Карина Халле

«Кровавая любовь»

Серия: Темные глаза #2

(одни герои)

Переводчик: Татьяна Н.

Редактор: Екатерина Л.

Вычитка: Екатерина Л.

Обложка: Татьяна С.

Переведено для групп: vk.com/bookhours & vk.com/towwersauthors

ПЛЕЙЛИСТ

Музыка — это огромная часть моей жизни и основной компонент моего писательского процесса. Вот список песен, которые либо были включены в книгу, либо то, что я слушала во время написания. Некоторые из них до жути соответствуют этой книге, другие были вдохновляющими.

Плейлист собран ВК здесь.

“Bitches Brew” — +++ (Crosses)

“Nothing Matters” — Tricky feat. Nneka

“Black Sunshine” — White Zombie

“All the Good Girls Go to Hell” — Billie Eilish

“Dead of Night” — Depeche Mode

“Telepathy” — +++ (Crosses)

“Corrupt” — Depeche Mode

“Parenthesis” — Tricky

“Change (In the House of Flies)” — Deftones

“Waiting for the Night” — Depeche Mode

“Red Right Hand” — Nick Cave and the Bad Seeds

“World in My Eyes” — Depeche Mode

“Vampyre of Time & Memory” — Queens of the Stone Age

“The Space in Between” — How to Destroy Angels

“A Girl Like Me” — PJ Harvey, Desert Sessions

“My Strange Addiction” — Billie Eilish

“Closer” — Nine Inch Nails

“Hand of God” — Nick Cave & Warren Ellis

“The Poet Acts” — Philip Glass

“Lovely Creature” — Nick Cave and the Bad Seeds

“Tear You Apart” — She Wants Revenge

“Your Skull is Red” — Team Sleep

“The Perfect Drug” — Nine Inch Nails

“Blood in the Cut” — K.Flay

“Red-Headed Devil” — Moderator

“Loverman” — Nick Cave and the Bad Seeds

“The Becoming” — Nine Inch Nails

“This is a Trick” — +++ (Crosses)

“The Hand That Feeds” — Nine Inch Nails

“Tomb of Liegia” — Team Sleep

“My Witch” — Moderator

“Red Riding Hood” — Elysian Fields

“Bury a Friend” — Billie Eilish

“The Blood is Love” — Queens of the Stone Age

“Imagine the Fire” — Hans Zimmer

“Blood, Milk and Sky” — White Zombie

“Total Falsch” — Bohren & Der Club of Gore

“Beside You in Time” — Nine Inch Nails

“Let Love In” — Nick Cave & the Bad Seeds

“The Epilogue” — +++ (Crosses)

“We Don’t Die” — Tricky

“Dream a Life” — Slowly Rolling Camera

Пролог

«Ты пялишься на меня с поволокой в глазах. Я подхожу ближе, я поплачусь своей кровью» — Parsonz Curse, Royal Thunder

«Мне некуда пойти, мне негде спрятаться. Такое ощущение, что это исходит изнутри» — The Big Come Down, NIN

«Прикоснись ко мне губами, запечатлеем поцелуй, способный уничтожить смерть и выжить» — The Blood is Love, Queens of the Stone Age

Финнмарк, 1350

На третий день пошел кровавый дождь. По крайней мере, так это выглядело для Ивара Скарде, когда он рассматривал небо изнутри пещеры. Ярко-красный восход солнца осветил облака на востоке, заполнив горизонт, как раз в тот момент, когда начался дождь. Каждая мерцающая капелька отражала восход таким потусторонним образом, что это и показалось бы прекрасным, если бы Скарде был в настроении видеть вещи такими, какие они есть.

Но это не так. Чума распространялась на север по всей Норвегии, и это было лишь вопросом времени, когда она доберется и до него, на пустынную, холодную и размытую границу между его родной страной и Королевством Швеция. Хотя народ Саами, с которым он жил, не употреблял зерно в пищу, через которое распространялась болезнь (конечно, в то время они понятия не имели, что болезнь была вызвана крысами, которые часто питались зерном), Скарде не чувствовал себя в безопасности. Смерть насмехалась над ним из каждого угла. Он не успокоится, пока не сможет навсегда избавиться от угрозы смерти, будь то от чумы или от чего-то другого.

Скарде раньше был воином короля Магнуса VII. Довольно грозный человек. Смерть сопровождала каждую битву, когда король отправлял крестовый поход против Новгорода. Но были битвы, которые Скарде всегда переживал без страха, даже несмотря на то, что многие из его товарищей падали жертвами. Но все изменилось, когда он чуть не лишился жизни от меча во время битвы при Орехове. Когда Скарде лежал, истекая кровью, за пределами крепости, и снег падал на него, как слезы, пока он терял сознание. Стал единым целым с тьмой. И там он увидел вещи настолько ужасные, что, очнувшись в лазарете, по-новому оценил смерть, рожденную страхом. Страх, что, когда он умрет, его засосет в черную дыру, бесконечную пустоту боли и страданий на вечность.

Он долго восстанавливался в Норвегии, и когда, наконец, выздоровел, чума уже распространилась по всему Осло. Скарде воспользовался возможностью уйти, направиться на север, все дальше и дальше, надеясь оставить позади всю смерть, которая, по его ощущениям, приближалась к нему все ближе, словно та упустила свой шанс и хотела его добить.

Потом Скарде кое-что услышал во время своего путешествия. Будто многие из народа Саами не приняли христианство, стали шаманами, и что мистические легенды о замерзшем севере — правда.

И будто есть вещи, которые можно сделать, дабы обмануть смерть — навсегда.

Итак, Скарде отправился к ним. Народ Саами не был монолитом, и их религиозные обряды, даже язык, отличались в разных регионах и племенах, и многие не доверяли бывшему солдату короля, особенно учитывая, что монархии пытались искоренить их обычаи. Но, в конце концов, он нашел одно племя, которое приютило его. Это племя жило в низкогорьях, держало небольшое стадо северных оленей для пропитания, одежды и транспорта. Они также практиковали анимизм, свою собственную форму колдовства, и имели связь с подземным миром.

Сеппо был лидером группы. Хотя Скарде не говорил на их языке, Сеппо, казалось, понимал, чего хотел странник. Но он не отдал бы это Скарде так легко. Большую цену нужно было заплатить. В итоге Скарде жил в пещере один, отдельно от племени, в течение года, прежде чем лидер счел его готовым. За это время он освоил северный саамский диалект, на котором говорило племя, что позволило ему пообщаться с Сеппо, который сказал ему следующее: однажды за ним придет Ноайди, посредник между миром людей и Сайво — подземным миром, и возьмет его с собой в путешествие. Это случится после того, как в течение трех дней произойдут три события.

В первый день небольшое землетрясение — признак того, что подземный мир просыпается.

На второй день молния ударит в землю, поскольку Тиермес, Бог грома и защитник людей, попытается предупредить Скарде или любого другого глупца, что, пойдя против законов этого мира, они совершат ошибку.

На третий день с неба прольется кровавый дождь, означающий грядущее горе и боль.

Так и было, на третий день дождь шел на фоне красного неба. Вчера была гроза с молнией, которая ударила в сосну вдалеке, сорвав с нее все ветки, пока не остался лишь обугленный столб. За день до этого земля на минуту содрогнулась. Сначала Скарде был убежден, что это стадо северных оленей, пасущееся неподалеку, но после вспышки и кровавого дождя понял, что время пришло.

Мгновение он смотрел на льющийся дождь, на пылающий красный восход солнца, контрастирующий с хрустящим белым снегом, затем повернулся, чтобы взять свою меховую шапку и пальто, готовясь к путешествию.

Когда он снова обернулся, у входа в пещеру стоял мужчина.

Скарде испугался.

Мужчина тот был одет в длинное черное пальто, отличное от традиционной одежды Саамов, а вместо лица у него был череп оленя с тремя короткими рогами.

Скарде уставился, гадая, как череп крепится к его голове. Он всматривался в глубокие темные и пустые глазницы, пытаясь разглядеть под ними хоть что-то от человека, но там никого не было.

Мужчина поднял руку, обтянутую меховой перчаткой, и указал на горизонт.

«Уходим», — сказал тот, но Скарде показалось, что голос исходил не из-под маски. Звук словно исходил из его собственной головы.

Скарде кивнул, теперь уже нервничая, но когда человек повернулся к выходу из пещеры, то последовал за ним.

Они прошли мимо скопления хижин, где жило племя, дверь самой большой из них, обитая оленьей шкурой, открылась, и оттуда вышел Сеппо. Лицо его было серьезным. Скарде думал, что лидер, по крайней мере, будет рад, что время наконец пришло. Ведь он был обузой для племени и уходил навсегда.

Но Сеппо не выглядел счастливым. И когда другие выходили из своих хижин, то смотрели на человека с оленьим черепом и Скарде, наблюдая за нами со смесью отвращения и страха. Один из саамов даже плюнул на землю, и Скарде задался вопросом, было ли это для него или для Ноайди.

Скарде высоко поднял голову, вспомнив о своих желаниях, что он был воином, ничего не боялся (хотя, боялся), и сам последовал за этим человеком. Они шли несколько часов. Мимо рек и безлесных равнин, по холмам, на вершинах которых все еще лежал снег, вниз через поросшие мхом сосновые леса. Дорога проходила в тишине. Там не было ни птиц, ни животных, и Ноайди не сказал Скарде ни единого слова.

В конце концов, они остановились перед большой скалой, примыкающей к крутому склону холма. Она была огромной, по меньшей мере шесть метров в высоту, гладкой, темно-серой. Казалось, это вообще не вписывалось в окружающую обстановку.

Ноайди отошел к задней части, в темное пространство между скалой и склоном холма, и жестом пригласил Скарде следовать за ним.

Скарде не хотел. Он знал: с камнем что-то не то, и ему там не место. Будто из темного пространства, в котором исчез Ноайди, нет способа вернуться. В этой тьме таилась смерть, та самая, от которой Скарде пытался спастись.

Смерть и зло.

Он с трудом сглотнул и остался стоять на месте. Возможно, если бы повернулся, то смог бы найти дорогу обратно к Сеппо. Может быть, они снова взяли бы его к себе. Может быть, он смог бы остаться с ними, пока не пройдет чума, а потом вернуться в Осло и начать жизнь с чистого листа, найти жену, завести ребенка, сделать то, на что не было никаких шансов. Скарде уже был стар, чуть за шестьдесят, но он был красив и силен, у него были отложены деньги, и он знал, что все еще может устроить себе счастливую жизнь.

«Смерть всегда тебя найдет», — сказал чей-то голос.

Казалось, он доносился из темного пространства, куда исчез Ноайди, но голос принадлежал не человеку с черепом.

Голос принадлежал самому Аду.

«Я найду тебя», — продолжал голос, скрипучий, нечеловеческий и бестелесный. Сочащийся злобой. — «Ивар Скарде. Ты не сможешь снова обмануть смерть. Я приду за тобой, и ты вернешься в эту пустоту для вечных страданий. Спасения нет».

Внезапно из темного пространства за скалой подул холодный, пронизывающий ветер, пахнущий серой, и отбросил назад длинные черные волосы Скарде, пробрав до мозга костей.

«У тебя есть только два варианта», — продолжал голос. — «Убежать, зная, что выхода нет. Или пойти вперед и присоединиться ко мне. Стать единым целым с тьмой, которой ты так упорно пытаешься избежать. Но можешь ею стать. Стать смертью».

«Стать смертью?» — подумал про себя Скарде.

«Трус убежал бы», — сказал голос. «Воин сделал бы шаг вперед и выбрал бы стать чем-то большим, чем был и будет. Более великим и могущественным, чем любое существо в этом мире. Ты можешь стать смертью, и будешь жить вечно. Твоя кровь будет вечной. Никаких больше страхов. Все будут бояться тебя».

Снова подул ветер, и на этот раз он, казалось, тянул Скарде, словно невидимые руки, увлекая в темное пространство.

«Все будут бояться меня», — подумал Скарде. — «Вечная кровь. Вечная жизнь».

Мгновение он боролся с ветром, ожидая услышать что-нибудь еще от голоса, но тот умолк.

Скарде сделал свой выбор.

Шагнул вперед, и сернистый ветер потянул его к пространству за скалой, и он вошел внутрь.

Пространство было темным и сырым. Миллионы криков наполняли голову Скарде, а ветер продолжал тащить его вперед. Но вскоре свет достиг его глаз, и у Скарде возникло впечатление, что он не входит в пещеру, а просто огибает скалу и выходит с другой стороны.

И он шагнул через трещину на свет, ожидая оказаться по другую сторону.

Так и случилось. Все изменилось.

Там, где раньше снега не было, он лежал на земле.

Росли деревья, сосны и березы.

Там был ручей.

За ручьем, где физически не могло быть океана, бурлили волны. Над этим виднелись темные облака, из которых вырывались разветвления молний, ударявших в поверхность.

И этот мир был красным.

Листья на деревьях — красные.

Ручей — красный.

Океан — красный.

Молния — красная.

Это был прекрасный кровоточащий мир.

Ноайди стоял перед ним, как и прежде, невозмутимый, молчаливый, подняв руку и указывая вдаль. Скарде заметил, что на руке больше не было варежек. Рука стала человеческой, но всего лишь костью. Живой скелет. И тогда Скарде понял, что под этой маской нет лица, если это вообще маска.

Но он больше не боялся.

Проследил за пальцем скелета, который указывал на замок вдалеке, построенный из крошащегося камня, сплошное разлагающееся место.

Скарде направился к замку, Ноайди остался у скалы. Возможно, охранял вход, возможно, потому что Скарде должен был сделать все сам.

Он шел вдоль багровой реки. И временами был уверен, что это правда течет кровь, как будто шел вдоль артерии гигантского зверя. В других случаях это выглядело как покрашенная в красный цвет вода. Иногда он видел руки, просовывающиеся сквозь поверхность, а если приглядывался повнимательнее, то и лица тоже.

Он следовал вдоль реки, которая вела его к берегу океана и замку, и, приблизившись, увидел двух человек верхом на лошадях, выехавших из полуразрушенного входа и направлявшихся к нему. В них было нечто отталкивающее, словно лошади двигались не так, как нужно, и даже на расстоянии выглядели неправильно.

Но когда лошади подошли ближе, Скарде увидел.

Они были сделаны из костей, металла и камня.

Алая грива, хвост из веточек и листьев.

Огонь сочился из ноздрей.

А на них сидели безликие, закутанные в плащи, только темная дыра под капюшонами.

Сопровождающие терпеливо ждали, когда он приблизится, потом развернули своих лошадей, по одному с каждой стороны от Скарде, ведя его к замку.

Он то и дело поглядывал на лошадей, которые шли рядом с ним неровным шагом, на их железные копыта, на костлявые ноги, перевитые мышцами и венами. Дым сочился из глазниц и пастей лошадей. При каждом ударе железных копыт по покрытому коркой льда снегу вылетали искры.

В конце концов, они добрались до замка, и, подойдя поближе, Скарде увидел, что это просто руины. Внутри все было красным, черным и бездушным.

Лошади и их всадники остались снаружи, охраняя вход, Скарде шагнул внутрь, каменный пол под ногами был неровным, снег и красные листья заносило внутрь похожего на пещеру холодного помещения, отчего казалось, что оно забрызгано кровью.

«Вперед», — снова произнес голос. Он доносился из темноты в задней части замка, где пространство исчезало в пустоте. — «Выйди вперед и предъяви права на свой трон».

Скарде заколебался, затем шагнул вперед, остановившись там, где свет начал переходить в черноту. Она казалась густой, как деготь, и возникло ощущение, что, если он шагнет вперед, чернильные руки втянут его внутрь.

— Трон? — спросил Скарде в пустоту. — Мой трон?

Голос ничего не ответил.

— Где я? — продолжал Скарде.

«Ты находишься в Красном мире», — сказал голос. — «Это будет твой мир, как только ты заявишь права на свой трон. Есть много миров, много слоев, которые ты откроешь для себя, места, куда сможешь отправиться, куда не попадет ни один человек. Некоторые из этих мест ты будешь создавать сам. Это одно из них».

То, как голос произнес «люди», заставило Скарде задуматься.

— Разве ты не человек? — спросил он.

Голос издал невеселый смешок.

«Нет. И ты скоро престанешь им быть. Станешь другим. Существом с тьмой, с безумием, с силой вечной жизни, силой, которую ты будешь даровать другим, дабы сделать их такими же. Властными над кровью».

Скарде стоял там, снова испытывая страх.

«Не бойся», — сказал голос. — «Страх — это для людей, а не для того, кем ты станешь. Страх они будут чувствовать, смотря на тебя, видя тьму, которая заменила твое сердце и которая будет течь по твоим венам. А теперь подойди ближе и посмотри мне в глаза, и я дам тебе то, за чем ты сюда пришел».

Скарде глубоко вздохнул, желая развернуться и уйти. Но в то же время понимал, что это будет не так-то просто. Теперь он в этом мире, во власти этого места, этого голоса. У него не было выбора.

Этого он хотел. Этого он просил.

Поэтому сделал шаг в темноту, и, как он и предполагал, темнота потянулась к нему. Скарде позволил увлечь себя.

Его глаза привыкли.

Он оказался в каком-то большом темном пространстве, стены превратились в гладкий мокрый камень, как в пещере, которая простиралась все выше и выше в красное от молний небо.

В багровых вспышках он увидел гигантское существо, сидящее на вершине большого трона. Проблеск рогов, глаз, потрепанных крыльев и разложения. Зрелище было настолько ужасным, что Скарде пришлось быстро отвести взгляд, как будто каждый человеческий инстинкт, которым он обладал, подсказывал, что никто из живущих не должен видеть такого и никогда не сможет этого понять. Это смертельное зрелище.

Вместо этого он опустил взгляд на ступеньку.

На раздвоенные копыта зверя.

На сладострастную обнаженную женщину у ног существа.

Она лежала на боку, глядя на Скарде с такой любовью и обожанием, что он сразу же затвердел, а кровь у него закипела.

— Кто она? — спросил Скарде, не сводя глаз с женщины с темными глазами, темными волосами, красными губами и пышной грудью. Скарде был теперь так тверд, что это причиняло физическую боль, и им двигало другое странное желание — не просто трахаться, но и насытиться. Выпить ее кровь.

Для него это было чуждо, его сводил с ума ее вид, ее запах.

«Она — ключ», — сказало существо. — «И она предназначена для тебя. Возьми ее и займи свое место».

Скарде подошел к женщине, не сводя с нее глаз. Та улыбнулась, прикрыв веки, провела руками по своей груди, вниз по мягкому животу, к влаге между ног.

«Делай, что хочешь», — подбадривал его голос. — «Возьми ее, оскверни, пусти ей кровь. Возьми все, что у нее есть и забери себе».

Скарде не хотел причинять боль этой женщине, но тот не был ангелом. За свою жизнь он убил несколько женщин, война заставляет людей делать то, чего те не хотят, но должны.

Он встал над женщиной, его нос наполнился зловонием смерти и серы, снял с себя одежду. Обнаженный, большой и твердый, чем когда-либо, член болезненно пульсировал в руке.

Женщина раздвинула для него ноги, раздвинула пальцами свои складочки, поманила.

Он опустился на колени, истекая слюной, и одним сильным, жестоким толчком вогнал свой ноющий член глубоко в нее.

Женщина закричала.

Не от удовольствия, а от боли.

Скарде удивленно уставился на нее, но было уже слишком поздно.

Его было не остановить.

«Да», — голос продолжал звучать. — «Трахни ее, выпей ее, сожри ее. Пока ничего не останется».

Зрение Скарде затуманилось, словно от налившееся от вожделения крови.

Он жестко трахал ее на каменном полу, об который билась ее голова, крики эхом отдавались в пространстве, и эти крики только подстегивали еще больше, его кровь кипела, как будто внутри разгорался вечный огонь. Чем больше боли он причинял, тем сильнее он становился.

«Кровь», — произнес голос над ним. — «Кровь — это жизнь. Кровь — это освобождение. Выпей из нее».

Скарде продолжал вгонять в нее свой член в изнуряющем темпе, его оргазм был близок, но не настигал. Он догадывался, что познает желаемое облегчение, если выпьет ее кровь.

И жилка у нее на шее была плотной и темной в контрасте с бледной кожей.

Манила к себе.

Он наклонился и укусил. Его клыки были не очень острыми, притупились с годами, и потребовалось немало усилий, чтобы прокусить кожу. Ему пришлось стиснуть челюсти, как бешеному псу, и двигать головой взад-вперед, пока кожа не начала рваться и кровь не потекла в его рот. Он жадно глотал жидкость, сплошь состоящее из соли, меди и серы.

«Да, выпей меня».

Но это говорила не женщина. Она даже больше не кричала. Стала холодной, безжизненной, мертвой.

Это был тот голос.

Существо.

Скарде остановился, кровь потекла у него с губ, и он посмотрел поверх себя на нечисть, поступая вопреки всем инстинктам.

Существо улыбалось. Если это можно было назвать улыбкой. Если это действительно был рот, а не дыра в какую-то адскую вечность.

Скарде снова посмотрел на женщину.

Она исчезла.

Там вообще ее не было.

Лишь хвост.

Кожистый, темный и твердый. Грубая, покрытая шероховатостями кожа, с небольшой прорехой, из которой свободно вытекала кровь.

Это существо обмануло Скарде.

Не было никакой женщины.

Только этот зверь.

Он прокусил ему кожу.

Он выпил его кровь.

«Теперь все завершено», — сказал голос. — «Ты займешь свое место здесь, получишь вечную жизнь. Будешь жить с тьмой, обманешь смерть, потому что ты и есть теперь смерть. Ибо смерть — это все, что ты принесешь в этот мир, и в следующий, и в последующий. Тебе больше не нужно бояться».

У Скарде даже не было времени почувствовать отвращение, потому что его тело немедленно начало меняться. Ему казалось, что кости ломаются, органы смещаются, как будто сердце перестало биться, а воздух покинул легкие. Зубы выпали, покатившись по каменному полу, и свежие острые клыки больно вонзились в десны.

— Кто я такой? — Скарде закричал от ужаса, голос эхом разнесся по пространству, когда его тело преобразилось, исказилось и стало чем-то нечеловеческим.

Существо хихикнуло.

«Теперь ты мой сын, Скарде. И ты станешь адом на земле».

Глава 1

Ленор

Наши дни

— Извините, мисс. Вы в порядке?

Конечно. Я просто забыла, как дышать, вот и все.

Поднимаю голову и оглядываюсь через плечо, увидев мужчину в тяжелом пальто и с неухоженной бородой, а на его лице следы недоброй жизни. Он смотрит на меня с беспокойством, и, видимо, не зря. То, что этот незнакомец волнуется обо мне, означает, что я выгляжу как-то не так.

Быстро улыбаюсь ему, хотя снаружи меня трясет, а внутри я кричу.

— Все в порядке. Спасибо.

Вранье. Все это ложь.

Мгновение он наблюдает за мной, все еще оставаясь в тени переулка. Не знаю, как я оказалась так близко к району Тендерлойн, наверное, не обращала внимания на то, куда иду. Когда вышла из дома, я была в состоянии сна, мне был безразличен путь, лишь бы добраться до воды. По какой-то причине думала, что вид залива Сан-Франциско успокоит мое сердце, очистит разум и напомнит, что я все еще та Ленор Уорвик, которую знала всю свою жизнь. Что все еще остаюсь собой, независимо от того, кто я сейчас, независимо от того, что сделала.

Но прогулка привела меня к районам города, которых, как известно, большинству людей следует избегать, особенно ночью. И теперь нахожусь во власти полномасштабной панической атаки, застыв на месте, прислонившись к грязному зданию и пытаясь дышать. Неважно, что технически я могу обходиться без воздуха нечеловеческое количество времени, благодаря моей вампирской крови. Неважно, что есть заклинание, которое защитит от таких атак, благодаря моей ведьминой крови.

Нет, все, что имеет значение, это то, что прямо сейчас мне кажется, что я вот-вот умру. Все рациональные мысли покинули голову. Я чувствую лишь страх, этот удушающий, давящий ужас, что больше никогда не смогу сделать глубокий вдох, что мое сердце вот-вот разорвет кожу, и рухну на усыпанную шприцами землю. Мне все равно, что какой-то бездомный парень наблюдает, как я истерю прямо на улице.

Ладно, на это не все равно. Мозг отвлекается, сосредотачиваясь на нем. Я его особо не боюсь, но я девушка двадцати одного года, забрела не в тот район, разговариваю с прохожим, да еще и на грани истерики.

Пытаюсь выпрямиться и оттолкнуться от стены, чувствуя при этом сильное головокружение. Хочу достать свой телефон, нажать большим пальцем на цифровую кнопку в приложении для панических атак, в котором напоминают, что все это у меня в голове, но не хочется размахивать айфоном.

— Вы уверены, что с вами все в порядке? — снова спрашивает мужчина, шаркая вперед.

Быстро киваю, поджимая губы. Кажется, я ему помешала, нужно все уладить. Лезу в свою сумочку через плечо и быстро роюсь на дне, собирая рассыпанные монеты и несколько купюр. Не знаю, сколько у меня есть, но делаю шаг к мужчине и протягиваю руку.

— Вот, может быть, пригодится, — говорю я.

Мужчина выглядит удивленным и протягивает ладони, я бросаю в них деньги, в основном четвертаки и пятидолларовую купюру.

Прежде чем он успевает поблагодарить меня, я разворачиваюсь на каблуках и быстро иду по улице, позволяя адреналину нести меня вперед.

«Ты дышишь», — напоминаю я себе, повторяя то, что обычно говорят мантры из приложения для панических атак. — «Доверяй своему телу, оно подышит за тебя. Твое тело поддерживает в тебе жизнь. Да и вообще, тебя трудно убить».

Ладно, последние слова там не говорят. Но именно потому, что меня так трудно убить, у меня в первую очередь возникают эти приступы паники.

Добираюсь до Маркет-стрит и отгораживаюсь от огней, звуков и толпы, пока не оказываюсь рядом с паромом, перегибаюсь через перила и смотрю, как темные волны хлещут накатывают на причал, а над головой простирается ночное небо. Несмотря на то, что на улице холодно и вода неспокойная, в этом есть нечто успокаивающее, как будто вода забирает мою плохую энергию и смешивает ее.

Адреналин начинает покидать мое тело, как медленно сдувающийся воздушный шарик. Скоро я буду так измотана, что придется ехать домой, вызвав Убер. Но мысль о том, чтобы оказаться наедине в машине с незнакомцем, тоже вызывает панику.

Месяц назад я была похищена вампиром. Хотите верьте, хотите нет, но это был второй раз, когда меня похитил вампир в этом году. Его звали Яник, и он напал на меня средь бела дня, когда папа вез меня через Хейз-Вэлли. Мы были всего в нескольких кварталах от дома родителей, застряли в пробке, когда это случилось. До сих пор не могу забыть его лицо. Не могу перестать видеть, как Яник подошел к машине, и мой отец, мой добродушный отец, спросил его, из-за чего пробка, а потом Яник опустил голову, чтобы я его увидела, и…

Его глаза… его черные, бездонные глаза, в которых таилось лишь зло.

Я продолжаю видеть это в своей голове. На папу нападает Яник, потом идет за мной, пытаюсь убежать, но не могу, полностью теряю сознание. Мир скользит, вращается и становится черным, погружаясь в какое-то зло.

Позже я убила Яника. Подожгла его с помощью силы, которую до сих пор не понимаю (и с тех пор не смогла повторить это. Но тогда я боялась, что мой отец мертв, чувствовала себя такой безнадежной, бессильной и потерянной, — это тоже одна из причин, по которой у меня продолжаются приступы паники.

Потом все стало хорошо. Я провела две недели с Солоном в Шелтер-Коув, его отдаленном и очень уединенном прибрежном поместье к северу от города, возвращая себя к жизни, исцеляясь океанским волнам и руками Солона. Потом мы вернулись сюда, я официально переехала в комнату Солона, и…

Начались приступы паники. Сначала снились кошмары, те, когда просыпаешься вся в поту, а потом они начали превращаться в дневные кошмары, как будто я переживала все это снова, наяву.

Достаточно сказать, что для меня все было не так радужно. Я пытаюсь разобраться не только со случившимся, но и со всем остальным дерьмом, которое произошло за последние несколько месяцев. Травма за травмой. Сначала меня схватили Солон и Эзра. Они держали меня в плену в подвале. Затем узнала, что я вампирша, и прошла через Перерождение. Все это было сущим пустяком по сравнению с моей стычкой с истребителем вампиров Атласом По, который убил мою лучшую подругу Элль. Потом узнала, что я дочь знаменитого злого колдуна по имени Джеремайс. Затем напала на своего бывшего, Мэтта, в приступе жажды крови, и Солону пришлось убить его. В конце концов, Яник похитил меня по приказу Скарде, жуткого короля вампиров, отца Солона и заклятого врага, и я сожгла насмерть его вместе со слугами Темного ордена.

Так что, да, я пережила много дерьма, вдобавок к тому факту, что вся моя жизнь была ложью, и будущее навсегда изменилось. Нельзя просто узнать, что ты одновременно вампирша и ведьма, и ждать, что все вернется на круги своя.

Но… Я хочу, чтобы все вернулось на круги своя. Очень. Я люблю Солона, правда люблю, и мне нравятся Вульф, Аметист и Ивонн (все еще не уверенна насчет Эзры). Мне нравится ощущение обретенной семьи в этом доме, каким бы жутким оно ни было временами. Скучаю по своим родителям, по их старым версиям, а не по ведьмам, убивших моих биологических родителей. Скучаю по временам, когда жила в квартире под ними, поднималась выпить кофе, пока папа болтал о своей бороде. Я скучаю по тому, как проводила будние вечера за изучением искусства древней Месопотамии, по выходным с Элль в «Монастыре» и по тому, как мне было одиноко. Хочу проснуться с похмелья и отправиться в «Солт энд Стро» за углом, чтобы купить клубнично-целительное мороженое. Я скучаю по своим гребаным татуировкам. Скучаю по нормальной человеческой жизни, черт возьми.

В мгновение ока все просто… исчезло. У меня не было времени по-настоящему осмыслить это, и теперь, вернувшись в дом, оставив родителей, я осваиваюсь в этой новой жизни с Солоном, непонятной жизни, и постоянно чувствую, будто что-то сделала не так.

Отсюда и панические атаки. Сегодня вечером я ужинала с Аметист (потому что моя человеческая сторона контролирует аппетит), а вампиры были в клубе «Темные глаза» и пили со своими приятелями-кровососами. Резко я почувствовала, что стены словно давят на меня. Поэтому сказала Аметист, что прогуляюсь, что мне нужно подышать свежим воздухом и побыть одной, и она покорно позволила мне выйти из дома. Я знала, что если доберусь до воды, до залива, то снова смогу дышать.

Но даже несмотря на то, что я просто хотела побыть одна, знаю, что не одинока.

Потому что внезапно холод окутывает мою спину. Словно ледяные крылья касаются моих волос, плеч, позвоночника. Это признак вампира, но в моем случае я точно знаю, какого именно, потому что волосы на руках встают дыбом не от страха.

Солон.

Мой вампир.

— Я могу обидеться, если ты продолжишь убегать, — раздается его голос, такой же холодный, как проносящийся мимо океанский воздух.

Я вздыхаю, глядя на огни на мосту через залив.

— Я могу обидеться, если ты будешь преследовать меня, куда бы я ни пошла. — Медленно оборачиваюсь и смотрю на Солона. — Ты же помнишь, что у нас отношения, верно? Тебе не нужно следить за мной.

Он не улыбается. Я и не ожидала от него этого. Но в его голубых глазах мелькает слабый огонек, пока тот оценивает меня. Я оцениваю его в ответ. Как обычно, замираю от того, насколько он не от мира сего красив. Знаю, об этом думает каждая влюбленная девушка, когда смотрит на своего возлюбленного, особенно когда отношения вот-вот начались. Да и на вампира, особенно на того, кто похож на него.

В сером шерстяном пальто и дорогом темном костюме под ним (его стандартная униформа, когда он развлекается в «Темных глазах») Солон выглядит безумно собранным, олицетворением классики и силы, с чувственным намеком на элегантность в позе, как будто он способен вцепиться в яремную вену прежде, чем человек успеет открыть рот, чтобы закричать. У него черные брови, изогнутые дугой над глазами, создающие тени, из-за чего синева радужек кажется более резкой, а взгляд неумолимым. Черные длинные волосы, которые всегда идеально обрамляют его лицо, демонстрируя широкий лоб, вздернутый нос, сильную челюсть и подбородок с пухлыми губами, от которых глаза закатываются, когда он доставляет ими удовольствие.

Однако в данный момент он держится на расстоянии. В некотором смысле, трудно поверить, что этот мужчина влюблен в меня. Я не имею в виду, «о, горе мне», как мог этот смехотворно горячий, умный, смертельно опасный многовековой вампир влюбиться в меня, ведь я всего лишь обычная студентка колледжа. Хоть Солон и сказал, что влюблен в меня, он не из тех, кто говорит это так часто. Нет, я не ожидала, что тот будет осыпать меня признаниями в любви, потому что это правда не в его стиле, но все равно… появилась стена, которой раньше не было.

Или, может быть, она всегда была там, и ему приходится с усилием стараться. Может быть, влюбленность не является для него чем-то естественным, может, он над этим продолжает работать.

Солон поднимает руку и деликатно постукивает пальцами по виску, его глаза горят огнем.

— Ты слишком много думаешь, — говорит он тихим голосом с тем мягким акцентом, который колеблется между британским и американским.

— Почему у тебя британский акцент? — спрашиваю его, меняя свои мысли прежде, чем тот успевает их прочитать. Последнее, что мне хочется, чтобы он знал, — как я анализирую, любит он меня или нет. Наши отношения только начались, и уж точно нельзя быть слишком настойчивой. Боже, вот об этом еще не хватало беспокоиться.

Он слегка наклоняет голову, как птица. Хищная птица.

— Акцент?

— Да. Должен быть скандинавский или что-то в этом роде.

— Я провел много времени в Англии, — отвечает он через мгновение. — Я уже говорил тебе об этом.

— Сколько «много»? Ты имеешь в виду, например, как когда Мадонна переехала в Лондон, а через полгода у нее появился акцент или..?

— Двести лет, — просто отвечает Солон. — Достаточно, чтобы перенять акцент. — Он замолкает, пробегая взглядом по моим чертам. — Почему ты убежала от меня?

— Я не убегала от тебя, — возражаю ему, скрестив руки на груди, защищаясь от ночного воздуха, и прислоняясь спиной к перилам. — Ты был внизу. Я захотела выйти из дома.

— Надо было сказать мне.

— Я не собираюсь говорить тебе каждый раз, когда куда-то иду, — огрызаюсь я, отчасти потому, что упрямая. — Ты мне не доверяешь?

— Это не вопрос доверия, моя дорогая.

— Значит, это просто старое доброе чувство собственничества? — спрашиваю я непонятным сердитым тоном. Мне просто захотелось подышать свежим воздухом, черт возьми. Побыть одной. В этом доме никогда не остаешься одна, там всегда кто-то есть, и даже когда нет, люди с картин на стенах наблюдают, или тебя окружают призраки. Конечно, я их не вижу, но знаю, что они там. Это притон для сверхъестественного.

Он пристально смотрит на меня.

— Немного, да. Но, серьезно, не думай, что я не буду беспокоиться о тебе.

— Не нужно беспокоиться, — говорю я, хотя это звучит как ложь. Для пущего легкомыслия добавляю: — И не называй меня Ширли^1.

Его лоб морщится.

— Что? Кто такая Ширли?

— О, ты посмотрел все серии «Улицы сезам», но никогда не видел «Аэроплан»?

Солон продолжает пристально смотреть на меня, и я уже готова начать объяснять, что это его любимый вампир граф фон Знак из «Улицы сезам», когда он пожимает плечами.

— Просто потому, что у вампиров есть все время в мире, это не значит, что они смотрели все известные человеку фильмы. А вообще, — говорит он, делая шаг ко мне довольно угрожающе, от чего у меня внутри бабочки машут ледяными крылышками, — только потому, что ты сбежала от Яника, не значит, что тебе повезет в следующий раз.

Я складываю руки на груди, пытаясь защититься от холода, который приносят его слова.

— Прекрасный способ вселить в меня уверенность, Солон.

— Это моя работа — вселять в тебя уверенность? — с любопытством спрашивает он, вглядываясь в мое лицо.

Я открываю рот, а затем закрываю его, пытаясь подобрать слова.

— Это не твоя работа, нет, но… ты все равно придаешь мне уверенности. И когда дело доходит до вампиризма, ну, это вроде как твоя работа — учить меня, верно? В конце концов, ты меня похитил.

— Ты будешь поднимать тему о том, что я тебя похитил, до конца вечности, да? — Его губы изгибаются в мягкой усмешке.

— Абсолютно, — отвечаю ему. — Мы еще не квиты. Не припоминаю, чтобы ты извинялся.

— Я сказал, что сожалею, — криво усмехается он. — И это извинение кое-что значит, просто чтобы ты знала. Одна вещь, которой ты научишься с годами, — как не разбрасываться извинениями. Люди в наши дни, особенно молодежь, особенно женщины, извиняются за слишком многое. Нужно говорить эти слова только тогда, когда действительно имеешь их в виду.

Есть одна черта в Солоне, которая немного похожа на человеческую, но не столько из-за того, что он мужчина, сколько из-за его восьмисотлетнего жизненного опыта. Я называю это «вампиропониманием». Вульф, его подельник по братству вампиров, тоже в этом хорош.

— Никогда не задумывался о том, чтобы написать книгу по самопомощи? — спрашиваю я, с трудом сдерживая улыбку. — Что-то вроде «Вампиры не извиняются»?

Его глаза искрятся весельем.

— Как путеводитель для недавно умерших?

— Значит, ты видел «Битлджус», а «Аэроплан» нет? — Смеюсь, отводя взгляд. Качаю головой, когда все прежние чувства захлестывают меня. — Я не хочу, чтобы ты беспокоился обо мне, — говорю я торжественно. — Но, может быть, так нужно. Просто… я не знаю, что со мной происходит.

— Ты все еще в процессе Становления, — объясняет он с нежностью, которая почти выводит меня из себя. — Вот, что с тобой происходит. Ты сталкиваешься, как некоторые могли бы сказать, с проблемами роста. — Солон делает еще один шаг, пока не оказывается прямо передо мной, двигаясь со сверхъестественной плавностью, и кладет руку мне на щеку. Мои глаза закрываются. — Ты скорбишь, моя дорогая. Из-за потери прежней жизни. Из-за потери друзей. Это совершенно нормально.

Мне удается покачать головой, не открывая глаз, сердце переполняется чувствами.

— Все это ненормально, Солон. Ничего из этого.

— Горе — это нормально, — тихо говорит он. — Для людей, вампиров, животных. Горе постоянно присутствует в нашей жизни. Этого не избежать. И чем дольше ты живешь, тем больше горя увидишь. Поверь мне, лунный свет, это только начало.

Я с трудом сглатываю и открываю глаза, слезы повисают на ресницах.

— Вау, мне стало лучше.

Солон не понимает сарказма, хотя сам владеет им в совершенстве.

— Я говорю тебе правду только потому, что ее и знаю.

— Говорит парень с секретной комнатой, полной черепов.

— Это уже не секрет. Я для тебя открытая книга, Ленор.

Я тихо смеюсь, и его рука исчезает с моего лица.

— Да? Тогда скажи, что происходит между нами. К чему такая дистанция? Мы вернулись из Шелтер-Коув всего пару недель назад, и… кажется, что все уже меняется.

— Все меняется, — непреклонно говорит он. — Ты меняешься. Мы меняемся. То, кем мы являемся друг для друга, меняется с каждой секундой дня. А наша связь становится только крепче.

— Тогда почему мне кажется, что ты держишься в стороне?

— Ты в моей постели каждую ночь, нет?

— Секс — это не решение всех проблем.

Он приподнимает бровь.

— Говорит девушка, трахающая меня каждый день.

Эта вульгарность застает меня врасплох. Мне нравится, когда его маска немного спадает и проступает намек на зверя.

— Послушай, — говорю ему, чувствуя, как все больше эмоций выплескивается на поверхность. Теперь я просто ходячая бомба замедленного действия. — Я просто… я не хочу быть слишком настойчивой. Но мне нужно немного уверенности, особенно когда половину времени кажется, что мой мир перевернут с ног на голову.

— Уверенности в чем?

Мгновение я тупо смотрю на него. Боже мой, иногда он такой глупый. Полагаю, прожив столетия, не становишься мудрее, когда дело касается женщин.

Я набираюсь храбрости, ненавидя себя за то, что он заставляет меня говорить это.

— Не знаю. В нас. Я влюблена в тебя, и, хотя ты сказал мне то же самое, я больше не уверена. Боюсь, что ты передумал.

Солон медленно моргает, глядя на меня.

Я вздыхаю, опуская взгляд на свои ботинки, чувствуя, как краснеют щеки.

— Передумал? — повторяет он.

— Неважно, — быстро говорю я. — Просто забудь об этом.

— Я правда люблю тебя, — говорит он в горячем порыве, его голос срывается, глаза становятся дикими. От этих драгоценных слов у меня внутри взрывается фейерверк. — Но для меня это тоже в новинку. Любить кого-то, любить тебя. Я не создан для этого, поверь. Мое сердце не создано. Не думаю, что у вампиров есть сердце, особенно у таких, как я.

Он протягивает руку, его пальцы прижимаются к моему подбородку, приподнимая его так, чтобы я встретилась с ним взглядом.

— Ты моя на веки вечные, Ленор, и это никогда не изменится. Пожалуйста, прости, если не показываю этого, если говорю это не так часто, как следовало бы. Просто знай, что я чувствую это. Я чувствую. Это черное сердце принадлежит только тебе, моя дорогая.

Он берет мою руку и прижимает ее к своей груди.

— Оно делает все, что в его силах.

Черт возьми. Судя по весомости его слов, по тому, как он пристально смотрит на меня, словно копается в душе, я чувствую себя идиоткой, сомневаясь в нем.

— Прости, — шепчу. — Я…

— Ш-ш-ш, — перебивает он, касаясь своими губами моих. — Что я говорил насчет извинений?

Затем Солон целует меня, его губы и язык говорят больше, чем когда-либо могли бы сказать слова. Мое тело тут же расслабляется, вся паника, напряжение и страх, которые я носила внутри себя, рассеиваются. Вожделение создает идеальную растопку, разжигая пламя, пока по моим венам не начинает течь жар. Мир исчезает, я теряюсь в медленном, чувственном скольжении его языка, в том, как сильно он сжимает мои волосы.

Во мне течет его кровь, в нем течет моя. Я никогда не чувствую себя цельной, пока наши тела каким-то образом не соединяются. Я сказала, что секс — это не решение всех проблем, и по-прежнему придерживаюсь этого мнения, но нельзя отрицать тот магнетический способ, которым мы сливаемся воедино. Иногда кажется, что этого слишком много.

Не знаю, как долго мы стоим там, на пристани, целуя друг друга. Я чувствую себя подростком, словно могу просто целовать этого мужчину часами напролет, поддаваясь мягкому, томному дразнящему прикосновению его губ.

Затем я чувствую мокрые брызги на своих волосах и отстраняюсь, чтобы посмотреть вверх, на лоб падает крупная дождевая капля. В начале недели у нас было два жарких дня, но видимо, что это было просто ложное начало лета, как обычно.

— Пойдем, — говорит Солон, хватая меня за руку и вглядываясь в темные облака. — Пора возвращаться. Я оставил своих гостей.

Я пристально смотрю на него.

— Ты бросил их, чтобы прийти за мной?

— Конечно. Ты для меня важнее всего. Не они. — Пока эти слова доходят до меня, Солон поворачивается и машет рукой в воздухе, создавая пламя. Я быстро оглядываюсь по сторонам, чтобы посмотреть, не наблюдает ли кто-нибудь — это невозможно знать наверняка. Похожий на вампира чувак, создающий пламя прямо в воздухе, привлечет внимание даже самого обдолбанного шизика. — Никто не видит, — добавляет он, заметив мое настороженное выражение лица. — Обычному человеку дверь не видна.

— Мы же будто растворимся в воздухе.

— Я позволяю людям видеть только то, что нужно, — говорит он расплывчато, и я догадываюсь, что это какая-то заимствованная магия.

— Знаешь, — говорю ему, — я не хочу проходить через это.

— Почему?

— Потому что последние пару раз, когда я пыталась войти в «Черное солнце», мне казалось, что кто-то наблюдает. Следит. Там. Это слишком пугало, что мне пришлось уйти.

— Ну, вероятно, это был я, — говорит он. Затем одаривает меня мимолетной улыбкой. — Тогда мы сделаем это скучным способом. Убер.

Я усмехаюсь.

— Скучным? Ты забыл, что велел Эзре похитить меня на Убере?

— Снова поднимаешь эту тему? — спрашивает он, но хватает меня за руку и сжимает ее, пока мы идем под дождем.

Глава 2

Ленор

Просыпаюсь на рассвете вся в поту. Черные шелковые простыни прилипли к телу. Хотя я не потею так сильно с тех пор, как стала вампиром, это происходит, когда мне снятся кошмары.

А еще я совершенно одна. Медленно сажусь, волосы встают дыбом, мурашки покрывают каждый сантиметр моей кожи, скольжу рукой по пустому месту на кровати рядом, где должен быть Солон. Знаю, что иногда он встает рано, особенно когда ему не спится, или если его собака Один скулит у двери спальни, требуя пойти гулять, но обычно я слышу, как он встает. И в любом случае, сердце колотится в груди не из-за того, что тот ушел, а из-за того, что ощущаю чье-то присутствие в комнате.

Свет, как всегда, тусклый, плотные шторы скрывают серое утро, стены из черного дерева поглощают весь свет. Настоящая спальня вампира. Моим глазам требуется всего мгновение, чтобы привыкнуть, комната постепенно светлеет по мере того, как проявляется мое ночное зрение.

В углу кто-то стоит.

Я задыхаюсь, у меня перехватывает дыхание, ужас сковывает конечности.

Или… кажется. Длинная, высокая тень. Мое воображение разыгрывается, когда я вспоминаю о Темном ордене и их плащах. Но когда мне удается чуть-чуть моргнуть, это выглядит уже не так жутко. Как будто растворяется в воздухе и ничего не остается.

Тени больше нет.

— Твою мать, — выдыхаю я дрожащим голосом. Не знаю, что это было, но мне не показалось, верно? Даже если оно исчезло? Хотя я не могла разглядеть ничего существенного, чувствовала, как тень смотрит на меня, изучая так, словно хотела поглотить целиком. Оно казалось полностью черным, но еще там было нечто белое, похожее на нечеловеческий череп, слишком вытянутый. И сильное ощущение… не знаю, зла или ненависти, или чего-то тревожного, и даже сейчас эти чувства оседают на мне, как пепел.

Закрыв на секунду глаза, я делаю глубокий вдох.

Затем открываю. Оглядываю комнату. Выдыхаю.

Все кажется таким же, как и раньше. Все пугающие, жуткие флюиды исчезли.

Какого черта?

Откидываю одеяло и медленно встаю с кровати. Так вот почему я вспотела? Потому что мне показалось, что кто-то или что-то было в комнате? Или это был дурной сон? Я все еще сплю?

Подхожу к занавескам и раздвигаю их, морщась от резкого света, надеясь, что это убедит меня в том, что я не сплю. Когда, наконец, приоткрываю свои чрезмерно чувствительные глаза, замечаю, как что-то движется по оконному стеклу.

Мотылек.

Бражник с мертвой головой, если точнее. Знаете, тот, с формой черепа на спине, ставший знаменитым благодаря фильму «Молчание ягнят»?

Но меня это не пугает, хотя совершенно странно, что он в доме. Это не то место, где оставляют окна открытыми, к большому разочарованию Ивонн, когда она пытается проветрить помещение.

— Как ты сюда попал? — тихо спрашиваю мотылька. Вопреки своим лучшим инстинктам, я протягиваю руку к насекомому, и оно взлетает в воздух, садясь мне на палец. Подношу его к лицу и вглядываюсь. Никогда не была поклонницей ночных бабочек, особенно когда какой-то ребенок в лагере сказал мне, что им нравится заползать в ухо, пока спишь, но я их больше не боюсь. И мотылек, видимо, меня тоже не боится.

Я помню, что Солон сказал мне давным-давно (по крайней мере, так кажется), что ночные создания будут искать меня. Что ж, думаю, лучше мотыльки, чем летучие мыши.

— Хочешь наружу? — спрашиваю я, и мотылек поднимает свои усики в мою сторону, как будто действительно слушает. Тьфу. Я на шаг ближе к тому, чтобы стать готической принцессой Диснея. Может быть, стайка мотыльков поможет мне одеться утром.

С некоторым усилием открываю окно, старую металлическую задвижку не трогали уже некоторое время, и широко распахиваю его. В комнату врывается запах выхлопных газов и океана, сметая весь прежний ужас.

Мотылек колеблется, а затем улетает прочь, в туманное утреннее небо.

✤✤✤

— Один, оставь ее в покое, — говорит Аметист, когда черный питбуль тычется носом в мою руку. Может показаться, что он хочет, чтобы я потискала его, но каждый раз, когда делаю это, собака просто фыркает и отводит голову в сторону. Чего пес действительно хочет, так это угощений. Много вкусняшек. А у меня сейчас их нет.

— Я позже тебе дам, — обещаю ему, и, клянусь, пес свирепо смотрит на меня. Один чрезвычайно хорошо обучен для собаки, и настолько сверхинтеллектуален, что иногда кажется, будто тот и правда понимает английский. А еще кажется, что он мысленно разговаривает с Солоном. Однажды я упомянула это, но Солон посмотрел на меня так, словно это смешно.

И все же я бы не удивилась. Солон — необычный вампир, к тому же у него куча магии, которую он выменял, больше, чем у меня за мое скромное ведьмовское начало. Так что я бы не стала упускать из виду ничего, включая выяснение того, как вести разговор с его собакой.

Один снова шмыгает носом, а затем сдается и выходит из комнаты с низко опущенной головой, разочарованной походкой, на которую способна только собака.

Сижу на краю кровати Аметист, пока она делает мне макияж для сегодняшней вечеринки в «Темных глазах». Я бы сказала, что между нами это стало веселой девчачьей традицией, но такое случалось всего дважды, и ни одно из этих событий не было «веселым». В первый раз, потому что меня собирались продать на аукционе тому, кто предложит самую высокую цену (хотя Солон настаивает, что он никогда бы не пошел на это, я не уверена, что верю ему), а во второй раз на меня напал кто-то из пособников Яника, в результате чего мой возлюбленный вырвал вампиру сердце и поджег его.

И, на самом деле, на этот раз я впервые побываю в «Темных глазах» с тех пор, как вернулась из Шелтер-Коув, так что жутко нервничаю.

— Ты в порядке? — спрашивает Аметист, ее пушистая кисточка для румян остановилась у моей щеки. — Ты, как будто, за много километров отсюда.

Я пытаюсь одарить ее своей самой ободряющей улыбкой, но, судя по тому, как ее фиалковые глаза не отрываются от моих, не думаю, что она на это купилась.

— Просто… волнуюсь. Наверное.

— Я слышала, что ты рассказала Солону. Показалось, что ты видела кого-то в своей комнате этим утром.

А я-то думала, что у вампиров самый лучший слух. Аметист, несомненно, превосходит их.

— Ничего особенного, — говорю ей. — Мерещится всякое.

Как только проснулась этим утром, нашла Солона с Вульфом в «Темных глазах», разговаривающих о чем-то важном. Как и предполагала, в то утро Солон встал рано, чтобы вывести Одина на прогулку. Конечно, я в точности рассказала ему, что произошло, но он не показался мне особо обеспокоенным, по крайней мере, не больше, чем обычно.

— Мерещится? — говорит Аметист. — Ну, возможно, это могло быть привидение. Даже я видела их здесь. Как думаешь, почему у меня самая светлая спальня в доме?

Я оглядываюсь, стараясь не щуриться. Она раздвигает все шторы, вечерний свет отражается от кремовых стен. Несмотря на ее довольно готический стиль — я имею в виду, что она с радостью живет в старом викторианском доме вампиров — ее комната — довольно милое местечко (Помимо того факта, что она собирает эти американские куклы и хранит их все в шкафу — не в коробках, как сделал бы обычный коллекционер, а просто сидячими. Однажды я открыла шкаф в поисках блузки, которую она у меня одолжила, и напугалась так, будто наткнулась на мир Аннабель или что-то в этом роде).

Как бы то ни было, когда речь зашла об утре, Солон не упоминал призраков, но сказал, что это могут быть Теневые Души. Это пойманные в ловушку души тех, кто заблудился в Черном солнце. Я видела их там, но он говорит, что для них не редкость переходить в этот мир. Якобы, их привлекает депрессия. Поэтому думаю, что я полностью подхожу. Еще сказал, что это может быть просто моим воображением, поскольку мне трудно переварить все происходящее. Тень может олицетворять нечистую совесть.

Вздыхаю, когда она наносит немного хайлайтера на кончик моего носа. Надеюсь, сейчас я не выгляжу как клоун.

— Но больше всего я беспокоюсь о сегодняшнем вечере, — признаюсь я.

— Ого. Почему?

Слегка пожимаю плечами, когда она обмакивает большую кисточку в бронзатор. Теперь, когда моя кожа стала алебастрово-бледной, я пользуюсь всякими такими штучками.

— Не знаю. Наверное, потому что это первая вечеринка с тех пор, как все случилось. Теперь все знают, кто я такая. И, наверное, знают, что меня похитили.

— И они точно знают, что ты уничтожила Яника.

— Точно, — соглашаюсь с ней. — Злой, могущественный вампир, который работал на Скарде. Они будут бояться меня, а если не будут бояться, то возненавидят. Или два в одном.

Аметист слегка улыбается мне.

— Неужели плохо, когда тебя боятся?

— Да, — непреклонно отвечаю ей. — Теперь я должна быть одной из них, верно? Не хочу, чтобы они все меня ненавидели. Я останусь с этой толпой, ну… навсегда. Это все равно, что вечно проживать свои худшие годы в старшей школе, так и не вписавшись в компанию крутых ребят.

Она закатывает глаза.

— Слушай, — говорит она, — вампирам, которые тусуются в «Темных глазах», Солон большую часть времени даже не нравится. Они терпят его только потому, что боятся, и потому, что он дает им то, в чем они нуждаются. Безопасное место для кормления. Они знают, что за пределами этих стен могут быть последствия. Может, и нет полиции вампиров, но есть убийцы, которые более чем готовы расправиться с ними. Плюс есть тот факт, что даже вампиры могут быть замешаны в убийстве, а многим вампирам не нравится убивать людей. В этом они ничем не отличаются от нас. То, что я ем говядину, не означает, что я пойду убивать коров. То же самое относится и к ним. Им нужен Солон. А вместе с ним будешь нужна и ты.

От этого я не чувствую себя лучше. Не то чтобы я выросла с этой врожденной потребностью нравиться людям. К тому же всегда знала, что другая, и люди относились ко мне соответственно. Но сейчас я чувствую себя настолько неуверенной в себе, в своей роли в этой новой жизни, в том, кто я такая и что могу делать, что угнетает мысль, что другие вампиры будут относится ко мне по-другому.

— Я просто хочу вписаться, — говорю Аметист, устраиваясь на ее лавандовом покрывале. — Знаю, это звучит неубедительно.

— Не правда, — говорит она, слегка улыбаясь мне, прежде чем сочувственно наклонить голову. — Но ты не вписываешься в эту компанию, Ленор. Ненавижу быть Дебби Даунер^2, но ты наполовину ведьма, наполовину вампир, и это никогда не изменится. Ты не впишешься в ряды ведьм так же, как не впишешься в ряды вампиров, так что лучше не пытайся и просто будь собой.

Я бросаю на нее испепеляющий взгляд.

— Ты ходила в школу помощи вместе с Солоном или что?

Она смеется.

— Прости. Но если тебе от этого станет лучше, ты вписываешься в этот дом и нравишься мне, возможно, этого хватит.

Размышляю над этим, пока она заканчивает с макияжем. Аметист права, конечно. Что я не впишусь в это общество, так что мне даже не стоит утруждать себя попытками. Вампиры и ведьмы всегда были заклятыми врагами. Поэтому вампиры всегда увидят ведьминское, когда посмотрят на меня. А я еще и дочь Джеремайса, опытного колдуна в черных искусствах, настолько могущественного, что вампиры съеживались от страха при упоминании его имени. И хотя чувствую, что мои силы ничтожны, я действительно убила одного из них. Думаю, у них есть полное право бояться меня.

Но, может быть, это неважно. Может быть, все, что действительно имеет значение, это то, что Аметист меня не боится. Как и Солон, или Вульф, или Ивонн, или Эзра. Возможно, все, что мне когда-либо будет нужно, находится в этом доме. Может, этого более чем достаточно.

Когда она заканчивает собирать мои волосы в искусно растрепанную прическу, я готова идти. На мне уже вечернее платье от Alexander McQueen из черной кожи длиной до икр, с топом-бюстье и поясом на талии, который подчеркивает каждый изгиб моего тела. Это, безусловно, круто, и когда я надеваю свои черные туфли на шпильках, чувствую себя намного увереннее, чем раньше. Помогает то, что каблуки делают меня очень высокой, и с тех пор, как я стала вампиром, сверхъестественная грация, которая приходит вместе с этим, облегчает ходьбу на каблуках. Я люблю свои берцы, но и секси-туфли на каблуках тоже приятно носить.

— Хорошо, — говорит она мне. — Готово.

Встаю на ноги и смотрю на себя в зеркало в полный рост. Несмотря на то, что я не тренировалась около двух месяцев, мои мышцы плотные. И если и выгляжу чертовски сильной, то это потому, что я такая и есть.

Аметист игриво кладет подбородок мне на плечо и смотрит в зеркало, ее черные волосы контрастируют с моими мелированными локонами.

— Должна признаться, я немного завидую, — задумчиво говорит она.

— Почему? Ты тоже так будешь.

— Работать, — упрекает она. — Всегда работать. И в любом случае, никто не смотрит на меня так, словно я какое-то всемогущее существо. На меня вообще никто не смотрит.

Я искоса гляжу на нее в отражении.

— Ты человек в комнате, полной вампиров, уверена, что все тебя чувствуют.

— Ты чувствуешь сейчас во мне человека? — спрашивает она. — Запах моей крови? У тебя появляется жажда?

— Ну, нет.

— Потому что ты привыкла ко мне. Как и все вампиры.

Я смеюсь над тем, как разочарованно звучит ее голос.

— Хочешь быть в меню сегодня вечером?

Аметист ничего не отвечает, и тогда я понимаю, что на самом деле она говорит не о других вампирах. Ей хочется быть на радаре одного конкретного вампира — Вульфа. Я начинаю думать, что Аметист лелеет надежду на то, что Вульф однажды случайно укусит ее.

— Вот, — говорит Аметист, протягивая мне шкатулку с драгоценностями, в которой лежат серьги с бирманскими рубинами, подаренные мне Солоном. Вздрагиваю, когда стержни сережек пробивают новые отверстия в моих ушах (благодаря быстрому излечению, они зарастают в тот же момент, когда я вынимаю серьги). Затем, когда Аметист дает мне последнее одобрение, я выхожу из комнаты и иду по коридору к лестнице, проходя мимо роз, которые Ивонн расставляет на каждом этаже.

Как обычно, красные розы засохли, поэтому я тычу в них пальцами и думаю о том, как они цветут, а затем с ликованием наблюдаю, как цветы начинают подниматься, оживая и истекая кровью. Они уже не совсем такие, какими были раньше (уверена, нельзя купить залитые кровью розы в цветочном отделе «Whole Foods»), но мне приятно осознавать, что не все должно умирать рядом с вампирами. Хотя клянусь, что один из вампиров в этом доме целенаправленно убивает их, чтобы позлить меня. Каждый раз, когда я заставляю их цвести снова, вспоминаю тот фрагмент из мультика «Спящей красавицы», где феечки кричали по очереди: «Розовый! Голубой!».

Поднимаюсь на самый верх башни как раз в тот момент, когда Солон выходит из нашей спальни, одетый в смокинг. Он выглядит чертовски сексуально, впрочем как обычно. Ни на ком так потрясающе не сидит костюм, что хочется сразу стянуть его.

Солон скользит взглядом по моим плечам, груди, бедрам, интенсивность возрастает на ступеньку, его зрачки расширяются, пока глаза не становятся почти черными.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит он низким голосом, гладким, как сливки, от которого у меня по спине пробегают мурашки. — Ничего себе, какие туфли, — добавляет он, задерживая на них свой жгучий взгляд.

Конечно, я ухмыляюсь, потому что именно такую реакцию хотела.

— Рада, что они тебе нравятся.

Он прищуривается на меня.

— Надо было зайти пораньше, — говорит он, скользя рукой вниз по своей промежности в чрезмерно вызывающей манере, прикусывая нижнюю губу, показывая клыки, как будто он одновременно возбужден и голоден. — Мой член будет занят мыслями о тебе всю ночь.

Чёрт побери.

— Неужели все так плохо? — дразню я, хотя тот же самый жар в его взгляде теперь разгорается во мне.

Он подходит ближе, окутывая меня своим естественным ароматом роз, табака и кедра, и моя кровь горячим потоком бежит по венам, гудя в ответ. Солон протягивает руку и обхватывает меня сзади за шею, собственнически удерживая.

— Думать о тебе никогда неплохо, — бормочет он, его взгляд прикован к моим губам, которые уже покалывает при мысли о поцелуе. — Но когда я не могу получить то, что хочу, становлюсь раздражительным.

Я лениво улыбаюсь ему.

— Ты? Раздражительный?

Солон издает низкое рычание в ответ, прежде чем поцеловать меня, горячо, влажно и глубоко, его хватка на моей шее становится все крепче и крепче. Если он продолжит так трахать мой рот своим языком, думаю, мы сильно опоздаем на вечеринку.

Я прижимаю руку к его груди, умудряясь отодвинуть его на пару сантиметров, достаточно, чтобы наши губы оторвались друг от друга.

— Не изводи меня. Я должна произвести впечатление на гостей.

— К черту их, — рычит он, касаясь своими губами моих, тяжело дыша. — Единственное важное впечатление — мое о тебе. — И с этими словами он берет меня за руку и прижимает мою ладонь к горячей, твердой длине своего члена.

Боже, мне нравится держать его вот так в хватке — в прямом и переносном смысле.

Сжимаю его до тех пор, пока он не издает тихое шипение, его глаза закрываются, и, боже мой, я бы сделала для него все, что угодно.

Но если мы не пойдем на вечеринку, то у меня никогда не хватит духу.

— Позже, — шепчу ему в губы, убирая руку.

Он ворчит, сверкая глазами.

— Тебя нужно связать и пытать языком, без малейшего намека на освобождение.

— Обещаешь?

Я быстро целую его, а затем поворачиваюсь, проводя руками по волосам. Мы идем по коридорам и лестницам. Каждый кровоточащий цветок поникает, увядает и умирает, когда он проходит мимо них, а затем расцветает снова, когда я молча прошу об этом. Лица на картинах наблюдают за нами, пока мы идем, возможно, их забавляет наша маленькая игра.

— Знаешь, — говорю Солону, когда мы достигаем главного уровня, направляясь к последнему лестничному пролету, который приведет нас вниз, к «Темным глазам», — я думала о твоих словах, когда рассказывала тебе о тени в комнате, о чувстве, будто что-то происходит. Что-то плохое. И как ты сказал, это может быть проявлением моих чувств. — Он взглядом просит меня продолжать. — Ну, у вас есть психотерапевт или что-то в этом роде?

Он останавливается на лестничной площадке и моргает мне.

— У нас?

— Да. У вампиров. Вы вампиры. У вас есть вампиротерапевт? Потому что это крайне необходимо. Не только для тех, кто только превращается, вы живете уже много веков, и ты лично прожил большую часть этого времени будучи настоящим зверем, возможно, вампирам полезно поговорить о своих проблемах.

Он хмурится.

— Кто сказал, что у меня проблемы?

Я смеюсь и хлопаю его по руке.

— Ох, серьезно? Мистер, Я Храню Череп Каждого Убитого Мной Человека, чтобы Они Напоминали О Моей Человечности.

Он пристально смотрит на меня, ему явно не до смеха.

— Ленор, психотерапевт предназначен для людей. Для решения человеческих проблем. У людей есть всего несколько лет, чтобы взять себя в руки. Им нужна терапия. Лечение. За короткий промежуток времени им нужно сделать свою жизнь сносной. Вампиры, с другой стороны… — Солон пожимает одним плечом. — У нас есть все время в мире, чтобы разобраться в себе. Ты скоро разберешься. Обещаю.

— Да, но как скоро «скоро» по вампирскому времени? — бормочу себе под нос.

Он просто быстро улыбается мне, наклоняется и целует в лоб, отчего бабочки порхают у меня в животе, затем обхватывает меня рукой и ведет вниз остаток пути.

— Нервничаешь? — спрашивает Солон, когда мы останавливаемся перед позолоченными дверями с тиснением в виде роз. Как только открываем двери, проходим через защитное заклинание, окутывающее весь дом. И становимся в некой степени уязвимыми.

— Как ты догадался?

— Ты выражаешь все эмоции, которые испытываешь, лунный свет, — ласково говорит он. — Тебе не из-за чего нервничать. Честно говоря, я был удивлен, что ты захотела прийти сегодня вечером.

— Решила, что пришло время, — признаюсь ему. — Я не могу прятаться в доме и притворяться, что этой части твоего мира, моего мира, не существует. Мне хочется быть среди вампиров, даже если они не хотят, даже если они боятся меня. И нужно чувствовать, что… мне нужно привыкнуть к этому. К тому, кто я есть.

— И ты принадлежишь мне, — говорит он.

Затем Солон толкает двери, и мы входим в клуб. Это все равно, что попасть в живую, дышащую декорацию из какого-нибудь фильма нуар сороковых годов. Сплошь бокалы и хрусталь, полированное красное дерево, кожа, ковры, гобелены и предметы изобразительного искусства.

Мой нос атакуют миллионы ароматов, мозг быстро пытается распознать их все. Из гостиной доносится запах сигар, несмотря на то, что дверь всегда закрыта и помещение герметично. Резкий запах выпивки из бара, где Эзра смешивает напиток для кого-то, сегодня вечером он дежурит барменом. Старая кожа кресел, дерево полов, слабый намек на цветок фрезию, который говорит, что Аметист была здесь раньше. Время от времени доносится легкий аромат ванили, и инстинктивно обшариваю глазами толпу, гадая, кто бы это мог быть. Как правило, вампиры не пользуются духами, потому что это слишком сильно для нашего обоняния, но иногда вампиры говорят «к черту», и все равно душатся с головы до ног.

С другой стороны, духи могли принадлежать человеку. Даже если я знаю, что в данный момент в клубе никого нет, это не значит, что их нет за стальными дверями Темной комнаты, где происходит кормление. Потому что улавливаю очень слабый намек на кровь. Человеческую кровь. Стальные двери отлично справляются с тем, чтобы запах не проникал в гостиную (иначе все вампиры сошли бы с ума от жажды крови), но иногда он вырывается наружу.

Тем не менее, не думаю, что кто-то заметил, потому что все взгляды устремлены на нас. На меня, если быть точнее. В клубе около тридцати вампиров, не так уж много, но это тридцать пар ненавидящих, любопытных, смертоносных глаз, и от этого у моей человеческой стороны, кровь стынет в жилах.

«Выше нос», — голос Солона звучит в моей голове. — «Ты королева ночи».

Он крепче сжимает мою руку, и я вздергиваю подбородок, изображая уверенность, которой не чувствую.

Мы входим в клуб, вампиры в своих костюмах, смокингах и коктейльных платьях расступаются перед нами, как будто подхватят заразу, если мы подойдем слишком близко. Обычно даже те, кто недолюбливает Солона, подходили к нему, выражая свое почтение, но на этот раз держатся подальше. И все из-за меня.

— Я чувствую себя нарушительницей спокойствия, — шепчу я, пока Солон ведет меня к бару. Эзра для меня единственное дружелюбное лицо, а это о многом говорит.

— Это твоя вечеринка, дорогая, — говорит он. — Ты должна думать об этом именно так. Твой дом, твоя вечеринка. И я твой вампир. Просто скажи мне, что делать.

Я искоса смотрю на него.

— Ты позволишь мне командовать тобой?

Это заставляет его задуматься.

— Может, чуть-чуть. Не хочу, чтобы ты привыкала.

Это больше похоже на правду. Солону нравится контролировать ситуацию любой ценой, даже если это каким-то образом причиняет ему боль. Мы останавливаемся у бара, и Солон кивает Эзре, чтобы он налил нам обоим дорогого скотча.

— Почему я чувствую запах крови? — спрашиваю Солона, пока Эзра достает бутылку. — Похоже, человеческая кровь. — Обычно, когда устраивается большая вечеринка, вампиры не питаются. Им не нравится пачкать свою лучшую одежду, и, видимо, это грязный бизнес. «Темные глаза» работает как зона кормления еще три вечера в неделю, так что обычно вампиры ходят на них, и эти вечеринки — просто предлог пообщаться с себе подобными вдали от любопытных глаз людей.

Он выглядит впечатленным.

— Твое обоняние правда обострилось, — говорит он мне. Затем слегка пожимает плечами. — Я заметил Вульфа у двери в Темную комнату. Возможно, появились какие-то люди, захотевшие сдать кровь, и нашлось несколько желающих.

Обдумываю это, пока Эзра пододвигает к нам наши напитки. Я беру стакан и поднимаю его. Даже с учетом того, что вампиры все еще время от времени наблюдают за нами, кажется, что мы находимся в нашем собственном маленьком мире.

— Тогда твое здоровье, — говорю Солону, и он чокается своим бокалом с моим, его взгляд теплеет.

— За твой первый настоящий вечер после возвращения, — произносит он. — За новые начинания.

Мы пьем скотч, темная жидкость прекрасно обжигает, грудь пылает огнем, и все это время наши взгляды не отрываются друг от друга.

— Абсолон, — произносит глубокий голос у нас за спиной.

Мы оба отворачиваемся от бара и видим худощавого темнокожего мужчину с яркими карими глазами, одетого в бордовый смокинг, с длинными черными волосами. Я его не узнаю, но он кажется дружелюбным.

— Онни, — удивленно произносит Солон, и двое мужчин быстро обнимаются. Онни по меньшей мере на тридцать сантиметров ниже Солона, но все равно кажется властным. — Не знал, что ты в городе.

— Всего на пару дней, — говорит Онни с другим акцентом. Может быть, финским. Затем смотрит на меня. — Это, должно быть, печально известная Ленор, — замечает он, но произносит мое имя с яркой улыбкой, в уголках губ едва заметны клыки. — Приятно наконец-то познакомиться.

Онни протягивает руку, я вкладываю свою в его, и он быстро, холодно целует меня в тыльную сторону. Я чуть озадачена тем, насколько дружелюбно тот себя ведет.

— Онни — мой старый друг, — объясняет Солон, и хочется спросить, насколько. — Обитает в Эстонии. И обычно он сначала звонит.

— Ты же знаешь, я люблю сюрпризы, — говорит он со смехом. — Послушай, мне со многими нужно повидаться, но давай поужинаем через пару дней. Я буду умирать с голоду, как только пройдет смена часовых поясов. Так обидно, что нам приходится страдать от этого, да?

Солон ласково хлопает его по спине.

— Тогда я приготовлю для тебя Темную комнату, — предлагает ему Солон.

— Я с нетерпением жду этого, — говорит Онни, его зрачки на мгновение краснеют, прежде чем он кивает на прощание и проходит через весь клуб, чтобы поговорить с парой, сидящей за столом для игры в нарды из тикового дерева.

Этот красный голодный взгляд в глазах Онни что-то разжег во мне. Не совсем голод, но ощущение того, что ты пребываешь в каком-то неведении, будто тебя оставили на обочине.

Наклоняюсь поближе к Солону.

— Я хочу пойти в Темную комнату, — шепчу ему. Он поворачивает голову в мою сторону, его ноздри раздуваются, взгляд острый. — И понаблюдать за кормлением.

Глава 3

Ленор

Солон мгновение смотрит на меня, затем моргает.

— Хочешь посмотреть на кормление? Сейчас?

Медленно киваю.

— Я никогда не видела этого раньше. Хочу посмотреть, что произойдет.

Он поджимает губы, изучая меня.

— Тебе может не понравиться увиденное.

— Ты думаешь, я слишком невинна, чтобы видеть, что делают вампиры? Солон, я видела многое. И сама знаю, на что способна. С тобой и с… другими. — Ужасная вспышка видения моих зубов, вонзающихся в шею Мэтта, проносится в голове, но я быстро отгоняю воспоминания прочь, пока это не вызвало паническую атаку из-за чувства вины.

Вижу, как крутятся колесики в его голове, пытаясь понять, с чем я могу справиться. Затем он говорит:

— Хорошо. — Солон допивает остатки своего напитка и ставит бокал обратно на стойку, окидывая меня взглядом. — Там может быть, э-э, довольно грязно, даже для тех, кто не пьет кровь.

Я залпом выпиваю скотч и ухмыляюсь.

— На мне кожаное платье. Его легко отстирать.

— Не могу сказать того же о моем смокинге, — печально произносит он. — Знаешь, это Том Форд.

Закатываю глаза от того, какой он привереда.

— Знаю. Я видела твой шкаф. У тебя их миллион.

Он берет меня за руку и ведет через клуб. К настоящему времени большинство вампиров вернулись к болтовне и распитию изысканных вин и коктейлей в своих маленьких группах, но некоторые наблюдают за нами, когда мы проходим мимо. Если из-за того, как легко Онни подошел к нам, изменило чье-то мнение обо мне, это не заметно.

«Темная комната» расположена в задней части клуба, рядом со сценой, которая в настоящее время пустует. Вульф стоит возле двери на страже. С нордическими скулами, его ростом и плечами он выглядит очень внушительно, особенно в белом смокинге.

— И что привело вас в мою глушь? — спрашивает нас Вульф, в его золотисто-зеленых глазах пляшут огоньки.

— Там кто-нибудь есть? — спрашивает Солон, указывая на дверь.

— Не стоял бы здесь, если бы не было, — отвечает Вульф, настороженно разглядывая нас. Что касается Вульфа, Эзры и Аметист, то их работа в «Темных глазах» в значительной степени взаимозаменяема. Кто-то охраняет заднюю дверь, кто-то работает барменом, а кто-то отвечает за «Темную комнату». Насколько я понимаю, нынешняя роль Вульфа заключается в том, чтобы работать с людьми-добровольцами и следить за тем, чтобы все прошло благополучно. Очевидно, несмотря на ограничения, вампиры время от времени теряют самообладание и убивают кого-нибудь. Но люди сами идут на этот риск, когда заходят сюда.

— Думаешь, они будут возражать, если Ленор посмотрит? — спрашивает Солон.

Брови Вульфа взлетают к потолку, и он пристально смотрит на меня.

— Хочешь посмотреть?

— Не смогу стать полностью вампиром, если не узнаю точно, что там происходит, — говорю ему, будто бы защищаясь. Что, черт возьми, в этом такого? Они уже много раз объясняли, что там происходит. Несильно отличается от того, как я питаюсь от Солона, просто, вероятно, гораздо более клинично. Например, как сдать кровь в банке крови или что-то в этом роде.

Вульф оглядывается на Солона, как бы спрашивая: «Ты уверен?» Солон просто кивает.

— Тогда ладно, — говорит Вульф, кладя руку на дверь. — Не думаю, что они даже заметят вас.

«Ну и хорошо», — думаю я. — «Надеюсь, у вампиров нету страха зрителей или что-то в этом роде, ведь тогда я испорчу им всю трапезу».

Вульф открывает дверь, и мы с Солоном входим в полутемную комнату. Запахи крови и секса бьют меня по лицу, прямиком в мозг, и без того заставляя мои чувства работать на пределе.

— Стучите, если захотите выйти, — произносит Вульф, прежде чем захлопнуть за нами дверь.

О мой бог.

Кровь.

Кровь абсолютно повсюду, она разбрызгана по стальным полам, по стенам. Но не это заставило мою челюсть отвиснуть до пола, а щеки запылать.

Прямо перед нами был очень мускулистый, очень обнаженный мужчина-вампир с прикованными к стене руками. И цепи достаточно длинные, чтобы он мог обхватить за талию миниатюрную брюнетку. Она тоже обнажена, глаза зажмурены, рот открыт в стонущем экстазе. Ее спина вся в глубоких порезах и кровоточит, и время от времени вампир наклоняется вперед и слизывает кровь с ее спины. На мгновение он встречается со мной взглядом, но кажется, что смотрит сквозь меня. У него потерянное выражение его лица из-за жажды крови.

Они не одиноки в своих кровавых страстях. В задней части комнаты стоит черная тахта, а на ней лежит на спине женщина больших размеров с великолепной грудью, тоже полностью обнаженная. И от нее питаются два вампира. У нее во рту член одного, он трахает ее и свободно пьет из ее кровоточащего запястья.

На другом конце комнаты вампирша в зеленом сверкающем платье прикована цепью к стене, ее белокурая голова расположена между ног женщины. Вампирша впивается пальцами в бедра так резко, что у той течет кровь, маленькие капельки стекают на стул, и наслаждается женщиной, как будто та — главное блюдо. Она поднимает голову, с ее рта капает кровь, все лицо измазано, вампирша буквально пожирает ее. Или, по крайней мере, высасывает досуха.

Тепло разливается между ног, моя мокрая киска болезненно пульсирует, как будто внутри включили что-то.

И я знаю, что Солон чувствует этот запах, потому что он глубоко вдыхает и притягивает меня к себе, отчего ощущаю, как его стояк прижимается к изгибу моей задницы.

— Я же говорил тебе, что это не для слабонервных, — шепчет он мне на ухо, грубость его голоса заставляет мои бедра сжаться еще крепче.

— Ты не говорил мне, что здесь будет оргия, — с трудом выдавливаю я, не в силах оторвать взгляд от всей этой крови, пиршества и секса, хотя знаю, что должна. Ради себя же. Адреналин и похоть настолько переполняют меня, боюсь, что могу начать нападать на Солона прямо здесь и присоединюсь к их маленькому празднику секса.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит он сквозь стон, прикусывая мочку моего уха и сильнее вдавливая в меня свой член. — Но я кормлюсь секретно. Всегда так делал.

— Ты знаешь, как сильно я хочу трахнуть тебя прямо сейчас? — хрипло спрашиваю я.

— Если наши желания совпадают, то да, — говорит он сквозь рычание. Затем отстраняется, чтобы поднять руку в воздух, создавая огненный проем.

Обычно я бы протестовала против того, чтобы заходить в «Черное солнце», но, честно говоря, судя по тому, как мои гормоны разрывают мозг на части и лишают рационального мышления, не думаю, что мы даже поднялись бы наверх, в спальню, прежде чем наброситься друг на друга.

Мы проходим сквозь пламя, и мир становится черно-белым и безмолвным. Безумие кормления превращается в корчащиеся призрачные фигуры. Видно, что они трахаются, но стоны заглушились.

И я возбуждена больше, чем когда-либо в своей жизни.

Впрочем, мне необязательно напоминать об этом Солону.

Он грубо хватает меня за челюсть, накрывая мой рот в жестком, неистовом поцелуе, пока я не начинаю двигаться назад, назад, назад по стальному полу, и моя голова не ударяется о стену.

Мы оба питались на днях, но я все равно становлюсь дико голодной, вцепляюсь в него, отчаянно желая выпить его кровь, кончить, трахнуться, сделать все, что угодно, и по тому, как он обращается со мной, я знаю, что он чувствует то же самое.

Солон тянется руками к лифу моего платья, готовый сорвать его, но мне удается сказать:

— Подожди. Не порти. — Счищать кровь с кожаного платья — одно дело, а разорвать его в клочья — совсем другое. Я бы не прочь надеть его снова.

Он протестующе ворчит, его пальцы двигаются так быстро, что мне кажется, будто по спине пробегает порыв ветра, а затем платье падает к моим ногам, оставляя меня полностью обнаженной, и он внезапно тоже оказывается голым, смокинг свален в кучу.

Непонятное чувство переполняет, видя Солона здесь в таком виде. Не только в черно-белом мире, окрашивающего наши тела в разные оттенки серого, но и в нем, стоящем в этой стерильной комнате, совершенно обнаженным. Он стоит, тяжело дыша, с напряженными мышцами, твердым членом, беспорядком в волосах, и выглядит абсолютно диким, как будто вот-вот набросится на меня и разорвет на части.

«Он выглядит как зверь». Я не могу не думать об этом. Несмотря на то, что внутри него живет настоящий зверь, которого лишь мельком видела, когда он по-королевски трахал меня, немного хочется снова пробудить в нем этого зверя. Солон предупреждал, что я не смогу укротить монстра внутри него… но кто сказал, что мне вообще хочется этого?

Тянусь вниз, чтобы снять туфли на каблуках, совершенно не стесняясь того, что я такая голая и выставлена напоказ, когда из его груди вырывается низкий горловой звук.

— Не надо. Не снимай обувь.

Мои брови поднимаются. Ну ладно. Делаю мысленную заметку почаще носить каблуки.

Он делает хищный шаг ко мне. Затем еще один. Мои глаза продолжают перескакивать с его твердого члена, покачивающегося в такт томным движениям, на пристальный взгляд, который горит так горячо и глубоко, что создается ощущение, будто я вот-вот выйду с ним на новый уровень.

Черт, у меня практически течет между ног от этой мысли.

— Иди к цепям, — говорит он низким и грубым голосом.

Я оглядываюсь через плечо. Вижу призрачную светящуюся фигуру закованного в цепи мужчины-вампира, все еще трахающего женщину, хотя из-за того, как здесь течет время, все происходит как в замедленной съемке.

— К свободным, — поясняет Солон.

Теперь моя вторая бровь приподнимается.

— Ты хочешь, чтобы я посадила тебя на цепь?

Он одаривает меня злой ухмылкой.

— Ни за что.

«Раскомандовалась, тоже мне».

С трудом сглатываю и смотрю на цепи на стене, гладкие металлические звенья ведут к мягким наручникам. До того, как встретила Солона, я занималась только ванильным сексом, а сейчас… ну, не знаю, как, черт возьми, классифицировать нашу сексуальную жизнь. Но заковать меня в цепи в комнате для кормления вампиров — еще и в «Черном солнце» — это совершенно другой уровень. Это переносит мой сексуальный опыт от ванильного ко всем другим вкусам, что есть у «Ben &Jerry's^3»…

Тем не менее, нельзя отрицать, что голод уже нарастает внутри меня. Я готова сделать все, о чем он меня попросит, лишь бы мы оба кончили. И уже примирилась с этой чудовищно похотливой стороной Ленор.

— Что мне сделать? — спрашиваю.

Он двигается так быстро, что выглядит как размытое пятно. Внезапно прижимает меня спиной к стене, наручники защелкиваются на моих запястьях, и Солон хватает меня за волосы, сжимая их в кулак, прежде чем толкнуть вниз, пока не оказываюсь на коленях, цепи натягиваются. Теперь я поняла, для чего нужны черные кожаные коврики.

— Соси, — шипит он.

Мои глаза расширяются.

И я повинуюсь.

Поскольку не могу дотянуться до его члена руками, все, что могу сделать, это открыть рот. Солон крепче вцепляется в мои волосы, притягивая голову вперед, другой рукой сжимает свой ствол, направляя в мой рот. Его член проскальзывает мимо моих губ, все глубже и глубже, пока не начинаю задыхаться. Слава богу, рвотный рефлекс ослаб с тех пор, как я стала вампиром.

Я ненадолго закрываю глаза и позволяю ему трахать меня, член проникает все глубже и жестче с каждым толчком. Время от времени смотрю на него снизу вверх, особенно в те моменты, когда он становится грубее и голосистее, издавая похотливое ворчание. Мне нравится видеть, как его голова запрокидывается назад, обнажая шею. Я наблюдаю, как кровь пульсирует в вене на его горле, представляю, какая она горячая. Хочу пить из него и при этом отсасывать.

Но я ничего не контролирую. Никогда не делала минет без рук, так что полностью нахожусь в его власти. Его член неумолимо входит в мой влажный рот и выходит.

Потом я чувствую, что мои клыки начинают удлиняться, их острые кончики раздирают линии вен вдоль его ствола.

Дразнят.

Жаждут.

Солон издает низкое шипение, его ногти впиваются мне в кожу головы, и он смотрит на меня сверху вниз лихорадочными глазами, обезумев от вожделения.

«Можно?» — ласково спрашиваю я мысленно.

Его зрачки становятся ярко-красными, — это единственный цвет в этой комнате.

— Да, моя дорогая, — отвечает он.

«Питайся мной».

Я улыбаюсь вокруг его члена, а затем нежно вдавливаю клыки, пока они слегка не прокалывают кожу, втягивая его сладкую кровь.

Он громко выдыхает, этот низкий рокочущий звук исходит из глубины его груди, но нравится ему это или нет — сейчас это меня волнует меньше всего. В тот момент, когда его кровь попадает на мой язык, все, о чем могу думать, — это голод, который вышел из-под контроля. Я эгоистична и ненасытна, мои клыки вонзаются все глубже, кровь заливает рот.

Я сосу, глотаю и наслаждаюсь его членом, как изголодавшаяся, а его ногти впиваются мне в голову так сильно, что ранят кожу, и кровь начинает стекать по щекам. Чувствую боль и притормаживаю, отодвигаясь назад. Нельзя увлекаться.

Я жадно глотаю его кровь, его жизненную силу и пытаюсь контролировать себя, пряча клыки, продолжая сосать его всеми возможными способами.

— Черт! — хрипит Солон, проталкивая свой член так глубоко мне в рот, что его яйца прижимаются к моему подбородку, и напрягается, вероятно, скоро кончит. Кровь стекает по моим губам, он начинает трахать меня сильнее, а затем комната наполняется ревом, когда его настигает оргазм.

Это самый охрененно сексуальный звук и совершенно безумный, именно такой, как я люблю. Большую часть времени он хорошо себя контролирует, а когда тот кончает, я, наконец, вижу под холодной и расчетливой внешностью альфы — дикого, первобытного, агрессивного вампира.

Я проглатываю его, каждую частичку. Сперма попадает мне в глотку, когда его толчки замедляются, и он убирает пальцы с моей головы. Потом медленно выходит, и я смотрю на него снизу вверх, чувствуя, будто кончила сама, ведь мой голод удовлетворен.

Солон опускается на колени рядом со мной, а затем хватает меня за лицо, размазывая кровь, целует крепко и неистово.

Затем отстраняется, мои веки тяжелеют, когда тот ищет мои глаза.

— Я не причинил тебе боли? — спрашивает он, проводя пальцами по моим волосам.

Я качаю головой.

— Лучше спросить, сделала ли я тебе больно?

Уголок его красивого рта приподнимается.

— Да, сделала. И я хотел этого. — Затем он слизывает кровь со своих губ. — Возможно, ты позволишь мне сделать то же самое с тобой.

Я сглатываю, ощущая пульсацию между ног, давление автоматически усиливается при этой мысли.

— Хорошо, — говорю я, затаив дыхание.

Его ноздри раздуваются, зрачки горят алым.

— Поднимайся на ноги.

Благодаря вампирской грации, я могу легко подняться на ноги, даже на каблуках, с руками в цепях.

Солон продвигается вперед на коленях к моей промежности, смотрит снизу вверх с огнем, который опаляет кожу. Протягивает свои большие грубые руки и обхватывает ладонями мои груди, пощипывая и сжимая соски, пока я не начинаю задыхаться. Затем медленно скользит своими ладонями по моему животу и вниз между бедер.

— Раздвинь ноги шире, — бормочет он, не сводя с меня глаз.

Я подчиняюсь, принимая настолько широкую стойку, насколько это возможно на высоких каблуках.

Солон обхватывает меня за бедра, кладет руку мне на поясницу, чтобы удержать на месте, затем погружает свой рот мне между ног.

И все еще смотрит снизу вверх.

Не прерывая зрительного контакта.

Я дрожу от пронизывающей до костей интимности всего происходящего. От того, как глубоко он заглядывает мне в душу. От того, что я никогда не была бы такой уязвимой и доверчивой ни с кем другим. И как раз в этот момент, Солон губами касается клитора, а руку тянет вверх и раскрывает меня для него.

Блядь.

Я зажмуриваю глаза и приоткрываю рот. Его язык опускается ниже, и он вылизывает влажную широкую дорожку. Звук такой громкий в тишине чужого мира. Мгновение я покачиваюсь на каблуках, пытаясь удержаться на ногах, цепи гремят, а затем Солон сжимает меня сильнее, и его язык проникает глубоко внутрь.

Громко вскрикиваю, выгибая спину, плотина готова прорваться, но он как раз вовремя отводит лицо. Солон обдувает горячим воздухом мой клитор, что заставляет меня пульсировать от глубокой, восхитительной боли, и я смотрю на него сверху вниз, видя, как тот лукаво улыбается.

— Подразни, — прошу ему, мой голос срывается от вожделения и затаенного отчаяния.

На это он ничего не говорит. Ему это и не нужно. Солон точно знает, что делать. Я всегда кончаю с ним так чертовски легко, что для меня не редкость кончать несколько раз подряд, но он любит растягивать это как можно дольше. Принц тьмы; король эджинга^4.

Затем мой вампир опускает голову глубже, просовывает язык внутрь меня, и я почти кричу от того, как сильно хочу кончить, так сильно хочу, чтобы он снова прикоснулся к моему клитору.

И тогда он это делает.

Своими клыками.

Острый укол на мгновение застает меня врасплох, и я втягиваю воздух, задерживая его в груди, пока он нежно проводит клыками по моему клитору.

Взад-вперед. Взад-вперед.

Так дерзко. С жаждой.

И я жду, жду, когда он попробует.

Солон вонзает клыки в мою кожу.

— Блядь! — кричу я, мой голос застревает в горле. Боль от укуса острая, глубокая и нежная, и она затмевает мой разум. Жалит и пульсирует, а затем успокаивает самым приятным образом, как будто каждая вспышка агонии — это свой собственный оргазм, собственный прилив облегчения. С каждым точным укусом, с каждым сильным всасыванием я поднимаюсь на новые высоты, пока сильно не кончаю, извиваясь на его лице, ерзая на его рту, как одержимая.

И Солон поддался жажде крови, точно так же, как и я ранее. Если он не сможет восстановить контроль, что ж, думаю, есть способы умереть похуже, чем во время бесконечного оргазма.

В конце концов, каким-то образом Солону удается прийти в себя. Не знаю, как долго я здесь стою, а тот пирует надо мной, посасывает мой клитор, пьет кровь, заставляя кончать снова, и снова, и снова, но кажется, что все мышцы моего тела напряжены, и колени вот-вот подогнутся.

— Солон, — зову я, прерывисто дыша, — я не могу.

А потом я падаю вперед, и он подхватывает меня на руки, как раз в тот момент, когда цепи натягиваются, сжимая мои запястья. Потом поднимает меня, убирает волосы с моего лица, смотрит дикими глазами, с кровавыми губами.

— Ты в порядке? — спрашивает Солон, тяжело дыша, его беспокойство борется с голодом.

Мне удается кивнуть.

— Ты буквально заставлял меня кончать до упаду. Так что да, я в порядке.

Солон самодовольно ухмыляется. Затем наклоняется, целует в лоб и встает на ноги, поднимая меня обратно. Я прислоняюсь к его теплой твердой груди, слышу, как замедляется биение его сердца, и он снимает с меня цепи, пока я снова не становлюсь свободной. Встряхиваю руками, чтобы вернуть им чувствительность.

— Теперь ты знаешь, что здесь происходит, — говорит он мне, проводя тыльной стороной пальцев по моей щеке. — Ты не была так уж шокирована, как я подозревал.

— Ты уже должен был это знать обо мне, — говорю ему, хотя, да, это было шоком для моего организма. Шок для девушки, которой была раньше. Но я больше не она. Я принадлежу Солону, телом, душой и кровью.

Он прочищает горло.

— Может, приведем себя в порядок и вернемся на вечеринку? Хотя не хочется вообще никуда идти.

— Мне тоже. — От энергии и адреналина я чувствую себя такой чертовски живой.

Мы приводим себя в порядок, одеваемся и возвращаемся в реальный мир.

Глава 4

Абсолон

— Мистер Ставиг, — окликает Ивонн, когда я иду по коридору. Останавливаюсь, и она догоняет меня. Один плетется за ней, как будто та его хозяйка. — Гость, которого вы приглашаете сегодня на ужин. Он человек или вампир?

— Вампир, — отвечаю я.

— Значит, не нужно, чтобы я готовила? — спрашивает она, и я улавливаю исходящее от нее разочарование. Видимо, ужасно скучно быть поваром для множества вампиров, ведь мы редко садимся за стол, чтобы поесть.

— Боюсь, что нет, — говорю я, надеясь успокоить ее улыбкой. — Но если мне что-нибудь понадобится, то я обязательно дам знать.

Кажется, это ее радует. Она кивает мне и убегает на кухню. Один следует за ней по пятам. Я не должен обижаться на то, что он предпочитает проводить все свое время с моей экономкой, потому что та кормит его объедками, хотя и говорит, что это не так. Она не знает, что я чувствую, когда люди врут.

И чувствую запах в дыхании Одина. Удержать его на сыроедении в этом доме оказывается практически невозможно.

Я игнорирую отсутствие лояльности у своей собаки и направляюсь вниз по лестнице в «Темные глаза», зная, что мой гость, Онни, может появиться в любую минуту. Пунктуальность не является сильной стороной вампиров, но смена часовых поясов может нарушить его расписание.

Я вхожу в двери, чувствуя, как сила защитных чар проходит сквозь меня, и замечаю, как Вульф закрывает дверь в «Темную комнату».

— Тебе удалось найти кого-то из списка? — спрашиваю я, кивая на дверь.

— Всегда кто-нибудь да соглашается, — говорит он.

Несмотря на то, что у нас назначены ночи для кормления, мы работаем со списком доверенных людей-добровольцев. Я никогда до конца не пойму, почему люди хотят, чтобы пили их кровь, ведь они ничего от этого не получают, но не осуждаю их фетиш. И если бы не они, вампиры не смогли бы жить в Сан-Франциско. Безопасное место для кормления означает, что вампиры могут сосуществовать с людьми, не вызывая подозрений. Если бы каждый вампир должен был выходить и убивать, чтобы остаться в живых, начало бы накапливаться много мертвых тел, и именно на вампиров стали бы указывать пальцами. Такое случалось в большинстве городов по всему миру, но не в этом, и все благодаря мне.

— Рад, что с его ужином разобрались. Где Эзра? — спрашиваю я, поправляя запонки. — Как мы будем развлекать гостей без бармена?

— Ему пришлось уйти, — говорит Вульф. — Попробуй сам как-нибудь. Мне трудно поверить, что ты не был барменом в какой-нибудь из своих жизней.

Он одаривает меня своей фирменной улыбкой, а затем направляется к бару, чтобы приготовить напиток.

— Ты прав, — делюсь я, следуя за ним. — Я недолго работал барменом в Копенгагене. Но только потому, что пытался сблизиться с ведьмой, которая часто посещала бар. Мои напитки были чертовски ужасными.

— В это мне тоже с трудом верится, — возражает Вульф, и по чертовой искорке в его глазах я понимаю, что тот еще не закончил издеваться надо мной. Он берет бутылку скотча «Lapraigh» за баром, а затем стакан. Откручивает пробку. — Видишь, это легко. Сначала снимаешь пробку, потом наливаешь себе в стакан.

Я смотрю на него, отказываясь смеяться.

— Очень забавно, — сухо произношу я.

Вульф морщится, наливая скотч и пододвигая стакан ко мне.

— Вау, ты такой сердитый, когда Ленор нет рядом, знаешь это? Я и забыл, каким ты был сотни лет назад.

— А ты ведешь себя как придурок, когда Аметист нет рядом, — огрызаюсь я в ответ, беря скотч. В эту игру могут играть двое. Ленор и Аметист обе сегодня вечером устраивают девичник в баре или что-то в этом роде. Не буду отрицать, что я не в лучшей форме, когда рядом нет Ленор, но Вульф будет отрицать, пока рак на горе не свиснет, будто Аметист тут вообще не причём.

— Аметист? — говорит он небрежно. Слишком небрежно. — Я даже не заметил, что она ушла. У них девичник, да?

Я просто моргаю, глядя на него. Он знает, что да. И я не собираюсь упрекать его. Что бы Вульф ни чувствовал к Аметист, это не мое дело. Небеса знают, сколько раз Ленор упоминала о них в моем присутствии, как будто они не просто живут в этом доме, а являются героями какого-то реалити-шоу о знакомствах. Она убеждена, что они родственные души, и всякий раз, когда я твержу, что отношения людей и вампиров никогда хорошо не заканчиваются, та игнорирует это. Оказывается, моя полуведьма — неисправимый романтик.

— Да, девичник, — подтверждаю я через мгновение. — Ленор полезно выбраться из дома.

Вульф кивает, наливая себе выпить.

— Ты беспокоишься о ней.

Я медленно кручу стакан со скотчем в руке, рассматривая логотип «Темных глаз».

— Ей сложно адаптироваться.

— Ты забываешь, что она всего лишь наполовину вампир и всю свою жизнь воспитывалась как человек.

— Я этого не забываю, — огрызаюсь на него. — Я был рядом. Видел, как ее воспитывали.

Он приподнимает бровь.

— Тогда, возможно, ты забываешь, что это трудное время для любого вампира, который находится в процессе Перерождения. — Мой взгляд становится жестче, но Вульф продолжает. — И да, я знаю, что ты не такой, как большинство из нас. Серьезно. Но ты сказал, что не помнишь, каково было, когда Скарде обратил тебя. Ты забыл.

— Я заблокировал воспоминания, — говорю я тихим голосом.

— В любом случае, ты не помнишь. А я помню, что со мной было. Это чертовски тяжело, хотя я всю свою жизнь знал, что произойдет, когда мне исполнится тридцать пять. И видел, как то же самое случилось с моей сестрой, когда той исполнился двадцать один год, затем с братом. И к подобному никак не подготовишься. А Ленор прошла через это без всякого предупреждения, и никто из нас точно не знает, каково это для нее, потому что в нас нет ведьминой крови. Я считаю, она приспосабливается так хорошо, как только может, старина.

Я вздыхаю.

— Да. Это верно. Но я все равно беспокоюсь. Ее тело приспосабливается, но разум… и сердце. Не уверен, что она создана для такого образа жизни. Ленор слишком… мягкая.

— Она очень мягкая, — соглашается он, выпив. — Но именно поэтому ты в нее влюблен. Потому что столетия твоей жизни были тяжелые.

И неумолимыми. Годы были неумолимы.

— Я так сильно люблю ее, что даже не понимаю, как это возможно, — тихо признаюсь я, глядя в никуда.

Чувствую на себе удивленный взгляд Вульфа. Между нами воцаряется тишина. Хотя вампиры по натуре довольно эмоциональны и экспрессивны, я никогда не разглагольствовал о чем-то столь личном. Возможно, мягкость Ленор действует и на меня.

Не уверен, что мне это нравится. Нужно оставаться жестким во многих отношениях.

— Что ж, — говорит Вульф через мгновение, прочищая горло, — если тебе от этого станет легче, любовь не понимают даже люди, не говоря уже о нас. Возможно будет лучше, если это и останется тайной. — Я допиваю свой напиток, и он наклоняется через стойку, наливая мне еще. — И не беспокойся о Ленор. В конце концов, она придет в себя. Просто на это может потребоваться время.

— Знаю. Но тогда почему мне кажется, что время на исходе? — спрашиваю я, не в силах игнорировать мрачное предчувствие, которое не дает мне покоя с тех пор, как произошел инцидент с Яником. — Рядом с ней я болезненно ощущаю эти секунды, минуты, часы, дни, как будто время теперь ограничено, а не бесконечно.

— Может быть, это потому, что мы не знаем, насколько она бессмертна, — указывает он. — Мы знаем, что можем жить вечно, если захотим и только если будем осторожны. А как это работает с наполовину ведьмой, наполовину вампиром? Сколько сможет выдержать ее организм? Есть три способа убить нас, а сколько ее? И даже без этого, как долго она проживет естественным путем? Сто лет? Пару сотен?

Ленор сама задавалась этими вопросами, на которые ни у кого из нас не было ответов. Гибриды человека и вампира могут жить долго, как, например, мой брат Калейд, первый обращенный вампир от отца. Со временем его человеческая сторона исчезла. Но он тоже исключение. Большинство прямых гибридов не живут вечно, и их легче убить. Мой брат выделяется благодаря отцовской крови. Крови, созданной самим дьяволом, той же крови, что течет во мне.

— Может, в этом все и дело, — размышляю я. — Или просто придется ждать, когда упадет вторая туфля. Ты же знаешь, что мой отец не закроет глаза на то, что она сделала.

Вульф расплывается в улыбке.

— О, хотел бы я видеть его лицо, когда он узнал, что маленькая Ленор превзошла его Темный орден. Испепелила. — Затем Вульф хмурит брови. — Но ты же знаешь, что он не может покинуть свою родину.

— Не может? Или не станет? Две разные вещи, Вульф. И независимо от этого, кого — или что — бы он ни послал сюда, это будет намного, намного хуже, чем Яник.

Он пожимает плечами.

— Я буду готов к ним. Ты тоже.

— Но будет ли Ленор?

— Я бы не стал недооценивать ее, Солон. Это и была ошибка твоего отца.

Возможно, он прав, но это не успокаивает. Черт возьми, я не создан для этого сентиментального дерьма.

Внезапно мой нос наполняется запахом аниса, и Вульф быстро кивает мне. Онни здесь.

Он шагает через клуб к задней двери и стучит. После первого визита вампиры получают ключ-карту, которая дает им доступ через парковку с задней стороны дома, но им все равно приходится стучать, чтобы войти внутрь. Их должны пригласить.

— Онни, — говорит Вульф, открывая дверь для нашего гостя. — Заходи.

Онни заходит внутрь, одетый в темно-розовый костюм. С его темным оттенком кожи, светлыми глазами и длинными черными волосами, жилистым и изящным телом, Онни пытается казаться другим, этаким эксцентричным чудиком, а не вампиром. У него это получается, но из-за того, что он такой запоминающийся, ему приходится менять свой внешний вид каждые тридцать лет или около того. В последней версии, когда он жил в Хельсинки в 1960-х годах, у него было фиолетовое афро, которое ему очень нравилось, но думаю, что он больше обожал свой напудренный парик, который тот носил во Франции в конце 1700-х годов, по образцу и подобию его дорогой подруги Марии-Антуанетты.

— Отличная вечеринка была прошлой ночью, — говорит Онни, занимая место рядом со мной в баре. — Я был так очарован этим вампиром с Аляски, что забыл пожелать спокойной ночи.

Вульф протягивает скотч.

— Пойдет?

— Я бы выпил хорошего красного, прости за мои придирки. Что-нибудь из Бордо? Старое?

— Какого года? — спрашиваю я. В подвале есть винный погреб, но мне не очень хочется отправляться на поиски редких сортов вин.

— Любого, старше того, что можно купить в винном магазине, — говорит он.

— У меня есть каберне Совиньон 90-х годов, Напа, — говорю ему, когда Вульф наклоняется и достает его. — Ты в Калифорнии, Онни. Можешь заказать свое бордо в Европе.

Вульф наливает нам всем по бокалу, поскольку открывать бутылку только для одного человека — такая себе трата.

— Итак, — говорю я, смакуя вино. И практически ощущаю погоду в день сбора винограда. Солнечный свет после утреннего тумана. Густого и холодного. — Что привело тебя сюда, Онни? Обычно ты не приезжаешь без каких-либо новостей с родины.

Он улыбается мне, обнажая ослепительно белые зубы.

— Абсолон, серьезно. Друг не может приехать, чтобы поздороваться?

— Ты не любишь хандрить из-за смены часовых поясов для того, чтобы просто поздороваться. Достаточно было бы электронного письма.

Его улыбка поникла. Он делает долгий, осторожный глоток вина, а затем проводит языком по зубам.

— Довольно вкусно. Я и забыл, как сильно люблю калифорнийское красное, — замечает он. Затем пристально смотрит на меня. — Были некоторые, э-э, неприятности. Скарде продолжает создавать свою армию. Темный орден или что-то еще, не знаю. И Калейд тоже не знает.

Я выпрямляюсь, чуть не клацая зубами при упоминании имени моего брата.

— Калейд? Ты с ним общался?

Онни кивает.

— Он вернулся в Хельсинки, навсегда. Правит своим собственным насестом. Кажется, теперь у него та же цель, что и у тебя, как и у всех нас.

Я хмурюсь.

— И какая?

— Убить твоего отца.

Я чуть не смеюсь.

— И ради этого ты проделал весь путь? Несешь полную чушь.

Онни вздрагивает от выражения моего лица, которое, видимо, убийственное. Именно так я себя и чувствую сейчас.

— Это не чушь. Он отделился.

— Когда это случилось? — спрашивает Вульф, тоже не веря своим ушам. Калейд, золотое дитя моего отца, был рядом со Скарде с самого начала. Эти двое не разлей вода.

— Пару лет назад, — говорит Онни.

Я качаю головой, горький привкус во рту перекрывает вкус вина.

— Невозможно. Я бы уже знал.

— А я убедился, — возражает Онни. — Я был в Хельсинки, жил с ним в Красном мире. У него есть свои планы. Клянусь тебе.

— Я думал, ты в Таллине, — ворчу я.

Он качает головой.

— Калейд пожелал моего возвращения.

Финляндия долгое время была родиной моего брата. Отец живет дальше на севере, там, где финская и норвежская границы пересекаются за полярным кругом. Калейд веками метался между этими двумя местами.

— И твой отец переехал, — продолжает Онни, возможно, улавливая мои мысли, как делают некоторые вампиры. — Его больше нет в деревне, он уехал на север. Отступил еще дальше в Красный Мир, так далеко, что даже Калейд не может его найти. Тот догадывается. Скарде догадывается, что хочет Калейд, поэтому делает все возможное, чтобы предотвратить это. Там он сможет создавать свои армии без чьего-либо вмешательства, но… — Онни замолкает.

Никто из нас не знает наверняка, с кем именно Скарде заключил сделку о вечной жизни, когда стал первым вампиром. Я предполагаю, что с дьяволом или какой-то темной, всезнающей злобной силой. Ходили слухи, что эта темная сила помогала Скарде все время, или что он был не более чем марионеткой на протяжении веков. Поскольку мои воспоминания об отце окрашены безумием и ненавистью, я не знаю, имел ли тот полную свободу действий или нет. Полагаю, это никогда не имело особого значения. Мой отец — фактический король, которому подчиняются почти все вампиры, независимо от того, кто на самом деле стоит за ним.

— Мой отец не отступил бы, — медленно произношу я. — Он всегда желал сохранить контроль, быть в пределах досягаемости своих подданных. Проникнуть так глубоко в другие миры, где даже Калейд не сможет добраться до него… Скарде рискует потерять власть. Откуда он знает, что вампиры вместо этого не начнут подчиняться Калейду?

Онни пожимает плечами.

— Калейд задавался тем же вопросом. Значит, на это должна быть причина. Серьезная причина. Вот почему я здесь. Убедить тебя приехать в Хельсинки, чтобы ты мог объединиться со своим братом и положить этому конец.

Я смотрю на Онни так, словно он, черт возьми, выжил из ума, потому что он не может всерьез говорить эти слова.

— Ты же шутишь. Объединиться? Ты понимаешь, как нелепо это звучит?

— Понимаю, но я серьезно. Посмотри на меня, Абсолон, увидишь, что это так.

Вампирам трудно лгать друг другу. Трудно, но не невозможно.

— Ты хороший человек, Онни, но ты тупой, как чертов столб. Ты действительно думаешь, что я поеду в Финляндию, поверив твоим словам, будто Калейд хочет работать со мной?

Онни выглядит обиженным.

— Ты мне не доверяешь?

— Нет, — резко говорю ему. — Я никому не доверяю. Именно поэтому я все еще жив, — делаю паузу, изучая его мгновение. Онни говорит правду, и это странно, но он может убеждать сам себя. — Ты ведь понимаешь, что это похоже на ловушку, верно? Калейд спрашивал обо мне, или это твоя идея?

Онни смотрит мне прямо в глаза.

— Он спрашивал о тебе. Сказал привезти тебя в Хельсинки, если смогу.

Я прищуриваю глаза, волосы встают дыбом.

— Привезти меня? — холодно повторяю я. — Любыми средствами?

Он криво улыбается мне.

— Ты же знаешь, что это было бы невозможно. Я лишь могу отстаивать его правоту и вежливо упрашивать.

Я колеблюсь.

— Он упоминал Ленор? — спрашиваю я.

— Твоя малышка-ведьма? — спрашивает Онни. Если бы я не уловил нежность в его голосе, то, вероятно, разорвал бы его надвое за использование такой снисходительной фразы. — Нет.

Хм-м-м. Калейд должен знать, что Ленор уничтожила Яника, но если он не спрашивает о ней, то, по крайней мере, она не является мишенью. Если бы это была ловушка. А я уверен, что это она и есть.

— Что ж, ты знаешь мое мнение, — говорю Онни, прежде чем допить вино и подняться на ноги. — Не думаю, что ты лжешь, но вряд ли можешь винить меня за то, что я не доверяю своему брату. Если бы он правда хотел — нуждался — в моей помощи, он доказал бы это, приехав сюда, в мои владения. Для меня поехать в Хельсинки — равносильно тому, чтобы лезть в петлю. И, прости, но моя жизнь только что вновь приобрела краски. Не хотелось бы так скоро помирать.

Я смотрю на Вульфа, не забывая быть хорошим хозяином.

— Как думаешь, ужин для Онни уже готов?

Онни выпрямляется, глаза широко раскрыты от возбуждения, зрачки краснеют от голода.

— О, я и забыл. Не помню, когда в последний раз пил американскую кровь. Пожалуйста, скажите мне, что это мужчина. Молодой.

— Так быстро нельзя выбрать, кого хочешь, — осаждает его Вульф. — У нас есть женщина, которой чуть за тридцать. Жаль тебя разочаровывать.

Онни отмахивается от него и встает со своего места.

— Никакого разочарования. Я уверен, она будет великолепна на вкус. Кроме того, — он обводит жестом комнату, — все это так… аккуратно и удобно, когда нет тел, от которых нужно избавляться. Конечно, теряются острые ощущения от убийства, но видимо, согласие в наши дни популярно. Кстати, Абсолон, Калейд начал копировать тебя.

Я приподнимаю бровь.

— Копировать меня?

— Чуть-чуть. — Он сжимает большой и указательный пальцы вместе. — Теперь у него есть логово за пределами Красного мира. Несколько людей, которых он любит держать рядом. Они живут с ним. Калейд питается от них. Да еще и по их собственной воле. Ничем не отличаются от твоих маленьких волонтеров. Раньше он был ненасытен, возможно, набирался сил для борьбы с вашим отцом, настолько, что полиция Хельсинки начала поднимать тревогу из-за серийного убийцы в городе. На какое-то время тот начал ввозить русских из Санкт-Петербурга, но это стало немного рискованно. Полагаю, твой, э-э, респектабельный подход к кормлению сказывается на нем.

— Поверю в это, когда сам увижу, — говорю я, кладу руку ему на плечо и веду его к донору в «Темную комнату».

И даже не видя, я начинаю догадываться, что это правда.

Глава 5

Ленор

— Вау. Ты чертовски пьяна, — замечает Аметист, кладя мою руку себе на плечо. — Прям серьезно.

— Ты тоже, — напоминаю ей. Не могу нормально идти, так что мне нужна ее поддержка, но радуюсь. Черт возьми, я сделала это. Выпила столько много, что снова почувствовала себя человеком.

— Я под кайфом, — говорит Аметист. — Счастливая, навеселе. Но при этом достаточно трезвая, чтобы поймать нам такси и поехать домой.

Полагаю, она права, хотя мне и нравится гулять. Мы начали наш поход по барам в Кастро, а закончили здесь, в Аппер-Хейте. Я не хотела идти в «Монастырь», потому что он напоминал о плохих временах. Поэтому мы забежали в несколько заведений на Хейт-стрит, заказывая шоты.

Ладно, возможно, я единственная их пила. И была полна решимости напиться до чертиков, а из-за моей вампирской стороны потребовалось много алкоголя, чтобы довести себя до такого состояния. Но, ставлю один балл в свою пользу, текила сработала.

И, честно говоря, мне это было очень нужно. Когда Аметист сказала, что мы должны пойти на девичник, о котором говорили уже некоторое время, я ухватилась за этот шанс. Мне просто хотелось выпустить пар, хоть раз почувствовать себя нормальной, заняться тем, чем занималась раньше.

По большей части, это сработало. Мы говорили о жизни, о нормальной жизни, о том, что существует за пределами дома. Говорили о бывших, о друзьях (хотя я старалась особо не распространяться на эти две темы, учитывая, насколько свежи раны), говорили о наших семьях. Я была откровенна с ней о своих отношениях с Солоном (она буквально единственная, кто могла понять, каково это — быть с вампиром), но что бы ни говорила, не могла заставить Аметист открыться о ее чувствах к Вульфу.

Я знаю, что чертовски любопытная, но ничего не могу с собой поделать.

— Эй, — привлекаю внимание Аметист, когда мы стоим на обочине, и она достает свой телефон. Я чувствую себя смелее из-за текилы.

— М-м-м? — отзывается она, постукивая большими пальцами по экрану.

— Тебя, эм, совсем не беспокоит, что я была близка с Вульфом?

Ее глаза на мгновение расширяются, она смотрит на свой телефон. Сглатывает, а затем бросает на меня украдкой взгляд.

— А тебя беспокоит? — спрашивает Аметист.

Я пожимаю плечами.

— Не очень. Я не думаю об этом. Ну и все равно помню только отрывками. Но это случилось, и я знаю, что ты чувствуешь к нему. Не хочу, чтобы ты ненавидела меня или считала это странным, или…

Она поднимает руку, чтобы я заткнулась.

— Во-первых, Вульф для меня друг, не более. — Угу, конечно. — Во-вторых, я не ненавижу тебя и не считаю это странным. Это часть Перерождения, верно? Солон хотел сохранить контроль, но тебе, так сказать, было больно, поэтому он попросил Вульфа, ну, знаешь, помочь. Я все понимаю.

Я киваю, чувствуя себя немного лучше.

— Ладно. Хорошо. Отлично. Просто было интересно.

— Ничего страшного. Да и не похоже на то, что у вас был полноценный секс, — продолжает она, возвращаясь к своему телефону.

— М-м-м, — мычу я, чувствуя, как горят мои щеки.

Она смотрит на меня и хмурится.

— Ты думаешь иначе? Типа, ты реально переспала с Вульфом?

Э-э, я не хочу вдаваться в подробности.

— Ладно… — Я прочищаю горло. Ох, как неловко. — Да. Мы переспали. Я была привязана к кровати, а он, знаешь ли, опускался ниже и…

Ее черные брови приподнимаются.

— Ну?

— Ну… — Заполни пробелы сама, Аметист.

— И что заставляет тебя думать, что у вас был секс? — спрашивает она, ее губы изгибаются в веселой улыбке.

— Тот факт, что мы занимались сексом?

— Ты помнишь это?

— Ну… нет.

— Ты обсуждала это с Вульфом?

— Э-э, тоже нет. Хотя он сказал, что мы хорошо сработались.

— И на этом ты основываешься?

Я хмурюсь.

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

Она смеется.

— О, бедняжка. Ты правда думала, что его член был внутри тебя. — Она спохватывается, щеки розовеют на фоне бледного лица. — Прости. Это было неуместно.

Я качаю головой, не понимая.

— Солон так сказал. После того как я очнулась в ванне, когда он пытался меня утопить, сказал, что Вульф трахал меня два дня! Сказал, что весь дом пропах сексом!

— Ну, так оно и было. От него пахло… гм, тобой. Наверное. Не знаю. Странный разговор. — Аметист снова смотрит на свой телефон, поспешно заправляя прядь волос за ухо.

— Но зачем Солону лгать об этом?

— Я не думаю, что он солгал, — возражает Аметист. — Оральный секс — тоже секс, не так ли? Если тебе это важно, я лишь хочу сказать, что как такового проникающего секса с Вульфом у вас не было.

На самом деле это не имеет значения. Может быть, немного. Ладно, может быть, много. Я почти ничего не помню из того времени, а если и помню, то не несу ответственность за свое тело, ведь мое сознание было в другом месте. И я обожаю Вульфа, действительно обожаю, и доверяю ему. Но есть разница между доверием к мужчине, с которым вы занимались сексом, потому что хотели, или потому что так надо было. Последнее относится к части «использование в своих интересах».

— Ты принадлежала Солону с первого дня, — добавляет Аметист. — Ему нравится все контролировать, но не настолько, чтобы позволить Вульфу заклеймить тебя своим членом. С другой стороны, не знаю, что, черт возьми, происходит в голове твоего любовника-вампира, так что я могу ошибаться на этот счет. Вампиры — странные существа, когда дело доходит до секса, как будто для них это не очень важно. Думаю, вот что происходит, когда долго живешь — много видишь, много делаешь. О, машина приедет через две минуты.

Я размышляю над этим, пока мы ждем. Солон собственник, он щепетилен, когда дело доходит до секса. Все вампиры разбрасываются этими чувствами направо и налево. Есть нечто более эротическое в том, чтобы сосать кровь и питаться друг от друга. Вампиры довольно искусны в отделении физических действий от эмоциональных.

Но я же не такая. И Солон тоже.

Вскоре подъезжает «Тойота Приус», и мы вдвоем садимся на заднее сиденье, но пока Аметист болтает с водителем о «Джайентс» (кто знал, что она фанатка футбола?), алкоголь течет по моим венам, смешивая все эмоции, а текила подпитывает гнев. За это время Солон так ничего и не сказал? Он знал, что у меня сложилось неправильное впечатление о произошедшем, и все равно молчал.

Вскоре водитель высаживает нас у дома, и мы заходим через парадную дверь.

— Я выпью в баре, — говорит Аметист, направляясь вниз по лестнице к «Темным глазам».

— О, я тоже, — быстро говорю, следуя за ней, зная, что Солон, вероятно, там с Вульфом, как раз этих двоих я и хочу увидеть.

А вот и они. Солон, Вульф и тот финский парень, с которым мы виделись прошлой ночью, в сигарном зале. Курят и пьют, о чем-то разговаривают.

Аметист бросает на меня взгляд, говорящий «пожалуйста, не надо», но я игнорирую ее и направляюсь прямиком к двери сигарного зала и распахиваю ее.

— Ты! — восклицаю я, направляясь к трем вампирам, чуть не споткнувшись о турецкий ковер. Останавливаюсь позади Солона, и он медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, глубоко вдыхая и слегка морщась. От меня, наверное, пахнет выпивкой. Он почуял, что я пьяна. Неважно. Я же не в стельку.

— Ты, — повторяю я, указывая на него. — Лжец! — Солон моргает, глядя на меня, изо рта у него валит сигарный дым. — Ты заставил меня думать, что Вульф трахал меня, хотя на самом деле он только отлизывал! — Я смотрю на Вульфа, который сидит там с широко раскрытыми глазами. — Неправда? Почему ты не рассказал мне, что произошло на самом деле? Я была уверена, что мы трахались.

Солон прочищает горло.

— Ленор, помнишь Онни? — спрашивает он, указывая на него.

Я бросаю взгляд на Онни, который смотрит на меня с разинутым ртом.

— Да, еще раз привет. — Я оглядываюсь на Солона, уперев руку в бедро. — Так в чем смысл? Какие-то странные двойные стандарты, типа нормально, когда твой друг мне лижет, но засовывать нельзя?

Солон и Вульф обмениваются взглядами, типа «воу, нихерасе». Онни выглядит так, будто желает достать попкорн. Возможно, не следовало бы извергать это перед посторонним, но, честно говоря, в данный момент мне насрать.

— Ленор, — деликатно произносит Солон, снова встречаясь со мной взглядом, — давай отложим этот разговор на другой раз.

— Нет, — говорю ему непреклонно. — Мне все равно, что думает этот чувак. — Я жестом показываю на Онни, который выглядит слегка оскорбленным. — Все вампиры так легкомысленно относятся к сексу, а? Это то же самое, что кормление, да? Трахаться, сосать кровь — это все одно и тоже. Но знаешь что? Для людей все по-другому, для меня уж точно. Понятно? Я думала, что Вульф трахал меня те дни, которые я не помню, во время Перерождения, а оказывается, нет! Почему ты позволил мне так думать?

— А это что-то изменило бы? — спрашивает Вульф, и Солон бросает на него злобный взгляд, возможно, чтобы заставить его замолчать.

— Для меня, да! — отвечаю ему. — Я не зацикливалась на этом, поскольку не помнила, но теперь, узнав правду, это действительно имеет значение! И для Аметист тоже.

Брови Вульфа поднимаются.

— Почему это должно волновать Аметист?

Боже мой. Я сказала слишком много.

— По кочану! — быстро отвечаю я. — Мне пора.

Я поворачиваюсь на каблуках и покидаю сигарный зал, проходя мимо Аметист, которая стоит за стойкой бара и встряхивает шейкер, полный льда.

— Что там происходит? — спрашивает она, хмурясь, но не кажется разозленной, значит, не слышала, что я сказала.

— Ничего. Я в хлам. Пойду спать, — говорю ей и продолжаю идти, потом выхожу через двери и поднимаюсь вверх по лестнице в дом.

Добираюсь до самого верхнего этажа, слышу, как Солон быстро поднимается по лестнице позади меня, так быстро, что в одно мгновение он уже на нижнем этаже дома, а в следующее — стоит у меня за спиной.

— Что на тебя нашло? — спрашивает он, протягивая руку и останавливая меня прямо перед дверью в нашу спальню.

— Я напилась, — говорю ему с хмурым видом, пытаясь вырвать свою руку из его хватки. Она слишком сильная.

— Я вижу. Сколько ты выпила?

— Достаточно, чтобы вновь почувствовать себя нормально.

— И это нормально — злиться на меня без причины?

У меня отвисает челюсть.

— Без причины?

Солон медленно качает головой.

— Я не умею читать мысли.

— Ага! — восклицаю я, раскидывая руки. — Умеешь еще как!

— Ленор, — говорит он, словно теряет терпение, — я не понимаю, что тебя беспокоит. Ты злишься, потому что думала..?

Я, наконец, высвобождаю руку из его хватки и тычу пальцем ему в грудь.

— Ты привязал меня к кровати. Заставил Вульфа удовлетворять меня.

Он недоверчиво моргает.

— Ты умоляла об этом.

— Я умоляла тебя, а не его.

Он поднимает подбородок.

— Ты была в агонии, Ленор. Мы дали тебе выход.

— Окей, я сама бы не справилась, потому что была в агонии. И благодарна, за неимением лучшего слова, что он был там, сделал то, от чего ты отказался. Иначе сошла бы с ума, знаю. Я бы причинила себе боль, уверена. Но… ты сказал, что мы с ним занимались сексом несколько дней.

— Так и было, — сухо говорит он.

Я закрываю глаза, меня охватывает разочарование.

— Мог бы яснее сказать, что ты считаешь сексом.

— Ты не считаешь это сексом?

Я пристально смотрю на него.

— Семантика. Я думала, Вульф трахал меня. Оказывается, нет. И почему?

Его взгляд становится злее.

— Теперь ты хочешь знать, почему он не трахнул тебя?

— Да. Тебе же все равно.

— Я никогда так не говорил, — быстро твердит он, нахмурив брови.

— Тогда почему позволил мне в это поверить? Почему ты позволил мне так думать?

Он устало вздыхает, проводя рукой по лицу.

— К чему эти вопросы, лунный свет?

— К тому, — говорю я, зная, что текила доставляет много хлопот. Мне не хочется с ним ссориться. — Я люблю тебя, Солон. Очень сильно, и иногда мне просто… мне просто страшно. Становится страшно, что я ощущаю это сильнее, чувствую это очень глубоко и это… навсегда, за неимением лучшего слова. Навсегда, да еще и сверхъестественно. Это большая, темная любовь. А ты, ты… все еще загадка для меня. Я понятия не имею, о чем ты думаешь. Ты наблюдал за мной с детства, видел, как я выросла, но у меня не было такой же привилегии. Я почти ничего не знаю о тебе. И это нормально, да. К тому же у меня впереди целая жизнь. Но мы стоим на неровной почве. У тебя всегда будет преимущество. Мы не равны.

— Не равны? — хрипло шепчет он. Протягивает руку и обхватывает мое лицо ладонями, удерживая, пока глазами блуждает по моему лицу. — Ленор, мы равны во всех отношениях.

— Ну, мне так не кажется. У тебя за плечами целые жизни, больше, чем должно быть у любого существа. Кажется, что пройдут столетия, прежде чем я узнаю о тебе все.

— Разве это плохо? — тихо спрашивает он. — Провести эти столетия со мной, узнавая, кто я такой?

— Нет. Нет, конечно, нет. Но немного обидно, что у меня нет никакой тайны. Как ты говорил, я не скрываю свои эмоции. Раскрытая книга. Мне двадцать один год, Солон, как, черт возьми, я вообще могу быть с таким потрясающим человеком, как ты?

— Дорогая моя, для меня ты та еще загадка, — делится он. — Твои эмоции. Твоя мягкость, твое сердце. Тот факт, что сейчас ты рассказываешь мне все эти вещи, эту правду о себе, я не ожидал это услышать. Знаю, что мы можем казаться разными, будто между нами есть различия, но они не имеют никакого отношения к тому, насколько трепетно я к тебе отношусь.

Я отвожу взгляд, мое сердце разрывается.

— Послушай, — тихо говорит он, прочищая горло. — Я не рассказал тебе всей правды о том, что случилось с Вульфом не потому, что это неважно, а потому, что я… я хотел посмотреть, будет ли это важно тебе.

Я тупо смотрю на него.

— Ты хотел посмотреть, будет ли мне это важно? Сколько тебе, двенадцать лет?

Он ощетинивается настолько, что мое сердце сжимается. Ох, ему не понравилось это замечание.

Солон опускает подбородок и сердито смотрит на меня из-под своих темных бровей.

— Все мы иногда неуверенные, — говорит он через мгновение.

Ладно, теперь переходим к чему-то интересному.

— Что еще за неуверенность? Ты с самого начала знал, что я хочу тебя, нет?

— Знать и верить — это две разные вещи.

— Думаешь? Потому что для меня звучит одинаково. И мне было не все равно. Ты видел это.

— Я хотел убедиться, — продолжает он, — и сохранить контроль. Есть причина, по которой я никогда не заполнял твои многочисленные пробелы. Знал, что ты потеряла много времени, не помнила о том периоде. Но чем больше ты узнавала, тем меньше у меня оставалось преимуществ перед тобой. Твое незнание удерживало тебя на шаткой почве. Я не хотел отказываться ни от унции власти, которую имел над тобой.

Я моргаю.

— Это просто пиздец, Солон.

Он пристально смотрит на меня в ответ.

— Да, согласен. Полагаю, я немного не в себе. — Вампир снова проводит рукой по моим волосам, царапая ногтями кожу головы, отчего мои глаза закатываются. — Но это было тогда. А сейчас мы равны, и, если уж на то пошло, ты единственная, у кого есть власть надо мной.

Жар разливается в моей груди. Подумать только, у меня есть какая-то власть над этим вампиром…

Я прикусываю губу и встречаюсь с его пристальным взглядом, когда его слова проникают в меня, в самую глубину, вызывая тепло между ног.

— Что ж, как человек, обладающий всей полнотой власти, я хочу, чтобы ты пошел в спальню и обслужил меня.

Его глаза блестят.

— Очень хорошая идея.

Он хватает меня за руку и тянет в спальню, практически швыряя через всю комнату, так что я падаю спиной на кровать. Пинком закрывает дверь и в мгновение ока оказывается надо мной.

Я в бордовом платье, колготках и ботинках, он в костюме. Но в отличие от прошлого раза, когда мы раздевались догола, тогда он двигался с невероятной скоростью, а на этот раз он делает все медленно. Расстегивает молнию на моих ботинках, швыряя их через всю комнату, залазит мне под платье и проводит пальцами по поясу колготок, осторожно стягивая их с бедер.

Я приподнимаюсь, когда его язык высовывается наружу, пробуя на вкус кожу возле колена, затем пробегает вверх по чувствительной внутренней поверхности бедра, пока его нос не касается моего кружевного белья.

Он издает одобрительный звук, но не снимает трусики. Вместо этого посасывает мой клитор через тонкую ткань, этот барьер одновременно заставляет меня громко стонать и остерегает от чрезмерной стимуляции. Несмотря на то, что якобы именно я контролирую ситуацию, Солон подводит меня к краю, но я все равно сдерживаюсь, чтобы не упасть.

Но чем интенсивнее он посасывает, тем больше я становлюсь все более влажной. Мои трусики промокают насквозь, его язык прижимается ко мне. Я поддаюсь ощущениям, ложусь на спину, позволяя им омывать мое тело, пока словно не растекаюсь по кровати. Снова и снова давление нарастает, его рот неумолим, я продолжаю гнаться за сладким облегчением.

Затем, когда я уже близка к тому, чтобы кончить, прижимаюсь к нему бедрами так сильно, что у меня скрипят зубы, он отстраняется и издает невеселый смешок.

— Нечестно, — протестую я, задыхаясь. Это было так близко.

— Как всегда это бывает, — бормочет он, склоняясь надо мной, стягивая платье через голову, пока я не остаюсь только в нижнем белье. Солон окидывает долгим ленивым взглядом мое тело, которое покалывает от жара его взгляда.

— Ты ни на секунду не дашь мне контроль, да? — спрашиваю я.

Вспышка озорной ухмылки. Он тянется к чашечкам лифчика и оттягивает их вниз, обнажая мою грудь. Пальцами слегка касается сосков, от трения они сильно твердеют. Он смотрит на них с благоговением и голодом, наклоняет голову, языком скользит по изгибу моей груди, а потом вокруг ореола, втягивая сосок между острыми зубами.

— О боже, — тихо вскрикиваю я, сжимая простыни в кулаки. Клянусь, Солон может заставить меня кончить, просто облизывая мои сиськи, и ничего больше.

— Я могу быть твоим богом, — шепчет он, останавливаясь, чтобы провести языком по соску. — Могу быть кем захочешь.

— Ты мой бог, — удается мне произнести сквозь горловой стон. — Черт, Солон.

Он лижет, сосет и дразнит, и все мое тело извивается.

Это так хорошо.

Это так сладко.

Затем он снимает с меня лифчик, промокшие трусики, пока я не оказываюсь обнаженной под ним. Мое тело в огне, умоляет потушить пламя.

Солон не торопится. Лихорадка в его взгляде достигает апогея. И мне интересно, что у него в голове, когда тот видит меня такой и смотрит одновременно с обожанием и благоговением. С ним я чувствую себя богиней, как будто я сама обладаю врожденной силой.

— Навеки, Ленор, — говорит он, понижая голос до грубого шепота, когда проводит большим пальцем по моей губе, и я втягиваю его в рот, посасывая, покусывая, пробуя на вкус. — Ты моя навеки.

В затылке покалывает, желудок переворачивается, кружится голова. Я жива и влюблена, так безнадежно, опасно влюблена.

Затем он убирает палец и накрывает мой рот своим, затягивая меня в глубокий поцелуй. Я протягиваю руку и развязываю его галстук, поспешно расстегивая рубашку. Он сбрасывает с себя одежду, пока не остается полностью обнаженным. Его тело прохладное, подтянутое и огромное по сравнению с моим.

Его поцелуй углубляется. Я раздвигаю ноги и чувствую, как головка его члена, горячая и скользкая, прижимается ко мне, а затем он толкается внутрь, заполняя целиком.

Я задыхаюсь, выгибая спину. Солон толкается внутрь по самый лобок, его член задевает каждый пульсирующий, ноющий нерва внутри меня. Воздух покидает легкие. Я откидываю голова на подушку, приоткрываю рот, позволяя ему овладеть каждым сантиметром моего тела.

— Ленор, — шепчет он мне на ухо, приближая губы к моей шее. — Ленор.

Все, что он произносит, — мое имя, но этого более чем достаточно. Я слышу желание в его голосе, похоть, голод, отчаяние, и за всем этим скрывается любовь.

Он начинает двигаться быстрее, наши тела двигаются в тандеме, прижимаясь друг к другу, как магниты, кожа скользит по коже. Я потеряна в движениях, в том, как глубоко он проникает в меня во всех отношениях, будто в вены, в душу. Чувствую лишь его, словно покидаю свое тело, стремясь навстречу дикому, необузданному и прекрасному.

Ногтями царапаю его спину.

Зубами покусываю шею.

Ноги обвиваю вокруг задницы, втягивая его глубже, глубже, глубже.

И тогда я кончаю.

Оргазм накатывает, как волна, сбивает с ног, сердце сжимается, как будто весь мир останавливается. Я кричу, мои конечности дрожат, все эмоции, которыми приходилось жонглировать в последнее время, захлестывают меня. Это не прекратится, это не может прекратиться. Я кончаю и тону, и…

— Я люблю тебя, — признаюсь я, задыхаясь, мои глаза закрываются, проливаются слезы. — Я так сильно тебя люблю.

Эти слова удивляют меня. Я уже говорила, всегда их говорю, но сейчас чувствую это так сильно, что боюсь разорваться надвое. Может быть, это и есть любовь, разделенная пополам, одна часть у меня, а другая — у него.

Я закрываю глаза и поддаюсь ощущению.

Когда комната перестает вращаться и воздух снова наполняет легкие, я открываю глаза, слезы капают, стекая по вискам.

Солон нависает надо мной, его большое, подтянутое тело движется плавно, как хорошо смазанная машина, пристально наблюдая за мной взглядом, который я не могу прочесть, взглядом, в котором больше, чем просто удовольствие. Мои эмоции, вероятно, снова застали его врасплох.

Я не хочу быть сентиментальной по отношению к нему во время секса, ведь он еще не кончил, поэтому хватаю его за задницу, пытаясь втянуть его глубже в себя, пока тот двигает бедрами, пока на моей коже не появляются синяки. Кровать скрипит от движения, и Солон задыхается. Мне нравится наблюдать, как он старается, потеет, его кожа горячая, а не холодная, как обычно.

Но сейчас в нем что-то изменилось. Похотливая, возбужденная напряженность, которая обычно появляется в его глазах, когда он трахает меня и вот-вот кончит, сменяется чем-то темным.

Более диким.

Хаотичным.

Солон смотрит на меня с открытым ртом, обнажив клыки, и на его лбу появляется складка, глаза расширяются, и в них проносится тень страха, он трахает меня сильнее.

— Нет, — говорит он хриплым, паническим голосом, качает головой. — Нет, подожди, нет.

— Что? — встревоженно спрашиваю я, впиваясь ногтями в его кожу, пытаясь замедлить его, чтобы он мог поговорить со мной. — Что происходит?

Солон не замедляется. Продолжает трахать меня, его член входит все глубже и сильнее, как будто он не контролирует свое тело.

— Солон, что случилось? — вскрикиваю я, мой желудок сжимается.

Но он ничего не говорит.

Вместо этого в моей голове вспыхивает его голос.

Беги.

Беги, Ленор!

Он велит мне бежать.

И вот тогда я вижу.

Вижу, кого он пытается сдержать.

Зверя.

Глава 6

Ленор

Все происходит как в замедленной съемке, хотя темп движений Солона совсем не замедляется.

Пока он смотрит на меня сверху вниз с печалью и страхом, в моей голове звучит его предупреждение «Беги! Беги, Ленор!» Его зрачки становятся ярко-красными, а затем увеличиваются, все шире и шире, пока не поглощают синеву радужек и белков глаз, пока те не становятся блестящими, ненавистно-красными.

Затем трансформация распространяется дальше.

Начинается в середине его груди. Там, где находится сердце, появляется чернота, которая расплывается, как чернильное пятно. Она проникает в его кожу с каждым движением, превращая гладкую бледную текстуру в нечто грубое и кожистое, темное, как оникс, от плеч по рукам, окутывая все тело.

Я слишком напугана, чтобы кричать, и слишком потрясена, чтобы бежать. Такое случалось только однажды, это ужасное превращение, которого так боялся Солон, и тоже во время секса. Но я никогда не видела, как это происходит целиком. Видела лишь, что случилось с его руками, наблюдала, как появились когти, чувствовала, как он увеличивается во мне, продолжая трахать, но зверь оставался загадкой.

Я не убежала тогда.

И не собираюсь убегать сейчас.

Этот зверь принадлежит мне так же, как Солон.

Я не боюсь.

— Солон, — зову его, затаив дыхание от благоговейного трепета, глядя вверх, когда темнота опускается на его лицо, и все меняется.

Всё.

Если раньше время словно замедлилось и было лишь чернильное пятно, то теперь все происходит так быстро, что я даже не могу сосредоточиться. В один момент Солон все еще тот, кого я знаю, мужчина, вампир, а в следующий — в два раза больше, везде.

Я вскрикиваю, чувствуя, как его член увеличивается и удлиняется внутри меня. Чувствую острую боль, затем теряюсь в ужасе, когда зверь обретает форму. Лицо Солона больше не принадлежит ему. Оно принадлежит совершенно другому существу из ночного кошмара. Чему-то настолько черному и мрачному, что мои глаза не могут различить черты, за исключением теперь оскаленных и щелкающих длинных белых зубов и кроваво-красных глаз, сияющих, как багровые дыры. Его плечи выступают вперед, как покрытые кожей доспехи, волосы превращаются в гриву, как у гиены, которая спускается до середины позвоночника, руки становятся размером со ствол дерева, торс — широкое пространство жилистых мышц. Его огромные когти впиваются в спинку кровати позади меня, и я слышу треск ломающегося дерева.

О боже.

О боже.

Я не знаю, что делать.

Несмотря на это, зверь все еще внутри меня, его бедра прижимаются к моим, черная жесткая кожа шершава и царапает мою бледную нежную плоть. Он кусает и щелкает зубами в воздухе, издавая животные звуки, от которых у любого застыла бы кровь в жилах, любой почувствовал бы себя добычей. Прямо сейчас Солон настоящий хищник, и он ни на йоту не сбавляет темп.

И это приятно.

Это лучше, чем приятно.

Такого не должно быть. Я не испугалась, но это не значит, что я не в шоке. И все же при каждом движении его гигантского члена чувствую, что вот-вот кончу, наполненная и растянутая до предела в полнейшем экстазе. Если Солон вообще контролирует себя — а он, наверное, немного контролирует, — то не позволяет себе слишком увлекаться. Пока что он не причинил мне боли, просто хочет трахнуть меня, как дикое животное, коим и является.

И я хочу, чтобы он это сделал.

— Солон, — повторяю, надеясь, что он сможет меня понять. Зверь наклоняет голову, смотрит на меня бездонными красными глазами. И я всеми силами пытаюсь не обращать внимание на холодную дрожь в затылке. — Все в порядке, — заверяю его. Протягиваю руку и хватаю его за бедра, пальцами впиваясь в его шершавую кожу. — Все хорошо.

Я говорю это, хотя не до конца верю.

Меня реально трахает зверь.

Как это может быть нормально?

Он рычит на меня в ответ, вжимается бедрами глубже, выбивая воздух из моих легких.

И тогда я чувствую это.

Что-то едва касается моей задницы.

Словно проверяет.

О, господи боже мой, что это, нахрен, такое?

Только не говорите мне, что у него два члена.

«Нет», — думаю про себя. — «Нет, члены не двигаются с таким контролем. Что бы это ни было, оно цепкое, управляемое».

Я опускаю взгляд, наблюдая, как он продолжает входить в меня. Быстро провожу руками по его грубым бедрам, по пояснице, по заднице, а затем…

О мой БОГ.

Я чувствую это. Горбинка.

Это гребаный хвост.

Конечно, у зверя есть гребаный хвост. У какого зверя его нет?

И, видимо, у хвоста тоже есть влечение к сексу, потому что он тычется в мою задницу, как будто хочет войти. Это не тощий, слабый отросток, а нечто длинное, толстое и твердое, примерно такого же обхвата, как его член, но конец тупой, и кто знает, какой длины.

Святое. Дерьмо.

Затем зверь начинает вколачиваться в меня быстрее. Кровать скрипит так, словно вот-вот сломается. Хвост двигается назад, и я просто смотрю на него, пока он кружит там, где его член исчезает внутри меня. Слишком темно, чтобы как следует разглядеть, но затем тот скользит по моему клитору, кожа ребристая и шершавая там, где я такая скользкая, влажная и…

— Блядь! — вскрикиваю, кончая жестко и быстро, мое тело отрывается от кровати. Я извиваюсь, пока хвост скользит взад и вперед по моему клитору, снова и снова. И кончаю, и кончаю. Я не могу обрести контроль. Не могу набрать воздуха. Я просто уничтожена и затем его хвост скользит вниз по моей заднице.

Скользкий от моего оргазма.

И толкается в меня.

— Солон! — кричу, ногтями впиваясь в его кожистую спину. Его член и хвост одновременно погружаются в меня, внутрь и наружу, сильнее, глубже, жестче, ритмично трахая. И, о боже, о боже, я никогда не чувствовала себя такой наполненной, такой чудесно-мучительно полной. Каждая часть моего тела растянута и наполнена, гладкая шероховатость его хвоста трахает мою задницу так же глубоко, как и его член. Жестокий, карающий ритм, заполняющий все пространство. И остаюсь лишь я, Солон, это чудовище, и… проклятье.

Кончаю так чертовски сильно, что, кажется, будто мне оторвали голову. Я просто тело, бескостное, содрогающееся в конвульсиях, а остальная часть меня рассеяна по вселенной и никогда больше не соберется воедино.

— О боже, — удается вымолвить мне, когда я понимаю, что зверь все еще трахает меня. — Солон.

В моей голове все перепуталось. Я почти ничего больше не чувствую.

Но Солон, или то, что раньше было им, продолжает.

За исключением того, что его толчки становятся все жестче, грубее.

Насильственнее.

А потом у меня за спиной ломается изголовье, и кровать с грохотом падает на пол, матрас чуть не соскальзывает.

— Черт, — ругаюсь я, пытаясь вернуться в стабильное положение, но зверь злобно рычит на меня. И когда смотрю в его глаза, в эти красные блестящие омуты, они пустые. Я больше не вижу его глубоко внутри, вообще ничего не вижу. На самом деле, все время, пока он трахал меня, было ощущение, что Солон еще где-то там, немного контролирует ситуацию. Зверь ведь сначала смазал хвост, прежде чем засунуть в меня, потому что каким-то образом знал, что делать.

Но сейчас я его совсем не чувствую. Не чувствую его запаха.

Лишь едкий запах серы, корня танниса, вонь чего-то злого. И вот теперь, теперь я начинаю бояться.

— Солон, — зову я снова, на этот раз тверже, но это имя ничего не значит для зверя. Пытаюсь отстраниться от него, перевернуться, каким-то образом мне удается отодвинуться назад, и его член выскальзывает из меня.

Ему это не нравится.

Он громко воет, ужасный пронзительный звук, от которого у меня разрываются барабанные перепонки. И теперь я паникую и пытаюсь отползти, убежать подальше. Зверь ревет и проводит когтями по моей спине, всего лишь царапает, но этого достаточно, чтобы перевернуть меня.

Я вскрикиваю от боли и смотрю на него снизу вверх, он открывает рот, демонстрируя ряд острых, как кинжалы, зубов.

О боже.

Зверь ведь может убить меня.

— Солон! — кричу я срывающимся голосом. — Остановись! Пожалуйста! Это я, Ленор!

Он рычит, а затем ударяет меня другой рукой прямо по середине груди.

Боль на мгновение оглушает.

Я не могу дышать, не могу пошевелиться.

Моргаю, уставившись на его когти, на то, как моя плоть свисает с его когтей рваными клочьями.

О боже. О боже.

Медленно воспоминание возвращается в мой мозг, то, где я видела его глазами, когда Солон превратился в зверя и убил свою любимую. У меня есть это воспоминание, и я понимаю, что стану новым.

Солон вспомнит потом, что сделал со мной.

А что он сделал?

Мне удается опустить подбородок, чтобы посмотреть на свою грудь и…

Я вижу свои ребра. Вижу белые кости сквозь слои крови и разодранной кожи. О боже, он только что вскрыл мою грудь, почти обнажив все еще бьющееся сердце.

Резко мои легкие начинают наполняться жидкостью. Я захлебываюсь собственной кровью, а затем чувствую, как она растекается по кровати.

Смотрю на зверя, задаваясь вопросом, понимает ли он, что натворил.

Но зверь просто щелкает на меня челюстями, готовый броситься, готовый оторвать мне голову. И я знаю, что ему все равно, что он прикончит меня, разорвет на части.

Его мускулы напрягаются, он надвигается на меня, а я вскидываю руки вверх, чтобы защититься, задыхаясь от крика, закрываю глаза и готовлюсь умереть.

Но рычание только усиливается. Я чувствую капли жидкости на своих руках. Мне так страшно открывать глаза. Но когда делаю это, то вижу его в полуметре от себя. Моя рука вытянута вперёд, и кажется, что он не может подойти, словно застрял на месте, клацая зубами и брызжа слюной.

И вот тогда я чувствую это, в крови, наполняющей легкие, под обнаженными ребрами и бесконечной болью — силу. Чувствую, как она исходит из моих ладоней, гудит, движется вперед, как пульсирующие радиоволны.

Это моя сила.

Именно она сдерживает зверя.

Возможно, спасает мне жизнь.

Я держу ладони поднятыми, продолжаю концентрироваться, пытаясь понять, что делать дальше. Если моя сила сохранится, и это не какой-то мимолетный невидимый щит, возможно, я смогу выиграть достаточно времени для исцеления.

Но когда смотрю вниз на свою грудь, на глубокие рваные борозды, оставленные острыми когтями размером с велоцираптора, на белые кости и разорванные мышцы, я не вижу, что заживаю так, как должно. Моя кожа кажется мертвой, как будто даже не пытается исцелиться.

О боже. Что, если я не вылечусь? Истеку кровью прямо здесь.

— Помогите, — пытаюсь закричать, но захлебываюсь словом и обильно кашляю кровью, она стекает по моим губам на кровать.

Переворачиваюсь, пытаясь пошевелиться, держа одну руку нацеленной на рычащего зверя, но я так слаба, и каждое движение причиняет боль, поэтому падаю на пол. Прижимаюсь к краю кровати и снова пытаюсь позвать на помощь.

Не могу.

Не могу вымолвить ни слова. И умру здесь, пока зверь наблюдает за мной, ожидая момента, когда я потеряю бдительность.

«Помогите», — пытаюсь снова, закрываю глаза, держу руки вытянутыми, ладонями к монстру. Сила все еще течет, но теперь она слабеет, так же, как и я сама. У меня мало времени.

«Помогите, кто-нибудь, помогите мне. Солон, если ты меня слышишь, если ты все еще там, пожалуйста, помоги мне. Вульф. Аметист. Эзра. Мама. Папа! Пожалуйста, кто-нибудь, помогите, помогите. Мамочка, папочка. Вы нужны мне, пожалуйста, мне нужна ваша помощь!»

Слезы текут по моему лицу, каждый влажный вдох дается с трудом. В конце концов, я захлебнусь кровью.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Кто-нибудь, услышьте меня, кто-нибудь, помогите».

Что-то легкое касается руки.

Я распахиваю глаза и вижу мотылька. Того самого мотылька, которого видела прошлым утром, сидящего на кончиках моих пальцев.

«Ты здесь, чтобы помочь?» — спрашиваю я, удивляясь, насколько сошла с ума, что прошу мотылька о помощи.

Мотылек поворачивает ко мне голову и пристально смотрит, а я гляжу в ответ на него и думаю, может, вот так и умру, а потом он улетает.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть, как он движется к окну, и, О БОЖЕ.

В чертовом окне гребаное лицо.

На пятом этаже.

У меня даже нет сил, чтобы закричать.

Просто смотрю на белое лицо и темные глаза, вглядывающиеся в меня, и теперь я знаю, как умру. Не от того, что мне разорвали грудь, не от игры в гляделки с мотыльком, а от страха, потому что там чертов призрак или не знаю, что за хрень, за окном пятого этажа.

Затем окно открывается.

И человек просто вплывает в комнату.

Я смотрю на силуэт. От усталости и потери крови у меня кружится голова, хочется закрыть глаза. И все же я не могу отвести взгляд от незнакомца, который только что, черт побери, влетел в спальню.

Кроме того, я совершенно голая и к тому же умираю.

Он приземляется прямо передо мной. Я замечаю черные ботинки, которые кажутся вполне нормальными, похожими на человеческие. И все же, когда поднимаю голову, чтобы рассмотреть остальное, не понимаю, на что смотрю.

Оно определенно имеет форму человека, как мужчина, одетый в длинный черный плащ и черную одежду под ним. Но лицо странное. Я не могу полностью сосредоточиться, как будто его черты постоянно меняются. Глаза — единственная неизменная деталь, глубоко посаженные, а остальная часть лица — нос, подбородок, рот, брови, оттенок кожи — все это постоянно меняется, размывается.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но выходит только кровь.

«Кто ты?» — умудряюсь спросить про себя, надеясь, что он услышит.

— Ты не знаешь? — спрашивает очень глубокий мужской голос. Континентальный акцент, как у богатых с Восточного побережья. — «Ты звала меня».

«Я не…» — начинаю я. Ведь и правда звала кого-то, и это мог быть кто угодно. Я что попало наговорила.

— Ты звала своего отца, — добавляет он.

У меня чуть глаза не вылезают из орбит.

— Что? — удается произнести мне, а потом я снова кашляю, и, черт возьми. Мой отец? Это не мой отец.

— Это я, — утверждает он. — И если бы ты попросила меня раньше, могла бы избежать всей этой неразберихи. Тебе нужно беречь свою энергию, если хочешь выжить. — Он машет на зверя рукой. И внезапно тот просто падает на пол с громким стуком, от которого сотрясается вся комната, и лежит там бесформенной кучей, как мертвый.

— Нет! — кричу я, но снова начинаю задыхаться. «Стой! Это Солон!»

Мужчина бросает на меня хмурый взгляд.

— Пока что он просто спит. Скажи спасибо, что я позволяю ему жить. Давно хотел уничтожить этого вампира.

Я пока ни за что не буду его благодарить.

«Ты знаешь Солона?»

Он натянуто улыбается, его губы меняются от толстых к тонким, от старых к молодым и обратно.

— Я знаю всех. И все знают меня. Очевидно, кроме тебя. Я Джеремайс. Твой настоящий отец, Ленор.

Я смотрю на него, не веря своим глазам, затем его изображение становится размытым. Вся комната становится размытой. Это мой отец? Злой колдун-чернокнижник, который только что влетел в спальню, одним взмахом руки заставил чудовище потерять сознание, и чье лицо меняется каждые пять секунд?

— Боюсь, у нас нет времени на то, чтобы как следует познакомиться, — продолжает он, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть меня. Я могу только смотреть в его черные глаза-бусинки, от всего остального мой мозг словно плавится. Он осматривает мои раны. — Не залечивается. Если бы я не появился, ты бы умерла.

— Но я вампир, — удается произнести мне.

Его губы презрительно кривятся при этих словах.

— Только наполовину. И даже в другом случае, эта рана убила бы тебя. Прелестный маленький подарок, который Скарде сделал своему первому ребенку, не так ли? Способность калечить и убивать других вампиров взмахом когтей, оставляя смертельные раны у бессмертных.

«Боже, Солон вообще знает об этом?» — думаю я.

— Может, знает, а может, и нет, — отвечает Джеремайс, наклоняя голову и глядя на меня. — Сейчас это наименьшая из твоих забот. Я могу тебя вылечить, если ты позволишь.

«Как?»

Он одаривает меня хладнокровной улыбкой.

— Тебе придется пойти со мной.

«Куда?»

— Никуда конкретно, — говорит он, обходя сломанную кровать, мимо спящего чудовища и направляясь в ванную. Когда тот возвращается, в руках у него черный шелковый халат Солона, и я снова осознаю, что остаюсь голой перед совершенно незнакомым мужчиной, даже если он мой отец.

Он присаживается на корточки и довольно нежно накидывает мне на плечи халат большого размера, укрывая. Затем вглядывается внимательнее.

— Знаю, мы только что познакомились, дорогая доченька, но мне не хочется тебя терять. Я нужен тебе, и, осмелюсь сказать, ты нужна мне.

Сглатываю кровь.

Я знаю, что у меня осталось не так много времени.

Нет выбора.

Медленно киваю, не в силах прогнать страх из своего сердца.

— Хорошая девочка, — говорит мне Джеремайс. Затем машет рукой перед моим лицом. — А теперь спи.

И все погружается во тьму.

Глава 7

Ленор

Не могу дышать.

Просыпаюсь, распахиваю глаза и вижу над собой бесконечное ночное звездное небо. Я знаю, что Яник со мной, чувствую безошибочную силу его зла, бесконечную тьму и абсолютное безумие.

Он убьет меня, он убьет меня.

— Успокойся, Ленор, — говорит голос, прорезающий темноту. — У тебя приступ паники.

Голос знакомый, но это не Яник.

И не принадлежит вампиру.

Но зло и тьма остаются, как будто текут черными венами под землей, пронизывая мир изнутри.

— Ленор, — снова произносит голос, и внезапно звезды на небе исчезают, как будто их накрывает черный плащ. — С тобой все в порядке. Ты потеряла много крови. Просто не двигайся и медленно приходи в себя.

Кровь?

И затем воспоминания всплывают в голове.

Солон.

Зверь.

Пустые красные глаза.

Фантомное ощущение, как пять изогнутых когтей размером с нож вонзаются в мою грудь, от ключицы до грудины, разрывая мышцы, жир, хрящи и кости.

Я снова хватаю ртом воздух, сажусь и смотрю на свою грудь.

На мне черный шелковый халат Солона, под ним я голая, и моя грудь — одна большая зияющая рана. Боль, страх, безмерный ужас пронизывают насквозь, кровь холодеет. Я близка к обмороку, потому что как все еще могу быть жива, если мое тело почти разорвано надвое? Эта рана настолько глубокая, смертельная и ужасная. Такая ужасная.

Меня сейчас вырвет.

— Дыши, — говорит мужчина в черном плаще. Но когда я снова смотрю на него, то вижу лишь меняющееся лицо и бездонные глаза, смотрящие на меня. — Дыши, Ленор. Здесь, со мной, ты в безопасности. Мы тебя вылечим.

Внезапно он выпрямляется и делает движение руками, и я поднимаюсь с земли, как марионетка на веревочке, пока не оказываюсь на ногах, пальцы погружаются в песок.

Песок.

Оглядываюсь по сторонам.

Я на длинном участке пляжа, песок холодит ступни, океанские волны разбиваются с одной стороны, с другой — темный лес. Луны не видно.

Мужчина стоит передо мной, стягивая с головы плащ, хотя от этого его лицо не успокаивается. Оно продолжает менять форму, размытые черты, а жуткие чернеющие глаза по-прежнему устремлены на меня.

Джеремайс.

Мой настоящий отец.

— Где я? — слабо спрашиваю я хриплым голосом, в легких бурлит. — Как я сюда попала?

Его губы растягиваются в улыбке.

— Мы в одном из многих миров, доступных тебе, дорогая дочь. Миры, которые существуют, если только знаешь, где искать.

Это бесполезная информация.

Я снова начинаю кашлять, выплевывая кровь на песок. Она выглядит черной, как деготь. Это нехорошо.

— Я умру, да?

Чувствую, как нетерпение исходит от Джеремайса, но я слишком устала и, ну, почти умираю, чтобы беспокоиться о его негодовании.

— Умрешь, если не перестанешь болтать, — говорит он через мгновение. Затем вздыхает. — Ты должна доверять мне.

Я снова в ужасе смотрю на свою грудь, на месиво из плоти и костей. Что вообще происходит? Откуда мне знать, что я еще не мертва?

— Я не могу доверять мужчине, которого только что встретила, — говорю ему. О боже, кажется, я вижу свои легкие.

— Даже если я спасаю твою жизнь? — спокойно спрашивает он. — Кроме того, мы встречались. Я помогал тебе раньше, и этого должно быть достаточно, чтобы оправдать доверие.

— Когда… — начинаю я, но силы покидают. «Когда ты помогал мне?»

— Когда тебя привязали к стулу перед вампиром по имени Яник, и ты попросила о помощи. Твой внутренний колодец, залитый лунным светом, полный тьмы и силы, ждал меня.

— Мама рассказывала мне об этом, о колодце внутри меня.

— И твоя приемная мать — ведьма, такая же, как я, такая же, как и ты. Скажи, ты помнишь тот момент? До того, как воспользовалась силой Абсолона, забрала его огонь и сделала его своим, посеяла разрушение и смерть Темному Ордену? Потому что я помню. Я услышал, как ты зовешь, был рядом, чтобы помочь, и спросил: «Ты уверена, дитя?» Ты ответила…

— Да, уверена, — рассеянно повторяю, так хорошо помня это, хотя пыталась забыть. Я знала, что почувствовала что-то — кого-то — внутри себя, оно помогало мне получить доступ к нужному, дабы победить Яника. Просто не знала, что это был он. Мой печально известный злой колдун-отец.

— Нет, не отгораживайся от этого, — говорит Джеремайс, читая мои мысли. — Так ты отказываешься смотреть правде в глаза. Значит, не сможешь использовать это, чтобы стать сильнее. Ленор, дитя мое, тебе понадобятся все силы, чтобы идти вперед. Не только, чтобы пережить то, что этот монстр сделал с тобой, но и для того, чтобы пережить все остальное, что встретится на твоем пути. Я предвидел будущее.

Внезапно Джеремайс взмахивает руками, и меня притягивает к нему, словно невидимый крюк обхватывает мою спину, пальцы ног волочатся по песку.

— Нам многое нужно обсудить, — серьезно произносит он, его лицо в нескольких сантиметрах от меня. — Но придется подождать.

Он снова двигает рукой, и я разворачиваюсь, теперь лицом к темному лесу, вижу мерцающие языки пламени у подножия согнутых кипарисов. Такой лес можно увидеть на продуваемом всеми ветрами побережье Северной Калифорнии. Я все еще недалеко от Сан-Франциско? Или правда в другом мире?

Джеремайс начинает идти по песку, хотя кажется, что скользит прямо над ним, и тянет меня за собой, как будто по воздуху.

Мы поднимаемся на небольшой утес, а затем он отступает в сторону. И я остаюсь парить в воздухе перед кругом факелов, пламя танцует на несуществующем ветру. На песчаной земле темным углем нарисован круг, который напоминает о звере Солона. На мгновение задаюсь вопросом, как он, проснулся ли, уже в своей вампирской форме или в облике зверя сеет хаос по всему дому. На перилах первого этажа есть царапины, глубокие выбоины, оставленные его когтями, так что, видимо однажды это уже случалось. Надеюсь, с Ивонн и Аметист все в порядке.

Я надеюсь, что с ним все в порядке.

Но затем мои мысли обрываются, потому что за пределами факелов в земле начинают появляться дыры и тонкие бледные руки тянутся вверх, как будто что-то поднимается из могилы.

О, нет.

Я смотрю, перепуганная до смерти, наблюдая, как четыре девушки вытаскивают себя из земли. Все они призрачно-белые, с длинными черными волосами, босиком, одетые в одинаковые белые платья.

Они встают на ноги, занимая позицию рядом с горящими факелами, и танцующий свет освещает их лица. Все девочки примерно одного возраста, может быть, немного моложе меня, но выглядят совершенно одинаково. У них одинаковые маленькие рты, тонкие носы и пронзительные темные глаза. Даже их осанка и то, как волосы падают им на лицо, одинаковы, как будто кто-то копировал и вставлял снова и снова.

«Кто они?» — спрашиваю я Джеремайса, который стоит там, уставившись на девочек, а они смотрят на него, как собаки, ожидающие сигнала от своего хозяина.

— Мои ученицы, — говорит он глубоким голосом. — Им нужно практиковаться. Ты будешь отличным примером.

«Примером для чего?» — спрашиваю я, расширяя глаза, но внезапно чувствую ветер за спиной, халат развевается вокруг, и я с удивлением смотрю вниз, одежда, как черная змея, будто живая, меняет цвет, становится серой, а затем белой, и теперь я в таком же платье, как эти девочки.

В шоке смотрю на Джеремайса, но он просто тычет пальцем в сторону пламени. И резко мой позвоночник выгибается дугой, а ноги уходят вперед, и я оказываюсь на спине, паря в воздухе, двигаясь, словно меня несут на невидимых носилках.

Кричу, летя по воздуху, голова кружится, боль в легких усиливается от давления, и вот я уже в центре круга, окруженная жуткими девушками и факелами.

«Что происходит?» — мысленно кричу я, горло наполняется кровью из легких, отчего невозможно говорить.

— Замолчи, — велит Джеремайс, подходя ко мне. Теперь он держит серебряную чашу, наполненную черной жидкостью. Глубоко вдохнув, я чувствую запах крови. Но не человеческой. Кажется чужеродной и совершенно отталкивающей.

Я наклоняю голову набок, мои волосы свисают, под таким углом почти достают до земли, и наблюдаю, как Джеремайс поднимает серебряную чашу над головой. Он закрывает глаза, и его лицо продолжает трансформироваться.

— Unum tenebris, hac nocte voco te, filia mea, ut praeter eum, — тихо произносит Джеремайс, кажется, на латыни. — Nisi ab ea a venenum, venenum dare me illam.

— Venenum, venenum, — начинают скандировать четыре девушки скрипучими монотонными голосами.

Веном? Может, на латыни «venenum» означает «яд»?

— Unum tenebris, — повторяет Джеремайс.

— Unum tenebris, unum tenebris, — монотонно напевают девочки.

Внезапно в лесу начинается движение и доносится звук. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть, как фигуры в плащах движутся среди ветвей. Они напоминают Темный орден, и этого достаточно, чтобы напугать меня до смерти. Они ждут в темноте деревьев, наблюдая. Может, учатся, как девочки, может, выжидают подходящего момента.

— Ea cura corpus cum sanguine, — бубнит Джеремайс.

Corpus? Это означает «тело». Sanguine? Кровь.

Чья кровь?

Моя?

— Ea cura corpus cum sanguine, — скандируют девушки.

Джеремайс делает шаг вперед и смотрит на меня сверху вниз, и теперь его глаза больше не черные. Они желтые. Ни радужки, ни белков, лишь серно-желтые, с черной прорезью посередине.

У меня мурашки бегут по коже от ужаса.

— Ea cura corpus cum sanguine, — шепчет он, как будто обращаясь ко мне, затем берет серебряную чашу и наклоняет ее так, что почерневшая кровь выплескивается из чаши мне на грудь.

Я кричу.

Кровь горит и шипит, от моего тела поднимается пар, я корчусь в воздухе, спина выгнута дугой, конечности двигаются и вытягиваются во все стороны. Боль душит изнутри.

— Ea cura corpus cum sanguine, — повторяет Джеремайс, теперь громче, его голос вибрирует внутри моего черепа, зрение начинает затуманиваться, красные слезы наполняют глаза. Я не могу перестать кричать от боли, тело не перестает гореть, кожа натянута так туго, что может разлететься на миллион кусочков.

Пение становится громче, более зловещим, и затуманенными глазами я вижу, как фигуры в плащах на опушке леса снимают капюшоны костяными руками.

У них оленьи черепа вместо лиц, пустые глазницы, рога, которые невероятным образом были скрыты капюшонами, и они поднимают свои руки — человеческие руки, голые кости — к небу, а пение продолжает нарастать.

Я была бы в ужасе, если бы не боль, если бы не было ощущения, что кровь создает трещины в моей душе, просачиваясь в рану, а грудная клетка сжимается, как будто ребра двигаются самостоятельно.

Затем внезапно боль прекращается.

Пение тоже.

Мир становится мучительно тихим и неподвижным.

Затем какая бы сила ни удерживала меня, она рассеивается, и я падаю.

Приземляюсь на землю, поднимая голову, чтобы увидеть, как Джеремайс шагает ко мне. Его ноги — раздвоенные копыта.

— Ты спасена, дитя мое.

***

— Проснись, Ленор.

Мои глаза распахиваются.

Я лежу на боку на клочке влажного мха, уставившись на Джеремайса, который сидит на поваленном стволе дерева, буквально кишащем насекомыми.

Я то приходила в сознание, то вырубалась много-много раз. Иногда приходила в себя и сидела, прислонившись к дереву, спиной ощущая шершавую кору. Иногда сидела перед океаном, смотрела на волны, обхватив колени. Или лежала на песке.

Здесь всегда темно. Вечная ночь. Луны не бывает.

Я даже не знаю, жива ли.

— Ты жива, — говорит Джеремайс. — И ты исцелилась. Пора принять то, что с тобой случилось.

Я сглатываю, и на этот раз не чувствую вкуса собственной крови.

Закрываю глаза и глубоко вдыхаю, в легких нет жидкости. Медленно приподнимаюсь и сажусь, держа ноги вместе, потому что я снова в черном халате Солона, обнаженная под ним.

Мне страшно смотреть, видеть эту рану.

— Давай, — говорит Джеремайс. Я смотрю, и его нос меняется с чего-то маленького и изящного на что-то красное и выпуклое, затем длинное и орлиное. И так постоянно. Почему?

Но не спрашиваю его. Вместо этого делаю еще один глубокий, удивительно чистый вдох, вдыхаю запах морской соли и свежего воздуха, а затем приоткрываю халат ровно настолько, чтобы посмотреть на свою грудь.

Между грудями уродливые порезы, темно-красные струпья.

Но они покрыты коркой.

Раны затянулись.

— Как? — спрашиваю я, глядя на Джеремайса. — Как это возможно?

Он улыбается, его зубы тоже меняют форму. В один момент улыбка выглядит дружелюбной, в следующий — хищной.

— Магия, — беззаботно отвечает он. — Конечно же.

Точно. Магия. Неважно, что случилось со мной за последние несколько месяцев, примириться с тем фактом, что магия существует, и в этом мире, и во всех других, что некоторые люди могут обладать ею так обыденно, так легко, я до сих пор не могу в это поверить.

Даже то, что я сама создаю магию? Все равно не верится.

— Ты разочаровываешь меня, Ленор, — произносит он, внимательно наблюдая за мной. — Ты единственная дочь, которая отвернулась от своей сущности.

Я пристально смотрю на него.

— Что значит «единственная дочь»? У тебя есть еще?

Его ухмылка одновременно гордая и злобная.

— Ох. Драгоценная душа моя. Насколько ты эгоцентрична. Полагаю, именно потому, что ты дочь Джеремайса. Что ж, возможно, это оправданно. Ты единственная наполовину ведьма, наполовину вампирша с такой родословной. Но ты не единственный мой ребенок. У меня их много.

— Сколько? — спрашиваю я, заинтригованная и немного напуганная идеей обзавестись братьями и сестрами.

Он пожимает плечами.

— Очень много.

Я росла единственным ребенком. При мысли о том, что у меня есть братья и сестры, кажется, будто открывается дверь в совершенно другой мир. Полагаю, так оно и есть.

— Они… нормальные?

Он смеется. Скрипучим и металлическим смехом, от которого у меня сжимаются челюсти.

— Нормальные? Не более нормальные, чем ты. Скажи, Ленор, тебе стыдно за то, что ты ведьма?

Я с трудом сглатываю.

— Нет.

— Но ты лжешь. Почему?

— Почему я лгу?

— Да

— Не знаю…

— Ты боишься меня. До сих пор. После всего, что я для тебя сделал. Я уже дважды спас тебе жизнь, разве это не заслуживает доверия? Не жду, что ты будешь любить меня, дорогая, но рассчитываю на уважение.

Поджимаю губы, мой взгляд скользит по ране, задаваясь вопросом, останутся ли шрамы впервые за долгое время, или все будет так, словно ничего не случилось. Но, конечно, я никогда этого не забуду. Никогда не забуду, что за зверь живет внутри Солона.

Теперь я знаю, на что он способен.

Знаю, что он хочет моей смерти.

Выкидываю эти мысли из головы. Я пока не готова думать о том, что будет с нами. Не хочу смотреть правде в глаза.

— Как ты исцелил меня? — спрашиваю я снова. — Что это был за ритуал? Чья это была кровь? Что это за существа среди деревьев, гибриды скелетов?

— Ученики.

— Твои?

— Нет, — мягко говорит он. — Они не принадлежат мне.

— Кому тогда?

— Темному, — говорит Джеремайс, устремляя на меня холодный пристальный взгляд, вздернув подбородок, словно провоцируя. Но я не нахожу ничего смешного в этом имени. Оно вызывает страх прямо у основания моего черепа, пробуждая панику.

Темный.

Даже думать об этом не хочу.

Я помню, как глаза Джеремайса стали желтыми, как у змеи, а ноги превратились в копыта. И помню почерневшую, обжигающую кровь.

О, боже.

— Бог не слышит тебя здесь, Ленор, — говорит Джеремайс с убежденностью, которая пробирает меня до костей. — И он не сможет тебе помочь. Твой бог позволил бы тебе умереть от рук этого вампира. Но Темный всегда может помочь, если знаешь, как его позвать. И ты это сделаешь. С практикой получится.

Он наклоняется ближе, и я чувствую вонь разложения в его дыхании.

— Ты знала, что он мог спасти твою подругу Элль? Что она не была обязана умирать?

Мое сердце колотится в груди.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? Как ты смеешь произносить ее имя.

— Ты заслуживаешь знать правду. Ты могла превратить ее в вампира. Ты вообще думала об этом?

Мой рот открывается, и я тут же его закрываю.

— Думала. Конечно, думала. Но Солон остановил меня. Потому что я бы превратила ее в монстра, — похожего на него.

— Нет, Ленор. Твоя сила — это намерение. Намерение — основа всего колдовства. Ты можешь превратить любого в вампира, и он не сойдет с ума. У тебя есть эта способность, благодаря двойственности. Ты же знаешь, что тебя ценят. Твою кровь. Как думаешь, почему Скарде хочет уничтожить тебя?

Смотрю на него, пытаясь сложить все воедино, придать этому смысл. Все, что он сейчас сказал об Элль, что я могла бы спасти ее… не могу. Даже не могу допустить этой мысли, потому что чувство вины сожрет меня заживо, мысль о том, что она все еще могла быть жива. Стать вампиром. Жить со мной в одном доме.

Мое сердце разбивается вдребезги.

Я отбрасываю эти мысли в сторону.

— Потому что у меня есть сила уничтожить его, — в конце концов, говорю я.

Он холодно улыбается мне.

— Столько уверенности у той, кто отвернулась от магии. Нет, Ленор. Ты одна не сможешь уничтожить его, но нужна в этом процессе. Однако не это причина. Ты можешь разрушить все, что он сделал. Он создает армию, безумную и чудовищную, но контролирует их. Вампирам было запрещено создавать новых с помощью укуса, потому что это слишком опасно. Слишком опасно для всех, кроме него. Но ты, ты, Ленор, можешь это сделать. Ты можешь создать свою собственную армию, из рациональных, здравомыслящих вампиров. Больше никаких монстров. Разве это не прекрасно?

Его слова сыплются на меня как снег на голову, требуется время, чтобы осознать.

Что я могу?

Создать свою собственную армию, разумную?

Я могу создавать вампиров, которые не превратятся в зверей?

— А… — я облизываю губы, пытаясь переварить: — Солон знает это?

Если да, значит, он использовал меня все это время, и…

Джеремайс пристально смотрит на меня, обдумывая. Как будто ответ больше, чем «да» или «нет».

— Нет, — в конце концов, отвечает он, и мое сердце трепещет от облегчения. — Не знает. Но если бы ты сказала ему, это изменило бы всю ситуацию.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, он знает, что ты каким-то образом поможешь победить его отца. Ты хочешь, чтобы тебя втягивали в это?

Я устраиваюсь поудобнее на мху, ноги начинают сводить судорогой, и плотнее запахиваю халат.

— Я сделаю все, помогу ему победить Скарде, готова ради него на что угодно. А что еще более важно, его отец пытался убить меня. Я этого не забуду. Я держу обиду.

Его губы изгибаются во что-то похожее на улыбку.

— Хорошо. Потому что именно так и было предсказано.

— О чем ты говоришь?

— Я же сказал, что видел будущее.

Непонимающе смотрю на него.

— Ну? И?

— Ты будешь играть важную роль, Ленор. Вопреки желанию Абсолона.

— Что это значит?

— Это значит, — говорит он с терпеливым вздохом, — что ты нужна ему, но тот попытается всеми силами удержать тебя подальше. Когда придет время, увидишь.

Я хмурюсь.

— Ты специально говоришь загадками или..?

— Нет. Я вижу будущее, но оно основано на чувствах, а не на видениях и не на деталях.

— Замечательно, — бормочу я.

— Я не уверен, что ты понимаешь масштаб произошедшего, и того, что вот-вот случится, — говорит Джеремайс, поднимаясь на ноги. Я смотрю на его ноги — теперь ботинки, а не раздвоенные копыта — поднимаю на него взгляд. — Человек придет за вами. Вы должны пойти с ним. Вместе сможете помочь уничтожить Скарде. Не зазнавайтесь, его нелегко убить. Для выполнения задания потребуются все силы.

— Задания? — повторяю я. — Уничтожить? Ты понимаешь, как безумно это звучит?

Джеремайс прищуривает глаза, и вспышка желтого скользит по зрачкам, заставляя меня вздрогнуть, и я чувствую тошноту в животе.

— Знаю, что все это кажется тебе шуткой, но уверяю, если ты не отнесешься к этому серьезно, то осознаешь все уже слишком поздно. Ты не восприняла превращение своего возлюбленного всерьез, и посмотри, куда это тебя привело.

Бесит, что он намекает, будто я навлекла зверя на себя, хотя в некотором смысле это правда. Ну, я не сбежала, когда Солон сказал мне это. Вместо этого позволила ему продолжать трахать меня. Я хотела зверя.

— Прислушайся к словам, дитя мое, — говорит он, протягивая руку. — Скоро настанет время расплаты, и это не произойдет без тебя. Ты нужна для уничтожения Скарде.

— Почему ты не можешь этого сделать, если вы дружите с Темным, да и сам такой могущественный? — спрашиваю я без раздумий, игнорируя его руку.

Его взгляд мог бы разрезать стекло.

— Я пытался, — осторожно говорит он. — Как видишь, не добился успеха. До Скарде нелегко добраться, даже мне.

— А Темному?

«Осторожнее», — в моей голове звучит голос Джеремайса, и я вижу серьезное предупреждение в его обсидиановом взгляде. — «Не подавай ему идей. В конце концов, это его шоу».

Что, черт возьми, это значит?

— Теперь, — говорит Джеремайс громким и веселым голосом, поднимая меня на ноги, — думаю, ты готова отправиться в путь.

— Подожди, — произношу я, чувствуя легкий приступ паники, как будто ничему не научилась, как будто все происходит слишком быстро. — Я не хочу… мне понадобится вновь увидеть тебя.

— Увидишь.

— Мне нужно, чтобы ты показал, на что я способна, — говорю ему, внезапно чувствуя себя застенчивой. — Я боюсь своих сил, боюсь даже пробовать.

— Знаю, — соглашается он. — Иди к своему колодцу, и я буду там.

«Да, будешь, но с темной магией».

— Темная — лучшая магия, какая только есть, — продолжает он с ухмылкой на своем постоянно меняющемся лице. — Ты выросла в мире света, и посмотри, во что вляпалась.

— Мама, — заикаюсь я. — Моя мама. Элис. Которую я никогда не знала. Вампирша.

Он замирает.

— Да?

— Какой она была?

Джеремайс мгновение пристально смотрит на меня, прежде чем глубоко вдохнуть через нос, его грудь поднимается.

— Она была… хорошим вампиром.

— Я слышала, она убила мою тетю.

— Ну, это и делают вампиры, не так ли? Убивают людей.

— Ты любил ее?

Он печально улыбается мне, глаза темнеют.

— Любил.

— А она тебя?

Пауза.

— Уверен, что да. В глубине души, возможно, даже если не осознавала.

Ох. Видимо, это слишком серьезный разговор.

Мне больше не хочется задавать никаких вопросов.

Позади раздается торопливый звук, привлекающий мое внимание. Я оглядываюсь через плечо и вижу, как ведьмы в белых платьях и с растрепанными черными волосами выходят из леса и разбегаются в разные стороны, как будто их что-то напугало. Они ныряют в норы в земле и исчезают.

— Что происходит? — спрашиваю я. — Куда они?

— Тебе пора уходить, — говорит Джеремайс отрывистым голосом. — Истребители обеспокоены. Тебя нужно вернуть.

— Истребители? — повторяю я.

Затем мир рушится.

Глава 8

Абсолон

Я просыпаюсь от собачьего дыхания. Влажный язык лижет мое лицо.

Открываю глаза, моргаю, видя перед собой Одина, его темные глаза изучают мои, словно спрашивая, все ли в порядке, говоря, что он волновался, что ему удалось научиться открывать дверь, и я должен гордиться им.

Мгновение я смотрю на него, пытаясь понять, почему лежу на полу, рассеянно замечая открытую дверь, потом осматриваю остальную часть спальни.

Хаос.

Кровать покосилась, рама сломана, изголовье разломано напополам.

Матрас соскользнул на пол.

Весь в крови.

Нет.

Нет.

Я поднимаюсь на колени, на ноги, шатаюсь, делая шаг вперед, опираюсь на столбик кровати, кое-как держусь, смотря на это зрелище.

Повсюду кровь.

Комната вся красная.

Свежая кровь, пропитавшая подушку, простыни, матрас, ковер. Мне даже не нужно много времени, чтобы понять, чья это кровь.

Ленор.

— Нет, — хриплю я, падая на колени, провожу руками по матрасу, все еще чувствуя влагу. Так много крови, слишком много.

Что я наделал?

Что я с ней сделал?

Чувствую, как шестеренки в мозгу начинают ломаться, провода рвутся, все выходит из строя. Запрокидываю голову и кричу во всю мощь своих легких. Долгий, оглушительный, гортанный крик вырывается из нутра, разрывает горло, наполняет комнату, пока не трескаются все стекла, происходит симфония взрывов, от картин на стенах до зеркал в ванной, до стеклянной баночки, в которой хранится ее зубная щетка. Все это разлетается вдребезги, как фейерверк, стекло сыплется дождем.

Воспоминания возвращаются, все сразу. Я трахал ее, она кончала… Сказала, что любит меня. Со слезами на глазах. Я чувствовал все ее эмоции, как будто они исходили откуда-то изнутри, мое сердце расширялось, было готово разорваться, и тогда я понял, что не контролирую себя.

Я никогда не контролировал себя.

Уже тогда, приведя Ленор в свой дом, понял, что потерял все столетия тщательно и скрупулезно оберегаемого контроля. Оно исчезло в одно мгновение, когда она остановила на мне свой взгляд. Я наблюдал, как та росла, любопытно задаваясь вопросом, какой станет. Но когда она появилась в моей жизни, произошло то, чего я не ожидал. Мы стали близки. И поэтому надо было держать ее на расстоянии всеми возможными способами, потому что потеря всего того контроля, который поддерживал во мне здравомыслие и жизнь, означала, что я больше не буду тем вампиром, как раньше.

Зверь воспользовался этим прошлой ночью.

Мои эмоции были слишком сильны, вырвались из запертой коробки, подпитываемые любовью к ней, той самой любовью, которая, как я знал, попытается уничтожить ее. Любовью, против которой боролся с самого начала.

Я знал, что происходит, чувствовал перемены глубоко внутри, нарастание тьмы, гнева и голода, но подавлял ее.

Надо было бежать.

Я сказал Ленор бежать.

Она не послушалась.

Ленор слишком упряма, или, может быть, слишком сильно любит меня, или, может быть, все сразу, но в любом случае она не сбежала.

Осталась со зверем.

Думала, что сможет приручить его.

Думала, что сможет полюбить.

Но зверь ее не любит.

Ее любовь сводит его с ума.

Сводит с ума.

Я ускользнул в темноту, на задний план, но контролировал все, не желая причинять ей вреда. Но мне не хватило самообладания перестать трахать ее, с хвостом и всем прочим, не смог. Хотелось узнать, как далеко она позволит этому зайти, как далеко я позволю этому зайти. Жаждал ее как ничто другое, даже в своей самой мерзкой форме. Хотел трахнуть ее, как животное, подарить удовольствие, о котором она и не догадывалась.

Не знаю, получилось ли.

Память начинает барахлить.

Затем все пустеет.

Нет, становится красным.

Как кровь, которая повсюду.

Кровь моей любимой.

Внутри все разрывается.

Открываю рот и снова реву, звук сотрясает мои кости, сотрясает комнату, а затем я чувствую запах Аметист и слышу ее позади себя.

— Солон? — а потом: — О боже, что случилось?

Я качаю головой, не в силах сосредоточиться, заговорить.

Кровь, так много крови.

Я убил ее?

Где она?

— Солон, — снова зовет меня Аметист, и я чувствую ее руку на своем плече. — Почему ты голый? Где Ленор? Боже мой, здесь так много крови…

Я могу только смотреть.

Если я убил ее…

Если причинил ей боль…

— Давай, вставай, — говорит Аметист, просовывая руку мне под мышку, пытаясь поднять на ноги, но я повисаю мертвым грузом.

— Что, черт возьми, произошло? — гремит голос Вульфа, а затем он оказывается в комнате и хватает меня, с легкостью поднимая. Но я не могу перестать смотреть на кровь, пока каждая структура внутри меня медленно рушится, появляются трещины в фундаменте моей сущности.

— Солон? — говорит он, держа меня за плечи и вглядываясь в глаза. — Что случилось?

— Нужна одежда, — говорит Аметист и исчезает в ванной. — У тебя нет халата?

Рассеянно киваю, пока Вульф впивается ногтями в мою кожу, чтобы привлечь мое внимание. Я медленно встречаюсь с ним взглядом, ужас притупляет мои чувства.

— Солон. Скажи, что произошло. Чья это кровь? Где Ленор?

Я сглатываю. У меня такое чувство, будто в горле застрял кирпич.

— Не знаю. Я проснулся и увидел это. Я не… — закрываю глаза, пытаясь глубоко вдохнуть.

— Я не смогла найти твой халат, — слышу голос Аметист, хотя я уверен, что он висит в ванной. — Брюки. Тебе нужны какие-нибудь брюки. Я найду.

Слышу шум выдвижных ящиков, и все это звучит как будто издалека. Я задаюсь вопросом, может, все это нереально? Может быть, это ночной кошмар. Может, у меня галлюцинации.

— Ты превратился, — говорит Вульф. Делает долгий выдох, и я практически слышу его разочарование. — И не помнишь.

Я киваю. Мои губы словно наждачная бумага.

— Я сказал Ленор бежать. Она этого не сделала. Дальше не помню. Вульф, — я смотрю на него, — здесь слишком много крови.

Его брови хмурятся, когда он смотрит на бойню.

— Она может исцеляться, верно? — спрашивает Аметист, подходя с парой черных шелковых пижамных штанов, и сует их мне в руки. Ее улыбка натянута, голос полон ложной надежды, потому что не хочет верить в альтернативу.

Я на мгновение бросаю взгляд на Вульфа, прежде чем снова посмотреть на нее.

— Мы не знаем, что может убить Ленор, а что нет. Тут… тут много крови. Слишком много крови даже для вампира.

— Тогда куда она делась? — спрашивает Аметист. — Почему не позвала на помощь?

— Невозможно кричать с разорванным горлом, — говорю ей. — Я мог разорвать ее на куски.

Она вздрагивает от резкости моих слов, но мне нужно быть прямолинейным. Я монстр до мозга костей. И сделал это с ее подругой, со своей любимой.

— Она права, — говорит Вульф, обходя кровать, проводя пальцами по крови и нюхая ее. — Если бы рана была смертельной, тело Ленор было бы здесь. Его нет. Она ушла. Но не проходила через дом, я бы учуял ее запах. Остался бы след. Как же она вышла из комнаты?

Мы все смотрим на открытое окно.

Вульф подходит к нему, отодвигает занавески, осматривая край.

— Никаких признаков повреждения. Но обычно ты не спишь с открытыми окнами, да?

— Обычно нет, — отвечаю ему. — Но Ленор любит свежий воздух, она… — Я замолкаю, мое сердце сжимается, когда вспоминаю, как мы ссорились перед сном, потому что ей хотелось прохладного ветерка, а мне хотелось, чтобы в комнате было как можно больше темноты и безопасности. Сглатываю. — Они могли быть открыты, не помню.

Вульф качает головой, в то время как Аметист снова указывает на мою пижаму.

— Прикройся, Солон.

— Люди, — бормочу я, свирепо глядя на нее, пока натягиваю штаны.

Она отвечает мне взглядом.

Который говорит «а ты монстр».

— Думаю, она выбралась через окно, — говорит Вульф, выглядывая наружу. — Я чувствую здесь запах ее крови, хотя никаких капель нет. И еще кое-что. Серость.

— Серость? — повторяет Аметист. — Такой запах существует?

— Да, — размышляет Вульф, обводя взглядом окно.

Теперь я чувствую.

— Сера, — объясняю Аметист. — Это запах серы.

— Ведьмы, — размышляет Вульф. — Ее родители?

— Черт, надеюсь, — говорю я. Сера часто ассоциируется с магией, хотя от ее родителей никогда не пахло серой. Только разными травами, ничего особо неприятного. Я и не знал, что у них есть способность летать или, по крайней мере, взбираться на дом такой высоты, но магия часто удивляет.

Направляюсь к гардеробу и достаю футболку, надеваю ее, затем создаю пламя посреди спальни.

— Куда ты? — спрашивает Вульф.

— Повидаться с ее родителями, — отвечаю ему. — Она может быть у них.

Пожалуйста, пусть она будет у них. Пожалуйста, пусть она будет жива.

Я вхожу в «Черное солнце», быстро закрываю портал за собой, затем, не теряя времени, выхожу из дома и бегу по пустому городу в этом сером мертвом мире. Иногда вижу призрачную душу, притаившуюся вдалеке, но знаю, что они притягиваются из-за моего отчаяния, поэтому продолжаю бежать, пока не оказываюсь перед домом на Лили-стрит.

Мне хотелось бы просто появиться в их квартире, но приход через портал к истребителям вампиров, которые могут быть злы, вероятно, приведет к моей смерти. И хотя не сомневаюсь, что заслуживаю такой смерти, я не умру, пока не узнаю, что случилось с Ленор.

Оглядываюсь вокруг, а затем поднимаюсь на крыльцо, по крайней мере частично защищенное от улицы, и после того, как убеждаюсь, что здесь нет любопытных глаз или проходящих мимо людей, создаю пылающую дверь, снова выходя в реальный мир.

Прикладываю ухо к двери в квартиру Ленор, прислушиваясь в поисках признаков ее присутствия, но ничего нет. Не чувствую ее запаха. Внезапно мои надежды тают.

Затем проделываю то же самое с дверью ее родителей, расположенной рядом, ведущей в их квартиру этажом выше. Я слышу слабое бормотание, Элейн и Джим разговаривают друг с другом. Звоню в звонок, понимая, что следовало взять с собой телефон. Возможно, отправить им сообщение из дома, но показалось, что так будет быстрее.

Через несколько мгновений дверь открывается.

Элейн удивленно смотрит на меня.

— Абсолон, — говорит она, и тут ее адреналин подскакивает. — Где Ленор?

Черт.

— Ее здесь нет? — спрашиваю я, не в силах сдержать панику в голосе.

Она качает головой, в страхе глядя поверх меня.

— Нет. Нет, я с ней сегодня не разговаривала.

— Можно мне войти? — спрашиваю.

Она колеблется. Неразумно приглашать вампира в свой дом, но я знаю, что у нее где-то на теле есть клинок истребителя, возможно, пристегнутый к ноге под брюками-карго. Поэтому прямо-таки слышу, как каждую секунду лезвие говорит, что его нужно вонзить прямо мне в сердце.

«Потерпи», — говорю лезвию. — «Давай сначала узнаем, какие ужасы я натворил».

— Да, конечно, — говорит Элейн, приходя в себя, и я задаюсь вопросом, услышала ли та мои мысли. Она открывает дверь шире, я вхожу внутрь. Элейн оглядывает меня с ног до головы, разглядывая мои пижамные штаны и футболку. И я босиком. Слышу, как учащается ее сердцебиение. — Что случилось? Откуда ты?

— Солон, — произносит Джим, и я поднимаю глаза, увидев его на верхней площадке лестницы. — Поднимайся, приготовим кофе. Ты пьешь кофе?

«У нас нет кровеносной системы, так что оно бесполезно», — отвечаю мысленно.

Киваю и поднимаюсь по лестнице, хотя мне кажется, что я иду в ловушку, и заслуженно.

Никогда раньше не был в их квартире, только у Ленор. Их дом защищен тысячью оберегов, так же, как и у Ленор, но я смог обойти их. Здесь, однако, чувствую, что иду по зыбучим пескам, когда проталкиваюсь через дверной проем на кухню. Давление нарастает вокруг головы, тела, кости дребезжат, а затем с громким хлопком все прекращается.

— Извини за это, — говорит Джим, протягивая руку за кофейником. — Сейчас мы должны защищать себя больше, чем когда-либо. Атлас с легкостью нашел нас, смогут и другие.

— Какие еще другие? — спрашиваю я. — Потому что Ленор пропала. Мы понятия не имеем, куда она пошла, ходила ли вообще куда-нибудь. Но в комнате стоял запах серы. — Этот дом пахнет эфиопским кофе, лавандой, шалфеем, укропом и другими травяными композициями. Ни следа серы.

Рука Джима начинает дрожать, когда он пытается налить кофе в кружку, и ему приходится поставить кофейник обратно на конфорку.

— Извини, рука после Яника…

В любое другое время спросил бы, как он. Я сострадателен. Хотя, в глубине души эти двое — мои враги, а не друзья, но между нами всегда была дистанция формальности.

Сейчас не время. Есть только одна вещь, которую нужно обсудить.

— Что случилось? — спрашивает Элейн, складывая руки на груди и впиваясь глазами в мои. — Расскажи все, что произошло. Ты видел, кто ее похитил? Ты знаешь? Может, это был вампир. У вас была вечеринка?

Ее голос становится выше, более неистовым, но у меня нет желания успокаивать ее, потому что я сам не спокоен. Едва сдерживаюсь.

И я готовлюсь к тому, что должен ей сказать, точно зная, как она отреагирует. Этот клинок будет у нее в руке через несколько секунд.

С трудом сглатываю.

— Думаю, она ранена. Там было много крови. Повсюду.

Ее глаза расширяются.

— Что?

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Джим, выглядя так, словно собирается разбить кофейник о мою голову. — Ты… ты…

Я качаю головой, зная, о чем он думает.

— Нет. Я не питался от нее.

— Ну и что, черт возьми, произошло, Абсолон? — спрашивает Элейн. — Это был кто-то другой? Еще один вампир?

— Я так не думаю, — отвечаю им. Стыд заставляет меня отвести глаза, сосредоточившись на пятнах от воды на кухонном островке. — Это был я. Я причинил ей боль.

— Но ты сказал… — начинает Джим.

— Как? — перебивает Элейн. Затем протягивает руку и сильно толкает меня в плечо, я встречаюсь с ее глазами, глазами, в которых горит желание убить меня. Тут и нож не нужен. — Как ты причинил ей боль?!

— Есть кое-что во мне, — тихо начинаю я, мой голос хриплый, чуть громче шепота, и переполнен стыдом. — С этим я жил долгое время.

Элейн выглядит испуганной.

— Нет. Говорили, что это легенды. Сказки.

— Истории ужасов, — мрачно дополняет Джим.

Я медленно киваю.

— Это правда. Что бы вы ни слышали, это, вероятно, правда. Я ношу в себе зверя, и… не могу его контролировать. Могу только подавлять, но ваша дочь, она…

Внезапно лезвие оказывается в руке Элейн, серебряное, светящееся голубым электричеством. Она надвигается на меня размытым пятном, быстрым даже для моих вампирских глаз. Прижимает его к моей груди прямо над сердцем, протыкает футболку, вонзается в кожу, пуская капельку крови.

— Если ты убил ее, я воткну этот нож прямо тебе в сердце и вытащу с другой стороны! — кричит она, плевок летит мне в лицо, она трясется, ее глаза светятся голубыми полумесяцами.

Я обхватываю лезвие рукой, крепко сжимая его, болезненный пульсирующий ток режет мои пальцы, течет кровь.

— Если я убил ее, то буду умолять, чтобы ты покончила с моей жизнью, — рычу я. — Я хочу страдать так же, как заставил страдать ее.

Ее нос раздувается от гнева, из глаз теперь вырываются голубые искры, волосы начинают подниматься дыбом, как будто она — живой провод, неконтролируемый ток. И я знаю, что она испытывает, потому что тоже это чувствую. Чувствую эту дикую, ничем не сдерживаемую ярость, направленную на самого себя, желание оторвать себе гребаную голову и засунуть себе в глотку, убивать и мучить себя тысячу раз подряд.

— Элейн, — тихо предупреждает ее Джим. — Это не поможет.

Она игнорирует его, не сводя с меня своих пылающих глаз.

— Ты лжец. Всегда был таким. Ленор влюбилась, так сильно влюбилась в тебя, а я могла лишь наблюдать. Смотреть, как она отдавалась тебе, а ты использовал ее. Я думала, ты любил ее!

— Я люблю! — реву я. — Люблю ее всем своим гребаным сердцем, каждой его частичкой!

— Тогда твоя любовь ядовита, — огрызается она. — Твоя любовь испорчена и разъедает всю ее нежность. Твоя любовь погубит ее.

И я так и говорил Ленор.

— Мы не знаем, мертва ли она, — терпеливо говорит Джим. — Элейн, пожалуйста. Отойди.

— Почему ты не злишься? — кричит она на него.

— Я зол, — резко возражает Джим и указывает на меня. — Но его бы сейчас здесь не было, если бы он не любил Ленор. И его смерть ничему не поможет. Нам нужно выяснить, где она и жива ли. Ты связана с ней так же, как и я, и нет никаких признаков, что она мертва. Я бы почувствовал это. Все разорвалось бы.

Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на Ленор. Знаю, что она не мертва, что она где-то там. Просто не знаю, где, больно ли ей, будет ли все в порядке. Боюсь, что ее забрали против воли.

В конце концов, я чувствую, как давление и боль уходят из моей груди, и Элейн убирает лезвие. Открываю глаза и вижу, как она идет по кухне, качая головой и выглядывая в окно. Возможно, также пытается ощутить Ленор.

— Так что случилось? — спрашивает меня Джим.

— Я проснулся на полу в спальне. Может быть, двадцать минут назад. Кровать была сломана. По всему матрасу, ковру, на полу была кровь. Так много крови. У меня нет никаких воспоминаний. Помню, чувствовал, что грядет трансформация, что я вот-вот превращусь в зверя. Сказал ей бежать, и… она не убежала. Осталась.

— Зачем ей оставаться? — Элейн задается вопросом вслух, ее голос усталый.

— Потому что она не боится, — отвечаю ей. — Или, по крайней мере, раньше не боялась.

— Такое случалось раньше? — потрясенно спрашивает Джим.

— Да. Вместе с ней я превратился в чудовище.

Элейн резко оборачивается и свирепо смотрит на меня.

— И ты причинял ей боль раньше?

Я качаю головой.

— Нет. Я никогда этого не делал.

— Тогда ты контролировал ситуацию? — спрашивает Джим.

Я снова качаю головой.

— Нет. Не совсем. Может быть, повезло. В любом случае, я никогда не причинял ей вреда до сих пор. Ленор… она всегда думала, что сможет приручить зверя.

— Ничто из этого не объясняет, где она сейчас, — говорит Джим. — Думаешь, она ушла сама?

— Ленор не проходила через дом, мы бы знали. Она вылезла в окно. С пятого этажа.

— Что? — восклицает Элейн. — Ленор не умеет летать.

— Знаю. Но, возможно, она смогла бы под сильным давлением. Вы помните землетрясение, — указываю я. — Тем не менее, это не объясняет запаха серы.

Элейн громко сглатывает и смотрит на Джима.

— Как думаешь, это гильдия? Они похитили ее?

— Сразу после того, как Абсолон напал на нее? — спрашивает Джим. — Это не имеет смысла. Почему они выжидали именно это время? — Он озадаченно смотрит на меня. — И ты остался чудовищем, да?

Киваю.

— Думаю, да. Не помню, как превратился обратно в вампира. Кажется, я все еще был зверем, когда она ушла, но… — замолкаю, чувствуя себя чертовски бесполезным.

— Если бы это был кто-то из гильдии, Абсолон был бы уже мертв, — предполагает Джим. — Они бы убили чудовище, я уверен в этом. Не думаешь, что это был вампир? Возможно, твой отец?

Мой желудок сильно скручивает от этой мысли.

— Я бы знал, если бы это был вампир. Я…

Внезапно снизу, из квартиры Ленор, доносится слабый стук. Я выпрямляюсь.

— Что? — спрашивает Элейн, их человеческие уши не способны уловить звук.

Я не отвечаю, просто пробегаю и спускаюсь вниз по лестнице, они следуют за мной.

Глава 9

Ленор

Я очутилась в своей старой квартире.

В спальне.

Родители оставили ее в прежнем виде, наверное, надеясь, что однажды я вернусь. По крайней мере, сюда я могу сбежать, когда понадобится.

Я была здесь всего один раз с тех пор, как вернулась из Шелтер-Коув, чтобы проведать отца, все еще выздоравливающего от повреждений, которые нанес ему Яник.

И теперь я снова здесь.

Только что была в лесу с Джеремайсом, а в следующий момент — все сдвинулось, мир перевернулся, и я корчусь у кровати, чувствуя, что меня вот-вот вырвет.

Медленно поднимаюсь, запахивая халат, не желая смотреть на рану, хотя она и заживает, и замираю.

Я не одна.

За дверью слышны голоса и запахи.

Родители.

И Солон.

Я ощетиниваюсь от страха. Представляю Солона и вижу чудовище. И, боже мой, надеюсь, что за дверью всего лишь вампир.

Затем запахи усиливаются, скрипят половицы, мама говорит срывающимся голосом:

— Это она? — Дверь спальни открывается.

Я смотрю прямо в глаза Солону.

В его затененные, ярко-голубые глаза.

Это он.

И все же страх остается.

— Ленор, — произносит он низким и скрипучим голосом.

Мое сердце разрывается напополам. Часть меня хочет подбежать к нему, обнять, почувствовать прохладу и мягкость кожи своего любимого.

Но другая часть удерживает меня на месте. Другая часть живет в страхе. Страхе, что он может измениться в любой момент. И неважно, что родители стоят позади него и смотрят на меня с беспокойством и облегчением. Хотя они бы защитили меня в мгновение ока. Я не хочу, чтобы он умер, но все равно боюсь его.

— Ленор, — повторяет он. Я чувствую тяжесть в его груди, вину, боль, печаль, и все же все поднимаю руки и говорю:

— Оставайся там.

Выражение его лица меняется, как будто я дала ему пощечину.

— Я не причиню тебе вреда.

Качаю головой.

— Но способен на это.

— Ленор, милая, — говорит мама, отталкивая Солона. — Ты в порядке? Что с тобой случилось?

Я плотнее закутываюсь в халат, зная, что все трое сойдут с ума, если увидят рану.

Она приближается ко мне так, словно я могу сбежать. Медленно, осторожно. Но потом оказывается так близко, что я отпускаю страх.

Обнимаю ее, и она крепко сжимает меня, хотя у меня горит в груди от силы ее объятия. Все слезы, которые мне удавалось сдерживать, наконец-то, выплескиваются наружу, и я плачу, рыдая в ее объятиях. Зверь стал моим переломным моментом.

В конце концов, подходит папа и присоединяется к нам, обнимает. Я отчетливо осознаю, что Солон все еще в комнате, в воздухе витает запах табака и роз, хотя он остается в дверях и не подходит ближе. Мне хочется, чтобы тот ушел, но он так легко это не сделает. Не могу представить, какую боль и вину Солон, должно быть, испытывает, осознавая, что стал чудовищем. Он, наверное, увидел кровь, понял, что совершил нечто ужасное, даже если ничего не помнит.

И все же не могу смириться с этим. Сейчас я разваливаюсь на части. Я разваливалась с того дня, как встретила его.

«Я уйду», — звучит в моей голове голос Солона. — «Если ты хочешь».

«Я не знаю, чего хочу», — отвечаю ему. Это правда.

Я хочу, чтобы он ушел.

И хочу, чтобы остался.

Хочу быть уверенной, что Солон никогда больше не причинит мне боли, но знаю, что он не может этого обещать, и знаю, что это ломает его так же сильно, как и меня.

— Милая, пожалуйста, — говорит мама, в конце концов отстраняясь и обхватывая мое лицо руками. — Расскажи, что с тобой случилось. Абсолон сказал, что…

— Причинил боль, — заканчивает Солон мрачным голосом. — Я причинил ей боль. Я чувствую запах ее крови, старой и засохшей.

Мама смотрит на него через плечо, затем переводит взгляд на меня, скользя им по халату.

— Что случилось? Как он причинил тебе боль?

Я смотрю на Солона, на его затравленный взгляд.

Затем отступаю назад и распахиваю халат ровно настолько, чтобы показать пространство между грудями. След от его когтей все еще там, красный, злой и безошибочно узнаваемый.

Папа задыхается от ужаса.

Мама вскрикивает.

Солон выглядит так, словно умирает, боль на его лице разбивает мне сердце, потому что я знаю, что он не хотел, что это сделал не он.

Быстро запахиваю халат.

— Теперь я в порядке, — удается сказать мне, но мама лезет в карман и вынимает клинок истребителя, затем швыряет его через всю комнату, крича.

Солон быстр. Я не вижу, как он двигается, но знаю, что сейчас тот у входной двери, вероятно, создает пламя, чтобы убежать, а лезвие проходит через пустой дверной проем и ударяется о шкаф на кухне.

— Элейн! — кричит отец, тянется к ней, обхватывает руками, чтобы удержать, пока она брыкается и кричит. Я никогда раньше не видела свою мать такой сердитой. И не могу ее винить. Она видит рану, боль, которую Солон причинил мне, хотя должен был оберегать. Ей хочется, чтобы он умер. Она и так шла против своей сущности, позволяя ему жить.

— Мам, — умоляю я. — Все нормально. Я в порядке.

— Это ненормально! — кричит она со слезами на лице. — Ты влюблена в монстра. И он чуть не убил тебя.

Моя челюсть напрягается, я скрежещу зубами, пытаясь держать себя в руках.

— Я знаю. Но Солон в этом не виноват.

— Боже мой, — говорит она, и, в конце концов, хватка моего отца немного ослабевает. — Ты действительно в это веришь? Будто это не его вина.

Она вырывается и бросается ко мне, указывая на мою грудь, в ее глазах безумная ненависть.

— Ты серьезно думаешь, что это не его вина?

Я знаю, что Солон где-то в квартире. Чувствую его запах, слышу его слабое дыхание. Вышел из комнаты, но не ушел.

— Это… сложно, — слабо отвечаю ей. Это слишком сложно, чтобы даже самой разобраться.

— Милая, — терпеливо говорит ей папа, подходя к нам. — Не усугубляй ситуацию.

У нее отвисает челюсть.

— Я усугубляю?

— Прекратите, — говорю им. — Пожалуйста, просто прекратите. Многое произошло. Дело не только в том, что случилось с Солоном. Джеремайс объявился.

Внезапно в дверях снова появляется Солон с горящими глазами.

— Джеремайс? Это он похитил тебя?

Мама резко поворачивает голову, чтобы свирепо посмотреть на него и хочет уже подойти, но я хватаю ее за руку, пытаясь удержать ее внимание. Смотрю на Солона и киваю.

— Я пыталась сбежать, и мне это удалось. Смогла удержать тебя на расстоянии. Подняла руки и почувствовала, как эта сила, как электричество, проходит через мои ладони, и ты не смог подойти ближе. Как будто у меня был щит. Вакуумный.

Губы Солона изгибаются в легкой благоговейной улыбке, когда он смотрит на меня.

— Это невероятно.

— Заткнись, — шипит на него мама. — Ничего тут невероятного.

— Это второй раз, когда она смогла использовать силы, чтобы спасти свою жизнь, — раздраженно говорит Солон. — Я считаю, что это невероятно.

— Я не осознавала, что делала, — быстро говорю им, не испытывая такой гордости, как Солон. — Я просто… хотела выжить, и это получилось. Хотя я не зашла так далеко. Я… рана не заживала. Она была смертельной. А потом окно открылось, и он забрался внутрь.

— Вскарабкался что ли? — спрашивает папа.

Я качаю головой.

— Нет. Он буквально влетел внутрь.

— Как он выглядел? — спрашивает Солон и делает шаг ко мне, но я вздрагиваю, и этого хватает, чтобы он остался на месте. Пока я не готова к сокращению дистанции.

— Не знаю, — говорю я. — Он был похож на человека, на мужчину, на нем были черные ботинки и черный плащ. Но лицо… оно менялось. Только глаза в основном оставались прежними, — добавляю я, вспоминая, как они пожелтели. — Но черты его лица постоянно изменялись, как будто каждые несколько секунд у него появлялось другое лицо. Не знаю, почему так.

Солон выглядит мрачным.

— Я знаю. Черная магия обычно применяется за счет другого. Жертвы. Такой как Джеремайс не смог бы жить сотни лет и копить силу, не принося сотни жертв.

— Хочешь сказать, что это были лица его жертв? — в ужасе спрашиваю я.

Солон кивает.

— Может быть, их души заперты внутри него. — Он делает паузу, изучая меня. — Только не говори, что Джеремайс промыл тебе мозги, заставив думать, будто он благородный?

— Ты даже не знаешь, что со мной случилось! — огрызаюсь на него. — Ты пытался убить меня! Если бы не Джеремайс, меня бы здесь не было. Он спас мне жизнь. Отвез меня куда-то и вылечил.

— Как он вылечил тебя, милая? — мягко спрашивает мама.

Я отрываю взгляд от Солона и смотрю на нее.

— Не знаю. Там был круг и огонь. Факелы. Четыре девушки, все они выглядели одинаково. Он сказал, что это его ученики. Они вылезли из-под земли. Я парила в воздухе над кругом и огнем. У него была чаша, такая… серебряная.

— Что было в чаше? — спрашивает отец, выглядя слегка испуганным.

— Кровь, — говорю я. — Но нечеловеческая кровь. Не знаю, чья. Он пел на латыни о яде, крови, телах и эти… твари, эти существа вышли из леса. У них были оленьи черепа и плащи, они тоже пели.

— Древние, — говорит Солон себе под нос. — Лапландские ведьмы.

— Кем бы те ни были, они напугали меня до чертиков. Джеремайс сказал, что они принадлежат Темному.

Оба моих родителя заметно вздрагивают, но Солон остается невозмутимым.

— Как ты сюда вернулась? — спрашивает отец.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Он сказал, что я исцелилась и что истребители беспокоятся. Думаю, он имел в виду вас. Внезапно я оказалась здесь.

Папа нежно похлопывает меня по плечу.

— Нам многое нужно обсудить, Ленор. Многое. Я хочу подробнее поговорить об этом, обо всем, что ты видела. Но тебе нужно отдохнуть. Такие путешествия вытягивают все силы. И с этой раной…

— Мы хотим, чтобы ты осталась здесь, — говорит мама с мольбой в глазах.

Киваю. Я так и планировала.

— Ладно. Останусь. — Я чувствую, как взгляд Солона прожигает меня, но пока не хочу на него смотреть. — Мам, пап, вы не против оставить нас с Солоном на минутку?

Мама прищуривает глаза.

— Он здесь не останется.

— Хорошо. Но мне все равно нужно с ним поговорить.

Она тяжело вздыхает и обменивается усталым взглядом с моим отцом. Затем они вдвоем направляются к двери, Солон отступает в сторону, отводя глаза от ненависти в их взглядах.

— Не думаю, что тебе следует оставаться наедине с этим монстром, — замечает мама, останавливаясь за дверью. — Это небезопасно.

— Я знаю. Всего лишь на минутку.

— Мы будем в гостиной, — говорит папа, закрывая за собой дверь.

Внезапно моя спальня кажется такой маленькой.

Я смотрю на Солона, не зная, что сказать. С чего начать.

— Прости, — тихо говорит он мне, от страдания морщит лоб, глазами медленно изучает мое лицо. — Мне так жаль, Ленор.

— Я знаю, — говорю ему.

— Почему ты не убежала?

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду? Якобы, это моя вина?

— Это не твоя вина, — быстро возражает он. — Но я сказал тебе бежать. Когда понял, что это произойдет, сказал убегать, и знаю, что ты меня услышала. Почему ты не послушалась?

Я качаю головой.

— Нет. Я не пойду по этому пути. Ты пытаешься свалить вину на меня.

— Никто не сваливает вину на тебя! — сердито говорит он. — Очевидно, я сделал это с тобой. И я ненавижу себя больше, чем ты можешь себе представить. Твоя мама приставила лезвие к моему сердцу, и мне хотелось, чтобы она вонзила его. Единственное, что удерживало, — это мысль, что я должен увидеть тебя, узнать, что с тобой все в порядке.

— Ну, вот я здесь. В порядке. — Черт возьми, пожалуйста, не лезь добровольно ни под какие ведьмины клинки. — Я просто… как это случилось? Как могло… я посмотрела в твои глаза, Солон, и ты исчез. Тебя не было.

— Я же говорил тебе! — грубо твердит он, глаза его горят. — Говорил, кто я такой. Ты своими глазами видела, что я способен сотворить с любимыми. Ты знала. И не притворяйся, что это не так.

— Знала! — кричу я. — Просто подумала… подумала, что я…

— Подумала, что ты особенная?

Ого. Такое чувство, будто он только что ударил меня в грудь.

Я проглатываю боль, мой желудок сжимается.

— Да, — слабо отвечаю я. — Так и было. Я думала, что особенная. Ты сам мне это говорил, Солон, я…

— Ты особенная для меня, — говорит он, бросаясь вперед. Я задыхаюсь, когда тот хватает меня за руки, крепко сжимая пальцы, мое сердце бешено колотится в груди. — Ты для меня все. Но я — не зверь.

Я качаю головой, слезы текут по щекам.

— Нет, Солон. Ты зверь. Это часть тебя, и ты никогда не сможешь убежать. Я никогда не смогу сбежать. В следующий раз он убьет меня. Доведет дело до конца.

Его ноздри раздуваются, челюсть сжимается в твердую, напряженную линию.

— Следующего раза не будет.

— Да, будет, — возражаю я. — Конечно, будет. В любое время, пока я буду с тобой, то…

— Ты не будешь со мной, — резко говорит он, и между его бровями пролегает морщинка. — Вообще.

Я смотрю на него, онемев от страха.

— Что… что ты имеешь в виду?

— Я не собираюсь подвергать тебя риску, — серьезно говорит Солон, глубоко вдыхая. — Не могу. Мы не можем… мы не можем быть вместе вот так, не при таких обстоятельствах.

Я моргаю.

Мое сердце, кажется, вот-вот разобьется вдребезги, как будто еще один удар, и оно разлетится на миллион осколков.

Он не…

Мы не…

— Ты бросаешь меня? — удается произнести мне. И, боже, это звучит так глупо, но я чертовски напугана.

Он плотно сжимает губы, громко сглатывая.

— Ленор.

Я качаю головой.

— Нет. Нет. Просто скажи, что это не так. Это неверное решение, Солон.

— Это единственное решение, — говорит он мягким и срывающимся голосом, в его глазах боль, и меня шатает от такой сильной боли, что начинает затуманиваться зрение.

— Ты любишь меня? — шепчу я, прижимая пальцы к его груди, к сердцу. — По-настоящему?

Его лицо искажается.

— Я очень люблю тебя.

— Тогда это не выход.

— Я не могу рисковать потерять тебя! — кричит он, скидывая мои руки. — Пожалуйста, черт возьми, Ленор, послушай меня. Послушай. Я до смерти люблю тебя, но наша любовь должна быть живой. Когда я жив, и ты тоже. Не могу потерять тебя. Причинять боль. Мне нужно… нужно разобраться в себе, держаться подальше, чтобы…

— Нет, — быстро говорю я, хватая его за руку и крепко сжимая. — Ладно. Может быть, сейчас побыть немного врозь пойдет на пользу. Пока ты… не разберешься во всем. Держи себя в руках. Запри эту свою сторону на некоторое время обратно в клетку. Но это не долгосрочное решение. Я этого не допущу.

— Ты не можешь это контролировать, лунный свет.

— И ты тоже! — кричу я. — Ты тоже, Солон. Мы оба во власти того, что внутри тебя. Но я не позволю тебе уйти от меня. Понятно? Мне не хочется умирать, но и терять тебя тоже не хочу. И пока ты все еще любишь меня так же, как я тебя, я не откажусь от нас без боя.

Он пристально смотрит на меня, тяжело дыша.

— Пожалуйста, — продолжаю я. — Борись со мной. Не сдавайся.

Его взгляд опускается туда, где я держу его за руку.

— Как, по-твоему, мы должны бороться с этим? — тихо спрашивает он.

— Не знаю, но попытаемся. Ты у меня в долгу.

Он закрывает глаза и делает глубокий вдох через нос.

— Ладно. Просто скажи мне, что делать.

— На данный момент, думаю… думаю, будет лучше, если я останусь здесь. Нам нужно держаться на некотором расстоянии. Не хочу жить в страхе, что зверь покажется в любой момент. Не хочу его раздражать. Мне нужно быть готовой к следующему разу. Может, смогу научиться какой-нибудь магии. Смогла же я удержать тебя на расстоянии, вероятно, смогу сделать это снова. Надо удостовериться.

Его адамово яблоко дергается, когда он сглатывает.

— Хорошо. — Солон смотрит на меня. — Мне будет нелегко уйти от тебя.

— Ты только что сказал, что нам нельзя быть вместе.

— Я не говорил, что это будет просто. Покидать тебя — все равно, что идти против силы тяжести.

— Знаю, — соглашаюсь я. — Но сейчас это наш лучший вариант. Единственный. Возвращайся в дом. Я останусь здесь. Посмотрим, что будет.

Я понимаю, что говорю. Знаю, что в моих словах есть смысл, что мне нужно побыть одной. Но это звучит так пусто и незамысловато из моих уст, что это просто убивает меня изнутри.

Я не хочу расставаться с ним.

Хочу отмотать время назад, вернуться во вчерашний день.

К тому моменту, когда он сказал мне бежать, и правда убежать, чтобы спасти нас обоих, убежать, чтобы спасти наши отношения.

Но пути назад нет.

Есть только здесь и сейчас, и у меня остались шрамы на сердце.

Солон кладет руку мне на щеку, наклоняется, чтобы поцеловать, и я позволяю его запаху окутать меня, напитать мою душу, но потом появляется страх, образ красных глаз, когтей, боли и крови, и я сильно отталкиваю его.

— Не надо, — говорю ему. — Нельзя.

Его глаза темнеют, а затем он поднимает подбородок, расправляя плечи. Потому что знает. Солон знает, что зверь выходит наружу во время секса. Он знает, что поцелуи могут открыть следующий этап. Что наши эмоции сейчас слишком сильны, и это тоже может стать ключом.

— Ты знаешь, где меня искать, — произносит он.

Затем поворачивается и выходит из комнаты.

И мое сердце, наконец, разбивается.

Глава 10

Абсолон

— Тебе не пора домой? — спрашивает Джим, выходя из квартиры. — Кто-нибудь вызовет полицию.

— Не смогут, — отвечаю я, уставившись на сигару в своей руке, дым поднимается вверх.

Я чувствую на себе его взгляд. Неохотно поворачиваю голову, чтобы посмотреть. Джим гораздо менее вспыльчивый и упрямый, чем его жена. Он хороший отец для Ленор, но я бы хотел, чтобы он не был таким мягким. Тогда бы больше доверял ему.

— Иди домой, Абсолон, — говорит он, теперь тверже. — Ленор знает, что ты здесь.

— Пусть знает, — говорю ему.

— Она боится тебя, помнишь? — указывает Джим.

Мне не нужно напоминать.

Прошло несколько дней с тех пор, как Ленор вернулась из путешествия с Джеремайсом, после того, как я стал зверем и чуть не убил ее. Она осталась в своей старой квартире, а я пошел домой. Это к лучшему, знаю, и все же не могу не приходить сюда каждую ночь. Стою здесь от заката до рассвета возле их дома, просто наблюдая, ожидая. Я не спал. И не ел уже целую вечность. Я выживаю за счет сигар и упорства.

Полностью осознаю, что Ленор остается здесь из-за меня. Я знаю, что это была моя вина, знаю, что натворил. Но несмотря на это, не могу оставить ее одну. С ней многое случилось в прошлом. На стороне ведьм был Атлас По, на стороне вампиров — Яник. Они хотели ее убить, и нет никаких сомнений в том, что другие тоже захотят попытать шанс. Родители желают ей добра, и они хорошо справлялись, защищая ее всю жизнь, но сейчас все стало серьезнее. Их обереги не сработали против меня, они не сработали против Атласа, Яник легко напал на Джима при первой же возможности.

Знаю, что Ленор сейчас боится меня, но я не доверю ее защиту никому, кроме себя, хотя и себе тоже не доверяю.

И все эти разговоры о Джеремайсе пробирают до костей.

Он так легко появился, залез в окно, несмотря на то, что мой дом находится под защитным заклинанием. Как давно тот на это способен? Всегда? Если да, то почему не приходил до того, как Ленор вошла в мою жизнь? Джеремайс знает, кто я, чем занимаюсь. Вампирам твердят, что ведьм создали убивать их, что Джеремайс уничтожил бы нас всех, будь у него хотя бы небольшой шанс.

И все же, не уничтожил. Надо воспринимать это как хороший знак. Возможно, он не такой злобный, как говорят, но я так не считаю. И не доверяю ему, не доверяю тому, чего тот хочет от Ленор. Кажется, он обладает неограниченной властью — прорываться сквозь наши чары, летать, увозить Ленор в какое-нибудь другое место, залечивать смертельные раны. Не думаю, что Джеремайс проявил интерес к ней потому, что резко превратился в любящего отца. Значит, его интерес в сочетании с властью представляет угрозу.

Я вздыхаю.

— Я уйду, — говорю Джиму. — Но ты должен понять, почему я здесь.

— Ты мне не доверяешь, — отвечает тот, складывая руки на груди и прислоняясь к двери. Он тоже выглядит так, словно не спал несколько дней. Поскольку Джим человек, это видно с первого взгляда.

— Я никому не доверяю, — замечаю я. — Ты это знаешь.

— Ты представляешь для нее опасность, — говорит он.

— Есть другие опасности, кроме меня. Думаешь, здесь она защищена от Джеремайса?

— Он спас ее. У нас нет доказательств, что он хотел причинить ей вред.

— Он спас ее с помощью черной магии. Иначе не призывают Лапландских ведьм.

— У тебя был опыт общения с ними? — с любопытством спрашивает Джим.

— Да, — говорю я, снова затягиваясь сигарой. — Давным-давно. Отец использовал их.

— Интересно, что Джеремайс и Скарде могут это делать.

Я пожимаю плечами.

— Интересно только то, что они оба связаны с дьяволом.

Джим мгновение наблюдает за мной, что-то обдумывая.

— Ты тоже связан с Дьяволом.

— Как и Ленор, — отвечаю я. — Возможно, не по крови, но у них с отцом течет одна и та же магия в венах.

Джим сердито смотрит на меня.

— К чему ты клонишь, Ставиг?

— Ни к чему, — отвечаю я со вздохом. — Кроме того факта, что это никому не сулит ничего хорошего. Если откинуть Джеремайса, есть еще Скарде.

Он выпрямляется.

— Ты что-нибудь слышал?

— Что твоя дочь в его черном списке? Нет. Но это не значит, что мы можем расслабиться. Он все еще где-то там. — Я не упоминаю, что узнал о Калейде. Джим бы тоже в это не поверил.

Мы оба на мгновение замолкаем. На улице сгущается ночной туман, воздух холодный, и кажется, что лето никогда не наступит.

— Могу я тебя кое о чем спросить? — говорит Джим.

— Всегда.

— Ты любишь ее?

Я вздыхаю, снова уставившись на сигару.

— Да.

Ответ обжигает сердце. Потому что я отчаянно влюблен в нее, женщину, которой причинил боль, женщину, которая теперь должна держаться от меня на расстоянии, чтобы спасти себя. Люблю ее, несмотря на все попытки отстраниться. Я застрял навсегда между любить ее и никогда не быть с ней.

Любовь — это наказание.

Мне нужно искупить много грехов.

Он смотрит на меня мгновение, затем кивает.

— Иди домой. Отдохни немного. Делай то, что там делают вампиры. Клянусь, я не допущу, чтобы с ней что-то случилось.

Это противоречит всем моим инстинктам, но я знаю, что должен. Просто вернусь попозже, когда они уснут.

Я киваю, затем иду по улице, куря сигару, и исчезаю в тумане. Мог бы отправиться через «Черное солнце», чтобы быстрее добраться домой, но в данный момент не хочу спешить. Если не могу охранять ее, значит, мне негде быть. Я хочу насладиться сигарой, насладиться ночью, этим городом, который когда-то имел для меня столько смысла, обеспечивал столько комфорта, но теперь кажется пустой оболочкой без Ленор в моей жизни. Даже сигара безвкусна.

Я решаю прогуляться в сторону центра города и направляюсь к Маркет-стрит. Мимо снуют электрические трамваи. Я пробираюсь сквозь толпу, как сквозь туман, люди выходят с концерта, который только что закончился в «Уорфилде». Никто не посмотрит на меня дважды, если я сам этого не захочу. Но запах человеческой крови временами ошеломляет, напоминая, что скоро нужно будет утолить жажду, напоминая, что мне придется использовать одного из доноров, а не Ленор, как обычно.

Мысль об этом дает еще одну трещину в сердце.

Я направляюсь по Грант-стрит к воротам Китайского квартала. Здесь больше людей, магазины работают допоздна, в воздухе пахнет мясом на гриле — аппетитный аромат даже для такого, как я. Видимо, я очень голоден, раз по-настоящему захотел поесть.

Люди общаются на кантонском и мандаринском языках, которые я понимаю. Их разговоры настолько обыденны, что я им завидую. Они говорят о своих семьях, о праздниках, о погоде, о работе. И в кои-то веки я отдал бы все, чтобы насладиться жизнью, свободной от своих сложностей. Иногда прохожу мимо пожилых людей, которые смотрят на меня слишком долго, потом отшатываются и скрываются в магазинах. Они знают, кто я. Возможно, не в состоянии понять, кто на самом деле, но в глубине души чувствуют. Я хищник, а они добыча. Поэтому они убегают и прячутся.

В конце концов, я сворачиваю на более тихую улицу.

И тут чувствую это.

Застарелый запах.

Анис, сера, мох, сосна.

Я слышу шаги, дыхание в квартале отсюда.

Слишком близко.

Резко оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как тень исчезает за зданием. Он пытается быстро передвигаться на публике, но у него нет магии. А у меня да. Я добивался её кровью и потом.

Накладываю маскировочную защиту, поэтому любой, кто мог бы наблюдать из квартиры, отвлечется, сбитый с толку и не понимая увиденное, а затем быстро двигаюсь сквозь туман, пока не оказываюсь в том переулке. Темнота ему не поможет скрыться.

Как и мне.

Через секунду оказываюсь рядом с ним, отбрасываю его к стене, готовый к ответному удару. Я на несколько сантиметров выше, мои плечи шире, мускулы крупнее, но он провел свою жизнь, упиваясь развратом крови, а я делал все наоборот.

Я швыряю его в здание с такой силой, что в цементе остаются трещины, которые раздробили бы кости любому обычному человеку.

Но он просто падает на руки, как кошка.

На секунду приседает, пригибаясь к земле, кажется, борется со всеми инстинктами, чтобы не напасть.

Вместо этого встает и улыбается мне.

— Вот как ты относишься к родственникам, Солон? — спрашивает Калейд, отряхивая грязь со своей кожаной куртки.

— Да, — просто отвечаю я. Ни на секунду не ослабляю бдительность. — Когда я видел тебя в последний раз…

— Это было в 1850 году. Я знаю. Помню, — говорит он.

— Помнишь, как пытался убить меня?

Его улыбка становится шире.

— Конечно. Но только потому, что ты пытался убить меня. Да ладно, не стоит обижаться. Самооборону рассматривают даже в суде.

— Там, откуда мы родом, нет судов общей юрисдикции, — напоминаю ему. — Нет никакого закона.

— Верно, — размышляет он, неторопливо направляясь ко мне. — Лишь «убить или быть убитым». До сих пор ни один из нас не познал последнее. Это довольно впечатляюще, тебе не кажется? Сыновья Скарде все еще живы и бодры.

Я свирепо смотрю на него.

— У Скарде много сыновей.

— Ах, — говорит Калейд, проводя рукой по волосам. — Но первых только два. — Он замолкает, задумчиво поднимая глаза. — Как забавно, а? Два первых сына. Как будто мы близнецы. Хотя, ты был первым, если подойти к этому с точки зрения хронологии.

— Мне без разницы, — резко отвечаю я. — Можешь забрать этот титул себе.

Он поднимает брови.

— Ой. А ты разве не слышал? Я тоже не хочу, — его веселая улыбка на мгновение исчезает, и в глазах появляется по-настоящему хитрый блеск. — Я послал сюда Онни. Должен сказать, стало обидно, что ты не пришел, когда он просил.

— Какого хрена я должен был это делать?

— Потому что мы хотим одного и того же, брат.

В мгновение ока я оказываюсь рядом с ним, обхватываю руками шею, затем прижимаю его к противоположной стене, мой локоть раздавливает его яремную вену.

— Не смей, черт возьми, называть меня братом, — злюсь на него, видя, как тот краснеет. — Я не твой брат.

Калейд моргает, глядя на меня, почти закатывая глаза.

— Ладно. Ладно. — Я отпускаю его, и он кашляет, пожимая плечами. — Онни сказал, что ты будешь занозой в заднице.

— Прости за то, что я не очень гостеприимен. Не каждый день такой паразит, как ты, притворяется, что встал на пусть истинный.

— Паразит? Ну что за комплименты нынче.

Я пристально смотрю на него, каждый нерв напряжен, каждая мышца готова к атаке.

— Почему ты здесь, Калейд? Так далеко от Балтики.

— Ну, маленькая птичка напела мне, что ты слишком боишься появляться на моей территории. Поэтому я решил прийти на твою. — В конце он добавляет ухмылку, от которой мне хочется выбить ему все зубы.

— Какой ты благородный.

— Ты прав, что не доверяешь мне, брат. — Калейд замечает выражение моего лица и снова ухмыляется. — Прости, прости. Забыл. От меня отреклись. Полагаю, по уважительной причине. Но сейчас я здесь. Это должно что-то значить. Насколько знаю, у тебя на улицах полно вампиров, готовых меня прикончить.

Вообще-то нет, но я не буду говорить ему об этом.

— То, что ты здесь, ничего не значит, кроме того факта, что ты придурок.

Он пожимает плечами.

— Как бы то ни было, я здесь. Потому что мне нужна твоя помощь. И тебе нужна моя. Мы хотим одного и того же.

— Что именно?

— Чтобы наш отец исчез.

Я прищуриваюсь, изучая его лицо. Конечно, он выглядит так же, как и всегда, его волосы чуть короче, но все равно, как у меня. Хотя тот родился от другой женщины, мы не должны быть похожи, но, к сожалению, так оно и есть. Голубые глаза, темные брови, черные волосы, высокие скулы.

— Зачем тебе это? — в конце концов, спрашиваю я.

— Потому что он слишком долго был у власти.

— Возможно, это как-то связано с тем, что он бессмертен.

— Но мы этого не знаем, не так ли? Если мы можем умереть, то и он тоже. То, что никто еще не попытался его убить, не значит, что мы не можем.

Я качаю головой.

— Зачем, Калейд? Ты хочешь захватить власть?

Он прищуривает на меня глаза.

— Я не заинтересован в правлении. Лишь считаю, что никто не должен править нами. Давай будем свободны делать свой собственный выбор.

— Мы и так свободны делать свой собственный выбор, — напоминаю ему. — Я делаю здесь все, что мне заблагорассудится. Ты делаешь там все, что тебе заблагорассудится. К чему такие перемены?

— Потому что мы никогда не будем по-настоящему свободны, пока он у власти.

— Не похоже, что у него много власти, если он прячется в глуши.

— Скарде не прячется, — нетерпеливо огрызается он. — Он становится сильнее. Создает свою армию.

— Армию, которую Ленор легко разгромила, — замечаю я, хотя, судя по блеску в его глазах, тут же жалею, что вообще произнес ее имя.

— Ах да. Ленор. Где твоя печально известная подружка? Я думал, ты никогда не выпустишь ее из виду после того, что пытался сделать наш отец.

Я поджимаю губы, желая уберечь Ленор от этого подальше.

— Она поблизости.

— Понимаю. Но смутно. Ладно, знаешь, я надеюсь с ней как-нибудь встретиться.

Я ощетиниваюсь.

— Что бы ты ни планировал, это ее не касается.

— А тебя да?

— Я этого не говорил.

Он наклоняется и сильно хлопает меня по руке.

— Ну же, Солон. Теперь, зная, что я не буду пытаться убить тебя, пригласи меня в свой дом. Нам нужно многое обсудить.

— Не очень хочется, — осторожно говорю я.

— В ту минуту, когда Скарде и его армия покинут свой мир и придут в этот, ты поймешь, что человечество ничего не сможет сделать, — говорит он. — Для них игра будет окончена. Для нас тоже.

Я нервно сглатываю.

— С каких это пор тебя волнует, что произойдет с человечеством?

— Я наполовину человек, если ты забыл, — язвит Калейд, затем быстро добавляет улыбку. — В последнее время я стал намного больше взывать к своей человеческой стороне. Ты вдохновил меня.

— Да, слышал.

— Значит, ты слышал, как я сказал, что для нас игра окончена. Мы не можем выжить без людей. Скарде так не думает, но я не собираюсь проверять его теорию, уничтожая всех подряд. Послушай, знаю, что тебе это кажется неуместным, ты не доверяешь ни единому моему чертову слову. Но я бы не был здесь, не рисковал своей жизнью, не будь это важно для меня и для тебя. И да, Ленор это тоже касается, нравится тебе это или нет. Если мы не победим его, она будет первой, за кем он придет. Скарде хочет, чтобы она стала его невестой, Солон.

Я моргаю, глядя на него, холодное, тягучее чувство разливается в моей груди.

— Невестой?

Калейд кивает.

— Это было его намерением с самого начала, поэтому он послал Яника. Ты знал, что он послал бы меня, если бы я не сбежал? Радуйся, что я в заговоре против него; потому что не облажался бы, как Яник. Не стал бы недооценивать ее.

В порыве ярости я протягиваю руку и обхватываю его за шею, отрывая от земли.

— Не говори так, будто знаешь ее. Ты ничего не знаешь. — Калейд открывает рот, чтобы заговорить, но я сжимаю его шею сильнее. — Что значит, он хочет, чтобы она стала его невестой?

Калейд протягивает руки, пытаясь оторвать мои пальцы от себя. Он может выжить без воздуха, но я делаю это настолько болезненным, насколько возможно.

Наконец, я отпускаю его, и он падает на ноги, кашляя.

— Господи, Солон. Я думал, у тебя есть манеры. — Он выпрямляется. — Темный пообещал ему королеву, и, полагаю, он думает, что Ленор — она и есть.

Мои глаза расширяются. Все это время я предполагал, что Скарде хотел убить Ленор, потому что у нее какая-то сила, способная уничтожить его. Теперь понимаю, что это совсем не так. Нет, все намного хуже.

— Древние говорят, — продолжает Калейд, — что в жилах его королевы должна течь черная магия. Что она должна перейти от света к тьме и править рядом с ним. Скарде все разрушит, если Ленор не сдастся добровольно. В общем, он может использовать ее для размножения. Создать таким образом свою новую армию.

Да. Это намного, намного хуже.

Глава 11

Ленор

Я не могу уснуть.

Не могу уснуть с тех пор, как на меня напали, с тех пор, как вернулась в свою старую кровать. Я ворочаюсь. И даже если закрываю глаза на секунду, то вижу трансформацию Солона, вижу, как он превращается в зверя. Иногда сон начинается с секса, как будто тот снова внутри меня, трахает членом и хвостом, и я наслаждаюсь этим. Но потом сон меняется, и, когда я начинаю кончать, он превращается. И все же в некоторых моих снах остается Солон. Он уже в своем облике причиняет мне боль, все также стремится убить. Как будто они со зверем теперь одно целое.

Переворачиваюсь и смотрю на статуэтку Пазузу на тумбе, вспоминая времена несколько месяцев назад, когда все было легко. Думала, что я обычная девушка, у которой впереди нормальная жизнь.

Но реальность не позволяет притворяться. Я голодна, устала, и на сердце никогда не было так тяжело. Провожу много времени с родителями, не жалуюсь, но с ними не чувствую себя в безопасности — знаю, что они на самом деле не смогут защитить меня. И теперь я боюсь того, с кем правда была как за каменной стеной.

И все же, когда я думаю о Солоне, мужчине, вампире, которого знаю и люблю, то не испытываю настоящего страха. Страх относится к той его темной части, которую он не может контролировать. Вот кого я по-настоящему боюсь. Знаю, что от этой его части никуда не деться, Солон застрял. И чтобы Солон оставался в моей жизни, придется иметь дело со зверем.

Просто надо найти способ обойти это. Вычеркнуть его из жизни не получится — он и есть моя жизнь. Если я обладаю способностью создавать адекватных вампиров, почему не могу придумать, как избавиться от чудовища? Джеремайс смог усыпить его взмахом руки. Он сможет научить меня, по крайней мере, как это делать?

Я вскакиваю с кровати с твердой решимостью.

Направляюсь на кухню, размышляя, съесть ли что-нибудь для начала, и желудок урчит в ответ. Затем иду по коридору к входной двери и открываю ее, выглядываю на улицу, ожидая увидеть Солона, желая рассказать ему о своем плане.

Он был здесь каждую ночь, как только темнело. Ждал в тени, курил сигары. Не разговаривал со мной и не заходил в дом. Даже не пытался связаться со мной телепатически. Солон держался в стороне, с глаз долой, из сердца вон. Как будто все так просто.

Но я знала, что он здесь. Честно говоря, это было утешением. Знать, что независимо от моих слов о том, что нам нужно пространство, которое Солон мне и дал, все равно тот отказался покидать меня. Может, потому что собственник, или хочет защитить, или и то, и другое. Но главное, что я остро ощущала его присутствие.

За исключением того, что его сейчас здесь нет. Смотрю по сторонам и осторожно зову:

— Солон? — Но ответа нет. Даже не чувствую его запаха. Пахнет только выхлопными газами и собачьей мочой.

Ох, черт. Куда он делся? Родители ссорились из-за того, что тот сидел тут последние несколько дней. Может быть, они ему надоели или навязали чувство вины или что-то в этом роде.

Закрываю дверь, запираю ее, проверяя несколько раз, и пытаюсь подумать. Не хочу даже представлять, что с Солоном случилось что-то плохое, но все же. У меня нет с собой телефона — остался у него дома, — но у родителей есть его номер.

Я разворачиваюсь и хочу уже постучать в дверь родителей, но вспоминаю, что сейчас три часа ночи, и передумываю. С Солоном все должно быть в порядке. Он всегда в порядке. Даже в облике зверя с ним все в порядке.

Нужно попробовать самой.

Закрываю глаза и пытаюсь вообразить темный колодец внутри себя. Я представляю, как погружаюсь внутрь, в себя, в иной мир, пока настоящий ускользает, чем глубже погружаюсь в темноту, в мягкое, гладкое, прохладное место внутри.

Я ныряю в темноту, представляю свой спуск, пока не вижу колодец, освещенный только серпом луны. Все, что мне нужно, все, чего мне хочется, находится в этом темном бесконечном пространстве. Я тяну руки ладонями к воде, пытаясь поднять воду против силы тяжести, как обратный водопад, текущий в меня.

«Джеремайс», — зову я в колодец. — «Джеремайс, мне нужна твоя помощь».

Слова отдаются эхом внутри меня, как звуковые волны от стен пещеры.

Затем…

«Ты уверена, дитя мое?» — Я слышу, как его голос проникает в мою голову, словно сороконожка, ползущая вверх по позвоночнику.

Ядовитая.

«Да, уверена», — отвечаю я.

И жду.

Жду, когда меня унесет в другое измерение. Или когда он постучит в мою дверь. Возможно, телепортируется в гостиную или влетит через окно ванной.

Но нет.

Вместо этого черный бесконечный колодец меняется. Каким-то образом становится больше. Настолько, что когда я открываю глаза, то вижу лишь его. Никакой квартиры, ничего, кроме колодца. И когда смотрю на себя сверху вниз, становлюсь призраком. Тело прозрачно, под ним черная пустота, моя бледная кожа зыбкая, как туман.

«Где я?» — спрашиваю, оглядываясь по сторонам, стараясь не паниковать, но странное чувство слишком подавляет. Я… внутри себя?

«Ты здесь», — говорит Джеремайс, выходя из пустоты. Его черный плащ плавно сливается с небытием, так что все, что я вижу, — это его постоянно меняющееся лицо. — «Здесь все, что тебе нужно».

Тут холодно, несмотря на то, что мне трудно замерзнуть. Я пытаюсь обхватить себя руками, но они просто проходят насквозь. Ох, какое нехорошее чувство.

«Зачем позвала меня?» — спрашивает он. — «Я не ожидал увидеть тебя так скоро. На самом деле, вообще не ожидал тебя увидеть».

«Мне…» — начинаю. — «Мне просто нужен способ понять, как контролировать Солона. Когда он зверь. Монстр. Хочу как ты, отключать его. Только так я могу быть с ним и не жить в страхе».

«О, но страх полезен, дитя мое», — говорит Джеремайс, одаривая меня мимолетной улыбкой. — «Он укрепляет тебя. Разве ты не стала сильнее теперь, когда боишься?»

Странный вывод.

«Я вообще не хочу бояться», — признаю. — «Солон сказал, что я неособенная».

«Ауч», — сухо говорит он.

Я почти смеюсь.

«Да, ауч. Недостаточно особенная, чтобы приручить зверя, а ты… ты особенный. Ты смог это контролировать. Я хочу также. Хочу научиться. Ты научишь меня?»

Джеремайс мгновение пристально смотрит на меня. Его лицо меняется, и мне приходится отвести взгляд.

«Шаг вперед», — говорит он, не отвечая на мой вопрос.

Я смотрю вниз и вижу, как внизу в колодце начинает плескаться вода. Мгновение колеблюсь, затем иду на прозрачных ногах. Внезапно дно уходит у меня из-под ног, если оно вообще было, и я погружаюсь прямо в темноту, как будто меня кинули в чернила. Вода захлестывает с головой. Я открываю рот, чтобы закричать, но вместо этого вода врывается в легкие, удушая.

Появляется пара рук и хватает меня за плечи, вытаскивая из воды, пока я не оказываюсь на сухой земле, на галечном пляже. Медленно поднимаю голову, моргая.

Здесь тоже темно, но не так, как в пустоте. Я больше не внутри себя, наверное. Лежу на берегу, передо мной огненный круг, в центре которого стоит Джеремайс, а позади него ряд темных деревьев.

— Где я сейчас? — бормочу себе под нос, выплевывая воду. Она черная, и от этого зрелища по спине пробегает волна отвращения. — Подожди, дай угадаю, в одном из многих миров, к которым у меня есть доступ.

Когда Джеремайс не отвечает, я поднимаю на него взгляд. Он выглядит особенно угрожающе из-за пламени, огонь танцует в его темных глазах.

— Извини, сарказм помогает освоиться, — говорю ему.

— Я заметил, — произносит он через мгновение.

— Итак, — начинаю я, поднимаясь на ноги и направляясь к нему. Пламя угрожающе отталкивает, поэтому я останавливаюсь за пределами круга. — Это магическая тренировочная площадка?

Он не выглядит удивленным.

— Зачем ты пришла ко мне, Ленор?

— Я же сказала. Хочу… уметь контролировать звериную сторону Солона. Как это сделал ты.

— Зачем?

— Зачем? — повторяю я. — Ты знаешь, зачем. Ты видел, что со мной случилось. Если бы не ты, я бы умерла.

— Тогда тебе нужно держаться от него подальше.

— Ты знаешь, что я не могу.

Джеремайс поднимает подбородок.

— И зачем мне это? Потому что ты любишь его? Думаешь, меня это волнует? Любовь? Она только мешает.

Я с трудом сглатываю.

— Ты любил мою мать. Элис.

— Любил, — осторожно говорит он. — Но этого было недостаточно. Она была вампиром. У нее был муж. Вампиры и ведьмы не должны быть вместе.

— Потому что в итоге получается кто-то вроде меня.

Он сухо улыбается.

— Да. Вроде тебя. Ты была счастливой случайностью, но не всем бы так повезло.

Я фыркаю. Не знаю, черт возьми, в каком месте мне повезло.

— Видишь ли, — продолжает он, — в нашем мире любви недостаточно. На карту поставлено слишком многое, и большинство из нас — создания тьмы и ночи. Любовь предназначена не для нас.

Я на мгновение задумываюсь над этим.

— Значит, ты не можешь мне помочь? Или не хочешь?

— Только тьма может изгнать тьму, — говорит он. — Абсолон рожден тьмой. Ты не можешь изменить его своим светом.

— Ты сильно искажаешь слова Мартина Лютера Кинга, — замечаю я.

— Люди веками все делали неправильно, — говорит Джеремайс, обходя круг, пламя лижет его кожу, но не причиняет никакого вреда. — Так много внимания уделяется Богу, религии и тому, чтобы стать хорошим. И посмотри, к чему это привело. Точно так же, как любовь, глупая одержимость стать хорошими, чистыми и нравственными встала на пути у многих из нас. Есть только одна сторона, которая помогает нам быть теми, кто мы есть, кем нам предназначено быть. Ты не станешь великой и особенной, гоняясь за светом.

Жаль, что я не могу прочесть выражение его лица, оно постоянно меняется, это почти невозможно.

— Выйди вперед, дитя мое, — говорит Джеремайс, останавливаясь в середине круга и подзывая меня костлявым пальцем. — Пусть пламя благословит твою кожу.

Я колеблюсь. Родители сказали, что я прошла сквозь пламя невредимой, когда была ребенком. И это одна из причин, по которой они взяли меня с собой, вместо того чтобы оставить погибать. Потому что я не могла погибнуть. Но я об этом не помню. А еще смогла разжечь пламя руками и уничтожить Темный орден. Специально пройти сквозь огонь противоречит всем моим оставшимся человеческим инстинктам.

— Разве ты не хочешь контроля? — спрашивает он. — Разве ты не хочешь иметь возможность использовать свои способности, получать к ним доступ, когда понадобиться? Пламя воспламенит то, что лежит под ним, то, что ты слишком боялась увидеть. Выйди вперед, ведь ты об этом просила.

— Я смогу помочь Солону? — спрашиваю я.

Он кивает.

И это все, что мне нужно было услышать.

Я делаю глубокий вдох и прохожу сквозь пламя.

Ощущаю тепло, как будто меня облизывает жар. Ощущаю его. Но боли нет, и моя кожа не горит.

Но глубоко внутри что-то происходит.

Тьма сгущается в этом колодце.

Возникает ощущение огромной силы, но за это приходится платить. Не знаю, почему уверена, но я чувствую это. Как будто сила похоронена на самой темной глубине, спрятана в запертом ящике, и если открою его, значит потеряю нечто большее. Себя, свое достоинство, свою мораль. Все, что делает меня той, кто я есть, и все, кем я стремлюсь быть.

— Не отталкивай это, — говорит Джеремайс, пристально вглядываясь в мое лицо. — Именно это пламя пытается раскрыть. Заберешь, если впустишь.

То, как он это произносит, заставляет думать, что мы говорим здесь не об абстрактной тьме или силе, а скорее о существе.

Темном.

«Да», — скрипучий металлический голос шепчет внутри меня, голос, от которого кровь стынет в жилах, а конечности внезапно наливаются тяжестью от страха. — «Да».

Голос принадлежит не Джеремайсу.

Я встряхиваюсь. Выбрасываю все мысли об этом из головы, даю обещание никогда больше даже не думать об этом имени. Теперь я знаю, что в этой коробке, и никогда ее не открою.

Джеремайс разочарованно вздыхает, но не комментирует.

— Скажи мне, — спрашиваю я его с любопытством, — раз уж ты, кажется, так одержим тьмой, ты когда-нибудь был хорошим? Ты родился ведьмаком, верно?

Он поднимает брови.

— Личные вопросы? Хорошо. Да, я родился ведьмаком.

— Где?

— В северной Англии.

— Когда?

— Примерно через пятьдесят лет после того, как Скарде превратился в вампира. В тысяча четыреста десятом году.

Я смотрю на него с благоговением, у меня отвисает челюсть. Какого хрена? 1410?

— Как ты до сих пор жив? Ты бессмертен?

— Давай просто скажем, что меня трудно убить. Это подарок за все жертвы, которые я принес.

Я хмурюсь.

— Ты говоришь о буквальных жертвах?

— Ну, частично. Но нет. Я родился ведьмаком, первый, кому была дана конкретная цель. Я был первым истребителем, созданным, чтобы держать вампиров, которые выходили из-под контроля, в узде. Все истребители, которые когда-либо существовали, появились благодаря мне.

— Подожди, подожди. Остановись. Например, как мои родители? Джим и Элейн? Они каким-то образом произошли от тебя?

— Каким-то образом, — медленно произносит он. — Но да, их родословную можно проследить до меня. Я отец всех истребителей вампиров.

Мне неприятно задавать этот вопрос, но…

— Если такова твоя роль и всегда была… технически, я вампир. Почему ты меня не убиваешь?

— Меня это больше не интересует. Я очень давно не убивал их.

— Ладно. Тогда, если я твоя дочь, значит ли это, что я истребительница?

Он издает сухой смешок.

— Тогда тебе пришлось бы покончить с собой. Нет. Ты не одна из них, потому что твоя вампирская сторона отрицает это. Есть еще вопросы?

— Да. Когда ты успел стать таким… таким? — Я машу на него руками.

— Каким?

Злым.

— Лучшим другом с Темным.

Холодный ветер пронизывает меня насквозь, и я жалею, что снова произнесла это имя вслух. И по убийственному взгляду Джеремайса я могу сказать, что он чувствует то же самое.

— Когда решил жить вечно. И мне был послан этот дар. Кроме того, нужна была сила, дабы не отставать от вампиров.

— Он, — размышляю я. — Он создал вампиров, а затем тебя, чтобы держать вампиров в узде?

— Да. Иногда творения выходят из-под контроля.

— Натравил две враждующие стороны друг на друга и наблюдает, как они сражаются в дурацкой игре.

— Возможно, все это игра, — произносит он, и в его глазах вспыхивает пламя. — Но в этой игре я выигрываю.

Выигрывает? Если он не убивает вампиров в наши дни, то что считается победой для истребителя? Какова его конечная цель?

Выпрямляюсь, вспоминая, почему я здесь (где бы я, черт возьми, ни была) и почему позвала его.

— Ты сказал, что я смогу помочь Солону, — говорю я. — Итак, скажи, что я могу сделать.

— Снова к этому? — мягко спрашивает Джеремайс.

Я смотрю на него и жду, когда он продолжит.

— Есть только один способ избавиться от зверя, — говорит он. — Ты должна убить его.

— Можно убить зверя, не убивая Солона?

Быстрая улыбка.

— Вероятно, нет.

Я моргаю от этого.

— Хорошо, как убить зверя?

— Так же, как вампира. Ведьминым клинком.

Я качаю головой.

— Я не смогу заколоть зверя ведьминым клинком.

— Верно. Потому что ты не истребительница. Это не сработает. Ты разозлишь его только за мгновение до того, как он убьет тебя.

— Значит, я в полной жопе, вот что ты хочешь сказать, — ворчу я. — Ты хотя бы можешь научить меня его вырубать. Мне нужно уметь хоть что-то.

— Как я уже сказал, — говорит он раздраженно, как будто я испытываю его терпение, — ты должна быть готова использовать тьму для борьбы с тьмой. Пока что ты не восприимчива к этому. Но, возможно, в следующий раз, когда снова чуть не умрешь от его рук, наконец, перестанешь упрямиться и примешь правду. Или, возможно, просто умрешь — и меня не будет рядом, чтобы спасти тебя.

Я прижимаю руки к лицу, пытаясь собраться с мыслями.

— Ты тратишь впустую наше с тобой время, — добавляет Джеремайс. — Если не захочешь призвать темную сторону, ты далеко не продвинешься как ведьма.

— У моих родителей все в порядке, — огрызаюсь я, глядя на него снизу вверх. — И они контактируют со светом.

Он презрительно фыркает.

— Твои родители, фальшивые причем, глупые и слабые. Они не могут сделать ничего особенного. И едва ли могут убивать вампиров. Ты ничему у них не научишься. Но ты и сама это знаешь, да? В итоге, они ничему тебя не научили. И не знают, что с тобой делать, как с тобой обращаться. Они чувствуют твою силу, и она пугает их. Твоя темнота пугает их, Ленор. Пугает всех, кроме меня.

— Солона не пугает, — упрямо говорю я.

Он обдумывает это.

— Может, и нет. Но Абсолону нужна эта темнота, — внезапно он смотрит прямо в черное небо. — Кстати, о темноте, ты нужна ему сейчас. Этот человек ждет.

Прежде чем я успеваю спросить, что за человек, мир затягивает в черную воронку, и все растворяется в воздухе. Вокруг темно, я больше не чувствую землю под ногами, не понимаю, открыты мои глаза или закрыты.

Я словно медленно пробуждаюсь ото сна.

Открываю глаза, ожидая снова оказаться в своей старой квартире.

Но это не так.

Я в спальне Солона. Там, где раньше была и моя спальня.

Здесь новая кровать, королевских размеров, как и раньше, но без балдахина, все остальное выглядит также.

Почему Джеремайс вернул меня сюда?

Я оглядываюсь, наполовину ожидая, что чудовище выйдет из туалета, или услышу шаги из комнаты в башне наверху, но там только тишина.

Открываю дверь в холл и выглядываю наружу. Я снова в своей одежде для сна, которую носила ранее, черная кружевная кофточка и клетчатые шорты, ничего слишком откровенного для этого дома. Выхожу и тихо спускаюсь по лестнице. Понятия не имею, который час. Черт возьми, я даже не знаю, какой сегодня день. Джеремайс мог долго держать меня в той пустоте.

Я слышу слабые голоса, и чувства подсказывают, что они исходят из «Темных глаз». Прохожу мимо увядших роз, и на этот раз даже не произношу особого слова, я даже не думаю, но розы автоматически начинают подниматься, истекая кровью.

Хм. Это что-то новенькое. Когда Джеремайс сказал, что теперь к моей магии будет легче получить доступ, имел ли он в виду, что это будет даже ненамеренно? Думаю, теперь нужно следить за собой.

В остальной части дома стоит мертвая тишина, но чем ближе я подхожу к «Темным глазам», тем больше узнаю голос Солона, и мое сердце начинает инстинктивно трепетать. Но там не только его голос. Еще Вульф, Эзра и незнакомец. Странный акцент, напоминает Онни, но не совсем такой же.

Останавливаюсь перед дверями клуба, снова оглядываю себя, убеждаюсь, что я не выгляжу непристойно. Соски твердые — теперь они всегда такие — и топ тонкий, но думаю, что ничего страшного. Я уже в пьяном состоянии перешла все границы перед Онни; больше не планирую ставить Солона в неловкое положение перед его друзьями.

Толкаю двери и вхожу.

Четыре головы смотрят в мою сторону.

Один из них принадлежит моему возлюбленному, от вида его убийственно красивого лица у меня внутри все переворачивается. Прошло всего несколько дней, но, черт возьми, как же я по нему соскучилась. Мое сердце болезненно ноет.

Но затем мое внимание привлекает незнакомец, мужчина, который тут же встает на ноги, глядя на меня со смесью надежды и благоговения, как будто я ангел, спустившийся с небес.

Он симпатичный, надо отдать ему должное. Типичный вампир, без сомнения, но, тем не менее, симпатичный. Высокие скулы, длинноватые темные волосы, почти как у Солона, голубые глаза. Если честно, он очень похож на Солона, только немного моложе, чуть ниже ростом и без растительности на лице. Он не в костюме, а в темно-синей рубашке «Хенли» и темных джинсах, черная кожаная куртка висит на спинке его стула. Мускулы отчетливо виднеются сквозь одежду.

— Ленор, — говорит мужчина. Он произносит имя так, словно знает меня.

Прежде чем он успевает сказать что-либо еще, Солон размытым движением оказывается рядом со мной, загораживая от незнакомца.

— Что случилось? — спрашивает Солон, протягивая руку и хватая меня за локоть, затем быстро отпускает, вспоминая, что не должен прикасаться ко мне. Он тяжело сглатывает, дистанция причиняет ему такую же боль, как и мне, глазами ищет мои. — Почему ты здесь? В таком виде? Ты в порядке?

Эта забота согревает мне сердце, и желание поцеловать его трудно игнорировать.

— Я в порядке. Правда. Я не… не знаю, почему я здесь. Только что была с Джеремайсом, а в следующую секунду… ну, я думала, он вернет меня в квартиру, но по какой-то причине я тут.

— Джеремайс? — Солон и незнакомец говорят одновременно.

— Да, — отвечаю. — Я позвала его. Я… — смотрю через его плечо на незнакомца. — Представишь нас? — спрашиваю Солона.

Он стискивает зубы. Окей, предполагаю, это не дружеский визит.

Наконец, он говорит:

— Да. Придется. — С тяжелым вздохом он машет рукой на незнакомца. — Ленор, это Калейд, — и неохотно добавляет: — мой брат.

Глава 12

Ленор

— Калейд? — повторяю, уставившись на мужчину. Он совсем не такой, каким я его себе представляла. И под этим подразумеваю, что тот выглядит… нормальным. Вампир не похож на предполагаемого сына Скарде (не то чтобы я знала, как выглядит сам Скарде, но я представляю себе что-то вроде чудовищной летучей мыши, как Гэри Олдман в «Дракуле»). Этот человек выглядит как обычный горячий нордический парень с огоньком в глазах. Как он вообще может быть правой рукой Скарде?

И еще, какого черта тот здесь делает?

«Я должна беспокоиться?» — спрашиваю я Солона, пристально глядя на него. — «Ты в опасности?»

Уголок его рта приподнимается.

«Приятно знать, что тебе не все равно».

Мне требуется немало усилий, чтобы не закатить глаза.

«Который час вообще?»

«Шесть утра», — говорит он, и я удивленно моргаю, глядя на него.

«Почему вы не спите так рано?»

Еще один намек на улыбку.

«Мы вампиры, Ленор. И Калейд только недавно появился».

— Что ж, Ленор, — говорит Калейд. — Почему бы тебе не присесть и не присоединиться к нам? Мы обсуждали многие вещи, которые касаются тебя. Будет справедливо, если ты сама услышишь о них.

Я пристально смотрю на Солона.

«Вы обсуждали меня?»

Солон в ответ смотрит на меня.

«Я пытался отгородить тебя от этого. Для твоего же блага».

Черт побери. Сейчас мне стало любопытно.

Я обхожу Солона, осторожно приближаясь к Калейду. Вульф и Эзра кажутся расслабленными, пьют эспрессо, развалившись в кожаных креслах, но их глаза прикованы к гостю, мускулы напряжены. Они готовы нанести удар, если тот сделает неверное движение. Но, не сомневаюсь, что Солон опередит их.

И все же я не боюсь Калейда так сильно, как следовало бы. Не могу объяснить почему. Дело не столько в легкой, непринужденной атмосфере, которую он создает — что вполне может быть показухой, — а больше в том, что я будто ждала его появления, хотя в этом нет никакого смысла.

Может, это о нем рассказывал Джеремайс?

— Извини, если я кажусь немного встревоженной твоим присутствием, — говорю я, останавливаясь за стулом, где раньше сидел Солон. — Рассказывали, что ты работаешь бок о бок со своим отцом, а он пытался меня убить.

Калейд задумчиво кивает, проводя пальцами по подбородку.

— Да, понимаю твои опасения. Но будь уверена, я не причиню тебе вреда. На самом деле, мне нужна твоя помощь. — Он смотрит на Солона. — Так же, как и Солону нужна моя.

Солон просто ворчит и возвращается к стулу, жестом предлагая мне сесть. Я делаю это рассеянно, когда он берет стул для себя, располагаясь между мной и Калейдом, но в то же время стараясь держаться от меня на расстоянии. Должна сказать, это чуть обидно. Нет, Солон не ведет себя как какой-то брошенка, но когда он пытается держаться подальше, это сразу замечаешь.

— Итак, — говорю я, прочищая горло, устремляя взгляд на Калейда, пытаясь что-то понять в нем. Солон всегда говорит, что вампиру почти невозможно солгать другому вампиру, и хотя я не обладаю такими навыками из-за своей разбавленной крови, предполагаю, что Калейд, скорее всего, был бы мертв, если бы Солон уличил его во лжи. А он пригласил Калейда в этот дом, в свое убежище. Значит, Солон немного доверяет своему брату. — Ты сказал, что тебе нужна помощь. Зачем? Почему ты здесь?

Калейд смеется и смотрит на Вульфа и Эзру.

— Вау, вы не шутили, когда сказали, что она сразу переходит к делу, — но ни Вульф, ни Эзра не улыбаются. На самом деле Эзра никогда не улыбается, но сейчас он вообще хмурится.

Я пристально смотрю на Калейда.

Он быстро улыбается мне в ответ.

— Уважаю. Не могу представить Солона с той, кто не сможет поставить вампиров на место. Я могу только молить Бога, чтобы ты и его поставила. — Калейд прочищает горло, его лицо за секунду становится совершенно серьезным, как будто щелкнули выключателем. — Я приехал увидеть Солона — и тебя — лично. И поскольку Солон не захотел ехать с Онни в Хельсинки, чтобы встретиться со мной, что ж, лучшим решением было явиться к вам. Решил, что мне нужно заслужить доверие.

— И ты до сих пор его не заслужил, — говорит Вульф, спокойно отхлебывая кофе. Затем виновато смотрит на меня. — Извини, Ленор. Хочешь, приготовлю тебе эспрессо?

Прежде чем я успеваю вежливо отказать ему, Вульф встает и направляется к эспрессо-машине за стойкой бара.

— Интересно, — размышляет Калейд, наблюдая за Вульфом, прежде чем перевести взгляд на Солона. — Странно, что не ты ей прислуживаешь, учитывая, что она принадлежит тебе. — Солон скрежещет зубами в ответ, Калейд смотрит на меня. — Ты все еще принадлежишь ему, не так ли? Я чувствую какое-то напряжение между вами. Солон, ты едва смотришь на нее. И не похож на влюбленного мужчину, которого описывал Онни.

— Я принадлежу ему, — говорю я Калейду, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Мы просто переживаем трудный период.

Взгляд Солона, которым он смотрит на меня, может стачивать алмазы.

«Что ты творишь? Ничего ему не рассказывай!»

— Неприятности в раю? — беззаботно спрашивает его брат. — Как-то связано со шрамами у тебя на груди? Эти отметины кажутся ужасно знакомыми.

Солон издает низкий рычащий звук, но Калейд не обращает на это внимания.

— Это ерунда, — говорю я, глядя на них сверху вниз. Рана зажила, но уродливые красные шрамы остались постоянным напоминанием.

— Будь это ерундой, их бы там не было, — возражает Калейд. — Ты же знаешь, как быстро мы исцеляемся. — Он смотрит на Солона. — Только не говори, что ты до сих пор не знаешь, как держать своего зверя на привязи.

Черты лица Солона напрягаются, но ему удается держать рот на замке.

— Знаешь, Ленор, у меня тоже есть такой, — просто говорит Калейд.

Я резко выпрямляюсь.

— О чем ты говоришь? Зверь?

Он кивает.

— Преимущество быть сыном Скарде. Все, что сделало его таким монстром, передалось нам через кровь. К счастью, мой зверь немного более, ну, вменяем, чем у Солона. А мой братишка, к тому же, был сумасшедшим несколько сотен лет.

Острый взгляд Солона на мгновение встречается с Калейдом. Исходящая от Солона враждебность наполняет воздух, почти имеет собственный запах.

— Хватит болтовни. Расскажи ей то, что сказал мне, а затем убирайся к черту из моего дома.

Глаза Калейда игриво расширяются.

— Обидно, обидно. — Он смотрит на меня, но мое лицо говорит о том же. Давай, приятель.

— Ладно, — начинает он, хлопая в ладоши настолько громко, что Эзра подпрыгивает в кресле. — Я здесь, потому что хочу уничтожить своего отца, и мне нужна твоя помощь. И твоя, и Солона.

У меня было предчувствие, что именно к этому все и шло.

— Почему?

— По многим причинам. Но главным образом потому, что я хочу его смерти.

— Так иди и убей его.

— Не все так просто. У меня есть власть, но не такая большая, как у отца. Но если мы с Солоном будем вместе, то сможем победить его.

— Значит, я тебе не нужна…

— Ах, еще как нужна, — признается Калейд. — Чем больше силы, тем лучше. Кроме того, ты — весь план.

Солон прочищает горло, бросает на меня быстрый взгляд.

— Не говори за обоих.

— Верно, — осторожно соглашается Калейд. — Я почти убедил Солона помочь мне, господь свидетель, мы хотим одного и того же, как бы тяжело ему это ни было признать, но он не соглашается на твое участие. Ленор, то, что ты сделала с Яником и Темным орденом, было очень, очень впечатляющим. Но это было импровизированно и грубо. Представь, что ты сможешь сделать, если овладеешь силой.

— Что ж, извини, что разочаровываю, но я еще не овладела ей, — произношу я, скрещивая руки на груди, поскольку его взгляд то и дело опускается на мои соски. — Я даже не знаю, как ей пользоваться по желанию.

— Даже после всех визитов к Джеремайсу? — с сомнением спрашивает он.

— Джеремайс поможет мне, только если я приму свою темную сторону. А я не хочу этого делать. Не хочу закончить так же, как он… или как ты, если уж на то пошло.

Калейд прижимает руки к сердцу.

— О-о-о, это больно. Уверен, со временем ты поймешь, что я пытаюсь убежать от темноты. Спасибо, что даже не подумала об этом. — Вампир облизывает губы. — Но несмотря на то, что ты сейчас не готова, я верю, что ты сможешь. Когда это будет важно. И более того, ты нужна нам, потому что именно тебя хочет Скарде.

— Я приманка? — приподнимаю бровь.

— Именно поэтому я не позволю, — грубо говорит мне Солон.

Ох, поверить не могу, что он сказал это.

— Ты мне не позволишь? — повторяю. — Блядь, Солон, ты не имеешь права контролировать меня и указывать, что делать.

— Это не из-за какого-то там «права», — ворчит он.

— Ну, точно, — фыркаю я с сухим смешком. — Ты можешь быть защитником, собственником или любым другим альфой, но я принимаю свои собственные решения. Если я поеду… куда еще раз?

— В Хельсинки, — с надеждой в голосе сообщает Калейд.

— Если я поеду в Хельсинки, то это потому, что я сделала выбор. Не ты. — Смотрю на Калейда. — Чего Скарде хочет от меня? Смерти?

Он мрачно качает головой.

— Как раз наоборот. Ты нужна ему живой. Он хочет, чтобы ты стала его невестой.

Мой рот открывается, и я дрожу.

— Невестой? — пищу. Тьфу, черт возьми, нет. Нет, нет, нет. Я даже не видела Скарде, но мне уже противно. — Почему я?

— Потому что это предсказано, — говорит Калейд. — И независимо от того, верю я в это или нет, Скарде верит. Он хочет тебя, и точка. И ты сможешь приблизить нас к нему.

— Я не думаю, что Ленор следует ставить в такое положение, — говорит Вульф, подходя и протягивая мне эспрессо.

Я беру его.

— Спасибо, Вульф. Но опять же, никто из вас не смеет принимать решения за меня.

Выражение лица Вульфа мрачнеет, когда он смотрит на меня.

— Ты должна хорошенько подумать об этом. Солон не просто так волнуется. Это новый мир, новая территория. Нужно подготовиться как никогда раньше. А меня даже не будет рядом, чтобы присмотреть за вами обоими.

— Почему?

— Потому что этот мудак говорит, что нам запрещено, — говорит Эзра, его сердитый взгляд по-прежнему сосредоточен на Калейде.

— На кухне слишком много поваров, — объясняет Калейд, показывая ладони. — Я могу доставить нас троих в один из миров, где скрывается отец, четверых максимум, но Вульфа и Эзру будет слишком легко обнаружить. Они не сливаются с толпой так, как это делают местные жители. Кроме того, если нам понадобится подкрепление, я могу попросить Валту.

— Дракулу? — повторяет Вульф. — Ты попросишь его?

— Подожди, что? Дракула? — спрашиваю я, оживляясь. — Типа, настоящий?

— Его зовут Валту, — терпеливо объясняет Калейд, игнорируя Вульфа. — Валту Дракула. Он вдохновил Брэма Стокера.

— Он придурок, — говорит мне Вульф. — Ему нельзя доверять также, как Калейду.

— Тогда хорошо, что ты не поедешь с нами, — стреляет в него глазами Калейд.

— Ленор тоже не поедет, — возражает Солон. — И это окончательно.

Я качаю головой, чувствуя, как во мне разгорается гнев. Иногда его склонность к контролю льстит, но сейчас раздражает.

— Еще как поеду. Слышал? — смотрю на Калейда. — Рассчитывай на меня. Я хочу избавиться от Скарде так же сильно, как и все остальные, и если нужна моя помощь, то я готова.

Я даже не могу посмотреть на Солона. Его гнев ощутим.

Хотя Калейд наблюдает за ним.

— Видишь, твоя любимая не трясется от страха. Боже, Солон, иди попей немного крови. Тебе понадобятся силы.

Солон ничего не говорит на это, и я вспоминаю, что мы оба изголодались друг по другу. Буквально.

Выпиваю эспрессо одним глотком, горячая жидкость совсем не помогает, и я встаю со стула.

— Тогда решили. Просто скажи, когда уезжаем, чтобы я собрала вещи.

— Через пару дней, — говорит Калейд. — Хочу насладиться городом. Приятно побыть в Калифорнии.

Особой спешки нет. Надеюсь, это не слишком долго, иначе я могу отказаться от всего. Очевидно, я не успела взвесить все «за» и «против».

Быстро улыбаюсь ему.

— Было приятно наконец-то познакомиться с тобой, Калейд. Надеюсь, что у нас все получится.

Затем я быстро киваю Вульфу и Эзре, на мгновение бросаю взгляд на Солона, когда поворачиваюсь, чтобы уйти, направляясь к дверям.

Мой вампир быстро оказывается рядом со мной, останавливая, прежде чем я успеваю переступить порог.

— Что? — Я настороженно смотрю на Солона, с болью осознавая, насколько близко его тело к моему, вся кровь в венах бурлит, умоляя приблизиться.

— Ты не обязана этого делать, — резко шепчет мне Солон.

— Знаю, — отвечаю ему. — Но я хочу. Думаю, так правильно. Видимо, это единственное, что можно сделать.

— Риск слишком велик, — замечает он, решительно качая головой и поджимая губы.

— И некоторые из этих рисков происходят не по твоей вине, — говорю я. Вопреки здравому смыслу и всей болтовне о пространстве, я протягиваю руку и прижимаю ладонь к его щеке. Его холодная, бледная кожа, грубая щетина посылают ударные волны в мою ладонь, путешествуя вниз по руке и прямо к сердцу. Солон закрывает глаза в ответ, его ноздри раздуваются, он делает глубокий вдох. Блядь. Почему это должно быть так сложно? Почему Джеремайс не может научить меня? Может, только ради возможности приручить зверя, стоило погрузиться во тьму и отдать свою душу.

Внезапно глаза Солона открываются, пронзая своей интенсивностью, синева практически светится.

— Нет, — хрипит он. — Ты ни за что не отдашь свою душу, особенно ради меня.

Я вздрагиваю.

— Ты не должен был этого слышать.

— Я неспециально. Ленор, послушай. — Солон накрывает мою руку своей и отводит ее от своего лица, переплетая наши пальцы. — Я люблю тебя. И не собираюсь терять тебя, что бы ни случилось. Но не нужно платить такую высокую цену ради меня. Не позволю. Я этого не заслуживаю.

Я с трудом сглатываю, глаза щиплет.

— Давай я буду сама решать, чего ты заслуживаешь, хорошо? Я не откажусь от нас. И найду способ. — Пристально смотрю на него, замечая изможденное выражение его лица, багровые круги под глазами. — Но Калейд прав, тебе нужно выпить крови, особенно если мы поедем в Финляндию.

Он качает головой.

— Со мной все будет в порядке.

— Солон, — твердо говорю я. — Ты гребаный вампир. Тебе нужна кровь. Я не могу тебе ее сейчас дать, возьми от кого-то другого. У донора. Сделай это до поездки.

— Я не хочу, — хрипло произносит он.

— Потому что ты не хочешь питаться ни от кого, кроме меня? — спрашиваю я. — Это мило, но, честно говоря, я не против. Это же необязательно должен быть секс. Лишь насыщение. Ты можешь не трахать человека, от которого кормишься, верно?

Его взгляд становится острее.

— В смысле?

— Надеюсь, что хоть в этой области у тебя есть некий контроль. — Боже, правда надеюсь, что это само собой разумеющееся, потому что я лучше подерусь со зверем, чем позволю ему в состоянии жажды крови и безумного насыщения засунуть свой член в другую. Это меня окончательно сломит.

— Со мной все будет в порядке, — повторяет Солон снова. Боже, и это меня он называет упрямой? — Я знаю, как справляться с периодами засухи. Ты, с другой стороны…

— Я не голодна, — вру. Потому что ужасно голодна, и обычная еда не спасает. Я обхожусь без крови. И, честно говоря, у меня не должно быть никаких видимых признаков голодания по крайней мере еще неделю. Но, возможно, из-за последних обстоятельств я жажду этого, как ничего другого. Мои чувства притуплены, искра внутри тлеет. Не просто крови — я хочу крови Солона.

Но если ему придется ждать, то и мне тоже.

Я просто не знаю, какого момента мы ждем.

И сколько времени это займет.

Солон вздыхает с недоверчивым выражением лица, глазами скользя по моему лицу. Без сомнения, он тоже услышал, о чем я думала.

— Позвони родителям. Дай им знать, где ты. И что ты останешься здесь.

Моя бровь приподнимается.

— Я останусь здесь?

— Ты не спала прошлой ночью, раз уж была с Джеремайсом, и гарантирую, как только ты найдешь минутку на себя, все обрушится на тебя, как тонна кирпичей. Иди наверх. В свою старую спальню. И оставайся там.

Я поджимаю губы, размышляя, хорошая ли это идея.

— Лунный свет, — мягко говорит мне Солон, — Здесь ты в безопасности. В большей безопасности, чем с родителями. И в безопасности от меня. Клянусь. Вульф здесь. Эзра тоже. Я, конечно, отпущу тебя, но если хочешь поехать с нами в Хельсинки, что ж, тогда тебе лучше снова привыкнуть быть рядом со мной.

— Без «если», — возражаю я. — Я с вами.

Он кивает.

— Хорошо. Тогда пошли.

Солон чуть касается моего локтя, подводя меня к дверям и открывая их. Мы оба проходим через комнаты, но когда я поднимаюсь на пару ступенек, он остается на месте, глядя на меня снизу вверх.

— Солон, — начинаю я, — ты доверяешь Калейду?

Он задумчиво смотрит в сторону, хмурясь.

— Нет. Я не доверяю никому, кроме тебя.

— Тогда зачем ты это делаешь?

Его губы кривятся в усмешке.

— Потому что я не смогу остановить тебя, что бы ни сказал или ни сделал. — Затем он становится серьезным. — А ты, моя дорогая, почему хочешь это сделать?

— Как и сказала. Это правильный поступок. И копаясь глубоко внутри себя, ощущаю, что это должно произойти. С доверием твоему брату или нет, без разницы, я должна. Я помогу победить Скарде, и ты это знаешь, — делаю паузу. — Джеремайс сказал об этом.

Его лоб морщится.

— И ты веришь, что это права?

— Он видит будущее, Солон.

— Он гребаный злобный колдун, который безмерно ненавидит вампиров, — рычит Солон. — Я бы не поверил ни единому его слову.

Я вздыхаю, зная, что он отчасти прав.

— Да. Но иногда нужно кому-то довериться. Ты утверждаешь, что Калейд говорит правду, я утверждаю, что Джеремайс говорит правду. И верю, что он может видеть будущее, потому что тоже это чувствую. Это должно произойти именно так, как бы ву-ву это ни звучало.

— Ву-ву? — повторяет Солон, морщинка пролегает между его бровями.

Я смеюсь.

— Да. Ву-ву. Типа, мистическая, магическая хрень.

— Ты же помнишь, что ты ведьма? Ты можешь назвать это просто магией.

— Я подумаю, — говорю ему, невольно улыбаясь, на мгновение ощущая, будто возвращаюсь в старые времена. И долго не размышляя об этом, разворачиваюсь и направляюсь вверх по лестнице, оставляя Солона позади.

Глава 13

Ленор

Три дня спустя мы с Солоном встаем до рассвета, чтобы успеть на рейс в Хельсинки. Калейд остановился в отеле «Ритц», шикует также, как и его брат, поскольку никто из вампиров не хотел видеть его в доме. Даже Ивонн высказалась против, а она не всегда так сообразительна, когда речь заходит о разных вампирах в жизни Солона.

С тех пор я не видела Калейда. Солон несколько раз встречался с ним в баре отеля, думаю, чтобы обсудить план или, возможно, попытаться отговорить Калейда от моего участия. Но ни один из них больше не имеет права голоса в этом. Даже если бы Калейд передумал или попытался отпугнуть меня, я бы нашла другой способ.

— Дерьмово выглядишь, — замечает Калейд, когда подъезжает частный внедорожник, и мы садимся на заднее сиденье позади него.

— Спасибо, — отвечаю ему.

— Я имел в виду Солона, — говорит Калейд. Затем хмурится, глядя на меня. — Хотя на днях и ты выглядела лучше. Конечно, ведь ты была едва одета. — Он одаривает меня непристойной ухмылкой.

Солон застывает рядом со мной, и я волнуюсь, что он сейчас ударит его, или порвет себе яремную вену, или сделает что-нибудь кровавое и жестокое. Поэтому пинаю его по ноге, чтобы тот успокоился, тем более что мы не хотим появления сами знаете кого, пока будем лететь на самолете.

— Сейчас пять утра, — говорю Калейду. — Повезло, что ты не похож на тролля.

— Кстати, Солон, ты рассказывал ей о настоящих троллях?

Солон просто сжимает челюсти, глядя в окно, пока мы отъезжаем от дома и пробираемся по туманным улицам. Либо водитель внедорожника тоже вампир, либо он нас не слышит.

— Какие тролли? — спрашиваю я.

— Увидишь, — говорит Калейд. — И в любом случае, вам обоим срочно нужна кровь. Я удивлен, что вы смогли так долго сдерживаться.

Ладно, водитель точно вампир, поскольку он ни разу не вздрогнул во время нашего разговора.

— Это называется дисциплина, Калейд, — говорит Солон. — Попробуй как-нибудь.

— Ах да. Всегда пытаюсь. Удивительно, сколько веков проходит, а люди так и не меняются по-настоящему.

— Кроме тебя, верно? — спрашивает Солон. — Потому что у тебя произошла самая большая перемена за тысячелетие.

Лицо Калейда становится мрачным. Несмотря на его непринужденное обаяние, когда его лицо мрачнеет, я вижу, как проступает опасная сторона. Он пошел в своего отца. И легко сможет занять вампирский трон, будь на то его воля.

Я прочищаю горло, облизывая губы.

— Думаю, мне следует убедиться, прежде чем мы сядем на этот самолет, летящий в твое королевство, за неимением лучшего слова, что ты делаешь все это не для того, чтобы занять место на троне своего отца.

Калейд встречается со мной взглядом, заглядывая прямо в душу с вибрирующей энергией, от которой у меня мурашки бегут по коже.

— Я не создан для этой роли, — говорит он. — Честно говоря, не думаю, что такая роль вообще должна существовать.

— Ну, он ведь управляет вампирами, — упрекаю я, играя в адвоката дьявола. Как будто Темному нужен защитник. Если бы люди только знали, насколько глупая эта поговорка.

Калейд улыбается, на его щеках появляются ямочки, — пытается скрыть злобу в своих глазах.

— Кто вообще решил, что нами нужно управлять?

Солон фыркает рядом со мной. Он все еще смотрит в окно, качая головой.

— Больно думать, что мы в чем-то согласны.

Смотрю между двумя отчужденными братьями, задаваясь вопросом, будут ли они когда-нибудь близки или навсегда обречены не доверять друг другу. Черт возьми, лишь надеюсь, чтобы мы прошли через это, и никто не умер. Возможно, я прошу слишком многого.

Я была готова к тому, что мы полетим вместе с людьми, но вместо этого внедорожник доставляет нас на частный аэродром, где нас ждет отдельный самолет.

Хотелось бы успокоиться и вести себя так, будто я все время летала на частных самолетах, но, увы, это не так.

— Боже мой, — ахаю я, поднимаясь на борт самолета. — Я чувствую себя знаменитостью!

Он намного меньше, чем я думала, но, очевидно, достаточно большой, чтобы перевезти нас через полмира. Но в отличие от всех самолетов, которые видела в Инстаграме, у этого черные кожаные сиденья, черный пол и красные стены.

— Вау, как это по-вампирски, — замечаю я, проходя к диванам.

— Калейд никогда не отличался утонченностью, — произносит Солон у меня за спиной, с отвращением принюхиваясь.

— Говорит человек, который живет в доме семейки Аддамс, — упрекает его Калейд. — Кажется, это у нас в крови.

Солон игнорирует его. Потом берет мою ручную кладь и убирает ее, а затем мы занимаем свои места. Каждому из нас достается ряд из трех кресел, которые выглядят как кожаный диван, и я немного расстроена, что мне приходится сидеть через проход от Солона. Поездка в аэропорт была самым близким контактом с ним за последние дни. Я видела его только мимоходом, или мы разговаривали в «Темных глазах», но Аметист, Вульф или Эзра всегда были рядом. Он думает, что другие держат его зверя на расстоянии, и это может быть правдой. Но все же, мне не хватает его.

И пристегивая ремень безопасности, я хочу, чтобы он подошел и сел рядом со мной. Уверена, если бы тот превратился в зверя, Калейд смог бы усмирить его, или я смогла бы активировать силы, которые спасли меня в прошлый раз.

С другой стороны, эти когти плюс металлическая машина в воздухе, на мой взгляд, не очень безопасны. Говорят, есть только три способа убить вампира — ведьмин клинок, огонь и отсечение головы — но, конечно, падение с неба тоже помогло бы.

Официантка-вампир с идеальными зубами идет по проходу в черной облегающей униформе, которую, без сомнения, нанял Калейд, и подает нам всем по бокалу шампанского. Я замечаю, что ни Солон, ни Калейд не пристегнулись.

— Что ж, — говорит Калейд, садясь напротив меня. Поднимает свой бокал. — Выпьем за то, чтобы поездка прошла гладко. Видит бог, будет нелегко.

***

Мне никогда раньше не удавалось заснуть в самолете, и я, конечно, не думала, что смогу сейчас, в компании Солона и Калейда. Но каким-то образом мне это удалось. И я проснулась только при приземлении.

— Добро пожаловать в Финляндию, — шепчет мне Солон.

Я поднимаю голову, моргая.

Солон сидит рядом со мной, смотрит на меня сверху вниз с намеком на улыбку.

Я медленно сажусь и улыбаюсь ему в ответ.

— И доброе утро, — добавляет он, с удивлением наблюдая, как я пытаюсь подняться. Уф, и у меня текли слюни. — Ты отрубилась. Ну и хорошо, потому что смена часовых поясов — это не шутка. Даже вампирам приходится страдать. Если уж на то пошло, мы чувствительны к этому больше, чем кто-либо другой.

— Ты смотрел, как я сплю? — криво усмехаюсь.

В уголках его глаз появляются морщинки, выражение лица становится мягче.

— Да. — Он делает паузу. — Я бы не пропустил такое.

С трудом сглатываю, когда наши взгляды встречаются. Все внутри меня какое-то чуткое и разбитое, и я знаю, что если поцелую его, прижмусь своими губами к его, то исцелюсь. Мое сердце снова забьется, постоянная боль между ребрами прекратится. Он так близко, что запах роз и табака проникает в мой мозг, это жутко головокружительно.

«Поцелуй меня», — шепчу я про себя. — «Пожалуйста».

Его глаза вспыхивают, и он борется с этой идеей, возможно, даже проигрывая ей.

— Извините, что прерываю ваш маленький момент, — доносится голос Калейда, разрушая чары. Солон резко отстраняется. Я до сих пор не замечала, насколько близко были наши лица.

Смотрю на Калейда, который сидит там и выглядит совсем несмущенным.

— Я уверен, у вас будет достаточно времени для вашего, э-э, примирения, как только мы доберемся до отеля, — говорит он. — Кстати, решил сохранить респектабельность. Поселил вас обоих в соседних номерах.

— Мы не останемся с тобой? — спрашивает Солон, хмурясь.

Калейд смеется.

— Не думал, что ты захочешь. Я знаю твое отношение к красному миру.

— Что такое красный мир? — спрашиваю я.

Калейд удивленно смотрит на меня.

— Солон тебе не сказал? Боже, между вами так много секретов. Ну, полагаю, лучший способ описать — это как «Черное солнце». Только там все красное. Отсюда и название.

Я пытаюсь представить это в своей голове. Думаю, мне больше нравится серый мир.

— И ты там живешь?

Он улыбается.

— Там живут все вампиры в Хельсинки. Так безопаснее.

— Они выходят только для того, чтобы утолить голод, — мрачно говорит Солон.

— Не всегда, — говорит Калейд. — Иногда мы забираем жертв в красный мир и расправляемся с ними там. — Он прочищает горло, морщась. — Прости. Доноры. Я должен перестать думать в этом смысле. Они больше не жертвы. Видишь ли, я пытался позаимствовать идею у братишки и найти доноров. Добровольцев. Должен сказать, так гораздо веселее. Они тоже получают от этого удовольствие.

— И каждый вампир последовал твоему примеру? — сухо спрашивает Солон.

Калейд пожимает плечами.

— Я не отвечаю за них. Ни за кого. Они вольны делать все, что им заблагорассудится. Если хотят продолжать убивать людей и приводить их в красный мир, это их дело. Но многие приходят к мысли о согласии и всяком таком. Это, по крайней мере, избавляет от полиции.

Вскоре самолет останавливается, и мы выходим. На удивление тут жарко и солнечно, и к тому времени, как добираемся до черного «Лендровера» в сопровождении личного водителя Калейда, я почти вспотела. Знаю, что сейчас начало июня, но почему-то не думала, что здесь так жарко. Я оказалась неправа.

Поездка в город из аэропорта довольно скучная. Множество невзрачных, похожих на коробки многоквартирных домов и торговых центров с рядами высоких сосен. Но внутри меня буквально распирает от волнения. Ладно, может быть, это неподходящее слово — больше похоже на беспокойство. У меня немного кружится голова, вероятно, из-за смены часового пояса, или потому, что я сижу рядом с Солоном, прижавшись к его плечу, и мой желудок продолжает скручиваться сам по себе.

Я понятия не имею, чего здесь ожидать. В некотором смысле, жалею, что не бодрствовала в самолете, тогда у меня было бы время подумать. Хоп, и мы здесь, во власти Калейда. В Сан-Франциско я не боялась его. Даже в самолете. Но здесь? В его стране, в его мире, на его территории и так близко к Скарде? Страхи начинают подкрадываться.

Он использует меня как приманку, чтобы подобраться к своему отцу. Это немного пугающе. Единственная причина, по которой я хоть немного доверяю тому, что он на нашей стороне, — это то, что тот был откровенен. Калейд мог солгать (ну, попытаться) нам и сказать, что моя магия всесильна и может уничтожить Скарде. Ему необязательно было говорить мне, что я буду приманкой. Никто не хочет слышать подобное. Так что эта честность приносит Калейду крошечную галочку в моей книге доверия.

Но между ним и Солоном все настолько натянуто, что немного беспокоюсь, не является ли это какой-нибудь изощренной уловкой, чтобы заманить Солона к отцу и принести его в жертву или что-то в этом роде. Я на сто процентов уверена, что Солон тоже настороже, поэтому мне не нужно слишком беспокоиться по этому поводу, ведь Солон сделает все возможное, чтобы не потерять голову. Но все же.

Единственное, что немного успокаивает нервы: Джеремайс видел это. Он знал, что я буду способствовать уничтожению Скарде; знал, что Калейд придет за мной. Видел будущее, и если я хочу, чтобы это будущее осуществилось, то должна смириться с этим и принять в нем свое участие.

К счастью, по мере того, как мы приближаемся к городу, пейзаж начинает привлекать мое внимание. Здесь есть мощеные улицы, старинная архитектура, похожие на русские церкви и соборы, трамваи, снующие туда-сюда, все люди светловолосые, загорелые и улыбающиеся, ходят по магазинам и обедают во двориках кафе.

Черт возьми. Не могу поверить, что я в Хельсинки! Внезапно все страхи и беспокойства отходят на второй план, и мне хочется вести себя как туристка, исследовать улицы и все такое.

— Я забыл, что ты никогда здесь раньше не была, — говорит Калейд, наблюдая за выражением моего лица. — Надо будет выкроить время, чтобы показать тебе окрестности. Сходить в местную пивоварню. Или даже отправиться на пароме в крепость Суоменлинна.

— Отличный способ заставить ее думать, будто она здесь в отпуске, — ворчит Солон. — А не в качестве приманки для Скарде.

Калейд прищуривается, глядя на него.

— О, ты просто светишься радостью.

Я разражаюсь смехом. Ничего не могу с собой поделать. Полагаю, все эти смешанные эмоции должны куда-то деваться.

Солон просто издает низкий рокочущий звук презрения и отворачивается.

Вскоре машина останавливается у величественного здания с видом на оживленный парк, вдалеке видна вода. Коридорные бросаются нам на помощь, подхватывая наши сумки, когда мы входим в элегантный отель.

— «The Rolling Stones» обычно останавливаются здесь, — сообщает нам Калейд, когда мы направляемся через выложенный плиткой вестибюль к лифтам. — К сожалению, я не смог забронировать их номер люкс, но уверен, ваши номера тоже неплохи.

Обе наши комнаты расположены рядом друг с другом, на верхнем этаже, с видом на парк. Отсюда видны деревья вплоть до гавани.

Но времени разглядывать нет. Коридорный вносит мой чемодан и ручную кладь в номер, а затем Калейд выводит нас с Солоном из отеля. Я бы с удовольствием приняла душ, надела платье, немного накрасилась, но он, кажется, торопится.

— Куда мы? — спрашиваю я, когда мы идем по улице. Большинство людей не обращают на нас никакого внимания. Можно подумать, что двое великолепных, высоких, эффектных мужчин, таких как Солон и Калейд, должны обращать на себя внимание, но вампиры искусно заставляют людей игнорировать их — до тех пор, пока они сами не захотят, чтобы их заметили.

— Извините, я вас тороплю? — спрашивает Калейд. — Хочу застать Валту, пока есть шанс. Он сказал, что недолго пробудет в Хельсинки.

— Дракула? — спрашиваю я, волнение в моем голосе ощутимо.

Калейд смеется.

— Да. Дракула. А так, он обитает в Румынии.

— В Трансильвании? Серьезно?

— Я же говорил, что он вдохновил Стокера. Но Валту повсюду. Его главный дом находится в Карпатах, но он проводит много времени и на пляжах Хорватии. Обычно вампиры не любят много солнца и жару, но Валту это нравится. Или, может быть, ему просто нравится находиться рядом с девчонками в бикини.

— Дай угадаю. Он богат.

— Мы все богаты, детка, — говорит Калейд, на что Солон издает еще одно ворчание, вероятно, из-за «детка».

В конце концов, мы оказываемся перед гигантским собором, белым с зеленым куполом. Я читала, что Россия долгое время контролировала Финляндию, и это место определенно имеет русский след.

— Вот мы и пришли, — говорит Калейд.

— В смысле?

Он указывает на собор. Перед входом ряды ступенек, толпы туристов слоняются вокруг, фотографируются или сидят на солнышке и пьют сидр из банок.

— Это вход в красный мир, — говорит он.

— В церкви?

— Увидишь.

Он уходит, и я смотрю на Солона, ожидая объяснений.

— Красный мир скрыт от невооруженных глаз, — объясняет Солон. — Требуется некоторое усилие, чтобы увидеть. Как на тех картинках, которые были популярны в девяностых.

— Стереограммы?

— Уф, ужасная задумка. Никакой магии вообще.

Мы следуем за Калейдом вокруг задней части собора, на улицу. Между собором и дорогой длинная стена, и в стене богато украшенная дверь.

Я показываю на нее.

— Ее не так уж трудно увидеть.

— Это дверь для людей, — говорит Солон.

Мы проходим вдоль стены еще несколько метров, пока Калейд не останавливается и не указывает на стену.

— Тут ничего нет, — говорю я.

— Продолжай смотреть, — тихо говорит Солон. — Постарайся заблокировать любые мысли.

Легко сказать. Но я делаю, как он говорит.

И внезапно в скале начинает появляться дверь, точно такая, как портал «Черного солнца». Языки пламени создают очертания, пока передо мной не появляется черная деревянная дверь с золотой защелкой и ручкой.

— Ну вот, — отмечает Калейд. Подходит к двери и отодвигает щеколду в сторону. Я не вижу ничего, кроме красного цвета в длинном коридоре, который исчезает в темноте, и в этой темноте чувствуется опасность.

— Добро пожаловать в Красный мир, — говорит Калейд, жестом предлагая мне пройти.

Я бросаю взгляд на Солона. — «Мы уверены?»

Он качает головой. — «Ни капельки».

Но это меня не останавливает.

Я вступаю в красное.

Солон входит следом за мной, закрывая дверь от внешнего мира.

Смотрю на себя сверху вниз. Я алая, как будто все вокруг увешано красными лампочками, только лампочек вообще нет. Здесь просто… все красное.

Калейд смотрит на меня.

— Ты в порядке?

Я киваю.

— Просто нужно немного привыкнуть.

— Привыкнешь, — говорит он. — И скоро оценишь.

Не уверена на этот счет. Я превратилась из девушки, которая брезгует кровью, в ту, кто пьет кровь почти регулярно, но мне это не нравится настолько, чтобы захотеть жить в подобном мире.

Калейд начинает спускаться по коридору, и я следую за ним, Солон позади. Его присутствие одновременно успокаивает и опьяняет.

Наши шаги отдаются эхом по каменным полам, звук здесь особенный по сравнению с безмолвным миром «Черного солнца». А еще холодно и пахнет сыростью, и когда мы поворачиваем за угол, земля начинает уходить под уклон, как будто мы спускаемся все глубже под землю.

Наконец, мы останавливаемся перед огромной малиновой дверью, и Калейд быстро стучит в нее, как будто тот здесь гость.

Он улавливает, о чем я думаю, потому что смотрит на меня и объясняет:

— Никогда не знаешь, что здесь происходит. Вампиры не любят попадать в засаду.

Звучит очень похоже на «Темную комнату» дома у Солона. Я беру себя в руки.

Дверь открывается, и бледная женщина с высокими скулами и темными прямыми волосами до талии, смотрит на нас с отсутствующим выражением лица.

— Наталья, — тепло произносит Калейд. — Как раз тебя я хотел увидеть.

Она игнорирует его, поворачивает свое каменное лицо к Солону.

— Абсолон, — произносит она с акцентом, похожим на шведский или норвежский. — Какой сюрприз. — Хотя та, кажется, совсем не удивлена.

Затем переводит взгляд на меня. Ее глаза, наверное, очень бледно-голубые, потому что здесь кажутся жутко красными, и это нервирует.

— А ты, должно быть, ведьма.

— Наполовину ведьма, — поправляю я ее. Протягиваю руку. — Я Ленор.

Она смотрит на мою руку, но не двигается. Оглядывается на Солона.

— Когда мы в последний раз виделись?

— Давно, — серьезно отвечает он. — Хорошо выглядишь.

Я хмурюсь, убирая руку. Их отношения уже кажутся странными, задаюсь вопросом, было ли между ними что-то. Меня бесит тот факт, что я начинаю ревновать.

— Мы родственники, — говорит Солон, то ли слыша мои мысли, то ли улавливая мое настроение.

— Это самое приятное, что ты мне когда-либо говорил, — говорит Наталья с ноткой сарказма в голосе.

— Не привыкай, — фыркает Калейд. — Он чертовски сварливый.

— А ты думал, что в этот раз он будет другим? — спрашивает она его.

— Что значит родственники? — спрашиваю я ее.

— Дочь Скарде, — говорит она, немного поднимая руку.

— Ох, — говорю я, чувствуя себя глупо. — Я не знала, что у Скарде есть дочери.

— Осталось несколько его прямых наследников, — медленно произносит она. Смотрит на Солона, приподнимая бровь. — Ты мало что ей рассказал, не так ли? Пытался стереть нас из своей памяти?

— Не мог по-другому, когда семейка пыталась убить меня, — объясняет Солон.

— Ладно, хватит болтовни, — прерывает нас Калейд. — Мы здесь, чтобы увидеть Валту. Он ведь не ушел?

— Нет, — осторожно отвечает она, отступая в сторону и жестом приглашая нас войти. — Заходите. Найдете его в задней комнате.

Клянусь, на ее лице появляется намек на улыбку, когда она это говорит.

Мы проходим через двери в что-то похожее на гостиную, как в «Темных глазах», за исключением того, что мебель выглядит намного старше, со скандинавским уклоном, и, конечно же, все красное. Единственный свет исходит от канделябров и люстр, освещенных сотнями капающих свечей. Это готика на стероидах.

— Что это за место? — спрашиваю я. — И не говорите мне, что это и есть Красный мир.

— Это врата в Красный мир, — говорит Наталья. — Единственный вход. Чтобы попасть в Красный мир, нужно пройти через эти двери. Затем можно свободно идти в Красный, куда захочешь. Каждый коридор, — говорит она, указывая вниз по сторонам, где коридоры ведут в никуда, — ведет к другой точке доступа в городе. Хельсинки — совсем другое место, если посмотреть на него глазами вампира. Мы правим здешним миром.

— Технически, наш отец правит этим миром, — говорит Калейд. — И если мы его не остановим, он перейдет к следующему. Человеческому.

— Тебе необязательно опять произносить свою речь, братец, — говорит она. — Я с первого раза поняла.

— И что решила? Потому что, если Валту с нами…

— Посмотрим. Если он с вами, то и я.

Калейд прижимает руку к сердцу.

— Это твое недоверие ко мне убивает.

Она пожимает плечами.

— Мир был бы лучше без Скарде, но это не значит, что я верю в твой план. Это смертельная затея, Калейд. — Наталья бросает взгляд на Солона через плечо. — И тебе надо бы получше поразмыслить, Абсолон. Честно говоря, я удивлена, что ты здесь.

— Я тоже удивлен, — грубовато произносит Солон.

Мы останавливаемся перед дверью, и Наталья машет на нее рукой.

— Он там. У меня есть дела, но я буду поблизости. Удачи.

Наталья уходит тем же путем, которым мы пришли, а Калейд смотрит на меня и Солона с надеждой на лице. Он кладет руку на ручку двери и открывает ее.

Это довольно большая комната с пышным ворсистым ковром, множеством круглых кроватей и зеркал повсюду, даже на потолке, и много тающих красных свечей. Посреди комнаты на четвереньках стоит обнаженная женщина, на шее у нее собачий ошейник, цепь тянется к руке мужчины.

Он сидит в огромном деревянном готическом кресле. У него длинные темные волосы, темные глаза, и мужчина полностью обнажен, держит в одной руке поводок, его рот измазан чем-то похожим на кровь.

Под ним женщина, стоит на коленях, сосет его член.

Мужчина смотрит на нас остекленевшими от удовольствия глазами, ему все равно, или, может быть, он даже не видит нас. Непристойные, влажные сосущие звуки минета наполняют комнату.

Калейд прочищает горло.

— Ленор. Представляю тебе Валту. Более известный в вашем мире как Дракула.

Глава 14

Ленор

Из всего ожидаемого, никогда бы не подумала, что увижу, как отсасывают графу Дракуле. С другой стороны, если бы я хоть немного думала о том, куда мы направляемся, то должна была бы это предвидеть. Вампиры — извращенные до мозга костей.

Думаю, мне следует отвернуться. Но не могу. Точно так же, как в «Темной комнате», я наблюдаю, как женщина высасывает из мужчины жизнь, и это безумно заводит меня. Но, в отличие от предыдущего раза, Солон не прижимает свой член к моей заднице. На самом деле, даже отступает от меня на шаг. Он точно знает, о чем я думаю.

— Ты вернулся, — замечает Дракула низким голосом. Его дыхание немного прерывается от удовольствия, он закрывает глаза, его тело напрягается. Вампир отлично сложен: восемь кубиков, мускулистые плечи, хорошо развитые грудные мышцы и жилистые руки. — Надеюсь, не возражаете, что я кончу.

— Мне нужно знать, что ты решил, — говорит ему Калейд, как будто мы все не стоим вокруг и не наблюдаем, как этот человек издевается над ним.

Я смотрю на Солона, приподняв брови. — «Это нормально?»

Он ухмыляется мне. — «Избавься от своего пуританского мышления, лунный свет».

«Я не пуританка», — протестую. — «Но не привыкла к тому, что люди проводят деловые встречи, одновременно с минетом».

— Добро пожаловать в наш мир, — говорит Калейд, снова угадывая мои мысли. Он одаривает меня улыбкой. — В этом месте все возможно. Здесь совсем не так, как в Сан-Франциско.

— Ах. Это, должно быть, Ленор, — говорит Дракула, и когда я осмеливаюсь взглянуть на него, вижу, что его глаза широко открыты, и он смотрит прямо на меня. — А она хорошенькая. Для человека.

Я хмурюсь.

— Эй, — рявкаю на него. — Неудивительно, что Вульф назвал тебя придурком.

Дракула смеется, запрокидывая голову.

— О, Вульф. Как поживает старина? Он все еще злится, что я увел его девушку?

— Это было двести лет назад, — осаживает его Солон. — Я бы сказал, что он отпустил ситуацию.

— Приятно слышать, — говорит Дракула. Затем оборачивает цепь вокруг своего запястья и дергает шею женщины. — Глубже, милая. Я хочу почувствовать миндалины.

Женщина в ответ хлопает ресницами и делает ему глубокий минет. Дракула шипит, его сильные пальцы впиваются в деревянные подлокотники кресла, затем он кончает с громким стоном.

И, как долбанная извращенка, я наблюдаю за этим.

С другой стороны, Калейд и Солон тоже смотрят, их взгляды тоже напряженные. Я не знаю, что, черт возьми, происходит, но запах секса и адреналин начинают заводить всех сразу. Теперь понимаю, почему вампиры устраивают так много оргий, похоже, сексуальное возбуждение среди них заразительно.

Каким-то образом мне удается взять себя в руки, игнорируя пульсацию между ног, отбрасывая желание сблизиться с Солоном. Я все еще побаиваюсь зверя.

Наконец, когда заканчивает, Дракула проглатывает остатки крови в кубке и откидывает его за спину. Затем встает на ноги, его член свободно покачивается, все еще наполовину твердый и, что ж, он впечатляющий. Я пытаюсь не смотреть, клянусь, пытаюсь, но это невозможно, когда он становится центром внимания в комнате.

— Проголодались? — спрашивает Дракула, подходя к нам. — Должны, после такого зрелища. — Он останавливается перед Солоном и оценивает его. — Могу поклясться, что раньше ты был красивее. Уродец какой-то, что случилось?

— Давно не пил кровь, — отвечает Калейд. Затем тычет в меня большим пальцем. — Она тоже.

— Воздержание, хм-м-м, — размышляет Дракула. — Мне это не знакомо. Я бы разрешил использовать мою, но не люблю делиться едой, — затем он возвращается к женщине (клянусь, я не восхищаюсь его очень упругой задницей) и поднимает цепь, уводя ее от кресла к двери. — Верну ее, — говорит он. — Потом поговорим.

Он выходит из комнаты, и Калейд устремляется за ним, останавливаясь у двери.

— Подождите здесь. Сейчас вернусь.

Затем закрывает за собой дверь.

Мы с Солоном остаемся наедине впервые за долгое время.

— Что ж, — говорю я, скрещиваю руки на груди и медленно прохожу по ковру, осматривая комнату, которая была бы уместна в БДСМ секс-клубе. — Это было… нечто.

Солон ничего не говорит. Вероятно, потому, что для него это было не так уж непривычно.

— Это что-то вроде комнаты для секса? — продолжаю я, по какой-то причине чувствуя странную неловкость. Ощущение того, что мы здесь вдвоем, слишком сильное, слишком всепоглощающее, я даже побаиваюсь. — Здесь живут люди?

Солон качает головой, его глаза следят за каждым моим движением.

— Не во вратах. Вампиры, конечно, остаются, и именно здесь происходит большая часть кормления. Потому что это самый легкий доступ к внешнему миру, к людям. Все остальные двери ведут наружу, но эта — единственная, которая ведет внутрь. Вампиры живут по всему городу, просто в этом мире, а не в обычном.

Я вдыхаю воздух. Пахнет спермой Дракулы и возбуждением женщины, и, черт возьми, моим возбуждением тоже. Но есть и другие запахи, человеческие. Адреналин, парфюм, кровь.

— Они держат людей в этом месте? Как домашних животных?

Солон морщится.

— Это ужасно даже для меня.

Внезапно дверь снова открывается, и входит Калейд.

И он не один.

Рядом с ним стоит мужчина, без рубашки, в трусах. Молодой. Возможно, моего возраста. У него лицо, как у модели — острые скулы, пухлые губы, длинные ресницы, красивые глаза, распущенные густые волосы. Если бы все не было окрашено в красный цвет, я бы поспорила, что его волосы каштановые, глаза зеленые, кожа загорелая. Он высокий, и на его теле нет ни грамма жира или волос, просто подтянутый, худощавый, гладкий.

И он человек.

— Кто это? — резко спрашивает Солон.

— Матиас, — представляет его Калейд, кладя руку ему на плечо. — Он не говорит по-английски, но понимает, что происходит.

Я хмурюсь, сбитая с толку.

— А что происходит?

— Матиас, протяни руку, — просит Калейд.

Матиас делает, как ему говорят, глядя прямо перед собой, на его лице странная улыбка.

Калейд лезет в карман джинсов и достает острый нож.

Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, Калейд проводит лезвием по внутренней стороне бицепса Матиаса, разрезая кожу. Струйка крови вырывается на поверхность, растекаясь по нежной коже, аромат наполняет воздух, захватывает разум.

— Он для вас обоих, — поясняет Калейд, подталкивая Матиаса к нам. — Вам нужно покормиться, прежде чем мы куда-либо пойдем, и перестаньте быть такими чертовски упрямыми. Постарайтесь не убить его, хорошо?

Затем он закрывает за собой дверь, оставляя нас с Солоном наедине с истекающим кровью человеком.

Часть меня хочет ринуться за Калейдом, убежать от того, что должно произойти.

Но эта часть не так сильна, как голодная.

Которую сводит с ума жажда крови.

Я смотрю на Солона, спрашивая разрешения, хотя сделала бы это все равно. Его челюсть сильно сжата, зрачки расширились, превратившись в темные озера, подозреваю, тот тоже близок к потере самообладания. Он едва заметно кивает.

Я сдаюсь.

С гортанным рычанием в считанные секунды оказываюсь рядом с Матиасом, хватаю его худую руку и обхватываю губами рану на его бицепсе.

В тот момент, когда его кровь попадает мне на язык, я теряюсь.

Глотаю жидкость, так непохожую на кровь Солона, человеческую, сладкую и невинную, впиваюсь ногтями в его кожу и пытаюсь сохранять контроль, иначе могу полностью осушить его.

Матиас, может, и не говорит по-английски, но он стонет как сумасшедший, наслаждаясь ощущением, пока я пью из него. Возможно, даже получая удовольствие. Это только подпитывает меня, знание, что я не причиняю вреда парню, даже несмотря на то, что мои острые зубы с болью впиваются в его кожу.

«Остановись», — говорю я себе. — «Он не исцеляется так, как ты».

Каким-то образом мне удается разжать зубы и отступить от него на шаг, тяжело дыша, с его кровь на лице.

— Ты в порядке? — спрашиваю его.

Матиас просто улыбается, его глаза остекленели. Он выглядит опьяненным.

Затем я оглядываюсь через плечо на Солона, чьи кулаки сжимаются так сильно, что его собственная кровь капает с ладоней. Он поранил сам себя.

— Твоя очередь, — говорю ему.

Грудь Солона вздымается, он изо всех сил пытается взять себя в руки. Чертовски упрямый. Если не хочет питаться от меня, тогда пусть пьет кровь Матиаса, как я. Хотя, я не удовлетворена, мне хочется большего, но у человека кровь не бесконечная.

— Солон, — зову я. — Пожалуйста. Сделай это ради меня.

На битву в глазах Солона тяжело смотреть.

— Ты не сможешь защитить меня, если будешь слишком слаб, — добавляю.

Это задевает его. В глазах у него пылает пламя.

Он медленно кивает, немного выпрямляясь.

Подходит к Матиасу, оценивая его, напоминает льва на охоте. Он обходит его и останавливается за спиной, уставившись на шею. Солон чуть выше, его плечи шире, но они оба восхитительно сексуальные и мужественные, и при виде их так близко друг к другу у меня снова сжимается все внутри.

Солон начинает расстегивать свою рубашку, отбрасывая ее в сторону. Помнит, что потом нам нужно вернуться в отель, и нельзя ехать грязными (к счастью, я одета в черное), а Солону нравятся его красивые рубашки. Но это также выглядит чрезвычайно эротично. И я вспоминаю, как Солон сказал однажды, что все вампиры немного гомосексуалы. Тогда мне это показалось забавным, но теперь поняла — это из-за того, что секс и кормление физически взаимосвязаны.

Я наблюдаю, как Солон кладет руку на голову Матиаса сбоку, обнажая его шею, демонстрируя вену.

Затем Солон смотрит прямо мне в глаза, открывает рот достаточно широко, чтобы обнажить свои очень острые клыки, и прокалывает кожу. Из ранки льется кровь, но Солон губами всасывает ее обратно.

И он все это время пристально смотрит на меня, пьет довольно нежно, учитывая обстоятельства и то, насколько он голоден. Солон сохраняет контроль, посасывая шею Матиаса, как будто не хочет причинить никакого вреда, и ведет себя настолько деликатно, насколько это возможно. Это почти чувственно, как будто я наблюдаю за двумя нерешительными любовниками.

А Матиас стонет и охает, и когда я отрываю взгляд от Солона и смотрю вниз, вижу, что у него чертовски огромный стояк в трусах.

Черт возьми.

Возможно, это самая странно сексуальная вещь, которую я когда-либо видела. Солон сосет шею парнишки, оба с обнаженными торсами, у одного огромная эрекция. Мне приходится сжать бедра, чтобы подавить нарастающую острую боль, потребность кончить.

Прежде чем успеваю подумать, подхожу к Матиасу и опускаюсь на колени, отчетливо ощущая его стояк рядом со своей головой. Глаза Солона расширяются, когда тот смотрит на меня сверху вниз. Он думает, что я собираюсь сделать парню минет. И хотя рада видеть, что Солон выглядит испуганным и собственническим, это совсем не так.

Просто хочу питаться одновременно.

Хочу разделить это с ним.

Провожу рукой вверх по мягкой внутренней поверхности бедра Матиаса. Скольжу по тому месту, где находится его бедренная артерия. Кончики пальцев покалывает от ощущения пульсации его крови. Но я миную артерию, иначе он истечет кровью и умрет.

Когда нахожу безопасное место, зубами впиваюсь в его кожу и высасываю кровь. Пью маленькими глотками, смотря на Солона сквозь ресницы. Мы наблюдаем друг за другом.

Боже, нет ничего сексуальнее. Мне интересно, тверд ли Солон. И я представляю его большой член, прижатый к заднице Матиаса, будто он прижимается ко мне. Наблюдаю, как грудь Солона скользит по спине Матиаса, как крепко тот держит его, рукой скользит вниз по талии парнишки. Кожа вампира на много тонов светлее.

Все это время Солон не сводит с меня глаз, пьет и пьет.

Но чем больше он пьет, тем грубее становится.

Его хватка крепчает на талии Матиаса, зубы вонзаются чуть глубже, и я наблюдаю, как глаза Солона темнеют, когда он начинает поддаваться жажде крови.

Он могущественный вампир с зубами, которые всегда будут острее, чем у меня, и мощным прикусом. Знаю это по личному опыту. Я могу пережить, когда кормление Солона выходит из-под контроля, но Матиас человек, и он точно не может.

Отстраняюсь, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Солон, — удается произнести мне. — Прекрати. Ты убьешь его.

Ноздри Солона раздуваются от гнева, и это только заставляет его крепче схватить Матиаса, пить глубже, настолько, что кожа парня начинает бледнеть у меня на глазах, его лицо выглядит изможденным, и тот начинает задыхаться. Наблюдаю, как Солон высасывает из него жизнь, и последнее, чего мне хочется, это чтобы еще один человек умер из-за нас. Я должна быть на стороне света, а не тьмы.

— Стой! — говорю громче, поднимаясь на ноги. — Солон, он умирает!

Хватаю его за руку, но он так крепко держит парнишку, что я не могу его оттащить.

И могу сделать только одно.

Подношу запястье ко рту и кусаю, боль острая, но зубы еще острее. Я кусаю и рву кожу, оставляя на запястье рваную дыру, из которой обильно льется кровь.

Затем протягиваю ее Солону.

— От меня, — умоляю я. — Питайся от меня. Так и должно быть.

Страх возвращается в его глаза, страх потерять контроль. Он скорее убьет этого невинного добровольца, чем рискнет выпустить зверя на волю.

Но я бы предпочла, чтобы он рискнул.

— Ну же! — Я кричу срывающимся голосом, подношу запястье прямо к его рту, обмазывая губы.

Это все, что нужно.

Внезапно Солон отцепляет свои клыки от шеи Матиаса, который нетвердо держится на ногах, а затем падает на пол. Солон крепко хватает меня за руку, поднося мое запястье к своему рту. Он кусает меня с хищным остервенением, в его глазах чередуются дикий инстинкт и чувство вины.

— Все в порядке, — говорю мягко, пытаясь успокоить его почти так же, как я пыталась успокоить зверя. — Пей. Мне нужно, чтобы ты это сделал. Моя кровь принадлежит тебе. Я принадлежу тебе.

И это еще мягко сказано. Ощущение того, что он пьет, поглощает, забирает мою жизненную силу, чтобы поддерживать свою, — это чувство, не похожее ни на какое другое. Я говорила это так много раз, но кровь — это любовь. Кровавая любовь. Дарящая спасение.

В конце концов, хватка Солона на моей руке ослабевает, он перестает пить, и в его глаза возвращается ясность, хотя они все еще горят с дикой интенсивностью.

— Я скучала по этому, — шепчу, протягивая руку и убирая волосы с его лба, удивляясь тому, насколько мы близки, насколько сильно я нуждалась в нем. — Я…

В мгновение ока Солон отнимает мое запястье от своего рта, хватает за лицо, удерживая меня в своих больших, сильных руках, и целует окровавленными губами.

Хнычу ему в рот, все нутро откликается, словно чиркают спичкой, и я горю. Моя кожа умоляет почувствовать его тело, моя кровь отчаянно хочет соединиться с его. Я провожу руками по его груди, по рукам, наслаждаясь его прохладной кожей, его напряженными мышцами, а затем он стонет так глубоко мне в рот, что у меня поджимаются пальцы на ногах.

Мы двигаемся назад, отчаянно блуждая руками по нашим телам. Одежда яростно срывается с моего тела, я лихорадочно расстегиваю его брюки, пока не падаю на круглую кровать.

Сейчас мы не можем расстаться даже на мгновение. Я полностью обнажена, и он тоже. Солон забирается на меня. Я притягиваю его к себе, нуждающаяся, желая ощутить его, почувствовать внутри себя.

— Ленор, — хрипло шепчет он. — Я не могу обещать тебе…

Я впиваюсь ногтями в его задницу, прижимая к себе, желая, чтобы его член был внутри, чуть ли не схожу с ума.

— Я знаю, — говорю, притягивая его лицо к себе, глубоко целуя, наши языки сплетаются друг с другом. «Трахни меня, пожалуйста», — мысленно умоляю.

— Мы не одни, — хрипло произносит он.

Мне удается поднять голову, чтобы посмотреть на Матиаса. К счастью, он жив и привалился к стене, держась рукой за шею. Но другая его рука лежит на твердом члене, потирая его через трусы. Парень наблюдает за нами.

Пусть смотрит.

Я оглядываюсь на Солона.

— Думаешь, мне не плевать? — Мой голос стал низким и хриплым от вожделения.

Солон, очевидно, согласен, потому что снова целует меня, грубо, неистово и глубоко. Наши рты изголодались друг по другу. Поцелуй высвобождает все, что я хранила в себе, все, что мы держали под контролем.

Этот поцелуй — чистый хаос.

Затем Солон раздвигает мои ноги грубым движением, приставляет свой член и не теряет ни минуты. Он входит в меня одним жестким, мощным толчком, до самого конца, выбивая воздух из легких.

Я вскрикиваю, звук наполняет комнату, и Солон издает низкий рокот из глубины своей груди. Он такой большой, такой твердый и входит так глубоко. Ощущение, будто тот буквально вытрахивает из меня мозги, пока я лежу здесь ошеломленная, сжимаясь вокруг него.

— Черт, — рычит он мне в ухо, покусывая мочку. — Я скучал по этому. Скучал по твоей сладкой, красивой киске, Ленор.

Я моргаю от его непристойных речей, щеки пылают. Иногда забываю, каким тот может быть, когда его приличия нарушаются, и он теряет контроль. Я также знаю, что потеря контроля способствует появлению зверя, но сейчас мне просто хочется, чтобы он оттрахал меня к чертовой матери, хочу кончать до тех пор, пока не начну рыдать, и будь проклят этот зверь.

Солон поднимает голову, пристально глядя мне в глаза, и я вижу в его взгляде столько вожделения, любви и страсти, что у меня по спине пробегают мурашки, хотя мое тело горит, становясь горячее с каждой мучительной секундой.

Затем он на мгновение отстраняется, прежде чем снова войти, и я задыхаюсь, а он погружается в мучительном ритме, входя все глубже и глубже, как будто хочет втопить меня в матрас. Провожу ногтями по его спине, настолько сильно, чтобы выступила кровь, ощущая его напряженные, мощные мышцы. Он во мне так глубоко, что кажется, мы будем соединены навсегда, и все же этого недостаточно. Мне нужно больше, намного больше. Тело, сердце и душа.

— Это все твое, — хрипит он, прижимаясь ртом к моей груди, покусывая сосок, отчего у меня перехватывает дыхание. — У тебя весь я. Навсегда.

Солон снова целует, с кровью на губах, затем обхватывает меня за ноги локтями. И я восхищаюсь тем, как выглядят его напряженные плечи, вены выступают на мускулистых руках. Он начинает трахать меня еще сильнее. Его лицо искажается от усилия, рот открыт, дыхание прерывистое.

Я протягиваю руку между нашими извивающимися телами, пытаясь приласкать саму себя, но Солон издает протестующий рык. Прежде чем успеваю пошевелиться, он выходит из меня и, подхватив за талию, переворачивает так, что оказываюсь на четвереньках лицом к Матиасу, а Солон теперь стоит у меня за спиной, притягивая мою задницу к себе.

Матиас все еще на полу, теперь его член торчит наружу. И он поглаживает себя, остекленевшими глазами наблюдая, как мы трахаемся. У меня мелькает смутная мысль, что, возможно, это как-то неправильно и выходит далеко за рамки того, к чему я привыкла, даже с кем-то вроде Солона, но эта мысль надолго не остается. По правде говоря, мне нравится, что парень наблюдает за нами. И поскольку мы только что питались от него, его кровь циркулирует в нас самих, создается ощущение, что мы уже знаем друг друга на очень личном уровне.

— Можешь смотреть на него сколько хочешь, — хрипло говорит Солон, сжимает меня за бока, прижимая член ко тому месту, где я до ужаса скользкая и насквозь мокрая. — Но не забывай, кто тебя трахает.

С этими рычащими словами он снова входит в меня, и я издаю искаженный крик, который превращается в стон, когда тот наполняет меня, лишая меня чувств.

— Тебе нравится, да? — шепчет он, резко протягивает руку вперед и сильно хватает за горло, поднимая меня с кровати, так что моя спина выгибается дугой, и я спускаюсь на колени. — Нравится, как глубоко я внутри тебя. Как мой член претендует на каждый сантиметр твоего тела.

Его хватка на горле усиливается, и он еще сильнее запрокидывает мою голову назад, так что его рот оказывается у моего уха, его член проникает под таким углом еще глубже, задевая все ноющие нервы внутри.

— Ты принадлежишь мне, Ленор. Каждый сантиметр твоей маленькой тугой киски принадлежит мне, и так будет всегда. Ни ему, никому другому. — Солон выходит и толкается так сильно, что я ругаюсь, но звуки застревают у меня в горле, он сдавливает трахею, мои груди вздымаются, когда тот набирает темп.

— Скажи, что я твой, лунный свет, — хрипит Солон сквозь низкий стон. Его горячее дыхание касается моего уха, когда он входит и выходит из меня, его бедра мощные и безжалостные, шлепают меня по заднице. — Скажи, что ты принадлежишь мне.

— Я принадлежу тебе, — пытаюсь сказать, но он душит меня так сильно, что я даже не могу говорить. Думаю, мне это и не нужно. Он сам знает.

В ответ Солон издает глубокий рокочущий стон и опускает руку мне на живот, пальцами скользя по моему клитору.

— Черт возьми! — Его хватка ослабевает настолько, что я могу закричать, а затем он трахает меня еще сильнее, и у меня нет выбора, кроме как поддаться. Я наблюдаю, как Матиас начинает сильнее дрочить, приоткрыв рот, а затем кончает, его сперма вылетает горячей дугой, запах наполняет комнату.

Я кончаю секундой позже, так сильно, что, кажется, у меня сейчас случится сердечный приступ. Оргазм пронзает, пальцы Солона скользят по сладкому местечку, а член наполняет каждую чувствительную впадинку внутри меня, Матиас продолжает кончать, наблюдая, как мы трахаемся, словно дикие животные. Такие мы и есть.

— Иисусе, боже мой! — кричу я, волны бьют снова и снова, а Солон продолжает свой мучительный темп. Не могу перестать кончать, я просто мешанина из криков, сдавленных слов освобождения и бесконечных стонов. Мое тело сотрясает, трепещет, кожа горячая, я чувствую себя бескостной.

— Ленор, — хрипло шепчет Солон мне в шею. — О черт. Я кончаю, — голос затихает, у него перехватывает дыхание.

Затем он кусает меня.

Я так и думала.

И даже надеялась.

Его клыки прокалывают кожу на задней стороне моей шеи, посылая еще одну волну удовольствия по моему и без того измученному телу, а затем он высасывает кровь и кончает. Громко стонет мне в кожу, пьет, так, что я чувствую вибрацию в глубине костей, затем он входит в меня, горячий и твердый, заполняя каждый сантиметр.

Его бедра сильно двигаются, раз, потом другой, воздух покидает мои легкие, а затем он тяжело дышит носом, продолжая пить, и я попадаю в другое состояние. Состояние чистого блаженства, чистого секса, чистой любви. Прямо сейчас я за пределами всех миров.

Наконец, он вынимает зубы из моей шеи, затем нежно целует ранку, его губы скользят к моей челюсти, он отпускает мое горло и хватает меня за подбородок, оттягивая мою голову в сторону. Целует меня в губы сбоку, влажно, искренне и беспорядочно.

Мой.

Требуется мгновение осознать, что произошло. У нас был секс. Эмоциональный, сдерживаемый, запоздалый, дикий секс на глазах у незнакомца. В Красном мире.

Но более того, мы занимались сексом… и чудовище не показалось. Я знаю, что в следующий раз мне может не повезти, но в этот раз… у нас получилось.

— Думаю, мы избежали пули, — низким голосом говорит Солон, рукой скользит вниз по моей груди, по талии, пока не выходит из меня, оставляя с чувством пустоты, и мое тело уже хочет, чтобы он вернулся внутрь.

Я почти падаю на кровать, но Солон обхватывает меня руками, осторожно опуская, поворачивая так, чтобы я оказалась на спине.

Он смотрит на меня сверху вниз, в его глазах удовлетворение, в уголках губ собрались морщинки, рот приподнят в небольшой довольной улыбке.

— Я ни о чем не жалею.

— И не стоит, — говорю ему. — Я не могу быть без тебя. Лучше буду рисковать и использовать все свои шансы.

Его улыбка исчезает, взгляд наполняется раскаянием, когда он смотрит на мою грудь, на отметины, оставленные зверем.

— Но риск слишком велик, моя дорогая. Шрамы напоминают о том, что я сделал, и что может случиться снова.

Я протягиваю руку и кладу ее ему на лицо, кончиками пальцев ощущая жар на его раскрасневшихся щеках, редкое чувство.

— Это был не ты, Солон. Это зверь оставил их. И я не позволяю этим шрамам напоминать о том, что сделал монстр. Пусть напоминают о том, что я пережила.

— Ты выжившая, — серьезно говорит он.

— И я твоя. До скончания времен. Я говорила, что у нас все получится, и мы сделаем это. Но я не собираюсь встречаться с твоим отцом, если ты не будешь со мной. Мне нужен ты весь. Ты моя сила. И я твоя.

Кажется, он на мгновение тает.

— Да. Ты моя, Ленор.

Затем его внимание привлекает какое-то движение, и он поднимает взгляд на Матиаса позади нас.

— Черт. Я совсем забыл о нем.

— А что случилось с правилом «я питаюсь секретно»? — игриво спрашиваю его.

— Ну, — говорит он, слегка пожимая плечами, снова глядя на меня сверху вниз. — Приходится сливаться с толпой.

Глава 15

Ленор

Я спала как убитая.

Может быть, из-за смены часовых поясов, а, может быть, из-за того, что вчера я пила кровь не только у Матиаса, но и у Солона. Утолила голод, который медленно выходил из-под контроля. Или, может быть, дело в том, что мой другой голод, физический, по возлюбленному, горевший сильнее и ярче всего, наконец-то угас.

Вчера я отдала Солону все, что у меня было. Снова и снова. Искушая судьбу, искушая его зверя, каждый раз, когда мы кончали. После того, как занялись сексом на глазах у Матиаса, мы покинули Красный мир и вернулись в отель, где провалялись в постели несколько часов подряд, трахая друг друга до одури, наверстывая упущенное.

Мне больно, я сыта и… Черт, счастлива. Такой счастливой я себя не чувствовала долгое время. Цепляюсь за это счастье, потому что знаю: только оно поможет. Мы попали в ситуацию, в которой у нас нет преимущества, из которой мы можем не вернуться.

«Даже не думай об этом», — говорю я себе. — «Сосредоточься на том, что происходит сейчас».

Я чувствую, как двигается матрас, открываю глаза, вокруг темно, но они быстро привыкают. Понятия не имею, который час из-за смены поясов и затемненных штор, но на самом деле это неважно, потому что Солон протягивает руку и проводит ладонью по моему животу, а потом между ног. Несмотря на то, что только проснулась, я уже мокрая.

— Посмотри на себя, — бормочет Солон, его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах, потом на груди и на промежности. — Посмотри, какая ты идеальная, черт побери. — Он убирает руку, восхищаясь блестящими и скользкими пальцами, проводит по ним языком, посасывая их во рту. — Я никогда не смогу насытиться тобой, моя дорогая.

— Ну и славно, — замечаю я, улыбаясь ему, как влюбленная дурочка.

Он улыбается в ответ редкой, но красивой улыбкой, от которой у меня перехватывает дыхание, а затем забирается на меня сверху и опускает голову между моих ног. Солон не торопится, облизывает, кусает, лакомится, а я кончаю миллион раз подряд. Затем, когда у меня начинает кружиться голова от оргазмов, он входит в меня и трахает, как неутомимая машина, пока гостиничный номер не наполняется нашими первобытными криками.

Мы повторяем это все утро, пока, в конце концов, не оказываемся в душе. Он невероятно чувственно моет мои волосы шампунем, а затем я делаю то же самое с ним, завершая это заслуженным минетом.

Раздается стук в дверь как раз в тот момент, когда мы выходим из душа. Солон слегка хмурится, надевая пушистый гостиничный халат, а затем расслабляется.

— Это они.

— Кто «они»? — спрашиваю я, вытираясь полотенцем.

— Калейд, Наталья и Валту, — отвечает он. Выходит из ванной, закрывая за собой дверь, а я надеваю халат и туго завязываю пояс. Вчерашний день был полон вуайеризма, но мне не хочется устраивать шоу для всех подряд. Я быстро заворачиваю мокрые волосы в полотенце и выхожу в комнату.

Калейд, Наталья и Валту стоят посреди зала, разговаривая с Солоном. Непривычно видеть Дракулу в одежде, поскольку единственный раз, когда я его видела, — это когда он полностью был обнажен и кончал в рот какой-то цыпочке. Однако он стильный: накрахмаленная черная рубашка и белые льняные брюки, коричневые мокасины без носков, а его волосы, которые вчера были волнистыми и растрепанными, теперь тщательно уложены.

Я замираю на мгновение, наблюдая за ними четырьмя, охваченная благоговейным чувством, ведь застала необычный фрагмент истории. Калейд, Наталья и Солон практически не имеют возраста, и все они прямые потомки Скарде. И я уверена, что Дракула тоже существует уже на протяжении веков. Все они — машины для убийства, могущественные животные, которые могут легко стереть людишек с лица земли, если захотят. Конечно, они нужны им для пропитания, но кто сказал, что вампиры, живущие уже сотни лет, набравшиеся уникального жизненного опыта, отработав навыки хитрых и великих хищников, не смогут убить большинство людей на планете и поработить остальных, выращивая их так же, как люди скот?

Содрогаюсь от этой мысли. Только по милости Божьей эти четверо остаются в стороне. И даже тогда я могу быть уверена только в Солоне. Он аутсайдер в этой группе и аутсайдер в мире вампиров. Никому не нравится охотник за головами, который зарабатывает на жизнь продажей вампиров ведьмам в обмен на магию.

И все же Солон здесь с ними. Возможно, потому, что могущественнее остальных, может быть, потому, что он первый обращенный вампир, или, может быть, как раз, из-за подаренной ему магии.

«Или, может быть, он здесь только из-за тебя», — говорю себе.

При этих словах Солон смотрит в мою сторону и подзывает меня.

— Это и тебя касается, Ленор. Иди сюда.

Я сглатываю, почувствовав нервозность, особенно когда Калейд, Наталья и Дракула одновременно смотрят на меня пронзительным взглядом. Видеть их в Красном мире — это одно, но в реальном мире, в моем гостиничном номере — появляется осознание, насколько опасной может быть эта группа существ для кого-то вроде меня.

Черт, надеюсь, я все правильно делаю.

Калейд ухмыляется, как будто услышал.

— Мы как раз обсуждали план. Поскольку вы с Солоном вчера так внезапно ушли, пропустили то, о чем я говорил с Валту и Натальей. Но, должен сказать, сейчас вы оба выглядите вполне здоровыми.

— Не такие уж уродливые, — комментирует Дракула, глядя на Солона.

— Итак, каков план? — спрашиваю я, складывая руки на груди.

— Мы вчетвером вылетаем сегодня вечером, — говорит Калейд. — Полетим на моем самолете. Он доставит нас в Тромсё в Норвегии, за Полярным кругом. Наш отец жил в деревне, спрятанной в Красном мире, но он двинулся дальше. На север. В более глубокие миры.

— Есть более глубокие миры? — спрашиваю я, но как только слова слетают с моих губ, я слышу Джеремайса в голове. Мы в одном из многих миров, доступных тебе, дорогая дочь. Миры, которые существуют, если только знаешь, где их искать.

— Те, которые Скарде создал сам, — говорит Наталья монотонным голосом. — К некоторым, таким как Красный мир, у нас есть доступ. К другим — нет.

— И как мы получим доступ? — спрашивает Солон. — Потому что высадиться за Полярным кругом и просто вынюхивать в лесу, как ищейки, не очень-то похоже на план.

— Это сработает, — решительно говорит Калейд. — Я всегда чую, где был отец. Для тебя прошло много времени, Солон, но не сомневаюсь, что ты тоже почувствуешь. Возможно, даже сильнее. Ты, ну, не такой рассеянный, как я. Мы пойдем по следу, узнаем, где он вошел в другой мир.

— И снова, как мы получим доступ? — спрашивает Солон. — Если его миры открыты не для всех, почему ты думаешь, что они откроются для нас?

— Из-за нее, — говорит Дракула, пристально глядя на меня. — Потому что у нас его невеста.

Меня захлестывает волна отвращения.

— Он узнает, что мы идем, — отмечает Наталья.

— Я на это и рассчитываю, — говорит Калейд.

— Э-э, извините, — говорю я, поднимая руку. — Говорит приманка. Если он узнает, что мы идем за ним, то почему вы уверены, что он не уничтожит нас всех?

Наталья качает головой.

— Уверена, так бы он и сделал. Если бы мог. Но мы думаем, что его новая армия не сможет покинуть тот мир. Мы бы их уже увидели.

— Ладно, но Темный орден тоже был его армией, и они прилетели, чтобы забрать меня, — говорю я.

— Темный орден путешествует через межпространство. Так же, как твой отец, — указывает Калейд.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

Он моргает, глядя на меня, и я не могу прочитать выражение его лица. Однако достаточно того, что Солон внимательно изучает брата, и между его бровями появляется морщинка.

— Все знают это, — отвечает он. — Ты новенькая, Ленор. Тебе нужно многое наверстать.

— Что ж, и лучше побыстрее, — хмыкает Дракула, поигрывая блестящим серебряным «Ролексом» на своем запястье. — Потому что если мы двинемся сегодня вечером, то у нас остается не так уж много времени на подготовку.

— И как ты предлагаешь нам подготовиться? — спрашивает Калейд, скрещивая руки на груди. — Не существует карт. Мы не можем спланировать сражение. Мы просто должны пойти и посмотреть, что произойдет.

— Это худший план в мире, — тихо замечает Солон.

— Я и забыл, что из тебя импровизатор так себе, — иронизирует Калейд. — Послушай, нам не нужно оружие, нам ничего не нужно.

— Ну, мне, по крайней мере, нужно собрать вещи, — говорю я им.

Наталья смеется.

— Ты собираешься тащить туда чемодан? Глупышка, это не такая поездка. Мы будем бродить по лесу неизвестно сколько. А как только окажемся в другом мире, понятия не имеем, что нас ждет.

— О, здорово, — говорю я, нацепляя фальшивую улыбку. Но все равно возьму с собой зубную щетку. Вампирам не нужно пользоваться дезодорантом или чистить зубы, потому что от них никогда не исходит неприятный запах, а на зубах не появляется налет или кариес. Но я все еще частично человек. И отказываюсь быть вонючкой в группе.

— Нам нужно понять, что делать, если мы попадем в его мир, — говорит Солон. — Мы не можем просто так зайти туда с Ленор.

Калейд кладет руку на плечо Солона и сжимает его.

— И поэтому ты здесь, старший брат. Теперь ты — мозг операции. Разберись с этим.

Солон бросает на меня взгляд, и в кои-то веки я не вижу в нем той холодной, наглой уверенности, которая обычно присуща. Он выглядит немного потерянным.

Это будет нелегко.

***

В восемь вечера мы впятером садимся в частный самолет Калейда и летим на северо-запад, туда, где солнце буквально не заходит. Когда самолет приземляется на окраине Тромсё, удивительно большого города, окруженного горами, которые исчезают в мерцающем Северном Ледовитом океане, я понимаю, почему вампирам приходится отступать в темные миры в летние месяцы. Хотя те, кого знаю, прекрасно переносят солнце, уверена, что, пожив с круглосуточным солнцем, даже они бы начали злиться.

Мы выходим из самолета, и нас забирает другой таинственный водитель на большом черном внедорожнике. Потом выезжаем из города, расположившегося вдоль темно-синих фьордов и заснеженных горных хребтов, направляясь на восток.

И почти не разговариваем во время поездки. Все погружены в свои мысли. Солнце ненадолго садится, а затем снова появляется, небо всегда бледно-голубое, звезд не видно. Есть в этом нечто волшебное. Моей вампирской стороне это не нравится, но ведьмовская оживает. Она хочет быть с солнцем, хочет бегать вдоль ручья и по полям, сливаясь с матерью-природой. Внутри меня есть дикость, которая хочет вырваться на волю. И впервые за долгое время глубоко внутри возникает это сияющее чувство, исходящее из колодца. Но это не тьма, а сплошной свет.

Солон тянется к моей руке и крепко сжимает ее, отчего внутри все переворачивается.

«Твоя энергия искрится», — говорит он мысленно, глядя на меня с обожанием. — «Что случилось?»

«Не знаю», — говорю, улыбаясь. — «Это земля. В ней есть что-то такое пробуждающее. Я чувствую, как назревает магия».

«Я тоже», — говорит он. — «Продолжай в том же духе». Он смотрит на остальных вампиров, которые все глядят в окно на проплывающие мимо леса. — «Вероятно, нам это понадобится».

Машина останавливается в конце длинной лесовозной дороги. Мы все выходим, и Калейд кивает на узкую тропинку, которая исчезает в сосновом лесу.

— Туда, — говорит он, беря инициативу на себя.

Я смотрю на Солона.

— Ты что-нибудь улавливаешь?

Он поджимает губы, лицо искажается в гримасе, кивает.

— Да, — произносит он с презрением. — Я… чувствую, что он был здесь. Это больше, чем просто ощутить запах, это… знание.

— Я же тебе говорил, — бросает Калейд через плечо. — Ты все еще связан со Скарде так, как тебе и не снилось. А теперь давайте разорвем эту связь навсегда.

Наталья следует за Калейдом, я за ней, Солон за мной, Дракула замыкает шествие. Мы входим в лес. И когда полуночное солнце достигает верхушек деревьев, просачиваясь сквозь мох и лесные кусты, я снова чувствую, как во мне трепещет энергия. На этой земле преобладают ведьмы. Здесь так много жизненной силы, что она течет сквозь меня.

Мы идем так по лесу, по крайней мере, пару часов, сладкий запах сосны наполняет мою душу, солнечный свет придает сил, а остальных, кажется, немного истощает. Колодец внутри меня словно увеличивается в объеме, и вместо полумесяца, который я обычно вижу отраженным на чернильной поверхности, теперь сияет солнце. Оно ослепляет.

Внезапно я слышу, как Солон издает удивленный звук у меня за спиной, и оглядываюсь через плечо, видя гигантского мотылька, выпорхнувшего из леса и направляющегося прямо ко мне.

Я останавливаюсь как вкопанная, инстинктивно протягиваю руку. Мотылек летит прямо на меня. Это тот же самый Бражник смерти, которого я видела в Сан-Франциско. Знаю, что это он. Как и Солон ощущает своего отца, я ощущаю нечто врожденное. Это необъяснимо.

Мотылек садится мне на руку, его крылья медленно хлопают, усики с любопытством направлены в мою сторону.

— Огромная тварина, — говорит Дракула и надвигается на меня с протянутой рукой, готовый раздавить жука.

Затем Солон выбрасывает руку вперед и хватает Дракулу за запястье, останавливая его в последнюю минуту.

— Не смей, черт возьми, — злобно рычит на него Солон. — Это ее фамильяр.

— Ее что? — спрашивает Наталья, подходя к нам.

— Да, что? — повторяю я, уставившись на мотылька, который в ответ смотрит на меня. — Мой фамильяр?

— Ты ведьма, лунный свет, — поясняет Солон, неохотно отпуская Дракулу, который поглаживает свое запястье. — У всех ведьм есть фамильяры.

— Да, но фамильяр — это кошка, или лиса, или что-то такое… а не… насекомое, — протестую я.

— Уродливая букашка, — фырчит Калейд. В его голосе слышится нотка злости, которая выводит меня из себя. Судя по тому, как Солон напрягается, думаю, он со мной согласен.

— И что он дает? — спрашивает Наталья. — И откуда ты знаешь, что это такое?

— Я уже видел его раньше рядом с Ленор, — отвечает Солон, к моему удивлению.

— Да? — спрашиваю. — Потому что я видела только два раза.

— Ты не искала, — говорит он. — Или не была готова увидеть. Фамильяр дает о себе знать, когда ведьма готова. Я провел достаточно времени с такими, как ты, и знаю, как все работает. Уверен, родители сказали бы тебе, если бы ты спросила.

— Джеремайс ничего не говорил.

— У него не было фамильяра, — мрачно говорит Солон. — Они недостаточно могущественны для него. У него были ученики.

Передо мной всплывает образ одинаковых черноволосых девушек в белых платьях. Они выскользнули из-под земли, были одинаковыми и странными. Интересно, настоящие ли они вообще.

Пока я размышляю над этим, мотылек снова взлетает, исчезая в лесу.

— Куда он? — спрашиваю я, внезапно чувствуя себя опустошенной из-за его отсутствия, как будто он привязывал меня к старой жизни, к чему-то безопасному и утешительному. — Разве он не нужен для чего-то? Помогать как-то?

— Может быть, пока нет, — говорит Солон, немного обнимая меня за талию. — Просто дал о себе знать.

Калейд прочищает горло и сердито смотрит на нас.

— Ладно, хватит разговоров о дебильном мотыльке. Нам нужно идти. — Он поворачивается и снова начинает идти.

— Властный ублюдок, — бормочет Дракула у нас за спиной.

Однако после инцидента с мотыльком кажется, что-то изменилось. Чем дальше мы заходим в лес, чем дольше идем, тем менее солнечным и волшебным все кажется. Ох, здесь определенно есть энергия, но она не светлая. А темная.

И тут комары. Их тонны, огромные, и все они продолжают жужжать вокруг меня. Каждые пять секунд я прихлопываю их, а Дракула смеется. Мудак. Одни кровососы не помеха для других, а для меня еще какая. Наверное, их привлекает моя ведьмовская — человеческая — сторона.

«Ты чувствуешь это?» — говорит Солон у меня в голове, пока мы идем.

«Как меня пожирают комары? Да, чувствую. И нет, мне это не нравится».

«Нет», — говорит он. — «Не комары».

«Темнота?»

«Да. Темнота. Меняется. Мы приближаемся», — говорит он. — «Все становится странным».

Я чуть не смеюсь. Что вообще у этих вампиров можно считать странным?

Но через некоторое время понимаю, что имел в виду Солон.

Потому что в лесу становится темнее, как будто солнце снова село, как будто оно никогда не доберется до этого места. Возникает неприятное чувство, что мы не одни. Я продолжаю смотреть на лес, вглядываясь сквозь темные деревья, но ничего не вижу. Однако это чувство странно знакомо, как будто на меня смотрит тот, кто смотрел раньше.

«Там что-то на деревьях?» — спрашиваю Солона. — «Я чувствую, за нами наблюдают».

«Верно», — говорит он, так легко, что я почти останавливаюсь.

«Кто?»

«Не кто, а что», — поправляет меня он. — «Не хочу о них думать. Они от этого становятся сильнее».

О боже.

Калейд бросает на нас раздраженный взгляд через плечо, словно чувствует, что я хочу остановиться из страха.

«Продолжай идти», — подбадривает Солон. — «Ни о чем не думай».

Ага. Как будто это легко.

Каким-то образом я продолжаю идти. Хотя теперь деревья немного расступаются, а земля становится болотистой, засасывая подошвы ботинок. И мы пробираемся сквозь высокие камыши.

— Осторожнее, — кричит нам Калейд. — Мы сейчас на территории древних. Держитесь середины тропинки и продолжайте идти.

— Кто такие древние? — спрашиваю я, чувствуя себя обезумевшей.

Но мне никто не отвечает.

«Солон!» — кричу я в своей голове. — «Кто такие древние? Они наблюдали за нами?»

«Нет», — говорит он через мгновение, и все.

Ну и черт с ним.

И вот тогда я вижу. Наблюдаю за Натальей, когда она идет вперед, придерживаясь середины тропинки, как вдруг из болота протягиваются руки, пытаясь схватить ее за ноги.

Я кричу. Ничего не могу с собой поделать.

— Что за херня! — вскрикиваю я, когда руки тянутся ко мне, серые, скрюченные, как ветви, листья клочьями прорастают из их кожи. Просто много рук, и никаких признаков, кому или чему они принадлежат. Эти руки хотят утащить меня.

— Продолжай идти! — грубо велит Солон, толкая меня вперед.

Я оглядываюсь через плечо на него и Дракулу, они оба смотрят прямо перед собой, высоко подняв подбородки, игнорируя тянущиеся пальцы. Однако в их глазах читается страх. Так вам и надо.

Я, спотыкаясь, иду вперед, удивляясь, какого черта мы идем пешком.

— Почему мы не бежим? — спрашиваю я, снова взвизгивая на грани срыва.

— Если побежим, привлечем внимание лапландских ведьм, — отвечает Калейд.

— Слишком поздно, — говорит Солон. — Я уже видел их.

— Черт, — ругается Наталья, оглядываясь на нас через плечо. — Когда?

— Недавно. Они наблюдали за нами из леса. Продолжай идти, Ленор, все хорошо. Просто игнорируй их.

— Игнорировать жуткие руки? — взвизгиваю я.

— Я же говорил, что будет странно.

— Чертовски мягко сказано, тебе не кажется? — огрызаюсь, как раз в тот момент, когда рука почти хватает меня за ногу.

Наконец, камыши начинают редеть, руки исчезают вместе с ними, и тогда Калейд останавливается.

Перед нами озеро.

Полное крови.

По крайней мере, это похоже на кровь. Вода вся красная, тянется к лесу на другой стороне.

— Что за черт? — спрашиваю я.

— Кровавое озеро, — говорит Калейд, как будто я знаю, что это значит.

— Это настоящая кровь? — уточняю я.

Он мрачно кивает.

— Но не пей.

— Да не буду я пить. Даже близко не подойду.

Его лицо расплывается в улыбке.

— О, неужели ты не поняла, Ленор? Это и есть наш путь. Это путь в его мир.

Мои глаза расширяются от страха, и я смотрю на Солона в поисках объяснений.

— Он шутит, да?

Челюсть Солона на мгновение сжимается, но он качает головой.

— К сожалению, он говорит правду. Там Скарде. Вот как мы доберемся до него.

— Надо придумать другой способ! — кричу я, указывая на озеро. Смотрю на Наталью, чтобы она поддержала меня. — Ты ничего не скажешь?

Она пожимает плечами.

— Я тоже не в восторге, но если мы должны, значит, должны.

— Это что-то типа затерянной Атлантиды на дне? — спрашиваю я.

— Ты ныряешь прямо в другой мир, — разъясняет Калейд с нотками раздражения в голосе, теряя терпение. — Выходишь с другой стороны. Нужно поторопиться. Если лапландские ведьмы… — Он резко замолкает, его взгляд прикован к пространству позади нас.

Кожу у меня на затылке покалывает, и теперь я знаю, на что бы ни смотрел Калейд, это плохо. Очень плохо.

Делаю глубокий вдох и оборачиваюсь.

В лесу позади нас между деревьями стоят несколько фигур. Они высокие, худые, одеты в черные плащи, и у них скелетные руки.

Вместо голов оленьи черепа, сверху острые рога, их пустые черные глазницы смотрят на нас. Такое чувство, что они смотрят прямо в душу, что-то перемешивают в моем колодце, и мне это не нравится.

Я знаю этих существ. Встречала их раньше.

— Джеремайс, — шепчу я, беря Солона за руку и крепко сжимая. — Я видела их с Джеремайсом.

— Это лапландские ведьмы, — говорит Калейд. — Мы на их территории. Такие же, как vanha väki. Древние. Мы пересекли границу.

Собираюсь спросить, почему это территория лапландских ведьм, если я видела их в Сан-Франциско, но понимаю, что место, куда меня перемещал Джеремайс, не существует. Кажется, я тоже могу путешествовать сквозь межпространство.

— Чего они от нас хотят? — спрашивает Наталья. — Они просто пялятся.

— Они принадлежат Скарде, — тихо говорит Солон. — Предполагаю.

И существа с черепами оленей начинают выходить из леса, направляясь к нам. Их около семи, они скользят, их ноги не касаются земли.

— О, черт, — ругается Дракула, его тело напрягается, как будто тот готов к драке. Солон крепче сжимает мою руку. Наталья выглядит готовой бежать. Только Калейд, кажется, совершенно спокоен.

— Может, поджечь их? — спрашиваю я, не отводя глаз от людей-оленей. — Как я сделала с Темным орденом. Мы с Солоном отлично сработались.

— Нет, — твердо говорит Калейд. — Они понадобятся. Они могут стать нашим пропуском внутрь.

Мы все наблюдаем, как они приближаются, но затем расходятся. Трое из них хватают Солона, обхватывая его за плечи своими костлявыми руками, еще трое делают то же самое с Дракулой, оттаскивая в сторону.

— Что они делают?! — кричу я, готовая броситься вперед. Бегу к Солону, чтобы помочь ему, а он просто поддается.

Но тут одно из существ с черепом оленя оказывается передо мной, выставив ладонь, отталкивая меня назад невидимой силой. Я смотрю в пустые глазницы, в темные провалы, которые затягивают в пустоту, и мне кажется, что мир начинает вращаться.

«Ты идешь с нами», — говорит металлический голос глубоко внутри меня, и я знаю, что он исходит от существа передо мной. — «Ты идешь к Скарде».

— Ленор, — прорывается голос Солона. — Не смотри слишком пристально.

Я моргаю и качаю головой, отступая на шаг, натыкаясь на Наталью. Она хватает меня за руку, чтобы успокоить, в то время как череп оленя продолжает смотреть на нас.

— Они должны остаться, — говорит Калейд. — Солон и Валту. Ведьмы не позволят им пойти с нами.

— Тогда Ленор тоже не пойдет, — сердито возражает Солон. Он пытается вырваться из хватки рук скелета, но не может. Если это ведьмы, темные, очень темные ведьмы, тогда у них есть власть над всеми здесь.

Кроме меня, может быть.

Хотя, вряд ли. Я не такая уж особенная.

— Она должна пойти, — говорит Калейд. — Если мы хотим все сделать как следует.

— Значит, это неправильный вариант, — рычит он. — Мы никуда не пойдем.

— Солон, — говорю ему. — Со мной все будет в порядке.

Он моргает.

— Как, черт возьми, ты можешь это знать?

— Ты мне не доверяешь? — спрашивает Калейд.

— Ее жизнь? Нет. Я никому не доверю ее жизнь. — Солон умоляюще смотрит на меня. — Ленор, не делай этого. Ты не обязана.

Но существо с оленьим черепом кладет свою ужасную руку мне на плечо, и я сразу же теряю контроль над своим телом, как марионетка на веревочке.

С трудом сглатываю, страх переполняет грудь. Я смотрю на Солона.

— Я должна.

— Сейчас у нее нет выбора, — говорит Калейд.

— И это была твоя гребаная идея! — рявкает на него Солон.

— Эй, эй, полегче, — осаживает его Наталья. — Никто из нас не знает, что будет, когда мы попадем в другой мир. Мы не знаем, как вообще туда попадем. Послушай, Солон, мне это тоже не нравится, но если мы хотим сделать то, что задумали, то это единственный способ.

— Что ж, я, например, рад отсидеться в стороне, — говорит Дракула.

— А я здесь только из-за тебя, — говорит ему Наталья с ноткой редких эмоций в голосе. И если бы у меня были лишние клетки мозга, я бы задумалась об их отношениях. В последнее время я довольно хорошо разбираюсь в безответной любви.

— Пошли, — зовет Калейд, хотя я не уверена, что он обращается к нам или к лапландским ведьмам. Впрочем, это не имеет значения, потому что ведьма ведет меня к краю озера. Я хочу повернуть голову, чтобы еще раз взглянуть на Солона, но не могу. Не могу ничего делать, кроме как двигаться вперед. Делаю лишь то, чего хочет от меня это существо.

«Я приду за тобой», — звучит в моей голове голос Солона. — «Я приду за тобой, просто будь в безопасности. Делай все, что можешь, и я найду тебя, найду».

В его голосе столько ужаса, что это будоражит, вся сила и решимость покидают меня в самый неподходящий момент, красная вода плещется у моих ног.

«Все будет хорошо», — заверяю его. — «Я уничтожу его ради тебя. Обещаю».

«Лунный свет», — говорит он с болью в голосе. — «Я люблю тебя. Я очень люблю тебя».

«Навеки», — вторю ему. Хочу закрыть глаза, поглубже погрузиться в эти слова в своей голове, позволить его любви омыть меня, поддержать, укрепить.

Но не могу. Я даже не могу контролировать свои глаза. Я просто марионетка. Захожу в озеро, кровь поднимается вокруг моих лодыжек, икр, выше колен, ступни погружаются во что-то скользкое и мягкое, и, о боже, это ужасно. Вонь отвратительная.

— Фу, — говорит Наталья, и хотя я не могу повернуть голову, чтобы посмотреть на нее, боковым зрением вижу ее и Калейда, заходящих в кровавое озеро по обе стороны от меня.

Вода поднимается все выше и выше.

Дно исчезает.

Я погружаюсь в кровавое озеро, оставляю мир — и Солона — позади.

Глава 16

Абсолон

Не думаю, что хоть когда-то испытывал такой страх. И это говорит о многом, учитывая то, что я видел за свою чудовищную карьеру, начавшуюся много веков назад.

Но смотря, как Ленор, моя вечная любовь, входит в кровавое озеро в сопровождении моего брата и сестры, которым я не доверяю, направляясь к моему отцу Скарде в качестве приманки, то…

— Не надо было ее отпускать, — говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь и наблюдая за озером, когда их головы исчезают под кровавой поверхностью. Рябь прекращается, озеро замирает.

Мое сердце тоже.

— Я не очень хорошо знаком с твоей девушкой, — произносит Валту рядом со мной. — Но сложилось впечатление, что она делает все, что захочет, независимо от твоих слов.

Я бросаю на него взгляд, мельком замечая трех лапландских ведьм, которые держат его, точно так же, как трое держат меня. Их магия слишком сильна, чтобы мы могли прорваться.

— Ты знал об этом? — спрашиваю его.

Валту хмурится.

— О чем? О том, что лапландские ведьмы появятся и возьмут нас в заложники просто так?

Я смотрю на него, внимательно изучая. Валту всегда был скользким типом и с гордостью признает это. Именно поэтому его труднее понять, чем кого-то вроде Калейда.

— Ты знал, что мы не сможем отправиться в тот мир? — уточняю вопрос я.

Он качает головой.

— Нет. Но я не расстроен в отличии от тебя.

— Ленор пошла без меня. В качестве приманки, — киплю я. Гнев начинает бурлить в венах, но не знаю, на кого больше направлен этот гнев. Скорее всего, на себя.

Валту смотрит на меня.

— Ты знал, что таков был план, еще до того, как мы попали сюда.

— Но не без меня же, — грубо возражаю я.

— Думаешь, сможешь защитить ее от Скарде? — спрашивает он, недоверчиво фыркнув. — Я знаю, что ты первый созданный, Солон, и все такое, но хватит уже.

— Думаешь, что Калейд и Наталья смогут это сделать?

— С ними наедине… — говорит он. В его голосе есть что-то странное.

Я ощетиниваюсь.

— Что ты знаешь, Валту? Что ты недоговариваешь?

Он не отвечает и отводит взгляд.

— Слышь, ты! — реву, пытаясь добраться до него, схватить, разорвать глотку, но лапландские ведьмы крепко держат меня, и я бессилен против них. — Мразь! Что ты знаешь? Она пошла навстречу своей смерти?

Валту одаривает меня натянутой улыбкой.

— Скорее всего, нет. Никто не лжет тебе, Солон. Мы все хотим, чтобы Скарде исчез. Его время вышло. Пора разрушить королевство, которое нас создало. И Ленор нужна для этого. Скарде хочет ее, и уж точно не мертвую. — Он облизывает губы и пытается бросить на меня жалостливый взгляд. — Калейд позаботится о том, чтобы она осталась жива.

— Как и я, — доносится глубокий голос из леса позади нас. Лапландские ведьмы усиливают хватку и разворачивают нас лицом к незваному гостю.

Это человек в черном, от него пахнет смертью, у него меняющееся лицо, а на боку светящийся ведьмин клинок.

— О боже, — ругается Дракула, и по страху в его голосе я понимаю, что все пошло не по плану. — Вот так я и умру, да? Прямо на берегу этого чертова озера, в гребаной Финляндии.

— Джеремайс, — говорю я, когда он приближается. Его лицо завораживает, оно постоянно меняется, как и описывала Ленор.

— Печально известный Абсолон Ставиг, — вторит мне Джеремайс, останавливаясь и одаривая нас хищной улыбкой. — Я так много слышал о тебе, что кажется, будто мы знакомы вечность. Спустя столько времени мы впервые встретились. Можешь в это поверить?

— Мы обитаем в разных компаниях, — сухо отвечаю ему.

— Ах, ты пытаешься быть умным, но на самом деле это неправда. Ты обитаешь с ведьмами так же, как и с вампирами. Я обитаю с вампирами так же, как и с ведьмами. Мы очень похожи. Возможно, именно поэтому Ленор так влечет к тебе, как мотылька к пламени. — Он наклоняется ближе. — Жаль, что пламя уже немного опалило ей крылья. Это я приклеил ей крылья обратно, Абсолон. Без меня она умерла бы от твоих рук.

— Я не зверь, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Еще какой. Ты чудовище до мозга костей. И моя бедная дочь была почти готова продать свою душу, чтобы спасти тебя. Ты знал, что я мог помочь ей научиться контролировать тебя? Что она могла помешать тебе снова причинить ей боль? Но Ленор этого не сделала. Она не поддалась темной стороне.

— Ты говоришь как гребаный Император^5, — насмешливо комментирует Валту.

— Я и есть император, — говорит Джеремайс, не обращая внимания на отсылку к «Звездным войнам». — И я делаю то, что делает любой хороший император, чтобы остаться у власти. Я развиваюсь. Скажи, Абсолон, ты серьезно думаешь, что у Калейда есть какая-то сила уничтожить твоего отца? Если так, то не кажется ли тебе, что он бы уже давно это сделал?

Я пристально смотрю на него.

— Ты работаешь с Калейдом?

Он ухмыляется.

— Как медленно доходит до вас. Да. Так и есть.

— Обманщик, — сердито бормочет Валту.

— Калейд? — спрашивает Джеремайс. — Полагаю, обманщик, если думаешь, что работу с ведьмой можно называть предательством. Но то же самое можно сказать про Абсолона.

— Точно, — говорит Валту, сверкая глазами. — Он тоже предатель. Бесите меня.

Выражение лица Джеремайса меняется на жалость, когда он смотрит на меня.

— Тебя не очень-то любят, мистер Ставиг. Понимаю, почему ты предпочитаешь жить в Америке. На самом деле, ради твоего же блага, следовало остаться именно там.

— Да. С Ленор.

Он качает головой.

— Нет. Потому что она часть плана. Ты знал, что я вложил ей в голову идею приехать сюда? Сказал ей, что предвидел будущее, что за ней придет мужчина, нуждающийся в ее помощи, что она сыграет важную роль в уничтожении Скарде. Это, конечно, было ложью. Я не вижу будущего. Но хотел, чтобы она доверяла своему отцу и рискнула.

Глубоко внутри меня нарастает ярость, от которой трудно избавиться. Я делаю все, что в моих силах, чтобы держать это под контролем, потому что иначе не смогу помочь Ленор.

— Ты не заслуживаешь привилегии называть ее своей дочерью. — Внутри меня все кипит.

Он пожимает плечами.

— Возможно, это и так. Возможно, Ленор недостойна называть меня своим отцом. До сих пор она не сделала ничего стоящего, кроме убийства Темного ордена. Так или иначе, сомневаюсь, что у нее хватит сил уничтожить их еще раз, когда они глубоко в мире Скарде и близки к источнику их энергии. И она, конечно, ничего не сможет сделать, если Скарде обратит ее во тьму, породит свою армию через нее. — Джеремайс отходит, перекидывая ведьмин клинок из одной руки в другую. — Конечно, мы этого не допустим.

— Мы? — повторяю я, мои глаза прикованы к лезвию. Боюсь отвести взгляд на случай, если он захочет вонзить его мне в сердце.

— Я. И Калейд. Он использует Ленор, чтобы добраться до Скарде. Затем, вместе, мы убьем его. Калейд думает, что он просто захватит трон и станет новым королем. Мне он этого не говорил, но я не дурак. Я знаю. Думаю, вы оба тоже догадались. Конечно, я и этого не допущу. Убью твоего брата.

— А как же Наталья? — спрашивает Валту жестким голосом.

Джеремайс пожимает одним плечом.

— Зависит от того, как Скарде к ней относится. Но когда я доберусь туда, если она все еще не будет мертва, то убью ее сам. А потом принесу тебе ее тело. Или, может быть, только голову. — Ведьмак быстро улыбается ему.

Я с трудом сглатываю.

— А Ленор? — грубо шепчу я.

— Ах, Ленор, — говорит Джеремайс. Он берет клинок и наклоняется, осторожно прижимая его к моему сердцу. Я чувствую, как энергия пульсирует глубоко внутри, кожа словно сжимается, кровь покидает тело. — Всегда все возвращается к Ленор, да? Ты правда любишь ее своим черным сердцем.

— Ты знаешь, что люблю, — удается сказать мне, я чувствуя себя слабее с каждой секундой.

Он смотрит на лезвие, медленно поворачивая его. Еще немного давления, и оно проткнет мою кожу.

— Я не желаю своей дочери никакого вреда. Но она все равно остается вампиром. И моя цель — держать их в узде. Что ж, я устал это делать, и судя по ситуации, вы вообще скоро выйдите из-под контроля. Армия, которая захватит мир? Нелепо. Нет, я не причиню вреда Ленор. Она будет единственным вампиром на этой земле, которому я позволю выжить. — Джеремайс делает паузу, убирая клинок. — Если она присоединится ко мне.

Я качаю головой, силы снова возвращаются в виде ярости.

— Ты знаешь, что она этого не сделает.

— Тогда мне придется убить ее, Абсолон, — говорит он. — Точно так же, как я убью вас двоих. В конце концов, так или иначе.

Он убирает клинок обратно в карман и идет через лес. Лапландские ведьмы ведут нас с Валту, не отпуская. И я знаю, что даже если попытаюсь остановиться, они заставят мои ноги двигаться с помощью контроля сознания. У меня есть магия, но ее недостаточно, чтобы дать отпор.

— Меня ведут в лес умирать, — бормочет Валту. — Какой офигенный у тебя зять, Солон.

— Ее настоящие родители довольно милые, — рассеянно говорю я. Боже мой, не знаю, как они отреагируют, если что-то случится с Ленор. Она даже не объяснила им, зачем едет в Финляндию, просто сказала, что хочет отдохнуть со мной. Очевидно, ей не хотелось, чтобы они волновались, потому что они попытались бы остановить ее. Что и мне следовало сделать. Я должен был стараться сильнее.

Если она умрет, ее смерть будет на моей совести.

Просто к тому времени я, вероятно, уже тоже буду мертв.

Мы идем по лесу, кажется, несколько часов, но это могут быть дни, а могут быть и минуты. Я могу лишь думать о том, что провел столько времени на земле, избегая смерти и потерь, думал, что со временем ожесточусь ко всему и не посмею стать мягким.

А потом появилась Ленор.

И я сразу же отдал ей свое сердце.

Знал, что никогда не буду прежним, что не жил по-настоящему, пока не увидел ее. Пока она меня не полюбила.

Я никогда не боялся смерти. Когда умереть почти невозможно, ты отпускаешь этот страх. В некотором смысле, знал, что ни одно существо, даже вампир, не заслуживает бесконечно жить.

Но теперь, когда у меня есть Ленор, я не хочу отказываться ни от одной секунды жизни.

Она нужна мне рядом.

Мне нужна моя королева.

Я хочу провести с ней вечность, путешествуя во времени, только вдвоем, жить вечно, жить вместе. Пока во Вселенной не произойдет какой-нибудь грандиозный взрыв, который положит конец всему.

И теперь, если не произойдет чуда, нам это не суждено.

Я впервые обрел любовь и желание жить вечно, и теперь так быстро это потерял. Чем крепче держался, тем больше все ускользало, такое мягкое и хрупкое в моих крепких руках.

— Ты уже закончил корить себя? — спрашивает Джеремайс.

Я поднимаю глаза и вижу, что мы остановились возле деревенской хижины в лесу, крыша покрыта мхом.

— Ты тоже читаешь мои мысли? — ворчу я.

— Нет, — возражает он. — Но ты стал похож на задумчивого человека.

Валту хватает наглости по-настоящему рассмеяться, за что получает злобный взгляд от Джеремайса.

— А ты, — говорит ему Джеремайс, фыркнув, — Брэму Стокеру было бы стыдно.

Затем, по мановению его руки, дверь в хижину открывается — магия — и нас вводят внутрь.

Не знаю, почему я ожидал увидеть какой-нибудь причудливый и простой финский коттедж, но это совсем не то. Внутри он длинный, похожий на пещеру и сделан из камня. Здесь нет окон. Это совершенно другое место, чем то, что снаружи, это может быть совершенно другой мир.

Единственная вещь в комнате — это два комплекта цепей на каменных стенах. Большие черные железные цепи с пятью прикрепленными ошейниками. Одна для шеи. Две для запястий. Две для лодыжек. На всех цепях нарисованы обереги, что делает их неразрывными.

Видимо, такова наша судьба.

Лапландские ведьмы подводят нас обоих к цепям и надевают большую мне на шею, прижимая спиной к стене. Если мои ноги когда-нибудь откажут, а они откажут, это поможет мне удержаться, но голова повиснет.

Я сразу же чувствую, как обереги впиваются в мою кожу, делая цепи прочными. Вампиры обладают сверхчеловеческой, сверхъестественной силой, но и у нас есть свои пределы. И магия этому способствует.

— Скажи мне, Абсолон, — мягко говорит Джеремайс, подходя ко мне. — Что происходит с вампирами, когда они не питаются?

— Они становятся ворчливыми, — замечает Валту рядом со мной.

Джеремайс игнорирует его, продолжает смотреть на меня черными бездонными глазами — единственное, что не меняется на его лице.

— Ну?

— Умирают с голоду, — удается мне произнести.

— А ты умрешь? Нет. Не так ли? Ты не умрешь, пока я не воткну нож тебе в сердце. Если ты не будешь питаться, то будешь жить вечно в состоянии такой адской боли и мучений, что станешь умолять меня убить тебя и освободить от этой пытки. В твоем случае, Абсолон, боль удвоится, ты застрянешь здесь на вечность, в то время как Ленор где-то там, либо умрет от моих рук, либо станет ужасным созданием.

Затем он улыбается и поворачивается, направляясь к двери, лапландские ведьмы гуськом следуют за ним.

— Увидимся, — говорит Джеремайс, останавливаясь в дверях. — Скажем, через триста лет? Посмотрим. Возможно, к тому времени у меня появится милосердие.

Дверь за ним закрывается, обрекая нас на гибель.

— Пиздец, — говорит Валту, за чем следует тяжелый вздох. — Чем мы разозлили этого чувака? Быть привязанными навечно? Никогда не слышал о чем-то настолько дьявольском.

Но на самом деле я не слушаю Валту. А пытаюсь понять, что делать. У меня свой подход к магии, я могу контролировать свои чары. Есть ли способ их вызвать?

— Уже в игнор меня поставил? — интересуется Валту.

Я свирепо смотрю на него.

— Я пытаюсь думать, идиот.

— О том, как ты вытащишь нас отсюда?

— Да, — раздраженно отвечаю я. — А теперь просто заткнись.

— Понял. Рассчитываешь на свою магию. Думаешь, Джеремайс не подумал об этом, зная, кто ты?

В этом он прав, но я отказываюсь терять надежду на таком раннем этапе. Мне нужно добраться до Ленор. Это важнее, чем сбежать из вечного ада.

— Ты не подумал об этом? — продолжает Валту.

— Ты заткнешься или нет? — рявкаю я на него, обнажая клыки.

— О, и что ты сделаешь? Выпустишь своего зверя из клетки?

Он говорит это в шутку, потому что гребаный умник, но внезапно меня осеняет ужасная идея. Возможно, это огромная ошибка, а, возможно, единственный шанс, который у нас есть.

— Что? — медленно произносит Валту, изучая меня.

Я смотрю на него, чувствуя, как во мне вспыхивает новая искра.

— Ты прав.

— На счет?

— Я должен выпустить зверя.

Валту удивленно моргает.

— Я пошутил, Солон.

Я качаю головой.

— А я нет. Джеремайс, может, и знает меня, но он не так хорошо знает зверя. Он наложил эти цепи, чтобы держать здесь меня, а не зверя. Я могу вырваться отсюда.

— И убить меня в процессе!

Я пожимаю плечами, на самом деле меня это не волнует.

— Возможно, и нет. Ты все равно умрешь здесь. Не лучше ли рискнуть?

— Вечность страданий против того, что меня разорвут в клочья и, возможно, сожрут? — Валту качает головой, выглядя обиженным. — Не знаю, чувак. Не знаю.

Я улыбаюсь ему.

— Дам тебе один совет, постарайся не злить меня после того, как я превращусь. Это может спасти тебе жизнь. На самом деле, просто замри и притворись мертвым. Это должно сработать.

— Ты же несерьезно? Ты вообще сможешь это сделать?

— Я никогда раньше не призывал зверя, — признаю я. — Делал все, что мог, чтобы держать его подальше. Думаю, нужно проверить, нет?

И во мне достаточно злости и решимости, чтобы повернуть этот рычаг в другую сторону.

Я просто чертовски надеюсь, что зверь справится.

Надеюсь, что у Ленор хватит сил вернуть меня. Возможно, даже убить, если понадобится. Я готов пойти на любой риск, ради спасения ее жизни.

Глава 17

Ленор

Я погружаюсь в мир красного.

Жидкость приливает к моим глазам, носу, ушам, густое токсичное ощущение, ни на какую кровь, которая поддерживает жизнь, не похожее. Единственное, что может поддерживать эта кровь — нечто темное и злое.

Нечто вроде Скарде.

И спасения нет. Существо с оленьим черепом тянет меня все глубже и глубже, заставляя плыть ко дну, к этому темно-красному дну, которого мы, кажется, никогда не достигнем.

Затем, по прошествии, как мне кажется, целой вечности, появляется свет. Что-то слабое просвечивает сквозь кровь. Чем дальше мы плывем, тем ближе становимся. И у меня такое чувство, будто это кусок стекла на дне озера или, может быть, зеркало. Но потом это становится все больше и больше, пока я не осознаю, что смотрю на поверхность воды, а за ней — огромное небо.

Какого хрена?

Теперь я плыву вверх, а не вниз, и пробиваюсь сквозь поверхность, хватая ртом воздух.

И понимаю, что свободна. Эта штука с оленьим черепом исчезла, и осталась только я, совсем одна, посреди кровавого озера.

Только это не то озеро, через которое я вошла.

Во-первых, земля покрыта белым снегом, во-вторых, из озера вытекает густая красная река и исчезает за краем обрыва. Деревья здесь редкие, их листья и иголки красные и разбросаны по земле, как разбрызганная кровь, а за ними словно бесконечное пространство пустоты.

Тут же я вспоминаю то время, когда мне снились сны о Скарде. Я никогда не видела его ясно, чтобы понять, как он выглядит на самом деле. Но видела Темный Орден в тех снах, и они всегда были на заснеженном пустынном ландшафте, точно таком же, как этот, с алыми разводами крови вокруг.

Ну, и что теперь? Мне нырнуть под воду и поискать обратный путь?

Но, прежде чем я успеваю серьезно задуматься об этом, Калейд и Наталья всплывают на поверхность, выплевывая кровь.

— Вот ты где, — произносит Калейд, быстро подплывая ко мне со скоростью вампира и через секунду оказываясь рядом со мной, грубо хватая за руку.

— Эй, — говорю я ему.

— Не могу допустить, чтобы ты думала о возвращении, — поясняет он, вытаскивая меня из лужи крови. И под «вытаскиванием» я подразумеваю, что он на самом деле тащит меня на берег, пока сама изо всех сил пытаюсь устоять на ногах.

— Будь паинькой, Калейд, — говорит Наталья, выходя вслед за нами из озера. — Только потому, что Солона здесь нет, это не значит, что я буду мириться с твоим поведением.

Калейд смеется и отпускает меня так, что я падаю на колени в снег, слабея.

— Ублюдок, — шипит на него Наталья. Она подходит и поднимает меня на ноги. — Прости за это, — извиняется она. — Он уже устал от этого мира.

Я подозрительно смотрю на Калейда, когда тот начинает уходить вдоль реки крови. Не знаю, его мудацкие выходки вызваны тем, что он ближе к отцу, или тем фактом, что Солона больше нет рядом, так что ему не нужно притворяться милым.

Черт, наверное, и то, и другое. Я знала, что никогда ему не нравилась, и все эти улыбки были только напоказ.

Знал ли об этом Солон? Наверное. Хотя, может, и нет. Он не доверяет Калейду, но, наверное, не думал, что тот так быстро превратится в придурка.

— Поторопись, принцесса, — кричит он мне через плечо. — У тебя будет много времени пожалеть себя.

Наталья бросает на меня еще один сочувственный взгляд и кладет руку мне на локоть, мягко направляя вперед.

— Ты знаешь, куда мы направляемся? — спрашиваю ее, понизив голос, хотя не сомневаюсь, что Калейд слышит все, что мы говорим и, вероятно, думаем.

— Понятия не имею, — отвечает она.

— И что, мы просто будем гулять, пока не найдем его дом или что-то в этом роде?

Она слегка улыбается мне.

— Или что-то в этом роде.

— Он будет рад тебя видеть?

— О, черт возьми, нет. — Она издает едкий смешок. — Мы поссорились еще сильнее, чем Калейд с ним.

Это вызывает у меня интерес.

— Что случилось? Когда?

Наталья хмурится.

— Может быть, сорок или пятьдесят лет назад? Точно не знаю, я не слежу за временем.

Должна сказать, что, хотя и привыкла находиться среди вампиров, Наталья — первая девушка-вампир, с которой я провела какое-то количество времени. Она выглядит на двадцать один, ведь именно в этом возрасте и обратилась, но меня все равно сбивает с толку, что та уже повидала сотни лет жизни.

— Но, — продолжает она, — однажды я просто сорвалась. Мой отец жесток. Доходит до крайности. Он держал меня, как сказочную принцессу в замке. Я не могла никуда выходить, не могла ходить на свидания, не могла заниматься любовью, не могла ничего делать, кроме как сидеть с ним сотни лет. Он даже контролировал, у кого мне пить кровь.

— Боже мой, — говорю я. Думала, что это мои родители чрезмерно опекаемые.

— Я влюбилась, знаешь, как гласит история, прекрасный принц пришел спасти меня и… — Наталья замолкает, на мгновение прикусывая губу. — Скарде убил его.

— Мне так жаль, — говорю я, инстинктивно прижимая руку к груди.

— Да. Уверена, что его голова все еще висит на пике возле дворца. Знаешь, что некоторые говорят, будто Влад Цепеш был настоящим Дракулой? Скарде появился за столетие до него. Это было его хобби — головы на пиках.

— Солон собирает черепа людей, которых убил, и хранит их, — говорю я. — Теперь понимаю, от кого он понабрался.

— М-м-м, — размышляет она. — Яблоко от яблони недалеко падает. Но думаю, что все мы такие.

— Так что же произошло после того, как он убил его?

— Я отреклась от него, — говорит она.

— И он позволил?

Она кивает.

— Он серьезно относится к семье, но очень извращенно. Если отрекаешься от него, то уходишь навсегда. Становишься врагом.

— Солон ушел тем же путем?

— Да.

— А Калейд? — шепчу я.

Ее взгляд устремляется на брата, идущего впереди нас, и ее губы поджимаются, она украдкой качает головой. Отрицательно.

Калейд по-прежнему вхож в общество отца.

Внезапно Калейд останавливается и смотрит на нас, холодный блеск в его глазах не сочетается с улыбкой и ямочками на щеках.

— Вы должны быть благодарны, что Скарде еще не отрекся от меня. Я — ваш единственный путь внутрь.

— И я, — напоминаю, когда мы догоняем его. — Я тоже нужна.

— Какой план теперь, без Солона и Валту? — спрашивает Наталья, уперев руки в бока. — Что, если отец решит убить меня на месте?

Калейд качает головой.

— Он этого не сделает. Мы просто покажем Ленор и скажем, что захватили ее для него. Скажи, что ты пытаешься заслужить его расположение. Умоляй. Встань на колени. Рыдай. Сделай шоу. Он купится.

— Ты слишком сильно в него веришь, — замечает она. — Он изменился.

— Я последний, кто его видел, а не ты, — указывает он. — Это сработает. Доверься мне.

Наталья хмурится, и вдруг понимаю, что родная сестра доверяет ему не больше, чем я. Нам, девочкам, придется держаться вместе.

— В любом случае, — продолжает Калейд, глядя вдаль, где река крови течет по краю заснеженного утеса, исчезая внизу. — Они здесь.

Пульс подскакивает, мне не нравится серьезность в его голосе.

— Кто?

— Сопровождающие, — отвечает он, снова начиная идти. — Пошли.

Я обмениваюсь настороженным взглядом с Натальей, но мы продолжаем идти, пока не подходим к краю обрыва. Река крови превращается в кровавый водопад, разбивающийся о скалы внизу, образуя группу ручейков поменьше, ведущих по снегу, как сердце и артерии.

И у подножия красного пруда двое мужчин верхом на лошадях.

Сопровождающие.

У меня покалывает кожу головы, возникает чувство беспокойства. Знаю, это преуменьшение, учитывая все то безумное дерьмо, через которое я прошла сегодня. Но есть что-то в этом зрелище, от чего по мне пробегают волны страха. Это мощнее, чем погружение в озеро, это настоящая точка невозврата, ощущение, что никогда не вернешься. Как только мы спустимся по этому каменистому склону, наступит конец.

Мы окажемся на территории Скарде.

И хотя ровная снежная равнина тянется бесконечно, заканчиваясь в начале малинового заката, я знаю, что Скарде живет именно на этом горизонте.

— Пойдем, — говорит Наталья, снова дотрагиваясь до моего локтя. — Теперь пути назад нет.

Я делаю глубокий вдох и киваю.

Так и есть.

Мы быстро спускаемся со скалы, неровная земля не представляет проблем для нашей вампирской ловкости, я стою на ногах уверенно, как горный козел.

Спустившись, могу получше разглядеть этих двух всадников.

— Что за хрень, — выдыхаю.

Люди на лошадях — это скелеты в черных плащах, их лица скрыты темнотой капюшонов. Это меня не особо удивляет после лапландских ведьм. «Что за хрень», — это я про лошадей.

Это скелеты, состоящие из мышц, железа, меди и плоти, переплетающиеся вместе. Алые гривы и хвосты из крови, из раскрытых ноздрей струится дым. У них нет глаз, только глазницы, и в них слишком долго не посмотришь.

— Боже мой, это лошади Хийси, — тихо произносит Наталья, выглядя такой же удивленной, как и я. Она смотрит с благоговением. — Это из финской мифологии и «Калевалы^6».

— Ну, это не мифология, если они реальны, — возражаю ей. Хорошо, что я ничего не знаю об их мифологии. Потому что если она в шоке, то даже не хочу знать, что еще нас ждет впереди. В школе мы изучали мифы Древней Месопотамии, и если бы какой-нибудь из этих мифов показался на самом деле, у нас у всех были бы большие неприятности.

— Пора, ведьмочка, — резко произносит Калейд, хватая меня за руку так сильно, что его пальцы оставляют синяки на внутренней стороне бицепса.

— Ай, — пищу я, но тут Наталья хватает меня за другую руку, держа также крепко. И неожиданно понимаю, что план официально вступил в силу. Я их пленница, а это значит, что Калейд может обращаться со мной как хочет.

И делает он это грубо. Мы идем и идем по бесконечному заснеженному ландшафту. Всадники по обе стороны от нас, Калейд постоянно дергает меня, причиняя боль, и ругается. Несколько раз Наталья пронзает его взглядом, чтобы притормозить, но он остается в образе. Я начинаю думать, что ему это нравится. Видимо, это и есть его характер. Брат Солона — больной ублюдок.

Наконец, на горизонте, рядом с кроваво-красным небом, которое постоянно меняет оттенки, над ревущим багровым океаном, начинает вырисовываться силуэт. Северный Ледовитый океан? Какой-то другой океан в другом мире? В любом случае, контраст поразительный с бесконечным белым снегом, мощными волнами, ощущением смертельного холода и бездонной глубины под бурлящей красной поверхностью. Время от времени ударяет молния, красные и золотые полосы вырываются из темных облаков.

И по мере того, как мы приближаемся, очертания берега становятся чем-то узнаваемым, похожим на какой-то замок. Когда мы подходим еще ближе, я понимаю, что это руины. Полуразрушенные остатки того, что когда-то было величественным и обширным, но теперь в некоторых местах представляет собой просто груды камней.

— В этом дворце вы жили? — спрашиваю я Наталью, осматривая руины по мере нашего приближения.

— Боже, нет, — шепчет она. — Здесь я никогда раньше не была. Иначе, давным-давно сбежала бы из этого места.

— Если бы смогла, — замечаю я.

Калейд прочищает горло, глядя на меня так пристально, что я чувствую это в своей крови. Точно. Приманка. Черта с два Скарде в это поверит, не знаю, почему Калейд волнуется. Мы уже облажались.

Солона не хватает. С одной стороны, я рада, что его нет, потому что он в безопасности. Не сомневаюсь, что тот попытался бы убить своего отца, Скарде сделал бы это в ответ. И, честно говоря, не знаю, чем бы это закончилось. По крайней мере, Солон с Дракулой, в реальном мире, где лошади сделаны не из металла и костей, и где развратный король вампиров не живет в разрушающемся замке, ожидая нас.

Потому что, конечно, он ждет нас. Скарде послал этих бессмертных в нашу сторону. Он знал, что мы придем, и сто процентов, подготовился намного лучше, чем мы.

— Вот мы и пришли, — произносит Калейд, глядя на вход в руины. Когда-то там были гигантские ворота, может быть, подъемный мост, но сейчас это просто каменная арка, и всадники занимают свои места по обе стороны, ожидая, когда мы пройдем.

Я будто вступаю в проклятие.

Мне нужно развернуться и убежать далеко-далеко. Каждый инстинкт, каждая клетка и молекула в теле знают, что я не должна переступать через эту дверь.

Но выбора нет. Не только потому, что мне некуда бежать, но и из-за того, что Наталья с Калейдом тащат меня.

Они заводят меня в большой внутренний дворик, к остаткам фонтана посреди неровной каменной площади. Над нами только багровое небо и красные молнии, крыши нет. По другую сторону фонтана еще одна арка, некий проем, ведущий в темноту.

Калейд тащит меня туда, но останавливается, вглядываясь в темноту.

Ждет.

Я смотрю на Наталью. Ее обычно спокойное лицо искажается. Она тяжело дышит через нос, быстро моргает, как будто у нее вот-вот начнется приступ паники. Мне знакомо это чувство.

Затем я смотрю на Калейда. Его поза бесстрастна, подбородок поднят, он смотрит в бездну.

Но даже он не на сто процентов хладнокровен, как обычно.

Капельки пота выступают у него на виске. А нужно чертовски много усилий, чтобы заставить вампира вспотеть.

Он напуган. Она тоже.

А я? Что ж, теперь я просто до усрачки в ужасе.

— Не нужно бояться, Ленор, — произносит голос позади нас.

Мое сердце замирает в груди, паника захлестывает, заставляя тело напрячься, срабатывают все внутренние тревожные звоночки.

Беги.

Беги.

Не оборачивайся.

Не смотри.

Не смотри на него!

Смотреть на него — значит потерять свою жизнь.

Калейд втягивает воздух, затем его ногти впиваются в кожу на моей руке, и он разворачивает меня, почти вырывая из рук Натальи.

Я оказываюсь лицом к лицу со Скарде.

И снова удивляюсь увиденному. Все это время я думала, что он — ужасающий монстр, похожий на летучую мышь, как показывают в фильмах. По крайней мере, думала, что увижу нечто странное, как Джеремайс и его постоянно меняющееся лицо.

Но нет.

Скарде чертовски красив.

На вид ему примерно шестьдесят или около того, черные ухоженные волосы, волевой подбородок, прищуренные голубые глаза, которые пронзают насквозь, уши немного топорщатся. Он одет в темно-синюю рубашку и черные брюки и выглядит совершенно неуместно среди всего этой разрухи, как будто только что пришел на работу в качестве успешного генерального директора.

— Наконец-то мы встретились, — говорит он, улыбаясь и складывая ладони вместе. И клянусь, что у него шикарный британский акцент. Разве Скарде не норвежец? Черт возьми, есть более важные вещи, о которых нужно подумать. Например, как тот меня убьет.

Скарде одаривает меня еще одной быстрой улыбкой, но не искренней, а затем смотрит на Калейда.

— Ты вернулся. Я и не наделся, сынок.

Калейд кивает.

— Я привел ее, как ты просил.

Темные брови Скарде приподнимаются.

— Как я просил? Когда это я упоминал Ленор?

Затем он снова одаривает меня этой улыбкой и делает шаг вперед.

— Прости за неловкость. Я не видел своего сына много лет, поэтому он не знал о том, что я хочу тебя. А дочь… видишь ли, она отреклась от меня десятилетия назад. Мне с трудом верится, что та здесь с дружеским визитом.

Теперь Скарде пристально смотрит на Наталью.

— Так в чем дело? Почему ты здесь? Знаешь, в глубине души я знал, зна-ал, что ты снова войдешь в мою жизнь, но и представить себе не мог, что ты приведешь мою невесту.

— Невесту? — резко спрашиваю я, притворяясь, но еще и потому, что это заявление до сих пор шокирует.

— Да, — отвечает Скарде, ухмыляясь. Затем он хмурится, глядя на отметины, которые Калейд оставил на моей руке. — Как ты смеешь причинять ей такую боль? Отпусти.

Калейд и Наталья одновременно отпускают меня, как будто держали горячую картофелину. Затем Скарде протягивает руку вперед, крепко, но нежно хватает меня за запястье и притягивает к себе. Вблизи все немного по-другому. Я чувствую запах одеколона, что странно. Вампиры не пользуются одеколоном, если только не пытаются что-то скрыть. И его лицо не кажется таким… солидным, каким должно быть. Я моргаю, глядя на него, как будто пытаюсь что-то разглядеть, думая о тех картинах с волшебными глазами, о которых упоминал Солон.

— Приношу свои извинения за его грубое поведение, — говорит мне Скарде с волчьей улыбкой. — Калейд редко общается с женщинами.

Должна сказать, я ценю это замечание, тем более, что Калейд просто стоит и слушает.

— Хотя полагаю, — продолжает Скарде, — что он уже наговорил всякого о том, на что похожа моя жизнь.

Я моргаю, снова застигнутая врасплох.

— Что?

Затем его улыбка превращается во что-то темное и хитрое, чистое зло. И на мгновение я словно заглядываю ему под кожу, вижу, что под ней другое лицо, настоящее, с красными глазами и огромными клыками, без губ, без десен.

Я в ужасе смотрю на него, а потом это виденье исчезает, и он снова становится самим собой. Видимо, именно так, как сейчас, тот выглядел до того, как столетия пребывания королем зла наложили на него свой отпечаток. Вот кто он. Король зла. И это зло сочится из каждой его поры. Скарде это знает, вот почему обливается одеколоном. Он использует все приемы в попытке очаровать меня.

Он ухмыляется. Знает, что я увидела, и радуется.

— Теперь ты моя, Ленор. Должен поблагодарить своего сына за то, что он нашел тебя.

Я бросаю взгляд на Калейда, но Скарде продолжает.

— Нет, не он. Абсолон. Мое первое творение. Ох, а вот он никогда бы добровольно не отдал тебя. Иногда я задаюсь вопросом, что бы случилось с тобой, если бы он не забрал тебя у родителей. Ты бы убила их? Они бы убили тебя? Или ты жила бы с ними в Америке, никогда не попадаясь мне на глаза? К моему счастью, именно Абсолон нашел тебя. И поскольку я всегда наблюдаю за ним, то в курсе, что он делает. Поэтому и я нашел тебя. Мою невесту.

Скарде сжимает мою руку.

— Ты не протестуешь. Возможно, не удивлена. Возможно, думаешь, что у тебя есть преимущество из-за этих дураков, с которыми пришла сюда. Но это не так. Не в этих стенах, не со своей скудной магией.

— Я уничтожила твой Темный орден, — возражаю я сквозь стиснутые зубы.

— Верно! — восклицает он. — Ох, я забыл об этом. Хорошо проделанная работа, Ленор, да еще и с первого раза. Вау. Должно быть, это так приятно — использовать силу своего отца.

— Это была моя сила, — говорю я, прищуривая глаза, как будто могу каким-то образом запугать этого монстра. — И Солона.

— Ах да, Абсолон и его фокусы. Это довольно утомительно, нет? Неважно. Ты здесь, потому так суждено. Vanha väki предсказал это. Твой свет исчезнет в обмен на тьму, ту самую, что передал тебе отец, ту, что течет в твоих венах. Даже если не хочешь принимать ее сейчас, в конечном итоге примешь. Обещаю. Я могу быть очень убедительным.

Затем он переключает свое внимание на Калейда и Наталью, а я смотрю на его руку, которая держит меня. Клянусь богом, с каждым мгновением его ногти становятся длиннее и острее, чуть ли не прокалывают кожу. Меня будто удерживает гигантский орел.

— Наталья, — обращается он к ней. — Почему ты здесь? Чтобы просить прощения? Чтобы расположить меня к себе?

Я поднимаю на нее взгляд, и она кивает, высоко подняв подбородок и глядя отцу в глаза.

— Да, сэр, — говорит она.

— Сэр? О, мне нравится. Я скучал по этому. Боже, как я скучал по этому, Наталья. С тех пор, как ты ушла, в моей жизни все пошло наперекосяк, понимаешь? Ты моя последняя дочь.

Ее брови сходятся на переносице.

— Что случилось с Анной? — спрашивает она в шоке. — С Еленой? С остальными?

Он пожимает плечами.

— Марианна сошла с ума, ее нужно было уничтожить. Пиирко нарушила правила и создала вампира, поэтому с ней поступили должным образом. Анну убили истребители. Елене отрубили голову. Она на пике. — Скарде указывает большим пальцем на заднюю часть здания. — Ах, забыл, ты же здесь раньше не была. Я переместил головы на береговую линию. Таким образом, когда выглядываешь из окна спальни, на километры вокруг не видишь ничего, кроме голов. Елена там. Как и твой возлюбленный, как его звали? Янне? И твоя голова будет находиться прямо рядом с его.

— Отец, — говорит Калейд, становясь между Скарде и Натальей, довольно смелый шаг. — Ты можешь доверять моей сестре. Иначе я бы не привел ее сюда. Она не желает тебе зла.

Скарде наклоняет голову, оценивая своего сына.

— Вон оно как. Ручаешься за нее?

— Да, — решительно говорит Калейд. Настолько, что даже я немного верю ему. — Наталья хочет вернуться. Это ее шаг навстречу. Ленор — подарок. Она помогла мне. Ты должен ей, по крайней мере, дать шанс.

Улыбка медленно расползается по его губам.

— Хм-м-м. Что ж, похоже, ты действительно веришь в свою сестру. Забавно, Калейд, после того, как она ушла, я ни разу не слышал, чтобы ты упоминал ее имя. Как и Солон, она была так же мертва для тебя, как и для меня. И все же… вот она.

Скарде пристально смотрит на свою дочь, и ее глаза расширяются, а тело начинает дрожать. Ее страх настолько глубок, что я чувствую его внутри себя. Она хочет повернуться, убежать и никогда не возвращаться.

Но не может. Она остается на месте, пока Скарде спокойно идет к ней.

Встает позади нее.

Ее глаза расширяются еще больше, мечутся из стороны в сторону, но она не оборачивается, не двигается с места, пока ее отец стоит за спиной.

— Ты знаешь, я довольно хорошо разбираюсь в себе подобных, — начинает Скарде, его голос превращается в урчание. — Я могу читать эмоции, как мысли. Твои эмоции повсюду, дочь. — Он закрывает глаза, глубоко вдыхая через нос. — Так много адреналина и страха.

Он открывает глаза и смотрит прямо на меня, кладя руки по обе стороны от головы Натальи.

— Я, конечно, все понимаю. Выгляжу пугающим. Но чувства выдают, для чего ты на самом деле здесь. Ты боишься, что тебя… разоблачат.

Скарде проводит пальцами по ее глазам.

— Возможно, если я посмотрю поближе… — Он улыбается мне через плечо Натальи и говорит: — Не пугайся, если моя внешность изменится, Ленор. Я всегда буду тем, кем ты захочешь меня видеть.

Затем Скарде рычит, обнажая клыки, его красивое лицо становится серым, таким изможденным, что кажется, будто между ним и черепом только полоска плоти. Его глаза — круглые шарики в глубоких глазницах, рот без губ и десен, просто чудовищный ряд клыков, как у акулы.

Калейд кричит, желая броситься к Скарде, но не может, он застыл на месте, его вытянутая рука отчаянно пытается дотянуться до сестры.

И теперь я понимаю почему.

Скарде вдавливает свои длинные костлявые пальцы в глазницы Натальи до тех пор, пока ее глазные яблоки не выпадают, как красные виноградины, повиснув на ниточке мышц. Она визжит от ужаса, я кричу, Калейд тоже, но Скарде не останавливается, погружает свои пальцы все глубже, пока не достигает глубин ее черепа.

И, будучи вампиром, она не умирает.

Она все еще кричит, корчась в агонии, бесконечные вопли наполняют мой мозг, и я понимаю, что больше никогда не засну, без воспоминаний об этих криках.

Скарде продолжает, пока его пальцы не ломают всю кость, он хватается руками за середину ее лица, прямо так люди пытаются съесть омара, сначала приходится разламывать панцирь, прежде чем добраться до мяса.

Он улыбается мне, а затем начинает раздирать ей лицо.

Наталья кричит и вопит до тех пор, пока ее лицо не разрывается посередине, нос, рот, подбородок — все раскалывается надвое.

Затем крики прекращаются, но ее отец не останавливается.

Он продолжает раздирать ее на части, пока кишки, мышцы, вены и кости не растягиваются, как ириски, пока все ее тело полностью не разрывается на две части. А затем превращается в два отвратительных комка на полу.

Он смотрит на меня, затем на Калейда.

— Теперь ты знаешь, что я делаю, когда узнаю, что мне лгут близкие люди. Ты подтверждаешь все заявления, которые делал ранее, Калейд?

Лицо Калейда бледнее, чем я когда-либо видела, его глаза полны слез, тело слегка дрожит от нахлынувшего ужаса.

— Да, — удается ему произнести, его слова доносятся шепотом.

Скарде мгновение наблюдает за ним, затем, удовлетворившись, снова поворачивается ко мне, и его лицо становится таким же красивым, каким было раньше, с искрящимися голубыми глазами и великолепной линией подбородка.

— И ты, Ленор. Что ж, своих намерений не скроешь. Ты хочешь моей смерти. Я тебя не виню. И увиденное не помогает, да? Говорят, есть только три способа убить вампира. Но знаешь ли ты, что я могу делать с ними все, что захочу? Назови это преимуществом рождения от Темного. Да и какая разница, в конце концов. Никто не говорил, что моя невеста согласится. Было лишь сказано, что она будет вампиром с силой ведьмы и с черной магией, текущей в ее венах. Никогда не говорили, что ты полюбишь меня. Не говорили, что ты подчинишься. Ох, суженная моя, но я знаю несколько способов заставить тебя подчиниться.

Затем его внимание переключается на Калейда.

— Приведи ее в порядок. Не хочу, чтобы от нее исходил запах другого мира. Затем надень ей корону, отведи в камеру. Я спущусь, когда буду готов.

Он поворачивается, переступая через свою мертвую, изуродованную дочь, словно она куча собачьего дерьма, и исчезает в темноте.

Глава 18

Ленор

— Прости, Ленор, — произносит Калейд, ведя меня вниз по узкой каменной лестнице, которая, кажется, спускается в недра ада.

Калейд может извиняться сколько ему угодно. Но дело в том, что он привел меня сюда, это говорит само по себе. Не то чтобы я сейчас имею право жаловаться. К тому же все еще потрясена тем фактом, что Наталью буквально разорвали пополам прямо у нас на глазах. Во всяком случае, надо выразить сожаление Калейду за ужасную и травмирующую потерю его сестры.

Но я не в настроении. Не могу положиться на Калейда сейчас. И тогда не могла. Но теперь я понимаю, что, если бы Скарде захотелось перевоплотиться в отвратительного монстра, которым он и является, если бы ему захотелось разорвать своего сына напополам, он бы смог. И мог бы сделать то же самое со мной. Я стану его невестой? Ну и что? Что произойдет со мной, когда тот узнает, что я не буду сотрудничать? Скарде же не сможет заставить меня… да?

Выкидываю мысли из головы. Это ни к чему не приведет. Сдержанность — это все, на что я могу опереться.

Калейд ведет меня по темному коридору. В воздухе пахнет сыростью и гнилью. Потом мы входим в комнату с большой ванной на когтистых ножках. Вода поступает из трубы, подвешенной наверху.

— Раздевайся, — говорит он мне, вталкивая в комнату.

Я спотыкаюсь о неровные камни, вовремя удерживаясь от падения, затем резко разворачиваюсь, протягивая руки, готовая драться, если он подойдет еще ближе.

— Я не собираюсь заставлять тебя, — произносит Калейд, и его взгляд становится жестким. — Но он хочет, чтобы ты была чистой, так что снимай свою чертову окровавленную одежду и залезай в ванну.

— Я не буду раздеваться перед тобой, — говорю ему.

Мгновение он ошеломленно смотрит на меня.

— Ох. Вот оно как? Значит, заниматься сексом перед совершенно незнакомым человеком — с радостью, а раздеваться перед своим шурином, когда от этого зависит твоя жизнь, так сразу святая?

У меня отвисает челюсть.

— Ты видел, как мы занимались сексом?

— Ты была в Красном мире, — шипит он на меня. — Каждая комната просматривается. Вы с Солоном пили кровь Матиаса, а потом трахались у него на глазах. Не делай вид, что шокирована. А теперь снимай свою гребаную одежду, или мы оба покойники.

Не могу поверить, что это происходит. Не знаю, какого хрена ожидала, но точно не этого. Думала, Солон будет рядом со мной, сделает так, чтобы я никогда не оказалась в подобном положении.

— Да, но я не твой рыцарь в сияющих доспехах, — говорит Калейд, читая мои мысли. — Я забочусь только о себе. Но иногда делаю исключение для семьи. И если ты с Солоном, значит — и со мной. Так что залезай в ванну и приведи себя в порядок. Я буду за дверью.

Затем он поворачивается и выходит, закрывая за собой дверь. Не запирает, но не сомневаюсь, что стоит прямо там, на страже. Я чувствую его запах: мха, сосны и аниса. Запахи, которые навсегда запятнаны для меня.

Закрываю лицо руками и пытаюсь собраться с нервами. Все, что сейчас произошло, настолько шокирует, что я боюсь потерять самообладание. Хочу просто забиться в темный угол и покачаться там какое-то время.

Но, конечно, это только начало. Скарде сказал, что Калейд должен надеть на меня корону, а затем посадить в камеру. Ни то, ни другое не звучит хорошо. Скорее, чертовски устрашающе. Конечно, это не так страшно, как быть разорванной надвое, но все же. Между пытками и смертью большая разница.

Я вздыхаю и поворачиваю ручку под низким потолком, вода вытекает и падает в ванну. Поскольку мы вампиры, не имеет значения, горячая вода или холодная, нам все равно, но эта вода чуть теплая. Затем я начинаю снимать с себя одежду, ботинки, носки, узкие джинсы и майку, которые полностью покрыты кровью из озера.

Залезаю в ванну обнаженной и наблюдаю, как кровь стекает с моей кожи. Мыла нет, но это не удивляет. Хоть Скарде и одет как постоялец хорошо оплачиваемого отеля, я не надеялась, что у него здесь будут маленькие завернутые кусочки провансальского мыла.

Не знаю, как сколько сижу в ванне, уставившись на каменные стены и задаваясь вопросом, как долго они стоят, где именно я нахожусь, из какого камня они сделаны. Вернусь ли я когда-нибудь. Все ли в порядке с Солоном. Есть ли хоть один способ выбраться живой. У меня такое чувство, что смерть Натальи не входила в планы Калейда, что она была важна ему, каким бы черствым он ни казался. И теперь, когда ее нет, как это отразится на нас? Остались только он и я. Сможем ли мы объединить силы, чтобы что-нибудь сделать со Скарде? Я только что увидела незначительное проявление его могущества. Ни у кого из нас нет шансов, независимо от того, как мы объединим наши ресурсы. Нас лишь двое. Принц вампиров и полукровка.

«Ты всегда можешь обратиться к Джеремайсу», — говорю сама себе. — «Если он умеет путешествовать, как лапландские ведьмы, то может появиться здесь. Он может помочь тебе».

Конечно, я знаю, что за помощь будет назначена цена. За магию приходится платить. В первый раз, когда Джеремайс помог, то пытался расположить меня к себе. Он пытался произвести впечатление. Во второй раз я обратилась к нему, и все прошло не так гладко. В ту минуту, когда я сказала, что не хочу потакать темной стороне, тот потерял ко мне интерес.

Но… что, если сделать это сейчас? Может быть, не в эту секунду, но когда придется. Разве так уж плохо заглянуть внутрь себя, открыть этот запертый ящик и воспользоваться той силой? Черт, я ведь тогда смогу уничтожить Скарде. Смогу уничтожить весь его уродливый, кровоточащий мир.

И что потом? Растворишься вместе с ним? Что, если ты никогда не вернешься?

Нужно постараться не обращать внимания на эти мысли. Это риск, но я начинаю понимать, что риск в жизни есть всегда.

Дверь открывается, и входит Калейд. Он не отводит глаз, не пытается выглядеть застенчивым, когда смотрит на меня обнаженную в ванне. Но в его взгляде есть печаль, которой раньше не было. Возможно, золотое дитя испытывает угрызения совести.

Затем мой взгляд переходит на его руки. Он держит тонкий кусок красной ткани, сплошь тонкая марля, а поверх головной убор. Красный металл. Корона. Из-под нее каскадом ниспадают нити красных бусин, которые скроют лицо, как маска.

— Вылезай из ванны, — велит он ровным голосом.

Я мгновение смотрю на него, затем решаю, что у меня нет выбора. Если он смотрел, как я трахаюсь с Солоном, значит, уже видел меня в самом уязвимом положении.

Встаю с высоко поднятой головой, выхожу из ванны и направляюсь к нему.

Его ноздри раздуваются, когда он пытается сфокусировать свой взгляд. Я знаю, что у него стоит, чувствую запах его возбуждения, но у меня нет ни малейшего желания ублажать его.

Останавливаюсь перед ним, беру корону и ткань из его рук.

— Что это?

Он громко сглатывает, облизывая губы.

— Он хочет, чтобы ты это надела.

— Для чего?

Его челюсть сжимается.

— Ты будешь его невестой, Ленор.

— И все?

Калейд снова сглатывает, его адамово яблоко подпрыгивает.

— Мне жаль.

— А в чем состоял твой план? В этом?

Но он ничего не говорит на это. Возможно, не может. Его отец, вероятно, слышит нас и в данный момент Калейд пытается спасти свою задницу.

— Надень это, — произносит он. — Пожалуйста.

Он не говорит «пожалуйста» так, как это делает его брат. Солон редко говорит «пожалуйста», но всегда чутко. Ради его просьб я готова сделать все, что угодно. Как и он для меня. Калейд не обладает такой утонченностью.

— Возможно, однажды, — говорит Калейд себе под нос.

— Что? — спрашиваю я, сжимая головной убор одной рукой, а другой пытаясь распутать ткань.

— То, о чем ты думала, — говорит он без капли стыда. Ох, и когда я поднимаю глаза, он пялится на мою грудь, тоже без стыда.

— Что у тебя нет изящества? — спрашиваю я. — Ну, Скарде упоминал, что тебе не везет с дамами. В другом мире, в другое время, в другой жизни я, вероятно, взяла бы тебя под свое крыло как младшего брата Солона и помогла бы. Но ты лживый, двуличный мудак, который пожертвует всем, лишь бы добиться успеха. Поэтому, хочу сказать: иди-ка ты нахуй, Калейд.

Он вздрагивает, всего на миллиметр, видимо, ему не все равно на свое поведение. Либо же, его эго не поддается контролю.

Я вздыхаю, на мгновение почувствовав жалость к нему, пока пытаясь надеть ткань. Но, к моему удивлению, она, кажется, живет своей собственной жизнью. Красная вуаль движется и изгибается сама по себе, облегая мои изгибы, становится похоже, что на мне элегантное дизайнерское платье из легчайшей прозрачной ткани. В любое другое время я чувствовала бы себя одновременно красивой и сексуальной, но сейчас ощущаю себя куском мяса, который заворачивают перед выкладкой на витрину.

Калейд ничего не говорит, подходит, берет головной убор из моих рук и надевает мне на голову, бусы и филигрань из красного металла укрывают на лицо.

— Как я выгляжу? — спрашиваю саркастически.

— Как кровавая невеста, — отвечает Калейд. Затем протягивает руку ладонью вверх. — Я должен отвести тебя к нему, — говорит он. — Можешь взять меня за руку.

Я смотрю на его руку, затем глубоко вдыхаю, вкладывая свою ладонь в его.

Калейд обхватывает мои пальцы своими, холодными и сильными, и наклоняется ближе, касаясь губами моего уха.

— Я не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Я многим обязан Солону.

Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и я встречаюсь с ним взглядом.

— Определи, что значит «плохо» в этом мире.

По тому, как бледнеет его лицо, я понимаю: он имеет в виду, что не допустит повторение судьбы его сестры. Ну отлично. В принципе, все идет по плану, не считая гибели Натальи.

После этого он больше ничего не говорит, просто выводит меня из комнаты и ведет по длинному коридору, потом вверх по каменной лестнице, пока мы не оказываемся во внутреннем дворе. На этот раз мы заходим в темную пустоту, у входа в которую останавливались раньше.

«Ты отведешь меня в камеру?» — мысленно спрашиваю я, адресуя свои слова Калейду.

Я не удивляюсь, когда он отвечает.

«Он сказал, что планы изменились. Будет женитьба».

Черт побери. Мне больше нравилась идея посидеть в заключении.

«Просто подыграй», — говорит он. — «Уверен, браки здесь ни к чему не обязывают».

«Уверен?» — уточняю я.

На это он больше ничего не отвечает. И ведет меня в ту темную комнату, похожую на пещеру, ту, которой боялся раньше. Когда мы входим, я чувствую, как меняется давление в ушах.

В конце концов, глаза привыкают к темноте. Мы оказываемся в месте, которое кажется подземным — стены влажные и гладкие, как в пещере, — но местами проглядывают небесные оттенки красного.

Перед нами что-то темное, высокое и крупное, неясные очертания, затем пробивается столб красного света, являя Скарде. Словно его сверху освещает ад.

— Вот она, будущая жена, — гордо произносит Скарде, протягивая руки. Он одет в черный плащ, похожий на то, что носил бы злой священник, и стоит на вершине нескольких ступеней, перед темной фигурой, которая при ближайшем рассмотрении кажется чем-то вроде гигантского трона.

Я пытаюсь оставаться на месте, вжимаясь босыми ногами в камень, не желая подниматься по ступенькам, но Калейд силен. И знаю, что, если не сдвинусь с места, тот потащит меня наверх. По какой-то причине я не хочу показывать Скарде свои переживания. Думаю, ему бы это слишком понравилось.

Я поднимаюсь по ступенькам, и Калейд подводит меня прямо к отцу, который немедленно хватает меня за руки, крепко держа. Пытаюсь вырваться, но он лишь сильнее сжимает и ухмыляется. Да. Он точно из тех мужчин, которые обожают сопротивление. Для меня это не сулит ничего хорошего.

— Я так понимаю, ты никогда раньше не была замужем, — говорит Скарде. — Не волнуйся, я тоже. Ждал тебя, как благородный король. — Я чуть не фыркаю, но мне удается сдержаться. — Кстати, я был создан здесь. — Он оглядывается на трон. — Меня привели сюда, потому что мне хотелось вечной жизни. Темный мне ее даровал. Сделал Королем смерти. Но обманул. Я не совсем понимал, во что ввязываюсь. Он подарил мне невесту. Я трахнул ее, несмотря на то, что она кричала остановиться. Но она не была невестой… не стану посвящать тебя в тревожные подробности, но именно так я стал тем, кто есть.

Он делает паузу, оглядываясь на меня.

— Сначала я был расстроен, что стал таким. Темный пообещал, что однажды моя невеста будет править рядом со мной. Шли годы, Темный не так сильно вмешивался в мою жизнь, пророчество о невесте перешло к древнему народу. Ох, у меня были женщины. Я размножался с ними, создал Калейда, Наталью, бесчисленное множество других. Обращал вампиров, таких как Абсолон. Ты знала, что он раньше был священником? В маленьком городке в Норвегии, на берегу моря. Всеми любимый, беззаботный, богослужебный человек. Когда я, наконец, отважился покинуть этот мир, то питался любым, кто попадался на пути. Нашел Абсолона, и был настолько очарован его преданностью, его благочестием, что подумал… а если изменить его? Что, если вытеснить из него любовь к Богу? В конце концов, это произвело бы на Темного впечатление, как ничто другое. Я взял и укусил Абсолона. Выпил его кровь. Почти убил, но потом заставил выпить мою кровь и вернул его к жизни как вампира.

Он вздыхает, разочарованно качая головой, но мое сердце разрывается от желания побольше услышать об истинном происхождении Солона. Думать о нем как о счастливом, всеми любимом религиозном человеке, живущем своей жизнью, своим призванием, а потом появляется это чудовище и уничтожает каждую частичку его души… это слишком.

— Я не знал, что создам такое безумное существо, — продолжает Скарде. — Я хотел, чтобы Абсолон стал похож на меня, правил вместе со мной. У меня были такие большие надежды. Но он… он был полон чудовищной ярости, я не мог его укротить. Абсолон не стал тем протеже, на которого я надеялся, но все еще чувствовал себя его отцом. Я потратил столетия, делая все, что мог, дабы помочь ему, надеясь, что однажды он образумится. Жаль, что, когда тот наконец это сделал, то не захотел иметь со мной ничего общего. Это было больно, Ленор. Это правда было больно.

— Но, — добавляет Скарде с очередным вздохом, поднося мои руки к своим губам и покрывая холодными поцелуями костяшки пальцев, отчего меня охватывает отвращение, — если бы не Абсолон, меня бы здесь с тобой не было. Так что, полагаю, у всего есть причина, не так ли? — Он смотрит на Калейда. — Ты готов приступить к церемонии?

Калейд моргает, глядя на него.

— Что? Я не служащий.

Скарде улыбается.

— Да без разницы. Мы же в другом мире. — Он протягивает руку и кладет ее мне на затылок, притягивая к себе. — Нам лишь нужна твоя кровь.

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут он прижимается своими губами к моим, целует, а затем… ЧЕРТ.

Он кусает меня, впивается в губы, вонзает клыки, разрывает мой рот на части.

Я кричу, пытаясь отбиться от него, но не могу. Кровь наполняет мой рот, стекает в горло, душит.

— Отец, — резко произносит Калейд.

Но Скарде не слушает. Он продолжает кусать, извивается у меня во рту, словно даже у его языка снизу ряд клыков.

Какого хрена?

Я снова кричу от ужаса, чувствуя, что он превращается у меня на глазах в монстра, но звук теряется. Мой язык разорван и кровоточит, и он высасывает почти всю мою кровь.

Наконец, он отстраняется с измазанным моей кровью ртом. Мои губы, десны и язык горят от острой боли от рваных ран.

— Полагаю, поцелуй принято приберегать на конец, — замечает он, высовывая язык, слизывая кровь с подбородка, и я вижу крошечные клыки внизу.

Меня сейчас стошнит.

Я отворачиваюсь, и меня рвет, кровь и черт знает что еще выплескивается из моего желудка и разбрызгивается по камням.

— Ты не такая вампирша, как я думал, — мягко говорит он. — Не волнуйся, справишься.

— Итак, вы закончили, — вмешивается Калейд, делая шаг ближе к нам. — Теперь она твоя невеста. Я надеялся, что ты сможешь показать мне свою армию.

— Армию? Темный орден? — уточняет Скарде. — Сейчас? — Затем он быстро качает головой, отмахиваясь от Калейда. — Это неважно. Мы не закончили. Это была только первая часть. Во мне течет ее кровь. Теперь в ней будет моя. И тогда все завершится. Она будет связана со мной, навсегда. Греховно темная.

Мои глаза расширяются. Я выпрямляюсь, но Скарде так быстр, что я даже не замечаю его движения. Он резко хватает меня, разрезает зубами запястье, пуская кровь, а затем пытается поднести его к моему рту.

Не осмеливаюсь открыть рот, чтобы закричать, хотя внутренне визжу. Извиваюсь, пытаясь уйти, но он силен и отталкивает меня назад, пока я не оказываюсь на земле. Он садится сверху, одно его колено зажато между моими бедрами, не давая им сдвинуться, одной рукой удерживает мои руки над головой. Подносит запястье к моему рту, пытаясь влить кровь, сильнее прижимается к моему бедру, и я знаю, что почувствую сильную боль, что бы ни случилось.

— Нет! — кричит Калейд.

Скарде замолкает, кровь капает мне на лицо, я все еще извиваюсь, отодвигая свой рот как можно дальше от него, мои губы плотно сжаты, как тиски.

— Нет? — Скарде повторяет с хриплым рычанием. — Что значит «нет»?

— Она нужна мне, — говорит Калейд с дикими глазами. Делает шаг к нам. — Она нужна мне. Я ее заслужил.

Скарде потрясен. Он отодвигается от меня, и если бы у него были веки, уверена, тот бы несколько раз моргнул. Я понятия не имею, что, черт возьми, делает Калейд, но в то же время нутром чую, как он что-то замышляет. Возможно, говорит что попало, дабы спасти меня.

А может, и нет.

— Ты заслужил ее? — спрашивает Скарде. Я пытаюсь перевернуться, убежать, но тот просто поднимает ногу и наступает мне на грудь, надавливая до тех пор, пока я не перестаю дышать. Кажется, что он сейчас раздавит мои легкие и сердце. — Ты ничего не заслуживаешь, Калейд. Невеста принадлежит королю. Ты король, что ли? Ты просто слабый получеловек, который никогда ничего не добьется.

— Нет, — рычит Калейд, подходя прямо к своему отцу и заглядывая в его ожесточенное лицо. — Я король отныне и навсегда. Ленор принадлежит мне.

Скарде мгновение смотрит на него, прежде чем разразиться смехом, глухим, тошнотворным звуком.

— Что на тебя нашло?

— Это, — говорит Калейд.

И в это мгновение я вижу, как Калейд достает из кармана ведьмин клинок, серебро окутано голубым сиянием.

Скарде потрясенно смотрит на него, не замечая этого зрелища.

Затем Калейд вонзает нож в сердце Скарде.

Тот визжит. Нечеловеческий звук наполняет мои уши, эхом отдается в голове, а Калейд не сводит с него горящих глаз.

— Как и сказал, я король, — рычит Калейд, глядя прямо в глаза своему отцу, в то время как Скарде падает на колени, раскрыв рот в беззвучном крике. — Отныне и навсегда.

Я с благоговением наблюдаю, как Скарде тянется к ножу, его рука обхватывает рукоятку, но он не может вытащить его. Может лишь держаться, глядя на своего сына в ужасе и потрясении от окончательного предательства.

Я поднимаюсь на колени, затем на ноги, стоя над Скарде, когда тот падает назад, ударяясь головой о каменный пол. Он смотрит в никуда, его тело начинает возвращаться к своему красивому облику, а затем замирает, с торчащим светящимся синим ножом.

— Он..? — спрашиваю я, качая головой, не доверяя ничему. — Он мертв?

Калейд медленно кивает, его глаза все еще прикованы к телу отца.

— Надеюсь на это.

— Это был ведьмин клинок, — говорю я. — Только истребитель может использовать его, чтобы убить вампира.

Калейд, наконец, смотрит на меня, его рот хищно изгибается.

— Если только ты не владеешь магией, — говорит он. — Черной магией.

По мне пробегает холодок. Хотя, непонятно, почему. Мне следует быть в восторге, счастливой, что Скарде мертв. Что я свободна, что мир в безопасности, мы достигли того, что хотели.

Но я не чувствую ничего подобного.

Не чувствую ничего, кроме растущего чувства страха, как будто из-под меня вот-вот выдернут ковер.

— Почему у тебя этот клинок? — шепчу я. — Кто его тебе дал?

— Я дал, дитя мое, — гремит голос Джеремайса.

Резко оборачиваюсь, увидев силуэт отца в дверном проеме, ведущем к остальным руинам.

За ним, на свету, Темный орден. Они окружают Джеремайса, заполняя разрушающийся двор своими красными плащами и скрытыми лицами.

— Джеремайс, — произношу я, и во мне нарастает холодная напряженность.

Он входит в дверь, Темный орден следует за ним. Они продолжают проходить в комнату, заполняя все темное пространство, сотни существ смотрят на меня. Я чувствую исходящие от них ненависть и безумие. Они знают, что я сделала с их отдельным звеном.

Что-то подсказывает: мне будет нелегко сделать это снова.

Но я могу попытаться.

— Даже не утруждайся, — ехидно говорит мне Калейд. — Теперь ты ничего не добьешься. — Он подходит, хватает меня за руку и тянет к себе, а затем, прежде чем успеваю пошевелиться, даже закричать, вонзает зубы в мою руку, разрывая плоть и выпивая кровь. Я бью его, кричу, пытаюсь вырваться, но его хватка крепка. И вот он уже обнимает меня за талию, кусает за шею, боль распространяется, кровь ручьями стекает между грудей, пропитывая платье.

— Я говорил тебе, что ты сыграешь важную роль в победе над Скарде, — произносит Джеремайс, останавливаясь у подножия лестницы, не заботясь о том, что Калейд питается мной. — Я говорил, что за тобой придет мужчина.

— Ты обманул меня! — кричу я, чувствуя, что становлюсь все слабее и слабее. Пытаюсь посмотреть на Калейда, встретиться с ним взглядом, но он в тумане из-за жажды крови.

— Я не обрекал тебя на неудачу, — говорит Джеремайс, складывая руки перед собой. — Ты можешь присоединиться к нам. Стань принцессой Калейда, дочерью короля.

Если бы у меня остались хоть какие-то силы, я бы задала кучу вопросов. Например, почему они думают, что ведьма и вампир смогут править вместе? Но я начинаю слабеть, мои колени подгибаются. И вот я уже на полу рядом с телом Скарде, его голубые немигающие глаза смотрят в красное небо.

Калейд спускается вместе со мной, его клыки глубоко вонзаются в мою шею, не показывая никаких признаков остановки, его укусы становятся более жестокими, а рычание глубже.

— Калейд, — резким голосом говорит Джеремайс. — Нам нужно, чтобы она сделала свой выбор. Ленор не сможет, если будет полумертвой.

Калейд ворчит, а затем отрывает рот от моей шеи, и я хватаю ртом воздух. Он обхватывает мой затылок, баюкая так, что это показалось бы нежным в ином случае.

— Итак, каков твой выбор, Ленор? — спрашивает он, его глаза изучают мое лицо так, как это часто делает Солон. — Примешь ли ты мою кровь? Станешь ли ты темной, будешь править королевством со мной и своим отцом, как тебе и было предназначено? Станешь предсказанной кровавой женой?

У меня хватает сил покачать головой.

— Нет, — удается мне сказать. — Ты знал, что я скажу «нет». Ты гребаный мудак. Этого ты хотел с самого начала.

— Все так, как было предсказано, — произносит он с усмешкой, показывая ямочки на щеках. — Мой отец мертв. Ты здесь. Я король вампиров, как и хотел. Выбор есть, если ты захочешь.

— Зачем вообще давать мне выбор? Скарде этого не делал.

— Я не мой отец, — говорит он с оттенком сожаления. — У меня нет силы обратить кого-либо во тьму. Полагаю, я недостаточно злой.

— Да, но ты стараешься, и это главное, — киплю я.

Он смеется, а затем смотрит на Джеремайса.

— Твоя дочь дерзкая, надо отдать ей должное.

— Дерзкая, да, — соглашается он, поднимаясь по ступенькам, пока не нависает надо мной. Его черные глаза полны зла, ненависти и тошнотворной силы. — Но на этом наше сходство заканчивается.

Закрываю глаза, пытаясь найти выход. Я уже делала это однажды, подожгла Темный орден, могу сделать это снова, могу поджечь их всех.

Но пока я рыщу в темном колодце, ощущаю единственную силу, — ту, что скрыта на дне. Ту, что в коробке.

«Открой коробку, Ленор», — говорит голос. Он не принадлежит Калейду или Джеремайсу. Это голос Темного.

«Да», — шипит голос у меня в черепе, посылая волны тошноты. — «Открой коробку и используй силу. Ты можешь убить их всех. Ты можешь претендовать на свой трон. Бесконечная власть на всю вечность».

Я отхожу от колодца.

Темный хочет, чтобы я сделала то же самое, чего хотят Джеремайс и Калейд. Они хотят, чтобы я открыла эту шкатулку, достала черную магию, попыталась использовать ее против них. Потому что в тот момент, когда сделаю это, меня не станет.

В этот момент пророчество сбудется.

Я стану темной, и пути назад не будет.

Я буду править в этом ужасном мире, разводя вампиров, которые убьют человечество в другом мире. Потеряю себя и принесу разрушение каждому живущему там человеку, а с Джеремайсом у руля, вероятно, и каждому вампиру. Он больше не убивает вампиров? Чушь.

Я открываю глаза и смотрю прямо на Джеремайса.

— Я не собираюсь этого делать.

Он разочарованно вздыхает, черты его лица становятся жесткими.

— Как я и ожидал. — Он смотрит на Калейда, который все еще прижимает меня к себе. — И, как я уже говорил тебе. Ты не Солон, мальчик. Теперь, встретившись с ним лицом к лицу, я точно понял.

Мое сердце сжимается.

— О чем ты говоришь? Ты видел Солона?

Джеремайс ужасно ухмыляется.

— Кому, по-твоему, принадлежат лапландские ведьмы? Мне. А теперь и Темный орден. Удивительно, что может сделать магия. — Он сочувственно наклоняет голову. — Не волнуйся, я не убивал Солона и его друга. Они просто прикованы цепями в месте, откуда нет выхода, будут вечно голодать. Теперь его мир наполнен бесконечными мучениями, болью и пытками, особенно после того, как я рассказал ему, что с тобой случится.

Я смаргиваю слезы, мое сердце разрывается в груди.

Солон.

Нет, только не Солон.

— Ты гребаный монстр! — кричу я.

— Мы все здесь монстры, Ленор, — возражает он, надменно вздергивая подбородок. — Ты уже должна была привыкнуть. — Затем Джеремайс кивает Калейду. — Делай с ней, что хочешь. Я не убью ее, но и тебе мешать не буду.

— Уже идешь на компромисс? — бубнит Калейд себе под нос. Затем он прикладывает свою холодную руку к моей щеке, ухмыляясь окровавленными зубами. — Что ж, Ленор, полагаю, твое «нет» — значит «нет». Я должен уважать это. К сожалению, еще это означает, что ты мне тоже больше не нужна.

Калейд встает, поднимая меня на ноги. Я все еще так слаба, что едва могу стоять. Не знаю, как он выкачал из меня столько крови, почему я не исцеляюсь. Но у меня такое чувство, что Джеремайс как-то связан с этим.

Затем Калейд подхватывает меня на руки и несет вниз по лестнице.

Но Темный орден стоит у нас на пути. Зловоние хаоса и смерти наполняет нос, я склоняю голову набок.

Калейд сжимает меня крепче, и я слышу, как учащается его сердцебиение.

Он боится Темного ордена.

Он не имеет над ними контроля.

— Дайте им пройти! — гремит голос Джеремайса, и внезапно красное море плащей начинает расступаться, открывая путь к выходу.

Калейд делает глубокий вдох и идет вперед.

Сотни шепчущих голосов наполняют мою голову, когда мы проходим мимо. Я не могу разобрать, что они говорят, если это вообще язык, известный на земле. Но они шипят, шепчут и поют, и каждый звук пропитан злобой. Я знаю, что Калейд тоже это чувствует, потому что его темп ускоряется, пока мы, наконец, не выходим из дворца и не оказываемся в снегу.

— Скорее бы они оказались под моим контролем, — бормочет Калейд себе под нос, направляясь к багровому океану.

— Куда ты меня несешь? — спрашиваю я, на мгновение поднимая голову. Мы здесь одни, Темный орден и Джеремайс остались в руинах. Здесь только я, Калейд, бушующее море и красные огни над головой.

— Меня легко вдохновить, — признается он, глядя на меня сверху вниз. — Брат в некотором смысле вдохновил меня, твой отец тоже. Видишь ли, не хочется убивать тебя, Ленор. Веришь или нет, я действую не так. У меня есть кое-какие моральные принципы. Но мне нужно избавиться от тебя, а как это сделать — всегда была небольшая загадка.

Калейд ставит меня на ноги, и я понимаю, что мы оба стоим на вершине короткого пирса. В конце пирса стоит клетка, золотая, как будто сделана для гигантского попугая.

— Видишь? Мое решение. Отцу тоже нравилось так делать, когда тот не отрубал головы. Он специально сконструировал ее. Смотри, я посажу тебя в клетку, сброшу с края, и ты пойдешь ко дну. Никто не знает, как убить тебя. Так что, если все так же, как с вампирами, то ты застрянешь в этой клетке, на дне моря, на всю вечность. Вечно живая, вечно тонущая. Сходящая с ума. Точно так же, как и Солон, — смеется он. — Довольно романтично, не правда ли? Знать, что вы проведете остаток своей долгой жизни, проходя через это вместе?

— Ты сумасшедший, — удается выдавить мне.

— Не-а, — возражает он, хватает меня и тащит по причалу, беспомощно запихивая в клетку. — Просто творческий подход.

Я хватаюсь за прутья, когда дверь клетки оказывается закрыта, смотрю на Калейда широко раскрытыми умоляющими глазами. Мной овладевает ужас.

— Не делай этого, Калейд. Так делал твой отец, а ты сказал, что не хочешь быть похожим на него.

— Я не такой, как он, — огрызается он. — Есть шанс, что я передумаю и приду забрать тебя, если ты не будешь мертва. Но сейчас нужно, чтобы ты убралась с моего пути. Ты мешаешься. Как только я убью Джеремайса, у меня будет время подумать.

Калейд отодвигает клетку назад, пока та не свешивается с края причала.

— Передавай привет бездне, — говорит он.

Затем пинком сбрасывает клетку с пирса.

И я ныряю в глубину.

Глава 19

Ленор

Мне удается держать рот закрытым, пока я тону, не желая впускать в себя ни капли красной океанской воды, но внутри кричу.

Тяну за прутья клетки со всей силой, на которую способна, опускаясь все ниже, ниже, ниже. Такое чувство, что я вечно падаю в эту ледяную тюрьму. А потом меня охватывает страх, что в этом океане нет дна, потому что он не из моего мира. И я просто буду падать вот так вечно, застряв в петле бесконечных пыток и агонии, пока мой разум не разлетится на миллион кусочков.

Если повезет, я умру. Не знаю, смогу ли жить вечно, и уж точно не знаю, смогу ли отрастить жабры и дышать под водой. Сколько у меня есть времени, прежде чем сердце откажет? Как долго вампирская кровь сможет поддерживать во мне жизнь?

«Пожалуйста, пусть это произойдет быстро», — не знаю, кому я молюсь. Возможно, тому же богу, которому Абсолон поклонялся до того, как его обратили, и украли жизнь. Опять же, этот бог несильно ему помог.

На самом деле, это отчасти удивительно, что Солон стал таким. Даже не помнит свою прежнюю жизнь, хорошую и счастливую — он был божьим человеком. И лишь знает, что Скарде превратил его в монстра, наполовину вампира, наполовину зверя. Солон провел столетия в качестве машины для убийств, такой же безжалостной, как и его отец, но в конце концов, остановился. Избавился от безумия и упорно боролся с ним. Он похоронил зверя так глубоко, как только мог. Отрекся от своей семьи, ушел в свободное плавание. И хотя я не сомневаюсь, что Солон совершил бесчисленное множество ужасных и аморальных поступков в своей жизни, после расставания с темной стороной он постоянно стремится стать лучше. Пытается вернуть человечность, которую у него давно украли.

И это сработало. Солон снова обрел своего бога, даже если этого не знает. И совсем не похож на своего так называемого отца. Он сам по себе, со своей свободой воли, и любит меня. Солон прошел через подобное и полюбил, — это не что иное, как чудо.

Но теперь он где-то там, будет мучиться вечно, как я. Клетка продолжает тонуть, а я понимаю, что если нет дна, то нет никаких шансов, что Калейд передумает и спасет меня, а если дно есть, то застряну в этой водной тюрьме навсегда. Пока что я жива, хотя, кажется, уже несколько часов не делала ни единого вдоха.

В конце концов, я перестаю падать. Достигаю дна. Здесь так темно, что даже мое ночное зрение не работает. Водоросли щекочут ноги и ступни — по крайней мере, надеюсь, что это водоросли. И тут я понимаю, что это всё. Навечно тут.

«Солон», — мысленно обращаюсь я. — «Солон, если слышишь, я люблю тебя. Люблю тебя больше, чем можно сказать, потому что ни в этом мире, ни в следующем нет слов, которые могут выразить то, что чувствует к тебе мое сердце. И моя душа. Просто знай, что ты хороший и любимый, и мне очень, очень жаль, что я вляпалась в эту историю. Сказала, что со мной все будет в порядке, и, очевидно, оказалась неправа. Надеюсь, ты сможешь простить меня».

Затем я закрываю глаза, погружаюсь в себя и пытаюсь заставить свои мысли уплыть дальше. Смотрю в колодец, черный и неподвижный, но на этот раз на поверхности поблескивает полумесяц, дающий немного надежды.

Я протягиваю руку и осторожно касаюсь воды кончиками пальцев.

Чувствую Солона.

Он под ним, жив, и…

Он идет за мной.

Я распахиваю глаза, вглядываясь в водянистую темноту за золотыми прутьями. Солон приближается. Каким-то образом он освободился, идет сюда, бежит прямо в ловушку на битву, которую ему, возможно, не выиграть. Он всего лишь вампир. Ему не сравниться ни с Джеремайсом, ни с Темным орденом. Да и Калейд тоже помеха.

Я должна помочь ему.

Начинаю стучать по прутьям клетки, теперь чувствуя себя сильнее, но этого недостаточно. Я заперта здесь, и даже будь на пике своей вампирской силы, до которой мне сейчас далеко, не смогла бы погнуть металл.

«Проклятье!»

Меня снова охватывает паника, ощущение, что я навечно заперта здесь, внизу, в то время как Солон идет навстречу своей смерти. Боже, кто-нибудь, помогите мне!

«Используй свою магию, дура», — говорит голос в моей голове. Это мой голос. — «Ты ведьма, или кто?»

Я ведьма, но мне всегда помогали, будь то Джеремайс, или Солон, или…

И вот тогда я вижу. Краем глаза замечаю движение в глубине. Я поворачиваю голову, и сначала мне кажется, что это рыба плывет, но позже понимаю.

Это не рыба.

Это мотылек.

Мой мотылек.

И он летит под водой.

Я расширяю глаза, высовываю пальцы из клетки, мотылек садится на них. Он смотрит на меня большими глазами, движет усиками. И я чувствую, как внутри меня поднимается прилив энергии, которая не только исходит из колодца, но и меняет его. Глубины внутри меня превращаются из темных в золотые, как будто все внутри становится светлым. Вода в колодце светлеет, сияет, прилив силы распространяется по всему моему телу, пульсируя в венах, отчего я чувствую себя восхитительно живой.

С благоговением смотрю на мотылька, он просто уплывает, исчезая в темноте холодного океанского дна.

Но теперь у меня есть все, что нужно.

Закрываю глаза, собирая весь свет, какой только могу, пока он не начинает вырываться из моих ладоней, ступней и кончиков пальцев, вытекать из глаз, ушей и носа, а затем я начинаю подниматься.

Быстро.

Я прорываюсь прямо сквозь прутья, металл поддается, а затем вылетаю на поверхность, как ракета, поднимаясь все выше и выше.

Сквозь волны, поднимаюсь над водой, в небо.

О боже мой.

Я лечу, черт возьми.

Издаю радостный смешок, глядя на свои руки, которые светятся, будто я сделана из солнечных лучей, и размахиваю ими, бросая отблески в небо, на волны в сотнях метрах внизу, удивляясь, что могу просто парить здесь, подвешенная в воздухе. И я — единственная, кто на это способен.

Это моя сила.

Весь свет и все добро.

Затем я слышу смешок, от которого у меня кровь стынет в жилах.

Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на руины, и вижу Скарде, стоящего на краю причала, смотрящего на меня снизу вверх с выражением благоговейного ужаса на лице, на его груди видна почерневшая рана там, куда вошел ведьмин клинок.

Он, блядь, жив.

— Жаль, что ты не раскрыла это раньше, — кричит мне Скарде. — Пригодилось бы.

Я смотрю на него, разинув рот, и отрицательно качаю головой.

Нет. Нет.

— Ты мертв, — говорю я.

— Очевидно, что нет, — возражает он. — Может, спустишься оттуда, Ленор.

Прежде чем появляется шанс улететь в противоположном направлении, меня внезапно притягивает к нему. Я кричу, двигаясь против своей воли, а затем, словно оборвалась веревка, падаю с неба, приземляясь на причал.

Он хватает меня за руку, грубо поднимая на ноги, уставившись на мое промокшее платье.

— Ты потеряла корону, но одета как невеста. Похоже, у Калейда не было шанса.

— Где он? — удается спросить мне, кое-как приходя в себя после падения. Страх сжимает сердце. Пронизывающий до костей страх.

— О, тебе не все равно? — спрашивает Скарде, прожигая взглядом мою грудь, шею. — Он убежал. Думаю, испугался. Надеялся, что клинок мордернеса убьет меня. Это произошло, но ненадолго. Глупец на мгновение поверил в себя. Это не совсем так работает, но отчаянные времена требуют отчаянных мер, не так ли?

Я ничего не говорю о Джеремайсе или о том, как он взял под свой контроль Темный орден. Мы одни. Если бы он знал, что Джеремайс здесь, он бы привел его сюда.

— А теперь пойдем, — говорит он, таща меня вдоль причала обратно к берегу. — Давай закончим то, что начали. По крайней мере, нам никто не помешает.

Но едва мы ступаем на покрытый снежной коркой берег, как воздух наполняет низкий гул, сотрясающий землю.

Скарде останавливается как вкопанный, поправляя хватку так, что его рука оказывается у меня на затылке. Он втягивает воздух, первый признак беспокойства, который я когда-либо видела у него, посылая сквозь меня новый всплеск ужаса.

Грохот продолжается, земля трясется сильнее.

— Что происходит? — шепчу я.

Скарде хмыкает.

— Наш худший кошмар, — говорит он. Смотрит на меня, приподняв брови. — Это добром не кончится ни для кого из нас, Ленор. Я лишь рад, что мы умрем вместе.

О боже. О чем, черт возьми, он говорит?!

И затем руины перед нами начинают сотрясаться, куски здания падают вниз, камни разлетаются во все стороны, когда гигантский черный зверь прорывается через середину стены.

— Солон! — кричу я, радуясь, что вижу зверя, бегущего прямо на нас.

И тут я вспоминаю, что зверь сделал со мной в прошлый раз.

Это не Солон.

Я кричу и пытаюсь вырваться из хватки Скарде, чтобы убежать, но он держит меня, как в тисках, и выставляет руку прямо перед собой.

Используя меня как подношение.

— Возьми ее! — командует Скарде, когда зверь приближается. — Она — то, чего ты действительно хочешь.

Зверь останавливается перед нами и рычит. Его красные глаза-бусинки впиваются в мои, гигантские клыки обнажаются, когда он щелкает челюстями, и мое тело ноет при воспоминании о боли и ужасе, которые тот причинил. Внутри нет и намека на Солона. Никто его не контролирует.

— Возьми ее! — снова кричит Скарде, тряся меня за шею, как тряпичную куклу, отрывая мои ноги от земли.

«Пожалуйста, нет», — мысленно говорю я Солону, умоляя сохранить мне жизнь. — «Я знаю, что ты там, пожалуйста, не делай этого. Это я, это я. Я люблю тебя, это я».

Зверь кривит губы, показывая десны.

Затем бросается на меня, разевая пасть, выпуская когти.

Наверное, я до сих пор неособенная.

Закрываю глаза, готовая к тому, что меня разорвут в клочья.

Но резко чувствую давление на свою талию, а затем меня подбрасывает в воздух. Я приземляюсь на землю и поднимаю голову как раз вовремя, видя, как зверь прыгает на Скарде.

На секунду перевожу взгляд, заметив стоящего надо мной Джеремайса, его глаза прикованы к драке, и я на мгновение испытываю благодарность за то, что мой так называемый отец спас меня, несмотря на все, что произошло ранее.

Но потом мне тоже приходится наблюдать, как все разворачивается.

Это не занимает много времени.

Зверь разрывает Скарде прямо посередине, рассекая кость, обнажая внутренние органы, кишки вываливаются на землю кровавым комком.

Затем он разрывает его другую сторону, еще раз пополам.

И когда от тела ничего не остается, зверь раскрывает свои челюсти, все шире и шире, а затем сжимает зубы вокруг головы Скарде, вонзая клыки в череп. Двумя резкими взмахами зверь отрывает Скарде голову, оставляя после себя рваный обрубок, затем выплевывает ее на снег. Башка несколько раз подпрыгивает и приземляется лицом вверх. Голубые глаза Скарде пару раз моргают, глядя в небо, потом он окончательно умирает.

«Лучше насадить на пику, чтобы убедиться наверняка», — рассеянно думаю я про себя, хотя теперь знаю, что он мертвее мертвого.

Оглядываюсь на зверя, который теперь обращает свое внимание на меня.

— Я вижу, ты научилась летать, — говорит мне Джеремайс, когда я быстро поднимаюсь на ноги. — Лучше воспользуйся этим.

Зверь начинает бежать на нас, набирая скорость.

Но вместо того чтобы улететь, я остаюсь на месте. Встаю, протягиваю ладони к зверю, энергия и свет струятся наружу.

Это останавливает зверя на полпути. Он как будто ударяется о невидимую стену, отскакивает назад, а затем рычит в гневе. Гигантские когти в отчаянии скребут воздух, шерсть на загривке вздыблена.

Черт возьми, почему он так сильно хочет меня убить? Я знаю, что Вульф и Эзра уже сталкивались с этим раньше, как получилось, что они все еще живы?

— Потому что Абсолон любит тебя, — ехидно говорит Джеремайс. — Я же говорил, любовь разрушает нас. Зверь ненавидит то, что ты делаешь Абсолона лучше. Чем больше он любит тебя, тем глубже зарывается зверь. Тем глубже прячется тьма.

Затем Джеремайс достает из кармана светящийся ведьмин клинок.

— Но не волнуйся, дитя мое. Я позабочусь о том, чтобы он больше никогда тебя не беспокоил.

Он быстрым шагом направляется к чудовищу, держа клинок поднятым, готовый нанести удар.

— Нет! — кричу я и начинаю бежать за ним. — Если ты убьешь зверя, то убьешь и Солона!

— Я не против, — бросает Джеремайс через плечо, не останавливаясь. — Все вампиры скоро подохнут.

Нет, нет, нет! Я бегу с максимальной вампирской скоростью, пытаясь быстрее добраться туда, чтобы остановить его. Но тут Джеремайс машет рукой, не глядя, не сбавляя скорости, и меня отбрасывает назад на сотню метров, я падаю на снег.

— Нет! — снова кричу, как раз в тот момент, когда зверь бросается на Джеремайса.

Тот бросает клинок.

Который попадает прямо в сердце зверя.

Это останавливает его насмерть.

Зверь отшатывается назад, сияющая рукоять торчит из его груди, синее электричество распространяется из раны наружу, пока не покрывает все тело зверя, словно сеть светящихся вен.

А затем зверь начинает меняться.

Он уменьшается в размерах, бледнеет, становится чем-то другим.

Становится Солоном.

Солон, мой прекрасный, изящный Солон теперь обнажен, с клинком, торчащим из груди, оседает на колени. Голубые глаза смотрят прямо на меня с любовью и печалью.

Душераздирающий крик вырывается из моей груди, а затем я бегу к нему, пока он заваливается на бок и падает на землю.

— Нет! — кричу, слезы текут по лицу, рыдания душат. Я молюсь и молюсь: «Пожалуйста, нет, не умирай, пожалуйста, не умирай. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

Я бросаюсь на землю рядом с ним, тянусь к лезвию и вытаскиваю его. Кровь вытекает из раны, но это не просто кровь Солона. Она окрашена в черный и синий цвета, как будто отравлена. Он умирает изнутри.

— Это бесполезно, Ленор, — произносит Джеремайс у меня за спиной. — Я истребитель, это клинок истребителя. Так устроен мир.

— Пошел ты на хрен! — кричу на него, а затем поворачиваю голову назад, когда Солон протягивает руку и прикладывает ее к моей щеке. Мои слезы текут по его пальцам.

— Пожалуйста, не умирай, — умоляю я его сквозь рыдания, накрывая своей ладонью его руку, ощущая холод на своей щеке. — Для нас это еще не конец. Мы только начали. Мы прошли через все это не для того, чтобы сдаться сейчас.

Солон шевелит губами, своими прекрасными губами, но изо рта у него течет только кровь. Он моргает, глядя на меня.

«Все в порядке», — говорит он у меня в голове слабым голосом. — «Со мной все будет в порядке».

— Нет, — умоляю я. — А как же я? Я не смогу без тебя. Не позволяй мне прожить эту жизнь без тебя. Ты должен быть моим на века.

«Я буду», — обещает он, пристально глядя мне в глаза с такой любовью и печалью. И, боже мой, нет, нет, нет. Он прощается. — «И ты моя навеки, лунный свет. Я люблю тебя всем сердцем. Настоящая любовь не исчезнет, даже если я умру».

Мое лицо искажается. Я отчаянно прижимаю руки к его сердцу, к ране, и чувствую, как он уходит. Его сердце больше не бьется. Его тело становится ледяным, и вся чудесная жизнь внутри него, все эти столетия, все эти жестокие битвы, все воспоминания, вся любовь, душа и сердце, которые живут внутри него, ускользают навсегда.

— Пожалуйста, не уходи, — шепчу я, задыхаясь от рыданий. — Пожалуйста, Солон, останься со мной. Люби меня вечно.

Он медленно облизывает губы, с трудом сглатывает, с хрипом переводя дыхание.

— Буду, — удается ему произнести едва слышным голосом. — Буду, моя дорогая.

И затем он замирает.

Его глаза смотрят в никуда.

Чудесная жизнь внутри него исчезает.

Солон умирает.

Глава 20

Ленор

Я недоверчиво смотрю на тело Солона, слезы застилают глаза. Нежно провожу пальцами по его лицу, мое сердце разрывается пополам с каждым касанием, зная, что никогда не смогу сделать это снова.

Зная, что он больше не мой.

Я люблю его, и где-то в каком-то другом мире он все еще любит меня, но мы больше не будем вместе целую вечность.

Не знаю, как я смогу пережить такую боль, ту, что поглощает, не оставляя после себя ничего, кроме ноющей пустоты.

И затем, где-то глубоко внутри меня, может быть, в колодце, может быть, в моей душе, эта печаль, эта режущая, пронзительная печаль, которая выжигает изнутри, она меняется.

Трансформируется.

Не только у Солона внутри был зверь.

У меня тоже есть такой.

И я выпущу его из клетки.

Медленно оборачиваюсь, моя кровь кипит, внутри вспыхивает гнев. Я использую печаль в качестве топлива, и вся пустота превращается в растопку.

Я смотрю на Джеремайса и поднимаюсь на ноги, чувствуя, как горят ладони.

— Ты, — говорю я низким, скрипучим голосом. — Ты убил его.

Джеремайс хмурится или, по крайней мере, пытается это сделать, меняя выражение лица.

— Я знаю. Это к лучшему, Ленор. Он бы только сдерживал тебя. Он был слишком… хорош для тебя.

Я сглатываю горячую желчь, которая поднимается у меня в горле.

— Ты убил его. Использовал меня. Ты позволил Калейду выбросить меня, как мусор.

— Я также спас тебе жизнь, — возражает он, шмыгая носом. — Уже дважды. Это кое-что значит.

— Я любила его, — рычу сквозь стиснутые зубы. — Я любила, а ты забрал его у меня.

— Ленор, — нетерпеливо произносит он.

— Сейчас я убью тебя, — обещаю, подходя к нему. Мои руки покалывает, кончики пальцев становятся угольными, как спички.

Он откидывает голову назад, а затем издает сухой смешок.

— Ты? Убьешь меня? Ты даже не полноценная ведьма, Ленор. Ты всего лишь половинка. И никогда не сможешь стать цельной.

— Да, я только наполовину ведьма, — произношу я низким и грубым голосом. — Но также наполовину вампирша.

Он моргает, и прежде чем успевает сфокусироваться на мне, я двигаюсь.

Через секунду оказываюсь на нем, вонзаю клыки в шею, кусая так сильно и глубоко, как никогда раньше, руками царапаю его, ногтями разрываю кожу. На вкус он чертовски ужасен, как чистое первобытное зло.

Джеремайс вскрикивает и пытается отодвинуться. И я чувствую, как он черпает силу глубоко внутри себя, вызывая черную магию, которая, без сомнения, с легкостью уничтожит меня.

Но я готова сжечь нас обоих дотла.

Огонь убивает вампиров.

И большинство ведьм.

Я кусаю сильнее, не отпуская, а затем закрываю глаза.

Черпаю из источника света, что распространяется по всему моему телу, становясь все жарче и жарче. Мое сердце словно в огне, кожа начинает дымиться, вены искрятся, как фейерверки.

И как раз в тот момент, когда я думаю, что вот-вот взорвусь, пламя охватывает все мое тело.

Я становлюсь огненным человеком, каждая частичка моей кожи горит.

Пламя распространяется от меня к Джеремайсу, и он тоже начинает гореть.

Он безжалостно смеется, когда огонь охватывает нас обоих, и мы пылаем, словно факелы.

— Огонь мне не страшен, дитя мое. Ты это знаешь.

— Знаю, — говорю я, когда языки пламени лижут нёбо. — Просто отвлекаю.

Прежде чем он успевает моргнуть, я хватаю ведьмин клинок, который спрятала в складках своего платья после того, как извлекла его из сердца Солона, отступая ровно настолько, чтобы вонзить лезвие прямо ему в глаз.

Он кричит, его глазное яблоко лопается, и я вгоняю лезвие глубже, пока оно не погружается в мозг. Затем вынимаю лезвие и проделываю это с его другим глазом.

Прямо внутрь. Глубоко.

Слышится тошнотворный хлюпающий звук.

Затем я ударяю его ножом в лоб, пробивая кость.

И в сердце.

Пинаю его, пока он не падает на землю. Его тело все еще горит, и в кои-то веки я вижу, что огонь начинает опалять его плоть, магия исчезает.

Я снова беру лезвие, с которого теперь капает его кровь, и провожу им по его горлу со всей вампирской силой, на которую только способна.

Оно с лёгкостью отсекает ему голову.

Я смотрю, как он горит, жду, пока от него ничего не останется.

Затем беру клинок и, спотыкаясь, иду к Солону, чувствуя себя опустошенной и слабой, ведь мне больше не для чего жить. Падаю на колени перед его безжизненным телом.

Затем решаю попробовать еще один шанс на его спасение.

Джеремайс сказал, что я могу создавать адекватных вампиров.

Пришло время проверить это.

Наклоняюсь над Солоном, а затем провожу лезвием по своему запястью, оставляя глубокий порез. Кровь течет ему в рот, забрызгивая лицо, попадая в его немигающие глаза, которые смотрят в никуда. Я протягиваю руку, мысленно произнося миллион безмолвных молитв, и осторожно открываю ему рот, убеждаясь, что кровь стекает и туда.

Можно ли воссоздать вампира? Если вампир умирает, можно ли вернуть его обратно? Считается ли, что смерть была от ведьминого клинка? Хватит ли моих сил?

Или он все равно сойдет с ума, навсегда превратившись в зверя?

Лгал ли Джеремайс?

— Давай, Солон, — шепчу ему, прижимая запястье к его рту. — Давай, Солон, пожалуйста. Пожалуйста, очнись, пожалуйста, очнись.

Ничего не происходит.

— Нет, пожалуйста, — умоляю я. Убираю руку, когда его рот наполняется таким количеством крови, что она начинает стекать по щекам.

Это не работает.

Он мертв.

Ты не можешь воскресить его из мертвых.

Я смотрю на его грудь, на темную открытую рану, от которой разбегаются следы по белой коже, будто от электрического разряда.

Под ней его сердце.

Его сильное красивое сердце, сердце мужчины, вампира, зверя.

Я подношу запястье к ране, снова режу себя, наблюдаю, как кровь стекает на его рану, в сердце. Джеремайс вылечил меня, проделав нечто подобное, но он использовал кровь черной магии. Я же использую свою кровь, полную жизни и света.

И любви.

Кровавой любви.

— Солон, ты меня слышишь? — шепчу я. — Вернись ко мне, пожалуйста. Я здесь. Я жду тебя.

Кровь течет.

Заполняет рану.

Я наблюдаю, как она растекается по его груди, льется на снег и камни под ним.

И по-прежнему ничего.

Закрываю глаза, запрокидываю лицо к небу, слезы капают.

Луч света падает мне на лицо.

Я прищуриваюсь и понимаю, что тучи расступаются, открывая голубые лоскуты неба.

Синее небо.

Больше ни намека на красный.

И тут Солон шевелится подо мной.

Я ахаю и отступаю назад, видя, как он дергается, его грудь вздымается.

О боже мой!

— Солон, — кричу я, прижимая руки к его лицу. — Солон.

Он моргает.

Смотрит в небо, которое соответствует голубизне его глаз.

Затем его глаза расширяются, и он переворачивается, кашляя кровью.

— Тебе это нужно, — говорю ему, и я в таком странном настроении, что мне хочется плакать и смеяться одновременно. — Тебе нужно выпить мою кровь.

Он снова падает на землю, слишком слабый, чтобы говорить или держаться на ногах. Я быстро разрезаю другое запястье и прижимаю к его рту, другой рукой обхватываю его затылок и приподнимаю на несколько сантиметров над землей.

— Пей, — говорю ему. — Тебе нужна моя кровь. Это единственный способ выжить.

Он кусает меня за запястье, сначала мягко, затем его клыки вырастают, по привычке глубоко вонзаясь. Его взгляд немного потерянный, одновременно хищный и отстраненный, видимо, так и происходит, когда возвращаешься из мертвых.

Затем, по прошествии времени, когда я чувствую, что теряю силу и энергию, в его глазах появляется ясность.

«Я умер», — говорит он мысленно, все еще жадно поглощая кровь. — «Я умер. Ты вернула меня обратно. Я сумасшедший?»

Я качаю головой.

«Нет. Ты — это ты».

«Я причиняю тебе боль?»

Я закрываю глаза.

«Нет. Ты больше не сможешь причинить мне боль, Солон. Чудовище ушло, но ты здесь. Я тоже».

«Что, если я не смогу остановиться?»

Я чувствую, как жизнь ускользает из меня.

«Ты найдешь способ», — шепчу я.

Затем все погружается во тьму.

***

Я просыпаюсь от того, что вода омывает мои ноги. На мгновение кажется, что мои воспоминания перематываются назад, что я возвращаюсь в прошлое, которое было не так давно, что я все еще застряла на глубине, вечно тону, вечно пребываю на дне океана в другом мире.

Но затем я медленно открываю глаза, уставившись на темно-серую гальку с замысловатыми бледными узорами на ней, как будто в слоях скрыты карты и послания. А за галькой — хрустящая белизна покрытого коркой льда снега, а за ней… кровь.

Так много крови. Она разбрызгана по галечному пляжу и белому снегу. Тут же я вспоминаю весь хаос, смерть и кровавую бойню и поднимаю голову, когда паника начинает мной овладевать, перехватывая дыхание.

— Ты в безопасности, Ленор.

Голос Солона раздается рядом, и я резко поворачиваю голову, видя его лежащим на спине рядом со мной. Его ноги наполовину в красном океане, который продолжает плескаться о берег.

— Солон, — кричу я, подтягиваясь к нему, мое тело оживает при звуке его голоса, его виде, его запахе.

— Лежи, — говорит он и отодвигается, не так быстро, как обычно, но, с другой стороны, он теперь новый вампир, и может потребоваться некоторое время, чтобы привыкнуть. Что касается меня, я будто двигаюсь сквозь патоку.

Он хватает меня за руку и кладет голову набок, глядя на меня своими прекрасными голубыми глазами.

— Мы оба немного слабы, — объясняет он. — После того, как я выпил твою кровь, ты сразу потеряла сознание. Начался прилив. Я пытался вытащить тебя из воды, насколько мог, но я… приспосабливаюсь.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я.

Солон мягко улыбается мне. Боже, он прекрасен.

— В некотором смысле, как будто меня сбил грузовик. В другом смысле, как будто я только что заново родился.

Я с трудом сглатываю, мое горло словно наждачная бумага.

— Как думаешь, это сработало?

Он улыбается.

— Ну, я здесь, не так ли? — затем его улыбка увядает. — Меня не должно быть здесь, Ленор.

— Ты думал, что я позволю тебе умереть?

— Нет, — признается он. — Ты слишком упряма. Но… ты ведь не знала, что делаешь.

— Знала, — говорю я, защищаясь, приподнимаясь на локтях. — Мне сказали, что я не буду создавать диких вампиров. Я точно знала, что делала. Ты, блядь, умирал, Солон. Нет, ты был мертв. Ты правда думаешь, что я позволила бы этому случиться, не испробовав все, что могу?

— И кто тебе это сказал?

Я на мгновение прикусываю губу.

— Джеремайс.

— Значит, ты не была уверена, что это сработает, — говорит он со страдальческим выражением лица. — Джеремайс мог солгать.

При упоминании его имени я смотрю на безжизненное, обугленное, обезглавленное тело. Черт. Он мертв. Действительно мертв, потому что я убила его. Я убила своего собственного отца, каким бы злодеем он ни был.

— Лунный свет, — зовет Солон, придвигаясь ближе ко мне. — Я знаю, как сильно ты склонна цепляться за чувство вины, но, пожалуйста, не надо. Не сейчас.

— Если не сейчас, то когда? — беспомощно спрашиваю я.

Он мягко улыбается мне, затем отпускает мою руку и, оттолкнувшись, встает на ноги.

— Позже у нас будет много времени для самокопания. А сейчас нужно убираться отсюда. Здесь ничуть не безопаснее, чем было раньше.

— Несмотря на то, что наши отцы мертвы? — спрашиваю я. Солон наклоняется и поднимает меня на ноги, обнимая для поддержки, когда меня немного качает.

— Несмотря на, — подтверждает он. — Калейд все еще жив. И хотя я не думаю, что тот выскочит из-за угла и схватит нас, он пытался убить тебя.

— Технически он не знал, сможет ли убить меня.

— Значит, он хотел помучить тебя, — резко замечает Солон. — И за это он навсегда останется моим смертельным врагом. Если я когда-нибудь снова увижу его лицо, то плюну в него, оторву голову, а затем разорву все остальное на части, просто чтобы наверняка.

— Как со Скарде? — Я смотрю на останки выпотрошенного тела Скарде. От меня не ускользнуло, что мы двое только что убили их обоих, да еще и обезглавили.

— Да, — говорит он тихим голосом.

— Даже несмотря на то, что он теперь король вампиров? — спрашиваю я, прижимаясь к нему. Он как дерево, такой сильный и крепкий, мое тело мгновенно расслабляется в его объятиях.

— Посмотрим, как долго это продлится, — хрипло говорит Солон. — Вампиры следовали за Скарде, но они всегда искали выход. Вот почему так много людей появляются в «Темных глазах», чтобы раствориться в этой субкультуре, в свободе. Калейд может возглавить Хельсинки и некоторые другие города Европы, но это только потому, что он сын Скарде. Или, во всяком случае, был им. Я удивлюсь, если кто-то вообще захочет следовать за кем-то.

— Ты готов поспорить на это?

Он смотрит на меня сверху вниз и улыбается.

— Нет. Никогда, — затем Солон обнимает меня за талию, удерживая на весу, и мы начинаем идти по снегу мимо развалин. Каждый ужасный участок здесь, выглядит по-другому при свете, потому что именно свет меняется здесь. Наступает день. Красное закатное небо становится все более бледным, голубым, и когда я смотрю позади нас на океан, в нем тоже появляются оттенки индиго, смешивающиеся с красным. Какая бы власть ни была у Темного над этим местом, оно теряет свою силу. С уходом Скарде, возможно, этот мир вернется к своей естественной форме.

«Или вообще исчезнет», — думаю я про себя.

Я поднимаю взгляд на Солона.

— Возможно, нам следует ускорить темп.

— И я об этом подумал.

Я истощена, отдав так много своей крови, а Солон истощен потому что родился заново, но каким-то образом, мы начинаем быстро двигаться по снежным равнинам, направляясь вдоль красного ручья, который постепенно становится прозрачным, а снег тает под нашими ногами.

— Возможно, у нас не так много времени, — говорит Солон. — Я могу понести тебя, если хочешь.

Я качаю головой.

— Я чувствую себя сильнее с каждым шагом.

— Да. И упрямее, — произносит он.

Это только подстегивает меня идти быстрее.

В конце концов, мы добираемся до утесов, где когда-то с обрыва срывался багровый водопад, но теперь вода прозрачная и еле-еле течет. Этот ручей берет начало из кровавого озера, значит, вода в озере тоже убывает.

Нужно скорее уходить.

— Черт, — ругаюсь я, и мы вдвоем карабкаемся вверх по склону, пока не оказываемся на утесе. Здесь, наверху, снег полностью сошел, под нашими ногами виднеется мох, камни и лишайники. Мы бежим вдоль слабого русла ручья, следуя по нему к озеру, надеясь вопреки всякой надежде, что еще не слишком поздно. В своем мире я готова застрять где-угодно, главное, чтобы Солон был рядом, но нельзя ручаться за другие миры.

Наконец, мы добираемся до озера. Вода больше не красная, и оно скорее выглядит как маленький бассейн. Насколько известно, это единственный выход.

— Готова? — спрашивает Солон, хватая меня за руку и крепко держа.

— Готова, — отвечаю я.

Вместе заходим в озеро, но вода практически отступает, как будто убегает от нас. Однако мы быстры и начинаем бежать в воде, пока не оказываемся по грудь. Затем, бросив быстрый взгляд друг на друга, делаем глубокий (хотя и необязательный) вдох и ныряем под воду.

На этот раз плыть вниз гораздо легче. Помогает и то, что сейчас за меня не цепляется лапландская ведьма, а также тот факт, что вода теперь просто вода, прозрачная, текучая и в ней легко передвигаться, а не кровавый, вонючий сгусток.

Я плыву все глубже, глубже, мимо того места, где должно быть естественное дно озера, и вижу, как Солон плывет рядом со мной, не отставая. По мере продвижения становится все темнее и темнее, но включается наше ночное зрение, и затем появляется свет. Растущий проблеск неба, принадлежащего другому миру, нашему прекрасному миру.

Мы мчимся вверх, пока не вырываемся на поверхность, хватая ртом воздух.

Я оглядываюсь, барахтаясь в воде, моргая от окружающей обстановки. К счастью, на этот раз лапландских ведьм не видно.

— Думаю, у нас получилось, — говорю я Солону, убирая с лица мокрые волосы.

Он улыбается мне, выплевывая озерную воду.

— Скрестим пальцы.

Мы начинаем плыть к берегу. К концу я начинаю терять силы, и Солон вытаскивает меня из воды, пока мы не оказываемся на твердой земле. Воздух здесь пахнет свежестью, сосновыми иголками, болотами и чистым воздухом. Он пахнет реальным миром, нашим миром. Пахнет домом.

Я не могу удержаться от смеха, когда долгожданное облегчение разливается по мне. Не только из-за того, что мы пережили Скарде (и Калейда с Джеремайсом) и победили его навсегда, но и то, что мы правда вернулись в наш мир. Это главное.

Больше всего я испытываю облегчение оттого, что Солон стоит рядом со мной, мокрый и абсолютно голый, но он здесь, он жив, и он мой. Зверь внутри него мертв.

— Не могу поверить, что ты здесь, — говорю я, проглатывая комок в горле.

— Не могу поверить, что я умер, — замечает он, нежно блуждая по моему лицу пристальным взглядом. — Я умер, а ты вернула меня обратно. Ты вернула меня лучшим.

— Ну, это еще предстоит выяснить, — говорю ему, приподнимаясь на цыпочках, чтобы нежно поцеловать его.

Солон одаривает меня непристойной ухмылкой, и нельзя забывать, что он полностью обнажен.

— Я бы тебе это доказал, — говорит он. — Но не помню, что делал, превратившись в чудовище. Если есть шанс, что Валту все еще жив, мы обязаны найти его.

Я киваю. Нельзя же оставлять Дракулу умирать в лесу.

Солон хватает меня за руку и ведет через лес. В воздухе витает магическая энергия, но уже не такая мрачная. Кажется, что весь лес выдыхает с облегчением. Здесь хорошо, спокойно. Мы идем уже несколько часов, но этого времени как раз достаточно, чтобы поразмыслить о произошедшем.

Если только мы не заблудились.

— Ты чувствуешь запах того места, где был? — спрашиваю я, когда мы проходим через кусты черники на поросшей мхом поляне.

Он кивает.

— И я помню дорогу, по которой нас вел Джеремайс.

— Он… причинил тебе боль? — спрашиваю я.

Солон удивленно смотрит на меня.

— Нет. Не причинил. Но он оставил нас страдать вечно, так что можно сказать, что его намерения не были добрыми.

— Я просто не знаю, что со всем этим делать, — говорю я, покусывая губу. — Джеремайс нуждался во мне, использовал меня, но казалось, что ему было все равно, убьет ли меня Калейд. Он обращался со мной как с мусором, как настоящий злодей, и убил моего любимого человека. Но… почему он спас меня дважды? Оба раза от тебя.

Он морщится.

— Я и на этот раз пытался тебя убить?

Я киваю.

— Да. К несчастью. Ты нацелился на меня, прежде чем переключился на Скарде. Знаешь, просто чтобы подтвердить, что я неособенная.

— Черт, — ругается он тихим голосом. — Мне так жаль, Ленор.

— Это неважно, — быстро говорю я. — Джеремайс убил чудовище, и я смогла вернуть тебя. Это все, что имеет значение. А еще он сказал мне, что ты любишь меня. И эта любовь злит зверя, потому что напоминает ему о том, насколько ты сильнее.

Он останавливается так резко, что я натыкаюсь прямо на него.

— Я правда люблю тебя, — шепчет он, нежно целуя меня, проводя руками по волосам. — Любовь вернула меня обратно. Не магия. Не что-то еще.

— Осторожнее, — дразню его. — Ты становишься мягче.

— Только для тебя, — парирует он, и теперь прижимается ко мне своей эрекцией, твердой, как чертова сталь. Черт, да, знаю, нам, наверное, стоит подождать, вернуться в наш роскошный отель, но, честно говоря, я хочу трахнуть его до бесчувствия прямо здесь.

Но…

Внезапно у меня покалывает кожу головы, волосы на затылке встают дыбом.

Я прекращаю целовать его, отстраняясь.

— Что? — спрашивает он, хмуро глядя на меня.

— Ты это чувствуешь? — спрашиваю я. Оглядываюсь. Лес из сосен и берез глубокий и темный, но, клянусь, я слышу, как что-то движется. Много чего.

Солон глубоко вдыхает через нос, пытаясь уловить запах.

— Да. Это… знакомо.

— Знакомо хорошо или знакомо плохо? — тихо спрашиваю я, не сводя глаз с леса.

— Пока не знаю.

— О боже мой, — выдыхаю я, прижимая руку к груди. Между двумя березами что-то движется. Это похоже на человека, но также похоже на дерево. Или на лес. Как живой лес. Я сразу вспоминаю Древоборода из «Властелина колец», но тот был огромным, и вроде, дружелюбным. Не знаю, что это за чертовщина, и очень тревожно осознавать, что это происходит в реальном мире, а не в одном из вампирских.

О боже. Что, если мы не вернулись в наш мир? Что, если мы всего лишь попали в другой?

«Расслабься, лунный свет», — звучит в моей голове голос Солона. — «Расслабься».

«Расслабиться?» — кричу я, наблюдая, как все больше деревьев приходит в движение. Я вижу глаза.

— Они не желают тебе зла, — произносит знакомый голос, и мы оба резко оборачиваемся, увидев Дракулу, выходящего из леса. — По крайней мере, мне точно.

— Ты жив, — говорит Солон с облегчением на лице.

Я улыбаюсь. Дракула — знак того, что мы в правильном мире. Кроме того, я не хотела, чтобы он умер. Он дурак, но чем-то немного нравится.

— Да, — говорит Дракула, а затем смотрит на промежность Солона. — А ты очень рад меня видеть.

Солон прочищает горло, нисколько не стесняясь своего наполовину твердого члена.

— Я просто рад, что не убил тебя.

— Ну, ты пытался, — произносит он с кривой усмешкой. — Ты ударил меня своими когтями динозавра, но смог лишь разорвать цепи, потом потерял интерес и выбежал за дверь. Честно говоря, не думал, что увижу тебя еще раз. Я никогда раньше не видел твоего зверя, поэтому не был уверен, что у него в голове есть какие-то разумные мысли. — Валту делает паузу и окидывает взглядом мое платье. — Итак, что с вами случилось, ребята?

— Это долгая история, и нам предстоит длинный путь обратно к дороге, — говорит Солон. Затем он оглядывается на лесных существ. — Ты за них ручаешься?

— Это всего лишь старики, — говорит он, указывая подбородком на деревья. — По крайней мере, так они сказали. Они мертвецы, ожидающие под землей ухода Скарде. И, очевидно, ждали так долго, что стали единым целым с природой, или что-то в этом роде, как хиппи. Думаю, во всей этой стране есть много сверхъестественного, о чем мы понятия не имеем.

— Только в книгах по мифологии, — говорю я, вспоминая, что сказала Наталья.

Дракула пожимает плечами.

— Вас не было три дня. Я не знал, вернетесь ли. Все это время они составляли мне компанию. Боже, они так зубы заговаривают. Идемте.

Дракула машет на прощание древесным существам, которые теперь отступают на задний план. Странная энергия исходит от них, но, по крайней мере, теперь я могу уловить чувство облегчения, как будто они впервые обретают свободу.

Запишите это на другой странице «Странного дерьма», которое Ленор видела сегодня.

Мы начинаем возвращаться тем же путем, каким пришли, Дракула позади меня, Солон передо мной. По крайней мере, я могу пялиться на идеальную задницу своего парня.

— Я скажу одну вещь, — говорит Дракула. — То, что меня оставили там навечно, заставило поразмыслить.

— Типа, у тебя появилась новая жизнь? — спрашиваю я. — Хочешь стать другим?

— Что-то в этом роде.

Солон смотрит на него через плечо, его глаза мерцают.

— Может, наконец, остепенишься?

Дракула разражается смехом.

— Даже не шути об этом, не после того, через что я прошел.

Я оглядываюсь на него.

— Через что ты прошел?

Он просто качает головой.

— Меня кинули дважды. Этого достаточно.

— У него была жена много лет назад, — объясняет Солон. — Она умерла.

— О нет, мне так жаль, — говорю ему.

Валту пожимает плечами.

— Это и делают люди, верно? Умирают.

И иногда вампиры тоже.

— А потом она перевоплотилась, — добавляет Солон.

— Подождите, подождите. Что? — спрашиваю я. — Она перевоплотилась? Как… как…

Он бросает на меня язвительный взгляд.

— Да. Как в Дракуле. В книге. В фильме. Говори как хочешь.

— Значит, это было по-настоящему?

Он снова пожимает плечами.

— Немного. Брэм же все-таки писатель. Он художественно приукрасил. Но, в любом случае, она умерла. У меня нет счастливого конца.

— Если только она не вернется снова, — говорит Солон. — Никогда не теряй надежды, друг мой.

— Я не твой гребаный друг, Солон.

— Извини, запамятовал.

И так они спорили до самого возвращения к городу.

Эпилог

Солон

Четыре месяца спустя

— Что хочешь делать на Хэллоуин? — спрашивает меня Ленор.

Я опускаю экземпляр «Хроники Сан-Франциско» и смотрю на нее поверх газеты.

— Ты серьезно?

Ленор улыбается мне, закидывая ногу на ногу. На ней нет нижнего белья под платьем, и она все утро демонстрирует мне этот факт.

— О, да ладно, — говорит та, откидывая свои длинные волосы за обнаженное плечо, привлекая внимание к своей гладкой коже. Черт возьми, Ленор знает, как я хочу ее укусить. Почему она так мучает меня, ведь мы всего пару часов назад выбрались из постели? — Ты вампир.

— И ты тоже, — замечаю я.

— Верно. И это мой первый Хэллоуин в качестве вампирши и ведьмы. Мне нужно воспользоваться этим.

Я возвращаюсь к газете.

— Я уверен, что Аметист составит тебе компанию, если ты захочешь совершить один из своих маленьких походов по барам.

Даже несмотря на то, что отчасти мне не нравится, когда она так делает. Признаю, что я ревнивый. И мысль о том, что множество мужчин — людей — пялятся на нее, пристают к ней, вызывает у меня чувство жажды убийства. В последние два раза, когда они ходили потусоваться, я сопровождал их. Они, конечно, этого не знали, но я был там на заднем плане, просто на случай, если понадобится поставить на место каких-нибудь хулиганов.

— Можем устроить вечеринку в честь Хэллоуина, — говорит она, отпивая глоток кофе. — Для вампиров. Или ведьм. В зависимости от твоего настроения.

Вздыхаю, пытаясь скрыть от нее улыбку. Она очаровательна, когда становится полностью одержимой своими новообретенными способностями. А я от этого еще больше одержим ею.

— Посмотрим.

— Солон, ты же любишь устраивать вечеринки.

— Но не тематические вечеринки, дорогая. Это слишком по-человечески.

— Ты сам говорил, что тебе нужно проявлять свою человечность. Ну, вот и ладушки. Давай сделаем это. Найми группу, чтобы она сыграла «Monster Mash». Наряды надо прикупить. Еще найми летучих мышей, чтобы они летали вокруг.

— Нанять летучих мышей? — повторяю я, снова уставившись на нее. — Ты когда-нибудь видела, чтобы кто-то дрессировал летучих мышей?

— У тебя есть магия, можешь попробовать.

— У тебя тоже есть магия, мисс «я умею летать». Дрессировка летучих мышей — твоя забота.

Она показывает мне язык.

— Ты же обещал, что будешь менее сварливым.

Я раздраженно опускаю газету и смотрю на нее.

— Когда я это сказал?

— Когда говорил, что у тебя появилась новая жизнь.

— Не я. Это Дракула сказал.

Тем не менее, она не совсем неправа. После всего, что произошло в Арктике и в Красном мире, я пытался жить лучше. Не каждый день умираешь, а затем снова возвращаешься в качестве вампира.

И все же, это смогла сделать моя Ленор.

Она вернула меня обратно.

На этот раз я стал самим собой. Ни намека на зверя, ни намека на безумие. Только я.

И полностью принадлежу ей.

Теперь я всецело принадлежу ей. Так было всегда, но теперь, когда она спасла мне жизнь, отдав часть своей жизни, что ж… Я погряз в этом надолго. На века и еще дольше. За пределами жизни, за пределами смерти. За пределами вселенной.

И у нее неплохо получается напоминать мне об этом. Я полностью у нее на крючке.

Мне просто нравится держать ее в напряжении. Ей не нужно знать, насколько я чертовски предан ей, каждому частичке и фибре ее существа. У нее и так много преимуществ, нельзя еще потерять и контроль над собой.

Особенно теперь, когда Ленор умеет летать. С каждым днем она открывает в себе все больше и больше способностей. Иногда мы учимся вместе, обмениваясь магией, которая врожденно осталась во мне даже после смерти. Иногда ей помогают родители. Ее магия намного превосходит их способности, но они все еще знают основы, и это помогает им сблизиться. Семья — сложная штука для нас обоих, мы находим способы залечить трещины, в то же время держась за обретенную семью в этом доме.

Что касается моей семьи. Что ж, Скарде мертв. Он умер в том, другом мире, и никогда не вернется в этот. Наталья, к сожалению, тоже мертва. И Калейд, ну… никто не знает, что случилось с ним. Никто не знает, что случилось с Темным орденом. Эзра дважды был в Европе за последние четыре месяца с тех пор как мы покинули Хельсинки, шпионил, поскольку тамошним вампирам нельзя доверять. Он не узнал никакой информации, даже никаких слухов. Похоже, что все вампиры наконец-то свободны делать то, что хотят, то, что я уже давно делаю. И без Калейда и Натальи, возглавляющих Красный мир, они перешли в обычный. Пока что все они ведут себя прилично, доказывая, что вампирам не нужен правитель.

Ох, ну и Дракула. Он разгуливает по пляжам Мексики, или Италии, или еще в каком-нибудь адском месте. Я иногда общаюсь с ним, и тот несколько раз намекал, что хотел бы приехать в гости, или вообще переехать в Сан-Франциско, но пока не решился. Наверное, Валту все еще думает, что Вульф хочет убить его, но мой друг настолько слепо одержим Аметист, что не обратил бы на Дракулу особого внимания.

Если только Дракула не начнет охотиться за Аметист.

Ну, это не моя проблема.

— Что не твоя проблема? — спрашивает Ленор, ставя свой кофе и поднимаясь на ноги. Она подходит ко мне, и я отбрасываю газету в сторону. Мы в «Темных глазах», пьем кофе из эспрессо-машины, наслаждаемся прохладой во время жаркой осени в Сан-Франциско, тишиной и покоем, пока остальные вампиры не проснулись и не занялись своими делами.

— Ты слушаешь мои мысли? — спрашиваю Ленор, поддразнивая. — Я думал, мы договорились.

— Я уловила последнее предложение, — говорит она, соблазнительно прикусывая губу. — Подумала, может, я могла бы создать тебе проблему.

— О, правда? — говорю я, пристально глядя на нее. Ленор встает у меня между ног и тянется к молнии. Мой член уже тверд, как скала, и был таким все утро, с тех пор как она упорно продолжает показывать мне свою киску.

Я чувствую, насколько она возбуждена, но не показываю этого. Мне просто нравится заставлять ее ждать. Я жестокий. Однажды она сказала, что я Принц Тьмы, король Эджинга, и мне нравится быть в этой роли.

Но когда провожу руками по внутренней стороне ее бедер, играю с ее клитором, скольжу пальцами внутри, понимаю, что этим утром я не так терпелив. Поэтому начинаю жестко трахать ее пальцами, пока она стоит, запрокинув голову, и стоны наполняют ночной клуб, а также скользкие, эротичные звуки ее влажности.

К моменту, как я становлюсь невыносимо чувствительным, а мой член мучительно жаждет разрядки, она кончает уже дважды. Вынимаю член из штанов, крепко сжимая в кулаке основание, гортанно стону. Я тоже долго не продержусь. Она быстро забирается ко мне на колени, оседлав, затем опускает бедра, и я погружаюсь в нее.

— Черт, — выдыхаю, мои руки дрожат, когда я хватаю ее за талию, пытаясь контролировать ее движения, от напряжения мое лицо искажается.

Но она уже кончила. У нее такой взгляд, полный чистой похотливой решимости, порочный до мозга костей, что я понимаю, нет смысла пытаться что-то контролировать.

Иногда нужно расслабиться.

И она начинает насаживаться на мой член, опускаясь все глубже и глубже, сжимая меня так крепко, что становится трудно дышать. С каждым резким движением бедер она раскачивается взад-вперед, и я опускаю вырез ее платья, покусывая и посасывая ее мягкие груди, а пальцами снова скользя вниз по ее гладкому клитору.

Небеса. Ленор — это рай, место, куда мне хотелось бы попасть, когда умру. Когда я умер в тот раз, то попал в темноту, но это было неплохое место. Там было спокойно.

Просто казалось не целым, потому что ее там не было.

И теперь, когда я глубоко внутри нее, знаю, что рай там, где она.

Она со мной. На данный момент. На века.

Делает меня целым.

Делает эту долгую жизнь ценной.

— Черт, — снова ругаюсь я, когда меня охватывает оргазм, а затем кончаю, громко кряхтя. Она погружает меня в забытье, ее собственные крики совпадают с моими.

В конце концов, Ленор прижимается ко мне, целует мою шею, ухо, подбородок, слегка касаясь губами, от чего моя кожа вибрирует.

Я запускаю пальцы в ее растрепанные волосы, удерживая ее на месте, пока смотрю на нее, не чувствуя ничего, кроме счастья, любви и жизни.

Затем, когда мое сердце начинает биться сильнее, а голова кружится от чувств к ней, чувств, которые настолько велики и сильны, что мне все еще трудно привыкнуть к ним, трудно принять их, она одаривает меня еще одной злой усмешкой.

— Итак… — произносит она. — Устраиваем вечеринку в честь Хэллоуина?

Я закатываю глаза, но все равно отвечаю:

— Для тебя, все, что угодно, лунный свет. Все, что угодно.

Конец

Следующие спин-оффы:

1. Ночной волк (Аметист и Вульф)

Дуэт «Дракула» (Валту и Далия)

1. Кровавый апельсин

2. Черная роза

Подробности в тг канале и группах вк переводчиков.

Не забывайте оставить отзыв:

ВК: vk.com/bookhours & vk.com/towwersauthors

ТГ: t.me/towwersauthors & t.me/bookhours_world

Notes

[

←1

]

Игра слов. surely (серьезно). Shirley(имя). Сама фраза из фильма «Аэроплан».

Striker: Surely you can't be serious?

Rumack: I am serious. And don't call me Shirley.

[

←2

]

Дебби Даунер — вымышленный персонаж Saturday Night Live. Исходя из популярности персонажа, имя Дебби Даунер со временем стало устоявшимся сленговым словосочетанием, обозначающим пессимистичного человека, который часто добавляет плохие новости и негативные чувства, тем самым ухудшая настроение всех окружающих.

[

←3

]

Ben & Jerry's — американская компания, которая производит мороженое, замороженный йогурт и сорбет

[

←4

]

Эджинг — слово произошло от английского слова «edge» — кромка, край. Это практика, суть которой заключается в том, что ты подводишь к самому краю, когда вот-вот случится оргазм, но в последний момент не доводишь до кульминации. Слегка «остыв», начинаешь заново. В конечном итоге наступает сильнейший оргазм.

[

←5

]

Шив Палпатин — вымышленный персонаж франшизы «Звездные войны». Этот персонаж появляется в каждой трилогии девятифильмовой саги о Скайуокере, в которой он изображается Иэном Макдиармидом и служит главным антагонистом.

[

←6

]

«Ка́левала» (карел. и фин. Kalevala) — карело-финский поэтический эпос, состоящий из 50 рун. Составлен Элиасом Лённротом (1802–1884) на основе собранных им фольклорных текстов.

Content

Карина Халле
«Кровавая любовь»

Серия: Темные глаза #2 (одни герои)

ПЛЕЙЛИСТ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог