Виктор Петрович Поротников

Куликовская битва

Часть I

Глава первая. Вор и блудница

Необычно задался этот день для серпуховского князя Владимира Андреевича. Рано поутру нахлынула на его теремной двор толпа горожан с дубьем и топорами. Люди привели на княжеский суд злодея Нелюба Обрятовича, который занимался разбоем на дорогах, несколько раз ловим был княжескими гриднями, но всякий раз ухитрялся сбежать от сурового возмездия. Давненько обосновался на приокских землях разбойник Нелюб, придя сюда с реки Угры, откуда-то из-под Мещевска.

Княжеский огнищанин Годыба, здоровенный, как медведь, пытался угомонить шумную толпу, готовую растерзать связанного злодея на месте. Княжеские гридни оттащили пленника в сторонку и окружили его полукругом, ожидая выхода князя.

Вот скрипнула теремная дверь. На высоком крыльце, укрытом двускатным навесом на четырех резных столбах, появился властитель здешних мест, князь Владимир Андреевич.

Толпа разом притихла. Владимира Андреевича уважали и боялись: всем было ведомо, что он доводится двоюродным братом московскому князю Дмитрию Ивановичу, что является его ближайшим наперсником во всех делах. Несмотря на молодые лета — Владимиру Андреевичу было всего-то двадцать шесть лет, — сей князь уже успел изрядно повоевать, а первый раз он отправился на войну, когда ему было девять лет.

Князь неторопливо сошел по ступеням вниз и остановился, озирая склонившихся в поклоне горожан; в основном сюда пришли посадские.

На загорелом безбородом лице князя ярко сверкали светло-голубые глаза, его дважды сломанный в детстве нос имел заметный изгиб почти на самой переносице, тонкие губы были властно сжаты. Длинные темно-русые волосы князя пребывали в легком беспорядке, как у человека, только-только оторвавшего голову от подушки.

— С чем пожаловали, люди добрые? — громко обратился князь к народу.

Из толпы выступил посадский староста Митрофан, одетый богаче всех.

— Улыбнулась нам ныне удача, княже, — промолвил староста. — Удалось поймать на конокрадстве известного злодея Нелюба. Вот мы и привели сего вора на твой княжеский суд. Ведь Нелюб и тебе насолить успел.

Князь ступил на мощенный камнем двор. Люди почтительно расступались перед ним. Ростом князь был невысок, но широкоплеч. Нежаркие лучи раннего солнца озаряли багряный княжеский опашень, наброшенный на плечи Владимира Андреевича как плащ. Под ним виднелась обычная белая льняная рубаха. На ногах у князя были красные яловые сапоги без каблуков.

— Отлетался, соколик! — негромко обронил князь, приблизившись к пленнику. При этом ни радости, ни удовлетворения не отразилось на его невозмутимом лице.

Связанный злодей издал печальный вздох, мол, твоя правда, князь. Это был высокий широкоплечий детина, с красным, давно небритым лицом, его светло-серые глаза под низкими бровями взирали на князя и окружающих его людей чуть исподлобья, но без всякого страха. Темные взлохмаченные волосы злодея были вымазаны в грязи, как и его видавшая виды одежда. Грубая холщовая рубаха пленника была разорвана в нескольких местах, его полосатые черно-синие порты были заметно вытянуты на коленях, стоптанные сапоги были продырявлены на носках.

— В поруб его! — князь властно кивнул гридням на пленника. Затем он повернулся к горожанам и громко объявил: — Злодея буду судить после полудня, как обычно. Кары моей он не избегнет. А теперь ступайте по домам, люди добрые.

Владимир Андреевич направился обратно в терем все с тем же непроницаемо-холодным лицом.

Толкаясь и гомоня, но уже не столь шумно, люди повалили с княжеского двора на узкую, стиснутую высокими частоколами улицу. Эта улица вела от городских ворот к единственной каменной церквушке на взгорье, где недавно был основан Высоцкий монастырь.

Только князь сел за стол, чтобы потрапезничать с утра, как примчался гонец на взмыленном коне с известием, что из-за Оки, со стороны Вопь-озера, прихлынула с разором татарская орда. Татары отыскали брод на Оке, ночью перешли через реку, а с рассветом напали на деревни Хмелевка и Таловая Падь.

Деревни эти находятся во владении у боярина Огневита Степановича, данные ему в качестве «кормления» за его службу серпуховскому князю. В той же стороне лежит и боярское загородное подворье Огневита Степановича. Владимир Андреевич первым делом спросил: где дружина боярская? Почему проворонили злого ворога?

— Боярин Огневит собрал гридней своих и чадь, вступил в сечу с татарами, но нехристей уж шибко много, — молвил гонец. — Без подмоги поляжет вся дружина Огневита и он сам. Выручать их надо, княже.

Владимир Андреевич на подъем был скор. И получаса не прошло, как дружина его вооружилась, оседлала коней и выступила в путь. Горожане, выглядывая из ворот и окон, провожали тревожными взглядами черный стяг своего воинственного князя с золотым ликом архангела Михаила, промелькнувший по улицам в сторону ворот.

Стражи на дубовой воротной башне глядели на стремительно удаляющийся по пыльной дороге конный отряд, блистающий на солнце металлическими шлемами и кольчугами, с поднятыми кверху копьями. Глядели и переговаривались:

— Полетел наш кречет татарву клевать!

— Не знают нехристи, на чей удел покусились. Скоро узнают!

Стражи переглянулись и оба враз усмехнулись с мстительным торжеством, ибо не понаслышке знали, как страшен в сече Владимир Андреевич! Как он беспощаден ко всякому врагу, а к татарам особенно!

* * *

Обратно в Серпухов дружина Владимира Андреевича вернулась через два дня, пригнав полсотни татарских лошадей и восьмерых пленников. Князь выглядел недовольным, поскольку большей части татарского отряда удалось ускользнуть, прихватив изрядный полон. Боярин Огневит Степанович на деле оказался трусоват и нерасторопен. Владимир Андреевич пожалел, что дал ему в «кормление» окраинную со степью волость.

«Проспал Огневит татарский набег ныне, проспит и завтра!» — сердито думал князь.

В таком-то мрачном настроении Владимир Андреевич сел обедать со своими ближними боярами.

— Крепко мы посекли татар на реке Воже в прошлом году, — молвил чернобородый боярин Думобрек, управляясь с куском жареной стерляди, — а в этом году на макушке лета татары опять к нам пожаловали! Выходит, напрасны были наши прошлогодние ратные труды!

— Не скажи, брат, — возразил Думобреку боярин Сновид. — Нынешние-то татары трусливее прошлогодних. Пришло татар из степи не менее тыщи, но не отважились они схлестнуться с небольшою нашей дружиной, удрали обратно в степь, как зайцы.

— Что с пленными будем делать? — обратился к князю боярин Вилорад.

— На потеху пустим, — прожевав гречневую кашу, ответил Владимир Андреевич. — Собаками травить будем.

— А может, выставить на поединок с одним из татар того злодея, что в порубе сидит? — с огоньком в глазах предложил Думобрек. — Зрелище получилось бы занимательное!

— Верно! — с азартом в голосе воскликнул рыжеусый Вилорад. — Ставлю три монеты серебром, что злодей выстоит в поединке с любым из татар.

— Принимаю твой заклад! — проговорил Думобрек, хлопнув своей пятерней по широкой ладони Вилорада.

Затем оба посмотрели на князя.

— Будь по-вашему, — милостиво кивнул Владимир Андреевич. — Стравим злодея Нелюба с пленными татарами, как волка со сворой псов. Поглядим, хватит ли Нелюбу лиха выйти живым из такого переплета.

Поскольку бросать слов на ветер Владимир Андреевич не любил, поэтому он устроил суд над Нелюбом, как и обещал горожанам. На княжеский суд был приглашен посадский староста Митрофан, который своими ушами услышал приговор Владимира Андреевича.

Приговор князя гласил: «Злодея Нелюба за все его неприглядные дела подвергнуть смертельному испытанию, а именно — сражаться на мечах поочередно с восемью пленными татарами».

Ради такой забавы с княжьего двора убрали все лишнее в клети и чуланы, освободив место пошире. Поглазеть на это зрелище пришло много имовитых горожан: кто с собой друга привел, кто пришел с сыном, кто с братом. Для гостей были поставлены скамьи полукругом, но не всем хватило места, чтобы сесть. Больше половины зрителей ожидали потехи стоя, образовав большой круг на дворе. Князь и его старшие дружинники уселись прямо на ступенях крыльца.

В центре двора, образовав еще один круг, встали полсотни гридней в кольчугах, при мечах и со щитами. В этот-то центральный круг княжеские челядинцы привели злодея Нелюба и одного из пленных татар. Обоим дали по мечу в руки.

Княжеский глашатай объявил условия поединка на русском и татарском языках. Победитель получает свободу, павший предается земле.

Низкорослый кривоногий татарин чуть пригнулся, набычился, злобно ощерив редкие кривые зубы. Его узкие глаза так и впились в Нелюба, который не спеша двинулся по кругу, поигрывая мечом. Татарин с громким воплем бросился на Нелюба, яростно рубя мечом. Все его торопливые удары Нелюб отбивал с мастерским хладнокровием. Татарин наседал. Нелюб все время пятился. Среди притихшей толпы зрителей не было слышно ни звука, лишь гремели клинки, высекая искры.

Внезапно татарин споткнулся и осел на колени, как подрубленный куст. Меч Нелюба поразил его прямо в сердце. С разинутым от изумления ртом татарин завалился на бок и испустил дух.

— Ай да злодей! — выкрикнул кто-то из зрителей. — Ловко уделал нехристя косоглазого!

Челядинцы за ноги уволокли убитого татарина на конюшню.

В круг втолкнули другого татарина — пошире в плечах и повыше ростом, на его круглой лысой голове с низким лбом отчетливо виднелся сабельный шрам.

— Ого! Этот нехристь уже меченный в сече! — пробасил огнищанин Годыба.

— Ставлю пять монет серебром на Меченого! — прозвучал голос боярина Думобрека.

— Ставлю столько же на злодея! — ответил ему боярин Вилорад.

На этот раз поединщики бились дольше. Татарин со шрамом превосходно владел мечом, был ловок и стремителен в движениях. Раз за разом он демонстрировал разнообразные приемы сабельного боя, то норовя выбить клинок из руки Нелюба, то пытаясь снести ему голову на замахе. Нелюб даже вспотел, отбиваясь от такого опасного противника. Уверовав в свое превосходство, татарин чуть ослабил внимание и мигом поплатился за это. Нелюб, изловчившись, отсек ему правую руку по локоть, а следующим ударом срубил татарину голову с плеч.

Лысая голова откатилась прямо к ногам зрителей, которые громко выражали свое восхищение столь мастерским ударом Нелюба.

По знаку князя против Нелюба вывели третьего соперника, молодого и тощего. Татарин был бос и обнажен до пояса. Озираясь по сторонам, как затравленный зверь, он недолго продержался против Нелюба, который убил его хорошо заученным уколом меча в сердце.

Четвертый соперник Нелюба оказался полнейшим неумехой. Он беспорядочно тыкал мечом перед собой, размахивал им с таким усердием, что стоявшим в охранении гридням приходилось закрываться щитами. Нелюб оглушил татарина ударом рукояти меча в лоб и потом заколол его, как колют коров на бойне.

Троих следующих противников Нелюб одолел также без особого труда, превосходя их ловкостью и мастерством.

И вот остался последний татарин. Он был высок и плотен, его черные брови срослись на переносье, нос был с небольшой горбинкой, напоминая клюв хищной птицы. Татарин был ранен стрелой в ногу, поэтому заметно хромал. Нелюб обрушивал на татарина удар за ударом, кружа вокруг него. Мечи звенели, сталкиваясь. Татарин умело отбивался. Один лишь раз он перешел в наступление и сразу же выбил меч из руки Нелюба. Тот не растерялся, налетел на татарина, стиснул его руками, как в тисках, и сломал ему шею.

Стоя над поверженным врагом, Нелюб шумно переводил дух с видом на совесть выполненной работы. В толпе зрителей звучал веселый гомон, симпатии подавляющего большинства людей были на стороне Нелюба.

Князь сошел с крыльца. Гридни подвели к нему Нелюба.

— Славно ты потешил нас, молодец! — с улыбкой промолвил Владимир Андреевич. — Слово мое крепко, можешь идти на все четыре стороны. Чем заниматься думаешь? Опять за старое примешься?

Нелюб почесал косматую голову заскорузлыми пальцами, не смея взглянуть в лицо князю.

— Просьба у меня к тебе, княже, — несмело вымолвил он. — Возьми меня в свою дружину. Идти мне некуда, село мое давно татары спалили. Из родни у меня лишь младший брат остался, но и тот мыкается в татарской неволе. Нету у меня ни жены, ни детей. Я и разбоем-то занимался от безысходности.

— Что ж, воин из тебя получится справный, — после краткой паузы проговорил Владимир Андреевич. — Пожалуй, я возьму тебя в свою дружину, Нелюб. Но и ты должен постараться, дабы оправдать мое доверие. Гляди, чтоб впредь не было от тебя никакого лихоимства!

Владимир Андреевич строго погрозил Нелюбу пальцем.

Не всем пришедшим поглазеть на потеху горожанам пришлось по душе такое решение князя. Однако, зная крутой нрав Владимира Андреевича, никто не осмелился высказать вслух свое недовольство.

* * *

Помывшись в бане, Нелюб получил из рук огнищанина пару новых красных сапог, суконные порты синего цвета и такого же цвета плащ, еще две рубахи: белую льняную с красным оплечьем и кожаную с нашитыми металлическими бляшками, такую рубаху воины надевают под кольчугу. Кроме того, Нелюбу выдали кожаные перчатки и красную шапку с загнутым верхом.

В оружейной гридничий Бакота выдал Нелюбу кольчугу, металлические наручи, красный овальный щит, заостренный книзу, меч, кинжал и копье. Попутно гридничий поведал Нелюбу, в чем состоит служба княжеских гридней в мирное время. Прежде всего гридни денно и нощно несут дозор на крепостных башнях Серпухова и вокруг княжеского детинца. Также гридни обязаны сопровождать князя при всяком его выезде из города. Они же сопровождают огнищанина и тиунов княжеских во время их поездок по окрестным селам и княжеским дворищам. Все свободное от охранной тяготы время гридни должны посвящать упражнениям с оружием и верховой езде. Обучали гридней и навыкам схватки безоружными против вооруженного противника.

На первое время, как всякого новичка, Нелюба определили в пешую сотню, над которой верховодил ворчливый седоусый Милонег.

Поначалу Нелюб относился к Милонегу с некой долей пренебрежения: мол, на старости лет тот подвизается в пешей дружине, приглядывает за новичками, так как ни на что более не годен. Однако уже через несколько дней мнение Нелюба о Милонеге резко поменялось. Оказалось, что старик Милонег и на мечах бьется лучше всякого молодого ратника, и дротик кидает в цель вернее, и против ножа запросто с голыми руками выстоит. Помимо всего этого, Милонег был сведущ во врачевании, умел кровотечение останавливать, вывихи вправлять, зубную боль лечить.

Кормили гридней три раза в день. В скоромные дни потчевали их мясной похлебкой или кашей с кусочками мяса. В постные дни давали рыбу, вареные овощи, мед и, опять же, различные каши, сваренные на воде. Хлеба всегда было вдоволь. По праздникам князь выставлял своим дружинникам хмельное питье, ячменное пиво или медовуху.

Жалование выдавали раз в месяц, если не было войны. Простой дружинник получал десять-двенадцать серебряных монет, как правило, арабской или европейской чеканки. Своих монет в ту пору на Руси еще не чеканили. Вместо монет на Руси имели хождение маленькие рубленые кусочки серебра с клеймами различных городов. Десятский получал двойное жалование простого воина. Сотник имел тройное жалование. Гридничий и огнищанин имели двойное жалование сотника.

Получив свое первое жалование княжеского гридня, Нелюб даже слегка растерялся. С такими деньгами он мог купить неплохого коня или пять коров, мог купить целый воз зерна, мог одеться с головы до ног в самое лучшее! Сам не зная, что ему надо, Нелюб отправился на торжище, привесив кошель с деньгами к поясу. Он шагал по улице, лихо заломив шапку, взбивая пыль красными сапогами. Прохожие уступали Нелюбу дорогу, сразу узнавая в нем княжеского гридня; такой плащ, такие сапоги и шапка имелись только у гридней серпуховского князя.

Прочие гридни сторонились Нелюба, зная об его темном прошлом, потому-то он и шел на торг один, а не в компании с дружинниками.

На многолюдной торговой площади Нелюб сначала потолкался в ряду, где торгуют добротной одеждой, потом пробрался туда, где продают оружие и воинские доспехи. Ему было почему-то жаль тратить полученные от князя деньги. С серебром в кошеле Нелюб чувствовал себя как-то уверенней и независимей. Он теперь не простой человек, но почти знатный муж! Через год-другой станет Нелюб десятником, затем сотником, эдак он и в ближайшие подручные князя выйдет!

Вдруг в пестрой толпе Нелюб узрел миловидное женское лицо, плотно обтянутое белым платком. Будто какая-то неведомая сила увлекла Нелюба вслед за миловидной незнакомкой, которая шла, покачивая бедрами, между торговыми рядами с корзинкой в руке. Платье на ней было длинное, не приталенное, из темно-зеленой узорной ткани, оно мягко облегало ее красивую статную фигуру. Встав неподалеку, Нелюб смотрел, как незнакомка в одном месте покупает соль, потом в другом месте покупает сушеный горох. Наконец незнакомка купила все что хотела и выбралась из шумной толчеи базара на узкую тихую улицу, которая уходила к крутому берегу реки Нары и далее, к бревенчатой городской стене, протянувшейся над рекой.

Нелюб догнал незнакомку и зашагал рядом с нею с таким видом, будто им было по пути.

— Припекает сегодня, однако, — как бы невзначай обронил Нелюб, сбоку поглядывая на женщину. — Душно как-то с самого утра. Не иначе к грозе.

— Грозы не будет, а вот дождик, скорее всего, побрызгает, — заметила женщина и тоже взглянула на Нелюба: — Вот увидишь.

Нелюб только сейчас разглядел, что незнакомка явно постарше его, не намного, года на три-четыре, и все же это обстоятельство почему-то приглушило в нем его извечную самоуверенность. От незнакомки так и веяло телесным здоровьем, ее нетронутая загаром кожа на лице отливала нежной белизной, ее большие синие очи сверкали, когда в них попадал луч солнца. Алые уста ее имели красивый росчерк, темно-русые брови ее своим плавным изгибом придавали благородного очарования ее очам, затененным длинными изогнутыми ресницами.

— Меня Нелюбом кличут, — сказал гридень.

— Какое чудное имя! — улыбнулась незнакомка.

— Крикливым я был во младенчестве, — пояснил Нелюб, — поэтому отец с матушкой и нарекли меня таким именем.

Женщина свернула в переулок и задержалась на месте, видя, что и случайный попутчик ее намерен последовать за ней.

— Не ходи за мной, — предостерегла она, глядя в глаза Нелюбу. — Порченая я, не гляди, что красива.

— Как это, порченая? — не понял Нелюб. — Хворая, что ли?

— Не хворая, а гулящая, — с серьезным лицом проговорила незнакомка. — Блудом я промышляю. Уразумел?

Нелюб молча кивнул, но уходить не собирался.

— Мужа моего татары убили, брата тоже, — коротко поведала женщина, — отец от болезни помер. Матери своей я не помню. Выживаю как могу. У меня ведь своих двое детей и еще родная племянница с нами живет.

— По одежке твоей не скажешь, что ты бедствуешь, — заметил Нелюб.

— Так я же за немалые деньги собой торгую, благо телесными прелестями Бог меня не обидел, — промолвила незнакомка, и тень надменной усмешки промелькнула по ее губам. — Вот отцветет моя красота, тогда и перестанут богатые молодцы на меня облизываться. Пока же нету отбою от желающих на блуд со мной.

— Я тоже могу заплатить тебе, красавица, — сказал Нелюб и покраснел.

Женщина взирала на Нелюба каким-то странным испытующим взглядом, словно пыталась проникнуть в его мысли.

— Хорошо, — с неким внутренним усилием сказала она. — Приходи сегодня вечером на это место. С тебя я возьму две серебряные монеты. До вечера, Нелюб! — добавила незнакомка и не спеша двинулась в глубь узкого переулка.

— Постой! — окликнул ее Нелюб. — Как звать-то тебя?

— Домашей нарекли, — на ходу обернулась незнакомка и помахала Нелюбу рукой, обтянутой длинным темно-зеленым рукавом.

«Домаша», — повторил про себя Нелюб и улыбнулся, сам не зная чему.

* * *

Город Серпухов был заложен еще при князе Данииле, сыне Александра Невского, как укрепленный острог на левобережье Оки, близ впадения в Оку реки Нары. При Иване Калите Серпухов разросся до удельного града, заняв весь высокий мыс при впадении речки Серпейки в Нару. От речки Серпейки город и получил свое название — Серпухов.

Иван Калита завещал Серпухов младшему из своих сыновей Андрею вместе с городком Боровском. Князь Андрей Иванович умер до срока вместе со старшим братом Симеоном Гордым в год великого мора. Спустя девять дней после смерти Андрея Ивановича появился на свет второй из его сыновей, которого нарекли Владимиром и которому впоследствии достался отцовский удел после скоропостижной кончины старшего брата.

Когда князь Владимир Андреевич возмужал, то он первым делом заменил сосновые стены Серпухова на дубовые, значительно расширив территорию детинца и включив в кольцо стен не только возвышенность над Серпейкой, но и низину до самого берега реки Нары. Там, где раньше был старый посад, ныне раскинулись городские кварталы, а новый посад образовался на другом берегу Серпейки и вдоль реки Нары по дороге на Боровск и Москву.

Переулок, где Домаша назначила встречу Нелюбу, лежал в той части Серпухова, что называлась Нижним Градом. Здесь проживал в основном ремесленный люд, разбитый по старинке на цехи, именуемые сотнями. Самыми многочисленными в Серпухове были цехи гончаров, кожевников и оружейников. Покойный супруг Домаши был гончаром, как и его отец и братья. Только ныне мужнина родня не желала признавать Домашу своей родственницей, зная, каким образом она зарабатывает себе на жизнь.

— Свекор мой сам на меня облизывался, еще когда муж мой жив был, — рассказывала Домаша Нелюбу, ведя его за собой по тропинке вдоль крепостной стены. — А когда увалень мой сгинул в сече, тогда свекор мой и вовсе без стеснения начал руки ко мне тянуть. Пришлось на место его поставить, лицо ему слегка подпортив. — Домаша коротко рассмеялась, сверкнув белыми ровными зубами. — Свекор не простил мне этого, до сих пор злобу на меня копит!

— Куда мы идем? — поинтересовался Нелюб, видя, что Домаша вывела его к небольшим воротным створам, выходившим к реке Наре.

В этом месте, за стеной, находилась пристань, куда причаливали грузовые суда со строительным лесом, камнем, песком и щебнем. Поскольку всяким большим строительством в Серпухове заведовал князь, то и пристань эта называлась Княжеской.

— К реке мы идем, — с лукавой улыбкой ответила Домаша. — Русалок ловить будем. Не боишься?

— С тобой не боюсь, — ответил Нелюб и тоже улыбнулся.

Пройдя полукруглую арку ворот, Домаша и ее спутник стали спускаться к речному берегу, где на мелководье приткнулись в ряд длинные плоскодонные лодки. Там же на дощатых мостках женщины, стоя на коленях, полоскали в реке постиранную одежду. Звонкие женские голоса сливались с громкими шлепками бросаемых на водную гладь тяжелых намокших рубах и покрывал.

На западе за кромкой леса виднелся багряный краешек закатного солнечного диска. Теплый благостный вечер окутывал землю, удлиняя тени на узких улицах Серпухова.

Домаша прошла мимо пристани и лодок, обогнула угловую башню. Тропинка, идущая от пристани, заворачивала к другой башне, но Домаша сошла с нее и уверенно направилась в прибрежные ивовые заросли. Нелюб не отставал от Домаши ни на шаг.

Возле корявого изогнутого ствола древней ветлы Домаша остановилась и стянула с себя через голову длинный голубой сарафан. Затем она сняла с себя исподнюю рубашку и белый повой, аккуратно складывая все это на изгиб ствола. Нелюб стоял столбом, не отрывая взора от обнажающейся Домаши.

Она же не смотрела в его сторону.

И только снимая с ног свои изящные чеботы, Домаша взглянула на Нелюба, словно вдруг вспомнила про него.

— Раздевайся, чего застыл как неживой! — промолвила она без всякого смущения в лице и голосе.

Нелюб торопливо избавился от одежд, небрежно бросая их на ту же изогнутую ветлу.

Медленно пятясь от него сквозь заросли, Домаша молча манила Нелюба за собой, таинственно улыбаясь. Нелюб двинулся за нею, словно завороженный прелестью ее улыбки и мановениями ее руки. Они вошли в воду и поплыли рядом на середину реки, блестящие струи которой уже погасли, укрытые тенью надвигающейся ночи. Домаша оказалась ловкой пловчихой. Уверенно взмахивая сильными руками, она обогнала Нелюба, устремившись к противоположному берегу, где расстилались пойменные луга.

Преодолев простор быстрой Нары, Нелюб изрядно запыхался. Он еще только выходил из реки, весь облитый влажным блеском, а Домаша уже сидела, поджав колени, в густой траве на низком берегу. Она поднялась, едва Нелюб подошел к ней. По ее глазам Нелюб сразу понял, что она сгорает от нетерпения, как и он сам.

Простор широкого вольного луга с травой по пояс укрыл в своих душисто-зеленых дебрях два нагих тела, слившихся воедино на закате дня. Сердце Нелюба бешено колотилось в груди. Он был упоен этой близостью, почти опьянен красотой Домаши и тем блаженством, что она ему подарила. Черты ее прекрасного, чуть раскрасневшегося лица, обрамленного смятыми стеблями трав и полевых цветов, казались Нелюбу в эти минуты самыми совершенными на свете. Он нежно прикасался губами к этим красиво очерченным женским устам, к точеному носу, к изогнутым бровям, выдавая этими поцелуями все, что таилось в глубине его души.

Тьма сгущалась. Уже не было слышно голосов на реке. Лишь по временам слышался шелест камыша на ветру.

Обратно Домаша и Нелюб плыли уже не спеша. Они одевались, стоя спиной друг к другу и слыша, как накрапывает мелкий дождь по скрывающей их листве густого ивняка. Потом они сидели рядышком на изогнутом стволе старой ветлы, пережидая дождь. Их окружала таинственная тишина; чтобы не нарушать ее, они переговаривались шепотом.

— Дождь все же прошел, как ты и предрекала, — заметил Нелюб, крепко обняв Домашу за плечи.

— Расскажи мне о себе, — попросила Домаша.

— Невеселая это история, — вздохнул Нелюб.

Он без утайки поведал Домаше, как осиротел в шестнадцать лет и подался в разбойники, поскольку не хотелось ему гнуть спину ни на князя, ни на боярина. К какому-либо ремеслу у Нелюба тяги тоже не было. Зато оружие Нелюб любил с детства, умел мастерить луки и стрелы, ножи ловко в цель метал. Воровством и грабежом промышлял Нелюб десять лет. Но недавно в судьбе Нелюба свершился резкий поворот.

— Ныне я — гридень княжеский, а с прошлым покончено навсегда, — решительно промолвил Нелюб, подводя итог сказанному.

Домаша негромко засмеялась, теснее прижимаясь к Нелюбу.

— Ты чего? — спросил Нелюб.

— Чудно получается, — ответила Домаша. — Повстречались двое: вор и блудница…

— Мы были ими до этой встречи, — возразил Нелюб, — а теперь я уже не вор и ты — не блудница.

Глаза Домаши, большие и близкие, таинственно блестели во мраке.

Нелюб обхватил Домашу за талию, ее рука легла ему на плечо. Глядя глаза в глаза друг другу, они сближали свои уста, повинуясь трепетному волнению, охватившему их. Дыхание у них становилось учащеннее, сливаясь и растворяясь в долгом страстном поцелуе, соединившем не только их губы, но и сердца.

Глава вторая Прохор, сын кузнеца

До татарского набега в Хмелевке было шестьдесят дворов, проживало там разного люду от мала до велика более трех сотен человек. Самым известным из хмелевских смердов был кузнец Данила. Не только из-за ремесла своего, в любом хозяйстве необходимого, получил известность коваль Данила среди своих односельчан. На диво красива была жена у Данилы, которую он умыкнул где-то под Ржевой, когда ратоборствовал в войске московского князя Ивана Красного. Жена родила Даниле двух сыновей и дочь-красавицу. Из всех сельских девиц дочь Данилы была самая статная и пригожая.

После татарского набега в Хмелевке осталось меньше тридцати дворов, остальные сгорели дотла. Татары были злы на русичей за свое прошлогоднее поражение на реке Воже, поэтому жгли все избы и строения подряд. В полон татары захватили из сельчан Хмелевки около тридцати девушек и молодых женщин. Среди пленниц оказалась и дочь кузнеца Данилы — Настасья. Сам кузнец, отбиваясь от татар, получил тяжкие раны. Жена его Михайлина и оба сына успели вовремя в потайной погреб схорониться. Избу кузнеца татары спалили огнем, а кузню, стоявшую на отшибе, сжечь не успели, торопясь поскорее убраться восвояси.

Когда беда миновала, старший сын кузнеца Прохор объявил матери, что намерен разыскать сестру и вернуть ее из плена домой.

— Что ты сможешь сделать один в стране незнаемой? — испугалась за сына Михайлина. — И Настасью не отыщешь, да и сам пропадешь! Сиди уж дома, храбрец!

Прохор сделал вид, что покорился матери, но несколько дней спустя, видя, что отец пошел на поправку, он тайком ушел из Хмелевки в Серпухов. Младшему брату Прохор сказал, что не задержится в Серпухове, а пойдет дальше, в Коломну. Прохор намеревался в Коломне прибиться к какому-нибудь торговому каравану, идущему с Руси в Орду. Прохор был уверен, что всех пленниц татары повезут в Сарай на невольничий рынок. Там-то, в Сарае, Прохор и надеялся разыскать сестру.

Данила, лежа на постели в наскоро вырытой землянке, сказал жене:

— Тебе же ведомо, какой норов у Прошки. Настойчив он в любом деле. Пущай попытает счастья в чужих краях! Не отыщет Настасью, так хоть на мир поглядит.

— Прохору всего-то девятнадцать лет, — сокрушалась Михайлина, — не по силам ему такое опасное дело!

— Не скажи, милая! — возразил супруге кузнец. — Московский князь Дмитрий Иванович в девять лет на отцовский стол сел, а в одиннадцать в Орду за ярлыком ездил. В тринадцать лет князь Дмитрий войско возглавил в войне с суздальским князем, а в шестнадцать уже женился.

— Подле князя Дмитрия с младых его лет неотступно бояре отцовские находятся, верные да смысленые, — сказала Михайлина, — а кто нашему Проше пособит в столь трудном начинании? Он-то один как перст.

— Всюду добрые люди есть, — промолвил Данила. — Да и Прошка не глуп, из любой напасти вывернуться сможет. Я же бывший воин, милая. Сумел и сыновей своих кое-чему обучить.

Глава третья Настасья

В то злосчастное утро Янина, жившая по соседству, сговорила Настасью пойти за земляникой в дальнюю дубраву над Окой. Намедни в той дубраве побывали многие девицы и отроки хмелевские, ходившие туда спозаранку большой ватагой. Так, все вернулись в село с полными туесами спелых ягод. Янина рассказала об этом Настасье с глазами, полными восторга и восхищения.

— Лето ныне ягодное выдалось, а мы с тобой по ягоды еще ни разу в лес не выбирались, — попеняла подруге Янина.

Янину отец с матерью отпускают куда угодно и одну, и с ватагой молодежи. У них в семье дети подрастают, как трава на лугу, без особого догляду, без всяких запретов. Янина была самая старшая, так ее родители и вовсе ни в чем не притесняют. У Настасьи в семье было совсем иначе. Братья ее росли под строгим отцовским оком, и ее мать воспитывает в строгости. Настасья не без труда уговорила мать отпустить ее в лес за ягодами, приврав, что идут они не с Яниной вдвоем, а целой гурьбой девичьей.

Покуда Янина и Настасья добрались до ягодной дубравы, вымочили в обильной росе подолы своих длинных летников. Янина шагала по высокому травостою босиком. Настасья же была, как обычно, в легких кожаных чирах. Босой она никогда не ходила, так как родитель ее часто дарил любимой дочери удобную обувку на любое время года.

Девушки только-только углубились в редкий лес, как вдруг заметили среди деревьев мелькающие силуэты скачущих всадников в мохнатых шапках, с колчанами стрел за спиной. Всадников было очень много, и вся эта конная лавина стремительным наметом катилась со стороны Оки, серебристые воды которой виднелись в низине за густыми зарослями ольхи и ивы.

Янина враз побледнела и громко прошептала, схватив Настасью за руку:

— Татары! Бежим, подруга! Скорее!

Девушки заметались, не зная, куда бежать и где спрятаться. Татарские конники были повсюду. Янина предложила Настасье забраться на дерево и выждать, когда враги проскачут мимо. Подруги стали выискивать дуб покряжистей, и тут-то прямо на них выехали четверо узкоглазых татар на низкорослых пегих лошадях с длинными гривами.

Янина, отшвырнув корзинку, кинулась наутек. За ней погнался один из татар.

Настасью, остолбеневшую от страха, сильная вражеская рука схватила за косу, приподняла над землей и швырнула поперек седла.

Вскоре в таком же положении оказалась и Янина, не успевшая убежать далеко. Поскольку Янина кусалась и царапалась, как дикая кошка, то поймавший ее татарин связал ей руки за спиной узким кожаным ремнем.

Так Янина и Настасья стали пленницами. Татары перевезли их по броду на другой берег Оки и оставили в своем обозе под присмотром обозных слуг. Подруг связали за локти спина к спине и швырнули их внутрь двухколесной крытой повозки. Лежа на боку, Янина и Настасья слышали рядом веселые голоса татар, шумное дыхание и всхрапывания многих сотен запасных лошадей, пасшихся вокруг.

Вскоре из-за Оки, с русского берега, стали возвращаться конные сотни татарского отряда, отягощенные добычей. Татары пригнали коров и лошадей, привезли больше полусотни новых пленниц. Когда повозку затрясло на ухабах, Янина и Настасья догадались, что татары уходят обратно в степь. К ним в повозку втолкнули еще одну их подружку, шестнадцатилетнюю Милаву. Она была заплакана и до смерти напугана, один рукав ее длинного льняного платья был оторван. Милава вся была вымазана сажей, поскольку пряталась в печи, но татары отыскали ее и там. На глазах у Милавы татары зарубили саблями ее отца и брата. Потрясенная этим страшным зрелищем, Милава плакала навзрыд и никак не могла успокоиться.

То, что на хвост татарского отряда навалилась русская рать, стало понятно по той спешке, с какой татары побросали повозки и угнанный скот, стремясь поскорее уйти подальше в степную даль. Всех пленниц татары посадили на коней. Янина и Настасья опять оказались вместе, их взгромоздили на пузатого неоседланного чалого конька. Сидевшая впереди Янина держала в руках поводья, Настасья, сидевшая сзади, держалась за талию подруги. Пузатый мерин трусил вихляющей рысью, девушкам стоило немалого труда не свалиться с него.

Татары огибали холмы, спускались в овраги, путая следы. Пленницы сильно замедляли движение татарского отряда. Чтобы задержать погоню, то в одном месте, то в другом от татарской орды отделялись большие группы конников, устраивая засады в рощах и лощинах.

Когда непривычные к долгой скачке пленницы стали валиться от усталости с лошадиных спин в густую степную траву, татарам пришлось устроить привал. В тени небольшой рощи, на берегу веселого ручья, татарский отряд переждал полуденный зной, дождался своих отставших воинов. Затем татары двинулись дальше, все время заворачивая к югу. Уже в сумерках татары миновали видневшиеся вдалеке валы и стены двух пограничных рязанских городков. На ночлег орда остановилась в излучине какой-то степной речушки.

На этой ночной стоянке татарин, пленивший Янину, пожелал совокупиться с нею. Янина сопротивлялась изо всех сил и расцарапала насильнику лицо. Рассвирепевший татарин отхлестал Янину плетью, потом отдал ее на потеху своим дружкам. Янину раздели донага, положили ей на плечи короткое копье, привязав к нему ее руки на запястьях. Два воина держали с двух сторон копье таким образом, чтобы привязанная к копейному древку Янина все время находилась в согнутом положении. Третий воин подходил к Янине сзади и, приспустив штаны, утолял свою похоть. Янина стонала и вырывалась как могла. Вскоре она затихла, теряя силы и беззвучно плача.

Насилуя Янину, татары громко восхищались ее широкими бедрами, тонкой талией, пышной грудью. Каждый очередной насильник норовил похлопать Янину по спине и ягодицам, помять жадными пальцами ее белые округлые груди с упругими розовыми сосками. Восемь татарских воинов утолили свою похоть, один за другим терзая тело беспомощной Янины. Девятым был тот, кто считал Янину своей собственностью.

Это был дородный кривоногий татарин с лысой головой и крепкой шеей, тонкие черные усы и маленькая бородка обрамляли его рот, в левом ухе у него торчала золотая серьга. По дорогому оружию и властной манере держаться было видно, что это военачальник, хоть и небольшого ранга.

Вгоняя в Янину свой детородный жезл, лысый десятник блаженно постанывал, запрокидывая голову назад и закрывая глаза. Своим крепким телосложением и размерами детородного органа этот татарин напоминал Настасье быка. Ей, прожившей в деревне все свои семнадцать лет, не раз приходилось видеть, как бык покрывает корову.

Когда Янину освободили от пут и привели туда, где в окружении стражи сидели на траве прочие пленницы, она еле стояла на ногах. Ее спина, плечи и руки были покрыты кровавыми рубцами от плетки, из растерзанного лона несчастной по внутренней стороне бедер стекали тонкие струйки крови и мутные сгустки густого мужского семени.

Янина повалилась на траву рядом с Настасьей, укрывшись своим разорванным надвое летником.

— Вот и сходили за ягодами, подруга, — прошептала Янина, улыбнувшись Настасье искусанными в кровь губами. — Прости меня, Настя. По моей вине и ты оказалась в неволе.

Настасья склонилась и прижалась своей щекой к щеке подруги, слезы, покатившиеся у нее из глаз, слились с такой же соленой влагой, пролившейся из очей Янины.

Глава четвертая Эмир Бетсабула

Все эмиры в Золотой Орде делились на придворных и походных. Придворные эмиры занимались дворцовыми делами: встречались с иноземными послами, заседали в диване, осуществляли надзор за законностью, собирали налоги в казну, сами ездили в качестве послов в соседние государства.

Походные эмиры непременно командовали войском, чаще всего это были дальние потомки монгольских нойонов и половецких беков, давно утратившие свои корни и вместо родоначальников ставшие ядром той полукочевой аристократии, которая вот уже полвека меняет ханов на троне Золотой Орды.

Изначально эмиры являлись наместниками областей после преобразований хана Узбека, отменившего деление Золотой Орды на улусы, как было заведено еще ханом Батыем. Улусная система довела Золотую Орду до того, что хан практически лишился власти на местах и не имел возможности контролировать сбор налогов. Полусамостоятельные улусные князья усилились настолько, что некоторые из них пожелали отделиться от Золотой Орды, а некоторые возжелали сами занять ханский трон.

Новая система управления на местах на некоторое время укрепила положение Золотой Орды. Эмиры не имели права передавать по наследству вверенные им области, но у них оставалось право набирать и содержать войско. Благодаря войскам эмиры-наместники добились права передавать свою должность по наследству, что, по сути дела, давало им возможность передавать по наследству и войско, и вверенные им земли.

Со временем самовластие походных эмиров превзошло былое могущество улусных князей. Эмир Мамай после женитьбы на дочери хана Бердибека обрел титул гурлень, то есть ханский зять. Этот титул давал Мамаю большие права, за исключением права на трон. Претендовать на ханский трон могли лишь лица, принадлежавшие к золотому роду чингисидов по мужской линии. Из всех походных эмиров Мамай был самым могущественным. Он правил Золотой Ордой от имени ханов, которых сам же и сажал на царский трон в Сарае.

Набег на земли серпуховского князя осуществил эмир Бетсабула. Он служил золотоордынскому хану Мухаммед-Булаку, ставленнику Мамая. До этого Бетсабула был на службе у грозного Арабшаха, который создал в Мордовии собственный независимый улус.

Воспользовавшись случаем, когда царевичи из Синей Орды грызлись из-за трона в Сарае с потомками хана Узбека, Арабшах сам утвердился на ханском троне на целых три года. Многие походные эмиры были тогда возмущены такой наглостью Арабшаха и пытались силой изгнать его из Сарая, но одолеть Арабшаха было непросто. Он всегда нападал первым и затем преследовал врага до полного уничтожения.

Мамай изгнал Арабшаха из Сарая, переманив к себе его лучшие войска. Тогда-то эмир Бетсабула и переметнулся к Мамаю, который действовал от имени Мухаммед-Булака, внука Узбека. Мамай вознамерился возродить былое могущество Золотой Орды, принудить русских князей опять платить дань, которая не поступала в Орду вот уже восемь лет. Литва постепенно прибирала к рукам земли по Десне и Сейму и тоже больше не платила дань Орде. В Средней Азии Золотая Орда окончательно утратила Хорезм.

Замысел Мамая одобряли многие походные эмиры, понимавшие, что Мухаммед-Булак — это всего лишь кукла на троне. Мухаммед-Булак был не способен на великие дела. Это было по плечу только Мамаю.

Мамай решил начать с усмирения возвысившейся Руси, отправив в набег на Москву большое войско под началом мирзы Бегича. Однако этот поход завершился полнейшей неудачей. Московский князь Дмитрий Иванович в битве на реке Воже наголову разбил татарскую конницу. В сражении пал сам Бегич и несколько эмиров.

Мамаю стало понятно, что с наскока с наспех набранным войском Русь уже не одолеть. К войне с Русью нужно готовиться тщательно и основательно.

Отправляя в набег эмира Бетсабулу, Мамай преследовал двоякую цель. Во-первых, разведать броды на Оке к западу от Коломны, прощупать, каковы там русские дозоры. Во-вторых, подразнить горячего серпуховского князя с намерением вынудить его на ответный набег на мордовский улус Арабшаха. От Оки до реки Суры, на одном из притоков которой стоит укрепленный град Наровчат, ставка Арабшаха, было рукой подать. Разбитый Мамаем Арабшах уже не представляет серьезной угрозы, но от него вполне возможно ожидать подлого удара в спину. Потому-то Мамаю хотелось уничтожить Арабшаха мечами русичей.

Бетсабула в точности исполнил повеление Мамая. Взяв полон за Окой, он без промедления повернул обратно в степь. На переправе хвост его конного отряда изрядно потрепали дружинники серпуховского князя, свалившиеся как снег на голову. В верховьях Дона Бетсабула напоролся на сторожевой отряд елецкого князя. И опять русичи посекли татар. Бетсабула так и не смог собрать своих рассеявшихся людей и добирался до Сарая всего с четырьмя сотнями воинов.

Вылазка Бетсабулы лишний раз убедила Мамая, что окрепшие русские княжества способны огрызаться. Малыми наскоками Русь не привести к покорности, а на большой поход войск у Мамая пока не хватает. Не все походные эмиры признают его верховенство. В Булгаре сидит эмир Хасан, который сам себе господин. В низовьях Волги, в Ас-Тархане, укрепился эмир Хаджи-Черкес. В Мордовии затаился до поры до времени дерзкий Арабшах. К тому же исходит угроза от Синей Орды, где имеются царевичи-огланы, претендующие на ханский трон в Золотой Орде.

В Сыгнаке, столице Синей Орды, неожиданно скончался Урус-хан, который в недалеком прошлом уже приходил с войском на берега Волги. Ему удалось разбить Мамая, только-только изгнавшего из Сарая Арабшаха. Урус-хан не смог закрепиться в Сарае, поскольку в Синей Орде начались смуты, и он был вынужден спешно вернуться в Сыгнак, где и нашел свою смерть.

Для Мамая это было большой удачей. Урус-хан обладал немалым полководческим даром, это был очень опасный противник.

Кое-кто из золотоордынских эмиров поддерживал Мамая лишь на словах и явно не рвался сражаться за его интересы. Мамаю приходилось лавировать, привлекая на свою сторону колеблющихся и ублажая подарками и обещаниями тех, кто уже примкнул к нему, но пока не спешил выполнять его приказы.

Эмиру Бетсабуле Мамай доверял больше, чем прочим эмирам из своего окружения. Это доверие зиждилось на том, что Бетсабула всю свою жизнь кого-нибудь предавал, стремясь из низов подняться до верхушки ордынской знати. На Бетсабулу имели зуб несколько могущественных эмиров, еще когда он служил Арабшаху. Предав и Арабшаха, Бетсабула поставил себя в крайне шаткое положение. Мало того что он получил прозвище «Перекати-поле», на него смотрело косо все окружение Мухаммед-Булака. Только милость Мамая позволяла Бетсабуле находиться в свите хана и покуда не опасаться за свою жизнь.

Глава пятая Мамай

В одной из восточных хроник сохранилось такое описание Мамая: «Росту он был небольшого, к тому же хром на одну ногу. Лицом желт, телом сух и сутул. Зубы имел редкие и кривые. Над левой бровью имел шрам, отчего левый глаз у него был более узок, чем правый. Борода у него была очень редкая, как и усы. Голову он брил наголо, так как рано начал лысеть. Говорят, после каждой своей победы Мамай напивался вина сверх меры. В это трудно поверить, помня о том, что этот человек не пощадил родного сына, когда тот в походе продал торговцам свою саблю, чтобы купить вина. Мамай был скуп с друзьями и родственниками, но щедр со слугами и телохранителями, ибо первые, по его же словам, не единожды предавали его, а вторые не предавали никогда. У него было много женщин в гареме; он был падок на женскую красоту. Во всех походах Мамай возил свой гарем с собой. Не всех своих недругов Мамай превосходил храбростью и жестокостью на поле битвы, зато в умении хитрить он первенствовал над всеми».

Ставка Мамая находилась в степи в одном переходе от Сарая. В летнюю пору Мамай всегда кочевал со своими стадами и конными отрядами по вольным равнинам в междуречье Волги и Дона. Места его излюбленных летних кочевок были близ устья Дона и на реке Маныч. Однако в нынешнее лето орда Мамая кружила по степям близ волжской луки, там, где излучина Дона подходит ближе всего к Волге-реке. В этом месте с давних-давних пор находился длинный волок, по которому торговые гости перетаскивали свои суда и товары с донского водного пути на волжский и обратно.

Эмир Бетсабула со своим поредевшим отрядом подошел к ставке Мамая, когда горячее солнце уже садилось за известковые утесы на другом берегу Волги. Бетсабула поразился обширности Мамаева стана. Тысячи шатров и кибиток пестрели в степи, между ними сновали многие тысячи воинов, занятые своими делами, дымили тысячи костров, дым от которых, поднимаясь в бледно-голубые небеса, образовал громадный сизый шлейф, издали напоминавший темное длинное облако. По этому дымному облаку Бетсабула и отыскал стан Мамая, все время двигаясь вдоль Дона на юг.

С первого взгляда на этот огромный военный лагерь Бетсабула понял, что Мамай всерьез готовится к большому походу на Русь. Грандиозность замысла Мамая прозвучала и в его словах, обращенных к Бетсабуле при встрече с ним.

— Я сам поведу татарские тумены на Москву и Владимир, — сказал Мамай. — Это будет для русов повторением Батыева нашествия. Всех безмерно возгордившихся русских князей я истреблю! Города их выжгу огнем! Невольничьи рынки Сарая, Кафы и Таны наполнятся русскими рабами. Все сокровища Руси окажутся в моей казне. Я обложу русов данью, какую они платили Орде при хане Берке. Вот тогда-то на Руси надолго запомнят Мамая, как помнят Батыя до сих пор!

Мамай стал расспрашивать Бетсабулу о подходах к реке Оке западнее Коломны.

Бетсабула рассказал Мамаю о бродах, которые он обнаружил на Оке близ Серпухова. Он тут же выразил недоумение: мол, зачем так сильно отклоняться к западу, ведь от Серпухова гораздо дальше до Москвы, нежели от Коломны.

— Ежели повторять поход Батыя, то, по моему разумению, нужно двигаться сначала на Рязань, затем на Коломну и дальше — на Москву, — промолвил Бетсабула. — Это наиболее прямой и короткий путь. Хан Батый таким путем и вел свои тумены.

— Твоего разумения никто не спрашивает! — рассердился Мамай. — Разве ты мой советник? Разве ты равен мне? Твое дело — выполнять мои приказы! Войско на Русь поведу я, а посему мне решать, в каком месте переходить Оку.

Бетсабула смиренно склонил голову. Эта вспышка гнева Мамая дала понять ему, что хоть он и сидит в шатре повелителя Золотой Орды и пьет с ним кумыс из одинаковых золотых чаш, тем не менее беседовать с Мамаем на равных он не имеет права. Бетсабуле тут же вспомнились те из походных эмиров, которые в недалеком прошлом могли себе позволить разговаривать с Мамаем на равных. Где они теперь? Погибли кто от кинжала, кто от яда. В живых остался только эмир Коктай, но былого могущества у него больше нет, хотя он и возглавляет ханский диван.

— Я ценю тебя, Бетсабула, — смягчился Мамай, видя, что его собеседник побледнел от страха. — Потому-то я хочу дать тебе еще одно поручение. — Мамай сделал паузу и хитро подмигнул Бетсабуле: — Ближе к осени поедешь в гости к рязанскому князю Олегу. Заключишь с ним тайный договор от моего имени. Суть этого договора в том, что Рязанское княжество мои войска не тронут, но за это Олег должен стать моим союзником против московского князя Дмитрия.

Бетсабула понимающе закивал головой. Так вот по какой причине Мамай намерен идти на Москву в обход Рязани и Коломны! Мамай собирается сначала столкнуть лбами Олега и Дмитрия! И тут Мамай не может обойтись без своего извечного коварства.

— Я готов выполнить любое твое поручение, о владыка! — проговорил Бетсабула, вновь склонив голову.

Они сидели на мягких подушках напротив друг друга. Бетсабула был безоружен, на нем была запыленная дорожная одежда. Мамай был облачен в желтый шелковый халат с узорами в виде драконов, за поясом у него торчал кинжал. На голове у Мамая была круглая шапочка-тафья. Мамаю было чуть больше пятидесяти лет, но выглядел он значительно старше из-за нездорового цвета лица, глубоких морщин и привычки сутулиться.

Последнее время Мамая одолевали различные хвори, поэтому подле него постоянно находились лекари с какими-то снадобьями. Вот и во время этой беседы из-за ширмы вдруг бесшумно появился какой-то согбенный старичок с длинной седой бородой, в полосатом халате и с чалмой на голове. Он с поклоном протянул Мамаю неглубокую фарфоровую пиалу, из которой исходил запах отвара из каких-то трав.

— Опять ты суешь мне эту горечь! — Мамай недовольно взглянул на седобородого лекаря, но чашу с лекарством покорно взял. — Махмуд, а повкуснее снадобья у тебя есть?

— Все горькое и невкусное чаще всего полезнее для человека, в отличие от сладкого и вкусного, — невозмутимо ответил лекарь.

Мамай залпом выпил содержимое пиалы, его узкое морщинистое лицо скривилось от отвращения. Он запихал в рот целую горсть изюма и замахал на лекаря руками, веля тому убираться поскорее с глаз долой.

Махмуд опять отвесил Мамаю поклон и покорно засеменил обратно за ширму, которая отгораживала почти половину внутреннего пространства шатра.

— Хан переманил к себе почти всех моих лекарей, у меня остались лишь Махмуд и иудей Симха, — пожаловался Мамай. — Симха недавно упал с коня и сломал руку, так что он сам теперь больной. Приходится терпеть старика Махмуда, который потчует меня разной гадостью.

Бетсабула сочувственно покивал головой.

— Разве хан чем-то болен? — осторожно поинтересовался он.

— На вид Мухаммед-Булак здоров и крепок, но только на вид, — проворчал Мамай. — Он же безмозглый тупица! Не знает меры ни в еде, ни в хмельном питье, ни в утехах с наложницами. Отсюда все его недомогания. Кстати, друг мой, обязательно наведайся в ханский дворец. Напусти там туману для всего ханского окружения относительно моих дальнейших замыслов. — Мамай усмехнулся краем рта. — Говори всем, что я собираюсь воевать с Синей Ордой, что на Русь идти и не помышляю. А то, что тебя в набег на русские земли посылал, так это чтобы русов держать в страхе. Еще говори всем и всюду, что в замыслы мои входит разорить град Наровчат и взять Булгар под свою власть. Это хану понравится. Мухаммед-Булак не раз просил меня об этом.

Бетсабула робко напомнил Мамаю, что тот когда-то обещал ввести его в число ханских советников. Не пора ли это сделать?

— Вот съездишь в Рязань, друг мой, а там видно будет, — хитро улыбаясь, промолвил Мамай.

Глава шестая Мухаммед-Булак

После резни, устроенной Бердибеком при восшествии на ханский трон в Сарае, когда за один день было перебито около тридцати его родных и двоюродных братьев, а также все троюродные братья и внучатые племянники, после этой резни не осталось ни одного царевича из рода Узбека. Прямая линия потомков Бату-хана прервалась после бойни, учиненной Бердибеком. У самого Бердибека не было сыновей, одни лишь дочери. Когда зверства Бердибека утомили золотоордынскую знать, его самого удавили петлей в результате заговора. Смута, начавшаяся в Золотой Орде после убийства Бердибека, выносила наверх разных случайных отпрысков некогда могучих ханов, которые в лучшие времена никогда не принимались в расчет, поскольку были рождены не ханскими женами, а наложницами. Таким же сыном ханской наложницы был и Мухаммед-Булак, занявший трон в Сарае благодаря Мамаю.

Прибыв в Сарай, где у него был свой дом с обширным тенистым садом, Бетсабула уже на другой день получил повеление явиться во дворец пред ясные ханские очи.

Бетсабула отправился в ханские чертоги с тайной радостью в сердце. Роскошь, в какой жили золотоордынские ханы, пробуждала в Бетсабуле сильнейшую зависть и одновременно злость. Он видел, что за последние пятнадцать лет ханы менялись на троне почти ежегодно. Те из них, кто сам добивался трона, вроде Арабшаха и Урус-хана, действительно были похожи на истинных правителей. Все остальные оказывались на ханском троне по милости походных эмиров, таких, как Мамай. Эти марионеточные ханы лишь назывались владыками Золотой Орды, истинная власть была в руках у тех, кто возводил их на трон.

Вот и ныне на хана Мухаммед-Булака оказывают давление прежде всего те походные эмиры, которые группируются вокруг Мамая, и в последнюю очередь придворные эмиры во главе с беклербеком Коктаем. В ордынской чиновничьей иерархии беклербек считался старшим эмиром, в ведении которого находились все войсковые дела. Он же являлся главой дивана, ханского совета. Вторым по значимости в ханском диване был визирь, который распоряжался всеми денежными поступлениями в ханскую казну, становлением и смещением чиновников всех рангов.

Визирем при нынешнем хане был давний недоброжелатель Бетсабулы — эмир Бувалай.

Кое-кто в окружении Мухаммед-Булака полагал, что Бетсабула чуть ли не правая рука Мамая. По этой причине ханские вельможи приглядывались к Бетсабуле, частенько приглашали его во дворец, желая через него вызнать что-нибудь о сокровенных замыслах Мамая. Бетсабула умело делал вид, что он запросто вхож к Мамаю и пользуется полнейшим его доверием.

Вот и на этот раз, оказавшись в ханской канцелярии, Бетсабула чуть свысока поглядывал на ханских советников, которые во многом зависели от милости капризного Мухаммед-Булака, но все они вместе со своим ханом, по сути дела, были подвластны воле Мамая. Мамай редко появлялся в Сарае. Он не любил этот город, его душные пыльные улицы с извечной людской толчеей. Если хан желал видеть Мамая, то он сам ехал со своей свитой в его степную ставку.

Ближайший ханский совет — диван — состоял из четырех улусных эмиров. Эти эмиры, собственно, и управляли Золотой Ордой в мирное время ежедневно и ежечасно. Поскольку ханские советники были осведомлены, что Мамай стягивает к своей ставке войска, поэтому они в первую очередь интересовались у Бетсабулы, с кем Мамай собирается воевать, с Русью или Синей Ордой?

Бетсабула отвечал на все вопросы так, как ему велел Мамай. Мол, главная угроза для Золотой Орды ныне исходит из-за Яика от воинственной родни Урус-хана. За реку Яик Мамай и собирается вести войско будущим летом, но прежде ему нужно окончательно покорить отколовшийся Булгар и разорить мордовский улус Арабшаха.

Неожиданно визирь Бувалай предложил Бетсабуле пройти в ханские покои, где с ним желает побеседовать сам Мухаммед-Булак. Бетсабула в сопровождении Коктая и Бувалая прошел в то дворцовое крыло, где царили роскошь и нега среди настенных фресок, кисейных занавесок, мягких ковров, резных колонн и дорогой мебели.

В зале, куда пришел Бетсабула, сопровождаемый двумя эмирами, царила прохлада. Там возлежал на софе Мухаммед-Булак, похожий на жирного ленивого сурка. Одна полуголая рабыня подстригала ножницами ногти у него на ногах, другая рабыня, стоя на коленях подле софы, держала в руках серебряный поднос со сладостями.

В этом году Мухаммед-Булаку должно было исполниться тридцать лет. Его пухлое гладкое тело, белое, как у женщины, не истомленное ничем, кроме лени и всевозможных удовольствий, было небрежно прикрыто светло-зеленым шелковым халатом с широкими рукавами. Круглая бритая голова хана напоминала шар из слоновой кости. Узкие глаза-щелочки, светлые, еле заметные брови, маленький нос и небольшой рот — все это выглядело несообразно малым на столь широком лице. У хана были тонкие усы и маленькая бородка цвета выгоревшей на солнце травы. Матерью Мухаммед-Булака была рабыня-славянка, от нее-то он и унаследовал такую белокожесть тела и светло-русый оттенок усов и бороды.

— А, Бетсабула! — хан расплылся в приветливой улыбке. — Привет тебе! Иди сюда! Давненько мы не виделись с тобой.

Повинуясь жесту хана, Бетсабула присел на низенькую скамеечку. Оба его спутника так и остались стоять у него за спиной.

— Говорят, по воле Мамая ты ходил в набег на Русь, — промолвил Мухаммед-Булак. — Так ли это?

— Так, светлый хан, — ответил Бетсабула.

— Удачный ли был набег?

— О да, светлый хан.

— Тебе ведомо, что замышляет Мамай? Он же собрал в своей ставке тьму войска! — в голосе Мухаммед-Булака слышалось нескрываемое беспокойство.

— Мамай собирается сокрушить Синюю Орду, — сказал Бетсабула, — а для этого понадобится очень большое войско.

— Когда Мамай намерен пойти войной на Русь? — опять спросил Мухаммед-Булак. — От русских князей уже давно не поступает никакой дани.

— Не знаю, — Бетсабула пожал плечами. — Русь не столь опасна, как Синяя Орда.

Мухаммед-Булак обменялся выразительными взглядами с обоими улусными эмирами. Затем ошарашил Бетсабулу неожиданным вопросом:

— Мамай слишком зазнался! Он давно мне в тягость. Ты можешь убить Мамая?

Бетсабула вздрогнул. Что это — подвох или шутка?

— Говори смело, Бетсабула, — промолвил визирь Бувалай, усевшись на стул сбоку от него. — От твоего ответа зависит твое будущее. Убьешь Мамая — разом возвысишься и обогатишься!

— Мамай доверяет тебе, Бетсабула, — заговорил эмир Коктай, подходя к самому ханскому изголовью, чтобы Бетсабула мог видеть его лицо. — Тебе убить Мамая проще, чем кому бы то ни было. Подумай сам, чем ты обязан Мамаю? Мамай помыкает тобой, гоняет в набеги, держит тебя на коротком поводке. Сегодня ты ему нужен, так он делится с тобой добычей, а что будет завтра?

— Ты же не глуп, Бетсабула, — сказал Мухаммед-Булак, жестом повелевая рабыням удалиться. — Милость к тебе Мамая до поры… Даже меня — чингисида! — Мамай уничтожит не задумываясь, едва почувствует угрозу с моей стороны, так что говорить о тебе. Тебя Мамай может убить в любой момент просто за косой взгляд или неудачную реплику. Тебя устраивает такое неопределенное состояние?

— Нет, не устраивает, — неожиданно для самого себя выпалил Бетсабула. Его и самого уже посещали такие мысли.

— Значит, мы договорились, Бетсабула, — улыбнулся Мухаммед-Булак, при этом на его пухлых щеках образовались две ямочки, а узкие глаза сузились еще больше. — Заметь, мы не торопим тебя. Дело это опасное. Зато и награду получишь весьма достойную!

— Какую награду? — невольно вырвалось у Бетсабулы. — Об этом следует поговорить в первую очередь.

— Ну, бессмертие я тебе не обещаю и ханский трон тоже, — с иронией в голосе проговорил Мухаммед-Булак. — К примеру, могу отдать тебе в жены свою сестру. Могу сделать тебя визирем, если захочешь. Могу отдать тебе в управление город или целую область. Проси, чего хочешь.

От всего услышанного у Бетсабулы даже ладони вспотели. Вот он — предел его мечтаний! И если ради этого нужно убить Мамая, значит, так тому и быть! Этот сутулый желтолицый хромец и впрямь слишком зазнался!

— Я должен все обдумать, светлый хан, — волнуясь, произнес Бетсабула. — От твоих обещаний у меня слегка закружилась голова. Мамай очень осторожен и недоверчив, как камышовый кот. Его ведь уже пытались убить…

— Я знаю, — сказал Мухаммед-Булак. — Если для этого дела тебе нужен яд или золото для подкупа ближайших слуг Мамая, проси. Если понадобятся помощники, обращайся к Бувалаю и Коктаю. Сколько времени тебе нужно на обдумывание, друг мой?

Бетсабула потер вспотевший лоб тыльной стороной ладони, затем ответил:

— Два дня вполне хватит, светлый хан.

* * *

Придя домой, Бетсабула уединился с супругой и пересказал ей всю свою беседу с ханом и двумя улусными эмирами. Бетсабулу распирало от мстительного торжества и горделивого самомнения. Наконец-то ему представился прекрасный случай не только возвыситься, но и расквитаться с Мамаем за все унижения и насмешки, за все помыкания и лживые обещания. Бетсабула поведал жене о тех вознаграждениях, какие обещал ему хан в случае устранения им Мамая, умолчав лишь о возможной женитьбе на ханской сестре.

— Хан и его советники совершенно правы: мне убить Мамая легче, чем кому бы то ни было, — усмехался Бетсабула. — Мамай не ждет от меня подлости, полагая, что я без него пропаду. С каким удовольствием я всажу Мамаю кинжал между ребрами! Когда этот желтолицый уродец будет подыхать у моих ног, я загляну ему в глаза, чтобы насладиться его бессилием и мукой!

Однако супруга Бетсабулы стала решительно возражать против этого. Союн-Беке происходила из древнего кипчакского рода Эльбули, который совершенно зачах с той поры, как монголы захватили все кипчакские степи от Яика до Днепра. Много мужчин из рода Эльбули погибло в битвах, сначала сражаясь против монголов, потом в составе монгольских туменов совершая походы то на юг, то на запад, то на восток. Лишь при хане Узбеке род Эльбули начал возрождаться и входить в силу. Однако кровавое правление хана Бердибека, внука Узбека, убившего отца и всех своих братьев, вновь подкосило род Эльбули. Кипчакская знать из рода Эльбули служила опорой Бердибеку, смерть которого стала крахом и для рода Эльбули, угодившего в опалу.

Кипчакские беки рьяно участвовали в смене ханов на троне Золотой Орды, один кипчакский род вставал войной на другой род, стремясь оттеснить противников от ханского трона. Никто из знатных кипчаков не мог стать ханом Золотой Орды, ибо для этого нужно было принадлежать к золотому роду чингисидов. Но находиться подле ханского трона кипчаки вполне имели право. За это право кипчакские роды жестоко грызлись между собой.

Для рода Эльбули имелась одна-единственная возможность снова оказаться возле ханского трона — это всегда и всюду поддерживать Мамая. К тому моменту, когда Союн-Беке выходила замуж за Бетсабулу, все ее братья и племянники уже сложили головы в междоусобных сварах. У родни Союн-Беке все надежды были связаны с ее сыновьями, которые, возмужав, могут оказаться подле ханского трона. Но это может случиться лишь в том случае, если Мамай сам займет ханский трон по примеру Арабшаха. И если супруг Союн-Беке не лишится милости Мамая.

— Я советую тебе все хорошенько обдумать, — заявила мужу Союн-Беке. Ее большие миндалевидные глаза были полны беспокойства. — По-моему, если ты убьешь Мамая, то и сам недолго проживешь на этом свете. В ханском дворце у тебя полно недоброжелателей, тебе это известно. Мухаммед-Булак сам ничего не решает, за него думают и управляют государством улусные эмиры. Бувалай и Коктай давно хотят избавиться от Мамая, но они не могут подобраться к нему. Мамай очень редко бывает в Сарае. Эти хитрецы вознамерились убить Мамая твоей рукой, Бетсабула. — Союн-Беке схватила мужа за руку. — Тебе наобещали золотые горы, а ты и поверил, как мальчишка! Ты недоволен, что Мамай помыкает тобой. Ну так сделай так, чтобы Мамай изменил свое мнение о тебе. Выдай ему заговорщиков! Но не сразу, а при удобном случае, ведь жаркое лучше всего подавать к столу горячим. До поры до времени води за нос Мухаммед-Булака и его советников, выпрашивай у них подарки. Если ты им действительно нужен, то они будут щедры с тобой. Если же они станут отделываться обещаниями, тогда их двойная игра будет налицо.

Бетсабула взирал на жену серьезными глазами. Сколько раз Союн-Беке давала ему верные советы! Правда, Бетсабула нечасто прислушивался к советам супруги, но на этот раз он сделает так, как ему подсказывает ее изощренный ум. Он заставит заговорщиков раскошелиться, а потом выдаст их Мамаю. И впрямь, лучше помогать тому, кто имеет сильное войско и прочную власть, чем рисковать головой ради ничтожного хана, вся власть которого ограничивается стенами дворца. Мухаммед-Булак — ставленник Мамая, в случае гибели которого от него тоже могут избавиться те же улусные эмиры.

«Надо будет предложить Мухаммед-Булаку, чтобы он взял в жены или наложницы мою дочь, — размышлял Бетсабула уже наедине с самим собой. — Если у моей дочери родится сын, в нем будет кровь чингисида, а это даст ему право на ханский трон. Вот, пожалуй, и вся польза от Мухаммед-Булака».

Глава седьмая Исабек

Еще во время долгого пути по степям все русские пленницы и несколько юношей-подростков были поделены между татарскими военачальниками. Настасью и еще одну молодую женщину из Таловой Пади присвоил себе самый главный предводитель татарского отряда. Звали его Бетсабула.

Это был высокий крепко сложенный мужчина, с громким властным голосом, в его руке всегда была плеть, которую он без раздумий пускал в ход, если замечал среди воинов своего отряда малейшее неповиновение или проявление лени. Особенно жесток Бетсабула был к дозорным, заснувшим на своем посту. За такую провинность нерадивого воина избивали палками до бесчувствия. Ни стоны, ни мольбы избиваемого нисколько не трогали Бетсабулу.

Лицо Бетсабулы было покрыто шрамами, один шрам тянулся через всю левую щеку от уха до уголка губ, другой был на лбу как раз между бровями, третий шрам виднелся на подбородке, в этом месте в короткой бородке эмира образовалась маленькая проплешина. Густые черные волосы Бетсабулы были подернуты проседью на висках, волосинки в его дремучих бровях были такие длинные, что Бетсабуле приходилось обстригать их, чтобы они не лезли ему в глаза.

Первое знакомство Настасьи со столицей Золотой Орды произошло поздно вечером, когда отряд Бетсабулы вступил в Сарай. Огромный город был объят тишиной, которую нарушали лишь протяжные завывания собак за высокими глинобитными дувалами, да с минаретов разносились на арабском языке призывы муэдзинов к вечерней молитве.

Улицы Сарая представляли собой длинные узкие проходы между глинобитными изгородями и глухими стенами домов, главные улицы были очень широкие, но их было всего несколько.

Бетсабула, его слуги и две пленницы свернули в какой-то переулок, где и вовсе с трудом могли разъехаться два всадника.

Настасья ехала верхом на низкорослой лошадке и беззвучно глотала слезы. Расставание с Яниной отозвалось мучительной болью в ее сердце. Ей казалось, что они расстались навсегда. Когда люди Бетсабулы и он сам отделились от основного отряда, Настасья и Янина успели обменяться торопливым рукопожатием, поскольку их кони шли бок о бок.

Едва на небе зажглись первые звезды, густой мрак мигом окутал Сарай, будто черной вуалью.

Кони остановились возле большого двухэтажного дома с плоской крышей на берегу рукотворного пруда. С медленным скрипом отворились створы ворот. Бетсабула что-то зычно выкрикивал слугам, которые, как ему показалось, не слишком расторопно отворяют ворота. Несколько раз просвистела в воздухе плеть Бетсабулы, опускаясь на чьи-то мелькающие в полумраке спины в белых одеяниях.

Дальнейшее Настасья воспринимала как во сне. Ее подруга по несчастью, которую звали Ольга, помогла Настасье сойти с лошади на теплые плиты широкого двора, в центре которого били вверх три струи небольшого фонтана. Настасья как завороженная глядела на это диво — неиссякаемые водяные струи. Такое она видела впервые! Девушка не сразу обратила внимание на пожилую толстую татарку в длинном балахоне, с головой, плотно укутанной белым покрывалом.

Татарка произнесла что-то на ломаном русском. Впрочем, и это Настасья пропустила мимо ушей.

— Живее! Оглохла, что ли? — прикрикнула на девушку толстуха в балахоне.

— Чего она хочет? — Настасья взглянула на Ольгу.

— Раздевайся, — коротко бросила Ольга, стянув через голову свой белый льняной сарафан.

Настасья нехотя последовала ее примеру. Она видела на другой стороне двора кучку слуг-мужчин, которые с явным любопытством разглядывали двух новых рабынь своего хозяина.

Татарка жестами показала пленницам, чтобы те сняли с себя и длинные исподние рубахи.

Ольга и Настасья подчинились, бросая одежду туда, куда тыкала пальцем толстая ворчунья. Кто-то из слуг принес ворох сухого сена и горящий факел, рыжее пламя которого озарило двор, словно маленькое горячее солнце.

Оказавшись в центре мужского внимания, освещенные светом факела, Ольга и Настасья стыдливо прикрыли обнаженную грудь руками.

Засыпав сеном одежду пленниц, молодой слуга поднес к сену факел.

Настасья изумленно уставилась не на огонь, в котором сгорали ее одежды, а на слугу с факелом в руке. Он был черен, как уголь. На его темном лице с широким приплюснутым носом блестели, как жемчуг, большие белки глаз. Темнокожий человек улыбнулся Настасье, сверкнув ослепительно-белыми зубами.

Настасья испуганно спряталась за спину Ольги.

Затем толстая татарка привела нагих пленниц в баню и велела им забраться в большую круглую ванну из белого камня, наполненную до краев теплой водой. О мыльном корне Ольга и Настасья слышали и раньше, но увидели его воочию лишь теперь. От обычного щелочного мыла, которым торгуют новгородцы, этот диковинный мыльный корень отличался большим количеством мыльной пены и нежным ароматом.

Из бани Ольга и Настасья вышли одетые в непривычные для них местные одежды. Им пришлось облачиться в широкие тонкие шаровары до щиколоток, узкие цветастые безрукавки, поверх которых они надели длинные платья с разрезами на бедрах. Рабыни в Сарае ходили простоволосыми, поэтому толстая татарка не дала Ольге и Настасье ни платка, ни покрывала.

Поселили невольниц вместе в одной комнате на втором этаже дома. Даже постель у них была одна на двоих. Кроме кровати на небольших ножках в комнате был низенький стол и две маленькие скамеечки. Еще был большой сундук для одежды. Дверь в комнату запиралась снаружи на засов, в середине двери было маленькое зарешеченное отверстие размером с женскую ладонь.

— Ты видела во дворе чернокожего раба? — прошептала Настасья, лежа с Ольгой под одним одеялом. — Почему он такой черный, будто обгорелый? Это татары его так обожгли, или он на солнце сгорел?

— Не ведаю, милая, — обняв Настасью, промолвила в ответ Ольга.

Она была старше Настасьи на восемь лет, поэтому относилась к ней, как старшая сестра к младшей.

* * *

Настасью определили в служанки к хозяйской дочери Бизбике, которой было пятнадцать лет. Настасья сразу понравилась Бизбике. В обязанности Настасьи входило находиться подле своей юной госпожи с утра до вечера, помогать ей выбирать наряды, подгонять какие-то из платьев по ее фигуре, прислуживать ей за трапезой, сопровождать ее во время прогулок по тенистому саду и за пределами дома. Бизбике была непоседой, любила наведываться в гости к подругам и родственникам, частенько бывала на базаре, где сама присматривала ткани для своих нарядов, украшения и ароматические масла.

С первого же дня знакомства с Настасьей Бизбике сама занялась ее обучением татарскому языку, проявляя в этом деле терпение и такт, в общем-то несвойственные ее вспыльчивому нраву. Бизбике подарила Настасье несколько своих платьев и различные украшения из серебра и полудрагоценных камней, чем очень удивила свою мать. До этого Бизбике никогда ничего не дарила ни одной из своих служанок. Если Бизбике заказывала себе новый наряд у портнихи, то и для Настасьи тоже делался заказ на новое платье или шальвары. Питалась Настасья за одним столом с Бизбике, в баню ходила также вместе с ней.

Благодаря Бизбике Настасья уже через три месяца довольно неплохо изъяснялась на том диалекте тюркского языка, какой был распространен среди поволжских кипчаков. На этом же языке разговаривали и осевшие здесь монголы, за полтора столетия совершенно слившиеся внешним обликом и бытовой культурой с местными кочевыми племенами.

Ольга тоже быстро поднаторела в овладении местным наречием. Ее хозяева приставили нянькой к младшему из своих сыновей, к восьмилетнему Самату. Ежедневно общаясь с Саматом и другими слугами, Ольга не только освоила чужой для нее язык, но даже выучила несколько татарских колыбельных песен, которые она пела по вечерам, укладывая Самата спать.

Но была у Ольги еще одна повинность, коей не избежали все молодые рабыни в этом доме. Время от времени Ольга по ночам делила ложе со своим хозяином. Супруга Бетсабулы относилась к этому с полнейшим безразличием. Бывало, она сама приводила на ночь к супругу какую-нибудь из невольниц, если чувствовала недомогание или просто хотела отдохнуть от ненасытных ласк Бетсабулы.

Настасья в душе была признательна Бетсабуле за то, что он еще в пути объявил ее своей собственностью. Это избавило Настасью от грубых приставаний татарских воинов и младших военачальников, которые на каждой ночной стоянке подвергали насилию одну или несколько пленниц. К концу пути все невольницы, кроме Ольги и Настасьи, были изнасилованы не единожды. Особенно тяжело переносили эти унижения совсем юные девочки. Одна из них, тринадцатилетняя Ульяна, тронулась рассудком, и татары закололи ее копьем, бросив в степи без погребения. Эта девочка тоже была из Хмелевки. Настасья хорошо знала ее родителей и старшего брата, который частенько помогал в кузнице ее отцу.

Милосердие Бетсабулы стало понятно Настасье только здесь, в его доме. Старшему сыну Бетсабулы было четырнадцать лет. Его звали Исабек. Однажды Бетсабула привел Настасью в спальню к Исабеку и велел ей раздеться донага. Исабек наблюдал за Настасьей, лежа в постели.

Бетсабула расплел у Настасьи косу, гладил ее по спине и бедрам, расхваливая все ее прелести, потом сказал сыну, что дарит ему эту русскую невольницу.

— Тебе пора становиться мужчиной, сын мой, — промолвил Бетсабула, подтолкнув Настасью к кровати, на которой возлежал Исабек. — Возьми эту рабыню и сделай с ней то же самое, что делаю я по ночам с Ольгой. Не бойся причинить ей боль, ты же ее господин!

Настасья, сгорая от стыда, была вынуждена отдаться Исабеку, который с жадным старанием выполнял все наставления отца, находившегося тут же. Настасья лежала с закрытыми глазами, вцепившись пальцами в простыню, а юный сын эмира шумно дышал ей в лицо, взгромоздившись на нее и сотрясая кровать своими резкими частыми телодвижениями. Вскоре из груди Исабека вырвался блаженный стон и он уронил голову Настасье на грудь.

Настасья открыла глаза. Она не чувствовала ничего, кроме боли и отвращения. Видимо, это отразилось у нее на лице, поскольку Бетсабула повелел ей встать и одеваться, не слушая протестующих возгласов сына, который неистово хотел продолжения этой сладострастной гимнастики.

С этого дня и для Настасьи наступили ночи унижений. Частенько ее поднимали с постели вместе с Ольгой, которая шла в опочивальню к Бетсабуле, Настасью же служанка отводила в спальню Исабека. Иногда за Настасьей приходила супруга Бетсабулы, чтобы отвести ее к Исабеку. Это для Настасьи было особенно неприятно, так как Союн-Беке любила понаблюдать за совокуплениями своего сына. Если Бетсабула в таких случаях давал наставления Исабеку, то Союн-Беке изводила своими поучениями Настасью, веля ей почаще менять позы, пошире раздвигать ноги, смотреть на Исабека с покорной улыбкой, ласкать его не только пальцами, но и языком.

Однажды, когда Настасья отказалась проглотить семя Исабека, излившееся ей на уста, Союн-Беке ударила ее по щеке.

— Гнусная рабыня, семя моего сына для тебя как живительный нектар! — гневно воскликнула она. — Как ты смеешь сплевывать его на пол! Еще раз увижу такое, прикажу посадить тебя в глиняную бочку с крысами!

Невольниц в доме Бетсабулы не секли плетью, их наказывали страхом. За какую-либо провинность рабыню могли подвесить за ноги над ящиком со змеями, или сажали в бочку с крысами, или раздевали догола и сыпали на тело ядовитых скорпионов… Одно название наказания вызывало у невольниц сильнейший ужас. Никто из них не осмеливался ни в чем прекословить своим хозяевам. Покорна была и Настасья, до смерти боявшаяся крыс и змей.

Исабек был очень похож на отца. У него были такие же грубоватые черты лица, крупный нос и широкие скулы, такие же густые волосы и брови. Он даже сложен был, как Бетсабула. Для своих лет Исабек обладал немалой силой, его гибкое тело было покрыто мускулами, как защитной броней. Исабека часто можно было видеть во дворе упражняющимся в стрельбе из лука. Мишенью ему служило соломенное чучело в человеческий рост. В другую мишень — деревянный щит на треноге — Исабек кидал дротики. Даже дома Исабек всегда ходил с кинжалом на поясе.

Бизбике недолюбливала Исабека, поскольку тот частенько бывал грубоват с нею, а с появлением у них в доме Настасьи вражда между братом и сестрой стала еще более непримиримой. Бизбике считала Настасью не просто служанкой, но близкой подругой, поэтому она пыталась всячески ограждать ее от непристойных домогательств брата. Бывали случаи, когда Бизбике оставляла на ночь Настасью у себя в спальне, куда Исабек не имел доступа ни днем ни ночью.

И все же превосходство Исабека над сестрой было очевидно. На его стороне всегда были отец и мать, которые охотнее потакали его капризам, нежели капризам дочери.

— Потерпи, милая. Скоро я выйду замуж, и ты уедешь отсюда со мной в дом моего мужа, — сказала Бизбике Настасье в один из осенних вечеров, когда та вернулась из опочивальни Исабека усталая и опустошенная.

Чтобы уверить Настасью в том, что это непременно случится, Бизбике заговорщическим тоном сообщила ей, что отец уже подыскал ей достойного жениха, а мать согласилась с тем, что Настасья будет частью ее приданого.

«Мне бы токмо не забеременеть до той поры! — подумала Настасья. — С дитятей на руках я здесь непременно пропаду!»

Глава восьмая В ханском дворце

В начале зимы случилось то, о чем Настасья боялась и мечтать. Бизбике повезли к ее жениху на смотрины. Домой Бизбике вернулась светящаяся от счастья. Оставшись наедине с Настасьей, она с радостным визгом бросилась ей на шею.

— Я выхожу замуж знаешь за кого? — вопила Бизбике прямо в ухо Настасье. — За самого хана! Я буду жить в ханском дворце!

Настасья была совершенно ошеломлена услышанным. Она была рада за Бизбике, но не знала, как выразить эту радость. Вместе с тем Настасью одолевали мрачные предчувствия, о которых она предпочла не говорить Бизбике.

Исабек, узнав, что Настасья покидает дом вместе с его сестрой-невестой, устроил настоящий скандал. Но на этот раз его каприз остался без родительского внимания.

Бетсабула сумел уговорить Мухаммед-Булака взять его дочь в жены. Это была великая удача! Для приданого дочери Союн-Беке решила собрать лучшие наряды, ковры, украшения, зеркала и шкатулки; для ее свиты она отобрала самых красивых невольниц, и в первую очередь Настасью. Бизбике должна опутать хана своими чарами, которые легче подчеркнуть на фоне шелковых одежд, золотых украшений и прелестных рабынь!

Когда конный свадебный кортеж двигался по улицам Сарая к ханскому дворцу, с небес вдруг повалил снег. Это был первый снегопад, хотя стояла уже середина декабря. Было тепло и безветренно. Яркие изразцовые краски куполов мечетей и минаретов слегка потускнели, приглушенные белыми вихрями снегопада.

Настасья ехала на сером ушастом муле наряженная и причесанная, как знатная половчанка. Тяжелая золотая диадема сдавила ей виски, длинные золотые подвески холодили ей щеки и шею, длинное розовое покрывало окутывало ее, словно облако, подкрашенное алым закатным солнцем. Задрав голову, Настасья ловила губами крупные снежные хлопья, подставляла ладонь, которую мигом облепляли холодные снежинки; они таяли, превращаясь в теплую влагу.

Этот снегопад напомнил Настасье о родном доме, о Хмелевке, о реке Оке, оставшихся где-то в прошлом, в другой ее жизни.

Сопровождая Бизбике в прогулках по Сараю, Настасья лишь издали несколько раз видела голубовато-белый силуэт ханского дворца, чем-то напоминавший высокую гору среди множества невысоких домов с плоскими крышами. Теперь же, оказавшись перед высокими дворцовыми вратами, Настасья была поражена громадой ханских чертогов, укрытых несколькими идущими по кругу голубыми куполами, в центре же возвышался главный купол, похожий на воинский половецкий шлем.

Дворец был обнесен высокой каменной стеной с башенками по углам. Внутри дворцовой цитадели были расположены четыре просторных двора, застроенных конюшнями, казармами, кладовыми и мастерскими. На каждый из этих дворов выходили отдельные дворцовые ворота, соотнесенные строго по сторонам света.

Юная дочь эмира Бетсабулы и ее свита, оставив лошадей и мулов у коновязи, вступили под дворцовые своды через южные ворота.

Внутреннее убранство дворцовых покоев поразило простодушную Настасью еще больше. Какими маленькими и жалкими казались ей теперь бревенчатые терема князей и бояр, когда-то виденные ею в Серпухове. Своды дворцовых залов были столь высоки, что голоса людей и даже шум шагов рождали там, у потолочных балок, гулкое протяжное эхо. Пол повсюду был выложен разноцветным мрамором; стены были украшены барельефами и изразцовыми вставками в виде ромбов, квадратов и прямоугольников. Каждая колонна, каждая дверь, каждый стоящий в нише сосуд из гипса или алебастра являли собой яркий образчик высокого искусства.

У Настасьи голова пошла кругом от одной только мысли, сколько трудолюбивых рук корпело над всей этой красотой, сколько дорогого камня, дерева, стекла, красок, глины, извести и прочего материала ушло на воссоздание всего этого великолепия! Когда Настасья подъезжала к Сараю вместе с отрядом Бетсабулы, ей не встретились на пути ни горы, ни леса. Значит, камень и лес везли сюда, на выжженную солнцем и продуваемую ветрами равнину, из далекого далека. Вот оно, могущество Золотой Орды! Говорят, владения золотоордынских ханов простираются от Кавказских гор до приокских лесов, от Персидского моря на востоке до Угорских гор на западе! То, что в Сарае живут десятки тысяч рабов из разных стран, Настасья имела возможность увидеть своими глазами. И это не просто невольники, но искусные ремесленники, работающие на татарскую знать за пищу, одежду и кров. Они-то и возводят в Сарае дворцы, мечети и мавзолеи, мостят улицы камнем, роют пруды и сточные каналы.

«Нет, никогда русским князьям не одолеть Золотую Орду! — сокрушенно думала Настасья, шагая в свите ханской невесты по дворцовым залам и переходам. — Орда, как гигантский паук, опутала паутиной власти множество племен и народов! Войско Орды неисчислимо, богатства ее безмерны и страх перед ней холодит сердца тех государей, на кого пока еще не легло татарское иго!»

* * *

На новом месте Бизбике получила статус четвертой младшей жены хана. По этому статусу ей были отведены покои в ханском гареме. С прежней свободой Бизбике пришлось распрощаться. К ней приставили толстых лысых евнухов, которые заставляли ее соблюдать внутренний дворцовый распорядок дня, следили за каждым ее шагом, старались подслушивать каждое ее слово.

Не лучшая пора жизни началась и для Настасьи. Она имела несчастье приглянуться Мухаммед-Булаку, и тот повелел включить Настасью в число своих личных слуг и служанок. Это означало, что истинным господином для Настасьи отныне является хан, а с подружкой Бизбике ей удастся видеться лишь урывками.

Женоподобный и мягкотелый, Мухаммед-Булак был необыкновенно похотлив, почти все свое время он проводил с женами и наложницами. Прислуживающие ему рабыни, по его прихоти, должны были ходить по дворцу лишь в коротеньких набедренных повязках, с обнаженной грудью, увешанные украшениями и умащенные благовониями. Во время своих частых трапез Мухаммед-Булак обожал созерцать танцы рабынь из Персии и Ширвана. Утром и вечером ему делали массаж опять же рабыни, опытные в этом деле. Во время прогулок Мухаммед-Булака по дворцовому парку его сопровождала целая толпа невольниц, которые поддерживали хана под руки, обмахивали его опахалами из страусовых перьев, несли за ним сосуды со сладкой водой и яблочным соком на случай, если их повелитель захочет пить, также несли легкое плетеное кресло, если их господин устанет и пожелает присесть в тени тополей и кипарисов. Кто-то из невольниц развлекал хана беседой, кто-то наигрывал на струнных инструментах и свирелях, услаждая его слух.

Страдающий одышкой, Мухаммед-Булак все делал медленно. У него был очень неторопливый шаг, любое питье он пил маленькими медленными глотками, за трапезой он засиживался подолгу, так как очень медленно жевал, по утрам он с трудом просыпался, а ночью с таким же трудом засыпал. Лекари не отходили от хана, досаждая ему своими запретами и заставляя принимать горькие лекарства. Если ограничивать Мухаммед-Булака в еде и распитии вина лекарям еще как-то удавалось, то запретить ему интимные излишества они никак не могли.

Совокуплялся с женщинами Мухаммед-Булак тоже в своей ленивой манере. Он разваливался на софе или в широком удобном кресле, голый и покорный, а рабыни должны были сами доводить его мужское естество до стоячего состояния, затем одна из наложниц насаживалась сверху своим лоном на ханский детородный жезл, совершая плавные поступательные движения своим телом вверх-вниз. Остальные рабыни, как правило, поддерживали свою подругу за руки или бедра, чтобы она не потеряла равновесия во время этой сложной и долгой процедуры. При этом нужно было следить, чтобы случайно не надавить слишком сильно на толстый живот хана, не наступить ему на руку, не ткнуть коленом в лицо. Также нельзя было опираться руками на плечи хана или на его грудь. Одной из рабынь приходилось постоянно наблюдать за выражением лица Мухаммед-Булака, чтобы по движениям его губ, трепетанию век и учащенному дыханию контролировать ритм телодвижений наложницы, совокупляющейся с ханом. По сигналу наблюдательницы находившаяся сверху наложница либо замедляла свои телодвижения, либо убыстряла их, либо прекращала вовсе.

Настасье пришлось пройти через это испытание уже на третий день своего пребывания в ханском дворце. В тот вечер она прислуживала хану за ужином, а именно: стояла подле Мухаммед-Булака и пробовала все кушания, стоящие перед ним на столе. Яств было много, и все они были очень вкусные. Ничего подобного Настасья не пробовала даже в доме эмира Бетсабулы.

Мухаммед-Булак со слащавой улыбкой поглядывал на Настасью, то и дело касаясь своей холеной рукой то ее бедра, то живота, то коленей. Наконец, хан приказал Настасье опуститься на колени рядом с ним. Ему понравилась грудь Настасьи. Лакомясь различными сладостями и глазея на кружащихся танцовщиц, Мухаммед-Булак успевал потискать ладонями упругие груди Настасьи, вымазав их медом и сладкой патокой.

После ужина евнухи привели Настасью в ханскую опочивальню.

Там уже находилось несколько рабынь, две из которых делали развалившемуся на ложе хану массаж спины и голеней. Еще три невольницы, все очень красивые, сидели рядком на скамье, ведя негромкую беседу. При виде Настасьи они умолкли. Одна из них, с очами, как у лани, поманила Настасью рукой, унизанной серебряными браслетами.

Настасья несмело приблизилась.

— Присядь, — с приветливой улыбкой сказала большеглазая. — Меня зовут Лейла. А тебя?

Настасья назвала свое имя. На местном наречии оно звучало как Настжай.

— Ты родом с Руси? — промолвила Лейла. И после молчаливого кивка Настасьи добавила: — А я из Персии. Это Джамиля, — Лейла указала на свою соседку. — Она из Азербайджана.

Джамиля тоже улыбнулась Настасье и, в свою очередь, представила девушку, сидевшую с краю от нее:

— Это Галима. Она из Бухары.

Словоохотливая Лейла кивнула Настасье на двух массажисток и тихо проговорила:

— Та, что повыше ростом, это грузинка Манана. Та, что с рыжими волосами, аланка Леза. У них своя работа, а у нас — своя.

По взгляду и еле уловимому тягостному вздоху персиянки Настасья догадалась, что та имеет в виду.

Закончив массаж, грузинка и аланка уселись на скамью, утирая потные лбы тыльной стороной ладони. Обе были лишь в набедренных повязках, их крепкие, с легким загаром, тела блестели от пота, словно смазанные жиром.

— Боров уснул, — негромко обронила Манана, с неприязнью кивнув на ложе, где похрапывал хан, раскинув руки в стороны. — У вас есть время на отдых, подруги.

— Кто сегодня скачет на этом уроде? — шепотом спросила Леза.

— Вот она, — также шепотом ответила Лейла, указав на Настасью.

— Не бойся, девочка, — Манана погладила Настасью по голове. — Это только поначалу трудно, а потом приноровишься. Ты юная и гибкая, весу в тебе немного. Подружки помогут тебе. Боров сегодня в сильном хмелю, может, у него и не выйдет ничего.

— Если толстячок рассердится из-за этого, то опять заставит нас сосать свой мерзкий отросток! — сердито прошептала Джамиля.

— Ничего страшного! — вставила Лейла. — Уж лучше сосать эту гадость, чем прыгать на ней, обливаясь потом! — Персиянка опять повернулась к Настасье: — Тебе уже приходилось сосать мужской огурец?

Джамиля и Галима негромко хихикнули, уткнув носы в ладони. Их рассмешило это образное сравнение Лейлы.

— Приходилось, — ответила Настасья, вспомнив домогательства юного Исабека и заливаясь краской стыда.

— Не красней, подруга, — ободряюще шепнула Манана, коснувшись локтя Настасьи. — Все мы делали это, и не раз. Мы же рабыни. Я вот в неволе уже десять лет. Привезли меня в Сарай такой же юной, как ты.

— Я уже девятый год здесь мыкаюсь, — сказала Леза, устало прислонившись спиной к стене. — Родной язык начинаю забывать.

— А я тут уже пять лет, — грустно вздохнула Джамиля.

— А я шесть, — промолвила Лейла.

— Я хоть и второй год всего в рабстве, но уже изнемогла от всего этого, хоть головой в петлю! — вырвалось у Галимы.

— Неужели отсюда нельзя сбежать? — проговорила Настасья. — Ведь наверняка же были попытки бегства!

— Т-с! — Манана прижала палец к своим устам, взглянув на Настасью столь выразительно, что та невольно прикусила язык. — Выбрось это из головы, девочка. Из Сарая не убежать. Вокруг города по всей степи разбросаны кочевья татарской и кипчакской знати. Если тебя схватят за городом степняки, то обратно во дворец ты уже не вернешься. Будешь гнуть спину на какого-нибудь бека, доить его коров и овец, стричь и скатывать в войлок шерсть, сушить на солнце лошадиный помет для костра. А по ночам тебе придется еще ублажать этого бека в постели, хотя от работы у тебя будет ныть все тело.

— От такой жизни ты зачахнешь очень скоро, девочка, — поддержала грузинку Леза. — Уж лучше терпеть рабство во дворце, чем в степном кочевье то на ветру, то на палящем солнце.

— Обычно бегут из неволи мужчины, — сказала Настасье Лейла. — Мужчинам это легче сделать, чем нам, женщинам. На реке Волге есть острова, куда татары не суются, поскольку боятся большой воды. Невольники прячутся на этих островах в летнюю пору, затем кто-то прибивается к торговым караванам, кто-то сам добирается до лесов и гор, куда татары тоже опасаются соваться. Ведь их родная страна — это голая степь.

Беседа невольниц прервалась с пробуждением от дремы Мухаммед-Булака. Увидев Настасью, хан нетерпеливо заерзал на постели, жестами показывая, чтобы русскую невольницу поскорее подвели к нему. Спьяну Мухаммед-Булак не мог выговорить все слова, к тому же мысли его явно не поспевали за его желаниями.

— Сними с себя все украшения, так будет легче скакать на этом борове, — шепнула Лейла Настасье. — И распусти волосы, пузатик это любит!

Видя, что ее подруги по несчастью совершенно не боятся хана, позволяя себе даже втихомолку насмехаться над ним, Настасья почувствовала себя увереннее. Она сбросила с себя набедренную повязку, живо поснимала с рук и шеи браслеты и ожерелья, распустила свою толстую русую косу. Подойдя к распростертому на ложе Мухаммед-Булаку, Настасья стала делать все то, что ей негромко подсказывала стоявшая у нее за спиной Лейла, видимо, уже хорошо изучившая повадки своего господина.

Сначала Настасья легонько поглаживала мягкое пухлое тело хана, от которого исходил слабый аромат амбры. Начиная от груди и плеч, она неизменно заканчивала свои поглаживания в паху у хана, где среди густой кудрявой поросли ее пальцы нащупали небольшую круглую колбаску, которая у нее на глазах увеличилась в размерах почти втрое, обретя твердость и упругость.

— Теперь соси его отросток, но не спеша, — молвила Лейла сзади, приникнув почти к самой спине Настасьи. — Да осторожнее, не укуси его! Бычок может разъяриться.

Настасья покорно склонилась над ханским срамным местом, с ужасом сознавая, что эта напрягшаяся дубина гораздо крупнее той детской интимной игрушки, которую надоедливый Исабек легко всовывал ей в рот до самого основания. Видя затруднение Настасьи, Лейла пришла ей на помощь. По ее знаку Джамиля ловко вскочила на ханское ложе и, присев над лицом Мухаммед-Булака, соединила свое розовое чрево с его маленькими пунцовыми устами.

— Ну-ка, мой повелитель, покажи, как ты умеешь двигать язычком! — промурлыкала Джамиля, подмигнув Лейле. — Ну-ка, покажи! Ведь в этом деле тебе нет равных! О, я уже чувствую, как твой язычок завладел мною! Ах, какой он шаловливый! Какой неутомимый!.. О!.. Ах!.. Ах!..

В следующий миг Лейла мягко отстранила Настасью и заняла ее место. Обволакивая языком красную головку мужского естества, персиянка быстро облизала вздыбленный толстый стержень хана, затем не без усилия втолкнула его себе в рот почти на всю длину. Со стороны это смотрелось так, будто молодая девушка вознамерилась таким способом разорвать свой изящный ротик. Лейла двигала головой в плавном ритме, ухитряясь раз за разом заглатывать могучий детородный орган хана все ближе и ближе к его основанию, укрытому жесткой волосяной порослью.

Лейлу вскоре сменила Галима, которая тоже весьма ловко управлялась с этим вздыбленным жезлом, помогая себе пальцами рук.

После этой довольно долгой прелюдии Джамиля негромко объявила, соскочив с ложа:

— Все, бычок созрел! Настжай, запрыгивай на него!

Джамиля заученными движениями своего тела показала Настасье, как именно ей нужно совокупиться с ханом.

Настасья забралась на ложе, Лейла и Галима поддерживали ее за руки. Мухаммед-Булак заурчал от удовольствия, когда Настасья осторожно погрузила его блестящий от девичьей слюны жезл в тесные недра своего естества. Стоя на коленях и возвышаясь над распластанным под нею Мухаммед-Булаком, Настасья двигала нижней частью своего тела, все глубже насаживаясь на его огромную дубину. Ей казалось, что ее медленно разрывают изнутри, чтобы не застонать от усиливающейся боли, Настасья впивалась зубами в нижнюю губу. Блаженные стоны хана выводили Настасью из себя. Сколько длилась эта мука, Настасья не знала. Завершилось все самым неожиданным образом.

От выпитого вина Мухаммед-Булаку стало плохо, из него стала извергаться рвота вместе с жалобными охами и стонами. Прибежавшие евнухи и лекари вытолкали наложниц за дверь опочивальни.

Придя в покои Бизбике, Настасья бессильно опустилась на стул, высыпав на стоявший рядом стол золотые и серебряные украшения, которые были зажаты у нее в кулаке. Ее растрепанные волосы были едва прибраны. Печать холодного безразличия была у нее на лице, бледном и потускневшем, утратившем все краски безмятежной когда-то юности.

Бизбике, ожидавшая Настасью, приблизилась к ней и мягко коснулась руками ее распущенных волос.

— Милая, каков же мой супруг на ложе? — спросила Бизбике, приподняв голову подруги за подбородок и заглянув ей в глаза. — Он понравился тебе?

— Будь моя воля, я убила бы этого мерзкого толстяка своей рукой! — откровенно призналась Настасья, не отрывая взгляд от карих очей Бизбике.

* * *

Как-то в середине зимы Настасья, как обычно, прислуживала Мухаммед-Булаку в трапезной.

Утро выдалось холодное, поэтому Настасья жалась поближе к бронзовым жаровням на треногах, наполненным раскаленными углями. В трапезной не было дымохода, поэтому и очага здесь тоже не было. На ногах у Настасьи были короткие теплые сапожки, а вот на теле лишь длинная туника с разрезами на бедрах и тонкий длинный шарф, который она обмотала вокруг талии и бедер, чтобы согреться.

Мухаммед-Булак не столько был занят едой, сколько изумленным созерцанием проделок фокусника, приглашенного во дворец. Фокусник-грек был довольно молод, но вместе с тем удивительно ловок в своем мастерстве. Он подбрасывал монеты и кольца у себя над головой, которые исчезали на глазах, будто растворяясь в воздухе. Настоящий огонь вспыхивал у него на ладони от легкого дуновения и тут же угасал по мановению его руки.

Мухаммед-Булак таращился на ловкача грека, открыв рот от удивления. Он толкал себе в рот очищенные орехи в патоке и сушеный инжир, но забывал жевать, увлеченный волшебством происходящего, и все это сыпалось у него изо рта обратно на стол.

Лейла, со смехом наблюдавшая за фокусником, совсем забыла подливать вино в чашу Мухаммед-Булака, но тот и не замечал этого. Джамиля принесла на подносе блюдо с осетриной икрой, но так и не поставила его на стол к хану, увлеченная чудесами фокусника. Мухаммед-Булак не сделал ей замечание, так как просто забыл про икру.

Внезапно в трапезную вошли двое знатных вельмож. Это были Коктай и Бетсабула.

Коктай что-то сердито бросил евнуху, находившемуся тут же. Евнух живо заставил фокусника удалиться и сам ушел вместе с ним. Коктай и Бетсабула уселись на стулья напротив хана. Коктай был серьезен. Бетсабула чем-то озабочен.

Джамиля поставила блюдо с икрой на стол и выпорхнула из трапезной. Она боялась Коктая, который однажды изнасиловал ее прямо в дворцовом переходе. Следом за Джамилей удалилась и Лейла, которой Коктай приказал унести вино, мол, хану сейчас потребуется трезвая голова.

Хотела было уйти и Настасья, но Мухаммед-Булак повелел ей поворошить железной палкой уголья в двух жаровнях, чтобы от них стало больше жару. Настасья молча подчинилась и невольно стала свидетельницей этого важного разговора.

— Я пришел к тебе с жалобой на Бетсабулу, великий хан, — сказал эмир Коктай, невозмутимо отщипывая маленькие кусочки от медового пирога на ханском столе и отправляя их себе в рот. — Бетсабула не желает выполнять наши с ним договоренности. Он не хочет убивать Мамая.

— Как это понимать, Бетсабула? — Мухаммед-Булак недовольно сдвинул брови и швырнул обратно в вазу с фруктами яблоко, которое собирался надкусить. — Я выполнил твое пожелание, взял в жены твою дочь. А ты, значит, решил водить меня за нос!

— Повелитель, сначала выслушай меня, а уж потом суди о моих поступках, — сказал Бетсабула. — Уже ни для кого не тайна, что Мамай будущим летом собирается в поход на Москву. По-моему, верх неразумия убивать Мамая на пороге столь великого и полезного для Золотой Орды свершения. Мамай основательно подготовился к этому походу. Он заключил союз с литовским князем Ягайлой против московского князя Дмитрия. Мамай привлек на свою сторону рязанского князя Олега. Я сам ездил к Олегу прошлой осенью и договаривался с ним от лица Мамая. В ставке Мамая собрано шесть туменов конницы, а весной Мамай намерен собрать под своими знаменами не меньше сорока тысяч пехоты. Пусть Мамай довершит то, что начал. Это укрепит Золотую Орду и твой трон, великий хан.

Мне кажется, убрать Мамая лучше всего после опустошения Москвы и Владимира, — после краткой паузы добавил Бетсабула.

— Что скажешь, Коктай? — Мухаммед-Булак повернул к нему свое заплывшее жиром круглое лицо. — Бетсабула дело говорит! Русь окрепла и зазналась, так пусть же Мамай убьет князя Дмитрия, разорит Москву. А на обратном пути в Сарай Бетсабула нанесет Мамаю смертельный удар… Хорошо задумано, а?

— Нельзя допустить, чтобы Мамай собрал по весне несметное войско, — раздраженно заговорил Коктай. — Это войско после убийства Мамая могут возглавить его сыновья, а уж они-то непременно станут мстить нам за смерть своего отца. Опасен не столько сам Мамай, сколько его победоносное войско. Русь мы покорим и без Мамая. Для этого не нужно несметных войск, достаточно стравить русских князей между собой.

Мухаммед-Булак озадаченно чесал свой круглый подбородок. Правота Бетсабулы казалась ему очевидной, но и Коктай тоже молвит по делу.

— Значит, если убить Мамая сейчас, его войско рассеется, — в раздумьи проговорил Мухаммед-Булак, — а если позволить Мамаю разорить Русь, тогда покушаться на Мамая будет опасно, ибо его победоносное войско двинется на нас во главе с сыновьями Мамая. Так?

— Так, — кивнул головой в круглой шапочке эмир Коктай.

— А что помешает сыновьям Мамая ныне выступить против нас, если мы убьем их отца? — спросил Мухаммед-Булак, переводя взгляд с Бетсабулы на Коктая.

— Ничто не помешает, — сказал Коктай, — но нынешнее войско Мамая еще плохо сплочено. С гибелью Мамая часть эмиров и беков отколется от его сыновей, а те, что останутся с ними, уже не будут представлять для нас серьезной опасности. Мамай, собирая свое войско, чаще действовал подкупом, нежели силой и угрозами. Мы тоже станем звенеть золотом и серебром, тогда все походные эмиры потянутся к тебе, великий хан.

Мухаммед-Булак растянул в улыбке свои сочные, по-детски маленькие губки. Доводы Коктая убедили его.

— Вот что, друг Бетсабула, — промолвил хан, похрустывая костяшками пальцев, — прекратим все наши споры здесь и сейчас. Я повелеваю тебе убить Мамая как можно скорее. Весной я сам соберу большое войско для похода на Русь. Я сдержал свое обещание, Бетсабула. Теперь ты должен сдержать свое.

Бетсабула покорно склонил голову, прижав ладонь к груди.

* * *

После полудня у Настасьи появилась возможность наведаться в гарем, поскольку Мухаммед-Булак после сытного обеда завалился спать. Хитрые лекари подсыпали в пищу хана какого-то сонного порошку, чтобы их повелитель поспал подольше. В этом негласном заговоре лекарей поддерживали и ханские наложницы, помогая им втайне от поваров и евнухов опаивать Мухаммед-Булака различными снадобьями, уменьшающими его возбудимость и нервные припадки.

В гареме Бизбике были выделены три большие проходные комнаты, самая дальняя из которых была ее спальней. Еще одна из комнат служила трапезной, третья комната предназначалась для приема гостей. Из гостевой комнаты имелся выход во внутренний дворик с круглым бассейном посередине, обсаженный акациями, вишневыми и грушевыми деревьями. Там были дорожки, посыпанные речной галькой, вкопанные в землю массивные деревянные скамьи под круглыми навесами, качели, подвешенные между двух высоких столбов.

Теперь дорожки и деревья были засыпаны снегом, вода в бассейне покрылась коркой льда. На исходе был февраль. Хотя снег еще не таял, но с южной стороны уже веяло теплом приближающейся весны.

Настасье хотелось погулять во дворе по хрустящему снежку, побыть наедине со своими мыслями, но Бизбике, уставшая от безделья и одиночества, усадила ее на стул, дала в руки хур — трехструнный татарский музыкальный инструмент. Бизбике пообещала Мухаммед-Булаку обучить Настасью игре на хуре. После нескольких уроков Настасья уже могла сама подобрать на струнах какую-нибудь простенькую мелодию, но до полного мастерства ей было еще далеко.

— Где ты витаешь, милая? — сердилась Бизбике, видя, что Настасья сегодня какая-то слишком рассеянная. — Не выспалась, что ли? А может, влюбилась?

Настасья подняла голову и встретилась глазами с Бизбике, сидевшей напротив нее.

— Скажи, сколько воинов в тумене? — неожиданно спросила Настасья.

Строгие, чуть раскосые очи Бизбике наполнились недоумением, ее черные, красиво изогнутые брови чуть поднялись кверху, выражая удивление.

— Тумен — это десять тысяч всадников, — сказала Бизбике. — Почему ты об этом спрашиваешь, моя дорогая?

— Твой отец — темник, — уклончиво ответила Настасья, — значит, у него под началом десять тысяч воинов. Так?

— Да, — кивнула Бизбике.

— Мамай тоже темник, но у него гораздо больше войск, — продолжила Настасья. — Почему?

— Не знаю. — Бизбике пожала плечами. — Наверно, потому, что Мамай не просто военачальник. Он еще считается блюстителем ханского трона.

— Мухаммед-Булак боится и опасается Мамая, — заметила Настасья, понизив голос. — Он подговаривает твоего отца убить его. Я сама слышала это.

Бизбике побледнела и чуть не выронила хур, который держала в руках.

— Если мой отец пойдет на это, то он непременно погибнет! — воскликнула она. — А вместе с ним погибну и я. Мухаммед-Булак не мог сам решиться на такое, наверняка его подбивают на это улусные эмиры! Уверена, тут не обошлось без Коктая, который всюду сует свой нос!

Настасья сочувственно кивала головой в белой накидке, а сама думала о своем. Ей вспомнилось, как однажды княжеский тиун в разговоре с ее отцом, у которого он подковывал своего коня, упомянул о том, что население Серпухова увеличилось до шести тысяч человек.

«Выходит, у Мамая воинов в десять раз больше, чем жителей в Серпухове, — размышляла Настасья. — Причем весной Мамай собирается набрать еще сорок тысяч войска! А московский князь небось и не ведает, какая силища в Орде против него собирается!»

И опять, уже в который раз, Настасью посетила мысль о побеге из постылой неволи.

Глава девятая Неожиданная встреча

Смуглые гибкие девушки плясали в нарядах легких и ярких, как лепестки цветов.

Позванивая бубенчиками, припаянными к браслетам на запястьях и щиколотках, танцовщицы то стремительно летели одна за другой в цветистом хороводе, то замирали на месте попарно, и тогда движения их рук, повороты их пленительных лиц, движения подведенных черной тушью глаз вели наполненный глубоким смыслом рассказ языком пластики о томной любви и стоящих на ее пути препятствиях. Этих танцовщиц доставили ко двору Мухаммед-Булака из далекого Гургана.

Непривычные к здешним холодам, девушки долго болели. Ханские лекари приложили немало усилий, чтобы поставить их на ноги. И вот сегодня, за полуденной трапезой, Мухаммед-Булак наконец-то увидел воочию этих полунагих богинь, в дивном танце которых проглядывались отблески того далекого мира, о котором в Сарае ходило так много слухов, один красочнее другого.

На танец невольно засмотрелись все, кто был в трапезной в этот час: евнухи, лекари, наложницы и сам хан. Настасья наблюдала за танцем гурганок, положив голову на плечо сидевшей рядом с нею Лейлы. Прошедшую ночь Настасья провела на ложе с ханом, поэтому сегодняшнее утро она встретила невыспавшейся. Лейла тоже постоянно клевала носом, поскольку ей пришлось ублажать Мухаммед-Булака с утра и до обеда. Евнухи подняли персиянку очень рано, чтобы отправить ее в объятия хана помытой, причесанной и умащенной благовониями.

Едва танец закончился и гурганки быстрой вереницей удалились из трапезной, перед ханом возник гонец с кожаным мешком в руках.

— Подарок от эмира Бетсабулы, повелитель, — сказал воин.

Шагнув к столу с яствами, гонец развязал мешок и вытряхнул его содержимое прямо в блюдо с горячей лапшой, залитой чесночной подливкой с перцем.

Среди ханской свиты прозвучал хор испуганных возгласов. Евнухи и служанки в едином порыве подались прочь от стола: там, на дымящейся теплым паром лапше, лежала голова человека с открытым ртом и вытаращенными в ужасе глазами. Это была голова эмира Коктая.

Не вдаваясь в объяснения, посланец Бетсабулы быстрым шагом вышел из трапезной.

Мухаммед-Булак затрясся от страха и завопил, чтобы к нему немедля вызвали дворецкого и кого-нибудь из улусных эмиров. Поднялась суматоха. Кто-то из евнухов кинулся выполнять повеление хана. Кто-то пытался его успокоить. Лекари велели музыкантам играть что-нибудь веселое, а блюдо с отрубленной головой засунули под стол.

Наложницы бросились было наутек, но в дверях столкнулись с отрядом воинов, которые были явно не из числа ханских телохранителей. Воины шли, тесня друг друга, в руках у них были обнаженные сабли и короткие копья. От них исходил запах железа, отсыревшей кожи и лошадиного пота. Их шлемы были украшены пучками конских волос.

Рабыням пришлось отбежать в сторону, чтобы не напороться на острия клинков и копий.

Воинский отряд заполнил почти всю трапезную, расположившись полукругом перед столом, за которым полулежал побелевший от страха Мухаммед-Булак.

— Я — чингисид! Я — хан! — дрожащим голосом выкрикивал Мухаммед-Булак в воцарившейся гнетущей тишине. — Меня нельзя убивать! Нельзя!..

Из толпы воинов вышел низкорослый желтолицый военачальник в позолоченном панцире и ребристом островерхом шлеме, его левый глаз был заметно у́же правого. На поясе у него висела сабля в позолоченных ножнах, с рукоятью, украшенной красными и синими драгоценными камнями.

— Рад приветствовать тебя, хан! — насмешливо проговорил военачальник, скрестив руки на груди. — Уверен, ты соскучился по мне. Мы так долго с тобой не виделись. Ну, не трясись! Тебя никто не тронет.

При виде желтолицего военачальника вся ханская свита склонилась в поклоне, кто-то даже упал на колени.

Лейла потянула Настасью за руку, видя, что та не спешит кланяться.

— Живо падай на колени, глупая! — сердито прошипела персиянка. — Иначе горько пожалеешь!

Настасья нехотя опустилась на колени рядом с Лейлой. Согнув спину и опершись руками в пол, она тихо спросила:

— Кто этот желтолицый?

— Это Мамай! — шепотом ответила Лейла.

Изумление и разочарование, овладевшие Настасьей, были так сильны, что она набралась смелости и распрямила спину, желая разглядеть Мамая получше. Так вот каков он, истинный владыка Золотой Орды! Маленький, худой и совсем не грозный с виду! Даже в рыхлом дородстве Мухаммед-Булака, по мнению Настасьи, было больше величия, присущего правителю.

Мамай долго упрекал Мухаммед-Булака своим скрипучим надтреснутым голоском, в котором слышались нотки презрения и плохо скрываемого злорадства. Мамай напоминал Мухаммед-Булаку, что тот стал ханом благодаря ему. Если бы не старания Мамая по укреплению Золотой Орды, то неизвестно, как долго усидел бы на троне Мухаммед-Булак, так много мнящий о себе, а на деле не обладающий и тенью власти.

— Даже у Коктая и Бувалая могущества было больше, чем у тебя, друг мой, — молвил Мамай и по-отечески погладил Мухаммед-Булака по гладкой бритой голове. — Эти двое обманывали тебя, творя свои темные делишки за твоей спиной. Но всякому злу когда-то приходит конец, — Мамай криво усмехнулся. — Я велел отсечь Коктаю его безмозглую башку. А Бувалая мои нукеры изрубили на куски и скормили псам. Тебя, дружок, постигнет та же участь, если ты еще раз попытаешься нанести мне удар в спину.

Мамай погрозил хану кривым пальцем, словно перед ним был проказливый мальчишка.

Мухаммед-Булак униженно выпрашивал у Мамая прощения, лобызал его руки и полы плаща, слезы раскаяния катились из его глаз. Наконец Мамай простил его.

Тут же было объявлено, что визирем отныне будет эмир Бетсабула. Беклербеком Мамай назначил своего племянника Акбугу.

Не задержавшись более ни на час, Мамай и его воины в тот же день покинули Сарай. Золотоордынская знать вздохнула с облегчением, радуясь, что гнев Мамая не обрушился на друзей и родственников казненных эмиров. А ведь среди них были и такие, кто знал об этом заговоре и одобрял его.

* * *

Наступила весна. Снег на улицах Сарая растаял очень быстро. Навоз и мусор, всю зиму пролежавшие под снегом, теперь оттаяли и, перегорая на солнце, издавали резкий неприятный запах. Гулистан, предместье Сарая, где было много загонов для скота и лошадей, страдал от этих тяжелых миазмов особенно сильно.

К концу марта сады и парки Сарая оделись молодой листвой, зазеленели свежей травой приволжские степи.

Весной Настасья приложила немало усилий, чтобы перебраться обратно в дом эмира Бетсабулы. В конце концов ей это удалось. Настасья понимала, что из дома Бетсабулы ей будет легче отыскать пути к бегству, нежели пребывая за толстыми стенами ханского дворца. Настасья знала, что Исабек по-прежнему страдает по ней. На это обстоятельство Настасья и делала упор, встречаясь с Союн-Беке и притворяясь, будто и она испытывает сильные чувства к ее старшему сыну. Именно Союн-Беке убедила супруга, который стал настоящим хозяином во дворце, вернуть Настасью Исабеку.

За прошедшие месяцы Исабек заметно возмужал, у него стал ломаться голос, он еще больше вытянулся в рост. Видимо, разлука с Настасьей доставила Исабеку немало душевных мучений, так как теперь он уже не позволял себе даже малейшую грубость по отношению к ней.

Следуя советам, коими снабдили свою новую подругу Лейла и Джамиля, Настасья мягко и ненавязчиво старалась опутать Исабека своими чарами, сделать его послушной игрушкой в своих руках. Кто знает, может, именно Исабек окажет Настасье ту неоценимую услугу, благодаря которой она сумеет вырваться из татарской неволи?

Благодаря заступничеству Исабека Настасья пользовалась полнейшей свободой. Она могла гулять по городу, но не далее кварталов знати, которые были отделены от предместья высокой стеной из желтого сырцового кирпича. Постепенно Настасья освоилась в Сарае настолько, что легко ориентировалась в лабиринте его узких запутанных улиц и переулков.

Сами татары называли свою столицу на Ахтубской протоке Сарай-Берке или Новым Сараем, в отличие от прежней своей столицы Сарай-Бату, расположенной близ волжского устья. От Старого Сарая до Нового было четыре дня пути. «Сарай» по-татарски значит «дворец». Основой старой столицы Золотой Орды, построенной еще при хане Бату, был большой дворцовый комплекс, напоминающий укрепленную цитадель. Такие дворцовые крепости татаро-монголы видели в Китае и Хорезме, они использовали этот чужеземный опыт при возведении своих первых городов. Новый Сарай тоже был заложен как ханская ставка, где вместо шатра в центре города возвышался каменный дворец, обнесенный стеной. Дома и лачуги, раскинувшиеся вокруг дворца, постепенно образовали большой город, в котором пересекались торговые пути из западных стран в восточные. Богатство и процветание обеих столиц Золотой Орды основывались прежде всего на посреднической торговле и торговых пошлинах.

Кроме татар и кипчаков в Новом Сарае проживало великое множество разноплеменного люда. Здесь имели подворья и мастерские торговцы из Персии, Египта, Ширвана, Хорезма, Багдада, Византии. Имелось в Гулистане и подворье купцов с Руси. Среди купцов наибольшим весом в Сарай-Берке пользовались арабы и армяне. Среди ростовщиков — иудеи и генуэзцы.

Однажды на шумном сарайском базаре Настасья, покупая себе отрез ткани на новое платье, услышала до боли знакомый голос, окликнувший ее по имени. Настасья резко обернулась и увидела Янину, которая проталкивалась к ней сквозь людскую толчею. Настасья рванулась к Янине навстречу.

Плача и смеясь, подруги крепко обнялись.

Мимо них сновали люди в восточных одеждах, с чалмами и тюбетейками на голове, вокруг звучала чужая гортанная речь.

Держась за руки, Настасья и Янина забросали друг дружку вопросами. Их расставание прошлым летом произошло так внезапно, и нынешняя весенняя встреча случилась столь неожиданно, что это походило на чудо!

— У меня все хорошо! Я живу в доме знатного татарина, ни в чем не знаю нужды, — отвечала Настасья на расспросы Янины. — Работой меня особо не неволят, позволяют выходить в город. Ихняя дочь мне как сестра. А ты-то где обретаешься? Все ли у тебя ладно, Янка?

— А я уже троих хозяев сменила, — со своей неунывающей улыбкой промолвила Янина. — Сначала меня купил на невольничьем рынке какой-то торговец мясом. Сам он был половецкого племени, но веровал в Христа. Домогался этот половчин меня сильно, а я не давалась. После того как татары надо мной в степи надругались, болела я долго. Решила: умру, а под мужика больше не лягу! Ну и рубанула однажды своего мясника тесаком, поранила его сильно. Еле-еле он оклемался, а брат его сбыл меня какому-то старикашке-иудею. Тот иудей чеканщиком был, с утра до ночи узоры на медных и серебряных сосудах выбивал, а я за детками его приглядывала, коих было у него шестеро. Жену-то он схоронил, вот и мыкался один. Хворый был этот иудей, скончался он вскоре. Меня же родня его продала татарину, сборщику налогов. Ох и намучилась я с ним!

Подруги выбрались из шумного базарного многолюдства на тихую тенистую улочку и побрели по ней наугад.

Янина продолжила свой рассказ, поведав Настасье о том, как сборщик налогов принуждал ее заниматься блудом и брать за это деньги с приезжих купцов.

— Я же забеременела после того надругательства в степи, — молвила Янина с тягостной печалью в голосе. — Мытарь лупил меня, видя, что я не соглашаюсь ложиться под кого ни попадя. Как-то раз избил он меня так, что у меня случился выкидыш. Плоха я была тогда совсем, крови много потеряла. Мерзавец решил, что смерть за мной пришла, вывез меня на пустырь и бросил. На том пустыре подобрали меня добрые люди, выходили, у них теперь и живу.

— Так ты в рабстве или свободна? — спросила Настасья.

— Хозяин мой нынешний рабыней меня не считает, — ответила Янина. — Я живу у него, работаю. Никто меня не притесняет. В общем-то, я вольна пойти куда угодно, а куда мне идти? До Руси далеко. — Янина тяжело вздохнула.

— Чем занимается твой хозяин? — поинтересовалась Настасья. — И какого он роду-племени?

— Хозяин мой родом из волжских булгар, — промолвила Янина. — Здесь, в Сарае, у него мастерская, где шьют паруса и мешки из грубой холстины, еще там шьют походные палатки и кожаные чехлы для луков и щитов. Товар этот ходовой, всем торговцам он нужен. Работают на моего хозяина в основном невольники, но есть среди работников и вольные люди. Кстати, ты заметила, как много в Сарае невольников с Руси? — Янина бросила на подругу быстрый взгляд. — Разорить бы это змеиное гнездо и выпустить на волю всех русичей, что здесь томятся! Жаль, нету такой силы, способной сокрушить Орду проклятущую!

Настасья вздрогнула и остановилась.

— Что? — Янина взяла ее за руку. — Что с тобой?

— Янка, мне стало известно, что Мамай, который подмял под себя всю здешнюю знать, собирает несметное войско для похода на Москву! — торопливо выпалила Настасья, щеки которой зарделись румянцем от сильного волнения. — Уже этим летом Мамай поведет свои полчища на Русь! А в Москве, Владимире и Серпухове ничего не знают об этом. Надо сообщить об этом нашим князьям, и прежде всего московскому князю, но как это сделать?

— Откуда ты узнала об этом? — нахмурилась Янина.

— То долгая история! — отмахнулась Настасья. — Лучше посоветуй, как быть. Я собралась бежать отсюда на Русь, но не уверена, что осилю в одиночку такой длинный путь.

— Конечно, не осилишь, — уверенно заявила Янина. — Степным путем отсюда бежать бесполезно, милая моя. Если и бежать, то по Волге-реке в сторону Булгара. От Булгара до Руси рукой подать. Но для этого дела судно нужно или лодка. А посему к рыбакам прибиваться надо или к купцам.

— Твой булгарин помочь нам не сможет? — Настасья пытливо заглянула подруге в глаза. — Ежели я не смогу выбраться из Сарая, то ты-то сумеешь. Ты же ловкая и смелая! С деньгами я тебе помогу.

— Булгарин мой неплохой человек, но с этим делом он связываться не станет, — уверенно проговорила Янина. — К тому же болтлив он очень, а то, о чем ты мне поведала, лучше всего хранить в тайне.

— Что же делать, Янка? — Настасья печально вздохнула.

— Прежде всего не отчаиваться, — бодро промолвила Янина, двинувшись дальше по пустынной улице и увлекая Настасью за собой. — Мы с тобой не потерялись на этой постылой чужбине, это уже хорошо. Ты прознала о намерениях Мамая разорить в это лето княжество московское, это тоже замечательно! Нам осталось только придумать, как известить о грозящем татарском нашествии московского князя Дмитрия.

— На Русь нужно бежать! — воскликнула Настасья. — Выход лишь один!

— Верно, бежать нужно, но не нам с тобой, — сказала Янина. — Нужен бегун покрепче нас, длинноволосых и слаборуких. Искать надо юношу или мужа средних лет среди русских невольников, он-то и станет нашим добрым вестником ко князю Дмитрию.

Настасья взглянула на Янину так, как смотрит младший на более старшего и мудрого. Она согласно закивала головой в узорном очелье, пробормотав:

— Ты права, Янка! Ты — умница!

Глава десятая Ропша

Следующая встреча Янины с Настасьей произошла через два дня. На этот раз подруги встретились не на базаре, а нашли местечко поукромнее в квартале Таразык, где жили в основном ремесленники, вольноотпущенники и небогатые торговцы. Гуляя по пыльным, прогретым апрельским солнцем улицам чужого города, Янина показала Настасье мясную лавку половчина-мясника, где ей довелось поработать несколько дней, потом подруги прошли мимо дома, где в недалеком прошлом жил иудей-чеканщик с оравой детишек.

— Ныне тут другие люди живут, — молвила Янина, поглядывая на окна второго этажа, из которых торчали длинные палки с навешанным на них свежепостиранным бельем. — Я уже не раз приходила сюда, хотела повидаться с детишками Иосифа. Привязалась я к ним. — Янина подавила печальный вздох. — Но мне сказали, что родня Иосифа продала этот дом, а детей его разобрали дядья и тетки.

Во время этой долгой прогулки Настасья поведала Янине о своих злоключениях сначала в доме эмира Бетсабулы, затем в ханском гареме. Рассказала Настасья и о том, как ей удалось узнать про намерение Мамая двинуть татарские полчища на Русь.

Настасья была в ярком богатом наряде, с серебряными и жемчужными украшениями на руках и шее, с роскошными подвесками на челе. Встречные прохожие почтительно уступали ей дорогу, принимая за знатную госпожу, вышедшую в город в сопровождении служанки. Янина была одета в обычное длинное платье из побеленного льна с короткими рукавами и неброской вышивкой у ворота, в таких здесь ходили многие простолюдинки. Украшений на Янине не было никаких.

Подруги вышли к стене из желтого кирпича, отделяющей собственно Сарай от предместья. Они уселись в тени на обрубке толстого бревна, чтобы дать отдых ногам.

— Я поражена ничтожности и никчемности хана, а ведь ему служат тысячи людей, от его имени с населения собирают налоги, вершат суд, назначают чиновников, — делилась Настасья своими впечатлениями от пережитого. — Ближайшее окружение хана только делает вид, что трепещет перед ним. На деле же евнухи, лекари и дворцовые эмиры относятся к хану, как к избалованному дитяте. Хан и не задумывается о государственных делах, все его дни проходят в капризах, развлечениях и пьянстве. Я думала, Мамай, в отличие от Мухаммед-Булака, силен и красив, а увидев его, жутко разочаровалась. Этот маленький тощенький желтолицый уродец с кривыми зубами повелевает Золотой Ордой и собирается выжечь русские города! Нельзя этого допустить, Янка!

Настасья вдруг закашлялась, словно подавившись чем-то. Наклонившись в сторону, она исторгла из себя обильную рвоту.

Янина внимательно посмотрела на подругу.

— Ты, часом, не беременна, милая? — тревожно спросила она.

— Беременна, — ответила Настасья, не глядя на Янину. — Я же говорила тебе при первой нашей встрече, что старший сын Бетсабулы балуется со мной в постели. Его баловство рано или поздно должно было этим закончиться. — Настасья недовольно передернула плечами. — Да, я сама виновата! Присушила к себе Исабека, вот он и потерял голову. Ему лет-то всего пятнадцать.

— Вот она, рабская доля! — хмуро обронила Янина. — Поскорей бы уж князья наши в силу входили да пустили бы Сарай дымом по ветру!

— Князь Дмитрий ханским ярлыком владеет, но дань в Орду не платит вот уже восемь лет, — промолвила Настасья с загоревшимися глазами. — Видать, сила у московского князя немалая, поскольку Мамай в одиночку воевать с Дмитрием не отваживается. Мамай сговорил в поход на Москву литовского князя и рязанского князя Олега. Нету больше у Орды былой мощи, ежели ордынцы на одно свое воинство не полагаются, а ищут подмоги у недругов Дмитрия Ивановича.

— Верно молвишь, Настя. Верно! — с воодушевлением в голосе сказала Янина. — Пусть мы с тобой сгинем в татарской неволе, но и гнусному Мамаю не торжествовать над князем Дмитрием! Я в лепешку расшибусь, но найду того смельчака, который до Москвы доберется, а ты, милая, покуда приготовь серебро гонцу нашему на дорогу.

Янина крепко стиснула ладонь Настасьи в своих руках, огрубевших от работы, глядя ей в очи с решимостью и отвагой. Настасья ответила на рукопожатие Янины своим столь же крепким рукопожатием, как бы скрепляя тем самым этот союз двух невольниц, решивших навредить Орде по мере своих сил.

* * *

Прошло еще несколько дней.

На следующую встречу с Настасьей Янина пришла с плохо скрываемой миной радостного торжества на своем румяном лице.

— Неужели нашла? — нетерпеливо выдохнула Настасья, едва обнявшись с подругой. — Говори же! Не томи!

— Нашла! — улыбаясь, промолвила Янина, затащив Настасью в узкий переулок. — Господь пособил мне, не иначе. Не зря я намедни в церковь ходила. В церкви я и столкнулась с ним, с молодцем этим! Зовут его Ропша. Ему двадцать лет. Уже десять годков в рабстве мыкается, гнет спину на какого-то Туган-бея. Я едва глянула на него, сразу смекнула — младень не промах!

— Столковалась ты с ним? Можно ли ему доверять? — Настасья пытливо глядела Янине прямо в очи. — Дело-то опасное!

— Не беспокойся, подруга, — уверенно ответила Янина. — Сегодня вечером сведу тебя с Ропшей, сама с ним потолкуешь. Скажешь своим хозяевам, что в церковь на исповедь пойдешь. В церкви все и обмозгуем уже втроем.

В Сарае помимо мусульманских мечетей были также две иудейские синагоги и несколько христианских храмов. Татары со времен хана Узбека придерживались исламской религии, но христиане и иудеи никогда не преследовались местными властями по религиозным мотивам. Не только свободные люди, но и рабы имели право посещать храм согласно своему вероисповеданию. Этот закон, введенный ханом Узбеком, никогда не нарушался всеми последующими ханами. Дело в том, что среди самих татар и кипчаков было довольно много и христиан, и иудаистов, а посему любая распря на религиозной основе могла внести раскол в знатную верхушку Золотой Орды.

Настасья кое-как дождалась вечерних сумерек. Она уже договорилась с Исабеком и его матерью, что ненадолго отлучится в Никольскую церковь, то был ближайший из православных храмов к дому Бетсабулы. На беду, к Исабеку пожаловал в гости его двоюродный брат Сужан. При каждой встрече с Настасьей Сужан оказывал ей знаки внимания, частенько навязчиво заигрывал с нею, когда Исабек этого не видел. Сужан был старше Исабека на три года, поэтому он мог позволить себе слегка позадаваться перед Исабеком. Союн-Беке благоволила к своему племяннику, восхищаясь его силой и отвагой. В свои восемнадцать лет Сужан уже отличился в нескольких сражениях, поэтому носил волосы заплетенными в косы, по обычаю кипчаков. У кипчаков косы носили только воины, пролившие кровь врага в битве.

Сужан был статен и красив, у него были большие, чуть вытянутые к вискам серо-голубые глаза. Его рыже-каштановые волосы слегка вились, придавая почти женственное очарование тонким чертам лица. У него был прямой гордый нос, точеный подбородок и по-девичьи прелестные уста. Улыбка Сужана радовала глаз и располагала к нему всякого, но смех его был неприятен и резок. Впрочем, смеялся Сужан редко, зато часто улыбался.

Настасья сразу догадалась, что Сужан заранее сговорился с теткой, так как Союн-Беке куда-то увела Исабека, оставив Настасью наедине со своим племянником.

— Ты долго меня избегала, кошечка, — с холодной улыбкой молвил Сужан, надвигаясь на Настасью, — но сегодня я наконец-то вкушу всласть от твоих прелестей. Будь благоразумна, и я не сделаю тебе больно, красотка.

— Мне пора идти в церковь, — пролепетала Настасья, видя, что Сужан снимает с себя пояс и кафтан, не скрывая своих похотливых намерений.

— Ничего, я ненадолго задержу тебя, прелестница, — сказал Сужан, подходя вплотную к Настасье и с наглым спокойствием завалив ее на овальный стол, укрытый зеленой парчовой скатертью.

Поняв, что сопротивляться безполезно, Настасья позволила Сужану обнажить себя и, раздвинув согнутые в коленях ноги, приняла в себя его готовое к соитию естество. Это была ее комната, за этим столом она вкушала пищу, здесь она уединялась по вечерам, в этих стенах до сего случая ею обладал только Исабек. Чтобы не видеть над собой самодовольное лицо Сужана, Настасья закрыла глаза. Она крепко держалась руками за края стола, терпеливо вынося эту прихоть племянника Союн-Беке.

Поскольку тяжелая скатерть все больше сползала со стола вместе с распростертой на ней Настасьей, Сужан заставил невольницу встать на пол спиной к нему, продолжив начатое с еще большим пылом. Он был силен и неутомим! Совершенно парализованная новыми нахлынувшими на нее ощущениями, Настасья пребывала в неком сладостном помутнении. Дрожа от непередаваемого блаженства, которое зарождалось в ее чреве, где орудовал жезл Сужана, Настасья вдруг утратила всяческое желание сопротивляться этому насилию. Опираясь локтями на стол и выгнув спину, она, сама того не сознавая, слилась с ритмичными движениями Сужана, подаваясь своим белокожим округлым задом навстречу скользящему в ее влажной щели смелому мучителю, столь неожиданно ставшему ей желанным.

Когда в полумраке комнаты прозвучали блаженные стоны Сужана, то почти одновременно с ними, но чуть раньше, этот полумрак, пропитанный теплом двух разгоряченных тел, пронзили негромкие девичьи полувскрики. Настасья не сразу осознала, переполненная накатившими на нее сладостными волнами, что сорвавшиеся с ее уст звуки вырвались помимо ее воли. Прежде такого с ней не бывало. Чувство гадливости, владевшее Настасьей в самом начале близости с Сужаном, вдруг переродилось в ходе этого процесса в некий сладострастный оттенок дивного счастья. Это походило на волшебство!

Сужан быстро оделся и ушел, ласково потрепав свою случайную любовницу по щеке.

Настасья же еще какое-то время приходила в себя, медленно приводя в порядок свой наряд и прическу. Только что пережитое блаженство жило в ней неким слабым отзвуком, похожее на эхо, рожденное могучим колоколом под сводами храма. Это блаженство казалось Настасье греховным и постыдным, так как было вызвано соитием с нелюбимым ею человеком.

Выйдя из комнаты, Настасья столкнулась лицом к лицу с Ольгой. Та явно поджидала ее.

— Как ты смеешь отнимать у меня Сужана, паскудница! — зашипела Ольга прямо в лицо Настасье. — Ты окрутила Исабека, вот и развлекайся с ним, а Сужана оставь мне! Что ты крутишь перед Сужаном своей задницей, дрянь! — Ольга гневно замахнулась, но сдержалась и не ударила Настасью. — Пока тебя тут не было, Сужан меня обхаживал, подарки мне дарил. Как ты появилась, так Сужан больше и не глядит в мою сторону.

Злобное лицо Ольги напугало Настасью. Такой она видела ее впервые!

— Я и не думаю никого завлекать, — чуть не плача, проговорила Настасья. — Не нужен мне никто! Я домой хочу. Оставь меня в покое!

Оттолкнув Ольгу, Настасья бегом устремилась вниз по лестнице к выходу из дома. Оказавшись на вечерней улице, тихой и пустынной, Настасья дала волю слезам. Ей казалось, что весь мир ополчился против нее, даже ее внешняя привлекательность и та приносит ей одни неприятности! Она затеряна вдали от Руси, в чужом городе, среди чужого народа. Никто не придет к ней на помощь. Ей приходится уповать лишь на саму себя.

Янина пребывала в сильнейшем беспокойстве, видя, что ее подруга запаздывает. Она ожидала Настасью у входа в храм. Ее спутник на всякий случай укрылся внутри церкви, в одном из боковых нефов.

Вечерняя служба уже закончилась, когда Настасья наконец-то появилась, заплаканная и запыхавшаяся.

Янина оттащила Настасью в сторону, чтобы выходившие из храма люди не помешали их беседе; среди прихожан большинство были русские рабы и вольноотпущенники. Одетые в восточные одежды и говорившие на чужом языке, эти люди все же не забывали православную веру, некогда обретя ее на своей далекой отчизне.

— Я уже вся извелась, тебя ожидаючи! — промолвила Янина, с беспокойством оглядывая Настасью. — Почему так задержалась? Что-нибудь случилось?

— Да так, ноги пришлось опять раздвигать, услаждая очередного нехристя! — с досадливым раздражением ответила Настасья. — Некстати все получилось, потому-то и припозднилась я. Где твой молодец?

— Идем! — Янина взяла Настасью за руку и повела в храм.

Под сводами небольшой церкви витал густой аромат ладана и горячего свечного воска, перед иконами, стоящими на подставках-киотах, мерцали маленькие огоньки масляных лампадок. Четырехугольный столик-канун, стоящий в центральном нефе близ аналоя, был весь уставлен тонкими горящими свечами. Это было место для поминовения усопших. Рядом был другой стол, на котором возвышались горкой приношения прихожан для заупокойных пожертвований, здесь была разная снедь. Рабы приносили в храм в основном местные пресные лепешки, сушеную рыбу, куриные яйца, сушеные сливы и абрикосы, все, чем питались сами.

Длиннобородый протоиерей и его помощники дьяконы без суеты и спешки убирали в особый ящик позади амвона Евангелие в кожаном переплете, священные сосуды и кадильницы, не обращая внимания на двух девушек и юношу, стоящих тесным кружком в дальнем углу храма близ выхода.

Янина представила Ропшу своей подруге с весьма довольной улыбкой, словно гордясь тем, какого отменного гонца она подыскала.

Ропша произвел на Настасью благоприятное впечатление.

Он был крепкого сложения, с длинными сильными руками, мышцы на его плечах и груди выпирали из-под рубахи большими буграми. На загорелом юношеском лице ярко светились голубые глаза. Багровый рубец на лбу только добавлял ему мужественности. Светло-русые волосы Ропши достигали плеч, а на лбу были неровно подрезаны до бровей чьей-то небрежной рукой. Он выглядел усталым и голодным, как после долгой дороги. На нем была старая заплатанная рубаха, подпоясанная обычной веревкой, кожаные татарские штаны и сапоги с загнутыми голенищами.

Ропша без долгих предисловий поведал подругам план своего побега.

— Хозяин мой пригнал в Сарай табун лошадей на продажу, — молвил он, — поэтому Туган-бей и его люди задержатся здесь на несколько дней. Из Сарая мне сбежать сподручнее, чем из степного кочевья. Главное, купить добротную татарскую одежду и коня. Я переправлюсь на другой берег Волги и донским степным шляхом поскачу на север. В тех краях я бывал, поэтому не заплутаю.

— Я дам тебе денег на покупку одежды и коня, — сказала Настасья. — Завтра же принесу. Встретимся здесь же.

— Нет, я не смогу прийти завтра. — Ропша отрицательно мотнул головой. — Отдай деньги Янке. Она купит мне одежду и ествы на дорогу. Я переоденусь, куплю в Гулистане коня и сразу же двинусь в путь. Только ты покупай такую одежду, чтобы она была как раз мне впору, иначе это может привлечь ко мне ненужное внимание, — добавил Ропша, взглянув на Янину. — Сможешь?

— Конечно, смогу, — уверенно проговорила Янина. — Сейчас я тебя обмерю со всех сторон. Выпрями спину и замри!

Ропша вытянулся в струнку, прижав ладони к бедрам.

Янина обмерила юношу пядями с ног до головы, затем замерила его талию и ширину плеч, а также размер ноги. (Пядью на Руси называлась мера длины, это была растянутая кисть руки от большого пальца до указательного.)

Точно так же Янина когда-то обмеряла своих младших братьев, чтобы сшить им порты и рубахи.

— Я и сама могла бы сшить тебе отличную одежку, в этом деле я — мастерица! — Янина лукаво улыбнулась Ропше. — Но на это уйдет дня три.

— Нет-нет, не будем терять время, Янка, — решительно возразила Настасья. — Купишь все необходимое на базаре.

Янина пожала плечами, всем своим видом показывая, что не собирается спорить по этому поводу. Однако ее озорные глаза продолжали дразнить Ропшу из-под полуопущенных длинных ресниц.

Обговорив все, что было нужно, Ропша попрощался с подругами. Перед тем как уйти, он вдруг сказал:

— Есть у меня в Сарае знакомец один, тоже русич. Я обскажу вам, как его найти. Он чуток постарше меня и поопытней. Это на случай, ежели я в пути сгину.

— Нет уж, мой милый, ты должен живым-здоровым до Москвы добраться! — произнесла Янина, взяв юношу за руку. — Ты должен не токмо до Руси доехать, но и нас с Настасьей отсюда вытащить! Я не собираюсь свой век тут доживать!

Ропша смутился, но не от слов Янины, а от того, что она долго не выпускала его руку из своих пальцев.

Янина решила проводить Настасью до дома эмира Бетсабулы. Они шли по темным улицам вдоль высоких глинобитных дувалов и стен домов, держась за руки.

Настасья то и дело поглядывала сбоку на Янину, видя на ее лице мечтательную улыбку.

— Влюбилась! — хмуро вымолвила Настасья.

— А что в том дурного? — живо отозвалась Янина. — Младень просто загляденье! Я бы за таким хоть на край света пошла!

— Мы уже с тобой на краю света, среди басурман, — тем же тоном обронила Настасья.

— Не горюй, милая! — Янина чмокнула подругу в щеку. — Все равно на Русь удерем. Я уверена, Ропша нам поможет. — Янина негромко рассмеялась. — Какое забавное у него имя! Не иначе в детстве он капризный был.

По-древнерусски Ропша означает «ропшущий, недовольный».

Глава одиннадцатая Фряги

Фрягами на Руси испокон веку называли итальянцев. Также их называли и в Золотой Орде.

Уйдя из дома, Прохор пешком добрался до Коломны, сей град запирает с юга рубежи княжества московского, возвышаясь на холмах близ впадения Москвы-реки в полноводную Оку. Через Коломну каждое лето двигались торговые гости речным путем с юга на север и обратно.

В Коломне Прохору улыбнулась удача. Занемогли после пьяной драки трое гребцов-русичей, подрядившихся в Твери на генуэзскую торговую ладью. Хозяин судна, которого звали Джироламо, посуетившись на коломенской пристани, нанял взамен покалеченных тверичей троих здешних гребцов, среди которых оказался и Прохор. С большим тяжелым веслом Прохор до этого никогда не управлялся, но он быстро усвоил все приемы этого изнурительного труда. Купец Джироламо своих гребцов кормил хорошо, давал отсыпаться на ночных стоянках у берега, по мелочам не придирался.

На фряжской ладье было тридцать гребцов-русичей. Кормчий, его помощник, слуги и телохранители Джироламо все были фрягами. Между собой Джироламо и его люди разговаривали на своем родном языке, а с гребцами общались по-русски, так как уже много лет ходили на ладье торговать на Русь. И все же из фрягов лишь Джироламо говорил на русском языке свободно и без акцента, остальные изъяснялись, сильно коверкая русскую речь.

Прохор привлек к себе внимание Джироламо тем, что быстро свел дружбу с его слугами, общаясь с которыми сильно поднаторел в изучении фряжского языка.

От Коломны до вольной волжской воды фряжская ладья шла по Оке восемь дней, по пути задерживаясь в Рязани и Муроме. От Нижнего Новгорода до Великого Булгара судно Джироламо шло еще семь дней. На путь от страны волжских булгар до Нового Сарая ушло двенадцать дней.

В столице Золотой Орды Прохор напросился в услужение к спесивому Джироламо, не гнушаясь никакой работы.

В пригороде Сарая у Джироламо был большой дом с садом и конюшней. На базаре у него была своя лавка, а на пристани в его владении был один из сухих доков для ремонта кораблей. Сначала Прохор трудился в гавани, где летом и осенью работы было невпроворот. Торговые суда сплошным потоком шли в Сарай с донской переволоки, с низовьев Волги от Персидского моря, с верховьев Волги, из русских княжеств и Булгара. В пути случалось всякое, поэтому починка требовалась многим торговым насадам. В артели корабельщиков, работающих на Джироламо, почти все были русичи. Кто-то пришел в Сарай на торговом судне, нанявшись гребцом, да так и остался здесь. Кого-то Джироламо выкупил из татарского рабства и взял к себе на работу.

Зимой всю артель корабельщиков Джироламо перебрасывал на заготовку древесины. Лес обычно рубили в верховьях реки Суры, потом на санях везли к Волге и сваливали на берегу, чтобы по весне сколотить из бревен плоты и спустить их вниз по Волге до Ахтубской протоки.

Прохор избежал этой участи, его Джироламо взял к себе в дом для различных поручений. Целыми днями Прохор мотался между базаром и домом Джироламо, вручая из рук в руки узкие полоски толстой бумаги, куда приказчики заносили перечень проданных товаров, а также товаров, утративших спрос либо пришедших в негодность. Сюда же заносились суммы вырученных денег. Джироламо часто писал записки другим фряжским купцам, с которыми он проворачивал различные сделки. Эти записки также доставлял их адресатам Прохор, который очень скоро исходил огромный Сарай из конца в конец.

Всюду, будь то базар, пристань или постоялый двор, Прохор завязывал знакомства с различными людьми, невольниками и свободными. Он искал таким способом Настасью, описывая ее внешность, выспрашивая о ней у людей знатных и простолюдинов, у мужчин и женщин. Так прошла осень, а за ней зима… Сметливый Прохор уже неплохо изъяснялся на фряжском и татарском языках, но ему пока так и не удалось разыскать сестру.

* * *

Однажды в середине апреля Джироламо, как обычно, отправил Прохора с письменным посланием к венецианскому купцу Козамо, дом которого находился в Гулистане, в той его части, что примыкала к заболоченному руслу Ахтубы. В той части предместья генуэзцы не селились, опасаясь болотной лихорадки. Зато венецианцы облюбовали это низменное, заросшее густым тростником место, прорыв там один обводный канал, годный для прохождения торговых судов, и еще несколько дренажных каналов для отвода вешних вод.

В доме купца Козамо Прохору уже доводилось бывать, поэтому в то утро он без труда разыскал знакомый каменный терем с красной черепицей на крыше. Козамо был чем-то занят в своем винном погребе, поэтому слуга попросил Прохора дождаться его во внутреннем дворике.

Прохор присел на скамью под цветущей липой, разглядывая узоры из разноцветных плиток, которыми был выложен весь двор. Вдруг мимо него прошла девушка-рабыня с корзиной в руках, направляясь из дома в кладовую.

— Милава! — изумленно воскликнул Прохор, вскочив со скамьи. — Ты ли это?

Услышав русскую речь, девушка остановилась и взглянула на Прохора. На ней было длинное платье с оборками, приталенное, с длинными рукавами. Причем платье было голубого цвета, а рукава у него белые. Голова ее была покрыта платком, совершенно скрывающим ее волосы. Платок был белый, немного похожий на мешок с вырезом для лица. На Руси такие платки не носили.

— Проша! — радостно промолвила девушка, выронив корзину из рук. — Очам не верю! — Она повисла у Прохора на шее, легкая и трепетная.

Прохор усадил Милаву на скамью, сам сел рядом и тут же закидал ее вопросами о своей сестре.

— Я с прошлой осени живу в Сарае, в доме одного богатого фряга, все это время занимаюсь поисками Настасьи, — молвил он. — Но все пока без толку!

Милава поведала Прохору о том, как татары привезли ее в Сарай, не единожды надругавшись над нею еще в пути, как всех невольниц, захваченных татарами в том набеге, за плату передали торговцам рабами.

— Меня купил фряг Козамо, — утирая слезы, рассказывала Милава, — Янку купил какой-то мясник, мордастый и страшный. Нас с нею продали в первый же день. С той поры я и живу здесь, — печально вздохнула Милава. — Я же младенчика родила два месяца тому назад, но, к несчастью, мертвого…

— Над Настасьей нехристи тоже надругались? — дрогнувшим голосом спросил Прохор.

— Настасье повезло, ее взял себе знатный татарин, самый главный в том отряде, — ответила Милава. — Настасью не трогали по пути сюда. А здесь мы с ней расстались еще при въезде в Сарай. Тот эмир увез Настасью и еще одну пленницу к себе домой. Вот и все, что я знаю.

— Что ж, это уже кое-что, — промолвил Прохор, обняв Милаву за плечи. — Не плачь, горлинка моя. Вот разыщу Настасью и сразу на Русь подамся. Тебя тоже заберу с собой.

— Козамо не отдаст тебе меня, — прошептала Милава, сдерживая слезы. — Он хочет увезти меня на свою родину, в город, где вместо улиц каналы и протоки. Люди там не по земле ходят, а плавают в лодках.

— А я выкраду тебя, и будет тогда кривоногий Козамо локти себе кусать! — усмехнулся Прохор, подмигнув Милаве.

В этот миг Прохор показался Милаве самым сильным, самым смелым и самым красивым на свете! Это же надо осмелиться приехать в басурманский Сарай и пытаться отыскать плененную татарами сестру среди скопища живущих здесь чужеземцев!

Джироламо собрал в своем доме всех живущих в пригороде Сарая генуэзских и венецианских купцов по очень важному делу.

— Мамай намерен этим летом двинуться на Русь, — объявил гостям Джироламо. — Для усиления своей пехоты Мамай нанял наемников в Кафе и Тане. Наемники уже находятся в пути сюда, наши собратья-купцы предоставили им свои корабли. Наемники пройдут на судах до излучины Дона, там выгрузятся на сушу и степью выйдут к Волге. Нам надлежит причалить на своих судах к волжскому берегу близ городища Сарыгач, взять на борт наемный отряд и доставить его к городку Увек, где разбит стан Мамая. За эту услугу Мамай обещает нам щедрую плату.

Купцы оживленно загалдели. Это известие не могло не радовать их: набег ордынцев на Русь обещает им поживу в виде невольников, трофейного оружия и снаряжения, самых разнообразных товаров, которые достанутся им почти даром.

— Сколько понадобится кораблей? — спросил Козамо. — Какова численность наемного отряда?

— Из Кафы выступило три тысячи генуэзцев, из Таны — восемьсот венецианцев, — сказал Джироламо. — Значит, из расчета по сорок воинов на судно потребуется около ста кораблей.

— Сколько обещает заплатить Мамай? — раздался голос Луко Донато, самого богатого из здешних фряжских купцов.

— Мамай готов платить по двести динаров за каждый нагруженный наемниками корабль, — ответил Джироламо.

— Имеется в виду палубный корабль, брат? — уточнил торговец Бернардо Вакко, доводившийся двоюродным братом Джироламо.

— Ну, разумеется! — прозвучал ответ хозяина дома. — Малые суда в расчет не принимаются. Не пытайтесь обмануть Мамая, друзья мои.

На какое-то время гости примолкли, мысленно высчитывая барыш, каждый исходя из своих возможностей; у кого-то имелось три судна, у кого-то пять судов, а у таких, как Луко Донато, кораблей было больше десятка.

Глава двенадцатая Сужан

На эту встречу с Яниной Настасья не шла, а летела на крыльях. Она пришла на условленное место на улице Медников, когда Янины там еще не было. Настасья прислонилась плечом к древнему карагачу, укрывшись в густой тени его ветвей от палящего солнца.

Напротив была харчевня, из раскрытых дверей которой доносился дразнящий запах горячих лепешек и мясного кебаба. В харчевню заходили люди, другие выходили из нее; здесь всегда было довольно многолюдно.

Наконец Настасья увидела знакомую фигуру в длинном белом платье, с голубым повоем на голове. Янина шла по улице со стороны базара. Когда она поравнялась с харчевней, Настасья окликнула ее.

Янина пропустила скрипучую двухколесную арбу, запряженную парой мулов, затем пересекла улицу и подбежала к Настасье. Подруги обнялись и расцеловались, они не виделись четыре дня.

На последней встрече Настасья передала Янине несколько серебряных монет и золотое ожерелье на необходимые расходы для Ропши. Теперь Настасья с нетерпением ожидала услышать от подруги, удался ли продуманный Ропшей замысел побега.

— Все гладко прошло! — молвила Янина, не пряча радостных глаз. — Необходимую одежду я купила. Ропша смотрелся в ней, как вылитый татарин! Коня мы покупали вместе с ним. Еле-еле выторговали неплохую лошадку, правда, без подков. На еству денег уже не хватило, но я снабдила Ропшу лепешками и сушеной рыбой из запасов моего хозяина, дня на четыре ему хватит. Три дня тому назад проводила я Ропшу в дальний путь. Теперь-то он уже далеко, соколик наш!

— Как же Ропша от хозяина своего ускользнул? — спросила Настасья.

— Туган-бей с выгодой табун продал, ну и подзагулял малость у родни своей, — усмехнулась Янина. — Оставил слуг и рабов без догляду, мол, решил, все равно никуда не денутся в чужом-то городе. Небось ныне у Туган-бея голова не с похмелья болит, а от заботы, где ему искать Ропшу.

— Слава богу! — облегченно произнесла Настасья. — Я же за эти дни и не спала толком, все думала о вас с Ропшей. Тревога меня так и грызла! Ну, я побегу, Янка. Я же ненадолго у хозяев отпросилась.

Подруги еще раз расцеловались и расстались, уговорившись встретиться опять на этом же месте через три дня.

Настасья шла по узкой улице, погруженная в свои радостные мысли. Она старалась держаться в тени длинного глинобитного забора, за которым звучали то звонкие голоса татарок, то детский смех, то лай собак. Теплый ветер шелестел листвой тополей и карагачей, насаженных во дворах; громко галдели воробьи, целыми стаями перелетая с одной плоской крыши дома на другую.

Настасья дошла до знакомого поворота, но свернуть за угол так и не успела. Сзади ее настиг быстрый топот копыт, чьи-то сильные руки подхватили Настасью и перебросили через седло. Настасья испуганно закричала, но ей завязали рот и глаза какой-то длинной мягкой тряпкой, очень похожей на чалму. Захвативший Настасью наездник громко гикнул, понукая коня, и помчался галопом по улицам Сарая, делая частые повороты и злобным криком разгоняя прохожих.

Настасья была так напугана, что ничего не соображала. Она полагала, что богатый наряд, в котором она неизменно выходила на прогулки по городу, служит ей гарантией безопасности. Богатых женщин в Сарае грабили очень редко, и то на это отваживались обычно чужеземцы, незнакомые с местными обычаями. Однако случившаяся с Настасьей беда более походила на похищение.

Всадник въехал во двор какого-то дома. Настасья почувствовала, как две пары заботливых рук осторожно сняли ее с седла и поставили на ноги. В следующий миг повязку сняли с ее лица.

Настасья огляделась. В этом дворе она была впервые, незнакомы ей были и трое слуг, один из которых только что привез ее сюда. Судя по одежде, все трое были кипчаками.

Большой двухъярусный дом из желтого песчаника глядел на двор узкими бойницами окон, забранными ячейками из разноцветного стекла.

Из полукруглой арки входной двери вышел стройный высокий юноша в длинном шелковом халате, узоры на котором являли собой замысловатую смесь ярких красок и причудливых фигур. На ногах у него были легкие плетеные сандалии.

Находившиеся во дворе слуги отвесили юноше низкий поклон.

— А ты почему не кланяешься, красотка? — услышала Настасья знакомый чуть насмешливый голос. — Отныне я — твой господин!

Юноша вышел из тени на освещенный солнцем двор.

Настасья сразу узнала его. Это был Сужан.

— Теперь ты будешь жить здесь, красавица. — Сужан приблизился к Настасье и довольно грубо привлек ее к себе. — Забудь про Исабека. Он не пожелал уступить мне тебя за деньги, и вот я выкрал тебя. — Сужан расхохотался своим неприятным смехом. — О, я такой проказник! И я совершенно не терплю отказов. Всякий отказ выводит меня из себя! Запомни это, моя голубка.

Настасья покорно опустила глаза, сознавая, что теперь ей не удастся запросто выйти погулять по улицам Сарая. Сужан, конечно же, станет скрывать ее от своих родственников. Настасья не знала, чем закончится для нее эта прихоть Сужана, и эта неопределенность пробуждала в ней тягостные предчувствия.

Сужан был не женат. Его отец умер рано, как старший сын, Сужан унаследовал отцовский дом, табуны лошадей и отары овец. Мать Сужана доводилась родной сестрой матери Исабека. Она жила в этом же доме. Ее звали Биби-Гюндуз.

Настасья в этот же день познакомилась с матерью Сужана, которая сама пришла на нее посмотреть.

Это была еще совсем не старая женщина изумительной красоты. У нее были умные зеленые очи, формой напоминающие миндаль. Ее длинные густые волосы имели необычный медный оттенок, на ярком солнце шевелюра Биби-Гюндуз казалась рыжей, а при неярком свете светильников — темно-каштановой. Едва взглянув на Биби-Гюндуз, Настасья сразу поняла, от кого унаследовал Сужан красивый росчерк губ, прелестный овал лица и дивный изгиб бровей.

Похищение сыном любимой рабыни Исабека не понравилось Биби-Гюндуз, о чем она заявила Сужану в присутствии Настасьи.

— Ты хочешь поссориться с двоюродным братом из-за смазливой наложницы! — с негодованием промолвила Биби-Гюндуз, дернув сына за косу так сильно, что тот отпрянул от нее. — При желании ты мог бы купить на базаре пять славянских рабынь еще краше, чем эта девчонка! Если моя сестра Союн-Беке прознает о твоей гнусной проделке, она не простит тебе этого, сын мой. С родней так не поступают! Позабавься с этой рабыней два-три дня, утоли свою похоть, а потом все же верни ее Исабеку. Ты же отнял у него любимую игрушку.

— Я скорее утоплю Настжай в реке, чем отдам обратно Исабеку! — огрызнулся Сужан, не глядя на мать.

— Ну, тогда так и сделай, когда Настжай тебе наскучит, — проворчала Биби-Гюндуз. — Нам нельзя ссориться с семьей эмира Бетсабулы из-за какой-то рабыни!

У Настасьи после услышанного едва не подкосились ноги.

Не желая продолжать этот разговор, Сужан взял Настасью за руку и увел ее на мужскую половину дома.

— Не бойся, красотка, — проговорил с улыбкой Сужан, коснувшись пальцами бледной щеки Настасьи. — Я сумею тебя надежно спрятать от Исабека и его родственников. Пусть все вокруг думают, что тебя похитили работорговцы, за ними водится такой грешок. Красивые рабыни всегда в цене!

Для Настасьи началась томительная жизнь затворницы, к ней была приставлена немолодая молчаливая служанка, следившая за каждым ее шагом. Днем Настасью не выпускали даже во внутренний двор из опасения, что ее случайно могут увидеть сестры Сужана. У него было две сестры, которые уже были замужем и жили отдельно, но частенько наведывались в гости к матери и брату. Этих сестер Настасья могла видеть из узкого окна своей комнаты-темницы либо гуляя по плоской кровле дома, куда ее выпускали подышать свежим воздухом.

Помимо постельных утех с Сужаном у Настасьи на новом месте не было никаких других обязанностей. Она пила и ела вдоволь, спала сколько хотела, с нею хорошо обращались. И тем не менее страх постоянно жил в душе Настасьи, которая сознавала всю неопределенность своего положения. Ее терзала одна и та же мысль: что станет с нею, когда она наскучит ветренику Сужану?

В начале мая Сужан объявил Настасье, что вместе с отрядом кипчаков из рода Эльбули он отправляется в поход под знаменами Мамая. Настасью Сужан решил взять с собой. Настасья слышала, что татары и кипчаки частенько берут в дальние походы своих наложниц, некоторые ханы и беки даже свои гаремы везут в войсковом обозе, уходя на войну.

По лицу Биби-Гюндуз было видно, что она необыкновенно рада намерению сына уйти в поход и тому обстоятельству, что в связи с этим и русская рабыня наконец-то исчезнет из их дома.

Конники из рода Эльбули собрались на одной из площадей Сарая и рано утром выступили из города к ставке Мамая.

Несмотря на свою молодость, Сужан был назначен сотником, так как он был сыном бека и уже отличился на войне.

Обоз воинов из рода Эльбули состоял из двадцати крытых повозок, в одной из которых ехала Настасья. Биби-Гюндуз не позволила сыну взять на войну ни одну из своих служанок, поэтому подле Настасьи не было всевидящих женских глаз, как это было в доме Сужана. Страшась оказаться в военном стане среди множества грубых и жестоких азиатов и помня ужасные сцены насилия над полонянками, творимые воинами Бетсабулы при возвращении из набега, Настасья стала подумывать о том, как бы ей сбежать из неволи.

Глава тринадцатая Янка

Исчезновение Настасьи не на шутку встревожило Янину. Она несколько раз приходила на условленное место то к харчевне, то в Никольскую церковь, но все ее ожидания оказались напрасными. Янина целыми днями слонялась по улице возле дома эмира Бетсабулы в надежде, что Настасья рано или поздно выйдет из ворот дома за какой-нибудь надобностью. На Янину уже стали обращать внимание слуги Бетсабулы, ходившие по этой улице, выполняя хозяйские поручения.

Однажды Янина осмелилась заговорить с рабом-привратником, которому поручили замазать жидкой глиной щели в изгороди, замыкающей с двух сторон внутренний двор. Янина помогла привратнику размешивать в узком глубоком корытце глиняный раствор, а заодно расспросила его про Настасью.

Привратник поведал Янине о похищении Настасьи, о том, что ее поисками занимается сам эмир Бетсабула, который видит, как страдает его сын Исабек, лишившийся своей любимой наложницы.

Янина знала, что в Сарае не редки случаи похищения невольниц, этим обычно занимались кочевники, наведывавшиеся в Сарай по своим делам. Похищенных рабынь увозили подальше в степь, где круглый год кочуют со своими стадами курени и аилы местных племен. Бывало, что кочевники похищали и свободных женщин, чаще всего простолюдинок.

Отчаянию Янины не было предела. Она понимала, что даже в огромном Сарае пропавшую Настасью отыскать было бы гораздо легче, нежели в далеких кочевьях, разбросанных на беспредельных степных просторах. Янина была уверена, что Настасью похитили именно кочевые татары. В таком случае даже эмир Бетсабула был тут бессилен. Кочевники подчиняются своим бекам и походным эмирам, а дворцовые эмиры для них не указ.

В неизбывной горести Янина зачастила в церковь, где истово молила Бога вызволить Настасью из постигшего ее несчастья. Янина сама боялась кочевых татар, поэтому по городу ходила с длинным шилом, спрятанным в рукаве платья в потайном кармашке.

Как-то раз, возвращаясь из храма, Янина заметила на одном из многолюдных перекрестков мелькнувшее в толпе до боли знакомое лицо. Девушка сначала остолбенела.

«Этого не может быть! — невольно пронеслось у нее в голове. — Откуда здесь взяться Прохору?»

Однако безумная надежда уже запала ей в душу, пробудив в девичьей груди сильнейшее сердцебиение. Янина сорвалась с места, влетев в толпу, как челн на бурном перекате. На бегу налетая на чьи-то спины и плечи, Янина вытягивала шею и вертела головой по сторонам. Ей уступали дорогу или, наоборот, толкали с бранью, но Янина не замечала этого. Она была готова убить всякого, кто встанет у нее на пути, кто попытается задержать ее! Вот знакомый профиль вновь мелькнул впереди среди снующих взад-вперед людей в восточных одеждах.

Теперь Янина проталкивалась через людскую толчею уже целенаправленно, не выпуская из поля зрения юношу в сером плаще. Как он похож на старшего брата Настасьи! Сделав последнее усилие, Янина наконец дотянулась до крепкого плеча идущего впереди юноши. Он быстро оглянулся.

— Проша! — закричала Янина и бросилась на шею к тому, кого здесь явно не должно было быть, но кто тут все же оказался.

— Янка! Родная моя! — радостно восклицал Прохор, утянув рыдающую девушку в ближайший переулок, где было тихо и безлюдно. — Вот так встреча!

— Сам Господь послал мне тебя, Проша, — сквозь слезы молвила Янина, прижимаясь к широкой груди юноши. — Не зря я молилась все эти дни! Господь услышал мои молитвы!

— Я уже девять месяцев живу в Сарае, все Настасью ищу, — сказал Прохор. — Случайно отыскал Милаву. Она кое-что поведала мне про сестру. Янка, а ты не встречалась с Настасьей?

— Как же! Встречалась! — Янина схватила Прохора за края плаща, обратив к нему свое заплаканное лицо. — Дней десять тому назад мы виделись с ней последний раз…

— Как она? Где она? — В голубых очах Прохора вспыхнул радостный огонь. — Я уже с ног сбился в ее поисках! Весь Сарай исходил из конца в конец много раз!

Янина вновь разрыдалась.

— Молви же! Не тяни! — Прохор слегка встряхнул девушку за плечи.

Прерывающимся от слез голосом Янина рассказала Прохору о недавнем похищении Настасьи и о своих предположениях относительно того, что это, скорее всего, дело рук кочевых татар или кипчаков.

— Куда могли нехристи увезти Настю, лишь Господь ведает, — сказала Янина. — Кочевий в степи много, а степи тянутся от Волги до Персидского моря на юге и до моря Греческого на западе. Это все равно что иголку в стоге сена искать.

Прохор подавленно молчал, сраженный услышанным. Сколько раз за эти месяцы, прожитые в Сарае, он проходил мимо дома эмира Бетсабулы, сколько раз пробегал торопливым шагом мимо Никольской церкви, сколько раз обходил харчевни и постоялые дворы на тех улицах, на которых, оказывается, частенько появлялась его сестра. И ни разу ему не посчастливилось столкнуться с Настасьей!

— Все в руках Божьих! — проговорил Прохор, тряхнув спутанными русыми вихрами. — Не дал мне Господь удачи вызволить из полона Настасью. Но и с пустыми руками домой я тоже не вернусь. Хотя бы двух подружек Настасьиных из татарской неволи вытащу.

— Ты обо мне молвишь, что ли? — утирая слезы, спросила Янина.

— О тебе и о Милаве, — уточнил Прохор. — Я уже договорился с одним нашим купцом, он довезет нас на своей ладье до Мурома. А из Мурома и до Серпухова недалече.

— А как же Настасья? — жалобно простонала Янина.

— У самого сердце кровью обливается, — проворчал Прохор. — Но делать нечего. Медлить мне здесь больше нельзя, ибо гроза на Русь надвигается. Мамай полчища собирает, а князья наши небось и не ведают о том. Хочу поскорее до Москвы добраться, упредить князя Дмитрия о замыслах Мамая.

Милаву Прохор вызволил из дома купца Козамо простым, но хитрым способом. Прохор надоумил девушку притвориться больной, а поскольку Козамо боялся всякой заразы как огня, то он без колебаний отпустил Милаву в дом купца Джироламо, у которого имелся неплохой лекарь. Осмотрев Милаву, лекарь-фряг не нашел в ней никакого недуга. Назвав поведение Милавы «обычной женской хитростью», лекарь повелел Прохору отвести девушку обратно в дом Козамо.

Прохор подчинился, но привел Милаву на пристань и спрятал на русском торговом судне, заранее договорившись обо всем с его владельцем. Он знал, что Козамо не станет проявлять беспокойство, полагая, что его русская невольница пребывает в доме Джироламо. Когда обман откроется, Прохор и Милава будут уже далеко.

С Яниной было еще проще, поскольку она пользовалась полнейшей свободой и могла не отчитываться перед своим хозяином за каждый свой шаг. Прохор договорился с Яниной о встрече на пристани на другой день. На всякий случай Прохор описал Янине ладью муромского купца и место в гавани, где она стоит на якоре. Янина должна была прийти со всем необходимым, что может ей понадобиться в пути.

— Учти, Янка, купец завтра завершает все свои дела в Сарае, — предупредил девушку Прохор. — Не придешь вовремя на пристань — ладья уйдет без тебя. Помни об этом!

— Да уж не забуду! — промолвила Янина, вновь прижавшись к Прохору. — Знал бы ты, сколько я мук вытерпела среди этих нехристей! Я уже сейчас готова убраться отсюда поскорее хоть на ладье, хоть на плоту, хоть на бревне.

Янина не стала скрывать от купца-булгарина своего намерения завтра же навсегда покинуть ненавистный ей Сарай. Она знала, что этот тихий добрый человек, переживший смерть двух своих жен, сильно любит ее. Янина понимала, что добряк Тураш живет тайной надеждой соединиться с нею узами брака. Это можно было прочесть по его глазам, утонувшим в густой сетке мелких морщин, это чувствовалось в каждом его слове, обращенном к Янине, в каждой подаренной ей улыбке. Тураш не хотел неволить Янину, тем более он не собирался торопить ее с окончательным решением. Ее нынешняя свобода действий была явным намеком Тураша Янине, неким прообразом той супружеской жизни, какая может ожидать ее, если она все же надумает стать его женой.

Услышав из уст Янины то, что она покидает его навсегда, Тураш с нескрываемой грустью покачал своей наполовину седой головой в неизменной круглой шапочке с кисточкой и пожелал ей счастливого пути и удачи в жизни. Купец протянул Янине кожаный кошель с деньгами, чем растрогал девушку до слез.

Янина отказалась взять так много денег у человека, который буквально спас ее от смерти и от которого она видела столько добра. Чтобы не огорчать Тураша, Янина взяла несколько серебряных монет и золотой браслет, который тот давно предлагал ей в качестве подарка.

Утром Янина последний раз посидела за завтраком вместе с Турашем и тремя его малолетними дочерьми. Прощаясь с ними, она обливалась слезами, словно расставалась с близкими родственниками.

Всю дорогу до гавани Янина боролась со слезами, которые градом катились из ее глаз. Печали ей добавляло осознание того, что она вот возвращается на Русь, а несчастная Настасья обречена мыкаться в неволе до конца своих дней.

Однако Янина и не подозревала, что судьба приготовила ей еще одно нелегкое испытание, как бы проверяя на прочность ее душевную стойкость и телесную крепость.

В гавани оживление начиналось с раннего утра: какие-то купеческие суда готовились к отплытию, какие-то, наоборот, только начали выгрузку товаров на пирс. Здесь весь день до вечера можно было видеть вереницы носильщиков, переносящих на согбенных спинах мешки, тюки и бочки. Здешний шум и гам отличались от гомона центрального базара, тут в людскую разноголосицу врезались громкие резкие крики чаек, стук складываемых на палубный настил весел, скрип поднимаемых рей, визг пил и топот ног, шагающих взад-вперед по дощатым настилам, переброшенным с пирса на борт причаливших кораблей.

Янина ни разу не бывала в гавани, поэтому она поначалу слегка растерялась при виде целых гор тюков и бочек на берегу, суетящихся людей повсюду и множества корабельных мачт, заполонивших ахтубскую протоку от берега до берега.

Восходящее низкое солнце слепило глаза Янине, которая, щурясь, шла по бревенчатому пирсу, высматривая на речной глади описанный Прохором зеленый силуэт муромской ладьи. Засмотревшись на реку, девушка столкнулась с каким-то богато одетым татарином, который беседовал с купцом-арабом, тряся у него перед носом какой-то исписанной мелом дощечкой.

— Э, ты ослепла, что ли, безмозглая! — накинулся на Янину татарин, схватив ее за руку. — Не видишь, кто стоит у тебя на пути! Ты с какого судна? — Сердитый татарин оглядел Янину с головы до ног. — Чья ты служанка? Почему шатаешься здесь?

Янина вдруг узнала мытаря Сангуя, который купил ее у родственников чеканщика-иудея полгода тому назад и едва не лишил жизни своими побоями. Сангуй же не сразу узнал в розовощекой ухоженной девице ту измученную рабыню, которую он принуждал торговать собой среди приезжих купцов. Только когда Янина пролепетала что-то в ответ, чернобородый горбоносый Сангуй опознал ее.

— Ага! Это же моя рабыня! — торжествующе завопил Сангуй. — У меня даже имеется купчая на нее! Я потерял ее прошлой осенью, и вот Аллах вернул мне беглянку назад!

— О, это большая удача, уважаемый! — заулыбался араб, похлопав Янину по округлым ягодицам. — Уступи мне эту невольницу. Я дам за нее хорошую цену.

— Сколько дашь? — Узкие глаза Сангуя загорелись алчным блеском. — Гляди, сколь хороша эта славянка!

Сангуй разорвал платье на Янине, обнажив ее грудь. Вокруг мигом собралась толпа любопытных, в основном это были купцы и их прислуга.

Зазвучали голоса:

— Какова цена? Я готов купить эту рабыню!

— Надо зубы у нее посмотреть.

— Лучше, конечно, всю ее осмотреть.

— Дайте же мне взглянуть! Я тоже готов заплатить.

Араб удовлетворенно кивал головой в белой чалме, глядя на то, как сильные руки мытаря раздирают на испуганной девушке платье и исподнюю рубашку, являя жадным мужским взорам ее прелестную наготу.

— Ну, друг, говори свою цену! — обратился к арабу Сангуй.

Но тот медлил с ответом, продолжая разглядывать славянку с длинной косой оценивающим взглядом.

Янина была в растерянности не от своей наготы, но от того, что гнусный мытарь так быстро сорвал с нее одежды, что она не успела достать спрятанное в рукаве шило. Ей нужно было защищаться, а защищаться было нечем! Вокруг Янины сомкнулся круг из нескольких купцов и десятка любопытных. Растерянность Янины длилась недолго.

Едва араб назвал свою цену, как тут же раздались громкие голоса других купцов, готовых заплатить больше.

Сангуй начал яростно торговаться, выпустив руку девушки из своей руки.

Янина воспользовалась этим без колебаний. Она схватила араба, который опять принялся ощупывать ее живот и бедра, за ворот полосатого халата и сильным рывком отшвырнула его в сторону. Выскользнув через образовавшуюся брешь в обступившей ее толпе, Янина забежала по сходням на арабское судно с высоко загнутым носом, пробежала по его палубе, перепрыгивая через скатки толстых канатов, вскочила на борт и молнией сиганула в мутную воду, сверкнув на солнце своей белокожей спиной и вытянутыми в струнку ногами.

Гребцы на арабской ладье, сгрудившись у борта, увидели, как отчаянная девушка вынырнула между двумя стоящими на якорях фряжскими нефами и снова скрылась под водой.

— Где она? Где? — орал Сангуй вне себя от гнева, бегая по арабскому кораблю и высматривая беглянку за бортом.

— Господин, — прозвучал голос арабского кормчего, — рабыня поднырнула вон под тот фряжский корабль. Если она плывет к другому берегу Ахтубы, то отсюда ее не увидеть.

— Ахмед, спускай лодку! — распорядился купец-араб. — Надо настичь мою невольницу. — Он выразительно посмотрел в глаза растерянному Сангую. — Ведь ты же уступаешь ее мне, друг. Не так ли?

— Уступаю! — рявкнул Сангуй.

* * *

Муромский купец Самохвал договорился с Прохором, что доставит его на Русь в обмен на одну тайну. Прохор, живя в доме купца Джироламо, прознал секретный способ изготовления рыбьего клея. На Руси тоже издавна использовали при изготовлении луков, стрел, лыж, а также в кораблестроении рыбий клей. Однако фряжский рыбий клей обладал гораздо большей склеивающей прочностью. Секрет такого клея фряги никому не открывали. Счастливый случай помог Прохору узнать тайну прочности этого фряжского клея, поскольку он знал фряжский язык и был востер на ухо.

Прохор не стал скрывать от Самохвала истинную причину своего столь долгого пребывания в Сарае. Купец был восхищен столь смелым поступком юноши, которому лишь недавно исполнилось двадцать лет.

— Мой сыночек на такое дело не отважился бы, — молвил Самохвал Прохору, когда тот привел к нему на судно Милаву, закутанную в плащ до самых глаз. — Не беспокойся, друже. Ни одна живая душа девицу твою не увидит, под палубой я спрячу ее!

Через два дня Прохор сообщил Самохвалу, что отыскал еще одну подругу своей пропавшей сестры, что намерен и ее взять с собой на Русь. Самохвал лишь молча усмехнулся, покрутив свой длинный ус. По его загорелому с хитринкой лицу было видно, что из расположения к Прохору он готов принять на борт хоть десяток вызволенных из неволи русских девушек.

В день отплытия Прохор несколько часов ожидал Янину в условленном месте, но Янина так и не появилась.

Прохор добрался на лодке до муромской ладьи и взобрался на палубу.

— Почто один? — спросил Самохвал, помогая юноше перебраться через высокий борт.

— Не пришла Янка, — хмуро проговорил Прохор. — Чует мое сердце, с ней что-то случилось! Иначе она непременно появилась бы!

— Ты сделал все что мог! — Самохвал встряхнул Прохора за плечо. — Значит, на то был Божий промысел. Пора в путь!

По знаку Самохвала двое дюжих молодцев вытянули из воды якорь. Сидящие вдоль бортов гребцы дружно налегли на весла, выводя крутобокую ладью из тесноты гавани на широкий речной простор.

Прохор бессильно опустился на стоящий на палубе бочонок и схватил себя за волосы от переполняющего его горького отчаяния. Ему хотелось плакать. Еще вчера он обнимал Янину, обещая ей вызволение из неволи, а сегодня он уже потерял ее! И что-либо изменить он теперь не в силах.

Ладья обогнула песчаный мыс, где рассыхались на горячем южном солнце полуразвалившиеся остовы старых брошенных судов. По команде кормчего почти к самой верхушке мачты взмыл длинный рей с белым парусом. Гребцы со стуком складывали намокшие весла на палубе, весело гомоня. Путь домой всегда радостнее!

Вскоре с левого борта показались два длинных узких островка, густо поросшие тростником.

С кормы прозвучал громкий голос Самохвала, зовущий Прохора.

— Гляди-ка туда! — сказал купец, указывая подошедшему Прохору на второй из проплывающих мимо островов.

Прохор подскочил к борту и увидел на островке нагую девушку, которая махала руками, явно привлекая к себе внимание людей, плывущих на зеленой муромской ладье. Девушка бежала по песчаному берегу, стараясь не отставать от идущего полным ходом корабля.

— Это же Янка! — радостно воскликнул Прохор и принялся размахивать в ответ руками. — Надо подобрать ее! Скорее!

Самохвал отдал распоряжение.

Парус соскользнул с мачты. Повинуясь движению тяжелого рулевого весла, ладья, замедлив ход, приблизилась к песчаной отмели, тянувшейся вдоль обоих островов.

Девушка вбежала в воду и поплыла к кораблю, борясь с сильным течением. С борта ладьи ей бросили канат. Расстояние было невелико, поэтому отважная пловчиха очень быстро добралась до судна.

Едва Янина ступила на палубу с высоко вздымающейся грудью от затраченных усилий и насквозь промокшей косой, как Прохор с торжествующим возгласом стиснул ее в объятиях. Затем он скинул с себя плащ и укрыл им наготу Янины.

— Что случилось, голубушка? — молвил Прохор вне себя от бурной радости. — Я долго ждал тебя на пристани, а ты так и не появилась. Я уже мысленно простился с тобой навсегда! И вдруг ты как с небес свалилась!

— Потом расскажу, Проша, — устало промолвила Янина. — Наткнулась я случайно на одного злыдня узкоглазого, пришлось от него в реке спасаться. Слава богу, плаваю я хорошо.

— Не то что я, — вставила Милава, выскочившая на палубу, услышав радостный шум наверху. — Здравствуй, Янка! Какая ты красивая без одежды!

Стоявшие вокруг гребцы и купеческие слуги дружно засмеялись.

— Эй, за работу! — прозвучал строгий голос Самохвала. — Поднять парус! Живо!

Милава потянула Янину за собой к квадратному люку в палубе, желая показать той уютную каморку, устроенную во чреве корабля специально для них двоих.

Заметив на руке у подруги блестящий золотой браслет, Милава выразила изумление:

— Откуда это у тебя?

— Русалка подарила, покуда я в тростниках на острове таилась, — отшутилась Янина.

— Сама ты как русалка! — улыбнулась Милава и, переполняемая счастьем от этой встречи с Яниной, запечатлела у нее на щеке горячий поцелуй.

Часть II

Глава первая Князь Дмитрий Иванович

От Мурома до Коломны Прохор и две его спутницы добирались на ладье смоленского купца, возвращавшегося речным путем из Дербента домой.

Коломна с той поры, как Прохор прошлым летом ушел отсюда на фряжской ладье, почти не изменилась. Лишь кое-где среди потемневших от времени бревенчатых боярских теремов выделялись светлыми пятнами недавно возведенные боярские хоромы, пахнущие свежесрубленной сосной и березой. Да в детинце на холме горделиво возвышался строящийся белокаменный собор, уже выстроенный по самые закомары и полуарочные перекрытия верхнего свода.

У коломчан только и разговоров было, что об этом храме, заложенном самим Великим московским князем в прошлом году. Храм возводили псковские и московские зодчие, но, видать, где-то не доглядели, и на днях просел и обрушился огромный центральный купол. Разбираться в случившемся приехал из Москвы Дмитрий Иванович со своими ближними боярами.

Узнав еще на пристани, что Великий князь находится в Коломне, Прохор без промедления направился в бревенчатую цитадель на холме. Обоих своих спутниц Прохору пришлось взять с собой, так как те ни в какую не желали с ним расставаться.

Княжеские гридни в малиновых шапках и поясах не допустили необычную троицу в княжеский терем, но пообещали немедленно доложить о них Великому князю. Прохор попросил дружинников передать московскому государю, мол, к нему прибыл гонец из Орды с важнейшими сведениями!

Янина и Милава только присели отдохнуть на нагретых солнцем деревянных ступенях, как из терема уже выбежал один из гридней и замахал рукой Прохору, зовя его внутрь княжеских покоев.

Поспешая за Прохором, Милава взволнованно молвила Янине, уцепившись за ее руку:

— Неужто самого Дмитрия Ивановича сейчас увидим! Ой, Янка, я же не причесана, да и одета-то кое-как!

— Чай, не на смотрины идем! — с усмешкой ответила Янина. — Ты и так хороша без румян и белил. А вот я точно — чучело чучелом!

Челядинец в белой рубахе привел Прохора и его спутниц в трапезную. Было время обеда. Князь сидел во главе длинного стола, застеленного белой скатертью и уставленного яствами. За этим же столом восседали трое княжеских приближенных, бородатых и суровых на вид. Рядом со своими боярами Великий князь выглядел сущим юнцом.

Прохор, Янина и Милава, переступив порог трапезной, отвесили князю низкий поклон.

— Присоединяйтесь к нашему пиршеству, гости дорогие, — с улыбкой промолвил Дмитрий Иванович, подкрепляя свои слова радушным жестом. — Садитесь же, не стесняйтесь! Посидим рядком да поговорим ладком.

Прохор сел за стол поближе к князю. Янина и Милава сели рядом с ним, оказавшись напротив седоусого длиннобородого боярина с широким лицом и красным носом.

— Еге! — Боярин расплылся в улыбке, взглянув на девушек. — Ну, и как мне теперь пищу вкушать, а? Я же, на этих красавиц глядючи, ложку мимо рта пронесу!

— А ты, друже, натолкай в рот всего поболе, гляди на девиц и жуй, — шутливо обронил другой боярин, русоголовый, но с рыжей бородой. — Да не шибко челюстями-то двигай, а то от твоего скрипа за ушами мне почему-то чихать хочется!

Челядинцы расторопно поставили перед случайными гостями князя чистые тарелки и кружки, раздали им деревянные ложки.

Один из челядинцев, видя, что девушки смущены вниманием к ним имовитых мужей, сам наложил им в тарелки всего понемногу: гречневой каши с изюмом, рыбных растегаев, несколько полосок тонко порезанной ветчины, квашеной капусты и моченых яблок.

Проголодавшийся Прохор без стеснения принялся за вареные заячьи потрошка. Уплетая за обе щеки горячее мясо, он нет-нет да и поглядывал на хозяина застолья. Прохор впервые видел властелина княжества московского.

Перед ним сидел очень молодой, статный и широкоплечий витязь с короткой темно-русой бородкой, густыми усами и пышной, слегка вьющейся шевелюрой, в которой явственно выделялись длинные темные пряди на фоне более светлых. У князя был крупный прямой нос и черные густые брови с суровой складкой между ними. В его больших серо-голубых очах сквозили то озорство, когда князь перекидывался шутливыми репликами со своими боярами, то приветливое радушие при взгляде на Прохора и его спутниц, то некое скрытое нетерпение, когда князь торопил слуг поскорее уносить объедки и нести на стол другие блюда.

Этот знаменитый на Руси человек, внук Ивана Калиты, был одет в обычную льняную одежду, не имел на себе ни золотых ожерелий, ни перстней и держался за столом без малейшего зазнайства и гордыни. Если бы Дмитрий Иванович до сего знакомства случайно повстречался Прохору где-нибудь на улице Коломны, он ни за что не признал бы в нем князя!

Когда Прохор утолил свой первый голод, князь обратился к нему:

— Ты, стало быть, из Орды недавно сбежал? И почто сразу ко мне? По какому делу?

Прохор рассказал князю о своей жизни в доме купца Джироламо, о поисках сестры и о том, как он своими глазами видел фряжских наемников, которых купцы-фряги перевозили на своих судах от донской переволоки по Волге-реке к ставке Мамая.

— Я слышал разговоры Джироламо с другими купцами, так как неплохо разумею по-фряжски, — молвил Прохор. — Так вот Мамай не скрывает от фрягов, что этим летом поведет свои полчища на Русь. Мамай большой поход затевает, княже, не токмо конницу, но и пешцев во множестве под свои знамена собирает. Купцы фряжские много раз ходили на своих кораблях к донской переволоке, не одних токмо фряжских наемников доставляли волжским путем в стан Мамая. Немало пешцев пришло к Мамаю от касогов, ясов, зихов, армян, черных хазар, саксин и половцев.

— Численность пешей Мамаевой рати знаешь? — спросил князь, глядя Прохору в глаза.

— Этого не ведаю, княже, — честно признался Прохор.

— Не первый гонец из Орды к нам с такими вестями приходит, — промолвил рыжебородый боярин. — Два месяца тому назад тоже беглец из Орды на Москве объявился, о той же беде нас предостерегал.

— Как звали того беглеца? — раскрасневшись от собственной смелости, спросила Янина.

Рыжебородый боярин пожал плечами.

— Ропшей его звали, — сказал князь.

— Так это же наш гонец, княже! — радостно воскликнула Янина. — Стало быть, добрался Ропша до Москвы! Обещал добраться — и выполнил обещанное.

— Ну-ка, красавица, поясни нам толком, — обратился князь к Янине.

Янина, волнуясь и запинаясь, принялась рассказывать князю и боярам историю своего пленения, а также о нелегком житье-бытье Прохоровой сестры Настасьи в Сарае.

— Когда Настасья угодила в наложницы к ордынскому хану, тогда-то она и смогла подслушать разговор ханских эмиров с Мухаммедом-Булаком, — молвила Янина. — Из разговора этого Настасья узнала, что Мамай собирается сокрушить Московское княжество и подговаривает на эту войну с Москвой литовского князя и князя рязанского. Мы с Настасьей, когда довелось нам встретиться в Сарае, ломали голову над тем, как весть эту на Русь переправить. Наконец, мы нашли Ропшу-удальца и помогли ему бежать из неволи.

— Верно молвишь, красавица, — улыбнулся князь. — Ропша в точности говорил мне то же самое. И о вас с Настасьей не забыл упомянуть.

— Где же он, княже? — вспыхнула Янина, прижав руки к груди. — Увидеть мне его надо!

— Обязательно увидишь, лада моя, — сказал Дмитрий Иванович, — но не нынче. Я ведь Ропшу в дружину свою определил, ибо мне такие удальцы шибко нужны. Часть моей дружины в дальней степи дозор несет, чтобы татары незванно к нам в гости не пожаловали. В том отряде и пребывает твой Ропша, красавица.

— Князь, возьми и меня в свою дружину, — промолвил Прохор. — На коне я ездить умею, силой меня бог не обидел. Владеть мечом и копьем я быстро научусь! За Настасью хочу с татарами поквитаться.

— Неужто думаешь, младень, что дойдет у нас до сечи с Мамаем? — хитро прищурился Дмитрий Иванович. — Неужто веришь, что одолеет наша рать Мамаевы полчища?

— На Воже ведь полки наши разбили татар, княже, — без заминки ответил Прохор. — Стало быть, и Мамая одолеем!

Дмитрий Иванович засмеялся, сверкнув крепкими белыми зубами.

— Верно молвишь, младень, — сказал он. — И мыслишь верно! Ладно, беру тебя в свою дружину. Коль ты — мститель за сестру, то с поля битвы не побежишь.

Прохор выскочил из-за стола и низко поклонился князю.

— А вы, красавицы, отчего в дружину не проситесь? — подмигнул Янине и Милаве седоусый боярин с красным носом. — Давайте, проситесь! Момент удачный, князь сегодня добрый, всех желающих в дружинники зачисляет.

Шутка была оценена всеми сидящими за столом. Это подтвердил громкий мужской хохот, зазвучавший под сводами трапезной. Смеялись не только бояре, но и Прохор с Великим князем.

Янина и Милава, переглянувшись, тоже не смогли удержаться от смеха, стыдливо прикрыв уста ладонями.

Перед зачислением в дружину Прохор с позволения Великого князя наведался в Хмелевку, чтобы повидаться с родными после долгой разлуки. За проявленные смекалку и смелость Прохору князем были пожалованы новые сапоги, плащ-корзно и горсть серебряных монет. С княжескими подарками вернулись домой и обе спутницы Прохора: каждой княжеский огнищанин отмерил дорогого сукна на платья, подобрал красивые чиры по ноге, вручил бусы из янтаря.

Глава вторая Послы Мамая

Стоял конец июня.

Прохор погостил дома всего три дня. Но и этого времени хватило на то, чтобы молва о нем, вызволившем из татарской неволи двух своих односельчанок, облетела не только заново отстроившуюся Хмелевку, но и соседние с нею деревни.

Дмитрий Иванович уже собирался было вернуться в Москву, как пришло известие от его дозорных из приокских степей. Воевода Василий Тупик, возглавлявший сторожевой отряд, известил Великого князя о послах Мамая, направляющихся мимо Рязани к Москве.

Едва Прохор вернулся в Коломну, как получил от князя поручение быть толмачом на переговорах с татарами. Княжеские толмачи оставались в Москве, посылать за ними не стали, дабы не задерживать понапрасну посланцев Мамая. Для такого случая Прохора подстригли и принарядили в роскошные одежды, дабы его с первого взгляда можно было за боярина принять.

Татарские послы очень удивились тому, что Дмитрий Иванович решил принять их не в своем стольном граде, а здесь, в Коломне, приграничном городке.

Эта встреча произошла в древнем княжеском тереме, стоящем на самом высоком месте в Коломне. В полутемной гриднице, где в углах у потолочных балок висела паутина, а под ногами скрипели широкие половицы, Дмитрий Иванович и его ближние бояре расселись на обычных грубых скамьях, облаченные в повседневные свитки и кафтаны. Рядом с ними разодетый в парчу и аксамит Прохор и то выглядел наряднее.

Татарских послов было четверо. Они вошли в гридницу, нагибаясь в низких дверях и громко топая сапогами. На послах были роскошные шелковые халаты, узорные пояса и ярко расшитые тюбетейки.

Пятым среди татар был человек для особых поручений, хорошо знающий русский язык. Он-то и представил Великому князю всех послов поименно.

Самым главным был мурза Тулубей, невысокий, но осанистый, с широким подбородком и толстыми щеками, с глазками-щелочками. Усы и бородка, будто тонким темным налетом, покрывали нижнюю часть его лица. Его толстые короткие пальцы на обеих руках были унизаны золотыми перстнями. На шее висела золотая цепь с изумрудами.

Спутников его звали Маджи, Ахиджук и Хаджи-бей. Все трое были заметно моложе Тулубея. Но по знатности, по-видимому, нисколько тому не уступали.

Затем настал черед Прохора заговорить с послами по-татарски, представляя им Великого князя и троих его думных бояр. Эти трое вельмож известны были и в Орде. Из них боярин Тимофей Вельяминов был московским тысяцким. Боярин Иван Квашня имел полномочия Верховного судьи в Москве. Боярин Федор Свибл отвечал за надежное состояние каменных стен Московского кремля.

— Эмир Мамай, блюститель трона в Сарае, хочет напомнить князю московскому, что ярлыком тот владеет уже много лет, но дань в Орду не шлет, — заговорил старший посол, исподлобья поглядывая на Дмитрия Ивановича. — Дальше так продолжаться не может. Либо московский князь возобновляет выплату дани, либо Мамай объявляет ему войну!

Дмитрий Иванович в ответ на это смиренным голосом заявил, что он-то готов выплачивать дань, но не знает кому.

— Того хана, что вручил мне ярлык, давно нет в живых, — молвил Великий князь. — Ему на смену пришел другой хан, но и тот года не просидел на троне — убит был. Пока мы у себя дань собираем, в Орде одна замятня сменяет другую, один хан убивает другого. Мало того, купцов наших в Орде грабят, а жаловаться некому. Ханам ордынским не до того вот уже сколько лет, они друг друга режут.

— Мы полагали, Мамай наведет в Орде порядок… — вставил боярин Тимофей Вельяминов.

Мурза Тулубей резко перебил его:

— Мамай уже навел порядок! Вся Золотая Орда отныне в его власти!

— Вот и славно! — улыбнулся Дмитрий Иванович. — Как соберем урожай, велю отправить в Сарай дань со всех русских городов, как было заведено при отце моем и дяде.

— Нет, князь! — надменно повысил голос Тулубей. — Этих подачек нам не нужно. Мамай повелевает тебе отныне платить дань в том размере, в каком платил хану Узбеку твой дед Иван Калита.

— Чтобы собрать такую большую дань, посол, потребуется вдвое больше времени, — развел руками Дмитрий Иванович. — Многие князья просто откажутся платить дань по старине, ведь предки наши дали большой откуп в Орду серебром и мехами, добиваясь снижения подушной подати. Ханом Бердибеком был установлен нынешний размер дани. Мы согласны платить дань в Орду только по новому укладу.

— Нет! — сердито рявкнул Тулубей. — Мамай говорит тебе, князь: или ты платишь дань по старине, или — война.

— Зачем воевать, ежели можно договориться, — вкрадчиво промолвил боярин Федор Свибл, потирая свой красный нос. — На войне Мамай много не выгадает, с разоренной Руси и взять-то будет нечего!

— Вот именно! — поддакнул рыжебородый Иван Квашня.

Однако послы татарские упрямо стояли на своем: если московский князь хочет избавить свою землю от разорения, он должен увеличить размер выплачиваемой дани вдвое.

— Передай Мамаю, посол, что на такие условия я не могу согласиться, — с притворно-печальным вздохом сказал Дмитрий Иванович, — но и воевать с Ордой не хочу. Пусть лучше Мамай примет верное решение — согласится на прежний размер дани. У нас говорят: если гуся ощипать, новые перья на нем уже не вырастут.

— Что ж, князь, мы уезжаем обратно в Орду, — с коварной полуусмешкой проговорил мурза Тулубей, — а ты готовься к войне.

Едва за ушедшими послами затворилась дверь гридницы, как прозвучал насмешливый голос Тимофея Вельяминова:

— Мы-то давно к войне готовы! В Орде только-только чесаться начали, а нам уже обо всем сообщили! — Тысяцкий хлебнул душистого хлебного квасу из ковша и, утирая смоляные усы, задорно подмигнул Прохору, стоявшему за спиной у князя.

Глава третья Сбор полков

Прохор много слышал о Москве, о пожарах, которые не единожды уничтожали город дотла, о княжеской усыпальнице, где покоится прах всех потомков Александра Невского через его младшего сына Даниила, о знаменитых колоколах на звонницах московских храмов, звонче которых нет по всей Владимиро-Суздальской земле. Увидев же Москву воочию, Прохор изумился обширности ее посадов, раскинувшихся за речкой Неглинкой и к востоку от Боровицкого холма. Но более всего Прохора поразил грозный вид белокаменных московских стен и высота крепостных башен.

По сравнению с ордынским Сараем Москва, конечно, совсем невелика, зато укреплена гораздо лучше. Стены московские сложены из камня-известняка, а не из глиняных кирпичей. С одной стороны идет глубокий ров, с юго-запада Московский кремль обтекает Москва-река, с севера пролегает русло Неглинки. Три башни уходят под самые небеса, возведенные на крутых склонах Боровицкого холма. Попробуй, подступись!

За Москвой-рекой среди светлых сосновых боров, на полянах и просеках, пестрели тесными рядами воинские шатры; оттуда тянулся над рекой рассеиваемый ветром сизый дым костров.

Прохор придержал коня у въезда в широкий проем Фроловских ворот, пропуская тяжелые возы княжеского обоза. Рядом с ним остановил свою длинногривую белую кобылу боярин Тимофей Вельяминов. Прохор спросил у него, что за войско стоит в лесу за рекой?

— Наше войско, парень! — весело ответил тысяцкий. — С этим войском на Мамая пойдем!

— Когда же Дмитрий Иванович начал полки собирать? — вновь спросил Прохор, только теперь сообразив, почему Великий князь не допустил послов Мамая к Москве. Не хотел выказать врагу свою готовность к войне!

— Еще в мае, когда Ропша в Москве объявился, — сказал тысяцкий и потрепал по гриве Прохорова жеребца. — Князь наш говорит медленно, а мыслит быстро.

Прохора присмотрел и взял в свою конную сотню воевода Семен Мелик, которому Великий князь поручал вести дальнюю разведку во время военных действий. В отряде у Мелика были собраны отчаянные храбрецы, для которых война была ремеслом и смыслом жизни.

* * *

— Гляжу я на тебя, Нелюб, и диву даюсь! — молвил гридень Савва, долговязый и белобрысый. — Всего-то год миновал, как ты в княжеской дружине оказался, а ты уже и в пешей сотне отличиться успел, перешел в конный отряд и здесь живо в десятские вышел. Как это у тебя получается?

Нелюб чистил золой свой островерхий шлем и лишь молча усмехнулся Савве в ответ. Тот уже не в первый раз затевает с ним подобный разговор.

— Я вот уже четвертый год в княжеских гриднях хожу, в сечах участвовал и ранен был, а по-прежнему простой воин, — продолжил Савва, присев на скамью рядом с Нелюбом. — Ладно бы с оружием я плохо управлялся, так нет же — в этом меня упрекнуть нельзя. И трусом я никогда не был. И латы свои каждый день чищу не хуже некоторых. Но кое-кто уже в начальниках ходит, а я в строю опять последний. Разве это справедливо?

Нелюб вновь промолчал, хотя Савва явно обращался к нему.

К Савве подсел гридень Вьюн, смуглый и кудрявый, известный в дружине насмешник и похабник.

— А меня другое возмущает, друже, — Вьюн слегка подтолкнул Савву локтем. — Ты же знаешь Домашу с Гончарной улицы? Красавица — глаз не отвести! К ней какие токмо молодцы клинья не подбивали: и богатые, и видные… Домаша многих привечала, но замуж ни за кого не шла. А тут появился Нелюб и окрутил Домашу за какие-то полгода! Домаша теперь токмо о Нелюбе и вздыхает! А раньше, бывало, позвенишь серебром и берешь Домашу, нагую и покорную…

— Двигай отсель, Вороненок! — рявкнул Нелюб на Вьюна, у которого было такое птичье прозвище за черный как смоль цвет его волос. — Двигай, покуда зубы целы!

— Ну вот, как с ним разговаривать? — с притворной обидой в голосе проговорил Вьюн, обращаясь ко всем, кто находился сейчас в оружейной комнате. — Я правду говорю, а Нелюбу правда почему-то неприятна. Может, в нем говорит его злодейская натура, а? Ведь черного кобеля не отмоешь добела.

— Уймись, Вьюн! — сердито промолвил сотник Пахом. — Не лезь к человеку в душу!

— Эх, Пахом! — Вьюн повернулся к сотнику. — Ведомо ли тебе, что Нелюб увел у меня Домашу, можно сказать, из-под самого носа! Я же в любви ей признавался! На руках ее был готов носить! А она ушла от меня к бывшему разбойнику. Вот обида меня и гложет!

— И меня тоже обида донимает, — вставил Савва. — Нелюб у нас недавно, в сечах с нами не бывал, труды ратные с нами не делил. Однако ж бывший злодей ныне в десятских ходит и нами, честными людьми, верховодит! Как же так получается?

Нелюб убрал вычищенный шлем на полку и вышел из оружейной, хлопнув дверью.

— Глядите-ка, какой гордый! — скривился Савва, переглянувшись со Вьюном.

— Недоумки вы оба! — промолвил Пахом, осматривая свой овальный красный щит. — Нелюба его злодейским прошлым попрекаете, а сами любому человеку в душу наплевать готовы! Всем ведомо, Вьюн, что ты за каждой юбкой приударить горазд. Домаша это сразу в тебе распознала, потому и отвергла тебя. А Нелюб не такой, потому-то он и мил ей.

— Ну, давай, защищай потаскуху! — процедил сквозь зубы Вьюн.

— А твоей обиде, Савка, цена и вовсе — медяк ломаный, — невозмутимо продолжил Пахом, не прерывая своего занятия. — Ты же на хмельное питье падок. Вся дружина это знает. Как праздник, так тебя от чана с пивом не оттащить! Где хмельной мед наливают, там и ты непременно отираешься! Какой из тебя десятник? А Нелюба за прошедший год никто ни разу пьяным не видел. Вот тебе и ответ на твой вопрос.

Уже шестой месяц пошел, как Нелюб переселился с княжеского подворья в небольшой домик Домаши, что на Нижнем Граде. В тамошнем ремесленном околотке на Нелюба поначалу смотрели косо, знали люди об его темном прошлом. Но со временем отношение соседей к Нелюбу изменилось к лучшему. Все видели, что Нелюб исправно несет службу в княжеской дружине, не сквернослов и не драчун, в помощи никому не отказывает. Потому-то, когда зимой Нелюб задумал сложить из бревен сруб для нового дома, вся улица ему в этом помогала.

Теперь у красавицы Домаши было два дома. Один старый и покосившийся, где она прожила больше десяти лет, и рядом большой домина из свежесрубленных сосновых бревен, еще не обжитый, но уже укрытый кровлей из дранки, с высоким новеньким крыльцом из липовых досок.

Домаша с племянницей Ядраной почти весь день трудились, обмазывая глиной недавно сложенную печь в новом доме. Здесь и застал их Нелюб, придя со службы.

Увидев Нелюба, Домаша спрятала за спину руки, по локоть вымазанные желтой глиной, и подставила ему уста для поцелуя.

Нелюб поцеловал жену, приобняв ее за плечи.

— Живо вы тут управились! — сказал он, оглядев печь со всех сторон. — Поди и не присели ни разу. Устала, милая?

Нелюб подошел к Ядране и мягко прижал ее к себе.

— Конечно, притомилась, — ответила та, зная, кто ей действительно посочувствует. — Воду принеси, глину замеси, грязь убери… На ногах еле стою, дядя Нелюб. Матушка загоняла меня совсем! — Рано лишившись родной матери, Ядрана привыкла называть тетку матушкой.

— Ой, бедняжка! — насмешливо проговорила Домаша, наклонившись над деревянной кадушкой и смывая засохшую глину с рук. — Ничего, милая, тебе полезно лишний часок потрудиться! Уродилась ты высокая да ядреная. В четырнадцать лет уже с меня ростом. Не даром Ядраной тебя нарекли.

Ядрана по-старославянски значит «крепкая».

— Я на речку хочу, — капризно промолвила девушка.

— Ступай, — милостиво кивнула ей Домаша.

Засветившись от радости, Ядрана быстро помыла руки, сбросила с себя грязный платок и передник и убежала.

Нелюб сел на скамью у бревенчатой стены, в пазах которой торчал мох.

Домаша села рядом, прильнув к мужу.

— Отчего такой невеселый? — участливо спросила она, ласково погладив супруга по щеке. — Что-то случилось?

— Случилось, — негромко ответил Нелюб. — Завтра в поход выступаем всей дружиной и пеший полк с собой берем. По слухам, Мамай и литовский князь Ягайло этим летом на Москву идти вознамерились. Мамай с юга подойти должен, а Ягайло — с севера. Против Мамая князь Дмитрий Иванович собирает рать под Коломной. Рать из Полоцка и Пскова уже выдвинулась на Ржеву, дабы упредить возможный удар литовцев с той стороны. Владимир Андреевич с той же целью завтра поведет свое войско к Верее.

Домаша теснее прижалась к мужу, словно не желая его отпускать.

— Береги себя в сече, — тихо промолвила она. — Помни, ты теперь не один.

* * *

Нерасторопен и трусоват был боярин Огневит Степанович. Получив приказ от серпуховского князя собрать и вооружить всех мужиков в данных ему на «кормление» деревнях, боярин Огневит потратил на сборы четыре дня. Придя, наконец, в Серпухов с полусотней смердов и своих челядинцев, Огневит узнал, что княжеский полк вот уже два дня как ушел по дороге на Верею.

— Что же, мне теперь вдогонку за князем идти? — расстроился Огневит Степанович.

— Ни к чему это, — сказал боярину огнищанин Годыба. — Веди своих ратников в Коломну. Там назначен общий сбор полков. Дружина и пеший полк Владимира Андреевича туда же подойдут, ежели литовцев под Вереей не встретят.

Огневит Степанович хотел было задержаться в Серпухове на денек-другой, но Годыба не позволил ему этого.

— Некогда рассиживаться, боярин, — сурово произнес огнищанин. — Большая беда на Русь надвигается! Всем миром нужно выступить на Мамая!

Среди ратников Огневита находилась Янина, которая решила проводить до Коломны своего семнадцатилетнего брата Свиряту, выступившего на войну в числе прочих хмелевских смердов.

На самом деле Янина надеялась разыскать в Коломне Ропшу, о котором она не переставала думать с момента их расставания в Сарае.

Русская рать разбила стан под Коломной на Девичьем Поле. Конные и пешие полки шли сюда из дальних и ближних городов, каждый день подходили все новые отряды, пыля обозами на дорогах и сверкая на солнце частоколом копий. Тут можно было видеть знамена из Звенигорода, Дмитрова, Можайска, Суздаля, Костромы, Мурома, Углича, Белоозера, Ярославля, Мологи…

У Янины глаза разбежались при виде такого великого воинства! Куда ни глянь, всюду длинными рядами тянутся шатры, многие тысячи шатров. Огромные табуны лошадей пасутся на окрестных лугах, за рекой Коломенкой.

Янина вздумала было пройтись по военному лагерю, поискать Ропшу, но очень скоро убедилась, что дело это безнадежное. Тысячи и тысячи ратников, молодых и седоусых, мелькали перед взором Янины, занятые кто чисткой оружия, кто приготовлением какого-то варева в котле над костром, кто починкой одежды, кто веселым разговором, благо поговорить здесь было с кем!

Маленький отряд боярина Огневита влился в коломенский полк, над которым начальствовал Микула Вельяминов, двоюродный брат Великого князя.

Боярин Огневит, выказывая свое расположение к Янине, выделил ей место для ночлега в своем шатре. Янина понимала, что в обычной воинской палатке, где разместили ее брата, места для нее не найдется. Поэтому она без колебаний воспользовалась походным гостеприимством Огневита, приняв его благородный поступок за чистую монету и не подозревая об его тайных умыслах.

Огневит в победу над Мамаем не верил, но держал свое мнение при себе, видя, каким воодушевлением объяты воеводы и простые ратники, сошедшиеся на обширном Девичьем Поле по зову великого московского князя.

Глава четвертая Боярин Василий Тупик

Передовые русские дозоры стояли глубоко в степи близ верховьев Дона. Весь дозорный отряд состоял из семидесяти всадников, каждый из которых имел запасного коня для большей быстроты передвижения. Во главе этого отряда стоял боярин Василий Тупик.

Отряд нес дозор, разбившись на мелкие группы по три-четыре всадника и ведя наблюдение за всеми путями возможного подхода ордынских полчищ к русскому порубежью со стороны Оки.

Июль был на исходе. Дни стояли жаркие и безветренные.

Верным признаком того, что в Орде явно готовят поход на Русь, было полное отсутствие купеческих караванов на донском шляхе. Обычно в эту пору года со стороны Волги и Хазарского моря караваны идут на Русь один за другим, а ныне будто вымерло все вокруг. От русских пределов тоже в это лето никто из купцов не спешит сухим путем на юг. В воздухе явственно пахло войной, поэтому торговля замерла.

Но один караван все же отправился с Руси на юг знакомым донским шляхом. Это было посольство московского князя с дарами к Мамаю. Во главе посольства стоял боярин Захарий Тютчев.

Пересекая реку Тихую Сосну, московские послы встретились с главой русского дозорного отряда Василием Тупиком. Здесь, в тенистом лесном урочище, конники Тупика разбили свой походный стан.

— Князь Дмитрий Иванович отправил меня в ставку Мамая, дабы пыль пустить в очи эмирам Мамаевым и ему самому, — молвил Тупику Захарий Тютчев. — Велено мне низко кланяться Мамаю, говорить ему угодливые речи, дарами его тешить, мир у него выпрашивать. Пущай Мамай и советники его тешат себя мыслями, что князь московский робеет перед ними. Главная же цель моя — время потянуть сколь получится да высмотреть, велико ли воинство Мамаево.

Беседа Захария Тютчева с боярином Тупиком происходила в шатре, где кроме них находился еще Ропша, являвшийся боярским стремянным. Тупик дорожил Ропшей, так как тот хорошо знал все татарские диалекты, на которых разговаривают в Золотой Орде. Лучше Ропши никто в отряде Тупика по-татарски изъясняться не мог.

— Велел мне Дмитрий Иванович передать поручение и тебе, боярин, — продолжил Захарий Тютчев, обращаясь к Тупику. — Молодцам твоим надлежит сблизиться с головным татарским туменом и захватить пленника познатнее. Князьям нашим нужно знать наверняка, каким путем намерен двигаться Мамай к Оке и где он собирается соединиться с войском Ягайлы. Сам понимаешь, боярин, от этого зависит очень многое.

— Сделаю, Захарий, — кивнул лобастой головой Тупик. — Где стоит головной татарский тумен, нам уже ведомо.

— На рожон не лезь, боярин, — сказал Захарий. — Ты отныне — глаза и уши всей русской рати.

— Много ли полков собрали? — оживился Тупик. — Где они стоят?

— Основная наша рать стоит под Коломной, там ныне около сорока тыщ ратников собралось, — ответил Захарий, попивая из чаши яблочную сыту. — Также полки стоят под Москвой. Близ Вереи расположилось войско Владимира Андреевича. На соединение с ним идут братья Ольгердовичи из Пскова и Переяславля-Залесского. Еще должны подойти полки из Брянска, Стародуба, Оболенска и Городца Мещерского… Великую силищу собирает Дмитрий Иванович!

— Стало быть, скоро схлестнутся русские полки с татарскими лоб в лоб! — радостно воскликнул Василий Тупик. — Жаль, отец мой не дожил до сей благословенной поры!

Захарий Тютчев и его люди недолго пробыли в укромном становище боярина Тупика, спеша в путь.

Василий Тупик отрядил на вылазку за татарским пленником своих самых опытных воинов. Тремя группами, по десять всадников в каждой, эти дозорные ушли в степную даль, едва пошел на убыль полуденный зной.

Вечером, придя из дозора, Ропша долго не мог уснуть, то и дело вставал с постели, пил воду из походной фляги, рылся в своей переметной суме. Наконец, эта возня рассердила Василия Тупика.

— Ну, чего тебе не спится! — раздался его сонный голос в темноте шатра. — Не устал ты, что ли? Утром ведь подниму тебя чуть свет!

— В голове у меня не укладывается, боярин, — с неким внутренним волнением произнес Ропша. — Дмитрий Иванович вознамерился остановить орду татарскую в открытом поле. Неужто он в силах на равных тягаться с Мамаем?

— Ты же слышал, что Захарий Тютчев говорил о множестве полков русских, — промолвил Василий Тупик, подавляя зевок. — Коль князья наши все стоят за одно, то рать их единую ни один ворог не одолеет! Ложись спать.

Ропша улегся на свою лежанку из сухой травы, закинув руки за голову. Сон по-прежнему не шел к нему, поэтому он вновь спросил:

— А ежели Ягайло раньше Мамая к Оке выйдет, что тогда?

Василий Тупик не ответил ему, его сморил крепкий сон.

Боярину Василию Тупику было двадцать восемь лет. Он был на год моложе Великого московского князя, с которым вместе вырос и возмужал. Иван Красный, отец князя Дмитрия, до своего вокняжения в Москве держал свой стол княжеский в Звенигороде, откуда родом была вся родня Василия Тупика по мужской линии. Когда Дмитрий Иванович стал Великим князем, то среди его приближенных оказался и дружок по отроческим играм Васька Тупик.

В ожидании возвращения воинов, ушедших на поимку пленника, прошло четыре дня.

Удальцы вернулись не с пустыми руками, привезли ордынского военачальника, который, как выяснилось, командовал тысячей всадников в головном татарском тумене.

Ропша как глянул на пленника, так и обомлел от изумления. Перед ним стоял со связанными за спиной руками его бывший мучитель Туган-бей.

— Что, хозяин, довелось-таки нам опять свидеться! — насмешливо обратился Ропша к имовитому татарину. Он говорил по-татарски. — Извини, сбежал я от тебя и даже не попрощался. А ты, поди, искал меня по всему Сараю?! Поди, лупил плетью своих нукеров, кои прозевали мой побег? Помню, и меня ты плетью хлестал за малейшую провинность. У меня теперь вся спина в шрамах.

Туган-бей заулыбался виновато, опасливо озираясь на стоящих вокруг него русичей в кожаных рубахах и легких кольчугах.

— Да что ты, Ропша! Что ты! — проговорил он. — Я об этом уже и забыл! Я зла на тебя никогда не держал.

— Ты забыл, а я не забыл, — угрожающе произнес Ропша, доставая плеть из-за голенища сапога.

С пленника сорвали кафтан и нижнюю рубаху, привязав его к тонкой сосне руками вперед.

Василий Тупик задавал Туган-бею вопросы. Если тот упрямился и не желал отвечать, Ропша изо всей силы хлестал его плетью по обнаженной спине. Туган-бей мужественно терпел боль, но, когда Ропша стал сыпать соль на его кровоточащие рубцы, знатный ордынец не выдержал пытки и рассказал все, что знал о намерениях Мамая.

— Промойте ему раны и перевяжите покрепче, — Василий Тупик кивнул на пленника своим воинам. — Надо будет доставить этого гуся пред очи Великого князя. Доставить непременно живым! Этот басурманин многое может поведать.

Затем Василий Тупик подозвал к себе Ропшу.

— Ты долго спину гнул на этого плюгавого ордынца, но сегодня расквитался с ним за его жестокость, — с усмешкой заметил боярин, многозначительно выгнув густую бровь. — Так и Дмитрий Иванович желает расквитаться с Мамаем за все беды, причиненные Ордой земле Русской. Не вечно же Руси под татарским игом стонать!

Глава пятая В стане Мамая

В первые дни своего пребывания в военном татарском стане Настасья удивлялась не количеству увиденных ею воинов, а множеству повозок, больших и маленьких, в которых ехали сотни слуг и женщин, на плечи которых и ложилась главная обязанность по разбивке лагеря во время кратких и долгих привалов в степи. Этот пестрый город на колесах разрастался по мере вливания в Мамаеву орду все новых отрядов, которые шли и шли со стороны Сарая, от Дона и от Северского Донца.

Во время переходов по степи конное и пешее войско Мамая двигалось далеко впереди. Все, кто находился в обозе, знали, что полчища Мамая где-то поблизости, но никто не видел этих войск воочию. Подле обоза постоянно пребывали небольшие отряды конников, которые оберегали это скопище вьючных животных и повозок, как овчарки охраняют отару овец.

Первоначально ставка Мамая была близ волжской луки, потом она переместилась к городу Бездеж, что на правом волжском берегу, затем Мамай увел свое войско к городку Увек. Когда полчища и обозы Мамая передвигались по степи, то со стороны это могло показаться переселением кочевых племен.

Сужан целыми днями пропадал где-то, Настасья видела его только ночью. Сужан приходил усталый, но довольный. Войну он любил и мечтал стать в будущем великим военачальником. Рано утром Настасья еще спала, а Сужан уже исчезал, спеша в свой кипчакский тумен, в составе которого находился конный отряд из рода Эльбули.

Настасья впервые в жизни столкнулась со всеми трудностями кочевого быта, ей приходилось приноравливаться на ходу к новым обстоятельствам, учиться печь лепешки на горячих камнях, сбивать масло и кумыс в кожаных бурдюках, доить овец, собирать сухой кустарник, чтобы разжечь костер.

Одеваться Настасье приходилось в одежды половчанок, удобные для верховой езды, защищающие лицо от палящего солнца, а глаза — от ветра-суховея, несущего мелкую пыль.

Постепенно Настасья подружилась с рабынями и слугами, которые, как и она, принадлежали знатным военачальникам Орды и, подобно ей, следовали за войском Мамая в повозках. На время длительных стоянок слуги и рабыни ставили для своих господ нарядные шатры.

В конце июля ставка Мамая переместилась к устью реки Воронеж.

Однажды Настасья, отправившись к реке за водой, обратила внимание на стройную миловидную девушку в персидских шальварах и половецкой безрукавке. Присев на низком речном берегу, девушка набирала воду в кожаное ведерко. Едва она выпрямилась, у Настасьи невольно вырвался из груди изумленный радостный вскрик. Это была Лейла!

Девушки бросились друг к другу в объятия.

— Почему ты здесь? — удивилась Настасья. — Разве хан тоже находится с войском?

— Мухаммед-Булак убит, — с грустью на лице ответила персиянка. — Это случилось еще в июне. Во дворце появился сын Мамая Салджидай с отрядом воинов. Хан находился в купальне, люди Салджидая утопили его в бассейне. Улусным эмирам было объявлено, что Мухаммед-Булак организовал новый заговор против Мамая, за что и поплатился жизнью. Меня и Галиму сын Мамая взял себе. Гарем Салджидая следует за войском в обозе, вот почему я здесь.

— Кто же теперь хан в Орде? — спросила Настасья.

— Пока ханский трон пустует, — сказала Лейла, — но ходит слух, что Мамай после похода на Русь намерен сам стать ханом. Во всяком случае, всех жен Мухаммеда-Булака Мамай взял в свой гарем. Кстати, Джамиля и Манана тоже угодили в наложницы к Мамаю. Я частенько их вижу, ведь шатры Мамаевых наложниц стоят рядом с шатрами рабынь его сына Салджидая.

— Что за человек Салджидай? — поинтересовалась Настасья.

— Страшный человек! — с отвращением в голосе промолвила Лейла. — Ему нравится истязать и унижать всех, будь то слуги или наложницы. Быть с ним в постели — сущая пытка! — Персиянка закатала одну из штанин своих шелковых шальвар, показав на своем бедре два свежих багровых синяка. — Это он так щипается, когда ему хорошо. А это он укусил меня, когда испытал наслаждение, лежа на мне. — Лейла отогнула край покрывала, которым была покрыта ее голова, слегка изогнув свою нежную шею, на которой явственно отпечатался кровавый след от укуса.

— Моя милая Лейла! — Настасья вновь прижала персиянку к себе. — Как мне жаль тебя! Я теперь только и буду думать, как бы вырвать тебя из рук этого чудовища!

— Отсюда невозможно убежать, Настжай, — печально проговорила Лейла. — Кругом дикие степи, где нет ни дорог, ни селений.

— Уж лучше умереть от голода в степи, чем терпеть такие издевательства, — сказала Настасья. — Признаюсь тебе, я подумываю о побеге. Когда войско Мамая подойдет к Оке, я сяду на коня и удеру из стана татарского при первой же возможности.

— Твой отчий край рядом, поэтому у тебя больше возможностей для удачного побега, Настжай, — вздохнула Лейла. — А мне до Персии ехать и ехать!

— Главное — обрести свободу, а на родину всегда можно вернуться, — с решимостью в голосе произнесла Настасья. — С Руси до Персии ходят торговые караваны, суда купеческие до Персидского моря добираются. Дальняя дорога — не преграда, ежели человек свободен. Бежим вместе, Лейла!

— Где мы укроемся на Руси, Настжай, ведь Мамай собирается предать огню все русские города и села? — спросила Лейла.

— Я уверена, князь Дмитрий Иванович не допустит этого, — сказала Настасья. — Он храбрый, и войска у него много! Мамай знает это, потому и призвал к себе в союзники литовского и рязанского князей. Даже если русские князья и проиграют битву с татарами, эта победа достанется Мамаю очень большой кровью!

— Скорее всего, никакой битвы не будет, Настжай, — как бы виновато промолвила Лейла. — Два дня тому назад у Мамая побывали послы из Москвы. Князь Дмитрий выразил готовность платить дань Орде. Послы привезли Мамаю богатые дары, униженно выпрашивали у него мир…

— Откуда знаешь об этом? — сверкнула очами Настасья.

— Слышала беседу Салджидая с военачальниками подчиненного ему тумена, — ответила персиянка. — Это было поздно вечером. Я уже дожидалась Салджидая на ложе в его шатре за толстым пологом, когда произошел этот разговор сына Мамая с беками и беями. Они пьяные все были, но продолжали пить кумыс, радуясь, что князь Дмитрий убоялся их мощи, прислал послов с дарами, а сам убежал куда-то на север.

— Это неправда! — рассердилась Настасья.

— Я говорю тебе то, что слышала своими ушами, — с обидой в голосе проговорила Лейла. — Зачем мне лгать! Я ненавижу татар не меньше тебя, милая. Я готова бежать с тобой отсюда, вот только куда мы побежим, подруга?

Настасья с хмурым видом кусала губы, что-то соображая. Наконец она мрачно обронила:

— Если князь Дмитрий Иванович и ушел далеко на север, то лишь затем, чтобы собрать там побольше войск. Я уверена в этом. Эмир Бетсабула не раз говорил, что под властью московского князя много земель и городов, он самый могучий государь на Руси! Бетсабула участвовал в битве на Воже, где русская рать во главе с Дмитрием Ивановичем посекла татар, как траву. Бетсабула еле ноги унес тогда.

— У Мамая гораздо больше туменов, чем было у татарского войска на Воже, — опустив глаза, негромко сказала Лейла. — Вот в чем дело.

Настасья рассталась с персиянкой с каким-то горьким осадком в душе.

Она вернулась в свой шатер и в сердцах швырнула к дальней полотняной стенке принесенный бурдюк с водой.

Глава шестая Донская переправа

Русские полки, растянувшиеся на марше на многие версты, сошлись воедино у донского берега, там, где в Дон впадает небольшая река Непрядва. Близ деревеньки Черновой в степи раскинулся обширный русский стан. Всем было ведомо, что земли эти входят в состав Рязанского княжества, являясь его окраиной. Однако, по сути, истинным владельцем этих земель на правобережье Дона являлся елецкий князь, укрепленный град которого стоял на реке Сосне, впадающей в Дон гораздо ниже Непрядвы.

Елецкая княжеская ветвь обособилась от Рязани еще при Иване Калите, более тяготея к пронским князьям, с которыми у князей елецких были прямые родственные связи. Нынешний елецкий князь Федор без колебаний привел свою дружину в общерусский стан под Черновой. От него Дмитрий Иванович и прочие князья узнали, что полчища Мамая от устья реки Воронеж медленно продвигаются на север вдоль левого берега Дона.

В деревне Черновой состоялся знаменитый совет князей и воевод, упомянутый в летописях, на котором было принято решение не ждать Мамая на донском рубеже, но перейти Дон и идти ордынцам навстречу.

Янина еще в стане под Коломной сообразила, что боярин Огневит совсем даже не прочь, если она останется с войском и будет жить в его шатре. Хитрая Янина сделала вид, что ей льстит внимание такого видного знатного мужа. Она переоделась в мужскую одежду, с помощью Огневита приобрела себе кольчугу, шлем, щит и меч. Если бы не две длинные косы, Янину запросто можно было бы принять за юношу, особенно со спины, поскольку спереди девушку сразу же выдавала ее пышная грудь.

Огневит назначил Янину в оруженосцы, но совершенно не принуждал ее чистить свои доспехи и точить оружие. Янина занималась приготовлением пищи, так как питаться с простыми ратниками у общего котла спесивый Огневит Степанович не желал.

Узнав о решении общекняжеского совета оставить Дон за спиной и встретить татарскую орду лоб в лоб, боярин Огневит весь вечер брюзжал и возмущался. За ужином кусок не лез ему в горло, поэтому в шатре боярском уплетали кашу за обе щеки с ломтями ржаного хлеба только Янина и Ранко, боярский стремянной.

— Ох, лбы дубовые! — злился Огневит на князей. — Все наше воинство хотят в безвыходное положение поставить. У Мамая небось раза в три больше и конницы, и пехоты. А ну как не совладаем с силой татарской, куда бежать?

— Зачем бежать? — заметил Ранко. — Стоять надо насмерть!

— Ступай, коня напои, — Огневит махнул на юношу рукой. — Вояка нашелся! У тебя это второй поход, а у меня, слава богу, восьмой. Как татары бьются в открытом поле, я знаю не понаслышке!

Ранко насупился и вышел из шатра. Янина перестала жевать и прислушалась, вскинув голову.

— Что это за стук? — проговорила она, взглянув на Огневита. — Деревья никак рубят? Зачем?

— Ратники мосты через Дон наводят, — ворчливо ответил Огневит, расчесывая костяным гребнем свою рыжую бородку и усы. — Ночью полки на тот берег переходить начнут. В самую пасть дракона толкают православное воинство князья наши непутевые!

Янина промолчала, хотя брюзжание Огневита ей изрядно надоело. Прихватив котелок, она отправилась к реке.

В этом месте Дон был не слишком широк, поскольку русло реки пролегало на твердом известняковом ложе. Правый берег, где стояло русское войско, был низкий, а вот на левобережье Дона тут и там виднелись высокие выступы известняка. Противоположный берег был крут и высок.

Мосты сооружались сразу в шести местах, там, где крутизна левого берега позволяла преодолеть подъем не только пешцам, но и коннице и повозкам обоза.

Вечернее солнце светило русичам как раз в глаза, обливая горячим глянцем бугристые утесы южного берега, густо поросшие деревьями и кустарником. Река стремительно несла свои воды мучнистого оттенка, образуя небольшие пенные водовороты.

Стояло начало сентября. Солнце грело еще по-летнему, в прикосновении его лучей была какая-то убаюкивающая ласка.

Янина, помыв котелок, села на пригорке над рекой, вдыхая полной грудью теплый запах трав и листвы деревьев, слушая журчание сильной реки, скользящей неведомо куда меж скалистых берегов. Время от времени Янина поглядывала туда, где на мелководье ратники споро и деловито возводили мосты под перестук топоров и плотницких секир. Мосты вырастали над мутной речной гладью прямо на глазах.

Коломенский пеший полк перебрался на южный берег Дона самым первым, в числе ратников которого находились и Янина с братом.

Перевалив через вершину берегового увала, русичи увидели просторное поле, покрытое густой травой, волнообразные неровности которого освещала боковым золотистым светом вечерняя заря. Вдалеке, по краям этой необитаемой равнины, убаюканной сгущающимися сумерками, темнели дубравы и березовые рощи.

Войсковые священники затянули праздничное песнопение под открытым небом среди выстроившихся на поле полков. Еще переправлялись через реку обозы и замыкающие конные отряды, а вечерняя служба уже шла своим чередом.

Тропарь подхватывали тысячи голосов, где-то опережая стройный хор священников, где-то немного отставая. По всему обширному полю, над плотными шеренгами воинов, стоящих с непокрытыми головами, над этими многими тысячами людей струились торжественные волны звучаний, нарушив вековую тишину здешних позолоченных закатом береговых круч и погруженных в вечернюю тень долин.

После молебна полки стали устраиваться на ночлег: конники отдельно от пешцев, обозные отдельно от ратников. Шатры остались на северном берегу Дона, поэтому ратники и воеводы укладывались спать вповалку на примятой траве, заворачиваясь в плащи и кладя под бок щиты и оружие.

Янина ушла к обозным и забралась в первую попавшуюся повозку, удобно устроившись на мешках с зерном и горохом. Она долго не могла уснуть.

Густой мрак опустившейся ночи был полон звуков, состоящих из негромких голосов, возгласов и смеха, сюда же примешивались чьи-то шаги, спотыкающиеся о лежащих в беспорядке воинов, иногда звякала брошенная на щит чья-то кольчуга или бряцало перекладываемое с места на место оружие.

В голове у Янины все перемешалось. Ради Ропши она надела мужское платье, в рядах русского воинства забралась в такую даль от родного дома, позволяла тискать себя трусоватому боярину Огневиту, дабы тот уговорил воеводу коломенского полка закрыть глаза на ее присутствие в войске. Янина обошла на марше многие русские полки, но нигде она так и не отыскала своего возлюбленного. Янине так хотелось быть рядом с Ропшей в момент решающего противостояния русичей с татарами. А что, если Ропши уже нет в живых? Ведь он находится в передовом дозорном отряде, который, по слухам, уже имел стычки с татарами!

Течение мыслей Янины прервала возня двух обозных мужиков, устроившихся на ночлег под повозкой.

— Видал, какие два здоровенных богатыря стояли подле князя Дмитрия Ивановича во время молебна? — хрипло проговорил один.

— Ну, — отозвался другой.

— Это посланцы святого старца Сергия Радонежского, — опять заговорил первый, — иноки из его лесной обители. Братья Пересвет и Ослябя.

— Ничего себе иноки! — выразил удивление другой. — У обоих плечи в косую сажень, а ручищи шире лопаты!

— Инок-ратоборец в битве сильнее тысячи воинов, так говорят, — вновь подал голос первый. — Ибо Господь его заранее выкупает из мертвых и делает на несколько часов бессмертным.

— Да ну?!

— Истинный крест! Даже пронзенный копьем насквозь инок-воин умирает не сразу, а лишь свершив великие подвиги ратные.

— С такими витязями нам никакой Мамай не страшен.

Глава седьмая Туманный рассвет

К исходу ночи заметно похолодало, трава отсырела от росы, из оврагов и низин выползли валы промозглого тумана. Вскоре все вокруг заволокло плотной белесой мутью.

Ратники, просыпаясь, зябко поеживались, покашливали, где-то звучали недовольные ворчливые голоса: мол, легли спать на сухой траве, а проснулись будто в сыром болоте.

Утренний свет все прибывал, но туман был по-прежнему плотен. Воздух сделался настолько влажным, что с кустов и деревьев зачастила холодная капель.

Натужно и хрипло гудели по всему полю боевые трубы, повелевая воинам седлать коней, облачаться в брони и кольчуги, строиться в боевой порядок. Воеводы громко подбадривали ратников, торопили их становиться в строй. Какое-то время всюду царила сумятица, так как полки перемешались и далеко не сразу воины разобрались, где стоят стяги большого центрального полка, куда велено двигаться ратникам, образующим полки правой и левой руки.

Так прошел час и другой.

С юго-запада задул ветер резкими порывами, так что туман стал рваться большими клочьями. Однако белесая мгла не рассеивалась, она слоилась и перемешивалась, цепляясь за кусты; на миг проступали в ее разрывах ряды пешцев и плотные колонны всадников и опять пропадали, будто проваливались в призрачное небытие. В разных местах снова и снова терзали утреннюю тишину призывные звуки труб. Топот тысяч ног и гул тысяч копыт растекались по равнине, укрытой туманом, как облаком.

Владимир Андреевич был объят раздражением от того, что дружинники его опаздывали к месту сбора, хотя сигналы трубой в серпуховской дружине начали подавать раньше всех.

Видя раздражение князя, злился на нерасторопность своих дружинников и гридничий Бакота.

— Ты-то, Нелюб, почто вдруг заплутал среди полков чужих? — набросился Бакота на десятника, который отыскал стяг своей дружины в числе самых последних. — Ты в темноте никогда не плутаешь, словно носом чуешь верное направление, а в тумане вдруг заблудился! Не узнаю я тебя, друже.

Нелюб угрюмо отмалчивался, ибо возразить ему было нечего. Сморил его крепкий сон под самое утро. Хоть и растолкал его кто-то из своих воев, когда загудели трубы, но спросонья Нелюб был как бы сам не свой. В доспехи облачался дольше всех, коня своего кое-как разыскал в табуне, потом и вовсе заплутал среди строящихся на поле колонн в молочном туманном мареве.

Серпуховская дружина, построившись колонной по четыре всадника в ряд, во главе с князем и знаменосцем двинулась не на равнину, где строилось для битвы все русское войско, но углубилась в лесистую низину, где среди болот протекала маленькая речка Смолка. Недалеко от устья Смолки, впадающей в Дон, лежала деревенька Куликово.

Потому-то и поле, примыкающее к речке Смолке, здешние жители называли Куликовым.

Владимир Андреевич остановил свою дружину в самых дебрях, приказав гридням спешиться, сложить на землю щиты и копья.

— Никому никуда не отлучаться! — зычно выкрикивал гридничий Бакота. — Всем быть подле коней. Песен не петь, костров не разводить и громко не смеяться.

Дружинники были в недоумении: отчего это их храбрейший князь вдруг ушел вместе с полком подальше от поля ратного?!

Изумление серпуховчан только усилилось, когда к ним в дубраву спустилась тем же путем конная московская дружина во главе с князем Дмитрием Михайловичем, носившим прозвище Боброк. Было у этого князя и другое прозвище — Волынец, поскольку родом он был из западной Галицкой Руси. Во всех ратях и походах Великий князь поручал Волынцу наиважнейшие поручения, уповая на его большой военный опыт. А тут, накануне решающей битвы с Ордой, Дмитрий Иванович неожиданно упрятал Волынца и свою отборную молодшую дружину в леса и болота!

* * *

На берегу реки Непрядвы раскинулось село Рождествено-Монастырщина, самое большое среди окрестных деревень на этой стороне Дона. В этом селе провели ночь перед битвой все князья русского войска, коих было двадцать шесть вместе с самим Великим князем.

Сюда же рано утром пришел из дальнего дозора поредевший конный отряд воеводы Семена Мелика. Дозорные выследили становище Мамая, который двигался прямиком к Куликову полю. В стычках с ордынцами воины Мелика пленили знатного мурзу Кострюка и привезли его с собой.

Кострюк поведал Великому князю, с чем связано такое неспешное продвижение Мамая к русским рубежам. Оказывается, Мамай ожидает подхода литовской рати и воинства рязанского князя. Ягайло уже перешел реку Угру и стоит под Козельском, это в пяти переходах от Дона. Полки князя Олега стоят под Рязанью, дожидаясь, когда войско Мамая достигнет верховьев Дона. О том, что русская рать преградила путь ордынским полчищам у речки Непрядвы, в ставке Мамая и не подозревают.

Выслушав пленника, Дмитрий Иванович удовлетворенно покачал головой.

Прохор, переводивший речь татарина на русский язык, поглядывал на Великого князя с легким недоумением. Дмитрий Иванович был одет, как простой воин. Кольчуга на нем была самая обычная, защитные латы на руках и груди тоже ничем не выделялись из общей массы таких же лат, в которых ныне вышли на сечу с врагом тысячи русичей. Тут же в одной светлице с Великим князем сидели на скамьях князья и воеводы, облаченные в позолоченные, украшенные чернью и чеканным узором доспехи, как и полагалось предводителям столь великой рати. Но более всего Прохора поразил вид боярина Михаила Бренка, поскольку тот красовался в одежде и доспехах великокняжеских. Эти сверкающие золотом доспехи все русское воинство видело на Дмитрии Ивановиче во время смотра на Девичьем Поле под Коломной, и потом, во время движения полков к Дону, Великий князь постоянно появлялся перед ратниками в этих же блестящих латах.

По приказу Дмитрия Ивановича пленника увели.

— Что ж, братья, ордынцы надвигаются на нас, не ведая, что полки наши уже ждут их, — сказал Великий князь. — Пора урядиться перед сечей, которая, чаю, случится здесь совсем скоро. Тебе, боярин, предстоит взять под свою руку большой полк. — Дмитрий Иванович повернулся к Бренку. — Доверяю тебе и свой стяг великокняжеский. Сорок тысяч пешцев будут взирать на тебя, мня в тебе Великого князя. Прояви же мужество, друже, и стой крепко! В помощь тебе даю тысяцкого Тимофея Вельяминова и иже с ним воевод Волуя Окатьевича и Микулу Вельяминова.

В полк правой руки Великий князь назначил предводителями братьев Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. Полк левой руки был отдан под начало белозерских князей Федора Романовича и сына его Ивана. В полк тыловой поддержки военачальниками были назначены князья Андрей Серкизов и Глеб Дмитриевич. Передовой полк возглавили тарусский князь Иван Константинович и князья друцкие Дмитрий и Владимир Александровичи.

Когда Великий князь объявил, что сам намерен встретить врага в передовом полку, князья и воеводы стали возражать ему дружным хором голосов. Однако Дмитрий Иванович был непреклонен.

— Не могу я стоять позади, говоря ратникам: «Подвигнемся, други, на врагов!» Не по чести это! — сказал он. — Хочу встретить опасность в рядах своих московлян, с коими немало путей исхожено и славных побед одержано. Славу ли, гибель ли — разделить хочу с ними!

— В передовом полку воинов всего-то пятнадцать тысяч, княже, — озабоченно проговорил седоусый ростовский князь Андрей Федорович. — Ни справа, ни слева поддержки у него нету. Скорее всего, сомнут сей полк ордынцы, навалившись сразу с трех сторон. Разумеешь ли это, княже?

— Разумею, брат, — ответил Дмитрий Иванович. — Но построение менять не будем, как урядились выстроить полки еще под Коломной, так пусть и стоят они здесь, на поле Куликовом. Фланги наши прикрыты надежно лесом, оврагами и топями. Татарам один путь остается — атаковать в лоб. А рать наша к этому готова.

— Полки мы умно выстроили, токмо бы Мамая заманить сюда, к Непрядве, — промолвил оболенский князь Семен Константинович.

— Где же теперь орда татарская? — спросил князь Андрей Ольгердович, обращаясь к воеводам дозорных отрядов Василию Тупику и Семену Мелику.

Головы прочих князей разом повернулись к сидящим в уголке двоим удальцам, конники которых вот уже несколько дней вели беспощадные сшибки с головными отрядами татар, неизменно отступая перед их натиском.

— Передовой татарский тумен стоит совсем рядом отсюда, за Красным холмом, — сказал Семен Мелик. — Ежели татары взойдут на Красный холм, их взору непременно откроется наше воинство, ибо с той возвышенности видны все окрестности на многие версты.

— Нужно заманить татар на Красный холм, — промолвил Дмитрий Иванович. — Затем выдвинуть далеко вперед головной полк, пусть татары узреют его немногочисленность. Основным же полкам до поры стоять на берегу Непрядвы, не выказывая ордынцам своего присутствия. Ежели передовой татарский тумен ввяжется в сечу с нашим головным полком и потеснит его, тогда и главные полчища Мамая в стороне не останутся. С богом, братья!

Князья и воеводы гурьбой вышли из большой избы здешнего ратайного старосты, садясь на коней и направляясь каждый к своему полку.

В светлице подле Великого князя задержался лишь Семен Мелик.

— Все дозорные отряды отдаю под твое начало, друг мой, — сказал Мелику Дмитрий Иванович. — Немедленно выступай навстречу татарам, завяжи с ними перестрелку из луков. Отступая, заманивай татар на Красный холм и дальше, в низину между Березовым оврагом и речкой Нижний Дубяк. Я приведу туда наш головной полк, который станет наживкой для ордынцев.

— Все сделаю, княже, — с поклоном проговорил Мелик.

Вместе с воеводой отвесил поклон Великому князю и Прохор.

— Ну вот, братец, сегодня у тебя будет прекрасная возможность с ордынцами за сестру поквитаться, — промолвил Дмитрий Иванович, положив свою сильную руку юноше на плечо. — Дерзай! Бог тебе в помощь!

Кивнув на дверь, за которой скрылся юный воин, Дмитрий Иванович обратился к Семену Мелику:

— Как тебе сей младень?

— Удалец, одно слово! — улыбнулся Мелик. — Наездник хоть куда и стрелок отменный!

Глава восьмая Сеча на Красном холме

Собрав всех дозорных конников в один отряд, Семен Мелик уже через час оказался на Красном холме, с которого было видно, как туман, рассеиваясь, открывает широкие дали за речкой Курцой. Там, на равнине, среди холмов и редких перелесков, дымили костры становища передового татарского тумена.

— Нам первым выпала честь мечи окропить, — сказал своим воинам Мелик. — Раззадорим нехристей! Пусть-ка они погоняются за нами!

Три сотни русских сторожей на серых и гнедых лошадях, разбившись на мелкие группы, спустились с Красного холма. Широко раскинувшись по степи, озаренной взошедшим солнечным диском, удальцы-дозорные налетели на татарских караульных, разбросанных вокруг татарского стана.

Передовой татарский тумен возглавлял эмир Челубей. Это был воин до мозга костей, всю свою жизнь проведший в седле. Малейшая неудача выводила Челубея из себя. Он был одинаково беспощаден к врагам и к собственным нерадивым воинам. Недавнее пленение русичами мурзы Кострюка вызвало негодование Мамая, который выразил Челубею свое неудовольствие, пригрозив ему переводом в арьергардный тумен.

По этой причине Челубей вывел в поле отборную тысячу своих батыров и устроил настоящую охоту за ускользающими дозорными группами русичей. Если на ближней дистанции русские лучники ни меткостью, ни быстротой стрельбы не уступали ордынцам, то на дальнем расстоянии татарские стрелки превосходили русских во всем. Вот почему, оторвавшись от преследующей их ордынской конницы, сторожи Семена Мелика подверглись еще большей опасности, угодив под плотный и меткий дождь из татарских стрел.

Сторожевому отряду русичей удалось заманить ордынцев к Красному холму, но при этом его потери составили больше семидесяти человек.

На широкой вершине холма, где гулял вольный ветер, пригибая к земле густую высокую траву, татары и русичи сошлись грудь в грудь, обнажив мечи.

Теперь русские витязи сплотились в единую дружину, храбро бросаясь на конные татарские сотни, которые взбирались по склонам Красного холма сразу с двух сторон.

Ропша держался все время рядом с Василием Тупиком, прикрывая ему спину. Храбрый воевода то и дело вырывался далеко вперед, разя татар своим топором на длинной рукоятке. Прилетевшая татарская стрела пробила навылет правую руку Ропше. Он невольно вскрикнул и выронил меч. Рядом свалились с седел в степную траву еще двое дружинников, сраженные вражескими стрелами.

— Уходи! Живо! — крикнул юноше Василий Тупик, крутя у себя над головой своим страшным топором. — Прорывайся к нашим!

Татары кружили вокруг Тупика на своих вертких лошадках, но нападать на него не решались, видя лежащие в траве тела порубленных воеводой ордынцев.

Ропша ударил коня пятками в бока и помчался к северному склону холма, закинув за спину свой круглый щит. Он почувствовал на скаку, как в его щит одна за другой вонзились три татарские стрелы.

Мимо проносились другие русские ратники, выполняя замысел воеводы Мелика и заманивая ордынцев, упоенных успехом, туда, где уже заканчивал построение передовой полк русской рати.

С вершины холма, где воздух был прозрачен и чист, открывался дивный вид на раскинувшуюся далеко внизу низменность, подернутую редкими клочьями тумана и обрамленную по краям густыми рощами. Там, внизу, ровным удлиненным прямоугольником застыло войско, пехота и конница. До него было не более версты. Потоки слепящих солнечных лучей искрились, разбиваясь о металлические шлемы, щиты и брони русских ратников, блеск которых издали напоминал чистое серебро.

Челубей осадил рвущегося в галоп скакуна, вглядываясь с высоты в русское войско. Он сразу оценил опытным взглядом все выгоды занимаемой русичами позиции. Пересчитав боевые стяги, Челубей мысленно прикинул примерную численность русской рати.

Уцелевшие конники из русского дозорного отряда спешили под защиту своей грозной рати, перегородившей равнину от края до края.

Челубей отдал приказ прекратить преследование русского дозора.

К нему приволокли израненного Василия Тупика, который еле стоял на ногах.

— Повелитель, этот урус убил семерых наших воинов, — доложил Челубею кривоногий скуластый сотник в мохнатой шапке с острым верхом. — Что делать с ним?

— Эй, храбрец! Жить хочешь? — Челубей шагнул к пленнику, уперев руки в бока. — Скажи, где сейчас князь Дмитрий, и я отпущу тебя.

Тупик поднял окровавленную голову и плюнул в лицо Челубею.

— Собака-урус! — ощерился Челубей.

Он выхватил из рук стоящего рядом нукера короткое копье и вонзил его в пленника с такой силой, что наконечник копья вышел у того сзади между лопаток.

Глава девятая Салджидай

На одном из переходов повозка, в которой ехала Настасья, опрокинулась на глубоком ухабе. Настасья вывалилась наружу через разорванный полог и едва не угодила под копыта проезжавшего мимо верхом на коне знатного татарина.

Взглянув на Настасью, татарин заулыбался и спрыгнул с коня. Сопровождавшие его телохранители живо поставили повозку на колеса, привели в порядок перепутавшуюся упряжь, сложили в возок сумки и бурдюки.

— Чья ты, красавица? — обратился к Настасье незнакомец.

Он был молод и строен. Его лицо с тонкими чертами было усыпано темными точками угрей. Раскосые глаза его светились каким-то сластолюбивым блеском, на сочных красивых устах блуждала непринужденная улыбка. Одет незнакомец был не просто богато, но роскошно. Епанча, штаны и плащ на нем были из дорогой тонкой ткани, расшитые узорами из золотых ниток. Круглая тафья на голове была из малинового алтабаса с золотыми кистями.

Настасья с изящным поклоном поведала щеголю, что ее хозяином является сотник Сужан из кипчакского рода Эльбули.

— А! — протянул незнакомец и, не касаясь стремян, взлетел в седло.

К Настасье приблизилась служанка другого военачальника из рода Эльбули, возок которой всегда следовал за повозкой Настасьи.

— Знаешь, кто сейчас был перед тобой? — спросила пышнотелая Аза, кивнув Настасье на удаляющийся рысью небольшой конный отряд, во главе которого мчался юный щеголь в малиновой шапочке.

Настасья отрицательно помотала головой, собираясь взобраться на передок повозки.

— Это же сын Мамая! — с восторженным восхищением в очах промолвила Аза. — Красавчик, правда?

— Это Салджидай? — Настасья невольно вздрогнула.

— Ну да! — кивнула Аза.

Мимо со скрипом тянулись крытые материей возы, запряженные мулами и лошадьми, важно вышагивали вереницы верблюдов, груженные огромными тюками, семенили ослы, к спинам которых были приторочены кожаные емкости с водой и простоквашей. Возницы и погонщики кричали Настасье и Азе, чтобы те не загораживали путь.

Настасья запрыгнула в возок и хлестнула мулов тонким длинным хлыстом. Аза убежала к своей повозке.

На закате дня, когда татарская орда разбила лагерь возле небольшой речушки, Настасья только-только выгнала мулов на пастбище и приготовилась разжечь костер. Вдруг появился Сужан с каким-то замкнутым лицом. Он велел Настасье собрать свои вещи.

— Зачем? — удивилась Настасья.

— Тебя купил Салджидай, сын Мамая, — хмуро ответил Сужан. — Теперь ты принадлежишь ему.

— Зачем ты продал меня Салджидаю? — с негодованием воскликнула Настасья, швырнув себе под ноги трут и огниво. — Как ты мог, Сужан! Ты же говорил, что не можешь жить без меня!

— Пойми, Настжай. Я не мог отказать Салджидаю. — Сужан старался не смотреть в глаза Настасье. — У Салджидая огромная власть и могучие покровители, а я — простой сотник.

— Понимаю, — криво усмехнулась Настасья, хотя в душе ей хотелось разрыдаться. — Оказывается, ты смел и настойчив, если дело касается твоего юного двоюродного братца. На то, чтобы возразить Салджидаю, у тебя смелости не хватило. Прощай, Сужан!

Вскоре пришли слуги Салджидая и увели Настасью туда, где стояли юрты и повозки, принадлежавшие сыну Мамая.

Настасью передали служанкам-татаркам, узкоглазым и плосконосым, которые привели ее в просторную юрту, украшенную расписными циновками. Служанки раздели Настасью догола, обтерли ее тело влажной губкой, смоченной в каком-то ароматном зелье. Уста Настасьи и соски ее грудей служанки выкрасили алой краской, таким же цветом ей подкрасили ногти на руках. Нижние веки Настасьи служанки подкрасили зеленой краской, а верхние — голубой, ловко орудуя тонкими кисточками. Длинные русые косы Настасьи татарки расплели и расчесали большими деревянными гребнями, затем под руками служанок густой поток волос Настасьи опять превратился в косы, на этот раз в четыре. Эти косы были уложены на голове Настасьи в замысловатую прическу. Глядя на себя в бронзовое зеркало, Настасья мысленно приходила в ужас от своего внешнего вида.

Служанки же — все трое — были очень довольны своим творением. Переговариваясь между собой, татарки восхищались длинными густыми волосами Настасьи, годными для создания самых разнообразных причесок.

В завершение всего служанки навесили на грудь Настасье тяжелые золотые ожерелья с драгоценными камнями, а ее руки украсили несколькими золотыми браслетами. Бедра Настасьи укутали тонким прозрачным покрывалом, закрепив это подобие длинной юбки узорным пояском.

— Дивно! Чудно! — умилялись татарки, оглядывая Настасью, как куклу, со всех сторон. — Очень хороша! Господин останется доволен!

Внезапно одна из служанок, та, что постарше, мягко ощупала живот Настасьи.

— Ждешь дитя? — негромко спросила она, чуть нахмурив свои черные густые брови. — Давно?

— Уже четыре месяца, — ответила Настасья, ощутив в груди недобрый холодок беспокойства.

— Не говори об этом господину, а то… — прошептала татарка, глянув в глаза Настасье, и осеклась. Затем торопливо дополнила: — В общем, не говори, и все!

Служанки удалились, оставив Настасью в полном одиночестве среди ковров и разбросанных подушек, в полумраке, который с трудом рассеивали оранжевые язычки двух светильников на высоких подставках из зеленоватого самшита. Вся обстановка юрты состояла из широкого низкого ложа, сплетенной из тростника ширмы, скамьи и двух сундуков. Очага в юрте не было.

Усталость, навалившаяся на Настасью, вынудила ее прилечь на ложе. Она не заметила, как уснула.

Пробудилась Настасья от тяжести, которая давила на нее. Открыв глаза, она увидела прямо перед собой улыбающееся хмельной улыбкой угреватое лицо Салджидая. Ее новый господин был обнажен и, устроившись между раздвинутыми ногами Настасьи, сильно и резко таранил ее лоно своим твердым жезлом. Каждое движение Салджидая отзывалось во чреве Настасьи тупой болью.

Иногда Салджидай замирал и тянулся своими влажными губами к накрашенным устам Настасьи, впиваясь в них жадным неумелым поцелуем. Он не столько целовал Настасью, сколько кусал ее. Настасье было больно и противно.

Мучительное для Настасьи совокупление было прервано появлением в юрте Лейлы и Галимы. Увидев Настасью, обе с трудом скрыли свое изумление. Они принесли подносы с яствами. Их волосы были собраны на голове в два пышных хвоста, а из одежды были только короткие набедренные повязки с бахромой. Обе были также густо накрашены и увешаны золотыми украшениями. К золотому поясу на Галиме были припаяны маленькие колокольчики, издававшие мелодичный тонкий звон при каждом движении.

— А ну-ка, красотка, станцуй для меня! — вскочив с ложа, воскликнул Салджидай, обращаясь к Галиме. — Покрути передо мной своей попкой! А ты играй, да погромче! — Салджидай нашарил под ложем трехструнный дутар и небрежно швырнул его в руки Лейле.

Персиянка, присев на скамью, заиграла восточный танцевальный мотив, уже знакомый Настасье после ее пребывания в ханском дворце.

Галима, делая плавные движения округлыми бедрами и вскинутыми над головой руками, шла изящными шажками по кругу то в одну сторону, то в другую. Ее круглая головка с милым улыбающимся лицом тоже была в движении, будто катаясь взад-вперед вдоль линии обнаженных плеч.

Салджидай таращился на танцующую Галиму и хохотал от переполняющего его восторга. Он то хлопал в ладоши, то подскакивал к девушке и с грубоватой лаской шлепал ее по бедрам и ягодицам.

Когда Галима закончила танцевать, Салджидай с каким-то безумным смехом сорвал с нее набедренную повязку и дважды вцепился зубами в ее белые пухлые округлости пониже спины. Галима вскрикнула от боли, но не посмела оттолкнуть Салджидая.

Настасья увидела на месте укусов кровавые следы от зубов.

Салджидай между тем опять возжелал соединиться на ложе со своей новой наложницей. Он тискал руками грудь Настасьи, гладил и ощупывал ее гибкую спину, стройные бедра, округлые колени. Во всех его движениях и в выражении глаз чувствовалось какое-то непонятное безумство, словно некая злая сила грызла сына Мамая изнутри, изводя его мучительным томлением.

Запустив пальцы в детородную щель Настасьи, Салджидай вдруг испустил блаженный стон и семя брызнуло из него прямо на постель.

В следующий миг Салджидай с утробным воплем впился зубами Настасье в плечо, прокусив кожу до крови. Настасья закричала и стала в ужасе вырываться. Это только подзадорило безумца. Он снова укусил Настасью, дотянувшись зубами до ее груди. Еще один вскрик девушки вызвал в Салджидае приступ нервного смеха.

Не помня себя от ярости, Настасья с размаху влепила Салджидаю одну пощечину, потом другую. Оторопевший Салджидай скатился с ложа на ковер, его глаза расширились и засверкали бешеной злобой. Он с такой свирепой стремительностью вскочил на ноги, сделав движение в сторону Настасьи, словно собирался задушить ее собственными руками.

Настасья не растерялась и с силой запустила в своего мучителя подвернувшейся под руку подушкой. Тугая шелковая подушка ударила Салджидая прямо в лоб. Это осадило его.

Длинно выругавшись, Салджидай накинул на себя халат и выбежал из юрты.

Все это произошло в течение одной минуты.

Взиравшие на это Лейла и Галима просто оцепенели от увиденного. Персиянка застыла с прижатыми к щекам руками. Галима побледнела от страха.

— Что ты наделала, Настжай?! — после долгой паузы пролепетала Лейла. — Что ты наделала!

— Салджидай убьет тебя! — трясущимися губами промолвила Галима. — А заодно и нас!

Настасья только теперь осознала случившееся, гнев, ударивший ей в голову, мигом растворился в ледяном страхе перед жестоким и неизбежным наказанием. Она бессильно опустилась на постель, поджав ноги и зажимая ладонью кровоточащее после укуса плечо.

Салджидай вернулся в юрту с плетью в руке. Следом за ним вошли два угрюмых узкоглазых нукера в кожаных рубашках с нашитыми на них металлическими бляшками, в плоских половецких шлемах, с саблями у пояса. Нукеры встали у двери, завешанной циновкой, тупо взирая на то, как Салджидай истязает плетью русскую рабыню, что-то злобно приговаривая при этом.

Двухвостая плеть со свистом впивалась в нагое тело Настасьи, оставляя у нее на руках, спине и плечах синие и багровые полосы. Настасья не кричала, молча уворачиваясь и заслоняясь руками от кружившего вокруг нее Салджидая, размахивающего камчой. От боли ее глаза были полны слез, и все же она не позволяла себе кричать, решив своею стойкостью ответить на жестокость Салджидая.

Не в силах смотреть на это, Лейла и Галима отвернулись, прижавшись друг к другу.

Голос, прозвучавший за спиной у Салджидая, остановил его руку на очередном замахе:

— О светлейший, тебя кличет к себе твой славный отец. Поспеши, дело срочное!

— Что случилось? — Салджидай обернулся, тяжело дыша.

В дверном проеме из-за циновки торчала голова слуги в тюбетейке.

— Эмир Челубей наткнулся на войско русов, — прозвучал ответ. — Твой мудрый отец созывает военачальников на совет.

— Хорошо. Я иду. — Салджидай отшвырнул плеть.

Голова слуги исчезла.

* * *

Совет у Мамая был недолог. Мурзы и эмиры, настроенные на то, что московский князь, скорее всего, бежал в северные леса, а те из русских князей, что решатся воевать с Ордой, должны собрать свои полки на окском речном рубеже, не желали верить донесениям эмира Челубея.

Но Мамай доверял Челубею. Был отдан приказ двигаться в путь, туда, где расположился станом передовой тумен Мамаевой орды.

Сумерки быстро сгущались, пока не погасли на западе последние отблески заката. Темноту ночи наполнили звуки идущего по густому травостою конного и пешего войска, скрип повозок, пофыркивание лошадей, окрики погонщиков.

Лейла и Галима ехали в повозке.

Настасья же, нагая и исхлестанная плетью, шла пешком за одной из телег. Ее руки были связаны спереди на запястьях, а конец веревки был привязан к повозке.

К походному лагерю передового тумена орда Мамая добралась около полуночи.

Опять собрался совет в шатре Мамая, куда пришел и Челубей. Оказалось, что в стане Челубея побывал гонец от рязанского князя, который сообщил о том, что полки московского князя, перейдя Оку близ Лопасни, ушли к Дону.

— По словам гонца, войско князя Дмитрия очень велико! — сказал Челубей. — Если московская рать переправилась через Оку еще в конце августа, значит, теперь полки князя Дмитрия где-то неподалеку от нас.

— Почему князь Олег не сообщил об этом раньше? — нахмурился Мамай.

— Князь Олег рассчитывал, что наше войско окажется у Оки еще в середине августа, — ответил Челубей.

— Где сейчас войско Ягайлы? — спросил Мамай.

— Где-то возле Одоева, — сказал Челубей, — в суточном переходе от Дона.

— Ждать ли нам Ягайлу или ударить на полки московского князя своими силами? — обратился к собравшимся эмирам Мамай.

— Пусть Челубей разыщет московскую рать, а уж мы растопчем ее копытами нашей конницы! — с азартом воскликнул Салджидай.

Эту реплику Салджидая дружно подхватили прочие ордынские военачальники, уверенные в мощи и непобедимости Мамаевой орды. Чем может им грозить московский князь, если у Мамая одной конницы больше шестидесяти тысяч!

Мамай распустил совет, повелев Челубею с рассветом разослать во все стороны караулы на быстрых конях, чтобы обнаружить войско князя Дмитрия. Караулом в монголо-татарском войске назывался передовой дозор. Однако утро выдалось столь туманное, что татарские дозорные никуда не выехали. А когда туман рассеялся, возле стана Челубея оказались русские конники, затеявшие перестрелку из луков с воинами Челубея.

Глава десятая Эмир Челубей

Головной татарский тумен, повинуясь приказу Челубея, занял вершину Красного холма.

Утро разгоралось. Русское войско было с высоты как на ладони. Челубей отрядил гонца к Мамаю, торопя его поскорее выдвигать все татарское войско к Красному холму. А сам повел свой конный тумен вниз, в долину, горя нетерпеливым желанием первым скрестить оружие с воинами князя Дмитрия, осмелившегося на открытое противостояние с Золотой Ордой.

Десять тысяч всадников Челубея растянулись широким полумесяцем напротив стройных шеренг русского войска, укрытых овальными красными щитами. Челубей в сопровождении знаменосца и группы младших военачальников дважды проехал туда и обратно вдоль густых рядов своих конников в островерхих аварских шлемах и мохнатых шапках. Челубей медлил давать сигнал к началу атаки, слегка смущенный неколебимым спокойствием русских полков, над которыми реяли стяги с ликами святых угодников.

«Если князь Дмитрий столь смел, что вывел свою рать в глубь степей навстречу Мамаю, тогда, может, он отважится на поединок со мной!» — мелькнуло в голове у Челубея.

Гибель князя Дмитрия, несомненно, подорвет боевой дух русичей.

Огрев коня плетью, Челубей выехал на середину пространства, разделяющего русскую и татарскую рати. Словно пушинку, он вскинул над головой тяжелое боевое копье, вызывая на единоборство витязя из русских полков.

Вороной длинногривый жеребец Челубея грыз удила, нетерпеливо перебирая ногами и помахивая густым длинным хвостом. Сильная рука эмира удерживала его на месте, но горячему скакуну это не нравилось, и он с хрипением тряс головой.

Темно-карие узкие глаза Челубея настороженно вглядывались из-под козырька бухарского шлема в плотные массы русских конников и пешцев, доспехи которых блистали на солнце. Там, в этих грозных шеренгах с поднятыми кверху копьями, не было заметно ни смятения, ни шевеления, как будто стоящие перед Челубеем многие тысячи русских латников разом онемели и обездвижели. За спиной у Челубея в рядах татарской конницы зазвучали презрительные выкрики и насмешки.

Утекали минуты одна за другой. Нетерпение коня стало передаваться и Челубею.

Наконец, раздвигая пехоту грудью коня, из гущи русских ратников выехал всадник и двинулся прямиком к Челубею. Это был богатырь, могучий и широкоплечий, с темной окладистой бородой. Казалось, блестящая кольчуга, облегающая его торс, немного тесновата и сковывает витязю движения. Темно-русые волосы русского великана густыми прядями свешивались ему на плечи из-под островерхого шлема. Русич поднял вверх свое копье, показывая тем самым, что принимает вызов ордынского наездника.

Разъехавшись в разные стороны, Челубей и русский богатырь развернули коней и поскакали навстречу друг другу. Русский витязь уверенно держался в седле, прикрывая свою грудь овальным заостренным книзу щитом, его склоненное копье хищно поблескивало на солнце острым наконечником. Челубей птицей летел по густой траве широкого луга, чуть пригнувшись к лошадиной гриве, держа край своего круглого щита на уровне подбородка и зажав под мышкой длинное копье. Это был не первый его поединок, во всех предыдущих он неизменно выходил победителем!

Обе рати, тысячи воинов с обеих сторон, замерли, затаив дыхание. Над притихшим полем звучал лишь топот копыт двух всадников, несущихся друг на друга со склоненными копьями.

Вот всадники сшиблись так, что их кони вздыбились. Конь ордынца завалился на бок вместе со своим седоком. Русский витязь вывалился из седла и остался лежать в траве. Его гнедой конь, взбрыкнув задними ногами, понесся обратно к русским полкам. Жеребец Челубея тоже поднялся на ноги и, издав короткое ржание, зарысил к рядам татарской конницы. Его грозный хозяин неподвижно лежал на примятой траве в нескольких шагах от русского богатыря.

Это случилось в один миг, и воины с обеих сторон сначала опешили от неожиданности происшедшего. Затем несколько конных татар стремительно подлетели к упавшему Челубею, положили его на древки копий и осторожно унесли куда-то к задним рядам стоящего в боевом порядке тумена.

От русских полков тоже прискакали всадники. Спешившись, они осмотрели бездыханное тело своего витязя, после чего увезли его в глубь русского боевого строя.

Было раннее утро 8 сентября 1380 года.

* * *

Ночью в юрту, где спала Настасья, пробралась Лейла. Персиянка смазала рубцы на теле своей русской подруги гусиным жиром для лучшего заживления. Одновременно Лейла делилась с Настасьей последними новостями. Уже не оставалось никаких сомнений, что русское войско где-то поблизости. Передовые татарские отряды непрерывно вступают в стычки с дозорами русичей.

— Ты еще не передумала бежать из неволи? — шептала персиянка на ухо Настасье, дабы не разбудить служанок-татарок, спавших в этой же юрте. — Я думаю, тебе нужно непременно бежать к своим, иначе Салджидай убьет тебя за твое своеволие. Но сначала он всласть поиздевается над тобой.

— Я готова бежать, — прошептала в ответ Настасья. — Принеси мне какую-нибудь одежду. Лейла, ты-то побежишь со мной?

— Побегу, милая, — еле слышно промолвила персиянка.

Утром стан Мамая окутал плотный туман, который долго не рассеивался. Солнце было уже довольно высоко, когда поднявшийся ветер развеял туманные клочья. Примчавшийся от Челубея гонец известил Мамая, что русское войско не просто неподалеку, оно уже изготовилось к битве. Челубей намерен ввязаться в сражение, дабы не позволить русам ускользнуть в овраги и лесные дебри.

Становище татарской орды в спешке зашевелилось, как растревоженный муравейник. Нужно было как можно скорее выдвигаться на помощь Челубею, отчаянная храбрость которого могла погубить и его самого, и вверенный ему тумен. Пока слуги и рабы разбирали юрты, складывали походный скарб в повозки, запрягали в возы мулов и лошадей, Мамай выслал на подмогу Челубею тумен эмира Акбуги.

Обгоняя вереницы скрипящих повозок, мимо шли колонны пехоты, набранной Мамаем среди многих оседлых и полукочевых племен, скакала конница, разливаясь буро-рыжей рекой по равнине.

Лейла и Настасья ехали верхом на муле рядом с татарками-служанками, для которых верховая езда была самым обычным делом. В отличие от двух подружек-рабынь татарки гарцевали на резвых низкорослых лошадках.

— Гляди, какое множество войск собрал Мамай! — негромко молвила Лейла, оборачиваясь назад к сидящей позади нее Настасье. — Совладает ли князь Дмитрий с такими полчищами?

— Бог ему поможет! — уверенно проговорила Настасья, обнимая персиянку за талию. — Запомни: как начнется битва, прыгаем на лошадей и скачем прочь из стана татарского.

Обозы татарской орды остановились на берегу речки Курцы, протекающей у южного подножия Красного холма. Засвистели костяные дудки обозных старшин-юртчи — то был сигнал для разбивки стана. Эти старшины имелись в курене каждого эмира и бека, в их обязанности входили выбор места для стоянки и распределение в становище шатров и повозок. Более знатные кочевники всегда располагали свои шатры в середине лагеря, менее знатные ставили свои юрты по краям стана.

Едва курень сына Мамая поставил на отведенном ему месте свои юрты, а слуги отогнали выпряженных из телег мулов и лошадей к речному берегу на водопой, как по всему становищу разлетелась весть — убит Челубей!

Салджидай сидел у костра, раскаляя на огне металлические клейма, которыми в кочевых племенах метят скот и лошадей. Он собирался заклеймить тавром своего рода Настасью, которая лежала тут же на траве голая, связанная по рукам и ногам.

— Я научу тебя покорности, мерзкая тварь! — злобно приговаривал Салджидай, обращаясь к Настасье. — Я заклеймлю тебя, как объезженную кобылицу. Одно тавро я поставлю тебе на лбу, другое на спине. Пусть все видят, чья ты рабыня!

Лейла и Галима, собиравшие и подносившие хворост для костра, старались не поднимать глаз, чтобы не рассердить Салджидая. Обеих трясло от одного вида металлических клейм на длинных тонких рукоятках, разложенных Салджидаем над огнем.

Внезапно завыли боевые трубы.

Из большого белого шатра вышел Мамай в панцире и шлеме, с красным плащом на плечах, с саблей на поясе. Большая свита Мамая уже стояла возле лошадей, готовая вскочить верхом и следовать за своим повелителем на битву.

Слуги подвели к Мамаю белого арабского скакуна, укрытого попоной, расшитой золотыми нитками, с золотой бахромой.

Мамай сунул было ногу в стремя, но, увидев сына, сидящего у костра, он решительно направился к нему.

— Салджидай, ты разве не слышал сигнал к сражению? — недовольно промолвил Мамай. — В сече с русами пал эмир Челубей. Все наши тумены выступают на битву, а ты все развлекаешься с рабынями! Тебе не стыдно, сын мой?

— Отец, я догоню тебя, — смутился Салджидай. — Мои кони уже оседланы. Мои нукеры готовы биться с русами.

— Иди, облачайся в панцирь. Живее! — прикрикнул на сына Мамай. — Ты пойдешь в сражение не позади меня, а передо мной. Не позорь меня перед моими эмирами, Салджидай!

Салджидай подчинился своему грозному отцу. Он удалился в юрту и вскоре вышел оттуда уже в воинском облачении, с саблей при бедре, со щитом в руке. Прежде чем вскочить на коня, Салджидай повелел татаркам-служанкам развязать Настасью и не спускать с нее глаз.

— Я заклеймлю эту строптивицу после битвы с русами, — добавил Салджидай.

Глава одиннадцатая Отступление Сторожевого полка

Во время стычки с татарами на Красном холме и при стремительном отходе русских дозорных к своему передовому полку в Прохора угодило три вражеских стрелы, еще четыре стрелы вонзились в его коня, который свалился на бок и издох всего в полусотне шагов от передней шеренги русского войска. Прохор на негнущихся ногах побрел к своим. Он лишь сейчас обнаружил, что ранен. Из пробитой стрелой щеки у него текла кровь. В правом плече торчала стрела, в бедре торчал обломок другой стрелы. Стиснув зубы, Прохор выдернул стрелы из ран.

Из всего отряда Семена Мелика уцелело меньше половины воинов.

Прохора, оставшегося без коня, какой-то бородатый басистый воевода в блестящем ребристом шлеме с бармицей определил в шеренгу пеших ратников в глубине строя.

— Видишь стяг, младень? — спросил воевода. — Будь подле него, защищай знаменосца от басурман.

Знаменосцем оказался монах, натянувший на себя кольчугу поверх грубой серой рясы. Шлем монаху был великоват и постоянно сползал ему на глаза. Монах был молод и долговяз, с куцей рыжеватой бородкой, со множеством веснушек на лице. Он сказал Прохору, что его зовут Галактионом и родом он из Можайска, что в московское ополчение его привел долг христианина, не желающего оставаться в стороне в пору всенародного противостояния Орде.

— А ты откуда будешь, человече? — обратился монах к Прохору.

— Из-под Серпухова, — ответил Прохор, назвав монаху свое имя.

Чтобы не держать тяжелый стяг на весу, Галактион воткнул древко стяга в землю и стоял, обхватив его обеими руками. Потянувший с юго-востока свежий ветер колыхал длинные треугольные хвосты боевого знамени, алевшие благородным пурпуром. Это был стяг московского пешего городового полка. На темно-красном полотнище стяга виднелась фигура черного всадника, поражающего копьем дракона.

Неподалеку виднелся темно-багровый стяг тарусского пешего полка с ликом Иоанна Предтечи, а чуть подальше, на левом фланге, колыхались на ветру красно-желтые штандарты друцких князей. На правом крыле русского воинства над шеломами конных дружинников гордо вздымался красно-черный стяг тарусского князя с изображением архангела Михаила.

Долгой беседы у Прохора с монахом Галактионом не получилось.

Густые потоки татарской конницы, переливаясь через пологую вершину Красного холма, устремлялись вниз, в долину, где уже изготовился к сече сторожевой русский полк под началом тарусского князя Ивана Константиновича и друцких князей, братьев Дмитрия и Владимира Александровичей.

Ордынская конница, развернувшись широкой лавой, остановилась в одном перестреле от русского войска. Татары, по своему обыкновению, сохраняли большие интервалы между конными сотнями, поэтому из рядов русской рати конная татарская орда казалась огромной черной тучей, спустившейся с высоты Красного холма и растекшейся у его западной подошвы.

Прохор видел, как из скопища конных татар выехал воин на вороном коне, с блестящим круглым щитом, вызывая на поединок смельчака с русской стороны.

В русских шеренгах наступило некоторое замешательство, тягостное, стыдное, какое всегда бывает, когда не находится того, кто посмел бы принять вызов, ответить по достоинству за всех. Сотники и воеводы шныряли между рядами, выискивая храбреца для поединка. До Прохора долетали обрывки фраз издалека: «Да уж мне-то куда?.. Осрамлю и себя, и воинство наше… Нет, и не проси!.. А мне и подавно сие не по силам, воевода. Вон, к нему обращайся!..»

Наконец, радостный облегченный говор прошелестел по воинским шеренгам. Качнулись ряды длинных копий, образуя проход одному-единственному коннику, который не спеша направлял своего гнедого скакуна из тесноты боевого строя на степной простор. Из-за частоколов копий Прохор даже не смог толком разглядеть этого витязя в блестящем шлеме.

— Пересвет!.. Пересвет… свет… свет… — пронеслось среди ратников, будто листва зашуршала под дыханием ветра. Это имя передавалось по всем шеренгам, через весь русский строй, от одного до другого фланга.

Немного отъехав от передовой русской шеренги, Пересвет оглянулся, отыскал глазами образ Богородицы на священной хоругви, переданной в войско из обители Сергия Радонежского, и поклонился. Затем Пересвет отвернулся, выровнял на весу склоненное копье и пустил коня вскачь.

С другого края поля ему навстречу уже летел ордынец.

Прохор расслышал глухой резкий стук и короткое ржание одного из коней. Он вытягивал шею, силясь рассмотреть, кто кого одолел, но в шеренгах перед ним ратники желали того же, вытягиваясь во весь рост и привставая на цыпочки.

— Упали! Оба! — прозвучал чей-то взволнованный голос.

Молчание, сковавшее на несколько долгих мгновений русскую рать, разом нарушилось бурным взрывом беспокойства за павшего русского богатыря. От дружины тарусского князя помчались пятеро верховых к месту, где упал Пересвет. Его пронесли на скрещенных копьях сквозь расступившихся воинов пешего московского полка, пронесли неподалеку от того места, где стоял Прохор. Павший богатырь был велик ростом, плечист и красив. Его неживое бледное лицо, обрамленное длинными волосами, с густой темной бородой, было объято глубоким спокойствием. Ордынское копье, пробив щит, угодило ему прямо в сердце.

— Прими, Господи, душу раба твоего! — негромко промолвил Галактион, осенив себя крестным знамением.

— Ну, други, Пересвет битву начал, а нам ее надобно продолжить с честью! — раздался над рядами ратников громкий голос тарусского князя, объезжавшего сторожевой полк верхом на белом коне. — Не посрамим земли Русской! Враг волен убить нас, но сломить не волен!

Ордынцы, видимо, потрясенные гибелью своего лучшего воина, довольно долго не двигались с места.

Когда, наконец, конные татарские отряды пришли в движение, шеренги русских ратников ощетинились склоненными копьями. Тучи стрел, взлетая раз за разом с татарской стороны, с гудением и свистом сыпались смертоносным дождем на поднятые красные щиты русской пехоты. Такого густого и убийственного стрелопада Прохору еще не доводилось видеть. Тысячи и тысячи длинных стрел под острым углом обрушивались на русичей, дробно стуча по щитам, тут и там находя все новые жертвы среди пешцев и конников. Стреляя из луков, татары постепенно сближались с русским войском, поэтому убойная сила их метких стрел только возрастала.

В передней шеренге убитые и умирающие лежали по несколько воинов в ряд, раненые были повсюду, как впереди, так и в глубине строя. Русские лучники отвечали ордынцам дружными залпами, и было видно, что среди врагов тоже имеются убитые и раненые от русских стрел.

Но вот колчаны опустели. Конная татарская орда с громкими воплями и завываниями широкой лавой хлынула на сторожевой русский полк.

Удар ордынцев был чудовищной силы. Это почувствовал даже Прохор, стоявший в середине боевого русского строя. Потеряв множество своих, которые полегли, напоровшись на русские копья-рогатины, татары все же продавили боевые порядки русичей сразу в нескольких местах.

Сторожевой полк, отбиваясь и огрызаясь, как раненый зверь, медленно откатывался назад. Воеводы, видимо выполняя некий общий замысел, все время приказывали ратникам понемногу пятиться. Это отступление помогало русичам, которые несли большие потери, выравнивать свой боевой строй и быстро устранять разрывы в шеренгах.

Низина под ногами отступающих русичей стала понемногу повышаться. Этот плавный подъем стал ощущаться еще явственнее, когда сторожевой полк, отступая, миновал широкую горловину между Березовым оврагом и речкой Нижний Дубяк. В этом месте и начиналось Куликово поле.

Татары, узрев позади сторожевого полка плотные колонны основной русской рати, перегородившей все поле от края до края, вдруг утратили боевой пыл и повернули коней обратно к Красному холму.

Ратники передового полка теперь могли перевести дух, перевязать раны, подсчитать убитых.

Прохор, так и не пустивший в дело свой длинный меч, чувствовал себя немного неловко, глядя на ратников из передних шеренг, на их страшные раны, на их поломанные копья и утыканные стрелами щиты. У некоторых воинов в щитах застряло до двух десятков стрел.

— Сплотить ряды! — зычно выкрикивал тарусский князь. — Встать плотнее, щит к щиту! Смелее, братья! Главный натиск нехристей впереди!

Утренняя прохлада между тем сменилась липкой, удушливой мглой, которая как бы зависала над полем. Воздух постепенно загустевал тяжелым зноем. Высоко в небе парили орлы и коршуны.

— Скоро будет для них большое пиршество! — задрав голову кверху, промолвил пожилой ратник в стеганом полушубке без рукавов, в обычной шапке вместо шлема. Он стоял в шеренге прямо перед Прохором.

Прохор взглянул на парящих хищных птиц, и тягостная мысль о возможной скорой смерти вдруг затуманила его сознание.

* * *

Откатившаяся татарская конница замерла длинной темной линией у склона Красного холма, вершина которого вдруг начала покрываться скопищами новых и новых конников, расползавшимися подобно гигантской тени. Эта конная масса не стояла на месте, переваливая через вершину холма, скользя по его широким склонам, она загустевала и полнилась.

В сторожевом полку кто-то вдруг притих при этом зрелище, а кто-то, наоборот, от тревожного волнения не мог сдержать изумленного возгласа. Напряжение от осознания надвигающейся, еще более кровавой, битвы довлело над всеми: ратниками, князьями, воеводами…

Сомнений ни у кого не было: это надвигалась вся Мамаева орда!

До вражеских полчищ было не меньше шести верст. Конная лава, пролившаяся с вершины Красного холма, стала заметно приосаживать ход и, наконец, совсем остановилась. Восходящее солнце светило татарам в спину, от этого полчища Мамая виделись русичам темным растекающимся потоком.

Услышав за спиной протяжные сигналы труб, Прохор оглянулся.

Русские полки в глубине Куликова поля пришли в движение и стали медленно продвигаться вперед, спускаясь с холмистого отлога в низину между руслом реки Смолки и топкими берегами Нижнего Дубяка. Это было грозное и завораживающее зрелище! Десятки тысяч ратников, конных и пеших, растянулись вширь на четыре версты. Солнечные лучи, бившие из-за туч русичам в лицо, озаряли это людское море, рождая яркие блики на остриях копий, на еловицах шлемов, на зерцалах броней.

Продвинувшись по направлению к сторожевому полку с добрую версту, русская рать замерла на месте с развернутыми знаменами, огородившись червлеными щитами.

Эта собранная воедино мощь русских полков наполнила сердце Прохора уверенностью и спокойствием.

«Ужо будет ныне ордынцам за все их злодеяния достойная расплата!» — мстительно подумал он.

Лишь к полудню подтянулись к Красному холму все Мамаевы полчища, заполнив склоны холма и обширную низину перед ним. Было видно, что конница татар расступилась на фланги, освободив место в центре ордынской пехоте, которая выстроилась длинным — с две версты! — четырехугольником, обращенным своим фронтом в сторону сторожевого полка.

Сеча, разгоревшаяся в полдень, выказала всю основательность подготовки Мамаевых полководцев к этому походу. Пехота ордынцев построилась глубокой фалангой, применив для лобового удара копья очень большой длины. В передних трех шеренгах ордынской фаланги наступали фряги в прочных шлемах и доспехах из черной вороненой стали. Для русичей было диковинно видеть белые знамена фрягов с красными крестами на них, которые реяли над пешими отрядами Мамая рядом с ордынскими бунчуками из конских хвостов и зелеными стягами со звездами и полумесяцем.

Ордынская фаланга навалилась на сторожевой русский полк, намереваясь опрокинуть его с ходу. Русичи гибли в большом числе от более длинных ордынских копий, но именно завалы из мертвых тел замедляли наступление Мамаевой фаланги. С громким треском ломались копья, глухо громыхали топоры и булавы по металлическим доспехам и щитам; еще и часа не прошло, а уже стало душно и жарко от смешавшихся дыханий тысяч бойцов, сошедшихся в тесноте и давке на узком пространстве, заваленном окровавленными тушами лошадей и трупами воинов.

Убыль в ратниках совершалась столь быстро, что там, где только что была середина русского боевого строя, вдруг обозначилась его передовая линия. Прохор остервенело рубил мечом вражеские копья, напиравшие на него густым частоколом, за которым виднелась стена круглых щитов с красными крестами и яйцеобразные шлемы фрягов. Оттуда неслись воинственные крики, смешиваясь с грозным гулом боевых литавров.

Там, где удавалось поломать копья фрягов, русичи врывались в ряды ордынской фаланги, яростно орудуя мечами и топорами. На этот раз отступать русским ратникам было нельзя, воеводы и сотники кричали до хрипоты, призывая воинов стоять насмерть. Воеводы кричали и не слышали сами, что кричат, ибо страшный гул сражения поглощал все звуки. Воины обливались потом и захлебывались пылью. Тут почти не было места для удали и ловкости, дольше выдерживал тот, кто крепче стоял на ногах.

Прохор задыхался в духоте, ничего не соображая и не замечая того, что под ногами у него не земля, а сплошь порубленные, заколотые, истекающие кровью тела чужих и своих. Его меч окрасился кровью сраженных им врагов, которые упали, но по их трупам на Прохора надвигались все новые толпы врагов в черных латах. Фряги рвались к стягу городового московского полка.

Монах Галактион, пребывая в ужасе от творящегося вокруг кровопролития, сжимал обеими руками древко знамени и, подняв очи к небу, во весь голос читал молитвы во спасение своей души и христианского воинства. Вражеский дротик, вонзившийся ему в грудь, оборвал молитву Галактиона на полуслове. Издав длинный предсмертный стон, монах упал возле воткнутого в землю стяга с кровавой пеной у рта.

К упавшему знаменосцу подскочил плечистый фряг с треугольным щитом и коротким широким клинком. Он замахнулся, собираясь подрубить русское знамя. Однако Прохор оказался проворнее, его узкий меч поразил фряга прямо в горло между краем панциря и защитным щитком шлема. Ноги фряга подломились, и он боком свалился на бездыханного Галактиона. Черный шлем скатился с его головы.

Прохор всего на миг задержал свой взгляд на лице фряга, искаженном предсмертной гримасой, но и этого краткого мига ему было достаточно, чтобы опознать умирающего.

«И ты здесь, Козамо! — мысленно усмехнулся Прохор, отражая удары вражеских мечей. — Ах ты, алчная душа! Тоже купился на посулы Мамая. Вот и подыхай теперь здесь!»

Глава двенадцатая «Кровь лилась, как вода…»

Янина, продрогшая в утреннем холодном тумане, довольно долго отогревалась, лежа на повозке и закутавшись в грубое полотнище походной палатки. Из-за этого она пропустила общее построение полков и опоздала на утренний молебен. К смурному состоянию Янины, озябшей и невыспавшейся, добавилось чувство голода, от которого у нее урчало в животе.

Янину разыскал в обозе боярин Огневит, угостивший ее сухарями и орехами. Огневит поведал Янине, куда воеводы поставили коломенский полк, как обычно, посетовав при этом, что князья вознамерились победить татар любой ценой, отрезав русским полкам все пути к отступлению.

— Ты заметила, милая, что мостов на реке нету? — молвил Огневит. — Ночью их разобрали, дабы никто об отступлении не помышлял. Это ли не дурь, а?

— По-моему, верное решение, — заметила Янина, грызя сухарь. — Биться — так биться до победы! Иначе к чему все эти сборы, молебны, разговоры о стойкости и беспощадности к татарам.

— Вообще-то, не девичьего ума это дело, — ворчливо обронил Огневит.

Он по секрету сообщил Янине, что случайно отыскал в береговых зарослях у реки Непрядвы рыбачий челнок. Видимо, кто-то из местных смердов частенько пользуется им, ловя лещей и налимов в глубокой воде Дона.

Огневит сделал намек Янине: мол, в случае крайней беды, если не сдержат полки русские ордынский натиск, им двоим можно будет спастись в этом челноке.

— А как же брат мой? — нахмурилась Янина. — Я брата не брошу!

— Хорошо, — кивнул Огневит, — прихватим и твоего брата тоже. В челноке и троим места хватит.

Услышав гудение боевых русских труб, Огневит заторопился к расположению коломенского полка, зная, что может получить суровый нагоняй от воеводы Микулы Вельяминова за своевольную отлучку из боевого строя. Янина торопливо облачилась в воинский наряд и увязалась за Огневитом.

Свирята, брат Янины, при виде сестры в боевых порядках пешей русской рати позволил себе пошутить:

— Ну, теперь нам никакой Мамай не страшен! Сестрица моя своими косами всех татар выкосит!

Ратники в сотне Огневита, услышав это, засмеялись.

Косы у Янины и впрямь свисали из-под шлема почти до колен, похожие на две толстые змеи.

Едва Огневит и Янина влились в строй коломенского полка, как вся линия русского войска двинулась вперед, оставив позади невысокие холмы и широкую седловину между ними. Воинство с глухим шумом вступило на ровное Куликово поле, на восточной окраине которого кипела ожесточенная сеча. По колеблющимся и падающим русским стягам можно было понять, что там истекает кровью передовой русский полк, теснимый великим множеством врагов.

Янина, полагавшая, что главные русские силы двигаются на выручку дозорному полку, недоумевала, почему войско остановилось посреди поля. Она теребила за рукав Огневита, требуя, чтобы тот объяснил ей, что происходит. Но Огневит лишь отмахивался от девушки, тревожно вглядываясь в даль, где разливалось целое море ордынской конницы, обходящей с боков уже почти истребленный передовой русский полк.

— Гляди, милая, гляди! — сквозь зубы бормотал Огневит. — Скоро и нас постигнет та же участь! Татарвы-то тьма-тьмущая!

Расстроенный и рассеченный на большие и малые группы, сторожевой полк утратил все возможности к стойкому сопротивлению. Гонимые ордынской пехотой, ратники передового полка обратились в бегство, ища спасения в боевых порядках большого полка и полка правой руки.

Большой полк, занимавший середину общерусского войска, состоял из пеших городовых полков, пришедших из Суздаля, Владимира, Коломны, Юрьева, Дмитрова и нескольких небольших городков. Под стягами большого полка стояло также несколько конных княжеских дружин. Растянувшийся более чем на две версты, большой полк являлся главным звеном обороны русского воинства. Стоящие на флангах полки правой и левой руки должны были пресекать любые попытки татар выйти в тыл большому полку, используя свою излюбленную тактику фланговых охватов.

Рассеяв остатки сторожевого полка, ордынская пехота вновь построилась плотной фалангой и под грохот литавров двинулась на большой полк.

Налетавший с востока ветер нес мелкую пыль в лицо русичам, вдобавок взошедшее солнце слепило им глаза.

Ордынская пехота еще наступала, неуклонно сближаясь с центральной русской ратью, а конные лавы татар уже обрушились на полки правой и левой руки, пробуя их на прочность.

Когда на головы русских пешцев посыпались стрелы и камни из пращей, Огневит вытолкал Янину из строя своей сотни, велев ей идти к арбалетчикам и подносить им стрелы. Янина подчинилась, пораженная видом сраженных камнями и стрелами ратников. Эта смерть прилетала откуда-то с неба, разбивая вдребезги головы, выбивая глаза, ломая носы и челюсти.

Арбалеты на Руси переняли из Западной Европы. Разные виды самострелов использовались на Руси и раньше, обычно для охоты на крупного зверя. Однако для войны охотничий самострел был малопригоден из-за плохой прицельности и сложностей с приведением в боевую готовность. Западный арбалет был прост и надежен в деле, поэтому Дмитрий Иванович в свое время закупил больше тысячи арбалетов у греков, фрягов и немцев. Специально для войны с Ордой русские умельцы изготовили большие арбалеты, стреляющие стрелами в сажень длиной. Их устанавливали на тележные колеса для удобства перемещения. Стрела из такого арбалета со ста пятидесяти шагов пробивала коня насквозь, а со ста шагов пробивала любой панцирь.

Саженью на Руси называлась мера длины, равная длине рук в размахе.

Ордынские пешцы шли сплошной стеной, плечо в плечо, ряд в ряд, затылок в затылок. Первая и вторая шеренги надвигались со склоненными копьями, третья и четвертая шеренги налагали свои копья на плечи передних.

Несколько сотен русских арбалетчиков расположились в глубине большого полка. По команде одного из воевод несколько передних шеренг русских пешцев опустились на одно колено, наклонив свои копья.

До наступающей ордынской фаланги было около ста шагов, когда русские арбалетчики дали первый залп. Короткие неоперенные стрелы беспощадным свистящим роем врезались в гущу врагов, скосив многих из них. Арбалетчики вновь изготовились к стрельбе и дали второй залп, когда до вражеской фаланги оставалось не более пятидесяти шагов. Стрелы вновь нашли свои жертвы, пробивая с такой дистанции щиты и панцири, прошибая насквозь шеи, головы и руки.

Солнце уже перевалило за полдень, когда ордынская фаланга наконец столкнулась с большим полком. Копья с обеих сторон впивались в тела воинов, упирались в щиты, где-то с треском ломались. Стоны и вопли раненых и просто стиснутых в страшной давке людей звучали повсюду, сливаясь с яростными криками и лязгом оружия. На первых порах и русичи, и ордынцы не столько разили противника оружием, сколько валили и подминали тяжестью рядов. Упавший воин уже не мог подняться, ибо его вдавливали в землю тысячи ног, напиравших с двух сторон. Место павшего занимал следующий за ним, выталкиваемый вперед нетерпеливым напором идущих сзади ратников.

Два людских моря, плотных, зловеще поблескивающих шлемами и кольчугами, слились на поле Куликовом с криками и ревом.

Солнце едва пробивало пыльную душную мглу, которая заволокла самую гущу сражения.

Летописец описывал это так: «От великой тесноты люди задыхались, ибо не можно было вместиться двум столь большим ратям на поле Куликовом…»

Стройная монолитность русских шеренг нарушилась под давлением огромного множества врагов. Глубокие бреши, в которые врывались где-то сотни, а где-то тысячи ордынцев, образовались по всему фронту большого полка. Из-за тесноты копья вскоре стали бесполезны. Воины разили друг друга мечами, топорами, ножами; кто-то вцеплялся руками недругу в лицо или горло, кто-то ухитрялся откусить кому-то нос или палец на руке, кто-то, умирая, успевал подрезать кинжалом врагу жилы под коленями.

Убитые лежали вперемешку с ранеными на каждом шагу, в иных местах трупы громоздились небольшими холмами, по которым прокатывались остервенелые толпы орущих, хрипящих, полуобезумевших людей то в одну сторону, когда одолевали ордынцы, то в другую, если верх брали русичи. Многие, не выдержав такого напряжения, кричали от ужаса и рвали на себе одежды, некоторые падали без сознания от удушья, а иные теряли рассудок от вида множества убитых и потоков крови, заливших все вокруг.

Наступил момент, когда ордынцы подались назад, исчерпав все силы и ужаснувшись своим потерям. Но эта передышка была недолгой, так как позади все поле до самого подножия Красного холма было покрыто свежими отрядами татар и Мамаевых наемников.

* * *

Янина не знала, что творится справа и слева от большого полка. Она пребывала в ужасе от происходящего у нее на глазах кровопролития. Сигналы труб и приказы воевод — все это растворилось в диком немыслимом хаосе, в котором смешались десятки тысяч русичей и врагов. Отступление большого полка стало повсеместным и неудержимым всего через час страшной резни и давки. Ордынцы теперь накатывались валами, один отряд сменял другой, их напор не ослабевал, как не иссякала многочисленность Мамаевой рати.

В некоторых местах ордынцы так глубоко вклинились в русские боевые порядки, что сами оказывались в полном окружении. Эти окруженные вражеские сотни и полусотни русские ратники истребляли со свирепой беспощадностью, стараясь всеми силами выравнивать и сплачивать общий строй большого полка.

Какое-то время Янина помогала арбалетчикам, поднося им колчаны со стрелами, для этого ей приходилось пробираться сквозь боевой строй в тыл, где стояли повозки со связками дротиков и копий. Неподалеку от повозок со снаряжением на пригорке реял большой великокняжеский стяг с позолоченным ликом Спасителя на черном фоне. Это знамя, видимое отовсюду, являло собой центр большого полка. Там же стояли княжеские дружины, которые незамедлительно выдвигались туда, где успех ордынцев грозил прорывом общерусскому фронту.

Когда все стрелы были выпущены по врагу, арбалетчики разобрали с возов дротики, щиты и топоры, смешавшись с общей массой русских ратников. Янина, беспокоясь за брата, тоже схватила меч и щит и устремилась к левому крылу большого полка, где виднелось знамя коломенских пешцев. Сражение походило на волнующееся море, волны ордынцев то и дело накатывались на русичей, их натиск сталкивался с натиском русской пешей рати. В этой гигантской кровавой давильне Янина оказалась, как песчинка в бурном речном водовороте.

От вида израненных и умирающих в муках людей у Янины подкашивались ноги, от воплей и стонов у нее холодело сердце. Когда мимо Янины пронесли на скрещенных копьях убитого воеводу Микулу Вельяминова, голова которого болталась на лоскуте кожи, у девушки потемнело в глазах, и она лишилась чувств. Очнулась Янина, когда кто-то легонько похлопал ее по щекам ладонью.

Девушка открыла глаза. И ей снова чуть не стало плохо.

Рядом с нею сидел, присев на корточки, бородатый ратник с выбитым левым глазом, кровь из развороченной стрелой глазницы залила ему поллица. Руки ратника были в крови, поскольку он то и дело зажимал кровоточащую рану в боку. Коснувшись своей рукой щек Янины, одноглазый бородач невольно вымазал лицо девушки кровью.

— Очнулась, милая! — обрадовался бородач. — Тогда подымайся и беги отсель куда подальше! Не девичье это дело — в кровавой каше смерти искать.

Янина торопливо закивала головой и поднялась на ноги, лишь теперь обнаружив, что все это время она лежала на мертвых телах.

— Двигай в обоз! — Бородач легонько подтолкнул Янину в спину. — Живее!

В это время начался особенно мощный натиск ордынцев, поэтому Янину подхватил поток отступающих русских ратников. Она успела заметить, как упало знамя коломенского полка. Где-то ратники уже бежали скопом, даже не пытаясь сдерживать врага. Где-то сеча шла вовсю, там русичи продолжали сражаться, хотя ордынцы обступили их со всех сторон.

— Где ты пропадаешь?! — рявкнул в самое ухо Янине невесть откуда взявшийся боярин Огневит. — Я же велел тебе в обозе быть! Ты почто здесь?!

— Я… брата искала… — пролепетала в ответ Янина, которую по-прежнему мутило и пошатывало. — Но… я не нашла его. Где он?

— Откель мне знать, голуба! — проворчал Огневит, таща Янину за собой. — Дрянь дело! Надо ноги уносить, пока не поздно!

— А Свирята как же? — Янина пыталась вырываться, но у нее не хватало сил.

— Ты видишь, что вокруг творится! — Огневит остановился так резко, что Янина невольно наткнулась на него. — Глянь туда, глупая! И туда — глянь!

Огневит ткнул мечом, который был у него в правой руке, сначала в сторону пригорка, где чернел великокняжеский стяг. Вокруг пригорка кипела яростная сеча, ордынцы рвались к черному знамени. Дружинники в блестящих латах и с красными щитами грудью встречали напор врагов, прямые русские мечи звенели, сталкиваясь с кривыми саблями татар.

Потом Огневит указал Янине на то место, где еще полчаса назад плотной колонной стояли ратники из Коломны и Костромы, а теперь остатки этих полков смешались с волной наступающих ордынцев. Было видно, что многочисленная сила татар все больше гнет силу русскую.

— Что же это такое? — в полнейшем отчаянии промолвила Янина. — Что же теперь будет?

— Это полнейший крах! — ворчливо ответил ей Огневит, вновь увлекая Янину за собой. — То и будет, что иссекут нехристи все наше воинство горемычное! А ратникам нашим и бежать-то некуда!

* * *

Этот натиск ордынцев, случившийся в пятом часу пополудни, основной своей массой пришелся по левому краю большого полка и по полку левой руки.

После нескольких попыток прорыва через полк правой руки, закончившихся полнейшей неудачей, ордынские военачальники нанесли сильнейший удар по левому крылу русского войска. Одновременно не ослабевал напор пеших Мамаевых отрядов на центр русского фронта.

Эта битва на левом фланге по своей ожесточенности и продолжительности превзошла все пределы кровопролития и примеры стойкости, проявленные в этот день на всех других участках этого гигантского побоища.

В полку левой руки стояли конные и пешие рати белозерских князей, дружины елецкого и моложского князей, а также ростовский и стародубский полки. Это были проверенные в походах ратники и воеводы. Весь их боевой опыт стал большим подспорьем для всей русской рати в самый тяжелый час Куликовской битвы.

Так получилось, что среди воинов полка левой руки оказался и Ропша. Его, раненного в руку, воевода Семен Мелик отправил с донесением к воеводе Тимофею Вельяминову в большой полк. Оттуда Ропша сначала слетал на правый фланг, когда на него давили ордынцы, повинуясь приказу Тимофея Вельяминова. Затем Ропша дважды побывал на левом крыле, с военачальниками которого Тимофей Вельяминов держал постоянную связь через гонцов. Неся очередное устное послание от воеводы большого полка, Ропша прорвался сквозь сумятицу боя на левый фланг в третий раз.

Натиск татарской конницы Ропша встретил в рядах дружинников моложского князя Федора Михайловича.

Татары пустили впереди пробивным тараном панцирную хорезмийскую конницу, удар которой рассек моложскую дружину надвое. Елецкие дружинники отважно помогали Федору Михайловичу, но их было мало. Хорезмийцы были почти неуязвимы для стрел и копий, покрытые чешуйчатыми стальными доспехами, в шлемах с прочными забралами; огромные кони хорезмийцев тоже были прикрыты защитными щитками спереди и с боков.

В первые же минуты боя под Ропшей убили коня. Ему чудом удалось выбраться из лязгающей железом круговерти и добраться до пешей ростовской рати. Ропше пришлось взяться за меч и, превозмогая боль в раненой руке, вступить в битву с ордынскими пешцами, которые валом валили на занимаемую ростовцами возвышенность со стороны топких берегов реки Смолки.

В передовых шеренгах наступающей ордынской пехоты опять шли наемники фряги в черных латах с красными крестами.

Ропша смог убить всего одного фряга. Получив рану от удара копьем, он свалился наземь, корчась от боли. Его неминуемо затоптали бы ногами или добили наступающие ордынцы, если бы не расторопность одного из ростовских ратников, который схватил упавшего Ропшу за ноги и уволок его подальше от сумятицы сражения.

Отлежаться Ропше не удалось. Ордынцы наседали на русичей с двух сторон, все глубже вклиниваясь между большим полком и полком левой руки, а также вытесняя ростовских ратников с их выгодной позиции в низину. Увидев коня без седока, Ропша без раздумий запрыгнул в седло. Мимо него неслись конные гридни белозерского князя Федора Романовича. Ропша пустил коня в галоп, пристроившись к атакующему строю белозерских дружинников.

Белозерцы сшиблись с кипчакскими всадниками, плоские шлемы которых резко отличались от островерхих шлемов хорезмийцев и мохнатых шапок татар.

Кипчаки рубились храбро, стремясь смять левое крыло русского войска и ударить в спину большому полку.

На помощь ростовцам и белозерцам пришел резервный полк под началом князей Андрея Серкизова и Глеба Дмитриевича, сына брянского князя.

Конные лавы сшибались в тесноте, не имея возможности для маневра. Лошади шарахались от мертвых тел и в суматохе давили живых; земля стонала от тяжкого топота многих тысяч копыт. Русичи и ордынцы сходились лоб в лоб, устилая поле кровавой мешаниной из порубленных воинов и покалеченных лошадей. Маятник воинской удачи больше часа колебался из стороны в сторону, давая перевес то русичам, то татарам…

Летописец красноречиво повествует в своем труде об этой битве на левом фланге: «И так сошлись обе силы великие на бой, и бысть брань крепка и сеча зла зело. И падали мертвые во множестве бесчисленном с обеих сторон; всюду убитые лежали, татары и русские. Кони проносились по мертвым, как по земле. Не только от оружия гибли воины, но и под конскими копытами умирали; и лилась кровь, как вода…»

Глава тринадцатая Удар Засадного полка

Дружины, укрытые в дубраве близ реки Смолки, лишь смутно слышали гул сражения, развернувшегося по всему Куликову полю. Воины, стоявшие и сидевшие подле своих лошадей, пребывали в тревоге и недоумении. Битва с татарами длится уже не один час, а их воеводы явно не торопятся давать сигнал к выступлению!

Серпуховская дружина расположилась почти у самой опушки, выходившей на Куликово поле, поэтому гридням Владимира Андреевича шум побоища доносился более явственно. Кое-кто из воинов забрался на деревья, дабы разглядеть хоть какие-то перипетии этой решающей битвы. Всем увиденным дозорные делились со своим князем и сотниками, от которых тревожные вести передавались прочим дружинникам.

Нелюб стоял, прислонившись плечом к молодому дубу. Сильное волнение, донимавшее его с самого утра, теперь вдруг куда-то исчезло. Глядя на суровое лицо Владимира Андреевича, нетерпеливо расхаживающего по лужайке между кряжистым дубом и стройным ясенем, Нелюб сознавал, что неспроста упрятаны в лесу три конных русских дружины.

«Коль тут сам Боброк верховодит, значит, для решающего удара полк наш припасен! — думал Нелюб. — Иначе и быть не может!»

За спиной у Нелюба балагурил Вьюн, собрав вокруг себя больше десятка гридней.

— У Мамая, сказывают, зубы торчат изо рта, как у кабана, два сверху и два снизу, — разглагольствовал Вьюн. — Вместо носа у Мамая пятак свинячий, а когда он гневается, то у него из ноздрей дым валит. Вот так. Жрет Мамай мясо человеческое, но не брезгует и кониной. Князья наши постановили на совете: взять Мамая живым и всему люду на Руси показать. Так что, други мои, уж поусердствуйте, не рубите Мамая мечом, коль столкнетесь с ним в сече, но вяжите его веревкой.

— У меня и веревки-то нету, — прозвучал чей-то немного растерянный голос. — Как же мне быть?

— И у меня нету, — раздался другой голос.

— Коль Мамай столь страшен на вид и людьми питается, нечего его щадить! — воскликнул кто-то решительно. — Порубить на куски злыдня этого, и вся недолга!

— Верно! — загалдели дружинники хором. — Посечь! Изрубить Мамая! Нечего его щадить!

К столпившимся вокруг Вьюна гридням подбежал сотник Пахом, позвякивая кольчугой и металлическими щитками на руках и плечах.

— Эй, говоруны! Потише! — прикрикнул на воинов Пахом. — Мы в засаде стоим, а не на посиделках!

Прошло уже три часа томительного ожидания, если судить по солнцу.

Нелюб слышал, как Владимир Андреевич справляется у своего оруженосца о том, что творится на поле битвы. Оруженосец, отрок шестнадцати лет, бежит к дубу, на могучих ветвях которого примостился гридень Савва, как ворон на гнездовище. Окликнув Савву, отрок выспрашивает у него о положении дел на поле Куликовом, потом спешит ко князю, шурша прошлогодней опавшей листвой.

— Давят татары всем скопом на большой полк и на полк левой руки! — донесся до Нелюба встревоженный юный голос. — Оба полка наши все больше назад подаются, княже.

Негромко ругнувшись себе под нос, Владимир Андреевич решительно зашагал туда, где сидел на трухлявом поваленном тополе воевода Дмитрий Боброк.

До Нелюба смутно долетали довольно резкие фразы их короткого разговора:

— Ты заснул, что ли, брат? — сердито обратился к волынцу Владимир Андреевич. — Татары все больше теснят полки наши к Непрядве, а мы бездействуем!

— Не приспело еще время для удара, брат! — сказал Боброк холодно и непреклонно. — Пусть побольше татар втянется в прорыв на нашем левом крыле, тогда мы и ударим!

— Так ратники наши гибнут во множестве, брат! — кипятился Владимир Андреевич. — Стяги наши так и падают один за другим! Великокняжеский стяг тоже рухнул! Пора выступать, воевода!

— Рано еще! — стоял на своем Боброк. — Терпение, брат! Ударить надо наверняка!

Владимир Андреевич, не пряча своего раздражения, отошел обратно к своей дружине.

Истекал четвертый час тяжелейшей битвы. Грозный гул сражения все явственнее смещался на юго-запад, постепенно отдаляясь от болотистой речки Смолки в сторону крутого берега реки Непрядвы.

Нелюб слышал, как обеспокоенно переговариваются воины из его десятка:

— Дозорный на дереве молвит, что все поле павшими завалено, аж травы не видно! Мнут нехристи полки наши, силятся прижать их к речке Непрядве.

— Долго ли нам еще тут сидеть? Соратники наши бьются с татарами, а мы в лесу хоронимся, как кроты в норе!

Нелюбу вдруг вспомнилась Домаша. Ее большие прекрасные очи, улыбающиеся уста, пушистые распущенные волосы. Если он погибнет здесь, значит, счастье его было коротким, а если все же уцелеет…

Вдруг раздался властный голос воеводы Дмитрия Боброка:

— Пришло наше время, братья! По коням! Дерзайте!..

Тенистая чаща леса разом ожила, наполнилась лязгом оружия, шуршанием листвы под ногами. Дружинники садились на коней, покрывали головы шлемами. Всем не терпелось ринуться на врага!

Серпуховская дружина первой начала выдвигаться из леса на равнину.

«Вот и пришел наш час! — подумал Нелюб, понукая застоявшегося коня. — Милая Домаша, поминай меня в своих молитвах!»

Русским дружинам, вылетевшим из леса на озаренный солнцем простор, открылась способная потрясти любое воображение панорама огромного сражения. Все четырехверстное пространство Куликова поля от леса у Нижнего Дубяка до дубравы у реки Смолки было завалено тушами лошадей и телами воинов — это были следы сечи сторожевого полка с ордынцами. Более высокая окраина Куликова поля, примыкающая к реке Непрядве, кишела толпами сражающихся воинов, русичей и татар. Тесня полк левой руки, ордынцы зашли так глубоко в тыл большому полку, что уже не сомневались в своей победе.

В этот-то момент в спину Мамаевым полчищам ударил русский засадный полк.

Нелюб летел на своем скакуне, стараясь не отставать от Владимира Андреевича, блестящий шлем которого сиял как звезда, указывая направление атаки серпуховской дружине.

Татар было очень много, конных и пеших, но их отряды были расстроены после долгого боя, немало ордынских военачальников пало в сече, поэтому дружинники Владимира Андреевича, пользуясь внезапностью нападения, с ходу смяли вражеские порядки. Серпуховчане, опытные и искусные воины, в одно мгновение ранили и сбросили с коней около тысячи татарских всадников, не потеряв при этом никого из своих. Рядом наступали звенигородская дружина и конники Дмитрия Боброка.

В завязавшейся сече Нелюб оказался рядом с Владимиром Андреевичем. Татары бросались на серпуховского князя, видя его блестящие дорогие доспехи. Однако княжеский меч косил храбрых татарских батыров одного за другим. Дружина Владимира Андреевича все глубже вгрызалась в рыхлую, расступающуюся в стороны и подающуюся назад, нестройную массу ордынцев. Мелькали длинные русские копья, звенели прямые мечи — гридни серпуховского князя были неудержимы и беспощадны!

Нелюб рубил татар направо и налево, совсем утратив бдительность. Враги валились под копыта его коня кто без головы, кто рассеченный наискось. Вдруг татарское копье ударило Нелюба в грудь, пробив кольчугу. Удар был так силен, что Нелюб свалился с коня. Скакавший за Нелюбом Вьюн вздыбил своего жеребца, чтобы не растоптать его копытами.

— Живой? — окликнул Нелюба Вьюн, наклонившись с седла.

Нелюб с кряхтеньем взобрался на коня, прилагая все усилия, чтобы не застонать от боли. Из раны на его груди сочилась кровь.

— Про щит не забывай, приятель! — бросил Вьюн Нелюбу, видя, что тот намерен сечь врагов и дальше.

Это падение с коня разозлило Нелюба. Когда на него набросился какой-то татарский военачальник в арабском шлеме с полумесяцем на заостренной верхушке, Нелюб обрушил на него град столь сильных ударов, что у татарина вылетела сабля из руки. Утратив мужество, ордынец повернул лошадь и бросился наутек. Нелюб нагнал его и с силой вонзил меч в спину.

Где-то в гуще татарского воинства сипло гудели боевые трубы, гремели барабаны — татарские отряды спешно перестраивались, дабы отразить натиск русского засадного полка. Маневр был верный, но запоздалый.

Солнце садилось. Ветер по-прежнему дул с востока, неся пыль и заволакивая душной мглой равнину, заваленную мертвыми телами.

На левом крыле татары, оказавшиеся между двух огней, предпринимали отчаянные попытки прорыва. Это был очень упорный бой.

Нелюб и Вьюн сражались бок о бок. Татары метались, как обезумевшие, силясь вырваться из окружения. Кто-то из ордынцев свирепо отбивался, а кто-то пытался просто пробежать, протиснуться сквозь ряды наступающих русских дружин и выскочить на простор Куликова поля. Таких было великое множество, но все они погибали в числе первых под мечами и топорами русичей.

Конь под Нелюбом хрипел, косясь на груды убитых и умирающих татар. Павшие ордынцы лежали повсюду. Но их избиение продолжалось…

У Нелюба заныла рука, разящая врагов. Льющийся со лба пот заливал ему глаза, от стонов и воплей татар у него звенело в ушах. Его меч с хрустом рассекал вражеские черепа, со свистом отсекал руки, со скрежетом пробивал панцири. В этой бойне кровь хлестала струями из разрубленных артерий, вытекала из ран, изливалась из распоротого человеческого чрева вместе с внутренностями.

Татарам некуда было бежать, и участь их была ужасна.

Какой-то ордынец в чешуйчатом панцире, сидящий на большом рыжем коне, бросил в Нелюба дротик через головы своих же воинов, стоящих перед ним. Нелюб ловко уклонился. На него кинулся было пеший ордынец, норовя поддеть Нелюба кинжалом снизу, но его зарубил мечом незазевавшийся Вьюн. С мечом Нелюба скрестил свою саблю татарин в шапке с лисьей опушкой, сидящий на низкорослой гривастой лошадке. Нелюб отбил вражеский удар и затем рубанул татарина сверху, отрубив ему голову. Струя крови из завалившегося на лошадиную гриву безголового тела брызнула в лицо Нелюбу.

В этот миг ордынец в чешуйчатом панцире снова метнул в Нелюба дротик. От этого броска Нелюб увернуться не успел. Копье, скользнув по латам на плече, угодило ему в голову. Нелюб упал с коня и потерял сознание, из раны возле уха у него текла кровь.

* * *

Боярин Огневит чуть ли не силой приволок Янину на берег Непрядвы, сердито коря ее за упрямое и безрассудное желание отыскать брата в скопище русичей и татар, ведущих на взгорье беспощадную сечу.

— Глупая, ты и брата не отыщешь, и сама голову сложишь в этой бойне! — молвил Огневит, усадив девушку под ракитовым кустом. — Обожди меня здесь. Я пойду поищу челнок.

Огневит скрылся в зарослях ивняка. До Янины доносились треск ломаемых боярином веток, его чертыхания и чавкающие торопливые шаги на береговой топкой низине. Янина то и дело поглядывала туда, откуда долетал неутихающий шум сражения. С косогора группами и в одиночку ковыляли раненые ратники, иные падали и уже не вставали, некоторые ползли из последних сил на четвереньках, оставляя за собой кровавый след на примятой траве.

Янина вскочила, собираясь помочь хоть кому-то из покалеченных воинов добраться до тенистых зарослей, но в этот миг вернулся Огневит, вымокший по колено, но с довольным лицом.

— Куда ты собралась? — Огневит схватил Янину за руку. — Бежим скорее!

Боярин пробирался напролом через ивняк и тащил Янину за собой. Девушка едва успевала уворачиваться от веток, которые хлестали ее по лицу.

— Вот он, родимый! — воскликнул Огневит и затащил Янину на мелководье.

Под сенью прогнувшихся над рекой древних корявых ив, уткнувшись носом в усыпанный желтыми листьями берег, покачивался на мелкой воде небольшой челн, выдолбленный из цельного дубового ствола. Внутри челнока лежало короткое весло.

— Садись! Живее! — нетерпеливо молвил Огневит, помогая Янине забраться в лодку.

Толкая челн перед собой, Огневит зашел в воду почти по пояс, затем перевалился через низкий борт, оказавшись в лодке рядом с Яниной. Они едва не перевернулись, устраиваясь — Янина на носу лодки, а Огневит с веслом на корме. Огневит выгнал челнок на середину реки, собираясь плыть по течению к месту впадения Непрядвы в Дон.

Слева виднелся холмистый, поросший деревьями берег, над которым розовели небеса, пропитанные лучами клонившегося к закату солнца. Справа тянулась низина, постепенно повышавшаяся к востоку, в той стороне лежало Куликово поле, над которым все еще прокатывались грозные звуки неутихающего сражения.

Янина не отрывала взора от правого берега. Береговую низину вдруг заполнили ордынские всадники, которые неслись с косогора как угорелые. Их было много, несколько сотен. Татары были явно объяты каким-то смятением, носясь взад-вперед на своих вертких лошадях по берегу Непрядвы.

— Вовремя мы улизнули! — усмехнулся Огневит, отгребая подальше от правого берега. — Ох как вовремя!

Татары увидели одинокую лодку на глади реки. Кто-то из ордынцев стал что-то кричать Огневиту и Янине. Потом сразу несколько татар стали целиться в них из луков.

— Падай на дно лодки! — приказал Огневит Янине, усиленно работая веслом. — И не поднимай голову! Эти нехристи бьют метко.

Янина легла ничком на неширокое днище челнока. Она услышала сквозь плеск весла глухие цепкие удары татарских стрел, втыкающихся в борт лодки. В следующий миг раздался громкий вскрик Огневита. Янина вскинула голову и увидела, как Огневит выронил весло и пошатнулся: его шея была навылет пробита стрелой. В округлившихся глазах Огневита застыл ужас. Он хрипел, вцепившись в стрелу руками. Его шатало так сильно, что борта челнока едва не черпали речную воду от столь резких движений. Янина привстала, протянув руку Огневиту, и сама едва не свалилась в реку. Следующая татарская стрела угодила Огневиту в глаз, прекратив его мучения. Потеряв равновесие, боярин рухнул за борт лицом вниз.

Неуправляемый челнок плыл по середине реки, а в двух саженях от него плыло бездыханное тело Огневита Степановича с торчащей из глазницы стрелой.

Янина была так напугана случившимся, что какое-то время не смела поднять головы над бортом челнока. Однако вопли татар и лязг оружия, раздававшиеся с той стороны, откуда только что летели стрелы, привлекли внимание Янины. Она осмелилась посмотреть, что происходит на правом берегу Непрядвы. Увиденное поразило и обрадовало ее несказанно!

Татар, сгрудившихся на берегу Непрядвы, секли мечами и топорами конные отряды русских дружинников. Это было настоящее избиение. Татарам некуда было деваться, а в плен русичи никого не брали. Всех ордынцев русские конники перебили очень быстро, после чего повернули коней в сторону Куликова поля.

Янина выпрямилась во весь рост, вглядываясь в неровную линию далекого косогора, за которым исчезали конные русские сотни, спеша на восток. Оттуда больше не доносился шум битвы. Там гуляли, разносимые ветром, совсем иные звуки, то были крики радости и торжества, сопровождаемые победным гулом труб. Это гудели русские трубы, и ветер разносил по окрестностям победный клич русских полков!

Янина, став на колени, принялась изо всех сил грести руками к правому берегу Непрядвы. Она сбросила шлем с головы, чтобы он ей не мешал. Челнок, рыская вправо и влево, двигался поперек течения реки и ткнулся в береговую мель как раз в том месте, где лежали грудами безжалостно изрубленные дружинниками ордынские конники.

Перешагивая через поверженных врагов, Янина чуть ли не бегом поспешила к Куликову полю, над которым тут и там алели в лучах закатного солнца русские стяги. Неожиданно Янина едва не упала, споткнувшись о татарина, который оказался живым. У татарина была сильно поранена нога, поэтому он притворился мертвым, не имея возможности спастись бегством.

Татарин жалобно заговорил на своем языке, испуганно заслоняясь согнутой в локте рукой, увидев, что Янина подняла с земли меч. Оружия среди мертвых валялось в изобилии.

Взяв меч наизготовку, как ее учил Огневит, Янина шагнула к раненому врагу. Страха не было в ней, поскольку она видела, что лежащий на окровавленной траве ордынец сам объят сильнейшим страхом.

— Опусти-ка руку, — сказала ему Янина по-татарски, вглядываясь в это скуластое горбоносое лицо с черной бородкой. — Где-то я тебя видела, нехристь. Сними-ка шлем! Ну! — Янина угрожающе замахнулась мечом.

Татарин дрожащей рукой сбросил с головы островерхий шлем с прикрепленной сзади кольчужной сеткой.

— Вот так встреча! — Янина невольно рассмеялась. — Узнаешь меня, мытарь?

Теперь и татарин узнал Янину, свою бывшую рабыню, которая так ловко ускользнула от него на пристани в Сарае.

— Сошлись-таки наши пути-дорожки, Сангуй! — угрожающе произнесла Янина, наступив сапогом на грудь ордынцу. — Что молчишь? Язык проглотил от страха?

— Пощади, красавица! — залепетал Сангуй, став белее мела. — Ты получишь большой выкуп за меня. Ты же знаешь, как я богат! Умоляю, сжалься! Татар и так истреблено сегодня великое множество, что даст тебе моя смерть?

— Зачем мне твое золото, Сангуй? — промолвила Янина. — Если ты вернешься в Сарай, то опять станешь истязать невольниц. За свои зверства тебе придется заплатить кровью, мытарь. Вспомни, Сангуй, как ты унижал меня, каким изощренным пыткам подвергал! — Голос Янины налился гневом и негодованием. — Я не пощажу тебя даже за все богатства Золотой Орды!

Взяв рукоять меча обеими руками, Янина направила острие клинка ордынцу в лицо. Сангуй закричал, заслоняясь руками. Его крик оборвался на самой высокой ноте, когда острый меч, пронзив ему переносицу, вошел в череп до самого затылка.

Очистив меч от крови самого ненавистного ей человека, Янина устало направилась к маячившей невдалеке возвышенности, на которой колыхались на ветру русские стяги. Она шла со сладостным чувством свершенной мести в душе, удивляясь прихоти судьбы, которая позволила ей сполна расплатиться с негодяем Сангуем.

Взбираясь на косогор, Янина услышала голос молодого ратника, окликнувшего ее:

— Младень, из какого полка будешь?

Янина вздрогнула и обернулась на голос. От берега Непрядвы по этому же склону холма медленно взбирался гридень в залитой кровью кольчуге, с правой рукой, наскоро замотанной окровавленными тряпками. Воин шел, тяжело опираясь на короткое копье.

— А ты из какого полка, друже? — нарочито громко спросила Янина, двинувшись к дружиннику навстречу.

— Я из дозорного полка, — прозвучал ответ.

Подбежав к раненому воину, Янина схватила его за плечи.

— Ропша! Милый! — радостно вскричала Янина. — Наконец-то я разыскала тебя!

У юноши от изумления рот открылся сам собой. Он оступился и, наверное, упал бы, если бы Янина не поддержала его.

— Янка! Ты ли это?! — бурно возрадовался Ропша. — Очам не верю! Как ты здесь оказалась?!

— Шла сюда с полками от самой Коломны, так и оказалась, — молвила Янина, взирая на Ропшу влюбленными глазами. — Я же сумела из Сарая выбраться еще в начале лета. Брат Настасьи помог мне в этом. Подругу мою горемычную помнишь?

— Конечно, помню, — кивнул Ропша. — Она-то где сейчас?

— В Орде мыкается, бедняжка. — Янина тяжело вздохнула. — Не удалось нам с Прохором Настю из неволи вызволить. О том скорбеть я никогда не перестану.

Видя, что Ропша еле стоит на ногах, Янина помогла ему добраться до повозок обоза. Там она сама сняла с него доспехи, омыла и перевязала его раны. Раненых русичей было великое множество, поэтому Янина, вызвавшись помогать лекарям, очень скоро вымазалась по локоть в крови. Кто-то из раненых воинов сам добирался до обоза, но многих приносили на руках, чуть живых и истекающих кровью. Израненных бояр и дружинников складывали на траве рядом с покалеченными смердами из пешего ополчения и ремесленниками из городовых полков. Иные из раненых умирали, так и не дождавшись помощи лекарей, иные умирали уже после перевязки, потеряв слишком много крови.

Огромное количество смертей, выпавшее на долю русского войска в этот знаменательный день, все же не могло заслонить радость от одержанной победы над полчищами Золотой Орды. Русские пешцы оставались на поле битвы, подбирая своих раненых, отыскивая павших князей и воевод, складывая в большие груды валявшееся повсюду оружие поверженных врагов.

Конные русские полки ушли с поля Куликова, преследуя по пятам разбитую Мамаеву рать, которая стремительно откатывалась на юго-восток.

Глава четырнадцатая Сеча у Мамаева стана

Томительное ожидание началось для Настасьи с того момента, когда затих вдали топот ордынской конницы, ушедшей во главе с Мамаем и его эмирами на битву с русской ратью. Настасья сидела в юрте, завернувшись в покрывало, больше на ней не было никакой одежды. Татарки-служанки были возбуждены и веселы, нисколько не сомневаясь в победе ордынского войска. Они суетились у костра, готовя бешбармак в большом котле.

Служанки позволили Лейле смазать целебной мазью рубцы на теле Настасьи. Персиянка уложила Настасью на ложе и, осторожно втирая мазь в ее спину и плечи, шепотом молвила ей, как лучше всего им совершить побег.

— Собирая хворост у реки, Галима заметила мелководье, по которому можно уйти за реку и спрятаться там в густых зарослях, — сообщила Лейла своей русской подруге. — Таким образом, нам даже лошади не понадобятся, милая моя. Мы и пешком убежим и спрячемся! Одежду я тебе принесу.

— Когда бежим? — не поднимая головы, спросила Настасья.

— Я дам тебе знать, — сказала Лейла.

Персиянка удалилась, чтобы вымыть руки, но вскоре она вернулась с узелком в руках.

Настасья продолжала лежать ничком на постели, укрывшись тонким одеялом.

— Вот здесь одежда для тебя, — промолвила Лейла, засунув узелок под ложе. — Поспи немного, милая. Тебе нужно набраться сил. Служанки принялись за кумыс, скоро они захмелеют, и тогда мы ускользнем у них из-под носа.

Поцеловав Настасью, Лейла торопливо выбежала из юрты.

Сон обволакивал Настасью. Ее дремотному состоянию способствовало и то, что целебная мазь, впитываясь в ее тело, уменьшила боль от кровавых рубцов, оставленных плетью.

Настасья не знала, сколько времени она спала. Разбудила ее все та же Лейла.

— Слышишь? — тихо молвила персиянка, приблизив к лицу Настасьи свои большие миндалевидные очи с длинными ресницами. В этих колдовских очах светилась нескрываемая радость.

Настасья приподнялась на ложе, прислушавшись. За войлочной стенкой юрты были слышны горестные причитания татарок.

— Что случилось? — спросила Настасья.

— Нукеры Мамая привезли с поля битвы тело эмира Челубея, — ответила персиянка. — Это его оплакивают служанки Салджидая. Нукеры не скрывают того, что русичи сражаются очень храбро и не отступают перед натиском Мамаевых войск. У татар много убитых и раненых. Мамай двинул в сражение свои отборные тумены, но перелома в битве пока не наступило.

Настасья вытащила из-под ложа узелок с одеждой, развязала его, разбросав на постели его содержимое.

— Что будем делать? — промолвила она, поспешно натягивая на себя голубые шальвары с овальными разрезами на бедрах.

— Не знаю, — немного растерянно ответила Лейла. — Сейчас сбежать не удастся. Нукеры Мамая живо настигнут нас.

Настасья облачилась в розовую безрукавку, а сверху еще надела длинное сиреневое платье с короткими рукавами. Усевшись на постели, она примерила себе на ноги легкие замшевые чиры.

Входной полог резко распахнулся, и в юрту вбежала взволнованная Галима. Белое покрывало свалилось с ее головы на плечи, одна из штанин ее светло-зеленых шальвар была разорвана на колене.

Настасья и Лейла невольно вздрогнули при ее появлении.

— Салджидай в стане! — испуганно выпалила Галима. — С ним его воины. Все очень озлоблены! Русы разбили татар и гонят их теперь сюда.

Лейла и Настасья переглянулись и, не в силах сдержать своей бурной радости, крепко обнялись.

Галима выскочила из юрты, едва где-то неподалеку прозвучал раздраженный громкий голос Салджидая, который торопил кого-то увязывать походные тюки и сворачивать шатры.

Беготня и взволнованные голоса слуг доносились в юрту, где находились Лейла и Настасья. Они не смели выглянуть наружу, боясь попасться на глаза Салджидаю.

Однако тот, кого Лейла и Настасья так страшились, ввалился к ним сам в забрызганной кровью кольчуге, взлохмаченный и злой. Оглядев внутренность юрты своими пронзительными раскосыми глазами, Салджидай позвал служанок-татарок, велев им взять бурдюки и переметные сумы. Татарки прибежали в юрту, живо похватали все что нужно и столь же поспешно исчезли за дверным пологом.

Настасья и Лейла сидели рядышком, опустив очи и почти не дыша от страха.

Несколько долгих мгновений Салджидай взирал на невольниц, уперев руки в бока. Затем, не сказав ни слова, вышел из юрты.

Настасья и Лейла облегченно перевели было дух.

Но Салджидай вскоре вернулся, и не один, а со своим телохранителем Кочуном, страшным на вид из-за сабельного шрама, идущего наискось через все лицо. Кочун был длиннорук и кривоног, он был падок на вино и женщин. В нем не было жалости ни к кому, ему частенько поручали пытать рабов и пленников. Кочун с одинаковым безразличием мог заколоть овцу и убить человека. Салджидай нашел Кочуна в сарайской темнице, где он работал палачом.

— Видишь этих красоток, Кочун? — обратился Салджидай к бывшему палачу. — У нас не хватает лошадей, поэтому я не могу взять с собой всех своих невольниц. Этих двух я оставляю здесь. Но нельзя допустить, чтобы такие красавицы достались русам. Позаботься об этом, Кочун, когда насладишься их прелестями. И не задерживайся надолго, русы уже близко!

— О повелитель, с этим делом я управлюсь быстро! — хрипло проговорил Кочун, снимая с себя пояс с саблей. — И часа не пройдет, как я догоню твой отряд. Ты же знаешь, конь у меня резвый!

Едва Салджидай скрылся за дверным пологом, кривоногий Кочун проворно снял с себя кожаные штаны, пропахшие лошадиным потом, потом стянул через голову кольчугу и насквозь промокшую от пота рубаху. Он налил в неглубокий медный таз воды из походной фляги и, постанывая от наслаждения, принялся смывать с себя пот и грязь. Кочун фыркал и пыхтел, как боров, забравшийся в лужу.

Настасья повернула голову, встретившись глазами с побледневшей Лейлой. При этом она крепко стиснула руку персиянки своими пальцами, давая ей понять, что им нужно действовать, и немедленно, если они хотят выжить!

«Справимся ли мы с этим чудовищем?» — молчаливым взглядом спросила Лейла.

«Непременно справимся!» — таким же молчаливым взглядом ответила ей Настасья и кивком головы указала персиянке на саблю и кинжал, брошенные Кочуном на ковре посреди юрты.

Завершив омовение, Кочун наскоро обтерся подвернувшейся под руку тряпкой и, улыбаясь щербатым ртом, заковылял своими кривыми волосатыми ногами к постели, на которой сидели две нарядные, как куклы, юные невольницы.

— Не бойтесь, красавицы, — молвил Кочун, касаясь своими темными грубыми пальцами нежных девичьих щек и длинных кос. — Я не стану вас убивать. Я возьму вас себе. Я увезу вас на Волгу и с выгодой продам купцам. За вас, прелестницы, торговцы отсыплют мне немало серебра!

— А как же приказ твоего господина? — промолвила Настасья, смело взглянув в лицо нукера. — Салджидай не простит тебе твоего ослушания.

— Власть Мамая кончилась, — усмехнулся Кочун. — Ему уже не возвыситься после сегодняшнего поражения. Я больше не намерен служить сынку Мамая, этому трусливому ничтожеству! Я найду себе другого повелителя, более могущественного!

— А ты не глуп, батыр! — улыбнулась Лейла, коснувшись своими белыми точеными пальчиками мускулистого загорелого бедра нукера. — Я восхищаюсь тобой!

— А я благодарна тебе за твое великодушие! — сказала Настасья, поглаживая Кочуна по животу и как бы ненароком касаясь его покрытого густыми черными волосами мужского естества, в котором уже пробудилось желание соития. — Мы обе с радостью отдадимся тебе, храбрец. С кого из нас ты хочешь начать?

— Разденьтесь обе, так мне легче будет выбирать, — сказал Кочун, содрогаясь от переполняющей его похоти. — Вы обе как гурии! От вас не оторвать глаз!

Лейла и Настасья повиновались, но при этом они делали все так неторопливо, кокетливо поглядывая на грубоватого нукера, поводя плечами и улыбаясь ему, словно именно в раздевании обе находили некое особенное удовольствие. Обалдевший Кочун таращился на них, глупо улыбаясь и потирая рукой свою волосатую грудь. В конце концов он выбрал Лейлу, которая выглядела более соблазнительной рядом с исхлестанной плетью Настасьей.

Едва Кочун улегся на ложе и усадил персиянку на себя сверху, как в юрту вбежали два татарских воина. Они накричали на оторопевшего Кочуна, веля ему поскорее одеваться, хватать оружие и мчаться на битву с русами, которые вот-вот ворвутся в татарский стан. Воины удалились, а Кочун, ругаясь сквозь зубы, стал торопливо одеваться.

— Вы тоже одевайтесь! — бросил он двум рабыням. — Нам пора в путь!

Настасья и Лейла исполнили это повеление нукера с удивительной быстротой. Следуя за Кочуном, они вышли из юрты и оказались среди царящего вокруг хаоса. Татарские воины и обозные слуги, подгоняемые окриками и ударами плетей сотников и десятников, поспешно выстраивали из повозок оборонительный круг возле крайних шатров лагеря. Рабыни и служанки-татарки тоже трудились вовсю, снимая с возов тяжелые деревянные щиты-чапары и устанавливая их таким образом, чтобы они закрывали узкие проемы между повозками, образующими защитную стену вокруг стана.

Какой-то низкорослый сотник со злым лицом подскочил к Лейле и Настасье.

— Ну-ка, живо! Хватайте чапар! — заорал он. — Шевелитесь! Живо!..

Подталкиваемые в спину, девушки поспешили к возам с военным снаряжением. В прежние дни к ним никого не подпускали, здесь всегда стояла стража. Теперь же стражи не было, у повозок суетились погонщики, воины, служанки. Одни волокли чапары, другие снимали с возов связки копий и колчаны, полные стрел.

Лейла и Настасья приняли на руки дощатый чапар, который подали им сверху с повозки два воина, и понесли его, ухватив за края с двух сторон. Их обгоняли служанки и конюхи, тоже тащившие чапары. Женщины переносили чапары втроем-вчетвером, мужчины — по двое.

Установив чапар рядом с выстроенными сплошной стеной сотнями других чапаров, Настасья и Лейла не пошли за новым чапаром. Они забрались в одну из повозок, решив воспользоваться этой суматохой для осуществления побега. Спрятавшись за мешками с просом и курагой, девушки наблюдали за всем происходящим в татарском стане.

Они видели, как в лагерь примчался на взмыленном белом коне Мамай в сопровождении отряда всадников. Некогда грозный повелитель Золотой Орды теперь выглядел растерянным, на его узком желтом лице менялись, как в калейдоскопе, все оттенки полнейшего отчаяния и самой неистовой злобы. Мамай орал на своих эмиров и мурз, приказывая им собрать воинов, конных и пеших, чтобы дать бой русичам возле стана.

— Нужно вырвать победу у русов! У нас еще достаточно войск для этого! — вопил Мамай, крутясь на своем скакуне возле своего роскошного шатра. — Где Тулубей и Ахиджук? Я видел, как они помчались сюда. Я кричал им, но они — эти трусливые собаки! — не остановились. Их нужно найти и обезглавить. Немедленно! Где Хаджибей? Где Ахмет? Куда все подевались?!. Где мой сын?..

Услышав, что Салджидай и многие его эмиры бежали, Мамай просто зашелся от бешенства.

— Трусы! Мерзавцы! Изменники! — свирепые вопли Мамая привлекали к нему внимание всех, кто находился поблизости. — Я доберусь до них! Я уничтожу этих негодяев! Эй, Коверга, поручаю тебе оборону нашего стана. Я догоню своего сына и прочих трусов и приведу их сюда! Бейся храбро, Коверга! Русы измотаны трудной битвой, сломить их будет не трудно. Держись до моего возвращения!

Нахлестывая коня, Мамай помчался галопом мимо шатров и повозок в голубую степную даль, алый плащ развевался у него за спиной подобно крыльям. Свита Мамая поскакала за ним.

Если бы Мамай оглянулся, то он увидел бы, что многие его военачальники, собиравшиеся во всеоружии встретить русов возле стана, видя бегство своего повелителя, уже не горят решимостью сражаться. Эмиры и беки садились на коней и спешили вдогонку за Мамаем, от них не отставали их воины и слуги. Кому не доставалось коня, тот бежал из стана бегом, и таких беглецов было не меньше, чем удирающих в степь конников.

Со стороны Красного холма к ордынскому стану прихлынула русская конница, обтекая его с двух сторон. Эмир Коверга и несколько кипчакских беков вывели против русичей около двух тысяч всадников. Сражение, развернувшееся в ковылях вокруг татарского лагеря, стало последним всплеском храбрости ордынцев в этот день. Русские дружинники быстро сломили сопротивление татар. Эмир Коверга пал в числе первых.

Поток бегущих татар покрыл равнину, укрытую тенью надвигающихся сумерек. Рассеявшиеся полчища Мамая преследовал другой поток — отряды русских князей, которые с беспощадной свирепостью истребляли своего извечного врага, используя его же тактику поголовного уничтожения.

* * *

Настасья и Лейла выбрались из повозки и побежали в степь из опустевшего стана. Настасья видела вдалеке русские шлемы и щиты, поэтому просто не могла остановиться, ноги сами несли ее туда, где еще гремели мечи о сабли, где ордынцы еще отбивались, окруженные русичами. Лейла следовала за Настасьей, поскольку боялась остаться одна.

Не пробежав и трехсот шагов, девушки внезапно наткнулись на двух воинов, катавшихся в густой траве. Это были татарин и русич, сцепившиеся в смертельной схватке. У татарина в руке сверкал длинный кинжал, русич пытался поразить своего врага острым засапожным ножом.

Неподалеку на степном просторе бродили два коня.

Лейла и Настасья замерли на месте. Они сразу узнали кривоногого бритоголового Кочуна, который, оскалив кривые зубы, пытался вырвать нож из руки русича и одновременно старался воткнуть острие своего кинжала противнику в горло. Русич вовремя перехватил руку ордынца, но длинный вражеский кинжал все же оцарапал ему щеку.

Настасья первая вышла из оцепенения. Подскочив сзади к Кочуну, она схватила его обеими руками за уши с такой силой, что ордынец невольно вскрикнул от боли. Кочун всего на миг ослабил свою хватку, но этого хватило ловкому русичу, который всадил нож татарину в сердце. Кочун мгновенно испустил дух.

Русич сбросил с себя бездыханное тело врага и вскочил на ноги. Это был юноша лет двадцати, безусый и румяный, со спутанными, взмокшими от пота русыми волосами. На нем была длинная кольчуга с металлическими продолговатыми пластинами на груди и плечах, под кольчугой виднелась белая льняная рубаха с длинными рукавами.

Глянув юноше в лицо, Настасья вздрогнула, прижав руки к груди.

— Прошка? — изумленно пролепетала она. В следующий миг глаза ее наполнились слезами, и она уже громче воскликнула: — Проша! Братец мой!

Лейла удивленно взирала на то, как внезапно обретшие друг друга брат и сестра обнимаются и целуются, забыв обо всем на свете. Персиянка впервые видела Настасью такой счастливой! Не понимая ни слова по-русски, Лейла тем не менее была восхищена звучанием этого чуждого ей наречия, которое изливалось из уст улыбающейся сквозь слезы Настасьи. Лейла не отрывала глаз от Настасьиного брата, восхищенная его мужественной красотой.

В голове у персиянки вертелись немного смятенные, но подходящие для сего момента мысли.

«Как замечательно, что на свете есть народ, способный победить ненавистную Золотую Орду! — думала Лейла. — Как хорошо, что народ этот — русы! Теперь с помощью Настжай и ее брата я смогу вернуться в Персию!»

Глава пятнадцатая Живые и павшие

Среди раненых ратников Янина отыскала и своего брата Свиряту, которому вражеское копье сломало два ребра, а татарская сабля рассекла ему ухо. Свирята после всех ужасов тяжелейшего побоища был немного не в себе. Он молчал, не желая ни есть, ни пить. Янина оставила Свиряту в покое, радуясь в душе, что Господь сберег его среди стольких опасностей, грозивших ему в течение дня.

Когда лекари отпустили Янину для короткого отдыха, она пришла в палатку, где отлеживался раненый Ропша. Перед этим Янина искупалась в реке, смыв с себя пот и кровь. Разговаривая с Ропшей, Янина вытирала рушником свои намокшие длинные волосы.

— Представляешь, перевязывала раненую голову одному гридню и спросила, как его зовут, — с улыбкой молвила Янина. — Имя у него оказалось чудное, как и у тебя. Этот гридень даже лицом на тебя чем-то похож.

— Как же его зовут? — насторожился Ропша, приподнявшись на локте.

— А зовут его Нелюб, — ответила Янина, встряхнув распущенными волосами. — Нелюб Обрятович. В дружине серпуховского князя он состоит. Ты что на меня так уставился? — Янина взглянула на Ропшу. — Иль тебе знаком этот гридень?

— Не просто знаком, это брат мой! — волнуясь, ответил Ропша. — Давно мы с ним в разлуке. Где он? Где вы расстались с ним, Янка?

— Лежи спокойно, не вздумай вставать! — строго промолвила Янина, опустившись на колени рядом с Ропшей. — Я сама приведу Нелюба к тебе. Сегодня же вечером и приведу. Чудно все это! Обычно беда людей разлучает, а вас, наоборот, свела.

Владимир Андреевич, как ни увлекал его вместе со всеми пыл преследования разбитого врага, заставил себя остановить коня на вершине Красного холма. Иная забота терзала его, вызывая тревогу и омрачая радость от одержанной победы. Среди уцелевших в сече князей и воевод не было Великого князя.

Бросив клич среди воинов, чтобы все искали на побоище Дмитрия Ивановича, Владимир Андреевич вернулся на поле Куликово, все неровности которого, усеянные телами павших, уже слегка скрадывались в своих очертаниях наступающими сумерками.

«Нужно найти брата моего еще до ночи, — говорил Владимир Андреевич ратникам и воеводам. — Ежели он тяжко ранен и истекает кровью, то непростительно будет не отыскать его сейчас и утром обнаружить бездыханным».

Поиски начались с того места, где в начале битвы стоял сторожевой полк, первым принявший на себя удар ордынской рати. Воинов из этого полка уцелело очень мало, а возглавлявшие его князья и воеводы полегли все как один. Не один час ушел на то, чтобы разобрать завалы из мертвых тел на месте яростной сечи, в которой погибла половина передового полка, и на пути отступления уцелевших ратников к основным русским силам. Тело Великого князя там не было найдено.

«Значит, не погиб мой брат в начале сражения, — возрадовался Владимир Андреевич. — Выходит, сумел пробиться к стоящим в глубине поля полкам. Нужно искать его повсюду! Значит, есть надежда найти его живым!»

В одном месте нашли мертвого русского витязя в золоченых доспехах Великого князя московского. Но это был Михаил Бренк. Ратники, не видевшие Дмитрия Ивановича в лицо, поначалу решили, что нашли тело Великого князя, и пребывали в глубокой скорби. Осознав свою ошибку, воины проявили бурную радость, приложив новые усилия для поисков Дмитрия Ивановича.

В этих поисках принимал участие и Нелюб, из-за своей раны отставший от серпуховской дружины, участвовавшей в преследовании разбитых татар. Осматривая мертвецов там, где стоял в сече полк левой руки, Нелюб нашел тело воина, внешним обликом очень похожего на Великого князя. Но оказалось, что Нелюб принял за Дмитрия Ивановича старшего из белозерских князей, Федора Романовича, сложившего голову в момент самого сильного натиска татар на левый русский фланг.

В это время на противоположном конце Куликова поля спешились с коней на опушке леса юный гридень и две девицы в восточных одеяниях. Это были Прохор и Настасья с Лейлой. Они тоже приняли посильное участие в поисках Великого князя, осмотрев на побоище не одну сотню мертвых тел. Вид многих тысяч залитых кровью трупов, иных даже изрубленных на куски, в конце концов довел обеих спутниц Прохора до состояния сильнейшей дурноты. Вот почему Прохор посадил девушек на коня, сам сел на другого и отправился к той окраине Куликова поля, где убитых лежало гораздо меньше, так как напор ордынцев в этом месте быстро пошел на убыль после того отпора, какой им оказал полк правой руки. В том была заслуга братьев Ольгердовичей, мужей, опытнейших в ратном деле.

Бродя среди деревьев, Прохор увидел молодую свежесрубленную березу, а рядом ратника, неподвижно лежащего на траве, почти полностью скрытого ветками березы. Создавалось ощущение, что кто-то помог этому воину добрести сюда, а потом подрубил дерево, чтобы оно своей листвой прикрыло раненого от чужих глаз.

Прохор отодвинул ветви и наклонился над человеком в иссеченном саблями панцире. В следующий миг раздался его радостный голос:

— Настасья, сюда! Скорее! Я нашел Великого князя! Он жив!

Настасья и Лейла подбежали к Прохору, который уже привел раненого в чувство.

— Останетесь с князем, — сказал Прохор девушкам, — а я поскачу за людьми и повозкой. Нужно поскорее перевезти его в наш стан. Лекари ему нужны!

Прохор умчался, нещадно погоняя коня.

Лейла и Настасья сидели подле раненого, которого Прохор уложил на подстилку из наскоро поломанных березовых веток. Глаза Великого князя были закрыты, но веки его слегка подергивались. Он был весь забрызган кровью, отчего казалось, что на нем нет живого места.

— Это Великий князь? — обратилась Лейла к Настасье. — Но почему он в одежде простого воина?

— Не знаю, — ответила Настасья.

— Может, твой брат ошибся? — Лейла посмотрела в глаза Настасье.

— Проша не мог ошибиться, — сказала Настасья. — Он встречался с Великим князем лицом к лицу.

Услышав у себя над ухом татарскую речь, Дмитрий Иванович открыл глаза. Обе девушки сразу примолкли.

— А я уж подумал, что татары меня в плен взяли, — негромко промолвил Великий князь, с трудом разлепив запекшиеся губы. — Кто вы, красавицы? Откуда вы здесь?

Настасья мягко взяла раненого князя за руку и заговорила с ним по-русски:

— Мы бывшие невольницы ордынские, княже. Меня Настасьей кличут, я из-под Серпухова родом. А это — Лейла, моя подруга. Она персиянка. С Мамаевой ордой мы сюда прибыли. Нету больше Мамаева воинства, разбито оно в пух и прах русскими полками! Победа, княже! — Настасья улыбнулась и сильнее стиснула большую руку Великого князя. — Великая победа! Мамай еле ноги унес! А татарами порубленными вся степь завалена до самого Красного холма!

— Лицо мне твое знакомо, девица, — прошептал Дмитрий Иванович, не спуская глаз с Настасьи.

— Неудивительно, княже. — Настасья вновь улыбнулась. — Прохор, брат мой, в дружине твоей служит, а мы с ним вельми похожи.

— Брат твой услугу оказал мне большую, — чуть громче произнес Дмитрий Иванович, собравшись с силами. — Он в Орде побывал, тебя там разыскивая, и как узнал о сборах Мамая для похода на Москву, так с предупреждением ко мне поспешил. Храбрый у тебя брат, девица.

— Проша уже поведал мне о том, что долго искал меня в Сарае, — сказала Настасья. — Пусть не нашел он меня, зато высмотрел злые происки Мамаевы и на Русь об этом сообщил. Значит, не напрасны были его мытарства на чужбине.

Вместе с Прохором в лесок над речкой Нижний Дубяк привалила целая толпа дружинников и бояр, был среди них и Владимир Андреевич, который едва не прослезился, увидев брата живым.

— Здравствуй, брате! Узнаешь ли меня? — проговорил Владимир Андреевич, упав на колени пред распростертым Великим князем. — С радостью я к тебе: наша победа! Враг разбит и рассеян! Слышишь ли?

— Слышу, брат! — отозвался слабым голосом Дмитрий Иванович. — Значит, не напрасны были наши воинские сборы и труды ратные здесь, на поле Куликовом.

— Несите Великого князя к повозке, — повелел Владимир Андреевич своим гридням. Он повернулся к Прохору и добавил: — А тебе, младень, я отсыплю злата-серебра за то, что ты нашел до темноты брата моего. Живым и богатым домой вернешься!

Прохор в знак благодарности отвесил Владимиру Андреевичу низкий поклон.

Над Куликовым полем бледнел, угасая, последний отблеск уходящего дня.

Русское войско разбило стан на берегу реки Непрядвы и близ села Рождествено-Монастырщина. В душных сумерках среди шатров звучали громкие стоны покалеченных ратников, которых продолжали выносить сотнями с поля битвы, укладывая рядами на траве, поскольку в палатках уже не было места.

Когда Прохор и две его спутницы пришли в лагерь у Непрядвы, они не знали, где отыскать свободное место для себя. В шатрах и между шатрами лежали вповалку ратники, покрытые ранами и просто обессилевшие после тяжелейшего сражения. Наконец Прохору удалось примостить сестру и персиянку возле костра, над которым висел большой котел с каким-то булькающим варевом. Вокруг стреляющего искрами пламени сидели и полулежали ратники уже без кольчуг и шлемов, из разных сотен и полков.

При виде двух девушек в татарских одеждах посыпались остроты, направленные в Прохора.

— Ну, младень, ты и хват! — молвил широкоплечий смерд с рыжей бородой. — Через такую сечу прошел и ни царапины не получил! Мало того, раньше князей и бояр в стан татарский проник и выбрал себе рабынь покрасивее!

— Сестра это моя, — возразил рыжебородому Прохор, коснувшись рукой плеча Настасьи. — Погляди на нее, она же славянка. В неволе у татар она была, потому и одета не по-нашему.

— Ну, конечно, сестра! О чем речь! — усмехнулся рыжебородый, подмигнув соседу, крепышу в овчинной накидке. — И другая девица тоже, по-видимому, сестра твоя, младень. Глянь-ка, как вы с ней похожи! — рыжебородый кивнул на смутившуюся Лейлу.

Вокруг костра зазвучал дружный хохот.

— Что-то сестра твоя черноокая совсем по-русски не разумеет, младень! — со смехом воскликнул воин с перевязанной рукой, услышав, как персиянка негромко о чем-то переговаривается с Настасьей. — Не иначе она все слова русские перезабыла в неволе.

Эта реплика потонула в новом взрыве смеха.

Узнав, что персиянку зовут Лейла, кто-то из ратников тут же подковырнул Прохора:

— Что и говорить, брат, настоящее славянское имя. Она и выглядит как славянка! Поставь ее рядом с любой девицей из нашей деревни, ну просто не отличить будет!

И опять у костра грянул громкий хохот.

Потеряв терпение, Прохор схватил Настасью и Лейлу за руки и потащил за собой подальше от этого костра, от летящих ему вслед насмешек. Он решил увести девушек в село, до которого было около версты, и устроить их на ночлег в какой-нибудь избе.

Не пройдя и полусотни шагов, Прохор столкнулся лицом к лицу с Яниной, которая вынырнула из-за холщовой палатки со скаткой тонкой материи в руке.

— Прошка! — радостно воскликнула Янина. — Живой-здоровый! Вот удача-то!

— Я ведь не один, — улыбнулся Прохор. — Погляди, кого я нашел в стане татарском! — Он несильным рывком вытолкнул приотставшую сзади сестру так, что та оказалась впереди него.

Увидев перед собой Настасью, Янина от неожиданности выронила из рук рулон перевязочной ткани. На какой-то миг она остолбенела. В таком же положении пребывала и Настасья долгих несколько секунд. Затем слезы радости хлынули у обеих из глаз. Они рванулись друг к другу и соединились в крепком объятии.

Выплакав первые неудержимые слезы, Янина и Настасья принялись делиться пережитым, теперь уже смеясь от переполняющего их счастья. Судьба так внезапно разлучила их в Сарае и ныне столь же внезапно вновь свела вместе! Да еще в такой знаменательный день!

— Янка, нашла ли ты Ропшу, как хотела? — спросила Настасья.

— Конечно, нашла! — улыбнулась Янина. — Здесь он, сокол мой. Лежит раненый в палатке. У него, оказывается, есть старший брат, Нелюбом его кличут. Не виделись они давно, а тут на поле Куликовом им посчастливилось свидеться благодаря мне. — Янина позволила себе горделивую ухмылку. — Сидят сейчас оба в палатке, никак наговориться не могут! Вы-то куда идете?

— В село идем, — ответил Прохор. — Ночлег искать.

— Так я с вами пойду, — сказала Янина, подобрав с земли скатку льняной ткани. — Токмо к лекарю Порфирию забегу, отдам ему вот это.

Сверкнув белозубой улыбкой, Янина припустила бегом между рядами шатров. Настасья глядела ей вслед, не в силах унять волнение в своей груди. В мужской рубахе и портах Янина смахивала на юношу с тонкой талией и широкими бедрами, и только длинные русые косы выдавали ее женскую сущность.

Восемь дней стояли русские полки на поле Куликовом, собирая своих павших и предавая их земле. Место для погребения выбрали близ села Рождествено-Монастырщина. Скрипели по полю телеги: порожние — туда и тяжело нагруженные — обратно. С утра до ночи свозили к могильным ямам страшный урожай смерти.

В дубравах звучали секиры. Некоторых из павших было решено довезти до дому. Для них вырубались дубовые колоды, внутри которых выдалбливались вместилища для бездыханного тела. В первую очередь в такие погребальные колоды уложили прах братьев-иноков Пересвета и Осляби, которые оба погибли в самом начале сражения, пребывая под знаменами сторожевого полка. Затем такой же чести удостоились бояре, павшие в рядах большого полка: Михаил Бренк, Микула Вельяминов и Волуй Окатьевич. Собрали в дорогу до отчего края также прах белозерских князей Федора Романовича и сына его Ивана. Оба возглавляли полк левой руки. Приготовлены были колоды и для тарусского князя Ивана Константиновича, для князей друцких Дмитрия и Владимира Александровичей, которые стояли во главе передового полка и первыми сложили свои головы под натиском татар.

Вместе с ними Дмитрий Иванович повелел отправить домой прах воевод дозорных отрядов Василия Тупика и Семена Мелика, выманивших полчища Мамая на Куликово поле и погибших в передовом полку. Не забыл Великий князь и про доблестного воеводу Андрея Серкизова, возглавлявшего резервный полк и павшего на левом фланге в момент преобладающего наступления ордынцев.

В сентябре 1380 года в Москву с Куликова поля было привезено множество деревянных колод с телами павших воинов, не только князей и бояр. Все эти колоды были захоронены в конце Варьской улицы, в местечке под названием Кулишки, и над сей братской могилой был поставлен деревянный обетный храм. Каменная церковь, возведенная позже на месте первоначальной бревенчатой, стоит и поныне на площади, которая теперь носит имя Ногина.

Content

Виктор Петрович Поротников
Куликовская битва

Часть I

Глава первая. Вор и блудница

Глава вторая Прохор, сын кузнеца

Глава третья Настасья

Глава четвертая Эмир Бетсабула

Глава пятая Мамай

Глава шестая Мухаммед-Булак

Глава седьмая Исабек

Глава восьмая В ханском дворце

Глава девятая Неожиданная встреча

Глава десятая Ропша

Глава одиннадцатая Фряги

Глава двенадцатая Сужан

Глава тринадцатая Янка

Часть II

Глава первая Князь Дмитрий Иванович

Глава вторая Послы Мамая

Глава третья Сбор полков

Глава четвертая Боярин Василий Тупик

Глава пятая В стане Мамая

Глава шестая Донская переправа

Глава седьмая Туманный рассвет

Глава восьмая Сеча на Красном холме

Глава девятая Салджидай

Глава десятая Эмир Челубей

Глава одиннадцатая Отступление Сторожевого полка

Глава двенадцатая «Кровь лилась, как вода…»

Глава тринадцатая Удар Засадного полка

Глава четырнадцатая Сеча у Мамаева стана

Глава пятнадцатая Живые и павшие