Александр Тесленко

ДЕТИ НИКОЛИАНА[1]

«Никто еще и никогда не мог однозначно определить, где и с чего начинаются истоки зла, ибо оно таится едва ли не во всем существующем и даже в том, что только зарождается. Зло подстерегает всюду, терпеливо ждет — не споткнется ли где добро? Оно ждет своего времени, чтобы безнаказанно разлиться, выйти, как река из берегов, и повластвовать, хотя и не вечно, но вволю. И каждый мыслящий ни на мгновение не должен ослаблять внимания, чтобы не ошибиться даже в мелочах, ибо и в наилучших порывах, даже в самых чистейших стремлениях таятся незаметные зачатки зла. Опасайтесь не заметить их!»

Дьондюранг. «Истоки боли», издательство «Земля», 2976 год

Астроисследователь Вилли Джерри почти всю жизнь прожил в одиночестве. Причиной этому была, естественно, работа, которую он беззаветно любил и изменить которой не посмел бы. Желание летать появилось в далеком детстве и затем год от года разрасталось все сильней и сильней. Юнцом он сбежал из дому, оставив немолодых уже родителей в городке Тошин. Сбежал, решив во что бы то ни стало поступить в Астроразведывательную академию. Блестяще сдал все дисциплины и прошел все испытания.

Пока учился, Вилли встречался с одной девушкой.

Звали ее Аннель, она работала корректором в какой-то редакции, а вечерами брала уроки у известных преподавателей филологии, философии, истории, социологии — хотела стать журналисткой.

Ему казалось, что без нее жизнь окажется пустой.

«Я так люблю тебя, — сказала как-то Аннель, — что буду всюду летать с тобой и описывать все твои приключения». Закончив академию, Вилли отправился в свой первый полет. А когда вернулся, Аннель жила с «ужасно талантливым» художником. Она встретила Вилли обезоруживающей детски-радостной улыбкой и поцелуями:

— О, Вилли, ты так возмужал! Но… знаешь… я не смогу летать с тобой. Я была тогда просто глупой девчонкой. А сейчас у меня такая прекрасная работа… И… вот, познакомься — мой муж…

С тех самых пор Вилли Джерри о семье и не помышлял. Но на склоне лет задумался, хотя не о близком еще, но, безусловно, неизбежном финале: когда не сможет летать. Вернувшись из очередного полета, он обратился в Институт проблем генетики с просьбой вырастить ему сына. Одновременно заказал на Инканском комбинате биокибера-воспитателя Бетси к определенному сроку. Затем поселил их в своем доме неподалеку от города Белоозера… А сам продолжал полеты…

…Маленький Николь увлекался разноцветными камушками, которые отец привозил ему с далеких планет. С мальчиком всегда неотступно — биокибер Бетси, заботливая, предупредительная.

— Вот этот камушек, Николь, папа привез с планеты Центурия…

— Когда он вернется?

— Теперь уже через три года, Николь. Когда ты вырастешь…

— А где моя мама?

— Николь, какой ты смешной… Я тебе рассказывала…

«Смешной. Хочу и буду смешным… И ты смешная — „мыслящая кукла“».

— Сколько раз я тебе рассказывала: разумные существа появляются на свет по-разному — одних рождают мамы, других выращивают из клеток живых людей, третьих — биокиберов — синтезируют в бароретортах, а простые киберы монтируются как машины.

— Я все это знаю, Бетси.

— Зачем же спрашиваешь?

— Почему меня не родила мама?.. В нашем классе у всех есть мамы… И только я один — из клеток… Почему?

— Твой папа астроисследователь. Он постоянно и подолгу летает далеко-далеко. И если б у тебя была мама, она очень грустила бы по нему…

— И я скучаю без него. Я не помню папиного лица.

— Если б у тебя была мама, вы оба скучали бы.

В доме стало бы двое грустных людей. А взрослые грустят очень сильно, не так, как дети… Поэтому твой папа, пожалуй, поступил правильно…

— А зачем я ему нужен? Летал же он просто так, без меня, пускай и дальше летает так.

Бетси рассмеялась:

— Вот когда вырастешь, поймешь. Каждому нужно и приятно оставить после себя потомство… Со временем ты это поймешь…

Отца Николиан почти не видел. Его воспитала Бетси.

Полет на планету Эдина стал последним для Вилли Джерри. Через три месяца после возвращения он умер — удовлетворенный жизнью и сознанием, что оставляет после себя сына, умного и хваткого во всем.

К тому времени Николиан заканчивал биофак университета.

Незадолго до смерти Вилли Джерри был случайным свидетелем одного разговора. Николиан готовился к последнему экзамену. Лежал на топчане в своей комнате и не выходил ни к завтраку, ни к обеду. «На голодный желудок, — отвечал он, — лучше думается». А когда Бетси сообщила ему, что пришла его однокурсница, рыжеволосая Дюлия Логвин, сразу выбежал, будто бы только и ждал ее.

— Пошли? — спросила девушка таинственно.

— Куда? Завтра ж экзамен…

— Николь… Это ведь завтра… А ты и так все знаешь… Пойдем…

— Куда?

— Туда, где были с тобой вчера… К лесному озеру…

— Я не пойду… И вообще — все это гадко, противно…

— Что, Николь?

— Да все что было вчера… И вообще… — не находил слов Николь. — Если я когда-нибудь и захочу иметь сына, я закажу его на комбинате, как это сделал мой отец…

— Николь! — вспыхнула девушка.

— Ну что еще?

— Ты… ты… такой сухой и жестокий, оказывается. Я тебя ненавижу! Вчера у нас был такой день… такой день… А тебе… Прощай! Мы больше с тобой никогда не увидимся!

Николиан возвратился в свою комнату и как ни в чем не бывало уселся за стол к своим конспектам.

Когда Вилли Джерри вошел к сыну, тот списывал что-то с экрана большого библиоскопа.

— Кем ты хотел бы стать, Николь? — спросил старший Джерри.

Сын ничего не ответил. Он даже взгляда не отвел от экрана.

— Прости, но я невольно слышал ваш разговор… И… если она по-настоящему любит тебя… Это, конечно, большое счастье, Николь, когда тебя кто-нибудь любит… Если только по-настоящему… — Сын продолжал молчать. — Мне кажется, Николь, что астроисследователем тебе не хочется быть… Не так ли, сынок?

— Этого не знаю… Но я не люблю девиц… Я вчера понял, это не для меня!

Старый Вилли Джерри сдержал улыбку и серьезно произнес:

— Решай, Николь, сам. Тебе жить… Не скрою, мне по душе твой характер… Я узнаю себя…

— Еще бы не узнать, — буркнул Николиан, и в его голосе отцу послышалась какая-то ущербность, затаенная боль. Но он не придал этому значения.

— Ничем, буквально ничем не пренебрегай в жизни, Николь. Поверь мне: отказаться от чего-либо очень просто, а вернуть потом это чаще всего бывает невозможно.

Нужно быть мудрым. И мне очень хотелось бы, чтоб тебе жилось лучше, чем мне…

— Разве ты был несчастлив? — спросил Николиан с удивлением и плохо скрытой иронией.

Старый Джерри печально улыбнулся:

— Просто мне хочется, чтобы ты стал еще счастливее…

Отец подошел к полкам над рабочим столом сына и, думая о чем-то своем, в который уже раз после своего возвращения на Землю рассматривал причудливые фигурки, вылепленные Николианом еще в детстве. Множество чудаковатых людских образов толпилось за стеклом, все одинаковые в своем уродстве и одновременно все разные.

Как-то Бетси хотела их выкинуть — детские забавы, только место занимают, — но Николь запретил ей даже подходить к фигуркам.

— Это мои дети! — сказал не по-детски серьезно.

Отец взял в руки одну из фигурок. Неолин уже сильно высох, во многих местах потрескался, и лица фантастических существ покрылись мельчайшими морщинками.

Хотел поставить неолиновую фигурку на место, но она выпала из неверных старческих рук, звонко ударилась об пол и разлетелась на мелкие кусочки.

— Что ты сделал! — воскликнул со злостью Николиан. — Что ты сделал!

— Извини меня, сынок… — чуть слышно произнес Вилли. — За все прости, если сможешь…

А спустя несколько дней старый Джерри умер.

«Трагическая судьба переселенцев на планете Эдина (Дюлии) зависит, как утверждают многие специалисты, от блуждающего — до сих пор не изученного — поля «Циклоп». Трудно предположить, к каким еще (кроме бесплодия) последствиям может привести пагубное действие этого поля. Хотя сейчас планета Эдина (Дюлия) уже вышла из зоны воздействия «Циклопа» (и подобная встреча, как показали расчеты, возможна не ранее, чем через два миллиона лет), на планете исчезает животный мир, остаются лишь растения с вегетативной формой размножения.

Ученые предостерегают, что возможны и другие серьезные изменения в существовании биологических форм. Создание переселенцами комбината искусственной репродукции воспринимается нашим собранием как решение явно преждевременное, не обусловленное серьезной необходимостью и крайне опасное (не только с точки зрения некоторых научно-технических и моральных проблем). Но в то же время не вызывает сомнений факт, что жизнь переселенцев, живущих на планете Эдина (Дюлии), требует самого тщательного изучения, поэтому решением Объединенного совета по освоению космического пространства единодушно решено разработать программу, сводящуюся к неотложному исследованию условий жизни переселенцев на планете Эдина (Дюлии). Вплоть до выполнения этой программы необходимо полностью прекратить транспортное и пассажирское сообщение с планетой. Ответственным за выполнение программы назначен профессор биологии Феррос Вейн».

(Из решения Объединенного совета по освоению космического пространства — у 12 августа 3286 года)

Сандро Новак медленно шел к своему геликомобилю Оранжу, ступая по пожухлому от жары травяному ковру. Вышел на ситалловое покрытие стоянки, на которой с самого утра скучал под пушистой дюлийской рябиной его геликомобиль. Оранж тихонько насвистывал веселую мелодию, но, заметив Новака, умолк, дверцы его кабины распахнулись.

— Почему так долго, Сандро-Дю? — спросил с тревогой.

Тот ничего не ответил, остановился в тени рябины, прячась от солнца.

— Почему так долго? — снова спросил Оранж. — Садись. В кабине прохладно.

Сандро устроился в удобном мягком кресле и долго сидел неподвижно, закрыв глаза. Оранж ожидал, ничего больше не спрашивая. Обычно Сандро сам всегда рассказывал все о своей работе.

— Поедем домой или ты хочешь подремать здесь?

— Домой.

И они поехали. Вырвались на седьмую радиаль, развернувшись вокруг седлообразного сооружения центрального корпуса академии, и вскоре нырнули в широкий тоннель, влились в плотный поток других машин.

— С тобой что-то произошло?

— Устал, — ответил Сандро насколько смог равнодушно и почувствовал, Оранж не поверил ему.

— Прими таблетку реминиса…

— Нет с собой… Дома…

На крутом повороте его наклонило влево, и он с усилием выпрямился и сел ровно:

— Не гони так. Нам некуда торопиться, — сказал тихо.

Оранж уменьшил скорость и удивленно спросил:

— Правда?

Новака опять охватила волна болезненного забытья.

Думал о Земле, думал без приятного волнения, как в первые годы жизни на Дюлии, но мучительно до боли.

«Я не видел ее четырнадцать лет. И даже если вылететь тотчас же, в это мгновение, все равно увижу Землю лишь через четыре года…»

— Я не могу больше… — тихонько вырвалось у Сандро помимо воли.

— Что? — мягко спросил Оранж.

— Мы слишком разные с Мори-Дю… Мы совершенно не нуждаемся друг в друге… — Сандро пытался как-то сгладить невольно вырвавшиеся слова.

Оранж перебил его и произнес поучительно: — Ты переутомился. Ты странно мыслишь. Мы с тобой тоже очень разные. Ты — человек, а я — машина для передвижения в пространстве. Но мы ведь нужны друг другу. Ты мне очень нужен, а я нужен тебе. Разве не так?

— Так, Оранж. Но оставь меня в покое. Ты все правильно говоришь. Но оставь меня…

И вдруг с ужасом и отвращением к самому себе Сандро Новак остро почувствовал, что он привык к этой химерной, страшной планете… «В одном из романов Андреша читал я еще мальчишкой о том, что герой… Как же его звали?.. Герой этот прожил двадцать лет в заключении… То ли в пещере, то ли в лаборатории… И когда его освободили, он не смог жить среди людей. Он вернулся к своему одиночеству. А мне уже сорок… У меня могла бы быть… жена. Не смей думать об этом! Осталось выдержать всего несколько дней! Был бы сын… или дочка… Неужели я возвращусь на Землю? И неужели не сойду с ума от счастья?»

Они выскочили из тоннеля на площадь. Глаза ослепил яркий свет.

— Почему ты так долго был в академии? — начал опять Оранж.

Его любопытство, к которому Новак давно привык, сейчас раздражало. Сандро ничего не ответил, притворился, что дремлет, хотя прекрасно знал — обмануть Оранжа практически невозможно.

— Ты мне сегодня не нравишься. Не желаешь общаться со мной. Почему?

— Я просто устал.

— Что ты делал в академии?

— Разговаривал с профессором Ферросом.

— Все это время?

— Да.

— Странно.

— Что странно, Оранж?

— Странно, что ты меня обманываешь. Что с тобою, Сандро?

«Должно быть, я совсем развинтился. Нужно собраться… И объяснить как-то Оранжу… Главное — не волноваться! Не волноваться! Но не могу же я сказать ему истину: «Мы с профессором Вейном выходили на связь с кораблем, который приближается к Дюлии…»

— У профессора шел длительный опыт по синтезу… А мы тем временем спорили с ним. Собственно, меня как журналиста прежде всего интересовали аспекты прогноза, но профессор увлекся, начал подсчитывать соотношение митохондрий и концентрации введенного амина, а меня это совсем не волновало. Мне хотелось лишь узнать, в какой мере это может влиять на ход нуклеарного кодирования… Ведь я простой журналист! Понимаешь, Оранж? — Он сознательно распалял себя, импровизируя, пересказ беседы, которая была совсем иной. — Я журналист. Я хорошо знаю только свое дело. Всего знать невозможно. Или не так? В жизни у каждого свое определенное место. А Феррос вошел в раж, начал мне рассказывать о специальных методиках, я же старался хоть что-нибудь понять… Вот и устал. Очень устал.

— Ладно, пусть будет так… — обиженно согласился Оранж.

Когда остановились возле дома, Оранж не сразу открыл дверцы кабины. Словно прикидывая что-то, спросил:

— Правда, все в порядке? Сандро-Дю, как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, Оранж. Ты так заботишься обо мне…

— Я привык к тебе. А если мы, машины, привыкаем к кому-то, это навсегда, по-настоящему. Быть полезным тебе во всем — для меня истинное наслаждение.

— Спасибо, Оранж.

Робот у входа, который не видел его со вчерашнего дня, отъехал по своему полидикроловому желобу к нише, но так, чтобы Сандро не смог сразу пройти в помещение.

Робби любил поболтать. Голос Сандро-Дю, как он любил говорить, помогал ему саморегулироваться, как хорошая музыка. Видимо, это были обычные комплименты робота, дань самолюбию дюлийца, но все равно Новаку всегда приятно слышать его слова. И сейчас Робби начал, как обычно:

— О, наконец-то! Я уже начал волноваться. Вас так долго не было. Вы совсем не думаете обо мне. Если б вы только знали, как мне необходим ваш голос… Мне даже показалось, на этот раз я перестану функционировать… — и отъехал в нишу до конца, освобождая проход.

— Прости, Робби. У меня было много работы.

— Вы совсем не бережете себя.

Робби смотрел на него темным глазком телекариуса. Сандро вошел в помещение. Мори в комнате не было. Сандро подошел к окну и долго наблюдал с высоты сорокового этажа город, подвижные цепочки машин на его магистралях.

— Ты пришел? — привычный фальцет Мори заставил обернуться.

Новак изобразил удивление:

— Я думал, ты где-то развлекаешься. У тебя ж сегодня выходной.

— Сандро…

— Что?

— Где ты был? — Его короткая прическа была, как всегда, безукоризненна, тонкие губы сложены в обиженную улыбку.

— Ты знаешь — я работал с профессором Ферросом…

Мори смотрел на него долго и неподвижно. Новаку стало страшно от этого взгляда. И вдруг Мори, словно вспомнив о чем-то, сказал:

— Подожди, я сейчас. Очень прошу тебя, подожди!

Он выбежал в комнату технического обслуживания и надолго притих там. Видимо, делал там что-то, но так тихо, ничего не было слышно. Сандро был удивлен его поведением. Все это было так не похоже на Мори. Но вот донесся щелчок в той комнате и послышалось радостное:

— Наконец-то!

Настолько необычен и взволнован был голос Мори, что Новак не узнал его. И тут же заметил, в помещении стало до удивления тихо, замерла вся аппаратура, погасли сигнальные огоньки всех систем. «Зачем он это делал?»

Мори вошел в комнату как лунатик. Его фигурка в тонком голубом комбинезоне покачивалась, как от сильного ветра.

— Пойдем! — вяло, но решительно предложил Мори-Дю.

— Куда?

— Ко мне в комнату. Так нужно… не спорь. Каждую минуту могут нагрянуть из Центра. Я выключил все системы. Даже медицинское наблюдение. Теперь можно поговорить свободно. Пойдем. Будто мы просто заснули и не заметили, что все отключилось…

— Зачем?

— Пошли, Сандро-Дю.

Новак ничего не мог понять, но послушно пошел следом. Мори осторожно лег на широкий диван. Сандро сел рядом.

— Тебе нечего мне сказать?

Сдерживаемое волнение прорвалось гортанными модуляциями.

«Что это с ним?» — подумал Сандро.

— А что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? — попытался улыбнуться Новак и машинальным жестом коснулся темной пряди волос на лбу Мори.

— Сандро, времени у нас в обрез. Каждую минуту могут появиться те, из Центра…

И вдруг Мори стал задыхаться от сдерживаемой боли.

Тело его свело судорогой. Глаза бессмысленно расширились, бездонные черные зрачки походили на бесстрастные отверстия телекариусов, а слезы — на гранулы Фина. Он был безобразен в тот миг. Сандро ничего не понимал. Наконец Мори пришел в себя. И сразу спросил:

— Ты и вправду хочешь остановить «Викторию»?

— Зачем ты выключил питание?

— Я хочу услышать от тебя правду.

— Я всегда говорю правду.

— Оставь игру! — вдруг закричал Мори. — Я десять лет живу с тобой! — подскочил с дивана и сел в напряженной позе, обхватив колени руками. — Я десять лет слежу за тобой. Но… не просто слежу… Я за это время очень привязался к тебе, Сандро. Ты хочешь остановить «Викторию»? Говори, у нас нет времени.

Новак никак не мог сориентироваться. Ему казалось, что Мори искренен, по крайней мере сейчас, и ничего дурного не замышляет.

— Разве дело в «Виктории»? — сказал наконец, чтобы хоть немного оттянуть время.

А Мори радостно воспринял его слова.

— Ты не хочешь останавливать «Викторию». Правда? Может, другие и хотят этого… Но ты ведь против… Правда?

«Проверка! — мелькнуло в голове Сандро. — Он просто провоцирует меня. «Метод вербальной регургитации», как говорят сотрудники Центра. Безусловно, он проверяет меня. За эти десять лет я не мог не вызвать его подозрений… И мои встречи с профессором Ферросом не могли остаться незамеченными… Но почему именно сейчас? Не потому ли, что скоро прилетает корабль? Что же делать?.. Продолжать притворяться непонимающим? Нет… Все не так просто…»

— Мори, давай-ка мы завтра… возьмем себе на воспитание маленького, — неожиданно и для самого себя предложил Новак. — Нам давно бы следовало… Не так ли? Чтобы жить так, как все настоящие дюлийцы живут…

— Правда? — спросил Мори чуть слышно. Предложение Новака застало его врасплох.

— Да… — подтвердил Сандро и увидел, что Мори плачет.

Он даже представить себе не мог, что Мори вообще в состоянии плакать.

— Все будет хорошо… — сказал Сандро то ли для себя, то ли для Мори.

— Семен-Дю хочет тебя видеть послезавтра в двенадцать, — сообщил Мори, стараясь остаться спокойным.

— Меня хочет видеть Семен Михай? — переспросил Новак.

— Да.

— Зачем?

Новак хотел вспомнить лицо Семена, но не смог.

— Он тебе об этом сам скажет… Ты действительно не хочешь останавливать «Викторию»?

— Я уже говорил тебе.

— Говорил, что не хочешь… Ведь так?

— Так… Но почему ты плакал?

— Не знаю. Ты — землянин. А я — дюлиец. Я привязался к тебе, но мы такие разные… И еще мне было страшно услышать от тебя: «Хочу остановить «Викторию». И тогда тебя не стало бы. А я этого не хотел. Теперь тебе понятно?

— Ты давно сотрудничаешь с Центром?

— Десять лет.

«Да, десять лет моей жизни пролетело на этой фантастической планете».

И Сандро Новаку вдруг до боли остро припомнился день, когда они впервые встретились с Мори. Встретились случайно, и эта случайность спасла Новаку жизнь… Хотя в тот день оба они еще и не знали об этом……Город Онто расположен среди гор и девственного леса. Однажды утром, вскоре после их прилета на Дюлию, Сандро Новак закинул за плечи походный рюкзак и решил добраться до плато Двух братьев (там — когда-то погибли братья-астроисследователи Антон и Игнат по неизвестным до сих пор причинам). Сандро надеялся отыскать на том плато какие-никакие их следы. Но найти ничего не удалось; и ничего интересного не увидел. Возвращался назад легко, несколько сот метров длился пологий склон. Потом начался ковер буйно разросшегося мха. Новаку вдруг захотелось сократить путь — пошел напрямик, через низкорослый дюлийский ольшаник, стелившийся по крутым склонам.

Вскоре ольшаник достиг пояса, и Сандро пробирался между его переплетенными ветвями. Тем временем сумерки густели. А ольшаник становился все выше. Рюкзак все чаще застревал между ветвями, и приходилось тратить много сил, освобождая его. В сказочном переплетении сучьев и веток начали мерещиться страшные существа. Едва удержался на краю отвесной пропасти…

Наконец Сандро оказался на дне пологого ущелья. Было уже совсем темно. Фонарь не помогал. Он выхватывал лишь пятна густой, по пояс, травы. По едва слышному журчанию определил направление к ручью. Не снимая рюкзака, опустился на колени и долго с жадностью пил воду. На ощупь поставил палатку. И вдруг пошел дождь. Необычайно сильный дождь. Сандро сидел сжавшись под гибкой крышей и чувствовал себя весьма неуютно. А когда все вокруг осветилось холодным голубым сиянием и в палатке стало светло как днем, Сандро окаменел от страха. А потом загрохотало, загремело, и он понял — в горах началась гроза. Заставил себя успокоиться. Он и представить себе не мог, чем закончится его выход в дюлийские джунгли. Достал спальный мешок и залез в него. Заснул…

Проснулся от сильной боли, все горело внутри. Он открыл глаза и увидел… белые, холодные, матовые стены и рядом с ним больничная койка, а на ней — человек с подсоединенными аппаратами искусственного дыхания и переливания крови… «Где это я? Почему рядом человек на искусственном дыхании… Так похож на… Так это же Григор, один из нас… Один из трехсот… Что с ним? О, как болит все внутри…»

В памяти всплывали отрывочные воспоминания… «Нас было триста… Годы полета… А может, приснилось?..»

Сандро Новака затрясло в лихорадке, и сразу же к нему подошел кто-то в розовом халате. Большие черные глаза, ровные брови, розовый колпак скрывал прядь волос.

— Он опомнился! Джимми, иди сюда!

«Я опомнился. Значит, в больнице. Что со мной?»

Он прохрипел единственное слово:

— Пить…

Почувствовал на губах тоненькую живительную струйку. Жадно глотнул раз, второй…

— Не давай ему больше, — сказал, очевидно, Джимми. — Введи ему немного реминиса, пусть еще поспит.

Когда наконец Сандро окончательно пришел в сознание, Мори рассказал ему, что во время грозы на его палатку упало дерево, расколотое молнией. Нашли Новака почти случайно…

— А Григор?..

— Его уже нет в живых… Внезапная остановка сердца… Хочешь, будем жить с тобой вместе?

Вопрос прозвучал дико и неожиданно, однако Сандро заставил себя не удивляться. Мори работал в клинике Николиана, а каждому из трехсот прибывших сюда еще на Земле твердили, что особенно тщательно нужно проследить за деятельностью Николиана Джерри и его комбината «Виктория». Тогда Сандро Новак еще не знал, что ему очень повезло. Благожелательность Мори-Дю спасла его. Он вышел живым из клиники Николиана…

Его воспоминания прервал голос Мори, постепенно доходивший до сознания. Начала фразы он не слышал:

— …два-три тела в год, Сандро-Дю, это такая малость. Но я за эти годы очень привязался к тебе. И мне не хочется, чтобы ты уходил… отошел в небытие. Земляне могли бы организовать донорство для Дюлии. В жизни всегда приходится чем-то жертвовать, Сандро. Ведь правда? И вообще, разве мы угрожаем землянам? И даже здесь, на Дюлии, землянам совсем неплохо!

— Очень хорошо, — процедил сквозь зубы Новак.

— Сандро-Дю, ты должен сам обо всем подумать.

Послезавтра с тобой будет беседовать Семен-Дю… Он тоже землянин… И Николиан Джерри тоже с Земли… Но они оба настоящие дюлийцы… Ты понимаешь меня, Сандро? С тобой будет говорить. Семен-Дю. И ты сам должен все обдумать и решить…

— Да, Мори-Дю…

— Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

— А что ты хочешь от меня услышать?

Мори помолчал.

— Может, вправду, возьмем маленького? — с надеждой спросил Мори.

— Да…

— Спасибо, Сандро-Дю. Спасибо тебе. Если б ты только знал, каким мучительным было для меня все это время. Мне приказали следить за тобой. Поначалу просто так, а потом, когда мы узнали о вашей программе… «Программе трехсот»… Я понял, ты всех нас ненавидишь, хотя и не показываешь вида. И я не просил тебя взять маленького. Все ждал, пока ты сам… Ты должен, обязательно должен понять нас, дюлийцев… И сегодня… Спасибо, Сандро-Дю! Как хорошо, что я решился выключить систему…

Новак попытался улыбнуться, и Мори ответил ему благодарной улыбкой.

— Они пришли, — прошептал вдруг Мори. — Из Центра. Слышишь? Мы спим. И ничего не знаем. Они уже в гостиной, — скороговоркой закончил Мори.

Он вытянулся в полный рост и лег в непринужденной позе. Сандро едва успел закрыть глаза, как в комнату вошли.

— Вот они, — раздался басовитый голос.

— Ничего не понимаю, — ответили ему.

— Мертвые?!

— Странно.

— Что же здесь произошло?

Мори пошевелился, будто во сне.

— Может, спят?

Сандро почувствовал легкое прикосновение к плечу и медленно открыл глаза, но вставать не торопился, изображая только что проснувшегося, не понимающего что к чему.

— Что у вас случилось? — спросил здоровенный дюлиец и поправил обшлага своего розового медицинского халата.

Второй был в форме работника технического обслуживания.

— У нас? — переспросил Новак, поднимаясь и положив руку на плечо Мори. — Что у нас случилось?

Тот не спеша открыл глаза и зевнул.

— О чем ты, Сандро-Дю? — словно только заметил работников Центра. — О, простите… — быстро вскочил с дивана. — Я вас слушаю.

— Что у вас произошло — спрашиваю.

— У на-ас? Вроде бы ничего… А что должно произойти?

— У вас не работает ни одна система. Выключено питание.

— Правда?! Почему?

Мори выбежал в соседнюю комнату, и оттуда долетел его взволнованный голос:

— Сандро! Все мертво! Ах, Сандро-Дю, что же это такое?! — и, торопливо вбежав обратно, продолжал: — И наш Робби?! Наш любимый Робби! Вы спасете его? Спасете?

— Не волнуйтесь напрасно, — успокоил его работник технического обслуживания. — С Робби все будет в порядке, прошло всего десять минут, значит, еще остался заряд на пятой клемме… Он будет в норме… Но как все это случилось?

— Не знаю, — ответил Мори. — Мы спали. У нас сегодня выходной, и мы решили отдохнуть.

— Спали? — с недоверием переспросил здоровяк и направился в комнату технического обслуживания.

Долго осматривал там что-то, а потом, присвистнув с удивлением, позвал своего попутчика:

— Флере! Пойдика сюда, Флере-Дю!

Слышно было, как они вместе отыскивали неисправность.

Методично открывали пластиконовые дверцы каждого блока, тихо переговаривались друг с другом.

Меняли отдельные узлы в блоках, предварительно прося по автономному переговорному устройству снять питание с пульта. Посовещавшись шепотом меж собой, умолкли. Затем Флере требовательно позвал их:

— Идите сюда, оба!

Сандро и Мори вошли.

— Отвечайте, вы открывали седьмой блок?

— Я спал, — буркнул Сандро хмуро. — И ничего не открывал.

— Я открывал… — смущенно сознался Мори. — Мне показалось, что он перегрелся… Он гудел необычно, и в воздухе чувствовался запах горелого пластикона. Я открыл… И немного полил водой…

Сандро чувствовал, что Мори очень волнуется, однако внешне этого не было заметно.

— Полили водой?

— Да… А потом лег спать… У меня сегодня выходной и…

— Простите… — перебил его Флере. — Я настоятельно советую вам обратиться к врачу. А если вздумаете еще раз полить водой блоки системы наблюдения, мы вас изолируем. Обоих! Но на этот раз просто советую обратиться к врачу. И внимательно перечитать инструкцию пользования блоками технического обслуживания.

Несколько минут прибывшие копались в седьмом блоке. После чего вновь загорелись все сигнальные лампочки. Работники Центра сухо попрощались и торопливо ушли, сверкнув возмущенными взглядами.

Сандро с Мори остались одни.

Входной робот громко прокричал:

— Что там случилось? Мне показалось, что я уже умер.

— Все в порядке, Робби, — ответил Мори, не выходя к нему. — Почему-то пропало питание. Но теперь все в порядке. Не волнуйся.

Они сели к столу и долго смотрели друг на друга молча.

Белая скатерть, вышитая серебром. Три красные дюлийские розы в голубой пластиконовой вазе. Сандро понимал, им с Мори нужно продолжить разговор. Но оба молчали. На них вновь смотрели, как всегда, черные зрачки системы наблюдения, невидимые микрофоны слышали самое тихое слово…

Вдруг засветился экран видеона, а на нем — лицо здоровяка в розовом халате, не предвещавшее ничего хорошего.

— Кстати, уважаемый Сандро-Дю, — начал он без всякого вступления. — Непосредственно перед исчезновением энергии в вашем жилом блоке вы не спали, а разговаривали с Мори-Дю. Уважаемый Мори-Дю сказал вам: «Подожди, я сейчас. Очень прошу тебя, подожди!» После этих слов Мори-Дю пошел в комнату технического обслуживания…

— Я почувствовал запах горелого пластикона и пошел посмотреть, в чем там дело…

— Хватит! Мы уже слышали это. У нас нет ни малейшего сомнения, что вам обоим необходимо немного подлечиться. Надеюсь, что система медицинского наблюдения тоже очень скоро заметит отклонения от нормы…

Здоровяк на экране повернул голову и долго всматривался во что-то. И вот в комнате загорелась красная лампочка на сигнальном пульте. Мори вздрогнул как от удара, смотрел беспомощно и вопросительно на красный огонек на экране видеона… Скоро приедет машина медицинской службы…

— Не-ет! — вдруг закричал Мори. — Нет!

Здоровяк на экране улыбнулся.

— Успокойтесь. Все будет хорошо.

— Программа «Билальген семнадцать»! — перебил его на полуслове Мори. — Немедленно сделайте запрос и… оставьте нас в покое!

Здоровяк удивленно вскинул брови, нажал перед собой клавишу и отвел взгляд в сторону. Минуту спустя сердито усмехнулся:

— Могли бы предупредить нас заранее, уважаемый Мори-Дю. Желаю всего наилучшего.

— Вы тоже могли бы получше быть информированы, — сухо ответил Мори.

Экран погас.

«Что за программа, о которой сказал Мори? И тот здоровяк сразу заткнулся… Как это понимать? Но вроде бы все обошлось. Прошло уже три… четыре… пять минут, а машины все еще нет… Значит, и не будет. Какая-то программа… но какая? Может, ловкая инсценировка? Позорная инсценировка… Так суждено ли мне вернуться на Землю?..»

— Что это за программа — «Билальген семнадцать»?!

— Программа моей… моего наблюдения за тобой. Личное задание Семена-Дю.

— Семена? — переспросил Новак и невольно улыбнулся.

«Оказывается, Семен Михай что-то делает. Оказывается, все не так и плохо… А мы думали, Семен печется лишь об одном — спасти собственную шкуру. Вот уже шесть лет прошло, как он стал консультантом Николиана Джерри, и с тех самых пор Семен демонстративно прекратил все контакты с землянами… Оказывается, Семен Михай что-то делает… Если б не эта программа, меня навсегда забрала бы машина медицинского Центра…»

О планете Эдина земляне услышали впервые три столетия тому назад. Одна из разведывательных экспедиций, возглавляемая молодым астроисследователем Иваном Эдиным, возвратилась на Землю с интересными материалами. В 172316 квадрате пространства заметили звезду, подобную Солнцу, и возле нее — планету, очень похожую на Землю. Энергетические запасы корабля были на исходе, и потому экспедиция смогла произвести посадку на планету с очень кратковременным пребыванием на ней.

Отсняли обзорный фильм и взяли пробы грунта, воды и воздуха, Планета напоминала молодую Землю своей растительностью и животным миром. Звезду назвали солнцем Эдина, а ее планету — планетой Эдина. Сразу же по возвращении началась подготовка следующей, специальной экспедиции. Ею руководил Вилли Джерри.

Результаты его исследований заинтересовали многих, начали возникать и строиться планы.

Объявилось много желающих участвовать в создании новой цивилизации. И, конечно же, не было никаких оснований их удерживать, Друг за другом стартовали астролайнеры. Добровольцы летели изведать прелести первобытного существования на планете Эдина. Пересылались контейнеры с необходимым оборудованием. Словом, переселенцы начинали не с нуля, но имели возможность почувствовать себя первыми людьми на планете. Была проложена регулярная трасса. Через систему космических автоматических станций постоянно поддерживалась связь.

Земляне с интересом и восхищением следили, как вырастает город Онто на далекой планете, как появляются научные исследовательские центры, как, наконец, живут в глубинах вселенной посланцы Земли. Тогда же, по инициативе молодого биолога Николиана Джерри, планету и переименовали, начали называть — Дюлия.

Очень скоро обнаружилось — все без исключения колонисты, а их насчитывалось к тому времени около шестисот тысяч, стали бесплодными.

Мори-Дю торопился. Стремительно шагал к широким дверям клиники. Пол отшлифован до зеркального блеска. В тишине коридоров лишь его гулкие шаги.

Мори-Дю оставалось три минуты, чтобы успеть накинуть розовый халат и подняться в центральный манипуляционный зал на третьем этаже. «Дисциплина — прежде всего, она — залог нормальной деятельности», — невольно слышался ему голос старика Кларка — Дю, дюлийца первого поколения, правой руки самого Николиана-Дю. Очень не хотелось встретиться с ним, но главный администратор почти каждый день заходил в центральный зал именно в часы смены рабочих бригад. Мори-Дю опаздывал…

«Это все Сандро виноват… Он становится просто невыносимым… Страстно ждет прилета корабля с Земли. — Значит, еще не забыл… Но и винить его нельзя — он там родился, потому и помнит… Я тоже никогда не смогу забыть «Викторию», куда бы я ни попал и как бы там ни было хорошо. Но разве может где-либо быть лучше, чем на Дюлии?»

Вдруг из глубины коридора ему преградила путь фигурка женщины:

— Простите… Вы здесь работаете?

Мори остановился и взглянул на часы. Оставалось две минуты.

— Как вы здесь оказались? — спросил почти сердито и опять посмотрел на часы. — Кто вас пропустил?

— Я вошла через восьмой служебный вход… Когда-то я помогала строить этот комбинат, знаю его план…

— Что вы хотите? Быстрее!

— Вчера к вам привезли Андрея-Дю…

— Идемте, расскажете по дороге.

Они остановились у дверей служебного гардероба, и минуту спустя Мори-Дю вышел в розовом халате нараспашку:

— Так, я вас слушаю… Идемте.

— Вчера к вам привезли Андрея-Дю…

— Возможно… У меня вчера был выходной. Что вы хотите?

— Я хотела спросить, как он себя чувствует…

— Разве вам не сообщили по централизованной системе информации?

— Понимаете ли… Я хотела предложить свои услуги. По профессии я медработник… Я обязана его спасти.

— Уважаемая…

— Стелла-Дю.

— Уважаемая Стелла-Дю, неужели вы думаете, что такая клиника, как наша «Виктория», не имеет всего необходимого для оказания медицинской помощи…

— Простите, но поймите меня правильно…

— Не волнуйтесь, я не могу понять вас неправильно. А кто такой Андрей-Дю?

— Он… Он — сын моих друзей на Земле…

— Прилетел вместе с вами?

— Нет… Десять лет назад… Он еще совсем ребенок…

«Десять лет тому назад… Значит, этот Андрей-Дю — один из трехсот. Непораженный, чистый биологический материал… Пришел его черед исчезнуть, черед собою продолжить жизнь Дюлии…»

Они вышли из лифта на третьем этаже, напротив центрального манипуляционного зала.

— У нас имеется все необходимое для того, чтобы помочь вашему Андрею-Дю. Если вообще ему можно как-то помочь…

— Андрей! — в отчаянии вскрикнула женщина и бросилась к прозрачным дверям. За ними виднелась медицинская кровать, и на ней очертания человеческого тела под легкой тканью, рядом — аппараты искусственного дыхания и системы переливания крови. — Андрей! Это он…

Мори-Дю едва успел схватить женщину за руку.

— Туда нельзя!

— Он еще жив? Или уже… — Женщина замолчала, сдерживая рыдания.

— Я обещаю вам, — громко заговорил Мори-Дю, — сделать все возможное. А сейчас вы немедленно уйдете!

— Позвольте мне подойти к нему.

— Нет! — ответил Мори, продолжая крепко держать, ее. — Нет! Вы в таком состоянии…

Мори-Дю подвел женщину к лифту.

— Надеюсь, вы сами найдете выход… Восьмой служебный там, где входили.

Двери лифта закрылись за Стеллой-Дю, и Мори облегченно вздохнул. Он вошел в манипуляционный зал и сразу увидел возле центрального пульта Кларка и Патреса.

— Вы, как всегда, очень пунктуальны, Мори-Дю, — сказал Кларк.

Мори взглянул на часы — он и вправду вошел с точностью до секунды.

Кларк-Дю — по обыкновению возбужденный от реминиса — быстро подошел к нему. Взяв Мори-Дю под руку, торопливо заговорил:

— Вот ваш сегодняшний больной… — и многозначительно, улыбнулся. — Необходимо обследовать гемоциркуляцию в малом круге, функцию ренальных митохондрий в условиях хронической гипоксии… Ну и, как обычно, желательно продержать его как можно дольше… Собственно, вам все известно, уважаемый Мори-Дю. Не вам все это рассказывать… Там, в индивидуальном блоке, все записано… Желаю всего наилучшего.

Мори подошел к столу, над которым склонился, вчитываясь в бумаги, Патрес-Дю,

— Привет!

— О, Мори-Дю, у нас сегодня любопытный больной…

Мори сел на мягкий стульчик; он не слушал Патреса, думая о своем: «Николиан-Дю готовит для Сандро тяжкое испытание. Если он окажется на высоте, значит, я воспитал из него настоящего дюлийца и… Сандро-Дю станет нашим героем».

Из дневника Сандро Новака

«Феррос, даже если нам с тобой и не суждено вернуться на Землю, наши записи прольют свет правды. Но чтобы застраховаться от трагической случайности — если наши записи попадут в руки дюлийцев, — нужно воспользоваться кодом, известным только нам. Скажем: нетрудно сделать, чтобы все записанное сразу же стиралось из электронной памяти, если предварительно не нажать на клавишу «реет». Мне кажется, следует «засекретить» именно эту клавишу, так как в записных устройствах любой конструкции она не используется для воспроизведения записанного. Абсолютно все, что мы узнаем здесь, необходимо фиксировать. И если погибнет кто-либо из нас, второй сохранит его записи. А нас обоих подстрахуют другие. Но, думаю, не следует распространяться о записях и особенно о коде перед каждым из трехсот. Приходится допускать мысль, как это ни оскорбительно, о возможности предательства. На самом себе убедился, что нет наркотика сильнее и коварнее реминиса. Боюсь его ужасно. У меня нет ни малейшего сомнения — Николиан и его сообщники «нафаршировали» реминисом первых переселенцев вполне сознательно…»

Вир, робот-привратник в помещении профессора Ферроса Вейна, медленно отъехал в нишу, пропуская Новака. Сандро переступил порог, на миг задержался возле большого зеркала у входа, словно в нерешительности, и шагнул в комнату.

Феррос сидел в глубоком кресле и, как показалось Новаку, дремал. Но когда Сандро подошел ближе, то увидел, глаза у него открыты. Они встретились взглядами и долго молча смотрели друг на друга. Сандро понимал состояние профессора. Наконец, Вейн тихо, одними губами, произнес:

— Привет…

— Как дела? — вяло улыбнулся Новак и уселся в кресло рядом.

— Прекрасно! Все прекрасно! — бодро воскликнул профессор и невольно оглянулся на глазок телекариуса системы медицинского наблюдения.

С тех пор, как они узнали об истинном назначении этой системы, общаться «по-земному» стало бессмысленно унизительно и просто опасно. Здесь, на Дюлии, каждый исхитрялся по-своему. Сандро с Ферросом выбрали самый простой и, должно быть, не худший вариант.

Они писали.

— Вот, посмотри… Моя статья в последний номер, — громко сказал Сандро и протянул Ферросу карманный библиоскоп.

Профессор нажал клавишу «реет», а затем включил воспроизведение: маленький экран засветился.

«Я сообщил о точном времени прилета корабля только семидесяти трем товарищам. Как у тебя?»

Феррос долго вглядывался в экран, будто читая всю статью, которой «похвалился» Сандро, затем многозначительно произнес:

— Ты молодец, Сандро-Дю. Ты прекрасный журналист. Особенно удался тебе вот этот абзац, о том, как на Дюлии заботятся о здоровье буквально каждого. Очень убедительно и эмоционально написано… Но я тоже времени даром не тратил. Познакомься-ка с результатами моего последнего биологического исследования, — протянул Новаку свой библиоскоп.

«Я информировал девяносто четырех друзей. Думаю, этого вполне достаточно. Главное — разрушить «Викторию». Все остальное — мелочи. Разве что подеремся малость врукопашную. Верно? Надо продержаться! Уже недолго!»

— Здорово, Феррос! Очень интересные результаты… Ты ученый милостью божьей. Тебе все так легко дается… — с завистью в голосе сказал Сандро после соответствующей паузы.

Из дневника Ферроса Вейна

«Теперь уже несомненно — мы в западне.

Я даже представить себе не могу, что нам всем делать, что предпринять мне самому? Никто из нас не ожидал такого вероломства. На седьмой день после посадки бригада дюлийских техников и инженеров признала наш корабль абсолютно не пригодным для полетов. Никого, кто прибыл с нашим кораблем, не допустили в космопорт. И от нашего астролайнера не осталось и следа. Вместе с ним исчезла и наша возможность бесконтрольной связи с Землей на кодовой частоте».

«Прежде всего, приложив к этому максимум усилий, нужно тайком сделать нейтрино-передатчик и связаться без ведома дюлийцев с Землей. Все наши передачи через Дюлийский центр связи либо корректируются до неузнаваемости, либо вообще не выходят в эфир. Нужно немедленно действовать».

«Николиан Джерри от нашего имени проводит регулярные передачи на Землю. Сегодня он сам мне об этом сказал. Негодяй! Он уверяет Землю: на Дюлии все в порядке, и каждому из нас будто так понравилось здесь, что мы решили не возвращаться домой. Мерзавец! Однако он просит Землю на всякий случай отправить на Дюлию пустой корабль, так как наш лайнер признан совершенно не пригодным к полетам. Все еще никак не могу понять этой просьбы Николиана. Скорей всего какой-то очередной коварный план… Необходимо срочно заканчивать монтаж передатчика. Земля должна поскорее узнать правду…»

Это произошло десять лет назад…

Космопорт был переполнен. Как только замолк могучий рокот посадочных двигателей, как только развеялись тучи пыли, поднятые ими, и немного остыли сопла ходовых аннигиляторов, к кораблю ринулись тысячи встречающих.

Феррос Вейн вышел первым.

Никто не ожидал такого пышного приема. Невероятный общий шум, приветственные возгласы, радостный смех и улыбки, улыбки, улыбки…

Феррос вышел и остановился на первой ступеньке.

Чистое небо. В небе яркое солнце, чужое солнце, но так похожее на земное, такое же теплое, ласковое.

Прищурился от яркого света. «Приветствуем, братья!» — вырвался из общего шума чей-то могучий голос.

Вейн улыбнулся в смущении, помахал рукой.

Заранее было решено, треть экипажа останется на корабле до тех пор, пока не убедятся в полной безопасности оставивших корабль.

Из толпы вышел худощавый, очень возбужденный мужчина.

— Я Николиан Джерри, — произнес он, вытирая слезы радости. — Добро пожаловать, земляне! Дорогие наши «земляки»! Не волнуйтесь! У нас на Дюлии уже все в порядке, все хорошо. Унесся тот проклятый «Циклоп»… Можете не волноваться. Друзья! Братья! Дорогие наши!.. — Николиан замер в объятиях профессора Ферроса. — Спасибо вам за то, что прилетели, — шептал он. — Спасибо. У нас все хорошо на Дюлии. Все здесь очень хорошо, лишь до Земли далеко… Вы насовсем?

— Пока не знаем, — ответил Феррос.

Дюлия была информирована о прилете астролайнера с Земли. Однако истинная цель прилета, безусловно, осталась в полной тайне.

— И не нужно нам сочувствовать, — усмехаясь, говорил Николиан Джерри. — Нам удалось ловко выкрутиться. Мы не утратили земного задора, земной уверенности в победу. Вы увидите наших детей! Познакомитесь с нашими наследниками!

Ферроса Вейна подхватили на руки и понесли. А за ним и всех остальных, кто выходил из корабля. Земляне были потрясены и растроганы. Треть экипажа, как и договорились, оставалась на корабле. Но на следующий же день Феррос Вейн отдал приказ переходить всем в прекрасные помещения, выделенные «для братьев, для друзей». Приказ, явившийся фатальной ошибкой.

Ни в коем случае нельзя было оставлять корабль без присмотра. Тщательное медицинское обследование прибывших еще больше усыпило бдительность.

— Дорогие друзья, в каждом дюлийском помещении имеется блок системы медицинского наблюдения.

Осуществляется постоянный контроль за эманационным спектром каждого жителя, анализ биотоков, газовая идентификация… За последние годы — мы сделали все для обеспечения здоровья каждого дюлийца, и особенно землянина.

Из дневника Сандро Новака

«Только Николиан Джерри и его сообщники знают правду о Дюлии, о комбинате «Виктория». Все наши переселенцы, «осчастливленные» реминисом, ничего не знают и знать не хотят.

Система Николиана действует безотказно.

Вчера исчезли Антон и Василий, исчезли одновременно с теми, кому они рассказали об истинном назначении комбината «Виктория». Ужасно…»

Почти каждую ночь врывались в переутомленный мозг видения, и по одному, и по нескольку сразу. Мучили, обессиливали. Все похожие друг на друга и в то же время чем-то отличающиеся. Отец. Мать. Пойма Днепра под Киевом. Аленка в розовом, с зеленым орнаментом, платьице.

— Я скоро вернусь, — говорил он ей каждый раз.

Но Аленка не улыбалась обычной для себя беззаботной детской улыбкой, смотрела бесстрастно, точно каменная (а позади нее, как в кино на втором плане, проплывали далекие дубы на другом берегу поймы, голубые воды, облака на синем небе); ее взгляд волновал, тревожил каждую клетку уставшего тела, и Сандро стонал… Мори-Дю часто будил Новака, беспомощного и беззащитного перед ночными видениями:

— Сандро-Дю… Проснись… Тебе плохо?..

— А-а-а… Ты жди, я скоро вернусь…

— Ты плачешь, Сандро-Дю… Почему?

— Это ты, Мори, — разочарованно говорил Новак.

И Мори начинал его успокаивать, утешать. Заученными фразами, как его учили утешать землянина.

— Ты плачешь, Сандро-Дю… Почему?

— Мори, оставь меня. Все хорошо. Оставь… Не нужно.

А память исстрадавшегося тела хранила воспоминания.

Сандро вновь засыпал, и вновь приходили видения.

Появлялся отец. И, как прежде, на Земле, опускал ему руку на плечо.

— Папа?

— Что, сынок? О чем ты думаешь?

— О жизни.

— Что же ты о ней думаешь?

Чувствуя сильную руку отца, Сандро умиленно улыбался во сне.

— Жизнь так сложна и прекрасна.

— Она простая, сынок.

— Простая?

— Да. Очень простая, если жить честно.

— Но как же, папа…

— Поверь мне, сынок. Ты еще очень молод. Ты еще совсем ребенок…

— Мне двадцать шесть уже.

— А мне лишь шестьдесят один, сынок.

— Меня изнуряет ожидание.

— А что ты ждешь, сын мой?

— Любви…

— Так… — таинственно говорил отец, а Сандро с восторгом всматривался в отцовские черты лица. — Мы живем, пока любим эту жизнь…

— Но человек не может так долго ждать, папа.

— Не хочет…

— Ожидание изнуряет…

— Закаляет, сын. Поверь.

Разинутая пасть льва, слюнявая и омерзительная, нависала над Новаком и улыбалась ему своей жуткой улыбкой.

— Я люблю тебя, — говорил лев. — А ты меня любишь?

— Мори-Дю… Все хорошо. Оставь меня…

— Давай примем по таблетке реминиса, — говорила ему мать, и ее каштановые волосы поблескивали в лунном свете сказочными искрами. — Только по одной таблеточке, и все сразу станет красивым и осмысленным, будто в кино. Начнут проплывать картинки за окном, а мы будем сидеть, как в зале, и смотреть, но нам покажется, что это не кино, а сама жизнь, и мы ее активные участники, герои происходящего за окном. Умные люди изготовили реминис. Все прекрасное, приятное всплывает в нашей памяти, а все плохое вообще не появляется…

— Мама… Ты же ничего не знаешь…

А мать плакала беззвучно.

— Мама… Я скоро возвращусь…

— Сыночек, ты всегда был очень разумным ребенком…

— Мама…

— Прилетай поскорей… Мы так давно тебя не видели…

Потом опять появлялась Аленка в неизменном розовом платьице с зеленым орнаментом. Ветер. Днепровская пойма. Могучие старые дубы на том берегу…

— Аленка, я скоро вернусь…

— Ты просто устал. Утомился. Но за жизнь нужно бороться, и за любовь — тоже.

— Борьба закаляет, сынок! — разносился под облаками отцовский голос.

— Ожидание, папа… Ты говорил, что ожидание закаляет…

— Да. Ожидание и есть борьба. Действовать — это проще… Но вот каким ты выйдешь из своего ожидания! Каким, сынок? Мне будет больно, если… Но нет, мы с мамой знаем, уверены, ты все выдержишь.

И опять ветер, и опять днепровская пойма, и могучие старые дубы на том берегу, и розовое, в зеленых узорах платьице. Но взгляды у всех родных остановившиеся, застывшие — мертвые…

«Я счастлив. Ибо я одинок. Я сильный, как мой отец. И я творец этого мира! Счастливый творец нового мира, о котором мечтал еще мой отец. Я интуитивно чувствую, именно о такой жизни мечтал мой отец. Он и меня вырастил из клеток своего тела. У меня нет матери — какое это счастье! И пускай выветрятся из памяти даже воспоминания о ничтожных слизняках. Пусть припадают сытыми щенками к моим ногам. Глупцы! И не подумаю приласкать их, почесать за ухом! Само время звучит во мне. Я чувствую, как отсчитываются минуты моего счастья. Это стучит кровь в висках… Кровь?.. Жизнь?.. Как там у Андреша?..

«И день и ночь… Свеча мерцает… Последний день, последней боли жду… Последнее сгорит противоречье… И я умру. И я умру. Но страха нет. И нет любви, как прежде. Желаний нет. И ничего уж нет давно. Живое умирает. Остается атом. Послушный атом, окисляющий добро. Живущее теперь должно истлеть, но память еще хранит прикосновенье той ласковой руки, которая не в силах подарить мне счастье, а только боль утраты, неотвратимой словно смерть…»

Словно про меня написано…»

Николиан Джерри — один из первых переселенцев планеты Эдина. На Земле он к этому времени закончил биофак университета. Увлекся вопросами генной инженерии. Поначалу предполагал просто пожить несколько лет на планете Эдина отшельником где-либо в девственных лесах… Романтично и красиво… Тогда он был еще наивным юнцом. Соорудил себе жилище в Тошинском лесу, названном его отцом в честь земного города Тошин, где он родился. Экспедиция Вилли Джерри составила первые карты планеты и дала название многим местностям.

Но спустя несколько лет появились первые слухи о бесплодии, сначала шутливые, потом тревожные и наконец взволнованные до истерических криков Фреда Савчина на центральной площади:

— Мы — бесплодны! Поймите! Мы все подобны кастратам! — Он рыдал, размазывая по лицу слезы грязными ладонями.

Фред Савчин прилетел на планету Эдина с молодой красавицей женой. Они мечтали о детях, о дикой планете и… вдруг… Ничего этого не будет!

Не будет!

И вот тогда на одном из заседаний совета появился молодой парень в темно-синих ледровых брюках, в белой сорочке с закатанными рукавами. Он вышел на середину зала и начал громко и властно:

— Нам нет пути назад. Мы бесплодны здесь, останемся такими же бесплодными и на Земле. Но я обещаю создать комбинат по выращиванию нашего потомства из клеток наших тел. Повторяю: нам нет пути назад. Перед нами дорога только вперед!

Никто не мог знать и не подозревал, какой план созрел в голове Николиана Джерри.

«Сколько землян гибнет ежегодно в глубинах космоса, сколько умирает на самой Земле от всяких несчастных случаев и просто своей смертью. А ведь с каждым телом исчезает чистый, неповрежденный биологический материал. Ему бы только одно-два тела в год… Этого вполне хватило б для работы комбината…»

«Всего знать невозможно. Но к этому и не следует стремиться… Досконально ты обязан знать только вероятные пути к избранной тобою цели», — эти слова Николиан не раз слышал от своего отца. А все, услышанное когда-либо от отца, Николиан накрепко запоминал. Может, просто потому, что редко видел его и с жадностью воспринимал все сказанное.

«Каждый является маленькой частицей большого организма общества, не осознавая общечеловеческих функций. Никто не должен знать лишнего, — думал Николиан уже на планете Эдина. — По крайней мере, на первых порах никто не должен знать лишнего, пока моя планета не выработает собственную прочную позицию существования. А потом можно будет диктовать Земле свои условия. И тогда только позволительно сказать правду, если она кому-то понадобится. Ибо существует всего лишь одна правда — желание жить! Земля же пока что ничего не должна знать. Иначе нас просто-напросто насильно вернут домой. И тогда — шестьсот тысяч трагедий. К чему? Пусть лучше будет шестьсот тысяч победителей! План простой и реальный! Появятся дети — дети Николиана Джерри! На своей планете с красивым названием — Дюлия!»

Его звали Пульсаром.

Он — первая жертва в цепи преступлений Николиана.

Уже начали строить «Викторию». Абсолютно никто (кроме единомышленников Джерри) не знал, к чему все клонилось. Биохимические лаборатории, монтаж оборудования, реакторов, электроники…

«Из клеток наших тел начнут скоро появляться наши дети!» — «Постой, Николиан, тебе-то лучше других известно, — чтобы заставить клетки не только делиться, но и дать начало новому организму, нужен хотя бы такой препарат, как энема, а лучше — маневит… А эти препараты — биологические вытяжки из клеток, которые делятся, — на Дюлии не получишь…» — «Я синтезировал энему из дюлийской секвойи. Все будет в порядке. Мы сами станем решать свою судьбу…»

Тогда он попросту солгал, идя к первому своему преступлению. Солгал о препарате из дюлийской секвойи.

Для отвода глаз часто вылетал на своей авиетке в глубины дюлийских джунглей, возвращался с контейнером разной зелени, преимущественно с хвоей секвойи…Транспортный корабль «Медина» произвел наконец посадку в космопорте города Онто. На нем прибыли грузы, заказанные четыре года назад. Несмотря на то, что специалисты признали — на Дюлии теперь людям ничто больше не угрожает, блуждающее поле вышло из этого квадрата пространства, экипаж «Медины» не снимал универсальных защитных костюмов, выходя из корабля. От предложения главного диспетчера пообедать отказались («У нас на «Медине» все есть. Спасибо. Мы торопимся в обратный рейс на Землю…»).

Уладили все формальности. Началась разгрузка. Экипаж поспешил вернуться на борт корабля.

Николиана впустили на борт корабля с явным нежеланием.

— Я хотел бы повидать командира.

— Кто вы? — сдержанно спросил биокибер.

— Я Николиан Джерри, научный руководитель дюлийского комбината «Виктория».

— По какому делу?

— Мне хотелось бы поговорить с командиром как землянин с землянином.

Долго не было никакого ответа. Наконец медленно открылся люк деклимационной камеры.

Командира звали Антоном Пульсаром.

Они сели к столу в голубом холле «Медины». Пульсар не снимал защитного костюма. Разговаривал через фонотранслятор на груди.

— Вы действительно боитесь нашей Дюлии? — спросил Николиан.

— Неужели вы думаете, что я разыгрываю осторожного космоисследователя? Да, я боюсь. Мне, друг, только тридцать восемь. И я еще хочу увидеть своего сына или дочку…

— Но вам же известно, что на Дюлии все уже нормально…

— Я очень рад, что у вас… все в порядке…

— Значит, не верите…

— Верю… Но боюсь… И не понимаю вас…

— Меня?

— И вас тоже. Не понимаю тех, кто живет на Дюлии и думает, что искусственная репродукция что-то решит… Вам нужна была эта планета, эта дикая, красивая планета, чтобы чувствовать себя здесь первыми людьми на ней… Но людьми… Очень грустно, тяжело все случившееся… Трагедию вашу земляне считают и своей трагедией. Но… Кому нужна ваша «Виктория»? Нет никакой надобности осваивать планету такой ценой. Да, все очень грустно и…

— Вы просто не понимаете нас… А я понимаю каждого из шестисот тысяч… И они понимают меня. Кстати, мой отец — Вилли Джерри всю жизнь был астроисследователем… У меня нет матери… Отец заказал вырастить меня из клеток своего тела. Он хотел иметь последователя, наследника… И я не вижу никакой разницы… Для моего отца это не было трагедией…

— Простите, если обидел вас своим непониманием… Но, собственно говоря, по какому делу вы пришли ко мне?

Николиан внутренне весь напрягся. «Иного выхода нет. Если не он, так кто-нибудь другой, кого тоже будет жаль. Отец говорил: «В жизни всегда о ком-либо приходится жалеть».

— Дела, как такового, у меня нет… — тянул время гость.

Командир нетерпеливо откинулся в кресле. Николиан с громкими возгласами: «Что с вами, командир? Вам плохо?» — метнулся к нему и тут же сжал патрубок газообменника, ловко нащупав его под эластичным материалом серого комбинезона на шее и продолжая с наигранной тревогой кричать:

— Что с вами? Вам плохо?!

Николиан Джерри повалил его на пол, имитируя падение капитана, беспрерывно повторяя: «Что с вами, командир? Что с вами, командир?» Пульсар попытался оттолкнуть Николиана, хотел спросить гневно:

«В чем дело, в конце концов?!» Но Джерри дико закричал, заглушая голос капитана:

— Быстрей сюда! Командиру плохо!

Наконец он нащупал левой рукой под клапаном аксилярной впадины (он хорошо знал эти комбинезоны) тонкий, мягкий проводник, идущий к фонотранслятору.

Ему удалось подцепить его пальцем, словно крючком, через эластичную ткань защитного костюма, рвануть изо всех сил и почувствовать, что проводник оборвался.

Теперь не стало слышно хриплого дыхания Пульсара.

— Пальцами правой руки он продолжал сжимать патрубок газообменника, одновременно имитируя, что левой делает массаж сердца. Пульсар пытался обороняться, но время было упущено. Он задыхался. Глаза вылезали из орбит. Когда на крик Николиана прибежали другие члены экипажа, ворвались без комбинезонов, в легких спортивных костюмах, наспех разгерметизировав голубой холл, они не услышали уже от своего командира ни слова. Тело Пульсара конвульсивно вздрагивало.

— Похоже на внезапную остановку сердца, — объяснял Николиан, поднимаясь. — Но все должно быть хорошо… Мне удалось запустить сердце… Наружный массаж… Немедленно вызовите машину из нашего медицинского центра.

Друзья Пульсара были ошеломлены.

— Все произошло внезапно. Мы разговаривали… Вдруг я увидел, что ему плохо… он побледнел, зрачки расширились… Я сразу же начал звать вас и старался хоть чем-то помочь… Наружный массаж сердца…

Антон Пульсар будто бы пришел в сознание, тяжело дышал, уставившись глазами в одну точку. Над ним склонились.

— Антон! Антон! Что случилось? Что с тобой?

Но он лишь беззвучно шевелил губами. Никому и в голову не пришло, что фонотранслятор отключен.

— Ты что с ним сделал?! — закричал кто-то из команды. — Что?! — и бросился на Николиана.

Но его остановил другой:

— Этот парень говорит правду. Я сидел в операторской, слушал их разговор, наблюдал на экране… Было так, как он говорит… Нужно немедленно вызывать машину… Если и вправду была остановка сердца, этим нельзя пренебрегать…

Николиан больше не проронил ни слова. В дальнейшем события развивались не менее молниеносно. Джерри сопровождал Пульсара до самой «Виктории». Остальное завершилось быстро…

Потом Николиан плакал. Плакал искренне… от радости.

«Мы ничего не смогли к сожалению, сделать. Операция прошла удачно… Мы вживили сердечный стимулятор… У нас на Дюлии нет ни одного сердечного протеза… Клянусь вам, мы сделали все, что могли… Но сердце отказало…»

К тому времени у Николиана Джерри было семь верных ему единомышленников. Один из них — хирург.

Тело Пульсара вернулось на Землю.

Вскоре после отлета транспортного корабля комбинат «Виктория» начал функционировать.

Николиан Джерри, появись малейшая возможность, поставил бы памятник Антону Пульсару на центральной площади города.

Это было первым его преступлением. Однако сам Николиан иначе оценивал собственный поступок.

«Конечно, подобным нельзя во всеуслышание гордиться, о нем никому не расскажешь, однако в каждом деле существует черновая, неблагодарная работа. И если припомнить, то в человеческой истории отыщется гораздо больше таких черновиков-заготовок, чем благородных добрых деяний, — убеждал, успокаивая, себя Николиан. «Зерна сегодняшнего добра вырастают на перегное вчерашнего зла», — говорил как-то отец. Разве не верно? Человечество размножает и выращивает на животноводческих фермах и потом забивает своих эволюционных предшественников спокойно, без сантиментов, для питания, одежды и прочих нужд. А сколько жизней принесено в дар смерти самими людьми в бесчисленных войнах?! Сколько астроисследователей погибает в глубинах вселенной?! И просто от старости…

Такова сама жизнь, ее финал! Разве при всем этом шестьсот тысяч наших калек-переселенцев не имеют права попытаться стать счастливыми победителями своего недуга?! Порой простые условности становятся непреодолимым барьером прогрессу… Разумная ложь во сто крат полезнее правды… Люди хотят чувствовать себя справедливыми и мудрыми, добрыми и честными, они согласны, чтобы их обманули, но красиво и умно, только бы убедили их, что они именно такими и являются, какими мечтают себя видеть… Так нужно же кому-то стать чернорабочим…»

Семеро ближайших друзей Николиана полностью разделяли его взгляды. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы начать строительство «Виктории» и ловко скрыть истинный источник получения энемы… Но… Николиан боялся… «Люди хотят быть обманутыми и одновременно не желают знать о том, что обмануты».

Всего несколько раз в своей жизни Николиан испытывал действие реминиса. То удивительное состояние блаженства, ни с чем не сравнимого ощущения собственной мудрости и всеобщей гармонии, когда все окружающее принимает необыкновенно острые признаки целесообразности и прелести, навсегда запомнились ему. Да, именно реминис и поможет! Таблетки счастья и здоровья! Еще одна небольшая ложь — в этом помог ему Мартин Стелкер своим «научным открытием». Реминис оказался очень нужным для процессов обмена веществ. Таблетки счастья, здоровья и долголетия!

По правде говоря, Мартин Стелкер колебался:

— Послушай, Николиан… Может, следует остановиться…

— Что? — Джерри презрительно улыбнулся.

— Нужно все взвесить… Мы с тобою не дети…

Мартин был на семь лет моложе Джерри.

— Да, к сожалению, уже не дети… И потому мы сами должны решать собственную судьбу. Никто не сделает этого ни за тебя, ни за меня. Нас с тобой многое объединяет, Мартин. У тебя тоже нет матери, как и у меня. Я не желаю возвращаться на Землю. И ты не хочешь. Мы останемся здесь. Но, согласись, бессмысленно оставаться на планете, сознавая, что все тобою созданное вместе с тобой и исчезнет. Или, скажем, прилетят сюда новые переселенцы — молодые, сильные, здоровые. Они будут подчеркнуто снисходительны к нам, калекам. Это унизительно. Ты смиришься? Нет. Значит, цель у нас с тобою одна. И путь один. Ты убедишь большинство наших людей в пользе реминиса, Виталий Гар организует его массовое производство… Так нужно… Реминис освобождает человека от болезненных сомнений. Это необходимо. Необходимо даже нам самим. Мы не должны сомневаться ни в чем. «Виктория» — будущее нашей планеты, будущее каждого из нас… А одно-два тела в год… такая мелочь. Время от времени будут прилетать земляне. Они, понятно, боятся, но прилетать не откажутся… В конце концов, мы не прекратим заказывать разные грузы, оборудование… Кто-то из прилетевших может и заболеть…

А потом… потом Дюлия начнет диктовать свои условия!..

Из дневника Ферроса Вейна

«Вчера я имел возможность убить его. Убить Николиана Джерри. И если б хоть малейшая надежда была, что это изменит что-то на Дюлии, я без колебаний исполнил бы свой долг. Но вполне очевидно — ничего не изменится. Не стало б Николиана. Не стало б меня. Но осталась бы «Виктория». А остановить «Викторию» мы не в состоянии. Система Николиана работает безотказно. Шестьсот тысяч переселенцев, отравленных реминисом, и четыреста тысяч дюлийцев, «рожденных» «Викторией», — это уже единый общественный организм»…

— Добрый» день, Феррос. Вы, кажется, хотели меня видеть?

— Да, — ответил профессор с досадной беспомощностью.

Поднялся из-за стола. За последнее время он трижды пытался встретиться с Николианом Джерри, но тот демонстративно избегал встреч. И вот вдруг сам пришел к профессору в лабораторию.

Джерри сел к столу спокойно, основательно, по-домашнему.

— Как вам работается, профессор?

Феррос ничего не ответил, нервничая, достал сигарету. Приход Николиана явился для него полной неожиданностью.

— Напрасно курите, профессор. Даже эти арниковые сигареты… еще с Земли… Нужно беречь себя, — заметил покровительственно. — Так как вам у нас на Дюлии? Только откровенно, профессор.

Феррос промолчал опять. Николиан протянул ему свою коробочку с мелкими таблетками. Реминис.

— Угощайтесь.

— Благодарю… Не употребляю…

— Напрасно…

— Вполне возможно.

— Что вам не нравится у нас на Дюлии? — В голосе Николиана звучало искреннее беспокойство, и, у профессора Вейна мурашки пробежали по спине. «Что это? Издевательство? Цинизм? Безумие?» Но, собравшись с силами, спокойно ответил:

— Все.

— Вам все не нравится? — также спокойно спросил Николиан.

— Да.

— Вам не нравится ваше помещение, где имеется все необходимое для жизни и даже для любых прихотей… Вам не нравится возможность самостоятельно распоряжаться собственным временем… Вам, наконец, не нравится, что никто ни к чему вас не принуждает…

— От меня требуется лишь одно…

— Оставьте, профессор, — перебил его Николиан. — Это требует от вас не Дюлия, а сама жизнь… Но к этому мы вернемся несколько позже, с вашего позволения… Вам не нравится, что вам сразу предоставили возможность работать, творить… Я убежден, что лучших лабораторий вы не видели в своей жизни… Но наша лаборатория вам не нравится… И наша библиотека… И покладистые, послушные дюлийцы, собственно, ваши слуги… Все вам не нравится. Так, профессор?

Николиан Джерри положил в рот таблетку реминиса, не спеша разгрыз ее, проглотил.

— Вы уже все знаете о Дюлии. По крайней мере — многое. Точно так же, как и мы многое знаем о вашей миссии, к слову сказать, и о «Программе трехсот»… — Говоря, Николиан, при внешнем безразличии, внимательно наблюдал: какое впечатление произведет сказанное им. Но тщетно. — Не обижайтесь, что я не смог сразу встретиться с вами, когда вы хотели этого, но… у меня столько неотложных дел, — и в глазах засветилась насмешка. — Однако нам и вправду давно уже пора поговорить, спокойно посоветоваться, обмозговать все, наконец, пофилософствовать, как землянин с землянином, точнее, как дюлиец с дюлийцем… Вас не обидело, что я так сказал? Ведь вы тоже, по сути, дюлиец.

— Нет! — со злым ударением ответил Феррос. — Я не чувствую себя дюлийцем.

— Напрасно… Впрочем, можете продолжать чувствовать себя землянином, который никогда не возвратится на Землю.

— Вы так думаете? — невольно вырвалось у профессора, и он с досадой заметил, как некстати уверенно и с иронией прозвучал его голос, замер в испуге: вдруг Николиан заподозрит, догадается об установившейся у них радиосвязи с Землей.

— Не только думаю, уверен. И приложу к этому максимум усилий. Собственно говоря, уже приложил… — не заметил растерянности профессора Джерри, сам находясь в напряжении. — А вы надеетесь вернуться? Думаете воспользоваться кораблем, который я вызвал с Земли? Уверяю, вам это не удастся. Или уверены в своем передатчике… — И он громко, самоуверенно рассмеялся. — Хотите, я вам кое-что покажу?

Николиан на мгновение стал безобразен в самоуверенности и самодовольстве. А Феррос Вейн (затаив внутреннее торжество своей догадки) сдерживал страстное желание убить или хотя бы ударить этого дегенерата и маньяка. На лабораторном столе лежала тяжелая свинцовая подставка плазменной горелки.

— Так идемте посмотрим вместе, — вновь предложил Николиан.

И они пошли. Феррос Вейн понимал, догадывался, куда они идут, и внутренне готовил себя к тому, чтобы поискуснее разыграть испуг, растерянность, естественнее воспроизвести свое поведение в трагедийной ситуации.

— Что это за сооружение? — спросил Николиан и удовлетворенно усмехнулся.

Феррос долго молчал. Закрыл глаза, стиснул зубы, чтобы скрыть и подавить радость… не дать ей прорваться, когда заговорит.

— М-мы проиграли, — ответил едва слышно. — Теперь всему конец, — продолжил с отчаянием в голосе.

— Я думаю иначе: не конец, а лишь начало. Да-да, начало вашей дюлийской жизни.

Феррос Вейн дотронулся до незавершенного нейтринопередатчика, замаскированного под криосублиматор, и посмотрел на Джерри с явной ненавистью.

— Как вы догадались?

Николиан засмеялся;

— Простите, но не с дураками же дело имеете. Кстати, даже успев его закончить, все равно… Помещения всех без исключения лабораторий экранированы, а нейтрино-фильтры самые надежные. Так вот — все равно вы не передали б на Землю ни кванта энергии… Но, вполне понятно, этого вы не знали. И потому надеялись. Не так ли?

Передатчик, обнаруженный и «рассекреченный» службой Николиана, монтировался специально так, чтобы отвлечь внимание от другого, который давно и регулярно выходил на связь с Землей. И связь та была устойчивой и двусторонней. Таким образом, сказочки о фильтрах — очередная ложь. Дальновидная ложь, для того, чтобы усилить чувство обреченности. — Земля уже знала все о Дюлии. Летел корабль.

Но путь его — длиною в четыре года. А каждый год они теряли двух-трех товарищей.

Оранж остановился возле ворот академии и тихо произнес, открывая дверцу:

— Оставайся спокойным, Сандро-Дю. Спокойствие — источник мудрости. Береги себя.

Сандро Новак ничего не ответил и почувствовал — Оранж обиделся, не услышав в ответ даже простого «спасибо». Сандро направился по длинной ситалловой дорожке ко входу. По обе стороны ее — дюлийские тополя и кусты боярышника.

Назвал свое имя дежурному.

— Семен-Дю вас ждет, — ответил тот после недолгой паузы. — Проходите, Семен-Дю сейчас выйдет к вам.

Сандро сел у стола в глубокое мягкое кресло. Никто из землян не видел Семена с тех самых пор, как он стал консультантом Джерри. Каждый пытался понять — в чем дело? Убеждали себя — так нужно! Один из трехсот вот уже шесть лет является правой рукой самого Николиана Джерри. Нельзя пренебрегать этим обстоятельством, не стоит рисковать…

Семен Михай вошел тихо и неожиданно. Сандро вздрогнул от прикосновения к своему плечу.

«Как он изменился. Усталое серое лицо. Вялая улыбка вместо приветствия. Садится в кресло рядом. Под глазами отечные мешки. Зрачки, сильно суженные, как маковые зерна. От реминиса…»

Болезненно улыбаясь, Семен произнес:

— Она умерла…

Новака испугали, удивили его слова и улыбка и какое-то обреченное умиление.

— Кто умер?

— Помнишь, еще на Земле умерла… Моя Пальма… Такая умная собака! — повысил голос. Затем с грустью спросил: — Тебе не жаль мою суку, Сандро?

Новак с болью в душе понял, психика Семена Михая окончательно разрушена реминисом.

— Ты не бойся, Сандро. Можешь говорить. В моем доме можешь говорить все. В моем доме нет системы медицинского наблюдения. Я гарантирую. Это было моим условием сотрудничества с Николианом. Поэтому можешь не волноваться, — и он сам вдруг успокоился и снисходительно улыбнулся.

Новак смотрел на черные точки его зрачков, на слезу, задержавшуюся на землистой щеке, слышал его охрипший голос и не мог понять — кто же он теперь, Семен Михай? Кем считает себя сам?

«Он, пожалуй, даже не знает, что земляне сумели связаться с родной планетой, что прилетит корабль якобы по вызову Николиана Джерри, но все произойдет совсем не так, как планирует Джерри… Да, Семен наверняка ничего не знает. Шесть лет его никто не видел, и он никого не желал видеть. Но все это время он, безусловно, что-то делал… Программа «Билальген семнадцать»… Она спасла меня… Но я ему ничего не скажу сегодня. Ничего».

Семен Михай вытер слезу на щеке и начал говорить:

— Но пригласил я тебя, конечно, не для того, чтобы поплакать. Завтра прилетает корабль с Земли… Ты хорошенько взвесь все, Сандро, и не торопись с выводами. Не торопись с ответом. Я остановил свой выбор именно на тебе. И надеюсь — не ошибся… Скажи, тебе нравится на Дюлии?

Новак взглянул на него с большим удивлением. Он совершенно не ждал такого вопроса. И не ответил ничего.

— Сандро-Дю, я не мог ошибиться в тебе, ты, пожалуй, единственный из трехсот, кто, по моему разумению, может меня понять…

— Что, собственно, я должен понять?

— Сандро-Дю, и ты, и я, и каждый из трехсот теперь знают все о Дюлии, о комбинате «Виктория»… Но…

— Три-четыре жизни в год — такая мелочь по сравнению с обеспечением существования новой цивилизации… — в тон ему продолжил Сандро. Семен Михай не заметил даже сарказма в тоне Новака. — И даже для тех, кто «отошел» преждевременно, это не смерть, а многократное возрождение, перевоплощение в тысячи дюлийцев, появляющихся на свет…

— Да, да… — улыбнулся Семен Михай. — Ты все прекрасно понимаешь…

У Новака темные пятна пошли перед глазами. «Неужели?! Неужели он воспринял мои слова серьезно? Один из нас, трехсот, начнет сейчас уговаривать меня остаться на Дюлии. Нет! Этого не может быть!»

Семен страдальчески рассмеялся, достал из кармана небольшую синюю коробочку и положил в рот три таблетки реминиса.

— Чудесная вещь этот реминис… Я его сразу оценил здесь на Дюлии. Казалось бы мелочь, маленькая таблеточка, а сколько в ней силы скрыто, сколько воодушевления, счастья… И главное — исчезают всякие глупые сомнения, колебания, надуманные сложности бытия. Ты, пожалуй, несколько недооцениваешь реминис… Хотя — я интересовался — иногда ты тоже к нему прибегаешь. Таблетки счастья… — с вожделением произнес Семен и проглотил еще три… — Кстати, ты, верно, плохо знаешь Николиана. Это коварный хищник — умный, сильный и вероломный. Ради того, чтобы обеспечить для Дюлии чистый, здоровый биологический материал, он готов производить нападения на земные корабли, а со временем и на саму Землю!.. Ты понимаешь? То есть война. Но я фактически уже отстранил его от руководства. Первые годы я лишь формально числился консультантом. Но теперь я проявил свои способности и мыслить и руководить…

Семен улыбнулся и протянул Новаку свою синюю коробочку. Сандро взял две таблетки.

— Не думай, Семен-Дю не такой уж дурной и жестокий. Я немало пережил! Думаешь, мне легко?! — По его лицу потекли слезы, началось действие реминиса. Сандро Новак незаметно оставил свои две таблетки между пальцами, отправляя их якобы в рот. Семен, не замечая этого, продолжал: — Ты послушай меня… Я чувствую, знаю, все будет хорошо, ты меня понимаешь, мы с тобою одинаково мыслим… Ты не можешь не согласиться — для землян на Дюлии сказочные условия. Единственная неприятность — нужно рано или поздно отходить… Одному выпадает отойти первым, другому — последним… Как и вообще в жизни. Короче, Сандро-Дю, нужны люди. Очень нужны люди. Через каких-нибудь двадцать-тридцать лет проблема опять станет остро… А я не могу допустить нападения на земные корабли… Это дикость, варварство в наше время… — Семен проглотил еще несколько таблеток. — Тебе нужно побывать на Земле… не одному, а с группой наших дюлийцев… организовать там новую экспедицию или экскурсию… Нужно продумать… Завтра прилетает корабль, вызванный Николианом-Дю. Не теряя времени, через несколько дней вы отправитесь. Нужно, Сандро. Очень нужны, просто необходимы свежие люди.

Если не согласишься ты, придется… мне самому. Но у меня очень много дел, и я наконец по-настоящему взял руководство в свои руки… Я обещаю тебе… для тебя… ты будешь обеспечен реминисом в неограниченном количестве. Ты станешь самым счастливым человеком на этой планете, и… самое главное — получишь право… отойти последним… Слышишь?!

Новак боялся даже вдумываться до конца в значение услышанного набора слов.

— Если согласен, скажи… Только не вздумай хитрить. Я все учел и предусмотрел. Никакие случайности немыслимы. Так вот, подумай и ответь, согласен ли…

«Ужасный, безумный бред наркомана».

— Послушай, Семен, а почему ты доверяешь именно мне?

— Почему именно тебе? — загадочно улыбнулся Михай. — Видишь ли, я очень внимательно и тщательно изучал характеры всех, кто живет на Дюлии, ваши взгляды, привычки… Но, кроме того, скажу откровенно — тебя рекомендовал Мори-Дю.

— А если я отвечу отказом?

— Если откажешься… Ну… все останется так, как было до сих пор… Но я верю, ты согласишься. Понимаю тебя, тяжело, очень тяжело восемь лет не видеть прекрасной Дюлии, но зато потом… потом, Сандро, все на этой планете станет твоим, к твоим услугам. Тебе поручается величайшее дело нашей планеты, будущее нашей цивилизации!..»

«Нашей планеты, нашей цивилизации».

— Семен! Ты только вспомни, какими мы прилетели сюда… О чем мы думали тогда? К чему стремились? Какой мы представляли жизнь вообще и здесь, на Дюлии, конкретно? Семен, ты сейчас многое можешь, почти все… Теперь перестал действовать фактор генетического воздействия на этой планете… Мне понятно твое состояние, но…

В голове Сандро Новака никак не укладывалась мысль о том, что Семен Михай окончательно деградировал под действием коварного наркотика. Не хотелось верить, что кто-то из них, трехсот, мог оказаться таким отвратительным негодяем.

— Мы еще сможем стать обыкновенными людьми. Ты меня слышишь, Семен?

Тот долго, неподвижно смотрел на Сандро Новака, бессмысленно уставившись в него невидящими черными зрачками глаз. Вдруг рука его нервно вздрогнула, и Новак весь сжался, предчувствуя удар. Но Михай достал коробочку с реминисом и проглотил еще две таблетки.

— Я пошутил, Сандро-Дю, — сказал после затянувшейся паузы. — Мне нужно было проверить тебя. Перед прилетом корабля я всех проверяю. По крайней мере, многих. Сам понимаешь, необычная планета, непривычные условия существования и неограниченные возможности… Психика людей очень податлива распущенности безделья. Она, как ни странно, легче переносит тяжкие испытания, чем бездействие, леность. А ты молодец, Сандро… Завтра к двум часам выходи в космопорт встречать корабль. Там соберутся все! И земляне, и дюлийцы! Ты, Сандро, молодец! Ты сохранил свою психику в добром здравии. Завтра мы все возвращаемся на Землю. Все!.. А сейчас… Не буду больше задерживать тебя.

Семен Михай с усилием поднялся с кресла и быстро пошел к выходу, сильно сгорбившись, неверной походкой.

Сандро, ошеломленный, остался сидеть. «Проверка? Конечно, проверка нужна. Безусловно. Но… могут ли подобные проверки устраивать порядочные люди своим друзьям? Он даже не извинился передо мной. Зрачки абсолютно больного человека, наркомана. Разве допустимо призывать к подлости, чтобы убедиться — здоровой ли осталась у человека психика? Нет, это не проверка… Он — законченный негодяй. Завтра прилетает корабль, и они с Николианом тоже задумали что-то предпринять… Неужели мы в чем-то просчитались, и все пойдет не так, как подготовлено?..»

Десять лет назад Семен Михай проснулся, открыл глаза и долго не мог понять, где он находится.

— Доброе утро, — послышался неожиданно голос.

— Доброе утро, — ответил, повернувшись, и увидел перед собой двух незнакомых мужчин.

— Как вам у нас на Дюлии?

Семен Михай сразу все вспомнил, он переселенец на Дюлии. Не знал только, как он оказался в этой комнате, похожей на больничную палату.

— Спасибо… Но я еще не знаю, как у вас на Дюлии.

— Будем завтракать?

— Благодарю, еще не хочется.

— Тогда хотя бы бокал электона. Нашего, дюлийского.

На столике у кровати стоял наполненный до краев бокал с розовой жидкостью.

— Спасибо.

Один из незнакомцев протянул бокал Семену. Он приподнялся и, смущенный таким вниманием, торопливо выпил.

В электоне была большая доза реминиса.

— Меня зовут Илон-Дю, — представился один.

— А меня — Зорян-Дю, — как эхо, повторил другой.

— Вы и есть… дюлийцы? — догадался Семен Михай. — Вы братья?

— Да… — рассмеялись оба. — На Дюлии все братья… сестры…

Улыбнулся и Семен. На душе у него почему-то сделалось легко, радостно, ему показалось, будто он медленно полетел, сознавая одновременно, что продолжает сидеть на кровати обнаженным перед незнакомыми людьми, совершенно не смущаясь, даже испытывая удовлетворение, так как эти люди не разглядывают его с удивлением, и сам он как бы приобретает совсем иной смысл вне оболочек одежды и слов…

«Мир так прекрасен! Все мы одинаковы, равны в этом мире — все, кто мыслит. Красивые парни. Сдержанные, приветливые. Дети Николиана Джерри. Так вот они какие… Немножечко похожи на земных биокиберов, но больше, конечно, похожи на людей. Симпатичные ребята…»

Вдруг неожиданно для себя он рассмеялся. Но дюлийцев это ничуть не удивило.

— Давайте позавтракаем вместе?

— Да, безусловно.

В глубине комнаты стоял сервировочный столик с тремя приборами, закусками, напитками, какими-то блюдами.

— А где мои товарищи?

— В этом же доме… Но не все… Видеотелефон в соседней комнате. Номера ваших друзей мы записали на отдельном листке. Он лежит возле аппарата. Можете соединиться с каждым из них в любое время. Но сначала, пожалуй, позавтракаем, правда?

— Да, конечно.

В одном из блюд завтрака (привычном для землян салате паюс) также содержалось много реминиса.

— Каждый мыслящий стремится к наслаждению, ведь правда? — спросил вдруг Илон-Дю.

— Да, — не задумываясь, подтвердил Семен Михай.

— У нас все люди могут чувствовать себя вполне счастливыми, — сказал Зорян-Дю.

— К сожалению, и на Дюлии тоже когда-то нужно умереть, но это уже закон жизни, как и повсюду, — сообщил Илон-Дю. — Не помню когда, но у прежних англичан на Земле бытовала пословица: «Умереть — долг каждого!»

— Да, именно долг каждого, — продолжал Зорян-Дю. — Долг потому, что понятия «жить» и «умереть» — это два крыла одной птицы, зовущейся жизнью. Правда же, Семен-Дю? Простите, можно мы будем называть вас по-нашему — Семеном-Дю?

— Да-да, пожалуйста. Называйте. — Михай блаженно улыбался. Действительно, все так просто, так мудро, трогательно и прекрасно…

— Ты так быстро, Сандро? Все в порядке? — спросил Оранж.

Новак уселся в кабине и все еще ждал, вот сейчас подойдет кто-то или остановится рядом другая машина…

Но никто не подходил.

— К профессору Ферросу-Дю, — приказал Новак. — И побыстрей.

— Что-нибудь случилось?

— Оранж, ты, к сожалению, ничем не сможешь мне помочь.

— Ты так думаешь, Сандро-Дю?

— К Ферросу. Как только можешь быстро. И прекрати болтовню.

— Поспешность не лучшее решение… — возразила машина. — Расскажи мне сначала…

Сандро раздраженно перебил:

— Повторяю, ты ничем не поможешь мне. Замолчи!

— Ошибаешься, Сандро-Дю. Такие, как я, могут вам помочь!

— Нам?.. Ты что-то знаешь?

— Я знаю все. Кроме того, что ты ответил Семену-Дю.

Выдержка изменила Новаку. Разговор с Семеном обессилил его.

— Ладно, — в сердцах выпалил он, — скажу: я отказался от его предложения… Ну так мы поедем наконец к Ферросу или мне идти пешком?!

— За вами обоими следят. Возле профессора Ферроса дежурят с самого утра. Тебя заберут сразу же, как только мы остановимся возле его дома. Мне нужно знать — тебе нравится жизнь на Дюлии?

— Замолчи! — закричал Сандро. — Что это — очередная проверка? Очередное издевательство?

— Прости, Сандро-Дю… но мы едем домой. Система наблюдения должна отметить, что ты после разговора с Семеном-Дю сразу вернулся домой. Нужно исключить необдуманные поступки.

— Но… — попробовал возразить Сандро. Силы оставили его, он чувствовал, еще немного, и он потеряет сознание.

— Все равно ты сейчас ничего не сможешь сделать… Но знай: я, Черный Тор и все другие машины — с вами. Мы поможем вам. Поверь!

Они тронулись и с площади Руса въехали в тоннель.

Оранж мчался с максимальной скоростью. Новака то и дело прижимало к креслу на крутых поворотах. Вот остановились возле дома. Оранж, прежде чем открыть дверцу, впервые приказал:

— Сразу заходи в помещение… Меня не ищи. И не вызывай, не вздумай куда-нибудь выйти. Понял?

Оранж двинулся с места, мгновенно набрал скорость и исчез за углом дома. Новак, как лунатик, поплелся к входу.

Оглушающая тишина.

Робби встретил его до удивления спокойно, сразу откатился в нишу, освобождая проход, и сказал тихо:

— Добрый день, Сандро-Дю. Мори-Дю просил вас никуда не выходить. Подождите его. Он скоро будет.

«Это западня. Но зачем тогда Оранж откровенничал со мной?.. Мори нет дома. Безусловно, он на комбинате. Там готовятся к приему большой партии землян… Точно — западня… И Оранж тоже слепая частица огромной ужасной машины… А если этой ночью нас всех заберут на «Викторию»? Тогда… тогда мы все погибнем одновременно с… Нужно скорее повидаться с Ферросом… все взвесить сообща».

Он машинально шагнул назад, но Робби перекрыл ему дорогу:

— Мори-Дю очень просил вас подождать его!

«Да, прежде нужно успокоиться. Во всем разобраться. Я не имею права на безрассудные действия. Может, и вправду сейчас лучше не выходить из дома? Пожалуй, так, но где взять силы все это выдержать?!»

«— Фред, это опасно!

— Ты очень опытный пилот. Все пройдет нормально.

— Я боюсь, Фред.

— Возьми себя в руки, Антон! Не раскисай! Припомни, как ты садился в Пиренеях.

— Тогда мы возвращались домой. А сейчас у нас нет права на ошибку. Они ждут нас…

— Все будет хорошо, Антон. Я верю в тебя. Внимание! Бери по третьему ноль восемь. Прекрасно! Проверь координаты!

— Все правильно. Комбинат под нами. Его уже видно.

— Внимание… пеленг!

— Отклонение в две санти!

— Включаю блок коррекции.

— Фред…

— Молчи! Прости, Антон, но молчи. Бери по седьмому ноль три. Резче! Так, порядок. Молодец, парень! Ты первоклассный пилот…

— Спасибо, Фред.

— Но ты еще много болтаешь…

— Здесь мой брат.

— Я понимаю тебя. Все будет хорошо. Убрать основной фильтр!

— Готово!

— Боковые аннигиляторы…

— Есть!

— F Контакт!

— Мне страшно!

— Конта-а-акт!!!

Корабль завис над корпусами комбината «Виктория». Под могучими струями разэкранированных аннигиляторов внизу все начало рушиться.

— Посадка!! Живо!.. Вот так. Нам дорога каждая минута! Пока не знаем, как все обернется. Живы ли еще наши друзья?

Николиан Джерри сразу сообразил, происходит что-то непредвиденное. Корабль не пошел на посадку в космопорт, где среди тысяч встречающих ждали заранее подготовленные бригады захвата, все медики комбината…

Из окна домашнего кабинета Николиан видел огромный бублик над «Викторией». Выбежал из дома.

Черный Тор, предупредительно, как обычно, распахнув дверцы, ждал его.

— К «Виктории»! Быстро!

Черный Тор сразу набрал скорость.

Николиан старался сообразить — что же случилось? План как будто не имел изъянов… Джерри видел: корабль опускается все ниже и ниже, от работы аннигиляторов словно испаряются строения комбината. Николиан пришел в бешенство. В бессильной ярости сжимал кулаки, физиономия его перекосилась в безобразную гримасу.

Тор остановился на безопасном расстоянии, чтобы потоки бушующей плазмы не повредили и его. Николиан всем телом неистово бил по дверцам, но они не поддавались.

— То-ор!. — завопил он. — Немедленно открой!

— Зачем? — спокойно спросила машина. — К тому же там сущий ад.

— Хватит дурака валять!

— Ты никуда не выйдешь из этого салона, Николиан-Дю.

— Оставь глупые шутки!

— Тебя будут судить, Николиан Джерри, землянин.

— Я тебя уничтожу сейчас же!

— Мне не страшна смерть, и ты это знаешь.

— Изме-ена! — заверещал в смертельном ужасе Николиан. — Безусловно, это Семен… А я ему поверил…

— Ты ошибаешься, Николиан-Дю. Семен-Дю не изменял тебе… Он оказался счастливее — вчера ночью он умер. Слишком много реминиса принял.

— Я не буду оправдываться… Вам все равно не понять. — И вдруг Николиан Джерри сорвался на крик: — Оставьте меня! Я ничего не могу объяснить! — Затем, успокаиваясь, попытался продолжать: — Все это случилось… произошло… Короче, я запутался, я проиграл! Теперь вы диктуете правила!

— Какие правила?! — вспыхнул судья, его лицо налилось кровью, он едва сдерживал себя, чтобы не кричать. — Какая игра?! Тридцать девять загубленных жизней и целый комбинат смерти для вас всего-навсего было игрой?!

Примечания

1

Діти Ніколіана (1983)

Content

Александр Тесленко
ДЕТИ НИКОЛИАНА

Примечания