидевшие в кузове бойцы спрыгнули на землю, споро разгрузили снаряжение (деревянный ящик и замотанное в тряпицу ружьё), и Воронцов отпустил машину, сказав:

— Приедете через час. Если вдруг тревога, и немцы попрут, то ехать сюда не надо. Мы сами доберёмся, а на передовой каждый человек будет на счету. Понятно?

Я, посмотрев вслед уезжающему грузовику, спросил:

— Зачем они уехали? Мы ж с тобой раненые оба. Ты вообще еле-еле на ногах держишься. Они бы хоть таскать помогли.

— Тут ничего таскать не нужно. Всё здесь, — показал он на замотанное в тряпицу ружьё и два ящика. — А насчёт для чего отпустил, так я же тебе уже говорил: стрельбы секретные. Не надо им видеть, что мы тут делать будем. Вдруг кто из них в плен попадёт. А так ничего не видели, а, значит, ничего и рассказать не смогут.

В логике отказать чекисту было нельзя. Вздохнул, в очередной раз напомнив себе, что война идёт по всем фронтам, и даже такая незначительная деталь, как отстрел пяти патронов в стороне от линии фронта, может пошатнуть равновесие на целом направлении. Заодно и по-новому взглянул на сотрудника НКВД, который не просто предусмотрел подобную «мелочь», а должен и обязан ежедневно предусматривать их тысячи просто по долгу службы.

Я размотал ткань с собранного ПТР и открыл ящик. В нём оказались несколько патронов к ружью, которые по своим габаритам и массе больше напоминали небольшие снаряды.

Воронцов победно посмотрел на меня, очевидно ожидая, что я тут же впаду в священное благоговение.

Не стал сразу же разрушать его восторг, ибо было видно, что он считает, что даже этот один единственный экземпляр ПТР может кардинально переломить ситуацию. Однако и лишние надежды питать было бы неправильно.

А потому сказал аккуратно, чтобы не деморализовать:

— Товарищ Воронцов, не нужно тешить себя иллюзиями. Перед нами просто крупнокалиберная винтовка. Тем более, как ты мне сказал, она у нас всего одна. Сам посмотри на неё. Неужели она тебе кажется каким-то чудо-оружием, которое может перевернуть всю картину войны?

По его реакции и явно расстроенной гримасе на лице было видно, что он прекрасно понимает, что это так, но все же хочет надеяться именно на чудо.

Постоял с минуту, переводя взгляд то на меня, то на ПТР, а потом посмотрел в сторону пропускного пункта и, увидев грузовик с красным крестом на борту, который выезжал из города, пространно произнёс:

— Медики наших бойцов на операцию в Чудово повезли, — а потом перевёл взгляд на меня и, словно бы стараясь мне что-то объяснить, уставшим тоном добавил: — Понимаешь, мы просто подумали, что если ты с обычной винтовкой столько дел смог наворотить, то с такой сможешь сделать ещё больше. Ты хочешь сказать, мы ошиблись?

Не хотелось расстраивать его ещё больше, тем более, что положение у нас и без этого было более чем сложное. Поэтому решил держаться позитивного настроения, небезосновательно считая, что умирать лучше с музыкой.

— Естественно, наворотим! Да таких, что в Берлине от злости лопнут!

Сказал и засмеялся, хотя смешного особо ничего не было.

Однако, к моему удивлению, моя совершенно плоская шутка немного добавила настроения чекисту, и он тоже улыбнулся.

— Ладно, — решил я перейти к делу, — хватит лясы точить. Давай, опробуем инструмент.

Глава 24

Испытания

А инструмент оказался странным для человека моего времени. И дело было в том, что выглядел он не совсем так, как те образцы, которые я неоднократно видел на фотографиях и в фильмах. Охарактеризовать это оружие можно было как немного необычный, более массивный вариант самозарядного «Mauser C96», к которому был приделан большого диаметра ствол с трёхкамерным дульным тормозом на конце. Заряжалось ПТР через магазин на пять патронов, винтовка имела складные сошки и ручку для переноски. Кроме того, оружие обладало необычным деревянный прикладом с кожаной подушкой на затыльнике, размер которой показался мне не очень убедительным, а потому я сразу решил использовать дополнительную меру по защите плеча от отдачи. Картину завершала открытая конструкция прицела, состоящая из размещённых на оружии прицела с прорезью и мушки.

Данное оружие отличалось от моего представления о нём. Но, тем не менее, оно было противотанковым, а значит, именно тем, которое нам могло помочь при обороне.

Открыл сошки, зарядил патроны, каждый из которых напоминал маленький пушечный снаряд, кинул на землю плащ-палатку, установил семнадцатикилограммовое ружьё, на позицию. Лёг, поёрзал, поудобнее устраиваясь на земле, под плечо себе подложил около десяти сантиметров нарезанного из валенка войлока. Выбрал цель в пятистах метрах от нас, на должность которой была назначена старая берёза, сфокусировал зрение, разглядел в стволе дупло, прицелился и выстрелил.

Грохот выстрела раздался, словно бы из пушки. Отдача ружья довольно сильно ударила в плечо, но, к счастью, моя идея насчёт войлочного «компенсатора» оказалась очень удачной и явно кстати. Удар почувствовался хотя и сильным, но, тем не менее, вполне терпимым.

Выпущенный снаряд вошёл точно в цель и пробил дерево насквозь, брызнула в стороны щепа, с треском покосился ствол молодой берёзки, что стояла за моей мишенью метрах в пяти — из её ствола пуля беспощадно вырвала приличный кусок дерева, после чего маленький снаряд закончил свой путь, разворотив корневище ещё одного деревца неподалёку. Я кивнул сам себе — стало наглядно видно, что убойная сила у ружья вполне хорошая.

Жаль, что такого вида вооружения сейчас почти нет в нашей армии. Это ПТР не было запущено в серию из-за дороговизны и сложности конструкции, хоть альтернативы в тот момент времени попросту не было. Увы, но армия в начале войны встретила врага, не имея достаточно мощного индивидуального средства поражения бронетехники на расстоянии. Сейчас в тылу предпринимаются немалые усилия, чтобы такое средство появилось, и оно появится, но лишь в ноябре 1941 года, когда под Москвой и встретится с танками. Однако бесценное время со дня создания первого образца, будет упущено, и сейчас останавливать немецкие танковые клинья советские пехотные части вынуждены лишь противотанковыми гранатами.

Увидев, что ружьё работает вполне нормально, решил существенно увеличить расстояние и вторым выстрелом поразил пень, который располагался приблизительно в километре от нас. Отклонения массивной пули практически не было, и она вошла в двух сантиметрах от той точки, куда я намеревался попасть. Дальность ПТР Рукавишникова была заявлена в тысячу метров, поэтому сейчас я стрелял фактически на максимальную дистанцию, Однако для того, чтобы максимально эффективно использовать все плюсы оружия, необходимо было проверить, сможет ли оно стрелять ещё дальше или нет.

Выстрелил в лежащее дерево примерно в полутора километрах от меня. Пуля попала в толстый сучок, в который я метился, но вошла в него неглубоко.

Из этого я сделал вывод, что заявленная в тактико-технических характеристиках дистанция поражения целей является адекватной. На дистанциях более километра, ну, может быть, тысячи двухсот метров патрон терял свою силу, и рассчитывать на то, что он сможет уничтожить бронированную технику, не стоило.

Для того чтобы закрепить результат, четвёртый снаряд послал точно в то место, куда попал второй — в центр пня, и на этом решил испытания нового для меня вида оружия считать успешными.

— Товарищ лейтенант, думаю, хватит палить в белый свет, как в копеечку. Я уже понял, как оно работает. И хотя пострелять можно было бы и ещё, но учитывая тот факт, что патронов к этому ружью у нас очень мало, предлагаю на этом стрельбы закончить.

— Мог бы ещё стрельнуть. Но раз ты считаешь, что четыре патрона будет достаточно, то ладно, пусть один останется, — сказал он, убирая от глаз бинокль.

Посмотрел в сторону города, вероятно, жалея, что отпустил машину на столь долгий срок, и, показав на лежащее неподалёку дерево, предложил присесть.

Положил ПТР рядом с собой, не став заворачивать его в тряпицу, чтобы оно остыло и посмотрел на командира. Тот достал из вещмешка два куска хлеба, две банки тушёнки, несколько варёных картошин, зелёный лук и, выдав мне ложку, предложил перекусить.

— Машина не скоро будет. Так что давай пока подкрепимся.

— Да я вроде бы не голоден, — сказал я, но всё же от еды отказываться не стал.

Организм у меня сейчас был молодой, рос и мужал не по дням, а по часам, и ему постоянно требовались калории.

Взял у чекиста нож, открыл банку тушёнки и приступил к еде. Воронцов от меня не отставал. Было очевидно, что он тоже проголодался.

— Ну что, Алексей, как тебе новое оружие? — закончив перекус и убирая столовые принадлежности, спросил лейтенант.

— Нормально. Только лягается, как тяжеловоз. Привыкнуть надо.

— Судя по тому, что ты в цель попадаешь — уже привык.

— Не совсем так, — покачал я головой. — Дело в том, что сейчас я стрелял по неподвижным мишеням, а вот как стрельба будет проходить по движущимся целям — покажет только бой.

— Согласен. Но всё равно, я думаю, что справишься.

Последние слова командира я почти не услышал. Мой взгляд устремился на мелькание между просветами в чаще леса, что был расположен в трёх километрах от нас в тылу.

Поднялся на ноги, сфокусировал зрение и разглядел мчащуюся на большой скорости санитарную машину. Она неслась обратно в Новск, причём с такой скоростью, что было очевидно, что водитель старается выжать из двигателя всё, что можно.

От Новска до Чудово было около тридцати километров. Медицинская машина совсем недавно выехала и добраться до точки назначения попросту не могла. И вот сейчас, когда я наблюдал явно неплановое возвращение, в мою голову пришло понимание того, что, скорее всего, по дороге что-то случилось.

Воронцов увидел, что я насторожился, и, тоже встав, посмотрел в ту сторону.

— Что там? Не вижу, — сказал он и поднёс бинокль к глазам. Машина на некоторое время скрылась за деревьями, а потом вновь показалась. — Куда он так гонит? Там же дорога вся разбита! Перед горкой хочет скорость набрать?

Ответ на этот вопрос нашёлся почти сразу в виде показавшейся группы немецких мотоциклистов.

Группа из двух мотоциклов с колясками мчалась за нашим сантранспортом, ведя по нему огонь из пулемётов.

— Немцы! — вглядываясь вдаль, прокомментировал я Воронцову, а потом, вспомнив, кто находится в машине, обмирая, прошептал: — Там же Алёнка!

Услышав мои слова, чекист озвучил более полную информацию:

— Алёна Игоревна, главврач и раненые! Апраксин тоже там!

Он выругался.

Я вновь сфокусировал зрение и посчитал цели. Два мотоцикла и четыре мотоциклиста. Получалось двое водителей и двое пулемётчиков, сидящих в колясках. По идее на всё про всё мне должно было хватить одной обоймы моей мосинки… И у меня была в наличии всего одна обойма. В суматохе сборов взять с собой запас патронов я попросту не успел. А точнее, это у меня вообще вылетело из головы. И Воронцов ничего не сказал и не напомнил. Да и не ожидал я, что мы останемся тут одни, а машина уедет. Вот и получилось, что сейчас патронов было впритык.

Немцы вели огонь по машине неприцельно. Они, словно хищники, играли со своей жертвой, не стремясь прикончить её в первую же секунду. Короткие пулемётные очереди свистели рядом с автомобилем, словно косой начисто срезая траву и кустарник по обе стороны дороги. Водитель грузовика, вероятно, стараясь уйти от пуль, вилял машиной из стороны в сторону, но дорога в этом месте была неширокой, да ещё и шла в гору, поэтому скорости для манёвра грузовику явно не хватало.

Впрочем, бессмысленно это было. Мотоциклы явно имели большую скорость и манёвренность, чем санитарная машина, а потому шансов уйти от погони у грузовика совсем не было.

Обнадёживало одно — преследователей было немного, а расстояние около двух километров позволяло мне уничтожить врага.

Но был один неприятный момент. Дело в том, что цели не стояли на месте и двигались не по прямой, а по извилистой дороге, а потому траекторию пули рассчитать было практически невозможно.

Однако других вариантов попросту не было. Я должен был попытаться спасти наших людей из лап врага. Не мог же я просто стоять и ждать, пока фашисты уничтожат всех, кто внутри машины. Не мог! А потому нужно было немедленно начинать действовать!

— Не беспокойся, командир, сейчас я их отсеку. Они сейчас на гору поднимутся, и я их грохну, — успокаивая себя и Воронцова оптимистичным, но совершенно неуверенным тоном, произнёс я и схватил в руки мосинку.

Лейтенант с надеждой посмотрел на меня, кивнул и негромко произнёс:

— Давай, Лёша. Бей гадов!

Но открыть огонь я не успел. Как только собрался стрелять, увидел, что в задние колёса полуторки попали пули. В машине что-то задымилось и она, замедлив скорость скрылась за пригорком. Через секунду там же скрылись и мотоциклисты.

— Не вижу! Не вижу! — со злостью простонал я и стал ждать, что машина появится из низины.

Но уже через несколько секунд стало понятно, что этого не произойдёт.

— Что там? Где они? — водя биноклем, спросил командир.

Я описал обстановку.

— И что будем делать?

— А что нам остаётся? Конечно, надо выручать, — сказал я и, продев через руку ремень, закинув мосинку за спину, закончил: — Я пошёл.

— Стой, Лёха! Ружьё-то! — нервно крикнул Воронцов, останавливая меня.

— Да какое ещё ружьё?! Они же за пригорком. Я их отсюда подстрелить не могу. Немцы там чёрт знает что могут с нашими сделать! Туда мчаться быстрее надо!

— Но ПТР я бросить не имею права! Ты понимаешь?! Не имею права!!

Нужно признать, Воронцова понять было можно. Необходимое для будущего боя оружие действительно бросать вот так в поле было нельзя.

— Оставайся здесь и прикрывай.

— А ты?

— А я туда, — кивнул в сторону немцев.

К моему удивлению, Воронцов не стал возражать, а сказал, что будет двигаться за мной. Да и бесполезны были сейчас любые возражения.

Последние слова командира я вообще почти не расслышал, потому что уже бежал на выручку нашим.

Расстояние, которое мне необходимо было преодолеть, было около полукилометра. Я не был спринтером, но бежал со всех ног, прекрасно понимая, что сейчас каждая секунда буквально на вес золота.

Бежать по мокрому от дождя полю было мало того, что неудобно, но ещё и страшно. Делая очередной шаг, я вновь и вновь задавал себе один и тот же вопрос: «Интересно, это поле заминировано или нет?»

Вопрос был риторическим. И ответить на него я мог лишь опытным, экспериментальным путём.

За сегодняшний день Воронцов ничего о минах не говорил, а потому была и надежда на то, что их тут не было. С другой стороны, зная о том, что немцы наступают по территории между городами, в связи с тем, что людей не хватало, вполне могли и заминировать, а потому не исключался вариант, при котором Воронцов просто не успел или забыл меня проинформировать о минном поле. А может быть, он и сам не знал об их наличии. Впрочем, это сейчас уже было неважно. Деваться мне всё равно уже было некуда, я бежал, а никаких взрывов не происходило, из чего можно было сделать вывод, что никаких мин тут попросту нет, и я просто дую на воду, как положено обжигавшемуся на молоке.

Где-то посредине дистанции услышал две автоматные очереди, которые доносились со стороны пригорка.

«Твари, в кого они там стреляют?! Неужели раненых добивают?!» — зло подумал я, получив очередную порцию адреналина.

Неистовое желание как можно скорее достигнуть цели дало прилив энергии по всему организму, и я прибавил темп, как только мог.

Наконец, почти добежав до края поля, где начинался склон, снял винтовку и, упав на землю, пополз в густой траве, стараясь незаметно преодолеть последний десяток метров и выйти на позицию для стрельбы.

А вскоре мне открылась безрадостная картина.

Глава 25

И снова бой

Немцы, догнав машину медицинской службы, поступили так, как поступали и поступают все подлые и мерзкие твари во все времена.

На асфальте рядом с машиной сразу заметил двух лежащих на обочине красноармейцев. Один был, скорее всего, шофёром автомобиля, а второй какой-то молодой парень. Очевидно, что именно их только что застрелили — у каждого из них была грудь в крови, отчётливо виднелись раны и клочья одежды.

Ну, а после того, как звери в человеческом обличье расправились над мужчинами, они, естественно, занялись издевательством над противоположным полом.

Что конкретно мотоциклисты собирались сделать, я, разумеется, не знал. Просто ли они хотели посмеяться над двумя беззащитными женщинами, или у них были куда более скотские планы, мне это было неведомо.

Да это и не суть важно. Двумя двойками, смеясь и улыбаясь, они срывали одежду с сопротивляющейся Анны Ивановны Предигер, главврача госпиталя, и лежащей на обочине и, вероятно, находящейся в обмороке Алёнки.

Что у одной, что у другой уже были разорваны на груди халаты и гимнастёрки.

— И какой дурак может заявлять, что эти твари являются солдатами и вообще людьми?! Нелюди это! Не-лю-ди!! — проскрежетал я сквозь сжатые челюсти.

«Как бы зубы не сломать…» — всплыла отрешённая мысль.

Обдумывания и обоснования мгновенно пролетели в голове, и я приступил к отстрелу, начав уничтожение с тех, кто издевался над лежащей на земле Алёной.

С них я решил начать потому, что они двигались намного меньше, чем их камрады. Жертва лежала без сознания и была, соответственно, неподвижна, поэтому они никуда не торопились и не суетились. Те же, кто рвал одежду на главвраче, получали отпор, поэтому были более сложными целями.

Не успел первый немец получить свою порцию свинца, а я уже вновь нажимал на спусковой крючок.

После того, как умер второй, оставшаяся двойка, которая при выстрелах растерялась, бросила свою жертву и побежала к ближайшему мотоциклу.

Третий рухнул, получив пулю в шею, так и не добежав до своего трёхколёсного транспортного средства, а вот четвёртый оказался самым прытким и таки успел запрыгнуть в коляску, и даже дотронуться до пулемета, прежде чем получил заслуженную награду, отлитую из свинца, в глаз. И хотя пули были не серебряные, но и свинец, тем не менее, действовал на нежить достаточно эффективно. Правильно действовал.

Немец уснул вечным сном, а я, не став подниматься, сфокусировал взгляд и вновь пробежал им по поражённым целям, готовый в любую секунду выстрелить последним патроном по недобитому врагу.

Но движения со стороны покойников не было. Оно и понятно, пуля от мосинки шутить не любит, особенно когда попадает в жизненно важные для функционирования всего организма органы. Все немцы неподвижно оставались на своих местах, и я стал размышлять над возможностью идти вперёд.

«Идти или подождать пару минут? Вдруг еще какие немцы появятся? — думал я, окидывая округу сфокусированным взглядом. — С другой стороны, у меня всего один патрон, и если появится враг, то стрелять по нему мне будет попросту нечем. А значит, нужно вооружиться. И сделать это можно, забрав трофейное оружие у немцев. Им оно теперь всё равно уже не нужно».

— Не пугайся, это я, — неожиданно прохрипели сзади, выбив меня из размышлений.

Повернувшись, с удивлением увидел запыхавшегося и полностью вымотанного Воронцова. Несмотря на летнюю погоду, с чекиста валил клубами пар, как из паровоза.

Как он умудрился бежать за мной с ПТР, которое весит семнадцать с лишним килограмм, при том, что у него была сквозная рана в груди, я понять не мог. То ли рана не так болела, то ли человек был великого мужества и несгибаемой силы воли.

Скорее второе. Воронцов был действительно сделан из легированной стали, ибо всегда был со мной на передовой, хотя рана его была более чем серьёзной. Если бы он лежал в госпитале, то ему никто бы и слова не сказал, что он не в рядах обороняющихся. Но лейтенант госбезопасности был не из тех, кто в трудную минуту готов отсидеться в стороне. Он делал всё возможное, чтобы помочь нам сражаться с врагом. И хотя эти слова звучат несколько пафосно, они были самой настоящей сермяжной правдой — Воронцов делал всё, что мог, невзирая на боль.

Вот и сейчас он не остался в стороне и прибежал за мной на выручку попавшим в западню раненым.

— Нельзя так пугать, — сказал я и, поднявшись, помог ему присесть.

— Больше не буду, — стараясь отдышаться, кивнул Воронцов, положив ПТР на траву.

Принял оружие, посмотрел в сторону дымящейся машины и передал свою винтовку лейтенанту.

— Там, как и в ПТР, всего один патрон остался. Дай мне свой ТТ, а ты прикрывай.

— А ты всех перебил? Сколько их там было?

Я доложил.

— Хорошо. На… — сказал тот, вытащил из кобуры пистолет, протянул его мне, а сам, взяв винтовку, лёг и приготовился к стрельбе. — Только ты, это, давай, аккуратней там.

Обменявшись оружием, пригнулся и побежал по склону вниз, держа пистолет перед собою и готовый начать стрелять в недобитых противников в любую секунду.

При приближении увидел поднимающуюся с земли фигуру. Это оказалась Анна Ивановна. Она мутным взглядом посмотрела на меня, закрывая рукой разорванный на груди халат, и подошла к лежащей на обочине Алёне. Нагнулась к ней, похлопала ладонью по щекам.

Потом заметила моё приближение и подняв одну руку вверх, устало крикнула:

— Это мы — свои.

Не знаю, опознала ли меня в этот момент или нет, но очевидно, что приближающегося солдата она идентифицировала не как противника, потому что отвернулась от меня, встала перед Алёной на колени, подняла её голову и вновь похлопала по щекам.

Когда я подбежал, Алёна уже очнулась. Но сразу же, закрыв руками глаза, начала плакать. Было очевидно, что она испытала глубокое потрясение от случившегося. Часть её одежды была разорвана, другая часть была в крови. За то время, пока я приближался, твари не успели причинить ей физического вреда, но вот с моральной стороной вопроса было сложнее. Молодой девушке пришлось воочию увидеть звериный оскал гитлеровской Германии и убедиться в том, что наша страна и наш народ воюет с самыми настоящими двуногими нелюдями.

Алёне я очень сочувствовал и хотел бы как-то утешить, найдя нужные слова, но сейчас мне было не до этого. Держа пистолет перед собой, я поочерёдно обошёл всех немцев, и, чтобы не испытывать судьбу, выстрелил в каждого ещё по разу.

После этого помахал Воронцову, чтобы тот спускался, а сам забрал у немцев оружие, сложил его в кучу у заднего колеса полуторки и направился к лежащим на земле телам водителя и молодого бойца. Оба они были в солдатской форме и оба, без сомнения и к сожалению, были мертвы. Каждый получил очередь из автомата в грудь, поэтому шансов выжить у них не было.

Предчувствуя, что увижу точно такую же картину, хотел было открыть дверь кузова, но тут увидел, что со стороны, откуда ехали мотоциклисты к нам, из-за леса выехал немецкий бронетранспортёр.

— Пригнитесь! Немцы! — выкрикнул я, показав рукой направление, и пригнувшись, побежал навстречу к спускающемуся Воронцову, который кроме винтовки Мосина нёс ещё и противотанковое ружьё.

Подбежав, забрал у него ПТР и рванул к дымящемуся капоту полуторки. Поставив на него ружьё, прицелился. Расстояние до цели было около трёхсот метров и с каждой секундой уменьшалось.

Очевидно, немцы в «Ханомаге» заметили, что их мотоциклистов не видно, а потому стали о чём-то переговариваться. Я прекрасно видел и водителя броневика и сидящего рядом с ним офицера, который, что-то крича, показывал в нашу сторону руками. Через секунду у пулемёта, стоящего наверху броневика, появился немецкий солдат.

Ждать больше было нельзя, и я без тени сомнения послал последний снаряд в кабину бронированной цели.

Я рассчитывал, что попадание болванки в металл вызовет множество осколков, которые, как минимум, ранят всех находящихся внутри.

В своих расчётах я не ошибся. Разлетевшиеся в разные стороны куски обшивки сразу же нашли свои цели. Я не успел заметить, сколько и куда попало в водителя, но ему хватило с лихвой. Броневик слетел с дороги, пролетел обочину и с размаху воткнулся носом в кювет.

Учитывая то, что бронетранспортёр ехал с довольно большой скоростью, находящиеся внутри немцы, очень вероятно, получили, как минимум, сотрясение, и сейчас им нужно было время, чтобы прийти в себя.

Этим моментом я, разумеется, собирался воспользоваться. Чтобы не дать противнику очухаться, схватил лежащий на земле трофейный МП-40 и, перекинув его ремень через голову, держа пистолет в руках, побежал вперёд.

Первым словил пулю из ТТ офицер, сидевший в кабине и вытирающий лицо, которое было всё в крови. Далее контрольная пуля прилетела к водителю. Тот, вероятно, и без этого был мёртв, потому что сидел в неестественной позе, воткнувшись головой в руль, однако, на всякий случай, он всё же свою часть свинца тоже получил.

После этого я убрал за пояс пистолет, запрыгнул на посадочную ступеньку кабины, поднял автомат над головой и высадил весь магазин в открытый корпус «Ханомага».

Затем отбросил в сторону МП-40 и вытащил из кобуры убитого немецкого офицера штатный «Люггер».

Стараясь не шуметь, обошёл броневик, прислушался, услышал какие-то стоны и проклятья, резко распахнул заднюю дверь и отстрелял всю обойму по шевелящейся куче из людских тел. Сколько конкретно там было гитлеровцев, я не видел. Просто стрелял по всему живому и всё. Затем забрал у ближайшего фрица пистолет-пулемёт и уже с помощью него поочерёдно расстрелял всю кучу, производя контроль в каждое скотское рыло, что без спроса заявилось на нашу землю.

Покаяться за свои прегрешения они перед смертью, естественно, не успели, и всё потому, что я спешил, выдавая по свинцовому аргументу между глаз. А спешил я, небезосновательно полагая, что пропажу солдат в ближайшее время наверняка заметят и к ним на подмогу отправят ещё кого-то.

Желания воевать без патронов к мосинке и ПТР у меня абсолютно не было. А потому, раздав гитлеровцам проездные билеты в ад, решил собрать ещё несколько трофеев.

— Лёша, как дела? Сколько их тут? — приковылял на помощь Воронцов, держа в руках немецкий МП-40.

«Молодец! Догадался винтовку с одним патроном заменить», — отметил я и доложил.

Чекист кивнул.

— Лёша, а зачем ты ихние автоматы забираешь? Как мы их понесём-то? — увидел он, чем я занимаюсь.

Вопрос меня застал врасплох. Я пожал плечами и ответил в том смысле, что пока не знаю.

— Но оставлять оружие врагу точно же не стоит. Они ведь потом из этого оружия по нам стрелять будут.

— Так-то оно так, только не дотащить нам всё это. ПТР же ещё.

— Подумаем, — сказал я.

И мы пошли к нашей полуторке.

Подойдя к машине, заметил, что немецкий бронетранспортёр стал дымиться. Вероятно, там разгорался пожар от разлившегося топлива.

— Дым непременно заметят, — понял мой взгляд Воронцов. — Нам надо срочно отсюда уходить.

— Надо, — согласился с ним я. — Только сейчас посмотрю в кузове санитарки, может наши раненые там есть.

— Может быть… Немцы туда вроде бы не стреляли, — дрожащим голосом произнесла Алёна и вновь зарыдала.

У девушки была истерика. Анна Ивановна успокаивала её, но не могла этого сделать. Надо было помочь со стороны.

Я подошёл к ней, положил руку на плечо и как можно более ласково произнёс:

— Всё, Алёна, всё. Их нет больше никого. Те, кто тебя обидел, уже ответили за своё мерзкое преступление. Успокойся.

Девушка убрала от лица руки и дрожащим голосом спросила:

— Правда? Ты их… Ты их…

— Ликвидировал, — помог ей я, смягчая слова. — Так что не волнуйся, они больше тебе не причинят вреда.

— Да? — с надеждой прошептала она.

— Конечно, — подтвердил я, радуясь тому, что девушка успокоилась. А затем, улыбнувшись шире, чтобы ещё больше разрядить обстановку, добавил: — А то, ишь, клубнички захотели.

Однако моя шутка, призванная разрядить напряжённую и безрадостную атмосферу, к глубокому моему удивлению, не то что не вызвала хоть сколько-нибудь положительной реакции у девушки, испытывающей стресс, но подействовало наоборот.

Девушка зло посмотрела на меня, глаза её налились слезами, и она, в голос назвав меня дураком, зарыдала и убежала за кузов полуторки.

Я непонимающе перевёл взгляд с неё на закуривающую папиросу Анну Ивановну.

— Чегой-то она?

— Ничего, это пройдёт. Не обращай внимания, — посмотрела она в сторону убежавшей медсестры. — Просто шутка у тебя неуместная получилась.

— Ну да, не очень шутка. Но реакция, на мой взгляд, всё же чрезмерная. Я просто развеселить хотел. Отвлечь от плохих воспоминаний.

— Это я поняла. А вот «клубничка» твоя поняла это по-своему. И знаешь, почему? А потому что фамилия у нашей Алёнки — Клубничкина. Вот и приняла всё слишком близко к сердцу.

— Клубничкина? Правда? — обомлел я и, краем глаза увидев, как ко мне направляется Воронцов, быстро отвернувшись, побежал к «клубничке» просить прощения: — Клубничкина… Алёна, прости дурака! Я не знал, что тебя так зовут, а потому дурак! Но давай эти вопросы оставим на потом, а пока возьмём ноги в руки и будем сматываться отсюда, как можно скорее и как можно дальше!

(Продолжение следует).

Конец первой книги.

25 марта 2024 года.

Максим Арх.

Вторая книга (продолжение): «Неправильный красноармеец Забабашкин» — https://author.today/work/338488

Глава 26

А что дальше?

А дальше продолжение серии:

«Неправильный красноармеец Забабашкин». (Книга вторая).

Ссылка: https://author.today/work/338488

Content

Максим Арх
Неправильный солдат Забабашкин

Предисловие

Глава 1 В темноте

Глава 2 А выход есть?

Глава 3 Сложный путь

Глава 4 Броневик

Глава 5 Бег

Глава 6 Переправа, переправа…

Глава 7 Выяснение

Глава 8 Алиби

Глава 9 Подкрепление

Глава 10 Подготовка

Глава 11 Боевые редуты

Глава 12 Ожидание

Глава 13 Атака

Глава 14 Кто стрелял?

Глава 15 Девушки потом

Глава 16 До заката

Глава 17 Штабы

Глава 18 Утро

Глава 19 Безрадостная встреча

Глава 20 В осаде

Глава 21 Взгляд в небо

Глава 22 День

Глава 23 Инструмент

Глава 24 Испытания

Глава 25 И снова бой

Глава 26 А что дальше?