Елена Арсеньева

Русская лилия

Встал в хоровод — придется танцевать.

Греческая пословица

Пролог

Море… Море синее, атласное, а пена от колес парохода — белоснежный каскад. Как может синева оборачиваться белизной? Как может небесная лазурь сменяться темнотой? Чудеса… День постепенно уплывает, как пенный след, и настает ночь. Ах, что за ночь! Небосвод в лунном серебре, но звезды поодаль от луны горят так ярко, словно за каждой стоит ангел и раздувает ее светлый пламень. Вода отливает фосфорическим блеском, и колесный след, белый днем, теперь кажется огненным. Воздух пронизан теплой влажностью. Ольга сидит и сидит на палубе, каждую минуту ожидая, что появится Эдит и начнет ворчать: мол, она слишком задерживается здесь, а ведь ночью может похолодать. И в самом деле холодает, причем с каждой минутой все сильнее. Ольга уже почти с нетерпением ждет, когда придет Эдит и прикажет идти в каюту. Но она почему-то не приходит. Ольга хочет подняться сама, но чувствует, что тело оцепенело и налилось странной тяжестью. Она не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Опускаются ресницы, которые тоже чудятся каменно-тяжелыми, и Ольга вдруг ощущает, что постепенно превращается в камень. Точно в такую же белую мраморную нимфу, которая стоит в ее саду среди апельсинных деревьев. О, она прекрасна, но она неподвижна! У нее закрыты глаза. Она ничего не видит. Она спит вечным сном… Может быть, это девушка, заколдованная волшебником? И Ольга вдруг осознает, что если она сейчас, сию минуту, не откроет глаза, то обратится в статую, которую тоже поставят в каком-нибудь саду.

Но она не хочет! Не хочет!

Она напрягает силы и открывает глаза, но с изумлением обнаруживает, что больше не сидит на палубе в шезлонге, а лежит на чем-то твердом и холодном. Над ней сомкнулись неровные каменные своды… Медленно возвращается память и осознание того, что она не в прекрасном море — она в пещере. В той самой пещере! И она здесь не одна…

— Ну что, очнулась эта гинэкэ?[1]

Внезапно раздавшийся голос показался Ольге оглушительным. Под сводами раскатилось эхо. Все они, несчастные узники, проведшие здесь почти сутки, уже привыкли говорить только шепотом. Они натерпелись страхов, всех неотступно донимали мысли о безнадежности их участи и скором приходе неминуемой мученической смерти, поэтому громкое, пугающе громкое эхо заставляло мужчин вздрагивать, а женщин заливаться истерическими слезами. А этот человек, который спрашивает, очнулась ли Ольга, ничего не боится, раскаты эха ему нипочем. Голос у него грубый, нет в нем ни капли сочувствия. Конечно, это один из их похитителей и стражей, один из убийц несчастного Маккинли.

— Что вам нужно? О чем вы спрашиваете? — послышался дрожащий женский голос.

Это бедняжка Эдит Дженкинс, ее бывшая гувернантка… Ну да, она же не понимает по-гречески! Когда Ольга посвящала все свободное время на пароходе изучению языка своей новой родины, Эдит только ужасалась, изредка заглядывая в учебник и пытаясь прочесть греческие слова: эстиа — очаг, дакри — слеза, дэндро — дерево, дилина — сумерки, кала нэа — хорошие новости, агапи — любовь… Родным языком Эдит был английский, также она превосходно говорила по-французски и по-немецки, но греческий почему-то пугал ее. Наверное, думала Ольга, мисс Дженкинс уже не раз пожалела, что согласилась сопровождать свою воспитанницу в эту далекую, странную, обильно политую кровью, измученную, полунищую страну с легендарным, волшебным прошлым.

— Я спрашиваю, эта женщина уже очнулась? — повторил человек по-немецки.

Ольгу, помнится, с первой минуты на греческой земле поразило, как много ее жителей говорят по-немецки. Ну, это понятно, ведь прежний король и королева были немцы. А теперешний — датчанин. Что же, теперь все греки станут датский учить? Или русский — родной язык их королевы? Хотя очень может быть, что русской королевы они лишатся с минуты на минуту… И королевы, и наследника престола… Ольга вздрогнула от этой ужасной мысли и беспомощно повела глазами.

Вокруг, как и прежде, царил полумрак. От входа сквозил вечерний полусвет, но и его заслоняла фигура высокого, осанистого мужчины. Лица его было не разглядеть, но Ольге, лежавшей на земле, он показался почти великаном.

— Ах, — радостно воскликнула Эдит, хватая Ольгу за руку. — Моя дорогая девочка! Я уже стала бояться, что вы умираете!

— Женщины живучи, как кошки, — холодно проговорил незнакомец на сей раз по-английски. Он оказался не таким уж диким горцем, как можно было подумать, слушая его грубый голос или глядя на его меховой плащ.

— Когда вы нас отпустите? — Ольга попыталась сесть (лежать перед этим мужчиной было унизительно и страшно… у него в глазах мелькнуло такое выражение… похоть или ненависть, она не поняла, но и то и другое было одинаково пугающим).

— Я уже говорил вам. Разве вы не помните? Об этом мы и вели речь, когда вы лишились чувств. Я отпущу вас, когда ваш муж придет забрать свою жену, не раньше. Вы мне не нужны. Мне нужен ваш муж. И пока он не явится за вами, я буду убивать ваших спутников, отправляя ему их головы. Одна уже переброшена через ограду его сада с письмом в зубах. Завтра он получит другую… Я, правда, еще не решил, будет это снова мужская или на сей раз женская голова. Здесь, кроме вас, три женщины и двое мужчин. У вас в запасе пять дней жизни. У ваших спутников — гораздо меньше. Но до завтра доживете все, обещаю.

Ольга заледенела от этой чудовищной речи, произнесенной с циничным безразличием. Тишина стояла в пещере невероятная, слышались только тяжелое дыхание Эдит и всхлипывания в том углу, где сидели англичане.

— Что за нелепость… Если вам нужен этот мужчина, чего ради вы похитили его жену, а вместе с ней ни в чем не повинных посторонних людей? Почему не схватить его самого? Зачем вы разыгрываете этот чудовищный спектакль? — Ольга узнала рыжего мужчину по фамилии Брикстер.

Массивная фигура с непостижимым проворством метнулась на голос. Мощная ручища схватила беднягу за горло:

— Помалкивай, англос[2]. Еще одно слово о тэатро[3] — и я не стану ждать утра, клянусь Агиагеоргисом[4]!

Я знаю, что англосы необычайно умны. Но ты… О, какой ты глупец! Неужели ты до сих пор не знаешь, чью жену мы увезли вместе со всеми вами?!

— Н-нет… — прохрипел Брикстер, тщетно пытаясь разнять пальцы, сжимавшие его горло. — Отпустите… Вы меня задушите!

— И верно… — Горец ослабил хватку. — Душить я тебя не стану. Нет никакого удовольствия рубить голову мертвецу.

Брикстер заплакал навзрыд; его стенания подхватили другие пленники. Слезы Эдит падали на руки Ольги. Она снова закрыла глаза, отчаянно жалея, что очнулась, и мечтая скрыться под покрывалом беспамятства. Увидеть бы снова море… Хотя бы во сне…

— Вы меня и моих соратников считаете убийцами и злодеями, — сказал горец. — Нам не привыкать. Турки нас считали такими же, потом Каподистрия, продавшийся с потрохами русским, потом германцы, которые пришли с королем Оттоном… Где они теперь? Турки изгнаны, Каподистрия давно убит, Оттон бежал. А мы, маниаты[5], сулиоты[6], клефты[7], акриты[8], мы остались. Это наша страна, и не какому-то навязанному нам датскому мальчишке указывать нам, как жить. Он нам не нужен! Он должен умереть. Конечно, я был бы счастлив встретиться с ним лицом к лицу и сначала воткнуть ему в живот кинжал, а потом разнести пулей череп, как поступили с Каподистрией мои родственники, заплатившие за это жизнью. Но я еще необходим своей стране, я еще послужу ей во благо, а посмертная слава мне не нужна. Поэтому я подожду, пока Георг сам придет за женой.

— Георг? — сквозь всхлипывания выговорил Брикстер. — Датский мальчишка? Но ведь Георгом зовут вашего короля, и он родом из Дании… Помилуй меня Бог, о ком вы говорите? Не о короле, надеюсь?!

— О нем самом, — усмехнулся горец.

— Неужели эта леди…

— Она его русская жена.

— Королева Ольга? — раздался общий изумленный крик, и Ольга, открыв глаза, поймала печальный взгляд Эдит.

— Погодите, сэр, да нет, не может быть… — быстро заговорил Брикстер. — Я живу на свете сорок лет, а ни разу не видел нашу британскую королеву Викторию. Она обитает в своих дворцах. Я не могу представить, чтобы королева на ночь глядя отправилась на прогулку по Лондону в компании случайных знакомых! А эта леди именно так и поступила — пошла гулять по Афинам. Бросьте, это опять спекта… Простите, я не хотел! Я просто изумлен, как и мои спутники. Мы помним, как познакомились с этой леди на улице в Стамбуле, в Чукурджуме, как сговорились встретиться в Акрополе и погулять по нему на закате солнца… Но кто бы мог подумать!

— Двадцать греческих женщин не так болтливы, как ты один, англос, — презрительно прервал его горец. — Замолчи и дай отдохнуть госпоже. Берегите себя, ваше величество. Еды и воды будет вволю. Мне нужно, чтобы вы были живы и здоровы к тому времени, когда ваш супруг придет отдать свою жизнь в обмен на вашу. Или к тому времени, когда я пошлю ему голову, срубленную с вашего еще трепещущего тела. Вы меня поняли? О, диаболокос, она опять лишилась сознания!

Эти слова донеслись до Ольги сквозь блаженную, спасительную тьму беспамятства, в которое она вновь погрузилась почти с наслаждением.

За несколько лет до описываемых событий

Принц вошел во дворец первым. Тишина стояла полная, и только эхо шагов разнеслось по комнатам, как если бы оттуда кто-то ринулся его встречать. Например, придворные, заждавшиеся нового повелителя. Или прежний король со своей королевой и всем двором…

Но этого быть не могло. Король Оттон, обиженный на страну, которой он отдал лучшие годы жизни, отсиживается сейчас в Баварии. Королева Амалия, проклинаемая народом за то, что не подарила королю наследника и осталась чужой своим подданным, разделяет его изгнание. Их придворные разбежались по домам, опасаясь гонений от нового монарха за преданность прежнему, но в то же время надеясь, что он не сможет без них обойтись и рано или поздно призовет на службу.

Возможно, и призовет. Принц вполне отдавал себе отчет, что больше не сможет видеть вокруг знакомые по отцовскому дворцу и прежней жизни лица: светлоглазые, белокожие, обрамленные светлыми волосами. Теперь его станут окружать другие люди: смуглые, черноволосые, их темные глаза будут смотреть недоверчиво, недоброжелательно, может быть, враждебно. И только в его власти обратить эти чувства в преданность, уважение, любовь.

Однако он что-то застрял на пороге своего нового дома! Надо же наконец пройти этот просторный, гулкий, пустой вестибюль. Главное, чтобы никто не понял, что его одолела робость. Всю жизнь принц больше всего опасался, чтобы окружающие не подумали, что он чего-то боится. Из-за этого было наделано великое множество молодых глупостей, о которых теперь так приятно вспоминать. Его унылое прошлое младшего сына датского короля теперь казалось таким милым, спокойным…

По пути сюда принц учил язык своей новой страны, а заодно пословицы и песни. Он вообще любил народную речь. Как счастлив он был, узнав, что станет королем! Как страшно ему теперь! Его соотечественники сказали бы: «С берега море красиво, а с моря берег красив». А греки, наверное, выразились бы так: «Одни о бороде мечтают, другие, у кого есть борода, на нее плюют». Словом, не ценил он того, что имел. Успеет ли оценить то, что получит?

Принц обернулся к замершей на ступеньках дворца немногочисленной свите:

— Ну что, господа, мне нравится простор моего нового дворца. Насколько я понимаю, в Греции не принято загромождать комнаты мебелью.

На самом деле дворец показался ему крайне нелепым. А уж эти пустые покои… Но он был сыном короля и знал, что правда — это последнее, что стоит повелителю говорить своим подданным.

Вперед выступил человек в меховом плаще. Плащ отчаянно пах старым козлом. В первую минуту встречи принц едва сдержался, чтобы не зажать нос. Однако потом притерпелся. Как его, этого господина? Мавродис? Маврокидис? Маврокиди?.. Нет, не вспомнить. Самое ужасное — это фамилии греков… Имена-то легкие, с этими именами мы рождаемся и умираем: их через одного зовут Аполлон, или Сократ, или Диоген, или Адонис, или Гектор, на худой конец Петр, или Александр, или Георгий… А вот повторить фамилии невозможно с первого раза. Впрочем, принц тут же подумал, что его полное имя — Кристиан Вильгельм Фердинанд Адольф Георг Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургский — ни один грек не запомнит никогда в жизни. И ему стало смешно.

— Вы что-то хотите сказать, друг мой? — Принц с улыбкой взглянул на провожатого.

Встречающие говорили с ним по-немецки, он отвечал так же, но последние слова произнес по-гречески — мои кафэ, — и в свете невероятно яркой, огромной, воистину сказочной луны все увидели, что суровое, со сросшимися бровями лицо грека расплылось в довольной улыбке:

— Ваше величество…

Принц вздохнул. Он еще не был коронован и даже сам себя мысленно не называл королем. Церемония назначена на завтра. Но для этих людей, жаждавших спокойного развития страны, людей, уставших от войн и неурядиц, решение трех стран, от которых зависела сейчас судьба Греции, — Великобритании, Германии и России — посадить на греческий престол датского принца было равнозначно коронации. Поэтому он уже перестал смущаться, когда к нему обращались «ваше величество», хотя буквально сдергивать с лица стыдливую улыбку все еще приходилось.

— Слушаю вас, кирие, сударь. — Еще одно слово, которым приятно щегольнуть.

— Ваше величество, вся обстановка дворца после отъезда короля Оттона… пропала. Вашему величеству известно, что в стране некоторое время властвовала смута. Люди думали больше о сохранении государственности, чем о чьем-то имуществе… Вы должны понять…

— Фусика, — вежливо сказал принц. — Конечно.

Он и в самом деле понимал. После того безвластия, которое царило в стране, откуда не столь давно, немногим более четверти века назад, были изгнаны поработители-турки, четыреста лет терзавшие Грецию, трудно было думать о законах. По сути дела, клефтами — партизанами, убивавшими и грабившими турок, — были не только те, кто так звался. Клефтами в глубине души были все греки, даже те, кто приобрел подобие европейского лоска. Ни братьям Александру и Дмитрию Ипсиланти, возглавившим освободительную войну, ни первому правителю свободной Греции, русскому министру и греку по происхождению Иоаннису Каподистрии, ни баварскому королю Оттону, ни временно сменившему его переходному правительству так и не удалось смирить одержимости греков Мэгалэ Идеа, Великой Идеей Великой Греции, и решимости добиваться ее осуществления любыми доступными средствами. Право, можно было подумать, что Никколо Макиавелли, некогда изрекший: «Цель оправдывает средства!», был по происхождению грек и к тому же клефт! Хотя кто его знает, чего только не бывает на свете…

Словом, дворец разграблен и пуст. Ну что ж, зато жене будет чем заниматься. Женщины ведь обожают обставлять дома и украшать их. Однако у него нет жены. И где ее взять, неизвестно. Времена, когда принцы отправлялись по разным королевствам в поисках невесты, остались только в сказках. Теперь те же люди, которые сделали его королем, подберут ему кого-нибудь в королевы. Беда в том, что кого-нибудь ему совершенно не хочется. Ему хочется жениться по любви, как его отец и мать, как его сестра Аликс, ставшая женой английского принца Альберта Эдуарда, как другая сестра, Дагмар, которая мечтает выйти за русского царевича Николая, сына императора Александра II… По любви! Но кого ему любить? Принц примерно знал брачный европейский рынок. Сейчас на нем не было невест — тех, которые хоть ненадолго могли бы привлечь его внимание. А уж полюбить-то…

И ударило воспоминание… По пути сюда он на день задержался в Стамбуле для встречи с датским послом, который должен был сопровождать его в Афины, но внезапно слег с сердечным приступом, так что встреча не состоялась. Вместо нее у принца оказалось часа два свободного времени, пока пароход догрузили углем, и он решил прогуляться по городу. Собственно, это была торопливая пробежка по ближним к порту улицам, но он чувствовал невероятное возбуждение, как мальчишка, убежавший с урока. Нет, будто он — лицеист, которого вызвали в кабинет директора, чтобы устроить хорошую выволочку, но господин директор отбыл к высокому начальству, и пугающий разговор отсрочен. Но что греха таить, он и в самом деле боялся того, что его ждет в Афинах… Стамбул показался ему шумным и неряшливым, а жители его, хоть и пестро одетые, непривлекательными. Женщины с их закрытыми лицами вовсе не возбуждали своей таинственностью, о которой он столько читал у Байрона, а вызывали некую брезгливость, словно прятали следы порочных болезней. И вдруг из какого-то проулка чуть ли не на него выскочила цыганка в сопровождении двух мрачных соплеменников. Впрочем, на них едва ли кто глядел — все внимание приковывала красавица. Никогда в жизни принц не видывал ничего подобного! Она была не юной девушкой, а женщиной в расцвете красоты. Ей было не меньше двадцати пяти лет, и зрелая опытность чувствовалась в каждом ее движении и взгляде. Синие глаза, яркий румянец на смуглых щеках, море вьющихся темно-русых, выгоревших на солнце кудрей, небрежно собранных под круглую, расшитую бисером шапочку, широкие кисейные рукава обнажали до плеч изящные загорелые руки, а пестрый платок, обернутый вокруг талии и бедер, обрисовывал фигуру, которой позавидовала бы нимфа. И не только принц не мог отвести от нее взора! Все кругом расступалось и провожало красавицу взглядами, а она беззаботно стреляла вокруг своими невероятными глазами. Наконец она скрылась за поворотом, и принц с трудом удержался, чтобы не кинуться следом. Ах, вот такую бы в жены! Да разве это возможно?! Таких принцесс и на свете-то нет. И как тогда он вздохнул с превеликим сожалением, так же тоскливо вздохнул и сейчас. Но, кажется, окружающими это было принято за зевок.

— В тронном зале вам приготовлена постель, ваше величество, — услужливо сказал господин Мавро… Или как его там…

«Пусть останется Мавро, я уточню его фамилию потом», — решил принц, которому казалось невежливым переспросить грека, как его все-таки зовут. Завтра будет официальное представление принца Национальному собранию, а Национального собрания — принцу, вот там надо быть повнимательнее и слушать в оба уха.

Они миновали гулкие пустые покои, залитые лунным светом, который почему-то делал их еще более пустыми и гулкими, и оказались в просторном зале, где в один угол было задвинуто массивное кресло — очевидно, королевский трон, — а в другом стояла походная раскладная кровать, застеленная такой же меховой накидкой, какая была у Мавро. Правда, козлом от нее не пахло. А впрочем, вполне возможно, что принц уже просто привык.

Около кровати он увидел табурет, который, видимо, должен был исполнять роль ночного столика. На нем стояли бутыль с вином и высокий стакан, рядом горела толстая короткая свеча в плошке.

«Зачем мне свеча, и так светло как днем?» — Принц вздохнул: уснуть ему вряд ли удастся. И луна, и тревога, и мысли…

— На табурет вы можете положить револьвер, ваше величество, а вина глотните перед сном, спокойнее будете спать, — посоветовал Мавро. — У входа останется охрана. Пусть ничто не тревожит вас. Но все же запритесь изнутри. На всякий случай. Вот ключ.

Револьвер на табурете, трон, задвинутый в угол, приказания, которые отдает не он… И это называется будущий король?!

Принцу стало смешно, и он кивнул:

— Эвхаристо. Спасибо.

А что еще он мог сказать?

* * *

— Олечка, ты так хорошо шьешь, — восторженно вздохнула Вера, рассматривая юбку старшей сестры. — Ничего не заметно! Совсем как новая! Совсем! И даже красивее, чем была раньше!

— Ольга будет хорошей, разумной женой, — степенно кивнула мисс Дженкинс, гувернантка Ольги. Иногда ее можно было называть просто Эдит, но очень редко, по великим праздникам, как шутил отец. Она славилась своими знаниями, способностью их передавать и на редкость гладкой, немодной прической. Все дамы взбивали волосы над лбом, а она зачесывала их назад и скручивала на затылке в небольшой пуританский узелок. — С такой женой мужчина не пропадет, будь он король или дровосек.

— Папа́ не отдаст Олю за дровосека! — обиженно воскликнула Верочка.

— Да ты не волнуйся, — засмеялась Ольга, — дровосек ко мне не посватается. Скажи, ты часто видела в Павловске дровосеков?

— Дровосеков я не видела, а истопники? Они ведь тоже носят дрова. И уголь. Вы еще скажите, мисс Дженкинс, что Оля станет женой истопника! Я вот пожалуюсь папа́, какого жениха вы ей подыскиваете!

Англичанка и ее воспитанница переглянулись. Ольга с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться, но у мисс Дженкинс сделалось встревоженное выражение. И Ольга ее прекрасно понимала. Если Вера в самом деле нажалуется отцу, гувернантке плохо придется. Сказки, в которых царевны выходят замуж за Иванушек-дурачков, а принцессы за свинопасов, — это одно, а прочить дочь великого князя Константина Николаевича, брата русского императора Александра Николаевича, за истопника или даже за дровосека — это совсем другое. Конечно, у бедняжки Эдит и в мыслях ничего такого не было, это все Верочкины фантазии, но ведь отец этого не знает. Вряд ли ему это понравится! Как бы не отчитал гувернантку, а то и вовсе не выставил вон! А впрочем, папа́ добрый, а главное, он прекрасно знает, какая Верочка выдумщица и скандалистка. Она обожает ссориться. И в этом очень похожа на мама́… Ну а Ольга пошла в отца — такая же спокойная, рассудительная, добродушная, она норовит всякий спор уладить, всех утешить и порадовать, всем сказать приветливое слово и ласково улыбнуться.

— Успокойся, душенька, — сказала она сестре. — Ну что ты устроила бурю в стакане воды? Взгляни лучше на свою штопку. Право, дырявым твой чулок и то лучше смотрелся. Так что не заботься о моем будущем — позаботься о своем настоящем.

Мисс Дженкинс благодарно посмотрела на воспитанницу. Ольга почти слово в слово произнесла любимую фразу гувернантки: «Прежде чем заботиться о будущем, позаботься о настоящем!» Еще мисс Дженкинс любила говорить: «Не споткнись, когда задираешь нос!» и «Бедняки умеют смеяться, а богачи умеют плакать!» Гувернантка рассказывала Ольге, что выросла в многодетной семье пастора, очень-очень бедной. Эдит долгое время даже не представляла, что чулки и кружевные воротнички, а также платье и белье можно покупать в лавке, а не вязать или шить самостоятельно. Каждая вещь, даже отцовская ряса, была штопана-перештопана до того, что на ней живого места невозможно было найти. В семье она и усвоила мысль, что у порядочной женщины не должно быть ничего пышного, в том числе и в прическе. Но вот, совершенно как в сказке, приехала добрая богатая тетушка и увезла с собой младшую дочку — Эдит. Тетушка дала ей образование и возможность поездить по свету. Эдит стала хорошей учительницей, к ней пришла известность в определенных кругах, и, после того как она поработала гувернанткой в семье князей Юсуповых, ее рекомендовали в семью великого князя Константина Николаевича. После безудержных роскоши и мотовства, которые царили у Юсуповых, Эдит была поражена строгой экономией при дворе брата императора. Из пятнадцати тысяч в год, которые казна выделяла каждой барышне из великокняжеской семьи, две тысячи следовало отдать на благотворительность. Более того, родители, Константин Николаевич и Александра Иосифовна, сами слишком любили удовольствия жизни, чтобы тратить деньги на детей. Барышни отнюдь не были избалованы. При виде всего этого Эдит с воодушевлением вспомнила уроки своего детства и юности и принялась учить княжон не только английскому языку, но и шитью, вязанию, штопке, уверенная, что умение залатать нижнюю юбку или из старого платья сделать новое в равной степени может пригодиться и государыне какого-нибудь незначительного европейского королевства, и жене дровосека. Верочка была не слишком благодарной ученицей, зато Ольга занималась рукоделием с удовольствием и очень гордилась, когда ей удавалось сделать почти незаметную штопку на чулках.

«Повезет тому мужчине, которому достанется в жены Ольга Константиновна!» — часто думала мисс Дженкинс, поглядывая на свою воспитанницу. Ольга не унаследовала буйной красоты матери, Александры Фредерики Генриетты Паулины Марианны Элизабет, герцогини Саксен-Альтенбургской, названной после православного крещения Александрой Иосифовной, да может быть, оно и к лучшему. Мисс Дженкинс не была никогда замужем, но навидалась достаточно самых разных семей и очень любила еще одну пословицу: «Не родись красивой, а родись счастливой». Александра Иосифовна, некогда поразившая своими голубыми глазами и рыже-золотистыми волосами, своей прелестью и элегантностью не только молодого великого князя Константина, но и его отца, императора Николая I, известного ценителя женской красоты, не обрела счастья в семейной жизни. Великий князь хоть и не был записным гулякой, но порой не стеснялся искать удовольствий на стороне. А в последнее время и вовсе голову потерял, причем отнюдь не от законной супруги.

Мисс Дженкинс украдкой вздохнула. Она была тайно влюблена в великого князя, прекрасно понимала, что у нее нет надежды обратить на себя его внимание, и все же безумно ревновала к каждой, кто этого внимания удостаивался. И вот сейчас у него новая пассия… Чтобы не заплакать, мисс Дженкинс строго свела брови. Усилием воли она заставила себя не думать о великом князе Константине Николаевиче и его… всепоглощающей страсти к театру вообще, а к балету в частности, назовем это так. Гувернантка вновь задумалась о своей воспитаннице.

Ее красота не столь яркая, как у матери, а спокойная и сдержанная. Великая княгиня — это пышно цветущая роза, а ее дочь — скромная белая лилия. Кому-то нравятся розы, кому-то — лилии. Ну что ж, мисс Дженкинс могла только от души молиться, чтобы будущий супруг Ольги по достоинству оценил и нежность белых лепестков, и тонкий аромат этого цветка. Ну и, само собой, пусть это все же будет не дровосек!

За несколько лет до описываемых событий

Наконец-то принц остался один. Вернее, наедине с луной, которая бесцеремонно заглядывала в окна и не давала спать. Он последовал совету Мавро… как его там… и выпил стакан вина, однако сонливости оно не прибавило — напротив, разогнало усталость. Он был слишком возбужден, чтобы спать. Хотелось что-то делать, а не сидеть взаперти в пустом тронном зале.

Принц подошел к окну и поглядел на лежавшую внизу площадь. Она называлась плата Омония, площадь Согласия, хотя прежде была площадью Оттона, в честь бывшего короля. После его изгнания площадь переименовали. Право, больше всего народу в то время нужно было именно согласие!

Даст ли Греции это согласие новый повелитель?

Принц переходил от окна к окну и с волнением смотрел на легендарный город, волшебно освещенный луной и более всего напоминающий некую старую реликвию, не вполне удачно вставленную в рамку современности. Афины… Афины… От этого звука не может не трепетать душа человека, для которого Эллада — символ красоты, нетленной, вечной, вдохновляющей красоты… Но Георг уже начал ощущать себя хозяином не только разграбленного дворца, но и измученной страны, а потому не мог не думать, что место для столицы выбрано неудачно. Афины — всего лишь памятник старины, великий музей античных святынь, а не средоточие молодой деятельности воскресающей нации. Коринф — вот где должно быть сердце нового государства! Если бы столица находилась посреди перешейка, в четверти часа езды от двух морей, да провести бы к ней железную дорогу, да прорыть бы канал между двумя гаванями, в возможности чего еще и при Нероне не сомневались, Коринф вырос бы до одного из важнейших торговых пунктов в Европе. А торговля — это процветание нации…

Но что делать, если баварцу Оттону было не столь важно, что страдает торговля, остановилась промышленность, заброшены дороги. Он перенес столицу в Афины, теша самолюбие тем, что афинская палата собирается теперь в том же месте, где некогда жили Демосфен и Перикл, университет стоит недалеко от Платоновой академии, а новый ареопаг разбирает вексельные процессы и земельные тяжбы в виду холма, где в древности заседали архонты.

Принц усмехнулся. Как бы он ни брюзжал на своего предшественника и ни делал вид, что торговые выгоды должны стоять над легендарными совпадениями, а все же и его самолюбие тешилось этими же совпадениями. И, хотя с тех самых пор, как именно его кандидатура была названа в качестве будущего короля, он находился в состоянии страха и тревоги (которое предпочитал называть естественным волнением человека, осознающего ответственность перед державой и миром), сейчас его охватило восторженное умиление. Во время скачки от Пирея, где он сошел с корабля, до Афин принц был слишком напряжен, чтобы испытать хоть какие-то чувства от того, что под копытами его коня та же земля, по которой некогда скакал, например, Тезей, но сейчас осознание того, что он в Афинах — в тех самых Афинах! — настигло его как удар хлыста. Принц и в самом деле ощутил себя новым Тезеем, с высоты скалы, на которой его отец Эгей воздвигнул этот город, озирающим бескрайние окрестности и мечтающим о новых завоеваниях и подвигах. А впрочем, во времена Тезея еще не было Акрополя с колоннадой сверкающего белого Парфенона и башней Ветров, не было храма самого Тезея, полуразрушенных арок театра ирода Агриппы, Адриановых ворот, храма Юпитера-громовержца, воздвигнутого уже римлянами…

Волнение туриста, оказавшегося в местах, которые прежде воскрешали пред ним только воображение и книги, внезапно охватило принца и оказалось куда сильнее прежних тревог и страхов. Ему невыносимо захотелось увидеть все эти достопримечательности, коснуться хотя бы кончиками пальцев мраморов, которые тысячелетия назад отражали солнечный блеск и лунный свет. Он метался от окна к окну, озирая принадлежавший ему отныне великий город, и чудилось, будто луна нарочно высвечивает только обольстительные древности, расчетливо оставляя в непроницаемой тени новейшие постройки, в которых жили афиняне, его подданные. Чары ночи воскресили древность, которая сейчас казалась принцу реальнее настоящего и манила неудержимо.

Он замер у окна, выходившего в просторный сад. Аромат цветущих апельсинных деревьев коснулся его ноздрей и заставил их затрепетать.

Фавны и нимфы, дриады и сатиры резвились в античные времена под такими же деревьями, и такой же аромат пьянил их. Нет, они были пьяны от молодого вина и от страсти. О, какое наслаждение быть свободным от условностей, носиться ночами под луной по этим просторам, отдаваясь желаниям молодого тела!

Принц с изумлением прислушивался к себе. Он был воспитан в большой строгости, однако в положенный срок одна из фрейлин матушки, королевы Луизы, познакомила его — разумеется, с матушкиного и отцова ведома и по их приказу! — с тайнами плотских наслаждений. С этих пор принц порой отдавал им должное, а впрочем, не слишком увлекался женщинами и втихомолку гордился тем, что способен властвовать собой, своими желаниями. В любой миг он мог усмирить восставшую плоть хладнокровным душевным усилием, однако сейчас ощутил вдруг прилив такого возбуждения, что вынужден был расстегнуть рубашку и подставить грудь ночному легкому ветерку. Тревоги дня ушедшего, волнения дня предстоящего, аромат этого сада, аромат Греции, аромат воображаемых картин вдруг распалили его до такой степени, что он и думать позабыл о сне. Не спать ему хотелось сейчас, а предаться любви… С кем? Да не важно! Он представлял себе такие ночи в свободном, лишенном всяких оков легендарном мире Эллады, когда мужчины и женщины, ощущая неодолимую потребность в наслаждении, шли куда глаза глядят и совокуплялись с первыми встречными, порой даже не зная имен и не рассмотрев толком лиц своих случайных любовников и любовниц, отдавались друг другу стремительно и пылко, только чтобы утолить жажду телесную и очистить свой дух от томления. Это было языческое распутство.

Принц вырос в другом мире, он был воспитан в снисходительном презрении к плотским слабостям, но сейчас холодный, рассудочный, сдержанный пуританский мир был далек, нереален и бессилен по сравнению с жаждой любодейства, которая заставила принца испустить чуть слышный стон. Чего бы он только не отдал сейчас за возможность заполучить женщину… Какую угодно женщину, хоть на миг!

Он оперся о массивный подоконник широкого окна, высунулся и помотал головой, словно намереваясь вытрясти из нее эти ненужные мысли и желания.

Вдали, на гладкой равнине, внезапно вспыхнул огонек. Вспыхнул… погас было… и разгорелся ровным светом. Наверное, костер, разожженный каким-нибудь пастухом, ведь пустынное поле вполне пригодно для пастбища.

Принц оперся о подоконник поудобнее и вдруг ощутил под рукой округлый металлический предмет. Не без удивления обнаружил он, что это подзорная труба — небольшая, складная, из тех, которые часто носят с собой путешественники. Сам он был морским офицером, привык к другим подзорным трубам, и миниатюрность этой его сначала насмешила, но потом, когда он приложился глазом к окуляру, изумила, настолько четко все было видно. Казалось, костер подскочил прямо к стенам дворца, и теперь принц мог различить игру пламени и несколько скорчившихся фигур.

«Наверное, пастухи накрылись плащами и спят», — подумал Георг. Их неподвижность показалась принцу скучной, и он перевел взгляд в другую сторону, но не увидел ничего, кроме лунной ночи и камней. Вернулся к костру… и тихо ахнул от изумления!

Тонкий женский силуэт метнулся туда-сюда против огня. Он не просто двигался — он танцевал… Да как! Прыжки и полеты были отточены и изящны, словно Тальони исполняла одну из своих блистательных партий! Развевались волосы, взметывались юбки…

Это было обворожительное зрелище. Заинтригованный, принц до боли вдавливал в глаз окуляр и накручивал колесико, но, к сожалению, не смог рассмотреть танцовщицу ближе. Особенно хотелось увидеть ее лицо, но это было невозможно. В ее движениях было что-то цыганское, буйное, и принц снова вспомнил красавицу, мельком виденную в Стамбуле. Конечно, она никак не могла оказаться в Афинах одновременно с ним: для этого ей пришлось бы выйти в море не позднее чем через два часа после их встречи, причем на столь же быстроходном судне, как английский крейсер, на котором добирался он. Вот разве что она была перенесена сюда колдовством, однако принц в колдовство не верил.

Внезапно девушка замерла, вглядываясь в темноту и вслушиваясь в тишину, а потом, резко сорвавшись с места, ринулась вперед… Как показалось принцу, в сторону сада, окружавшего дворец. Он вглядывался в залитое луной пространство, выискивая бегущую фигурку, раз или два ему удалось поймать ее взглядом… Да, она бежала к дворцу.

К нему!

Конечно, это была бредовая мысль. Девушка, само собой, понятия не имела о его существовании, однако понять это принц был сейчас не способен. Он ринулся было к двери, но вспомнил, что, во-первых, внизу должна остаться охрана, которая преградит ему путь, а во-вторых, он просто запутается в пустых и похожих одна на другую комнатах. Вернулся к окну, глянул вниз… Третий этаж — не спрыгнешь, но стена украшена вычурными барочными выступами, на которые очень удобно ставить ногу. Во всяком случае, лезть по стене не сложнее, чем лезть по вантам. И не штормит! Вот разве что голова кружится от возбуждения.

Через мгновение он оказался на земле и со всех ног бросился в сад. Луна сквозь кружево листвы… Полутени, полусвет, лепестки падают на голову, словно капли ароматного дождя… Принц слышал свое тяжелое дыхание, топот своих ног… На миг он остановился, пытаясь угадать, близко ли девушка, и внезапно ощутил, что он здесь не один… Резко повернулся, готовый раскрыть объятия… И отшатнулся, увидев перед собой высокую мужскую фигуру.

Как назло, луна вдруг исчезла. Одна-единственная тучка нашла ее на небе и скрыла, на земле воцарилась воистину кромешная темнота, и она оказалась подобной ведру холодной воды для разгоряченного принца.

Куда он летит? Куда стремится?! К кому? Зачем? Он — будущий король, а не самец, обуреваемый низменной похотью! А что, если…

Что, если это ловушка? И он сейчас будет убит теми, кто был против его кандидатуры? Он знал — таких оказалось в Греции немало…

Яростное желание, только что снедавшее его и затмевавшее разум, исчезло мгновенно.

— Кто ты? — хрипло выкрикнул принц.

— Ваш покорный слуга, ваше величество. — Он говорил по-немецки, но принц сразу понял, что перед ним грек. Голос был молодой, сильный, мелодичный, в нем звучали почтительные интонации. Чудилось, человек не говорит, а выпевает слова.

— Что ты делаешь в этом саду? — Принц с трудом переводил дыхание.

— Служу вашему величеству, — ответил незнакомец. — Осмелюсь сказать, что в наших краях ночами бывает опасно. Не лучше ли вашему величеству вернуться во дворец и отдохнуть перед великим событием, которое произойдет завтра?

— Мне просто хотелось подышать.

— Да, ваше величество. — В голосе звучало только глубокое почтение, больше ничего.

Принц почувствовал себя лучше. Возможно, незнакомец не видел ночную танцовщицу. А раз так, он не понял, что по саду только что бежал не будущий король, а фавн, обуреваемый похотью. Теперь Георг не понимал, что на него нашло. Не иначе, колдовство! Он презрительно усмехнулся. Никакого колдовства не бывает! Просто его трезвый ум взял верх над минутным искушением.

Интересно было бы поглядеть на этого человека, но по-прежнему стояла темнота. Принц ощущал дуновение ветерка, деревья слегка шелестели кронами, но на тучку это не влияло, она, похоже, приклеилась к луне. И это — тоже кол… Нет. Просто ветер дует низко над землей.

— Ну что же, ты можешь проводить меня до дверей, — благосклонно проговорил принц.

— Если мне будет позволено дать совет… — начал незнакомец и умолк.

— Конечно, слушаю тебя.

— Стража будет изумлена, увидев вас в саду. Они знают, что ваше величество спит в тронном зале. Они могут не поверить вам и не пропустят во дворец. Они простые люди, они могут решить, что это какой-то обман. Не хотелось бы скандала.

— Так что же, мне снова придется… через окно?

— Это было бы лучше всего. — Незнакомец проводил его к той стене, по которой принц недавно спускался, и помог взобраться на первый выступ.

Он был очень силен, настоящий богатырь — поднял принца над землей без малейшего усилия. В то же время его фигура, которую Георг мог разглядеть на фоне светлой дворцовой стены, была очень стройной. Незнакомец был одет в широкие шаровары и просторную рубашку. От него еле уловимо пахло полынью. Принц внезапно вспомнил, что по-гречески полынь — артемисия.

Откуда он явился? С каких полынных просторов? Кто он?

Можно спросить, но незнакомец ничего не скажет.

Первые несколько футов преодолеть оказалось трудновато — было слишком темно. Но внезапно луна открылась, снова залила округу ярким светом, и принц вмиг добрался до окна. Залез внутрь, перегнулся через подоконник… Внизу было пусто. Незнакомец исчез.

Вовремя же он появился, этот человек. Сейчас принц уже диву давался, что так страстно и бездумно поддался искушению.

Он посмотрел вдаль. Костер уже не горел. Георг провел рукой по подоконнику — подзорной трубы не было. Поискал на других окнах — ничего.

Он прихватил трубу с собой и потерял в саду? Возможно.

Принц улегся на походную кровать, стараясь не думать о том, что только что произошло, а размышлять о самых обыденных вещах. Например, сможет ли он принять ванну завтра утром — перед тем как наденет парадный мундир и на его голову возложат королевский венец.

Повернулся на бок, вздохнул глубоко… Сон был близок, он приподнялся, чтобы погасить свечу, и удивленно уставился на табурет, заменявший ночной столик.

Вот свеча в плошке, вот револьвер… Но нет бутылки с вином и стакана.

Что такое?! Кто-то входил сюда, пока он бегал по саду? Но Георг отчетливо помнил, что по совету Мавро запер дверь изнутри. Ключ на табурете: так и лежит, как он положил. А может быть, он зря не верил в колдовство?

Принц почти в отчаянии дунул на свечу, зажмурился, откинулся на спину, согнутой рукой прикрыл лицо от лунного света… и мгновенно заснул, не ведая о том, что в это время происходило в саду.

А происходило там вот что.

Когда принц влез в окно, человек, остановивший его, некоторое время постоял под деревьями, напряженно слушая ночь и всматриваясь в игру лунного света, потом сказал негромко, по-гречески:

— Это ты, Элени?

Ночь не ответила.

— Я знаю, ты здесь. Я знаю, что вы задумали — ты и твои сообщники. Но хочу, чтобы вы тоже кое-что знали: я не позволю вам причинить вред королю.

— О верный Васили… — отозвалась ночь мелодичным женским голосом, в котором звучала откровенная злоба. — Верный, как пес! Позволю, не позволю! Ты слишком много на себя берешь! Что ты можешь сделать, чтобы нам помешать?

— Я уже кое-что сделал, разве нет? Я спас короля от тебя этой ночью. Бог поможет спасать его и впредь.

— Спас короля! — передразнила Элени. — Не позволишь причинить ему вред! Можно подумать, его кто-то собирался убивать. Мы просто хотели немного… изменить его жизнь. Пора ему перестать плясать под дудку этих англичан и русских.

— А вы хотите, чтобы он плясал под вашу дудку? — хмыкнул Васили. — Думаете, ваши песни звучат лучше, чем английские?

— Во всяком случае, это греческие песни! Это песни нашей родины!

— С каких пор Греция стала для тебя родиной? — искренне удивился Васили. — Не ты ли недавно смеялась над нами, над нашим патриотизмом, не ты ли говорила, что твоя родина — весь мир, что ты готова любую страну признать родной, лишь бы тебе было там хорошо и привольно? С каких пор тебе стало хорошо и привольно в нищей Греции, как ты ее презрительно называла? Не с тех ли пор, как здесь появился этот король, которому нужна жена? Но на что надеешься в этом смысле ты? Кто ты такая, чтобы мечтать о ложе короля?

— Я, быть может, кажусь тебе никем. Но разве ты забыл, кто моя приемная мать? И ведь тебе далеко не все известно о моем рождении!

— О, мне известно, что ты, твоя приемная матушка и ваши дружки способны сплести сеть самой отъявленной лжи, чтобы добиться своего, — спокойно ответил Васили. — Они могут объявить тебя незаконнорожденной дочерью хоть Наполеона, хоть королевы Виктории, хоть русского императора Александра, но сама-то ты знаешь, что ты просто девчонка без роду без племени, пригретая княгиней из милости.

— Без роду без племени?! — взвизгнула Элени. — Но тебе это не мешало… в свое время! И не мешало любому другому мужчине. Чем же это помешает королю?

— Я отлично знаю, что меня сменило немало этих «любых других мужчин», — холодно отозвался Васили. — Не трудись хвалиться этим. Таких, как ты, французы называют авантюристками. Вас много мельтешит по миру. Но ни одна из вас еще не стала женой короля.

— Зато многие из нас получили возможность управлять королями. Иногда фаворитка играет в государстве куда большую роль, чем законная жена.

— И все-таки на людях рядом с королем появляется именно королева, а фаворитка прячется за дверью и с завистью глядит на их блестящий кортеж. Почести оказывают дневной жене, а ночная вечно в тени. Неужели ты, с твоей гордыней, готова согласиться на это?

— Ты знаешь, я готова была бы вечно оставаться в твоей тени, если бы ты женился на мне. — В голосе Элени звучали слезы.

— Я бы женился на тебе, если бы не узнал, что ты спишь с Аргиросом Мавромихалисом, а может быть, и с самим хуфтало[9], папашей, и мне достался не единожды надкушенный кусок. Но довольно. Стоит нам встретиться, ты начинаешь упрекать меня этими старинными обидами, которые на самом деле тебя не слишком-то волнуют.

— Не слишком-то?! — яростно воскликнула Элени. — Да что ты знаешь обо мне?!

— Я уже сказал, что довольно много. И ты в этом только что убедилась.

— Да, — с ненавистью прошептала Элени, — ты помешал мне… нам… Но ты не можешь всегда стоять рядом с королем, будто нянька! Мы доберемся до него рано или поздно! А ты…

— Тихо! — Васили насторожился. — Здесь кто-то…

Он не договорил, потому что от одного из апельсинных деревьев отделилась тень, взмахнула рукой и нанесла ему удар по голове. Васили рухнул на траву.

— Зачем ты это сделал, Аргирос? — вскрикнула Элени. — Остановись! Не смей!

Человек, размахнувшийся для второго удара, замер:

— Ты хочешь оставить его в живых после того, что он тут наговорил?! Откуда он проведал о наших планах? Кто мог ему сказать?

— Просто-напросто он умен и догадлив! — прошипела Элени. — И, к несчастью, хорошо знает меня и всех нас… Ведь он был одним из нас до тех пор, пока не поверил, что очередной чужеземный король может принести счастье и покой Греции.

— Я его убью, чтобы он не успел никому рассказать о своих догадках.

— А откуда ты знаешь, что он уже не рассказал? И когда он будет убит, его друзья сразу поймут, кто за этим стоит. А нам сейчас скандалы ни к чему!

— Ты права… Но как же теперь быть?! Наши планы… Все было так тщательно продумано…

— Изменить планы, вот что нам нужно.

— Легко сказать…

— Легче, чем ты думаешь. Кое-что у меня в запасе есть, но я не говорила об этом даже княгине. Теперь мне кажется, что и в самом деле все складывается к лучшему. Ты знаешь, ваша выдумка всегда казалась мне слишком помпезной. Слишком театральной! А вот моя… Она проще, безопаснее и вернее. На ложе короля она приведет меня куда скорее, чем на трон!

— Но нам нужен трон!

— Нам нужна власть, а уж каким образом мы ее получим, дело десятое.

— Посмотрим, что скажут княгиня и отец… — проворчал Аргирос.

— Мне нужно встретиться с ними, и поскорее! Идем!

— А он? — Аргирос небрежно ткнул носком сапога неподвижное тело Васили. — Что сделать с ним?

— Ничего! Оставь его в покое! Он очнется и уйдет отсюда сам. А впрочем… Впрочем, ты прав. Свяжи его, да покрепче. Заткни ему рот. И оттащи куда-нибудь, где его найдут не сразу. Но если ты вздумаешь прикончить его, я сама убью тебя, и очень скоро! Только смерть твоя будет мучительной и страшной, ты изойдешь криком и болью, ты весь покроешься коростой и станешь отвратителен даже родной матери. Ты понял меня?

— Понял, ведьма! — буркнул Аргирос. — Не беспокойся, я оставлю его живым, хотя мне кажется, что я сейчас рою яму всем нашим замыслам.

— Тебе кажется? Тогда перекрестись! — усмехнулась Элени и, послав неподвижному Васили воздушный поцелуй, неслышно побежала прочь, иногда нарочно дергая за низкие ветви деревьев и осыпая себя, словно душистым дождем, бело-розовыми лепестками.

Аргирос посмотрел ей вслед, криво усмехнулся и вытащил нож.

* * *

Ольга стояла перед зеркалом и пристально разглядывала свое лицо. Никакого удовольствия ей это не доставляло.

— Кругла, красна лицом она, как эта глупая луна на этом глупом небосклоне! — Ольга скорчила себе гримасу. Она изо всех сил старалась сделать ее посмешнее, но гримаса получилась жалобная. И вдобавок еще слезы на глаза навернулись… Девушка торопливо отвернулась от зеркала.

Но смотри не смотри, а слез от этого не убавилось.

Как так вышло, что у очаровательных родителей родилась неуклюжая, пухлая, с невыразительным лицом дочка? И волосы какие-то пегие, и глаза блеклые, и брови бесцветные, и рот вялый. На собственное отражение смотреть тошно. Чего же тогда ждать от других людей? От мужчин, например? Почему они должны взирать с удовольствием на великую княжну Ольгу Константиновну, если ей самой это зрелище не доставляет ни малейшего удовольствия?

Ну разве ее можно сравнить, например, с матушкой? Ну ладно, матушка — красавица, таких мало на белом свете, но… Но хотя бы с кузиной Мари, дочерью дядюшки Александра Николаевича, государя императора? И сам император внешностью уступает брату Константину Николаевичу, Ольгиному отцу, и жена его, императрица, куда менее красива, чем Александра Иосифовна, Ольгина матушка, а Мари уродилась на загляденье! И братья у нее как на подбор: что Никса был, наследник трона, недавно умерший, что добродушный Саша, теперь ставший цесаревичем… Но лучше всех, красивее всех, конечно, младший брат, Алексей. И не только в своей семье он самый красивый — он самый красивый мужчина на всей земле!

Не то чтобы Ольга успела повидать всех мужчин земли… это и не нужно. Она просто знает, что лучше Алексея нет на свете! Нет красивее, умнее! Нет другого такого, при виде кого она чувствует себя и счастливой, и несчастной одновременно. Счастливой — оттого, что видит его, что он есть на свете. Несчастной — оттого, что он на нее даже не глядит. А зачем ему на Олю глядеть? Что в ней особенного? Чем она красивее, скажем, любой из многочисленных принцесс европейских дворов? Когда-нибудь Алеше выберут одну из них в жены. А Олю не выберут ни за что, потому что они кузены, двоюродные. Будь они хотя бы троюродными, можно было бы на что-то надеяться. Оля все равно надеется, хотя это грех, грех… Грех о нем мечтать! Грех замирать от счастья и неудержимо глупеть при виде его! Это смешно, это жалко выглядит, кажется, все замечают… кроме него. Конечно, кто для него Оля? Толстая застенчивая кузина без всяких проблесков ума и красоты. И в мысли не взойдет Алеше помечтать о ней. И не потому, что это грех. Греха-то он не боится… Он грешник, да, он грешник, и еще какой!

Оля подскочила к двери. Приоткрыла, выглянула… В коридоре пусто. Вернулась к зеркалу и, зажмурившись, принялась неловко расстегивать мелкие пуговки у ворота. Спустила платье с плеч и, боязливо приоткрыв глаза, принялась рассматривать вершинки приподнятых корсетом грудей.

Белое все, бело-розовое, пышное и гладкое. Поднимается и дышит. На это любят смотреть мужчины. Это им нравится больше, чем ум и доброта душевная. Когда они глядят на женщину, они не думают, сколько книг она прочитала, приветлива ли она, умеет ли штопать платья или страшная мотовка. Оно норовят прежде всего заглянуть в ее декольте. Ольга сколько раз видела, как они смотрят на ее грудь. А проку? Декольте матушка носить не разрешает, хоть бы на улице жара. Сама наряжаться любит, но дочерей держит в строгости, говорит, что чистота — лучшая красота и обнажат они плечи только после свадьбы… А разве найдет Ольга жениха, если ей даже не дают себя показать мужчинам? Как-то матушка пришла на урок танцев и увидела, что Оля в вальсе слишком круто поворачивается, даже юбка выше колен взвивается. Ох, что тут было! Оля думала, матушка ее немедля в монастырь отошлет или на колени в домовой церкви поставит грех замаливать. Но обошлось только криком. Зато каким!

— Вы вся в отца! — кричала Александра Иосифовна. — Вы распутны!

Оля рыдала в три ручья, наутро глаза пальцами открывать пришлось, так опухли. Эдит выпросила на кухне капустного листа и положила на веки великой княжне. Да мало помогло — красные пятна от слез потом весь день держались.

Отец Олю увидел и даже испугался. Стал спрашивать, что с ней такое. Она молчала, но он, наверное, догадался, потому что отправился к матушке в спальню и заявил ей, что она дура. В это время у нее как раз была Верочка — она Оле и рассказала.

— Вы, — говорил отец, — совершенно на Николе помешались! — Так в семье звали старшего сына Николая, чтобы отличить его от тезки — старшего сына императора (наследника близкие называли Никсой). — С чего вы взяли, что Никола честью семьи станет? Он уже сейчас на уроках неприличные картинки рисует и даже не стыдится прятать, так и сдает тетрадку учителю. Брульон французский, а посреди девица в черных чулочках с задранной юбчонкой и ноги врозь! В такие-то годы… Помяните мое слово, этот мальчик вас еще заставит слезы лить! А вот девочек удастся, может статься, за королей замуж пристроить. Так занимайтесь ими! Не держите в черном теле, не лишайте своей ласки, не заставляйте ночами напролет рыдать! Красоту проплачут. Или вы нарочно Ольгу мучаете? Потому что я ее люблю, а она меня? Потому что она на меня похожа? Счеты сводите? Ну так смотрите мне, я теперь с нее глаз не спущу! Извольте быть ей матерью, а не мачехой!

Оля и Верочка после этой ссоры родительской очень удивились. Они и прежде знали, что для матушки Никола — свет в окне, любимец, рядом с которым никто и стоять не может, а девочек она недолюбливает. Оля помнила, как приходил фотограф и посадил ее подле матушкиных пышных белых юбок, так матушка все ворчала, чтобы Оля сильно не наваливалась на кринолин, и даже втихомолку тыкала ее в бок. Оля думала, так и надо, чтобы матушка строга была, но вот отец уверяет, что она должна быть ласкова…

Ах, сколь много в жизни того, что быть должно, но чего нет и быть не может! И столь же много того, что есть, но быть не должно… Вот взять хотя бы эти неприличные картинки, которые Никола рисовал. Оля про это с прошлого года знала. Да разве только в картинках дело? До сих пор она не могла забыть разговор брата с Алексеем, который как раз приехал в гости в Павловск. Разговор этот услышала она случайно, можно сказать, подслушала. Нет, Оля, конечно, знала, что подслушивать нехорошо, но деться было просто некуда: мальчики внезапно вошли в комнату в ту минуту, когда она доставала из-под стола упавшую книжку. Сразу выпрямиться Оля не могла — зацепилась бантом за какой-то сучок под столешницей да так и осталась сидеть, словно бабочка, пришпиленная булавкой в альбом, когда Никола с досадой сказал, продолжая, очевидно, раньше начатый разговор:

— Да, это дело ведь такое: сестру юбку задрать не попросишь! Когда-то я за Верочкой подглядывал, но что интересного? Малявка! К Оле подойти стесняюсь, да она и не покажет. Вот и придумываю на картинках сам, да что видел в альбомах, да краем глаза подсмотрел в конюшне, когда жеребчик кобылку обхаживал. Но у них же это не так, как у нас? Не как у людей? У кого спросить? У Терентьева, моего воспитателя? Да он зануда, нажалуется матери как пить дать. Ладно бы матери, она меня простит, а если скажет отцу, тот меня живо в полк упечет!

— А чем плохо в полку? — сказал Алеша. — Полк небось где-нибудь да стоит, где люди живут, и женщины там есть. Некоторым только заплати, они тебе все сразу позволят. Хотя, конечно, для этого необязательно в полк идти, ну, чтобы попробовать.

— А где еще? — насторожился Никола.

— Разве не знаешь? Разве тебя еще ни к кому не водили?

— К кому? — не понял Никола.

— Дурак! К женщине! У нас в Царском есть Матреша, она какая-то родня Тимофею Хренову, ну дядьке Сашиному, вроде как двоюродная. Так ей домик отдельный выстроили — вроде как ферма в лесу. Коров она и впрямь держит, но на самом деле она для другого нужна. У нее братья оба побывали — и Саша, и Никса. Саше понравилось, а Никса отказался. Отец тогда рассердился… Я сам слышал, как он матери говорил про это: мол, говорит, наследник престола пусть лучше бабником будет, чем немощным или, того горше, педерастом.

— С мальчишками… — с отвращением проговорил Никола. — Вот гадость!

— Конечно, гадость! — горячо поддержал Алеша. — С женщинами приятнее.

— Ты что, пробовал? — изумился Никола. — Неужто тебя водили к этой Матреше?!

— А ты думаешь! — гордо заявил Алеша.

— Брось, тебе только тринадцать, как и мне… Нам еще нельзя, нам еще рано…

— Кому рано, а кому самое время, — засмеялся Алеша. — Мой воспитатель, Павловский, сказал папа́, что мне женщина нужна, иначе я грехом Онана слишком увлекусь. Я рано созрел, вот как он сказал. Это наследственность… Что-то еще он говорил, я больше слушать не мог, меня у двери застали.

— Ты, я смотрю, вечно подслушиваешь? — засмеялся Никола.

— Иначе нельзя, — гордо заявил Алеша. — Если не знать, о чем взрослые между собой говорят, вечно в младенцах сидеть будешь. То есть ружейные приемы знать, без седла скакать и брульоны писать — это ты уже взрослый, о-го-го, а как с женщиной спать — это пожалуйте в детскую, ваше высочество. Вообще я тебе, Никола, советую хоть иногда подслушивать. Очень помогает жить! Одно только трудно: потом не выдать, что ты знаешь, что тебе знать не полагалось. Ох, я однажды влип, как оса в мед… Года два назад, что ли… Папа́ тогда с мама́ говорил, что мне надо на рожденье подарить модель Колумбова корабля в восьмую долю натуральной величины и в Царском в саду поставить, чтобы я мог в нем играть, а я хотел ялик собственный с командой. Ну возьми да и ляпни за столом: дескать, не хочу сухопутную модель, а хочу ялик. Папа́ тогда ну браниться, что непременно это Павловский разболтал, и Павловский, который тут ни сном ни духом, начал оправдываться, но отец не поверил…

— А ты что?

— А я что? Пришлось сознаться. Нельзя же было, чтобы Павловского наказали.

— А дядюшка император что?

— Ну, папа́ сказал, что я правильно поступил, а то невиновный бы пострадал. И еще сказал, что лучше сразу прямо говорить, если я чего-то хочу, прямо ему. Если можно, он мне это даст, а если нельзя, так прямо и ответит, что нельзя. Так лучше, конечно, только главного же не попросишь, чего я больше всего в подарок хочу.

— А что ты хочешь, чтоб тебе подарили? — Николе было любопытно.

— Ага, так я тебе и сказал… Еще сболтнешь!

— Вот клянусь чем хочешь… Хоть святым крестом!

— А землю есть станешь?

— Как это землю? — растерялся Никола.

— Не знаешь? Это у народа самый верный знак, что человек не разболтает. Тебе твои дядьки разве не рассказывали? Мне Хренов сказал.

— Мои меня берегут, как куклу фарфоровую, матушка им велела, лишнего слова не скажут! — с досадой простонал Никола. — Ну скажи, Алешка, ну хочешь, буду землю есть! Только сейчас зима, где я ее нарою? Она под снегом и вся мерзлая. Пошли в оранжерею, что ли, там земли много.

Оля, любопытство которой было распалено до крайности, взмолилась, чтобы Алеша не требовал от ее брата этой глупой и негигиеничной клятвы. Надо же придумать такое! Землю есть! Да мисс Дженкинс в обморок бы упала! В землю же навоз добавляют, а есть навоз — все равно что merde из ночного горшка! Брр!

Олю так передернуло, что она задела плечом ножку стола и он предательски дрогнул. Ее бросило в ледяной пот. Ну все. Сейчас мальчишки заглянут под стол и увидят… Вот стыд! А главное — они будут знать, что она все их тайные и постыдные разговоры слышала. Как же возненавидит ее Алеша! Брат ладно, Никола и так к ней относится свысока, маменькин любимчик, он на всех свысока смотрит, но Алешино презрение ей будет не перенести!

— Поверю клятве на святом кресте, — сказал в это время Алеша, и у Оли чуточку отлегло от сердца: мальчики ничего не заметили. — Скажу, чего я хочу в подарок! Сашеньку Жуковскую!

— Кого… — протянул Никола. — Жуковскую?

— Как она мне нравится! — восторженно воскликнул Алеша. — Слов нет! Я ей записку бросил… Нашел у Саши книжку Лермонтова, он Лермонтова безумно любит, и списал красивый стих:

Вверху одна

Горит звезда,

Мой ум она

Манит всегда,

Мои мечты

Она влечет

И с высоты

Меня зовет.

Таков же был

Тот нежный взор,

Что я любил

Судьбе в укор;

Мук никогда

Он зреть не мог,

Как та звезда,

Он был далек;

Усталых вежд

Я не смыкал,

Я без надежд

К нему взирал.

— Погоди, — недоверчиво сказал Никола. — Да ведь Жуковская — она же государыни фрейлина! Она же уже большая!

— А что же мне, с девочками маленькими спать? — задиристо сказал Алеша. — Мне и нужна большая.

— Так ты с Жуковской спать хочешь? — изумился Никола. — Значит, эта… Матреша… тебе не понравилась?

— Понравилась, а что ж? Кому же не понравится с женщиной возиться? Да только она, Матреша, большая слишком, толстая, мягкая вся такая, я в ней потонул. Лежишь, как на перине, чувствуешь себя младенцем у кормилицыной груди. Так и чудится, что она сейчас тебя баюкать станет. Я с ней только два раза и смог, а потом охота прошла. И больше не езживал к ней, хотя Саша, знаю, частенько там бывает, ему она по стати. Ему большие и толстые нравятся, а мне нет. Мне нужна такая… как птичка. Легонькая! Как Сашенька Жуковская. Тоненькая, маленькая. Ростом не выше меня… Я ее запросто на руки возьму и носить стану. А барышни в теле не по мне.

— А вот на мой вкус… — горячо начал было Никола, но в это время за дверью раздался обеспокоенный голос:

— Ваши высочества, Алексей Александрович, Николай Константинович! К чаю зовут! Все собрались, вот достанется вам на орехи!

— Павловский, — с досадой сказал Алексей, — он душу вынет, от него не спрячешься! Здесь мы, здесь!

Оля услышала, как отворилась дверь и Павловский сердито произнес:

— Ваши высочества, извольте немедленно пройти в чайную комнату! Ждут только вас и Ольгу Константиновну, и великий князь приказал не давать кремового торта тому, кто будет последним.

— Ну, Олечка, конечно, уже там, а вот кто из нас будет последним, это мы еще посмотрим, — весело воскликнул Алеша. — А ну взапуски, Никола!

Раздался громкий топот, потом азартный выкрик Павловского:

— Ставлю на Николая Константиновича!

И все стихло.

Оля еще подождала немножко, окончательно уверилась, что осталась одна, и, кое-как отцепившись от сучка, выбралась из-под стола. Все тело у нее замлело, она еле-еле распрямилась и сморщилась от боли. Но отнюдь не в затекших ногах! Нестерпимо болело сердце. Ах, лучше бы она не роняла эту книжку! Или сразу дала бы знать о себе! Зачем, зачем она услышала все эти страшные, взрослые вещи? Зачем услышала про Матрешу и Сашеньку Жуковскую? У нее не хватает ни ума, ни воображения понять, о чем, собственно, говорили мальчики, зачем поселили в лесу какую-то Матрешу и зачем Сашенька нужна Алеше, но сама мысль о том, что ему нужна какая-то женщина, была мучительной. Наверное, он с ней будет целоваться и обниматься… Это было из мира взрослых, к которому Оля еще не принадлежала, хотя мечтала об этом отчаянно, а Алеша к нему уже принадлежал. И она ему там была не нужна! Большие и толстые ему не нравятся, а она — большая и толстая… И кремового торта ей не дадут, потому что последняя придет.

Оля тогда не заплакала только потому, что знала: матушка потом избранит, а главное, Алешке будет на нее еще противнее смотреть. Большая, толстая, от слез опухшая…

Она всегда понимала, что мечтать об Алеше бессмысленно, но ничего не могла с собой поделать и мечтала. И иногда подходила к зеркалу, разглядывала себя… и думала о нем, а еще о том, получил ли он все-таки на рожденье фрейлину Сашеньку Жуковскую или нет.

Потом узнала, что да, получил.

За несколько лет до описываемых событий

Георг был еле жив от головной боли. Эта коронация стала самым тяжелым испытанием в его жизни. Церемонию в соборе он почти не помнил. Не помнил дорогу ко дворцу. Иногда ему казалось, что он теряет сознание, однако, очнувшись, он снова обнаруживал себя стоящим на ногах на террасе дворца Оттона — нет, теперь уже его дворца. Теперь он мог не чувствовать себя неловко, когда его назовут вашим величеством. Теперь он не принц, а король Георг. И если мимо крыльца по-прежнему маршировали колонны представителей разных греческих общин и номов, как здесь называли области, — все эти маниаты, беотийцы, абдериты, этолийцы и прочие, как один с оружием, будто это был военный парад (а впрочем, здесь трудно было отличить военных лиц от гражданских, ведь даже военная форма в точности повторяла национальный костюм), — если эти люди радостно смотрели на него и махали ему руками и ветвями олив, значит, он не уронил своего королевского достоинства и не рухнул без чувств наземь. Хотя иногда ему казалось, что это вот-вот случится или уже случилось!

Облегчение явилось с самой неожиданной стороны. Вслед за мужчинами пошли небольшой отдельной колонной женщины — все в черном, что было знаком траура, и с охапками цветов, что означало надежду на возрождение и процветание страны. Если мужчины просто махали оливковыми ветвями, то женщины бросали королю цветы, которые уже устилали крыльцо, но один букет, брошенный сильной и меткой рукой, угодил ему прямо в лоб. Георг даже покачнулся и подумал, что если бы он стоял в треуголке, она оказалась бы сшиблена. К счастью, в такой день он должен был стоять с обнаженной головой, в лавровом венке, как античный император. Это казалось Георгу нелепостью, но таков, сказали ему, непреложный обычай, идущий с древних времен. Венец удалось удержать, но в голове загудело, и она перестала болеть. Это было так восхитительно, что королю почудилось, будто весь мир преобразился. Ноша, которую взвалили на него с этим избранием, показалась вполне переносимой. День выдался изнурительно-жаркий, но теперь вдруг повеяло прохладой, и желанные облака закрыли солнце. Пыль, от которой щекотало в носу (Георг очень боялся невзначай чихнуть, что было бы, конечно, более чем неуместно), улеглась сама собой. А возможно, это объяснялось и тем, что народный поток, двигавшийся мимо дворца, наконец-то иссяк. Пробежали какие-то мальчишки, выкрикивая веселые приветствия, и площадь Омония опустела. Мавро, все это время стоявший рядом (его фамилия оказалась Мавромихалис, это Георг каким-то чудом запомнил), обернулся к королю:

— Церемония закончена, ваше величество. Теперь вы можете отдохнуть перед торжественным обедом и балом.

— Будет бал? — обрадовался Георг, который еще в ту пору, когда звался Кристианом Вильгельмом Фердинандом Адольфом Георгом Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургским, очень любил танцевать. Ну и, понятно, вкусы его не успели измениться с тех пор, как он сделался королем Греции Георгом I. Нет, теперь его называли королем эллинов, и этот титул грел его сердце, в котором, конечно, свило гнездо тщеславие, хотя иногда Георгу казалось, что это гнездо могло бы быть побольше. Может быть, тогда он меньше бы заботился о чужом мнении относительно своей персоны и о том, кто как на него глядит и что о нем говорит.

Его министры, с которыми он так толком и не познакомился, но философски рассудил, что переживать из-за этого не стоит, ведь впереди целая жизнь, расступались и кланялись, пропуская его в холл дворца.

— Позвольте проводить вас в ваши покои, — сказал Мавро, который от короля не отставал и решил, видимо, сделаться при нем первым лицом и советчиком. Прибывшие с Георгом на корабле датчане были откровенно оттеснены греками и имели растерянный вид. Ну что ж, возможно, в этом есть свой смысл… Все же он теперь король именно греков. То есть эллинов.

Георг вошел под прохладные своды и двинулся было к лестнице, как вдруг остановился озадаченный. Он помнил пустоту, царившую здесь не только ночью, но и три часа назад, когда он отправился через этот самый холл на церемонию коронации. А сейчас… Откуда появились крытые коврами скамьи вдоль стен и портьеры на окнах? А картины, которые видны в раскрытые двери? И не только в холле произошли волшебные перемены — ковровые дорожки легли на лестницах. А тронный зал!.. Конечно, это не то, что ему приходилось видеть во дворцах европейских королей. И все же теперь ничто не напоминало о прежней пустоте и унынии. Трон стоит на подобающем месте, завтра Георг сядет на него, когда начнет принимать министров… А где же складная кровать, на которой он провел прошлую ночь? Где тяжелый табурет, на котором лежал его револьвер? Откуда взялись все эти почти роскошные вещи?

Да откуда: сначала растащили королевское добро, а теперь вернули, потому что в доме появился хозяин. Это было так смешно, странно, так непохоже на то, к чему он привык! И ему теперь придется уживаться с этим диковатым народом, придется принимать его таким, какой он есть… И отчасти приспосабливать его к европейским привычкам.

Он вышел на балкон спальни, куда его отвели передохнуть и умыться (складной кровати не было и здесь — предназначенная для короля постель была проста, но мягка и удобна), и обнаружил, что тот выходит в апельсиновый сад, по которому он бежал ночью.

Но росли там не только апельсины! За золотисто-розовой бахромой цветущих олеандров виднелись кактусы, на которых горели как свечи желтые цветы, шпалеры из роз и жасминов, фиговые и миндальные деревья, финиковые пальмы, стволы которых были обвиты виноградом. Какая красота! Этот сад, сколько знал Георг, был любимым занятием королевы Амалии. Она создала истинное великолепие! Ночью Георгу, обуреваемому безумной похотью, было не до красот флоры, и сейчас от этих воспоминаний стало неловко, поэтому он вошел в закуток, где стояли кувшин и умывальный таз, и с наслаждением принялся плескать в лицо холодной водой. Потом попил. Вода показалась ему горьковатой. В самом ли деле в Греции такая вода? А может быть, это неспроста? Вдруг его хотят отравить? Не на это ли намекал человек, который остановил его в саду?

А вино? То вино, которое он пил ночью? Наверняка в него было что-то подмешано, ведь именно после глотка вина все его естество вышло из повиновения, а нынче так мучительно, почти до обморока, болела голова.

Георг всегда любил Шекспира, особенно «Гамлета, принца Датского»… Это было совсем не странно, конечно, и всю жизнь его сопровождали фразы из этой великой трагедии: и мучительные, и забавные, и просто философские. И вот сейчас вдруг вспомнилось: «Gertrude, do not drink!» Георг невольно усмехнулся. Вот именно! Не пей, Гертруда! Не пей — и все будет хорошо, и голова болеть не станет, и вообще жива останешься. То же можно посоветовать и Георгу.

Усмешка, впрочем, вышла невеселая, настроение испортилось. Собственная участь перестала казаться фееричной и завидной. Неприязнь к этой неизвестной стране, к людям, которые руководят его поступками, одолела Георга. Ну что за жизнь теперь у него будет — по саду не гулять, не пить, не есть что придется… А ведь и в самом деле именно так получается! Вот он сидит на кровати, как маленький мальчик, и ждет, пока воспитатель позовет его к столу, а потом на праздник. Почему он не может выйти из спальни сам? Почему не может сам дать сигнал к балу?

Георг невесело усмехнулся. Можно вообразить, кто соберется на этот бал! Горцы и горянки в своих причудливых нарядах! Ему приходилось видеть шотландцев в их килтах, с их голыми ногами, но мужской национальный наряд греков выглядел еще экзотичней: широченные алые шаровары на одних, а на других — белые или черные плиссированные юбки-фустанеллы, ярко-красные фареоны с кистями на головах, тяжелые царухи — башмаки, украшенные огромными нелепыми помпонами… Одежда женщин была слишком тяжеловесной, наглухо закрытой. Казалось, одно платье надето на другое, и верхнее блестит нестерпимо под лучами солнца, до слепоты. И головы у всех повязаны платками! Как же они будут танцевать в таких нарядах? И что будут танцевать? Хасапико?[10]

Пожалуй, ему тоже придется научиться танцевать хасапико…

Эта мысль развеселила Георга. Когда за ним пришли, он вышел с приветливой улыбкой, которая лишь отчасти была притворной, и замер на пороге украшенного цветами и уставленного мраморными статуями просторного зала…

Никаких фустанелл — ни черных, ни белых. Никаких мундиров баварской гвардии, которые еще кое-где сохранились со времен Оттона и которые он мельком видел нынче на параде. Только черные фраки! Только лакированные башмаки — отнюдь не царухи! А женщины… Возможно, наряды большинства из них и не были столь открыты, как принято на европейских балах, да и фасоны показались Георгу несколько странными, с этой непременной оторочкой мехом… Но, во всяком случае, это были довольно привлекательные наряды. Эта вполне цивилизованная картина так обрадовала Георга, что он просиял улыбкой и с легким сердцем пошел вдоль рядов. С одной стороны стояли дамы, с другой — мужчины, первые приседали в реверансах, вторые отвешивали сдержанные поклоны…

На хорах он увидел оркестр с контрабасом, скрипками, пианолою. Музыканты все тоже были во фраках.

«Ты забыл, — сам себе сказал Георг, — что самое трудное здесь все же досталось твоему предшественнику. Именно он пришел в страну, едва только сбросившую турецкий гнет, именно он помог ей сделать первые шаги, и, как бы ни бранили Оттона, как бы ни хотелось тебе самому считать его владычество одной сплошной ошибкой, которую тебе суждено блистательно исправить, ты должен быть благодарен ему. Неизвестно, сколько бед ты натворил бы на его месте… Еще посмотрим, что станется с Грецией во время твоего правления!»

Эти мысли были, впрочем, совершенно не ко времени, потому что могли снова испортить настроение новоиспеченному королю, а потому Георг небрежно смахнул их в сторону, словно надоевшие бумаги с письменного стола, и с прежней благосклонной улыбкой продолжал принимать поклоны мужчин и реверансы женщин, бросая оценивающие взгляды на их лица.

Лица были довольно приятны, особенно молодые, конечно, но все же ни одной Афродиты или хотя бы Леды он не увидал. Не было даже тех не столько красивых, сколько хорошеньких женщин, которых можно встретить в каждой европейской столице. О живости и неуловимом кокетстве и речи не шло! Все были очень серьезны. Дамы, приседавшие перед ним, были или слишком худощавы, или неприятно полны, с чертами резкими и строгими, с тем оттенком мужской красоты, который так неприятен в женщинах, как женственность — в мужчинах. В афинском женском типе преобладала склонность к типу Артемиды-охотницы: сросшиеся брови, острый взгляд, твердые губы. Георг, который предпочитал игривых нежных нимф, легонько вздохнул, вспомнив, что те же мысли посещали его в Турции, но тогда явилась поперек его пути обворожительная цыганка, а здесь…

И тут его словно раскаленным прутом в грудь ткнули, потому что он снова увидел перед собой то самое незабываемое лицо.

* * *

Молодежь большого двора в том году словно сошла с ума. Словно забыла, что их дом посетила смерть, что они лишились Никсы… Это подорвало здоровье Марии Александровны, обожавшей старшего сына. Она была не в силах понять, как мог милосердный Господь оказаться настолько жестоким к ней и ее мальчику. Почему из всех ее детей он забрал самого любимого, старшего, наследника престола?! Зачем ему понадобилось лишить императрицу самого большого утешения ее жизни?! Будущее померкло для нее, и тем более странным и даже пугающим казалось, что муж продолжает жить, что он способен думать о чем-то ином, кроме горя, и даже — ну не святотатство ли это?! — начал строить планы, чтобы невеста несчастного Никсы, эта маленькая темноглазая и чрезмерно бойкая датчанка Дагмар, вышла за Сашу, второго сына.

Мария Александровна принадлежала к числу тех женщин, которые, любя мужчину, всегда чувствуют обиду на него. Сначала это был ее отец, Людвиг Гессенский, которого Мари обожала… Но это чувство было горьким. Собственно, ходили слухи, будто Мария — внебрачная дочь Вильгельмины Баденской, великой герцогини Гессенской, и ее камергера, барона фон Сенарклен де Гранси. А великий герцог Людвиг II Гессенский, дабы избежать скандала и после настойчивого вмешательства влиятельной родни, среди которой была и русская императрица Елизавета Алексеевна, официально признал Марию и ее брата Александра своими детьми. Несмотря на это, они долго продолжали жить отдельно в Хайлигенберге, хотя резиденция герцога находилась в Дармштадте. Но это не мешало Мари обожать герцога! Она не верила слухам, она считала себя его дочерью. Самым счастливым днем ее жизни был тот, когда герцог позволил ей ненадолго приехать в Дармштадт. Слезы счастья и горя мешались на лице Мари. Вот она рядом с отцом, но он смотрит на нее холодно… Как он может не отвечать на ее нежную любовь?!

И здесь случилось чудо! В столице Гессена оказался проездом наследный русский принц Александр. По-русски его надо было называть цесаревичем. Он влюбился в Мари с первого взгляда, и заброшенная родителями, мечтающая о любви девочка почувствовала себя вознесенной на вершину блаженства. Это было как в сказке… Но жизнь не сказка! Все сказки кончались свадьбой, и ни в одной Мари не прочла о том, что происходит с женщиной потом. Нет, она знала, что у них рождаются дети, но даже и помыслить не могла, что мужчинам нужны не столько дети, сколько те телодвижения, которые они проделывают в постели. Стать женщиной — это оказалось слишком тяжким испытанием для нежной, вечно девичьей души Мари. Днем она романтически обожала мужа. Ночью… ночью почти ненавидела его. Спасение от его навязчивости она видела в беременностях. Это было тяжелое испытание для ее здоровья, но уж лучше мучиться тошнотой первые три месяца, чем терпеть мужские содрогания. На ее счастье, плодовитость императриц всячески приветствовалась в России, и Александр смирялся с тем, что лишен общества жены. Где он проводит ночи, Мари даже не думала. Потом врачи запретили им супружеские отношения, они беспокоились за здоровье императрицы, и Мария Александровна вздохнула свободно. Ее это не волновало. Теперь она любила другого мужчину — нежного, милого, умного Никсу. Прочие сыновья казались ей увальнями. Дочь… Ну, Мари-младшая, Машенька, как ее зовут русские, конечно, милый ребенок, но она всего лишь девочка. Девочки Марию Александровну не интересовали. В них не было тайн. Только сын! Старший сын! Она с болью восприняла то, что он влюбился в миленькую датскую принцессу и с радостью готов жениться на ней. И вот… болезнь, которую мать изо всех сил старалась не замечать, словно это могло прогнать наступающую беду, — и смерть! Теперь она могла любить и обожать только память о сыне — и эта память ей не изменяла. Все, что происходило с другими детьми, с мужем, теперь казалось ей сплошным нонсенсом, несовместимым с ее понятиями о жизни, любви, преданности и верности. Трон, который по праву должен принадлежать Никсе, теперь унаследует Саша! Дагмар, которая по праву должна была принадлежать Никсе, не затворилась в монастыре, а мечтает о новом браке с новым наследником русского престола. И она даже стала носить новое имя — Минни. Прежнее слишком живо напоминало ей о Никсе, она не хочет воспоминаний о нем!

Все это глубоко оскорбляло мать. Она с плохо скрываемым отчаянием наблюдала, как молодость и жизнь побеждают скорбь и в муже (он никогда не любил Никсу так, как следовало бы, считал его неженкой и мямлей), и в сыновьях. Саша, который был предан Никсе необычайно, теперь ударился в ухаживания за молоденькой фрейлиной Мари Мещерской. Эта история и злила, и веселила Марию Александровну. Так и надо этой предательнице Дагмар! Ишь, вцепилась в наследников русского престола! Но одурелая страсть Саши к Мещерской не могла не раздражать. Какой он все же примитивный, какой обыкновенный! Ах, совсем не таким был Никса…

Но все же в Саше есть хоть какая-то врожденная деликатность. Он, конечно, сын своего отца, в том смысле, что в нем очень много от сладострастного жеребца, от самца, но он сдерживает свои низменные инстинкты на людях и вожделеет Мещерскую втихомолку. А Алексей… Бог ты мой! Его тянет ко всем особам женского пола, которые появляются в поле его зрения. Какой позор! Кажется, у мальчика совсем нет разума, он живет только инстинктами, с которыми совершенно не способен бороться. Сладострастие лишает его рассудка. Каждая минута сдержанности оборачивается непрестанным самоудовлетворением. Об этом и его воспитатель Павловский с беспокойством говорит, и фрейлины шепчутся по углам… Императрице приносила эти слухи гофмейстерина Екатерина Федоровна Тизенгаузен. Она же сообщила, что Алексей безмерно увлечен фрейлиной Александрой Жуковской. Проходу ей не дает и как бы не обезумел от неудовлетворенной страсти.

Вскоре с тем же известием к Марии Александровне явился муж.

— Алешка спятил из-за Жуковской юбки, — сказал он с той резкостью, которая появлялась у него в особенно тяжелые минуты и которая жестоко оскорбляла лучшие чувства Марии Александровны. — Делать нечего, придется свести их. Пусть лучше сосредоточит свои вожделения на одной фрейлине, чем всех обрюхатит. Я на него смотрю: он хоть и мальчишка, но и монахиню во грех введет. А Жуковская живая девка, она аж из корсета выскакивает, когда его видит, пусть глазки и потуплены. Лицемерка!

В голосе императора осуждение мешалось с одобрением.

Мария Александровна вздохнула. Ее мнения никто не спрашивал. Ей было больно слышать такое о дочери знаменитого поэта, которого она так любила, который был воспитателем Александра и другом императорской семьи. И хоть муж понимает, что она в ужасе от его слов, он поступит по-своему. Ребенок, которому еще нет пятнадцати, получит в постель взрослую женщину… в полное свое распоряжение! Иной раз подумаешь, что Господь был милосерден и прибрал старшего сына таким юным именно для того, чтобы в памяти матери сохранился его светлый, безгрешный образ, не оскверненный похотливостью, которую он унаследовал бы от своего отца…

Вот после этого разговора Алексей и получил в подарок фрейлину Сашеньку Жуковскую, которая, даром что была на восемь годков старше великого князя, и в самом деле без ума влюбилась в этого преждевременно созревшего мальчика и радостно вкушала плотские радости, о которых прежде не имела представления. Поскольку эта странная связь находилась под личным покровительством императора, в адрес Александры Васильевны не было отпущено (во всяком случае, при ней) ни одной ехидной реплики, вслед ей (во всяком случае, когда она могла это заметить) не было брошено ни одного косого взгляда. Все делали вид, будто ничего особенного не происходит. Точно такую же хорошую мину при плохой игре сохраняли и во всех великокняжеских дворах. Император не потерпел бы сплетен о его частных делах!

Только Александра Иосифовна, жена великого князя Константина Николаевича, однажды не смогла удержаться, чтобы не почесать язычок на эту волнующую тему. Ольга, в присутствии которой затеялся разговор, полный экивоков, но весьма прозрачных, мигом все поняла и едва не лишилась чувств от горя. На ее счастье, Константин Николаевич, который отлично знал, что даже слугам нельзя доверять, особенно когда приходит охота позлословить о членах императорской фамилии, резко оборвал жену. Та оскорбилась, разгорелся скандал… Дети были разосланы по своим комнатам. Ольга ушла понуро, а в спальне дала волю слезам.

С тех пор она непрестанно читала Лермонтова, стараясь забыть Алексея и находя мрачное удовлетворение в горестных строках:

Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор.

… … …

Я горд! — прости! люби другого,

Мечтай любовь найти в другом;

Чего б то ни было земного

Я не соделаюсь рабом.

К чужим горам, под небо юга

Я удалюся, может быть;

Но слишком знаем мы друг друга,

Чтобы друг друга позабыть.

Отныне стану наслаждаться

И в страсти стану клясться всем;

Со всеми буду я смеяться,

А плакать не хочу ни с кем!

Одна беда — клясться в страсти было решительно некому. Да и не больно-то охота…

Алексей теперь был для нее совершенно потерян. Мало того, что им нельзя жениться как близким родственникам, так он и влюблен в другую! А ей страшно подумать о том, что можно любить другого мужчину, что придется выйти замуж за кого-то другого!

Да и за кого? Не за кого! Вот разве что за дровосека, как пророчит мисс Дженкинс…

И Ольга снова и снова с ужасом глядела в ту туманную пелену, которая зовется грядущим.

За несколько лет до описываемых событий

Дальше все происходило словно во сне. Георг дошел до конца зала и поднялся на возвышение. С ним беседовали… Он даже помнил, кто… Это был Димитриос Вулгарис, представитель знатного семейства с острова Гидра, того самого, которое потребовало отречения Оттона и принятия новой конституции. Вулгарис возглавлял временное правительство до восшествия на престол нового короля — стало быть, Георга. Очень возможно, что он испытывал неприязнь к человеку, принявшему у него правление. Георга сейчас такие мелочи, как государственная власть, интересовали мало.

«Она? Мне почудилось? Как это может быть она?!» — вот единственное, что сейчас занимало его мысли. Пусть бросит камень в молодого короля тот, кто не был ни разу ослеплен любовью с первого взгляда, тот, кто не был истерзан затянувшимся воздержанием, кто не был взвинчен до предела всей необычностью и этой любви, и страсти, и в то же время фееричной участи своей!..

Заиграли вальс. Это был столь же восхитительный, сколь и неизбежный на балах Штраус, и Георг, как ни был взволнован, не мог в душе не улыбнуться: наверняка именно Оттон привил своим подданным любовь к вальсам Штрауса, за что новому королю следовало быть ему благодарным, ведь вальсы Штрауса были и его любимыми. Георг знал, что по традиции в первой паре должен танцевать он с женой Вулгариса. Даму подвели к нему… это оказалась очень маленькая и полная гречанка в черном шумящем туалете. Лицо у нее было насупленное: можно было подумать, что она очень сердита на человека, который явился принять государственную власть у ее супруга. Однако с первых шагов Георг (а он был прекрасный танцор!) понял, что дама просто-напросто стесняется своей неловкости. Вальсировала она просто из рук вон… Ну что говорить, приходилось ему танцевать с лучшими партнершами, однако приходилось и с вовсе не умеющими шагу шагнуть и повернуться; кроме того, он прочно усвоил от своего учителя, мсье Лонжюмо, что во всех ошибках дамы всегда виноват партнер, а потому сделал все возможное, чтобы доставить госпоже Вулгарис удовольствие от танца. Он был особенно озабочен этим, потому что это было отличное средство вернуть утраченное хладнокровие и не дать себе шнырять глазами по залу, чтобы отыскать то прекрасное лицо. И, найдя его, окончательно лишиться рассудка! Или… лишиться рассудка, не найдя и поняв, что это был лишь призрак, созданный его воображением. Словом, он был очень увлечен своей дамой и только краем глаза заметил Димитриоса Вулгариса, который вальсировал с невысокой, изящной и очень красивой, несмотря на весьма почтенный возраст, блондинкой. Они составляли столь же неподходящую пару, как и Георг с женой бывшего главы правительства, только наоборот: дама танцевала ну на редкость легко и красиво, Вулгарис же выглядел сущим увальнем. Вообще, сколько мог заметить молодой король, публика была не слишком сведуща в изящном искусстве вальсирования, что, впрочем, не мешало ей получать удовольствие и от музыки, и от движения, и от сознания того, что она присутствует на настоящем придворном бале рядом с молодым королем, который призван принести Греции желанные стабильность и благополучие.

На втором танце Георг должен был сам выбрать себе даму. Однако короли не вправе ходить вдоль рядов, как простые смертные, склоняясь перед той, которая понравится, произнося сакраментальное «Позвольте вас пригласить, сударыня!», подавая даме руку и ведя ее в круг. Король должен сообщить распорядителю бала, с кем он желал бы провести тур вальса или мазурку, и ожидать, пока распорядитель подведет к нему эту особу. Никого, даже отдаленно напоминающего распорядителя бала, в поле зрения Георга не наблюдалось, зато рядом переминался Мавромихалис, видимо, столь же неизбежный в его новой жизни, как Штраус на балу.

Георг сказал, что теперь хотел бы вальсировать с той дамой, которая составляла пару Вулгарису. У Мавромихалиса сделался необычайно довольный вид. Георг еще прежде обратил внимание, что многие немолодые греки похожи на хищных котов. Мавромихалис не был исключением, но сейчас от его хищности и следа не осталось: напротив, это был довольный, почти замурлыкавший кот.

— О, княгиня Плакентийская, — сказал он почтительно. — Это одна из самых значительных персон в Афинах. Княгиня была статс-дамой королевы Амалии, однако покинула свой пост — по собственной воле, заметьте. Княгиня очень независимая дама. Она оказывала неоценимые услуги Греции и ее освободительному движению, оказывает их и ныне.

— Она не похожа на гречанку, — заметил Георг.

— Она французская подданная, — проговорил Мавромихалис с некой смесью осуждения и восхищения. — Супруга генерала Лебрена, одного из сподвижников Наполеона. Он был намного старше ее и давно скончался. Очень богата. Построила в Афинах два дворца и другие сооружения. Именно поэтому — из-за своего положения — она столь независима в суждениях и поступках. Итак, позвольте передать ей ваше приглашение.

Георг стоял на возвышении и внимательно смотрел в широкую спину Мавромихалиса, который неторопливо направлялся к княгине Софии. Потом король столь же внимательно смотрел в подчеркнутый белым фрачным жилетом живот Мавромихалиса и плотно схваченную корсетом фигуру его спутницы, когда пара приближалась к нему. Георг изо всех сил держал свои глаза в повиновении и не давал им рыскать по сторонам. А вдруг он снова увидит ее?.. Нет, он не мог ручаться за себя, совершенно не мог!

— Ваше королевское величество, позвольте представить вам княгиню Плакентийскую. Мадам, его величество король.

Дама — у нее оказались яркие голубые глаза — присела в реверансе, столь же изысканном, каким был ее танец.

— Сегодня знаменательный день в истории Греции, ваше величество, — сказала она взволнованно, как и Мавромихалис, по-немецки. — День, которого мы все так давно ждали… Это награда нам за все наши мечты, страдания, деяния. Вы — воплощение наших надежд, сударь.

— Мне будет приятно услышать эти слова по-французски, — проговорил Георг с поклоном.

Ее глаза сверкнули признательностью, когда она повторила свой коротенький спич на родном языке.

— Кстати, — закончила она словами, которых не было в немецком варианте, — мои близкие друзья зовут меня княгиня София или просто София.

— Должен ли я понять это так, что вы, мадам, предлагаете мне свою дружбу? — осведомился с полупоклоном король. Княгиня держала себя с таким достоинством, была так обаятельна, что он не видел ничего особенного в том, что она первая удостоила своим расположением короля, а не он ее. К тому же, как всякая истинная француженка, в душе она наверняка республиканка, и он, король Греции, для нее просто человек на довольно хлопотной и не слишком-то уважаемой должности. Видно, что княгиня — патриотка Греции и только ради Греции оказывает знаки почтения Георгу. — Могу я надеяться, что вы не откажете мне в туре вальса?

— Я наблюдала за вами. — Княгиня улыбнулась, оценив его юмор. — Давно мне не приходилось видеть столь блистательного танцора. — Она вложила руку в руку короля и подхватила оборки голубого платья.

— Могу ответить вам комплиментом. — Георг ощущал легкость ее шага и изящество поворотов. — Вы очаровательны, когда говорите, и еще более очаровательны, когда танцуете.

— Мой покойный супруг, генерал Лебрен, был великолепным танцором, несмотря на года, это все признавали, однако ему было далеко до вас, сударь, — вздохнула княгиня с искренним восхищением. — Боже, какое счастье танцевать с хорошим партнером! Я уважаю и люблю своих здешних друзей, но встречи с ними на паркете охлаждают мои чувства к ним. То же говорит и моя дочь.

— О, у вас есть дочь, княгиня, — вежливо проговорил Георг. — Она тоже живет в Афинах?

— Сейчас она здесь. Собственно, это моя приемная дочь. Ее матерью была Мандо Маврениус — моя близкая подруга и необыкновенная женщина. Она родила ребенка от Димитриоса Ипсиланти. Но их брак не был освящен церковью, поэтому очень многие не верили Мандо. Однако я доподлинно знала историю их любви и убеждена, что Элени — непризнанная дочь Ипсиланти. Собственно, я присутствовала при ее рождении, накануне смерти Мандо. Я удочерила Элени совсем крошечной, однако она отлично знает, кто ее настоящие родители. У меня нет своих детей, и я люблю Элени всем сердцем, а потому не могу ей ничего запретить. Да и зачем? Молодые должны наслаждаться жизнью. Ее трудно удержать на одном месте. Элени то в Париже, то на Крите, то в Риме, то в Стамбуле… Она большая любительница балов, однако ради того, чтобы лучше общаться с нашими друзьями-греками, выучилась танцевать народные танцы. Они довольно красивы для туриста или этнографа… Ну и для самих греков, конечно. Мне они кажутся однообразными, кроме цифтэтэли, само собой. — Княгиня бросила на Георга весьма игривый взгляд и тихонько засмеялась. — Моя дочь блестяще танцует и фрагосириани, и сиртос, и зейбекико, и хасапико…

— Хасапико… — глубокомысленно повторил Георг, уловив знакомое слово.

— Да, да. Но все же цифтэтэли — это ее forte partie, сильная сторона. Вам было бы интересно посмотреть, как она исполняет это. Но этот танец не для бала, конечно. Это… Нужно увидеть это в приватной обстановке. Видите ли, цифтэтэли — эротический танец. На Востоке, в Турции есть так называемый танец живота. Его исполняют дамы, у которых открыта лишь одна часть тела — живот. Это очень дразнящий танец! Греция многое переняла от Турции… Иногда на пользу, иногда во вред себе, но цифтэтэли — особенный танец. Это некая смесь танца живота и древнего эротического танца кордакас. В Элладе запрещалось танцевать его публично. За нарушение могли арестовать! Цифтэтэли очень опасен, его танцуют в паре, и это очень похоже на имитацию любовных движений… Ну, вы понимаете… — Она взглянула лукаво, и Георг обнаружил, что у нее накрашены ресницы. Это явилось для него потрясением: никогда не приходилось ему видеть накрашенных ресниц у светских женщин, тем паче у княгинь!.. Видимо, и волосы ее должны быть седые, а они светло-русые… Тоже, наверное, крашеные! Впрочем, она француженка… От них всего можно ожидать! — Бывало, что цифтэтэли оканчивался дракой, если к женщине подходил чужой мужчина, а не ее супруг или жених.

— Ваша дочь, очевидно, танцует его со своим мужем? — Георга и волновал, и настораживал этот разговор. Княгиня София, как истинная француженка, могла без всякого жеманства говорить о довольно неприличных вещах. Георга, как моряка, тоже было довольно трудно смутить беседами о естестве, однако обсуждать это с дамой, которую знаешь каких-то пять минут…

— О нет, она свободная женщина, — легко отозвалась княгиня. — Раньше она танцевала цифтэтэли с молодым человеком по имени Васили. Он очень красив и движется восхитительно. Однако, вообразите, в их слаженный танец вмешалась политика. Моя дочь разделяла антибаварские настроения наших друзей, но была уверена, что королем Греции должен стать ставленник английского двора. Васили во главе страны видел одного лишь принца Николая Лейхтербергского, племянника русского императора. На этой почве они поссорились, и танцевальный дуэт распался. С тех пор она исполняет цифтэтэли одна и любит повторять, что мужчины не играют особой роли как в ее жизни, так и в танце. Она, знаете ли, очень свободолюбивое существо.

— Хм, — Георг даже не пытался скрыть, сколь заинтригован. — Она… Как это сказать… femme savante, ученая женщина, как у Мольера? Или bluestocking, синий чулок, как говорят англичане?

— Ох боже мой! — засмеялась княгиня. — Femme savante ее еще как-то можно было бы назвать. Но bluestocking? Нет, совсем нет! Разве можно быть bluestocking и танцевать при этом цифтэтэли?! Одно совершенно исключает другое! А впрочем, если вы соблаговолите повернуть голову, вон у той колонны, ваше величество, вы сможете увидеть мою Элени.

Георг послушно посмотрел в указанном направлении — и в следующее мгновение в зале образовался затор. Танцующие пары остановились. Согласно этикету, если король прекращал танец, его прекращали все. Если король брал свою даму под руку и отводил туда, где ее пригласил, или в буфет, так же должны были поступать и прочие. Но сейчас король просто стоял столбом, гладя на дочь княгини Софии Плакентийской.

Так же поступили и прочие.

* * *

Ольга, конечно, не одна размышляла о своей судьбе. Тем же был озабочен ее отец. Он отлично знал, что дочка увлечена беспутным кузеном, однако ничего дурного в этом не видел, хотя и понимал, что брак между ними невозможен. Пусть девочка поволнуется! Волнения сердца и неисполнимые мечты дают некий жизненный опыт. Алексей нравился великому князю Константину Николаевичу. Племянник был смел… Может быть, не так умен и образован, как его старший брат Николай, царство ему небесное, не так практичен и основателен, как второй брат, Александр, но смел и дерзок. Красотой и этой обаятельной дерзостью он напоминал Константину Николаевичу себя самого. Он тоже был всего лишь младшим сыном…

Великий князь Константин Николаевич по натуре принадлежал к тем баловням фортуны, которые ее баловством вечно недовольны. Он не мог забыть о том, что родился вторым и только поэтому не имеет прав на трон, который, если судить по справедливости: по изощренности ума, по неудержимой любознательности, по воспитанности и изысканности вкусов, по храбрости, смешанной с разумной осторожностью, по образованности, по красоте, внушительности, обаянию, в конце концов, — должен был принадлежать ему. Он знал, что мать любила его гораздо больше, чем Сашку, но это чертово право первородства… Чем взрослее становился Сашка, тем больше перетягивал на себя пуховое одеяло родительской любви и внимания. Сколько брат наворотил глупостей с женщинами! Эта Мари Трубецкая, которая всем в семье попортила столько крови, потому что возомнила о себе невесть что; Олечка Калиновская, ради которой он был готов от престола отказаться, дурачок. А безумная влюбленность в молоденькую английскую королеву Викторию и желание сделаться принцем-консортом при ее пышных юбках! А страсть к Сашке княгини Ливен, которая годилась ему в матери? А потом он нашел на задворках германских княжеств эту свою Мари, убежденную, что участь жены наследника русского престола — это тяжкий, почти невыносимый крест.

Ох уж эти германские красавицы, ох уж эти германские неженки! Конечно, наглядевшись на дебелых и румяных барышень, русские принцы чуть ли не в каждой тщедушной немочке-блондинке видели королеву фей или прекрасную Лебедь, ну таких и получали, нимало не задумываясь до венца, очень ли весела оказалась участь сказочного красавчика, который стал возлюбленным феи или заколдованной Лебеди. Как правило, эти прелестницы оказывались годны только к платоническим воздыханиям, к очаровательным позам, взглядам и воздушным поцелуйчикам, умели волнующе вздымать свои нежные маленькие груди, но плотская мужская любовь — а мужчины в русском царском роду были весьма сластолюбивы и оснащены добротно! — вызывала у них в лучшем случае оторопь и стыдливые слезы, а в худшем — отвращение. Ах, кабы знали все те, кто имел возможность каждодневно лицезреть идиллические семейные отношения государей и их жен, что это всего лишь хорошая мина при плохой игре, это государственная политика, и каждая нежная улыбка государынь полита слезами ненависти к мужскому естеству вообще и к мужнему в частности. Как ни странно, от этих почти насильственных связей рождались дети, обуреваемые буйным сладострастием, и дочери ни в чем не уступали сыновьям. Вспомнить хотя бы сестрицу Мэри, великую княгиню Марию Николаевну, любимицу отца-императора… Мэри не раз и не два переполошила семейное гнездо своими любовными эскападами то с какими-то простолюдинами, то с героическим князем Барятинским. В конце концов она загнала в гроб законного супруга, этого утонченного распутника Макса Лейхтербергского, и нашла счастье с Григорием Строгановым[11].

Он, конечно, отнюдь не венценосец, но Мэри нужно от мужчины совершенно другое. Так же, как мужчине от женщины.

Но как угадать, чего ждать именно от этого мужчины и именно от этой женщины? Особенно если оба молоды, неопытны и внешнюю красоту принимают за внутреннюю? Ах, как ошибся, как ошибся Константин, когда рыжие волосы счел признаком телесной пылкости… Он влюбился в юную принцессу Саксен-Альтенбургскую до безумия. А надо было повнимательнее заглянуть в эти прозрачные, слишком светлые голубые глаза… Глаза цвета льда! Но он тогда еще очень мало знал о женщинах, он думал, что все они такие, как очаровательная танцовщица Милица Шверина, которой было поручено его телесное просвещение. Увы… Александра Фредерика Генриетта Паулина Марианна Элизабет, ставшая великой княгиней Александрой Иосифовной, оказалась не просто хладнокровной, а сущей ледяной глыбой! Это настолько обозлило Константина, что он навещал ложе жены как мог часто — не потому, что она вызывала в нем неистовую страсть, а просто из мести за ее пренебрежение. С кем спать, ему в ту пору было совершено все равно, лишь бы женщина была, но на самом деле он все время видел перед собой ту танцовщицу… Она уже умерла к тому времени от чахотки, но с тех пор театр был для него особенным, возбуждающим местом, там он находил себе любовниц, этих милых бабочек-однодневок, но поскольку был неутомим в любовных делах, всякую ночь после встречи с ними проводил с женой… Ох как она его за это ненавидела! И эту ненависть перенесла на Ольгу, которую отец нежно любил и которая чертами лица была похожа на него. А он в отместку презирал ее любимчика, своего старшего сына, слабовольного Николу, причем презирал его больше всего за то, чем сам грешил. За неумеренное сладострастие! Но оно выражалось у Николы не в том, что он под юбки всем подряд, горничным и матушкиным фрейлинам, лазил, как следовало бы сыну своего отца, а в том, что в любую свободную минуту неистово рукоблудничал и рисовал неприличные картинки — в меру знания предмета, конечно. Знание было таким слабым, что Константин Николаевич смотрел на эти художества, давясь от смеха. Мужское естество Никола срисовывал с жеребячьего, а женщины имели непомерно большие груди, но бедра такие узкие и плоские, что нарисованное естество должно было непременно порвать их крошечные лона. Конечно, Константин Николаевич не раз намекал жене, что инициацию Николы пора бы уже провести, но она все желала полагать его маленьким пупсиком, а за эти намеки буквально возненавидела и мужа, и откровенно привечаемую им Ольгу. К Верочке отношение было более снисходительное, ведь отец держался с младшей дочерью нежно, но довольно прохладно.

Да, судьба дочери беспокоила отца. Счастье женщины — так принято считать — в замужестве. На глазах у Константина Николаевича эта иллюзия не раз рушилась, словно карточный домик. Но он пребывал в идиллической отцовской убежденности, что его дочери непременно должно повезти. Вот только где взять супруга? Европейский брачный рынок перенасыщен невестами, однако женихов там не столь уж много. Как ни странно, большинство женихов принадлежит к русскому императорскому двору. Правда, император уже решил свести своего второго сына Александра с молоденькой датской принцессой, бывшей невестой покойного Никсы[12], но подрастают другие: Алексей, Никола и Костя, младший брат Оли, растут сыновья Мэри. А в Европе… Адольф Людвиг, племянник герцога Баденского, отъявленный, жестокий развратник, истерично претендующий на престол, — его можно пожелать только дочери самого лютого врага своего, — имеются еще какие-то недоростки в Швеции, да и все, кажется. Хотя есть еще молодой Георг… новоявленный, всего два года назад назначенный великими державами король греческий. А ведь неплохая была бы партия! Король, пусть даже какой-то несчастной Греции, — это звучит куда внушительнее, чем владелец одного из многочисленных крошечных германских герцогств. Эта партия устроила бы даже дочь императора! Но загвоздка в том, что сестра греческого короля Дагмар предназначена в жены Александру. И ее брат Георг никак не может жениться на сестре ее мужа — Марии. А почему бы в таком случае не подумать о Георге как о возможной партии для Ольги?.. На сегодняшний день это лучший жених в Европе, а Ольга, считал Константин Николаевич, достойна всего самого лучшего. Ему самому это поможет отвлечься от тех неудач, которые он претерпел на посту наместника Царства Польского, но главное, это будет очередная месть жене. А потом, выдав замуж любимую дочку, он сможет осуществить свою давнюю месту и устроить свою собственную жизнь так, как ему хочется.

За несколько лет до описываемых событий

Элени стала любовницей короля на другой день после их встречи на балу. Кто-то мог дивиться: как быстро! А Георгу казалось, сто лет прошло.

Полночи после бала он простоял у окна, всматриваясь в отдаленные очертания Акрополя и мечтая, чтобы чудо прошлой ночи повторилось. Но небо было безлунным, и дальний костер не рассеивал глубокую тьму. Между деревьями изредка мелькали тени, но тени загадочной женщины, пленившей его воображение, там не было, не могло быть: дом и сад теперь населила прислуга, наверное, завелись садовники, а может, охранники появились.

Ему нынче вечером был представлен весьма воинственный человек средних лет по имени Геннайос Колокотронис, с трудом терпевший на себе фрак и лакированные сапоги. Все в его внешности выдавало привычку к тщательно заглаженной фустанелле, царухам, белым чулкам с кальцодетами и прочей атрибутике истинного эвзона, как назывались воины, которыми он командовал. Колокотронису, который был не кем иным, как сыном знаменитого генерала Теодороса Колокотрониса, предстояло отвечать за охрану королевской особы. Очевидно, сей персонаж спектакля, который назывался «Начало правления короля Георга I», уже приступил к своим обязанностям.

В конце концов Георг свалился в постель, сморенный волнением и усталостью, и во сне снова и снова видел себя на балу, как он стоял, созерцая эту ослепительную красоту в обрамлении вызывающе алого платья. Впрочем, будь на ней даже черное или белое, она все равно выглядела бы ярче всех, и окажись ее лицо даже закрыто паранджой, она все равно была бы всех красивее! Он стоял, глядя на нее как безумный, желая ее всей душой и всем телом, и слушал щебетание княгини Софии о том, что она и ее дочь мечтают о счастье быть его проводниками в ознакомительной поездке по окрестностям Афин, которые они великолепно знают, а стало быть, могут показать королю самые интересные и красивые места. Все вокруг почтительно молчали, и если даже греки полагали, что куда более уместно короля знакомить со страной ее коренным жителям, а не заезжей француженке, пусть и имевшей перед этой страной определенные заслуги, и не ее дочери сомнительного происхождения, однако никто и словом не обмолвился — более того, ни на одном лице не отразилось даже недоумения, не то что разочарования. Впрочем, греки отлично умеют владеть мимикой. Если они и лишились с течением времен внешнего сходства с богами, некогда населявшими Элладу, то неподвижности черт, запечатленных в мраморе и переживших века, не утратили. Поэтому Георгу не дано было узнать, осуждали его подданные или смирились с его безумием и сочли, что, чем скорее мужчина получит свое от женщины, тем скорее он вновь обретет возможность смотреть вокруг, а не только на нее.

Это была снисходительность взрослых к балованному ребенку, от которого многого ждала страна. Ему еще предстояло подрасти, чтобы стать настоящим королем, на это взросление ему было отведено считаное время. Мудрые взрослые рассудили: пусть наиграется.

Собственно, они оказались правы, конечно.

Но вот пришло долгожданное утро, и Георг, еще лежавший в полусне, ощущал собственное распаленное, изнуренное желанием тело словно врага, замыслившего его погубить. Он знал, что на полдень назначено первое заседание правительства. Об этом ему вчера не единожды напомнил господин по имени Александр Родос Рангавис, бывший при временном правительстве министром иностранных дел и явно лелеявший надежду сохранить свой пост и при новом короле. Возможно, подумал Георг, следовало бы сейчас пригласить к себе министров, которые познакомили бы его с положением дел в Греции. Но он убедил себя, что разумнее сделать это в назначенное время — сначала хотя бы оглядевшись в этой стране краешком глаза.

Он взглянул на часы. Было шесть утра. Георг вскочил и выглянул в окно. Первым, кого он увидел, оказался Мавромихалис, уже переодетый в неизбежную фустанеллу и стоявший в тени олеандра: солнце даже в такую рань было довольно жарким.

— Лошади готовы, ваше величество, — крикнул он. — Княгиня Плакентийская и мадемуазель Элени тоже.

Георгу приходилось слышать, что Греция — страна мужчин, как никакая другая из европейских стран. Теперь, при словах Мавромихалиса, он в этом убедился.

Казалось, минул час, прежде чем он умылся и оделся. Чудилось, он никогда в жизни не двигался так медленно! На самом деле прошло едва ли десять минут.

Стоило ему вскочить в седло веселого крапчатого конька, который, как ни был Георг ошеломлен тем, что с ним происходило, мгновенно понравился ему, как из-за угла дворца появилась, сопровождаемая Мавромихалисом, всадница в золотистой амазонке на золотистой кобылке. Солнце играло в складках платья дамы и на атласистых боках лошади, и Георг невольно зажмурился от счастья. Вот уже который раз за те сутки с небольшим, что он пробыл в этой невероятной стране, он спрашивал себя, во сне он видит происходящее или это реальность.

— Княгиня Плакентийская просит извинить ее, — сообщил Мавромихалис, взбираясь на серого мерина и храня на лице выражение самое невозмутимое. — Она не сможет исполнить обещание, которое дала вашему величеству. Она выехала утром, но почувствовала себя плохо. Однако мадемуазель Элени готова сопровождать вас.

Георг пробормотал какую-то ерунду насчет того, что-де глубоко сочувствует княгине. «Госпожа София заслуживает награды!» — подумал он восторженно.

От дворца прибежал какой-то малый и стал делать знаки Мавромихалису. Тот наклонился с седла, выслушал и выпрямился с обеспокоенным выражением:

— Мне сообщили, вы не позавтракали, ваше величество?!

Георг бросил на него лютый взгляд и с силой хлопнул коня по боку. Тот с места пошел вскачь. Король слышал, как рассмеялась Элени, — душа у него перевернулась от этого смеха! — и до него донесся цокот копыт ее лошади.

Он придержал коня, и Элени оказалась рядом.

— Вы ведь еще не видели Афин, ваше величество? — спросила она.

— Я вообще ничего не видел. Как ни странно, в Стамбуле, где у меня была краткая остановка, я успел за час повидать больше, чем за сутки в Афинах. Я ведь приехал под вечер, весь путь от Пирея мы прошли в темноте… Я, правда, хотел погулять ночью по саду, но…

— Ночью гулять в незнакомом месте небезопасно, — серьезно сказала Элени, и Георг испытующе глянул на нее. Поняла она его намеки на их встречу в Стамбуле и ее ночные танцы у костра? Или тут понимать нечего, а Георг просто спятил от вожделения? Похоже на то… — Хотя Василикос Колос, дворцовый сад, воистину великолепен. В этом заслуга королевы Амалии, этот сад был ее главной заботой и любимым дитятей — единственным, к ее несчастью. Ну и еще мода. Она, видите ли, ввела в моду особый фасон платья, он так и называется — «амалия». Нечто среднее между традиционной греческой одеждой и европейским платьем. Многие дамы были вчера в амалиях на балу.

— А мне казалось, что традиционная греческая одежда — хитон и туника, — сказал Георг.

— Туника — это у римлян, — с улыбкой поправила Элени. — И было это в античные времена. Но я забыла о своих обязанностях гида! А любой из них сказал бы, что королевский дворец — не самое лучшее здание в Афинах. Оно слишком напоминает казарму.

Георг оглянулся. Он впервые увидел дворец на расстоянии. И в самом деле, довольно унылое сооружение. Бедность фасадов несколько сглажена белой мраморной колоннадой, однако если бы ее не было, дворец можно было принять за какую-нибудь мануфактуру.

— Странно, что германцы не могли придумать ничего лучше в виду величайших памятников архитектуры, — сказал он. — Видимо, на немецкую фантазию не действует аттическое небо.

— Соперничать с афинской древностью нелегко, — со знанием дела заявила Элени. — После королевского дворца самое замечательное здание в городе — университет. Вы увидите, что, строя из нентеликского мрамора, трудно сочетать с ним современную архитектуру. Стараясь приблизиться к древней простоте, строители переходят в сухость, что и произошло при сооружении королевского дворца, а мечтая об античных украшениях, они впадают в излишнюю изысканность…

Георг озирался по сторонам. Конечно, что касается архитектуры, Элени права. Но стоит дворец на прекрасном месте! На самом возвышенном и открытом! Отсюда видны море, острова, Акрополь, Юпитеровы колонны — словом, все Афины.

Они ехали по Стадии, улице, соединяющей две главные площади: Омния и Синтагма. Прямые улицы и в линию построенные дома придавали Афинам вид европейского города. Зеленые решетки на окнах и полосатые маркизы ксенодохей[13] и магазинов напомнили Георгу Италию. На каждом шагу славнейшие отголоски древности и освободительной войны сталкивались с современной жизнью. Улицы Минервы и Ксенофонта пересекались улицами Колокотрониса, Байрона, Ипсиланти; подле мраморной стены Адриана виднелась турецкая мечеть, обращенная в тюрьму; на месте аллеи Платона маршировали, высоко вскидывая ноги, эвзоны и гремел барабан.

Король подумал, что, хотя европейский стиль весьма сильно нивелировал Афины своими отелями, вывесками и модами, но город не потерял самобытности. Греческие экипажи — Элени сказала, что они называются схимы, — в точности напоминали обычные кареты, однако кучера у них были в фустанеллах и алых фестонах. В экипажах сидели дамы во французских шляпках и мантильях, но в окнах домов и на улице то и дело мелькали женщины в национальных красных шапочках с золотой кистью.

Георг был изумлен, как много народу кругом.

— Афиняне рано встают, чтобы переделать как можно больше дел до сиесты и улечься в постель, — пояснила Элени. — К тому же нынче базарный день.

— Базарный день? — переспросил Георг, хотя в голове у него звучали совсем другие ее слова: «улечься в постель…»

По улице брели ослы с привешенными по бокам корзинами зелени или огромными кувшинами с молоком и свежей водой, и погонщики в черных шароварах шли позади, подгоняя скотину своими комболои — четками. На вывесках славные имена древности сталкивались с обыденными предметами: Фемистокл работал тут башмачником, Эндимион пек хлебы, а Анаксагор подписал свое имя под большими ножницами. Мелькнула даже табачная лавка Диогена!

Базар, примыкавший к коринфской колоннаде старого рынка, пестрел живописной толпой. На разостланных на земле циновках навалены были груды арбузов, фиг, гранатов, «сумасшедших яблок» или мелизанов[14], свежей коринки — единственного продукта, который Греция поставляла в Европу… На больших прилавках стояли кадки с оливами, корзины со всякой зеленью, блюда с жареной рыбой. Продавцы кричали оглушительно-звонко. В одном углу приютился у столика меняла, благоразумно прикрыв свои червонцы запертой на замок проволочной сеткой; в другом слепой нищий, живописно драпируясь рваной курткой, выставлял незрячие глаза, похожие на глаза мраморной статуи. И в густом гуле говора и брани на тысячу тонов повторялись слова «драхма» и «лепта», такие же постоянные, как вспомнившийся Георгу лондонский вечный крик «Six pence!».

Элени придержала коня, и Георг остановился рядом, изумленно оглядываясь. Больше всего его поражало полнейшее отсутствие внимания к его персоне в народе. Впрочем, Мавромихалис попытался было прикрикнуть на людей, громогласно объявив, что едет король, однако Георг сердито глянул на него, и тот умолк. Георг хотел быть сейчас незаметным, он жаждал увидеть свою страну изнутри. Но самое главное, он не хотел, чтобы помешали его общению с Элени. Волнующее предчувствие грело ему сердце. Он знал, что эта поездка навсегда запомнится ему…

Каждый вокруг был занят своим делом. Возможно, знай кучка поденщиков, которые в укромном углу перекусывали черными оливками, что перед ними новый король греческий, они озирались бы менее сонно… Возможно, знай рыбак, у которого поп в потертой рясе торговал круглую золотистую камбалу, кто перед ним, он поднял бы радостный шум… А может быть, и не поднял, потому что нет народа, более презирающего верховную власть, чем греки, ведь в их стране родилась некогда демократия… Она и погубила государство, но факт есть факт: все греки по натуре демократы. Впрочем, Георг только радовался невниманию к себе, продолжая с изумлением осматриваться.

А изумляться было чему! Никогда в жизни он не видел столько поцелуев, как здесь! Это были ни к чему не обязывающие знаки приветствия: торговец целовался с торговцем, продавец — с покупателем…

— О, — воскликнул Георг. — Отчего при дворе нет этого обряда? Отчего наш день не начался с него?

— Вы так сильно мечтали облобызаться с Мавромихалисом? — Элени расхохоталась.

— Вовсе не с ним, — буркнул Георг, подавая своего коня к ее. — Я бы хотел с вами поздороваться по этому обычаю.

Возможно, невинной девушке или добродетельной даме эти слова показались бы дерзкими, однако Георг готов был поставить свой титул против горсти оливок, что Элени не была ни той, ни другой. И она отлично знала его желание… Только он никак не мог понять, поехала она с ним потому, что испытывает такое же желание, или ей просто нравится насмехаться над королем, изнуренным страстью.

Она снова смотрела исподлобья. Тени от ресниц ложились на щеки, чуть порозовевшие. Георг не смог сдержать стона…

— Прошу прощения, ваше величество, я не мог пробиться к вам через толпу, — услышал он голос Мавромихалиса и застонал снова — на сей раз от чрезвычайной досады.

— Я хочу пить… — Губы Элени приоткрылись в улыбке… Георг зажмурился. — Здесь неподалеку хороший кафенес. Мы сможем там утолить жажду.

При этом она взглянула на Георга, и того поразила рассчитанная двусмысленность ее слов.

Кое-как всадники выбрались из базарной толпы, причем Георг страстно мечтал, чтобы Мавромихалис потерялся, но он больше не отставал. Они проезжали кафенесы, псаротаверны и кутуки[15] без остановки и наконец оказались на выезде из города.

Кафенес, о котором говорила Элени, был невелик, но очень опрятен. Под сенью олив стояли два или три столика, земля кругом была чисто выметена. Посетителей не было ни одного, что очень обрадовало Георга.

Навстречу выбежал мальчик лет двенадцати, красивый, как Гиацинт, пленивший некогда Аполлона. Он был одет в красные шаровары и короткую синюю безрукавку на голое тело. Черные кудри кольцами вились вокруг лица. Белоснежное полотенце было перекинуто через руку. Лицо его выражало нетерпеливое ожидание, которое при виде приехавших сменилось разочарованием. Георг, как ни был он взволнован, не мог не удивиться: кафедзи не жалует посетителей?!

Они спешились и вошли в кафенес. Против дверей был прилавок, уставленный шербетами и лакомствами, по углам в особенных подставках стояли длинные чубуки, а на столиках находились маленькие жаровни с углем, тлеющим в пепле, и железные щипчики.

— По местному обычаю кофе варят особо для каждого посетителя и на его глазах, — пояснила Элени. — Здесь презирают турецкий обычай готовить кофе в одной жаровне.

— А где Васили? — небрежно спросил Мавромихалис у юного кафедзи.

— В самом деле, — поддержала Элени. — Где твой брат, Адони?

Георг не смог сдержать усмешку: это неправдоподобное имя подходило мальчику необычайно!

— Васили… болен, — пробормотал он.

— Болен, вот как? — удивилась Элени. — Не могу поверить, чтобы этакий Геракл мог захворать.

— Болен, — упрямо провторил Адони, — и выйти не может.

— Так он в доме! — Элени взглянула на лесенку, которая вела на второй этаж. — Позови его, коли так, не то мы сами к нему пойдем.

— Его нет, — мотнул головой Адони. — Он отправился навестить друга и там заболел.

— Ну скажи ему, — усмехнулась Элени, — что гости его спрашивали и желали ему здоровья. А пока подай нам чего-нибудь прохладительного.

Мальчик убежал с явным облегчением. Это показалось Георгу странным.

— Кто он такой, этот Васили?

— Васили, — пробормотал Мавромихалис, — это…

— Васили — сын клефта и сам клефт. Еще три года назад он гулял в Гиметских горах и подстерегал проезжих на дорогах. Его отец не стеснялся брать пленных, чтобы получить за них выкуп. Васили в таком замечен не был, однако с особым удовольствием грабил англичан и немцев. Русских только не трогал, потому что многие греки с великой симпатией относятся к русским. Да и он из них. — В голосе Элени звучало неудовольствие.

Георг тоже почувствовал себя уязвленным. Русские! За что их любить? За сходство веры и обычаев? Варварская страна! Но очень богатая и сильная, хотя поражение в Крымской войне выставило ее в глупом свете… И все же сестричка Дагмар сделает хорошую партию, если выйдет за русского! Русских можно презирать и ненавидеть, но все же стоит сохранять с ними хорошие отношения. Не дразнить медведя, как говорят цивилизованные люди.

Появился Адони и принес на подносе стаканы с розовым лимонадом и отдельно две трубки с длинными чубуками. Золотистый табак в них поднимался вверх горкой и длинной бахромой висел по краям.

— Греки особенно любят, когда табак набит таким образом, — пояснила Элени, заметив удивление Георга. — Это называется выкурить трубку со сливками.

Она достала из кармана, глубоко запрятанного в складках платья, маленькую изогнутую трубку и подала ее Адони:

— Набей и мне тоже. Да только без сливок.

Георг не мог прийти в себя от изумления.

— Разве вы никогда не видели цыганок с трубками? — Элени смотрела лукаво.

Он онемел. Цыганок? Это намек? Это она была в Стамбуле?!

Адони принес трубку, и Элени коснулась чубука губами. Это движение было настолько чувственным и вызывающим, что Георг невольно заерзал на стуле. А она то разжимала губы, то снова обхватывала ими чубук, иногда посасывая его. Смотреть на это было невыносимо…

Георг слышал, что в некоторых странах есть женщины, которые ласкают мужчину губами. Ему не приходилось этого испытывать, но моряки, которых он знал, рассказывали, что это потрясающее ощущение.

Мавромихалис вдруг закашлялся и отложил трубку. А Георг даже не начинал курить, он только и мог, что смотреть на Элени. Вдруг она встала и, подхватив подол амазонки, двинулась к лестнице.

— Госпожа, моего брата нет дома! — воскликнул Адони.

— Я не верю, я должна сама посмотреть…

— Не мешай, мальчишка, — буркнул Мавромихалис. — Или ты забыл, кто я? Как бы твой брат еще сильнее не разболелся!

Адони зыркнул исподлобья, строптиво дернулся, но тотчас покорно наклонил голову и принялся ожесточенно протирать прилавок.

Георг почувствовал себя неловко. Похоже, Мавромихадис ненавидел этого Васили. Но почему они тогда приехали в его кафенес? Разве других нет? Ему стало неуютно, захотелось уйти.

— Хотите увидеть, как живет бывший клефт? — обернулась Элени. — Мы только взглянем и уйдем, — добавила она, покосившись на Адони. — Твой брат позволил бы нам, я знаю.

Мальчик не поднял головы.

Элени шла впереди. Георг, моряк, для которого свято правило, что по лестнице — тем более на корабле — женщина всегда должна идти за мужчиной, чтобы он не мог даже нечаянно заглянуть ей под юбку, следовал за ней, не отрывая глаз от высоко поднятого подола и загорелых ног. Сначала ему показалось, что на Элени надеты чулки такого необычного цвета (он привык, что чулки на приличных дамах только белые… ну в ее принадлежности, вернее непринадлежности, к этому сословию он уже не сомневался!), потом понял, что ноги голые. Никаких нижних юбок тоже не было. Может быть, она и корсета не носит? Амазонка надета на голое тело?!

Теперь он думал только об одном: как в этом убедиться?

Они оказались в небольшой комнате, где стояла только оттоманка с горкой черных и красных подушек и тонким войлочным одеялом, сложенным в ногах. В углу висели иконы, но первым делом Элени задернула занавеску и скрыла суровые лики. Потом повернулась к Георгу и улыбнулась так, что он едва не лишился сознания от вожделения. Боль в чреслах была невыносимой. Потом она расстегнула два-три крючка на лифе амазонки — и вдруг проворно высвободилась из нее и стояла, поводя бледно-оливковыми плечами. Она взяла кончиками пальцев свои коричневые соски и приподняла груди. Взгляд ее, устремленный в глаза Георга, был взглядом бесстыдной, бездумной самки, жаждущей самца.

И он забыл под этим взглядом все — кто он, где и откуда, зачем в этой стране и каково его призвание… Он думал только о женском теле, отданном в его власть и ответно владеющем им.

Георг даже не затруднил себя раздеванием — только расстегнул брюки. Он слишком долго алкал, чтобы неторопливо утолять жажду. Все свершилось мгновенно, после нескольких почти мучительных содроганий. Он приподнял мокрый от пота лоб с плеча Элени и хрипло спросил:

— Когда… снова?

— Я приду ночью. Я знаю тайный ход в сад, а оттуда есть дверь во дворец… Приду к тебе!

Эти простые слова звучали как клятва, и Георг сразу поверил, и успокоился, и поднялся, и, смущаясь, приводил себя в порядок, с восхищением и болью глядя, как она закрывает свое стройное тело платьем. Он успел заметить, что ее стыдное место покрыто густым черным пухом, такой же был на внутренней поверхности бедер и под мышками. В этом было нечто звериное, откровенное, бесстыдное до безумия, и Георг ощутил, что им овладевает новый приступ вожделения.

— Сейчас мы должны уехать. А то вдруг вернется Васили… — Элени проворно застегнула платье и расхохоталась сытым, мстительным смехом, как если бы предвкушала такую встречу, но точно знала, что она не состоится.

И вдруг Георг вспомнил, где уже слышал имя Васили… Не далее как вчера от княгини Софии! Васили был тот мужчина, с которым Элени некогда танцевала вызывающе эротичный цифтэтэли, а потом рассталась с ним, потому что он был предан русским, которых Элени ненавидела. Уж не нарочно ли она привезла Георга сюда, чтобы отдаться ему именно здесь? Тогда это и в самом деле месть.

Любой другой человек, да что другой, сам Георг — прежний, каким он был только два дня назад, — разозлился и возмутился бы. Но он — он теперешний — мог только ответить Элени такой же мстительной улыбкой и почувствовать себя торжествующим победителем над ее прежней любовью.

* * *

Андрей Дмитриевич Блудов, тайный советник и камергер, был хорошо известен в придворных и дипломатических кругах, однако до поры до времени великий князь Константин Николаевич не следил за его карьерой. Ну, сын знаменитого Дмитрия Блудова, бывшего министра юстиции, председателя Государственного совета и Комитета министров, ну, блистательно служил в русских посольствах в Вене, Ганновере, Лондоне, ну, назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Греции… Однако было принято решение перевести Блудова в Саксонию, а потом и в Бельгию. За новым назначением он явился в Санкт-Петербург, и тут Константин Николаевич пригласил его к себе для приватной беседы.

Собственно, Блудов не увидел в этом ничего особенного: персона нового греческого короля сейчас интересовала многих, очень многие задавали ему самые неожиданные вопросы о Георге… Но вдобавок ко всему Андрей Дмитриевич был весьма умен и догадлив — иначе не сделал бы столь замечательной карьеры! — и понимал, что вопросы отца дочери-невесты о молодом, неженатом короле отличаются от досужего любопытства по поводу матримониальных планов Георга и его любовных связей. Андрей Дмитриевич успел полюбить Грецию и был взволнован положением ее дел. Король ее был очень молод, совершенно не искушен в делах правления, тем паче в столь непростой и совершенно чуждой ему во всем, вплоть до религии (Георг был лютеранин, а большинство греков исповедовали христианство, за исключением малой горстки мусульман), стране…

— Нет ничего удивительного в том, что его величество немедленно оказался под влиянием прогерманской группировки, которая выдает себя за крайних патриотов, — рассказывал Блудов. — Смешная сторона в том, что именно они были инициаторами отречения Оттона. Однако лишь потому, что их не устраивал сам король! Сам Оттон как личность! А также бездетность королевы… Теперь они сторонники Георга — но только до поры до времени. Они будут поддерживать его всеми силами, если он станет плясать под их дудку.

— В каких вопросах? — насторожился Константин Николаевич. — Они боятся за свою собственность? Их негоции связаны с Германией?

— Конечно, это прежде всего. Именно это определяет их приоритеты.

— А что Георг думает о браке? — спросил великий князь как бы между прочим.

— Считается, что он ищет себе невесту, — пожал плечами Блудов. — На самом деле он находится под сильнейшим влиянием своей фаворитки.

— У него уже есть фаворитка?! Впервые слышу об этом…

— Если вы имеете в виду фаворитку, каждый шаг которой на виду, которая то и дело появляется с королем на публике и фасоны платьев которой копируют модные дамы, то такой фаворитки у него нет. Но та, что есть, накрепко прицепила Георга к своим юбкам, а заодно и, с позволения сказать, штанам прогерманской партии, ставленницей которой она является.

— Так Георга держит около ее юбок любовь или политика? — криво усмехнулся Константин Николаевич.

— Страсть, я бы так назвал это чувство, — пояснил Блудов. — Неодолимая страсть! Он совершенно заворожен этой особой. Ее втихомолку называют ведьмой — не удивлюсь, если в ход были пущены самые изощренные приворотные зелья. И это очень на руку прогерманцам. Одно время они даже мечтали женить его на этой даме, и Георг, надо сказать, был бы не против.

— Она что, принцесса? Герцогиня? — с живейшим интересом спросил великий князь, в котором всякая страсть всегда встречала сочувствие… пусть это даже противоречило его интересам.

— Ходят слухи, что эта особа — дочь Дмитрия Ипсиланти и его невенчаной жены Мандо Маврениус, — сказал Блудов значительно.

— Дмитрия Ипсиланти? — изумленно повторил Константин Николаевич. — Постойте, но он умер уже лет тридцать тому… Даже если ребенок родился в год его кончины, сколько же этому дитятке сейчас лет?!

— Этой даме за тридцать. Если она в самом деле дочь Ипсиланти.

— Так наш герой — любитель антиквариата? — хохотнул великий князь, и в голосе его прозвучала нотка снисходительного презрения.

— Она старше его на десять лет, но ни один человек не даст ей этого возраста. Иногда кажется, что она обладает колдовским секретом, позволяющим ей выглядеть на десять и даже более лет моложе. Годы отточили ее ум, охладили сердце, закалили характер, но не проложили ни одной морщины по лицу. Я слышал, Мандо Маврениус была такой же. Ей так и не удалось доказать, что она была обвенчана с Дмитрием, однако их любовь воплотилась в этом ребенке. Дочь Ипсиланти, пусть даже незаконная… Для греков это почти то же самое, что внебрачная, но признанная дочь императора. Разумеется, когда об этом стало известно в Англии и Дании, Георг немедленно получил два письма: от старшей сестры своей Александры, жены наследника английского престола, и от отца — короля Дании Христиана. Сестра только мягко увещевала его и уговаривала образумиться, а отец категорически приказал держаться подальше от красавицы Элени.

— Ого! — вскинул брови заинтригованный Константин Николаевич. — Еще одна Елена Прекрасная?

— Нет-нет, ваше высочество, не Елена, а Элени… Это имя и произносится иначе, и сродни не свету, а скорее тьме: Элени означает «луна». А другое значение — «тайное бегство». Это весьма соответствует загадочной натуре Элени Ипсиланти, или, как она теперь зовется, Элени Плакентийской, по имени своей приемной матери.

— Итак, Георг получил от отца приказ покинуть любовницу, — продолжал великий князь. — И что было потом? Посмел ослушаться?

— Посмел бы, — значительно поднял палец Блудов, — еще как посмел бы, ваше высочество, если бы Элени родила ему сына. Он настолько увлечен ею, что готов был жениться и признать себя отцом ее ребенка. Но Элени так и не забеременела. Ходят слухи о ее бесплодии.

— Могу себе представить, как они оба огорчены, — пробормотал Константин Николаевич с лицемерным сочувствием.

— Георг — о да, конечно, да и Элени, пожалуй, хотя с ней никогда нельзя быть ни в чем уверенным. Всю жизнь она считала свое бесплодие благом.

— Ага… — протянул Константин Николаевич, который тоже был весьма догадлив.

— Да-да, — подтвердил Блудов, — Элени редкостно красива и так же редкостно сластолюбива. Георг у нее не первый и, я так понимаю, не последний. Не удивлюсь, если свободу жизни и свободу выбора мужчин она ценит выше, чем королевский трон. Среди ее любовников были самые разные люди: клефты, негоцианты, чиновники, моряки, даже цыгане… Она охотно проводила время в их таборе и уж там-то давала себе волю вполне! Она пользовалась расположением Оттона и, хотя активно враждовала с королевой Амалией (по примеру своей матери, я полагаю), предана Германии. Среди ее друзей — ярые приверженцы одного из подрастающих германских принцев. Конечно, он еще ребенок, но они готовы согласиться даже на возвращение Оттона в качестве регента, только бы убрать англичан и их ставленника Георга.

— Погодите, вы только что сказали, что они выступали против персоны Оттона!

— Это было два года назад. Теперь они готовы потерпеть его еще немного — в качестве регента, повторяю! — а они тем временем воспитают себе карманного короля, который непременно примет православие и будет играть роль разряженной куклы при своих министрах. Они-то и хотят сами править Грецией. Разумеется, для всякого разумного человека, который глядит на ситуацию со стороны и способен оценить ее с точки зрения расстановки сил европейской политики — раз, и человеческой психологии — два, все это выглядит противоречиво и не слишком умно, а где-то даже и глупо, тем более что Георг завоевывает все больше симпатий в стране. Если бы он еще принял православие или женился на православной, он был бы вообще неодолим, все симпатии народа и большинства местных значительных людей обратились бы к нему. Но эти греческие любители комплотов не перестали бы влиять на него через женщину. Как это говорят? Никта кукос, ночная кукушка дневную перекукует? Пока рядом с ним Элени, всякая жена будет обречена на неуважение и второстепенную роль. А ведь и французы также хотят обойти Англию во влиянии на короля! И тут снова не обойтись без Элени, ведь ее приемная мать — француженка. Она работает на две разведки, у меня такое ощущение, и делает это успешно!

— Ну хорошо, — нетерпеливо перебил Константин Николаевич. — Это все прекрасно: планы, прожекты, мечты… Но главное, что сам Георг не может жениться на Элени. Значит, ему нужна другая женщина в качестве будущей королевы.

— Разумеется. Эти люди ищут ему супругу среди многочисленной родни экс-короля Оттона. Результатом их усердия будет то, что они привезут ему какую-нибудь бессловесную баварскую курицу, а Элени будет вертеть королем и его политикой как хочет.

— Метит в новые мадам Помпадур? — фыркнул Константин Николаевич.

— А что, она на многое способна. Не боится вообще ничего! Абсолютно бесстрашна и жадна до новых впечатлений. Я уже говорил, одно время она жила в цыганском таборе, путешествовала по Турции… Темная личность. У нее есть свой корабль, необыкновенно быстроходный. Команда предана ей слепо. Рассказывают, Элени может внезапно сорваться с места и отправиться путешествовать. Правда, с тех пор как в Греции появился Георг, она практически безвылазно сидит в Афинах, контролируя каждый шаг своего любовника. И, — Блудов проницательно взглянул на великого князя, — пока король находится под ее каблуком, Греция практически потеряна для нашего влияния. Как вспомнишь, сколько сил было вложено в освобождение этой страны покойным императором Николаем Александровичем, царство ему небесное… Его имя благословляемо простыми людьми, да и непростыми тоже, русских там любят, но пока, к сожалению, трон окружен стеной наших противников. Ведь Элени и ее компания не зря ищут Георгу жену в Германии. Обе кукушки должны куковать в один голос, вы понимаете, ваше высочество?

— Значит, — сказал Константин Николаевич решительно, — чтобы Греция снова повернулась к России и чтобы старания моего отца и русская кровь, пролитая за освобождение ее народа, не пропали втуне, мы должны найти для Георга другую жену. Русскую! Такую, чтобы родила ему детей. Это укрепит симпатии греческого народа к России…

— …и укрепит позиции самого Георга! — Блудов так воодушевился поворотом разговора, что даже не заметил, как перебил своего высокопоставленного собеседника. Впрочем, великий князь тоже ничего не заметил, до того увлекся. — Потому что иначе он окажется в положении Оттона — бездетного лютеранина. И будет обречен, как был обречен Оттон! Не думаю, что он этого не поймет, а если не поймет сам, король Христиан откроет сыну глаза в свойственной ему безапелляционной манере. И начнет искать ему жену… У королевы Виктории, по слухам, полно племянниц…

— Король Христиан — не только отец Георга, но и отец нашей милой Минни, на которой только что женился Саша! — провозгласил Константин Николаевич. — Мы с ним вполне можем поговорить по-родственному… Посоветовать ему, кого бы хотели видеть в качестве жены его сына…

— Э-э… — нерешительно сказал Блудов, — да, конечно, король Христиан — отец великой княгини Марии Федоровны, но он также и отец Александры, жены будущего наследника британского престола, не стоит об этом забывать.

Великий князь поджал губы. Блудов деликатно намекнул на то, что авторитет королевы Виктории и Великобритании может оказаться для Христиана более весомым, чем авторитет русского императора и России. Хм… Там дочь и там дочь… Нет, лучше Христиана вообще сюда не вмешивать. Как бы хуже не наделать! Довольно будет одной Минни, которая, конечно, теперь будет содействовать российским интересам. Во всяком случае, обязана! Ее супруг только кажется добродушным увальнем — никакого противоречия он не потерпит! Наверняка Минни скучает по брату, который не смог быть на ее свадьбе… А интересно, почему? Уж не по настоянию ли этой пресловутой Элени?.. Приезжал из Дании только Фредерик, наследный принц. Разумеется, Минни будет счастлива повидать Георга! Осталось только убедить ее пригласить брата и настоять на его приезде. Вряд ли он не поймет, что вторичный отказ от приглашения будет расценен как оскорбление ее новой родне!

* * *

Георг прибыл в Санкт-Петербург в мае. Русская весна поразила его скромностью — после греческой-то! И он уже порядком подзабыл, сколь скудной была весна датская… Что и говорить, Греция произвела немалый переворот в его мировосприятии. И снисходительное отношение к северной весне — это только малая часть этого переворота.

Он прибыл в Петербург практически прямиком, почти не сходя на берег в иностранных портах и не отдавая и не принимая никаких официальных визитов, поэтому появление в русской столице было для него равнозначно перенесению из одного мира в другой. Он уже забыл, что такое мерзнуть. Но дело было не только в климате! Он уже забыл, как это, когда тебя окружают светлоглазые, белокожие, светловолосые люди! И сплошь красивые женщины…

Русские вообще необычайно красивы… Он читал об этом в письмах сестры, а сейчас убедился и изумился. В этом было что-то неправдоподобное. И они совершенно не восхищались красотой друг друга, воспринимали ее как должное! Они к этому привыкли, но Георг никак не мог привыкнуть! Сестра тоже стала красива совсем другой — женской, уверенной, властной — красотой. И хотя осталась маленькой и темноглазой, тоже почему-то сделалась похожа на величавую русскую.

Только сейчас Георг понял, как скучал по Минни. Или он просто соскучился по семье, по тем легким, родственным, нежным отношениям, которыми всегда славился дом короля Христиана, пока девочки не начали одна за другой выходить замуж, а он сам не отправился в морские плавания, закончившиеся отнюдь не тихой афинской пристанью? Теперь у него была совсем другая жизнь… и по ней Георг тоже скучал.

Особенно по Элени!

Он до сих пор с недоверием относился к своему решению уехать и хотя бы временно оторваться от нее. Как только смог?! Но вот смог… Наверное, потому, что чувствовал: что-то и в его жизни, и в их отношениях обязательно должно измениться!

Письма отца… Эти письма стали регулярными. И во всех отец настаивал, что ему необходимо жить иначе, стать другим, вспомнить, что король — это глава не только своей державы, но и глава семьи. Одного не может быть без другого, участь бездетных, бессемейных королей — это участь мотыльков-однодневок! Оттон был тому доказательством, неужели Георг не способен извлечь уроков из жизни своего предшественника на греческом троне?! И в каждом письме отец советовал ему внимательнее присмотреться то к очередной племяннице королевы Виктории, то к какой-нибудь германской принцессе — это уж на худой конец. Георг настолько устал от попреков и межеумочного своего положения, что был почти согласен жениться на ком угодно. Однако при этом он прекрасно понимал, что любая принятая им кандидатура вызовет свару в Греции, где одни поддерживали англичан, другие французов, третьи — немцев, и все с одинаковой страстью, ибо греки ничего не могут делать бесстрастно. Для самого Георга и национальность, и внешность будущей жены почти не имели значения — он прекрасно понимал, что ее роль в его жизни сведется лишь к деторождению. Нет, все же она должна быть красива… Королева Виктория толста и коротконога — что, если племянница окажется похожа на тетушку? Коротконогой жены ему не хотелось. Он любил детей и хотел бы видеть вокруг себя красивое потомство. Как бесконечно жаль, что Элени не может иметь ребенка! Она рассказывала, что еще девочкой ее изнасиловал какой-то клефт, ненавидевший ее отца, Дмитрия Ипсиланти, а вскоре случился выкидыш, и повитуха сказала, что у нее больше не может быть детей.

Георг был поражен красотой Петербурга и приемом, который ему оказывали. Иногда эта пышность почти подавляла, и он чувствовал себя каким-то деревенщиной, попавшим в город. Жаль, что ему не хватает врожденной гордости — или гордыни? — греков, которые, являясь в столицу даже из самой глухой провинции, ведут себя так, словно они — особы королевской крови. Георг представил, что приехал бы сюда со своей гипотетической женой, какой-нибудь немецкой принцессой, которая всю жизнь хлебала пустую похлебку в своем крошечном провинциальном королевстве, а в приданое получила пару белья и скромненькое колье, в котором потерянные или украденные бриллианты заменены стразами… Ах, с какой завистью таращилась бы эта перепуганная немочка на туалеты Минни, хоть саном была бы равна ей… Элени, конечно, смогла бы подать себя воистину по-королевски, но об Элени пока придется забыть. Нет, не забыть, но… хотя бы не вспоминать так часто, как хотелось бы.

Он удивился, поймав себя на этой мысли. Петербург, Россия, расстояние странно действовали на него. Не то чтобы они стерли образ любимой женщины из его сердца и памяти, нет, забыть Элени было невозможно, да Георг и не желал этого, но они несколько ослабили его почти болезненную зависимость от этой любви и от Элени. Она была глубоко обижена тем, что Георг не взял ее с собой. Разумеется, она понимала, что не могла быть представлена русскому двору никоим образом, ее роль была бы совершенно затворнической, ехать пришлось бы инкогнито, однако она была согласна на это… Но Георг не решился на такой откровенно скандальный шаг. Даже Вулгарис и Мавромихалис не советовали ему брать с собой Элени, даже княгиня София!

— Ну что ж! — воскликнула оскорбленная Элени, узнав его окончательное решение. — Я тоже отправлюсь путешествовать! Нет, не в Россию — я ненавижу холод: я уеду в Париж. Мой корабль уже скучает без меня.

Она отправилась днем раньше Георга, и вместе с глубокой тоской он испытал на миг ощущение странного облегчения. Только на миг… но запомнил его.

Минни приняла брата в Зимнем дворце, где у наследника были свои апартаменты. Георг хотел спросить сестру о многом, она хотела о многом рассказать, ведь они не виделись несколько лет, во время которых в ее жизни произошли воистину великие события: роман и обручение с Никсой — и смерть жениха, потом другой роман — с его братом Александром, окончившийся счастливой свадьбой, а Георг за эти годы стал королем… Но наедине они вдруг заробели друг друга и долго почти равнодушно беседовали о каких-то посторонних, незначащих вещах, чуть ли не о погоде. Чтобы преодолеть этот барьер, Минни, которая была очень искренней и импульсивной, решилась на крайний шаг: она внезапно заговорила о письме, которое прислал ей отец.

— Отец просил поговорить с тобой от его имени, — сказала она, заглядывая в лицо брату и пытаясь ласковым взором смягчить впечатление от резкости выражений отца. — Он считает неудобным выражать неудовольствие взрослому сыну-королю, то есть равному себе саном, но просил передать тебе… — Она на миг запнулась, и Георг недобро прищурился, мгновенно поняв, о чем пойдет сейчас речь. — Отец просил передать: он глубоко поражен и потрясен, что рядом с твоим именем всегда называют имя твоей любовницы, а не жены… И об этой особе говорят как о шпионке Франции и Германии.

— Какая ерунда! — возмущенно воскликнул Георг, в то же время подумав, что это вполне могло быть правдой. Княгиня София — француженка, ее ближайшие друзья — сторонники брака Георга с любой европейской принцессой, защитники германских интересов в Греции… А Элени? Эта загадочная, непостижимая Элени? Он до сих пор не мог забыть их первую встречу в Стамбуле и ее мгновенное возвращение в Афины, ее танцы в ночном саду… Она способна на все!

— Отец говорит, что ты должен жениться на англичанке… — донесся до него голос сестры. — У герцога Валлийского есть премилая дочь… Ее зовут Джорджиана, это могла быть очень подходящая партия для тебя! Что ты на сей счет думаешь?

— Я ее в глаза не видел. Что я могу о ней думать?

— Я покажу тебе ее портрет. Минуточку… Он в моем альбоме… — Она обшарила бюро хорошенького кабинета и обернулась с огорченным выражением. — Как странно, где же он?

Георг даже не скрывал, что рад был бы никогда не видеть злополучного портрета какой-то там Джорджианы Валлийской. Он вдруг вспомнил, что молоденьких родственниц королевы Виктории, выдаваемых за европейских монархов и герцогов, называли «британский флаг в постели». И это воспоминание отнюдь не улучшило его настроения.

— Ах, какая же я растяпа! — воскликнула в это мгновение Минни, всплеснув руками. — Я же приносила альбом к великой княгине Александре Иосифовне в Мраморный дворец! — И, поймав недоумевающий взгляд брата, пояснила: — Мраморный дворец — это резиденция великого князя Константина Николаевича, брата нашего императора. Он замечательный человек, а его жена — редкостная красавица. Их дети — это истинное чудо! Я счастлива, что забыла альбом у них. Есть повод снова повидаться с этой очаровательной семьей. Мы сходим сейчас. Это почти рядом. Пройдем через дверь на первом этаже, я не хочу, чтобы во дворце началась суматоха торжественного выезда. Саша не возражает, когда я тихонько хожу к его дядюшке и тетушке, его позволения мне довольно.

— А твои фрейлины, Минни? — Георг был несколько обескуражен той свободой, которой Минни пользовалась во дворце, и ее решимостью отправиться на прогулку пешком. Он слышал, будто для членов русского императорского дома это считается не комильфо…

— Они сейчас все чем-то заняты, это очень удачно, — непоседливо бросилась к двери Минни. Георг вспомнил, что сестра всегда была очень легка на подъем и склонна к авантюрам, она ничуть не изменилась, став женой наследника русского престола. — А впрочем, я все же скажу госпоже Мининой, чтобы меня не начали искать днем с огнем.

Последние слова она произнесла по-русски, а когда Георг недоуменно вскинул брови, перевела и добавила:

— Как Диоген.

Смеясь, брат и сестра спустились на первый этаж к узкой двери, скрытой портьерами.

— Вон там, — показала Минни, — кабинет государя императора. А раньше был кабинет императора Николая. Там самая простая обстановка. А эта маленькая дверь ведет на набережную. О ней знают очень немногие! Я помню, сестра императора, Мария Николаевна, рассказывала, как она убегала через эту дверь погулять — само собой, инкогнито. Мы очень сдружились в Ницце, когда бодрствовали у постели бедного Никсы, она много рассказывала о своей жизни… Через эту дверь, также инкогнито, частенько выходил император Николай Александрович, теперь вот мы вышли… И никто в толпе нас не узнает!

Георг оглянулся. Он был приметлив и сразу обратил внимание на двух мужчин в одежде состоятельных людей, которые безуспешно пытались принять вид беззаботно прогуливающихся, а на самом деле не сводили глаз с Минни и ее брата.

— Инкогнито? Никто нас не узнает? А ты уверена? — И он многозначительно повел глазами.

— А, ну да, — Мини оглянулась с лукавым смешком, — я, конечно, прекрасно понимаю, что моя здешняя жизнь еще больше скована условностями, чем в Дании. И я вынуждена этому подчиняться. Конечно, госпожа Минина немедленно сообщила о том, что я намерена выйти, начальнику охраны государя Петру Александровичу Черевину. Он и отрядил за нами этих людей. Спасибо, не отправил отряд драгун! Я и забыла: сейчас император никому не позволяет выходить в одиночестве. Охрана есть, хотим мы этого или нет. Ты слышал, что на государя покушались в прошлом году в Летнем саду? Один крестьянин толкнул стрелявшего под руку, и пуля пролетела мимо. А в этом году в Париже в него стрелял какой-то поляк, но, благодарение Господу, промахнулся: пуля попала в лошадь. Так что теперь негласная охрана есть у нас у всех. Но, можно сказать, она незаметна. Никакого шума!

— И что, мы так же без шума войдем в Мраморный дворец, как вышли из Зимнего? — удивленно спросил Георг.

— Не обольщайся, — усмехнулась Минни. — Можешь не сомневаться, великому князю уже известно, что мы туда направляемся. И нас там ждут.

Она оказалась права. Как только перед ними распахнулась дверь в воротах, они увидели высокого и очень красивого человека в адмиральской форме, который, впрочем, не выглядел важным, а весело улыбался, глядя на брата и сестру.

— Дорогая племянница, — сказал он приветливо, — дорогой гость, ваше королевское величество! Какое счастье, что мы живем в такой спокойной стране, как Россия, где члены царской фамилии могут в свое удовольствие гулять по городским улицам. Говорят, французы так ненавидят своего императора, что он не осмеливается носа высунуть из пределов своих дворцов, а передвигается только в сопровождении свиты и многочисленной охраны. А вы, ваше величество, можете свободно передвигаться в Афинах?

— Конечно, — кивнул Георг, — но обычно меня все же кто-нибудь сопровождает. Королю трудно остаться одному.

Великий князь смотрел на него с приветливой улыбкой, которая надежно скрывала его мысли.

«А интересно, — думал Константин Николаевич, — когда он ездит на любовные свидания с этой Элени, за ним следует свита или тайные сопровождающие? Наверное, тайные… Причем как представители дворцовой охраны, так и шпионы: французы, немцы, англичане… Да и наши, русские резиденты. Греция — очень важный пункт на европейской карте, а ее король — лакомая добыча и для друзей, и для врагов!»

И Константин Николаевич вспомнил, что тайная слежка идет за всеми членами русской царской семьи… В том числе, разумеется, и за ним… И каждый его шаг становится известен… кому? Только ли брату-императору? Или жене тоже?..

— Мне кажется, — прервала затянувшуюся паузу Минни, — я забыла у великой княгини альбом, который прислал мне отец. Вчера, когда Ольга показывала мне своих кукол.

— Кукол? — расхохотался великий князь. — Ну, значит, вы удостоились особенного расположения моей дочери! Это ее сокровища, их видят только ее доверенные друзья.

— Мне понравились их платья, — восхищенно сказала Минни. — Некоторые скопированы с моделей знаменитого Чарлза Ворта, который обшивает все королевские дома Европы. Какие-то Ольга выдумала сама. Но все они прекрасно сшиты. А какая тонкость отделки!

— Ольга — замечательная рукодельница, — ласково сказал великий князь. — Младшая дочь как-то нажаловалась мне: дескать, их гувернантка говорила, что с Ольгой не пропадет ни принц, ни дровосек. Верочка была очень обижена за сестру, а я считаю эти слова комплиментом. Впрочем, во мне говорит гордость отца! Идемте в комнаты. Я велю поискать ваш альбом, Минни, а пока позвольте, ваше величество, представить вам моих детей.

Георг не успел ответить. Раздался какой-то шум, испуганные крики…

Появилась заплаканная девочка лет двенадцати и закричала:

— Костя убился! Упал из окна!

Великий князь изменился в лице и бросился в сад.

— Боже! Костя — это младший мальчик в семье… Бежим скорее… — Минни, подхватив юбки, стремительно кинулась за Константином Николаевичем, а Георг старался не отстать от сестры.

Они пробежали через зал нижнего этажа, обставленный с такой изысканной роскошью, что Георг не мог этого не заметить, как ни был взволнован, и оказались в небольшом саду.

На земле лежала красивая рыжеволосая дама — видимо, в обмороке. Рядом стояла на коленях типичная английская гувернантка: сухопарая, веснушчатая. Толпа слуг в ливреях испуганно таращилась вверх. Георг поднял голову и увидел невероятную картину: под окном третьего этажа на железном крюке флагштока висел мальчик лет десяти, зацепившийся за острие краем курточки. Малейшее движение могло стать для него роковым: или флагшток не выдержал бы его тяжести, или куртка порвалась и он упал бы с большой высоты. Однако рядом с ним, на бортике стены, стояла девушка в синем легком платье и поддерживала мальчика одной рукой, другой уцепившись за край окна, из которого она, вероятно, и выбралась, чтобы помочь ребенку.

— Господи… — выдохнул в ужасе великий князь. — Ольга, держись, держи его!

— Я держусь крепко, папа́! — громко ответила сверху девушка, и Георг не мог не восхититься: голос ее звучал совершенно спокойно, как если бы она стояла на твердой земле. А следующим его чувством было удивление: так это и есть та самая Ольга, куклы которой так понравились Минни? Но она уже вполне взрослая девушка, какие могут быть куклы?

Но тут эта совершенно неуместная мысль ушла, потому что английская гувернантка встала с колен и заговорила, объясняя случившееся. Слуги вмешивались, перебивали, добавляли. Минни, плача, переводила брату, если он чего-то не понимал. Оказывается, дети великого князя Ольга, Константин и Вера играли в прятки. Мальчик решил спрятаться за оконной створкой, однако не удержался. Старшая сестра не растерялась, вылезла в окно и встала на бортике, поддерживая брата. И никто не знал, как их теперь снять, потому что долго оба не выдержат. А высота здесь большая, не обойдется без увечий, если не хуже…

Георг посмотрел на великого князя и понял, что никакое морское сражение, даже если тот в нем участвовал, не пугало этого человека так, как опасность, угрожающая его детям. Напрасно ждать от него быстрого решения, а медлить никак нельзя.

— Минни, переведи слугам: пусть немедленно принесут перин, одеял, подушек — чем больше, тем лучше. Мальчика не снять, он упадет через несколько минут, нам главное, чтобы он не разбился.

Прислугу словно размело ветром, а через миг смело вновь — и под стеной дворца образовалась изрядная мягкая куча, которой предстояло ослабить удар о землю.

— Оля, — крикнул Константин Николаевич, несколько взявший себя в руки, — отпусти Костю! Он не разобьется!

— Папа́, я не могу… Не могу разжать пальцы… — Голос ее звучал так ровно, что казался безжизненным.

Георг понял: то состояние, которое он принял за спокойствие, было оцепенением, вызванным сильнейшим страхом, тем, что англичане называют shock, и преодолеть его сама Ольга не сможет.

— Позвольте мне поговорить с ней, ваше высочество, — обратился он к великому князю.

Тот только кивнул, не в силах молвить ни слова; в его глазах блестели слезы.

— Пусть кто-нибудь покажет мне, как пройти в ту комнату, — попросил Георг, и Константин Николаевич кивнул одному из слуг, который проворно кинулся в здание. Георг последовал за ним.

В несколько прыжков они взбежали на третий этаж и ворвались в комнату, одно из окон которой было распахнуто.

Георг перекинул ногу через подоконник и уселся, глядя на девушку, которая стояла к нему полубоком. Ветер шевелил ее легкое платье и завитки светлых волос на шее. Обнаженные руки были покрыты гусиной кожей: она, конечно, озябла, но вряд ли замечала это. Вдруг напугала мысль, что он не знает русского языка, как же к ней обращаться… Но через мгновение Георг вспомнил, что до этого все разговоры велись по-французски.

— Мадемуазель, меня послал ваш отец. Попытайтесь отпустить брата. Он упадет на мягкие подстилки, ему ничто не угрожает.

— Я же говорю, — безжизненно ответила девушка, не оборачиваясь, — у меня не получается разжать пальцы.

— Тогда я вам помогу… — Георг перебрался на бортик стены и встал рядом с девушкой.

Отсюда было видно, как напряжены пальцы ее правой руки, вцепившиеся в плечо брата, и левой — ею она держалась за подоконник. Лица мальчика Георг не мог разглядеть, но можно было догадаться, что он без памяти или просто оцепенел от страха. Его обмякшее тело все сильнее провисало под собственным весом — вот-вот он выскользнет из сведенных судорогой пальцев сестры и упадет, не получив вреда. Можно было бы дождаться этого мгновения, однако не потащит ли он за собой Ольгу?

Георг вдруг вспомнил, как лазил по стене своего дворца в первую ночь после прибытия в Грецию. И в памяти возник человек, который остановил его в саду… Георг так и не узнал, кто это, больше они не виделись, и даже его голоса — глубокого, запоминающегося, Георг больше не слышал. Он исчез, словно являлся лишь для того, чтобы выполнить некое предназначение. Георг до сих пор не знал, во вред или во благо было то, что его ночная встреча с Элени была тогда предотвращена… В конце концов Георг забыл о нем. Удивительно, что сейчас вспомнил. И очень хорошо, что вспомнил!

— Ольга, — заговорил Георг, стоя так близко к девушке, что теперь кудряшки на ее нежной шее шевелились не от ветерка, а от его дыхания, — знаете, я тоже очень люблю лазить в окна. Мы с вами еще не знакомы, я — Георг, король греческий, брат вашей кузины Минни. Когда мы покончим с этим приключением, я представлюсь вам по всем правилам, а сейчас просто хочу рассказать одну историю. Когда я только приехал в Грецию, вот только-только, моя коронация была назначена на другой день, но я не мог усидеть во дворце и решил погулять под… колоннами Акрополя.

Он несколько отступил от реальности, но сейчас детали были совершенно не важны. Главное — он ощущал это всем телом — напряжение отпускало девушку. Георг осторожно взял ее за руку, вцепившуюся в одежду брата, и начал по одному разжимать пальцы.

— Я не хотел тревожить охрану и спустился из окна по стене. Знаете, там, в моем дворце, много очень удобных выступов под окнами. Я слез, никем не замеченный, вдоволь погулял под луной, а когда захотел вернуться, охрана меня не впустила. Они меня не знали… Я приехал ночью, они не видели моего лица, да им и некогда было на него смотреть. И они меня хотели арестовать, но я убежал! Можете себе представить короля, которого не пускают во дворец?! И мне пришлось снова лезть по стене…

Он привирал, конечно, да и что? Главное, что ему удалось разжать ее пальцы… Мальчик упал… Снизу раздался общий радостный крик. Георг понял: все удалось! Ребенок спасен!

— Он жив! — послышался голос великого князя. — Уходите оттуда! Забирайтесь в окно!

Легко ему было сказать… Он не видел, как крепко держится Ольга за подоконник, а Георг видел. И ему пришлось продолжить вранье, которое оказалось таким действенным:

— И вот я начал залезать на стену, но оказалось, что те выступы, по которым я с легкостью спустился, слишком высоко от земли. Я не мог до них дотянуться. Что было делать? С одной стороны, меня не пускает охрана. С другой — невозможно залезть по стене. А утром у меня коронация. Вот только вообразите: утром приходит народ, священники, министры, а король топчется под стенами дворца, не в силах туда попасть!

— Какой ужас! — Девушка чуть повернула к Георгу голову, и он тотчас положил руку на ее пальцы, которые немного расслабились. — И что же было потом?

— Потом я все же влез в окно. Но только после того, — честно признался Георг, — как меня подсадил один человек, который знал, кто я такой. С тех пор минуло три года, и иногда меня охватывало невыносимое искушение полазить по стенам. Но я стыдился этого желания. Поэтому вы не представляете, с каким удовольствием я сейчас стою рядом с вами.

— Нет, этого не может быть! — воскликнула Ольга, и шея ее порозовела, а пальцы перестали стискивать подоконник.

— Не верите мне? Может, вы вообще не верите, что я греческий король? — грозно спросил Георг.

Ольга легко засмеялась:

— Верю. Я знаю, что Минни ждала брата… Она даже показывала нам ваши фотографии в альбоме.

— Вот из-за этого альбома я сюда и пришел. Минни вчера забыла его у вас… И она даже не помнит, где именно. Вы не могли бы помочь найти альбом?

— Да что ж искать? Я отлично знаю, что он в моей комнате.

— Тогда не могли бы вы отдать альбом Минни? — осторожно попросил Георг.

— Конечно.

— Тогда пошли в вашу комнату… — предложил Георг так спокойно, словно им всего лишь надо было пройти по коридору.

— Разумеется, — ответила Ольга столь же спокойно. — Следуйте за мной!

Она как ни в чем не бывало приподняла платье, закинула длинную ногу в белом чулке на подоконник и забралась внутрь. Георг запрыгнул следом.

Только сейчас он заметил, что находится в небольшой спаленке (в алькове стояла узкая кровать), убранной в белых и розовых тонах. Шкафчик с книгами, бюро, туалетный столик, круглый диванчик, на котором сидят в несколько рядов разнообразные куклы в нарядных одеждах…

— Вот альбом, — сказала Ольга, снимая его с книжной полки и подавая Георгу. — Да, теперь я вас узнала, хотя вы не очень похожи на ваш портрет.

Георг взял альбом, глядя в светлые растерянные глаза. Улыбнулся, поблагодарил… И вдруг девушка лихорадочно одернула платье, панически огляделась, вскрикнула и, побледнев, начала оседать на пол.

Георг отшвырнул альбом и едва успел подхватить ее. Итак, Ольга наконец осознала, что произошло, и лишилась чувств от потрясения! Весь ужас испытанного вдруг обрушился на нее. Да, ей нелегко пришлось… Но сколько же в ней внутренней силы, сколько самообладания! И она красива — вернее, прелестна тихой, спокойной, неброской, светлой прелестью.

Ее голова лежала на его плече, и волосы источали легкий цветочный аромат.

«Чем же они пахнут? — думал Георг. — Ромашкой? Или календулой? Или ромашкой и календулой вместе? Или это аромат лилий?.. Легкий, как будто принесенный теплым ветерком? По-гречески лилия — кринос…»

Он так задумался, что даже не сразу заметил, что дверь в комнату распахнулась. Ворвался великий князь, поддерживавший под руку ту самую рыжеволосую красивую даму, которую Георг несколько минут назад видел лежавшей без памяти.

Они оба с изумлением уставились на Георга, который держал в объятиях их дочь.

Ольга вздохнула, приходя в себя, слегка повернула голову, и ее губы уткнулись в шею Георга. Скользнули по ней бессознательно…

— О боже! — воскликнула дама.

«Наверное, это мать Ольги», — подумал Георг и сказал:

— Вы позволите, ваше высочество, и вы, сударыня, просить руки вашей дочери?

Собственный голос долетел до него как будто со стороны. Он испытал мгновенный испуг, а потом невероятную радость от того, что шаг сделан и слова эти назад уже не взять, и племянница королевы Виктории ему уже не угрожает, а ноги у Ольги длинные…

Жена великого князя начала рыдать, а Константин Николаевич стоял в совершенной растерянности. Этот баловень судьбы до сих пор впадал в столбняк, когда фортуна незамедлительно исполняла его очередное желание.

* * *

В Афинах есть место, которое называется Алтарь двенадцати богов. Этот алтарь, сохранившийся на древней Агоре, служил точкой отсчета расстояния во все концы Эллады. Скажем, все знали, что до Пирея, который служил портом столицы, сто двадцать стадий. Пятнадцать миль. Два часа верхом. По сути, рядом! Однако тем, кто приходит морем, попасть отсюда в Афины вовсе не просто, потому что каждый корабль, приходящий в Пирей, должен пробыть определенный срок в карантине. Избегнуть этой меры могли только контрабандисты, подходившие к берегу тайно, ночами, и вдобавок знавшие, кому из пограничников, патрулировавших прибрежные воды, можно дать взятку, чтобы быть уверенными, что никаких преград ни охрана, ни таможенники чинить не станут. В последнее время, впрочем, и контрабандистам приходилось нелегко: афинские негоцианты понимали, что выгоднее приводить и уводить в законном порядке целые флотилии, чем тайно выпускать в море одно жалкое суденышко. Несколько человек в правительстве держали в руках всю афинскую торговлю, и их-то стараниями против нарушителей принимали самые суровые меры. Однако небольшой быстроходный корабль, подошедший под покровом ночи к берегам Пирея, не только не был задержан, но и встречен лоцманом и препровожден в безопасную, укромную бухту.

Непохоже было, что на этом корабле прибыл какой-то груз. В шлюпку спустился только один пассажир в куртке, галифе, сапогах и мягкой калабрийской шляпе с опущенными полями. Он был спешно перевезен на берег, где его уже ждал всадник со свободной лошадью в поводу.

Светало. Прибывший вскочил в седло и снял шляпу. Русые кудри водопадом обрушились на плечи, и стало видно, что это женщина. Она скользнула взглядом по рыбачьим лодкам, сновавшим тут и там по розоватой, озаренной первыми лучами солнца водной глади, и повернулась к человеку, который ее встретил:

— Я хочу сначала навестить кое-кого в Пирее.

— Госпожа Элени, княгиня с нетерпением ждет вас, — возразил слуга.

— Я говорю, что мне нужно заехать в Пирей, — строптиво повторила девушка. — Провожатый мне не нужен. Возвращайся. До дому я доберусь сама. Только скажи моей матери, чтобы она немедленно послала за Кинтией. Скажи ей только одно слово — «аподем».

Она поворотила коня и помчалась по узкой дороге к городку.

С давних пор Пирей был, собственно, портом Афин, но лишь каких-то двадцать лет назад он начал расстраиваться как подобало. Здесь появились большие каменные дома, прекрасная новая церковь, обширное здание карантина, много лавок, магазинов, кофеен, две гостиницы. Всадница, впрочем, миновала эти строения и пустила коня по неширокой каменистой дороге к морю, где один близ другого стояли дома потомственных моряков и рыбаков, отделенные друг от друга весьма своеобразными заборами: это были колья, на которых постоянно сушились сети, ибо у хорошего рыбака их не одна, а несколько.

На повороте дороги Элени спешилась и привязала коня к сухому дереву на обочине. Дальше она направилась пешком и через минуту подошла к дому, который отличался только флюгером, изображавшим не дельфина, как на других крышах, а петуха. Дом находился на краю обрыва, и за его забором уже не было ничего, кроме моря. Посреди двора, задумчиво глядя на лазурную гладь, стоял высокий человек в закатанных до колен шароварах. Его торс мог бы служить моделью античному скульптору. Он обладал мускулами Геракла и талией молодой женщины. Черные волосы кольцами лежали на атласных загорелых плечах. Лицо было бы столь же прекрасно, как тело, если бы не кривой шрам, пересекавший левую щеку от подбородка до лба, причем левый глаз прикрывала черная повязка.

— Васили… — Голос девушки звучал едва слышно, однако атлет повернул голову и окинул ее взглядом.

— Ты? — Его рот презрительно искривился. — Давно мы не виделись… Приехала взглянуть на дело рук своих? Что так долго ждала? Три года прошло!

— Я не раз приезжала в твой кафенес, — волнуясь, сказала Элени. — Но сначала там был один только Адони, а потом не стало и его. У кафенеса уже давно другой владелец.

— Да, Адони рассказал мне, что однажды ты приезжала вместе с Мавромихалисом и королем. И что вы вдвоем поднимались в мою комнату. — В голосе его звучало холодное презрение. — И я понял, что в Афинах мне больше делать нечего. Я не скоро пришел в себя после того, что ты и твои сообщники сделали со мной той ночью в саду при дворце. А потом мы с братом решили вернуться в дом покойных родителей и занялись старинным нашим промыслом. Теперь я просто рыбак! Одноглазый, изуродованный рыбак…

— Я ни при чем. Я приказала просто связать тебя, чтобы ты не помешал нам в ближайшие дни! Все это… — Она потянулась к лицу Васили, но не осмелилась коснуться его и замерла, — …дело не моих рук!

— Мне все равно. Ты, кто-то другой — все вы одна разбойничья шайка.

— Кто бы говорил о разбойниках, клефт?! — вспылила Элени.

— Я не подличал с теми, кого когда-то любил. Я не причинял им боль.

— Ты причинил мне боль, когда бросил меня! — отчаянно закричала Элени. — Это было подло! Я никогда этого не забуду! Никогда не прощу тебя!

— Успокойся. Ты вполне расквиталась со мной, когда на моей постели отдалась новому любовнику. Мне ничего не оставалось, как признать, что ты и твои сообщники победили. Мечты о короле, который сам поймет, кто ему друг, а кто враг, развеялись. Теперь я ничем не могу тебе помешать. Можешь ты оставить меня в покое? Теперь наша с братом жизнь здесь. Адони довольно страдал из-за меня. Больше я ни во что не вмешиваюсь. Зачем ты приехала снова?

— Разве ты ничего не знаешь?

— О чем я должен знать?

— Неужели эта весть еще не дошла до страны? — удивилась Элени. — А впрочем, в Стамбуле обо всем узнали только вчера. Мне-то известно давно… Да, кажется, ты будешь первым из греков, кто узнает, что их король нашел себе невесту в России! И завтра в полдень состоится его свадьба!

— Свадьба? Но разве ты не присматриваешь за каждым его шагом? Я не мог поверить, что он отправился в Россию без тебя, а уж чтобы женился без твоего одобрения… Впрочем, ты сама мечтала стать его женой, какое тут может быть одобрение, верно?

— Я не так глупа. Я знала, что у него должна быть другая жена. Но я не думала, что это произойдет так вдруг! Я побывала во Франции, в Германии, я сама нашла ему невесту королевской крови! А он намерен жениться на русской! И нам не удалось сорвать… — Она осеклась, отвернулась.

— Хотел бы я знать, что оскорбляет тебя больше? Что король посмел поступить не так, как ты хочешь, или что он нашел себе именно русскую невесту и ты боишься, что под ее влиянием он сам переменится? И в политике, и к тебе?

— Ты издеваешься? Я ничего не потеряю! Он мой, как был моим всегда, с первого мгновения нашей встречи. Он останется моим. Какая разница, русская она или француженка! Этот мужчина никогда меня не покинет, уж я-то отлично знаю! А между ними не будет никакого согласия. Это будет официальный брак, лишенный супружеского счастья. Нет, нет, за страстью он всегда будет приходить ко мне. Она будет подбирать жалкие остатки с моего стола! Ты знаешь, я знакома с цыганскими тайнами владения сердцами мужчин и женщин. И еще есть старая Кинтия… Она сделает все, что я захочу! Я уже послала за ней. И будет так, как я хочу! — выкрикивала Элени в полупомешательстве от ярости.

— Ты всегда была не в меру хвастлива, — Васили пожал плечами, и мышцы заиграли под его атласной кожей.

— О, Васили… — Элени уставилась на его тело как завороженная, и губы ее вдруг пересохли, а глаза наполнились слезами.

— Зачем ты приехала? — Он взглянул искоса и отвернулся. — Не могу поверить, что, пока король в отъезде, у тебя не было мужчин. Ты ведь не из тех, кто хранит верность. Поэтому не строй из себя изголодавшуюся женщину.

— Я изголодалась по тебе! — Элени страстно протянула к нему руки. — С тех пор, как я еще девочкой на ночь съела соленый бублик армирокулура, а потом мне приснилось, что ты принес мне воды, я мечтала о тебе! Васили… ну позволь мне любить тебя… хотя бы раз! Никто и никогда, никогда…

У нее перехватило дыхание. Сейчас она говорила истинную правду, и ее бесило то, что Васили не верит. Конечно, порой Элени и сама не могла отличить ложь и правду в своих словах, но сейчас-то!

— Васили, Васили… — Она бессознательно вцепилась в свои волосы и перебросила на грудь вьющиеся, золотистые от солнца пряди. Пальцы проворно побежали по пуговицам куртки, потом Элени расстегнула рубашку и выпустила на волю груди с напряженными сосками. — Ну, Васили! Иди ко мне!

— Я не телок, который бежит к сиськам, лишь только завидит их. — Он ответил грубо, но эта грубость заставила Элени возбужденно засмеяться.

— Говори, говори, говори что хочешь! Брани меня! Бей меня! Я готова снести от тебя любое унижение! Я готова целовать тебе ноги… Ну иди ко мне, Васили! Мужчины… Да, их было много, но ни с кем я не кричала от счастья так, как кричала с тобой!

— А ты кричала с ними громче или тише? — спросил он глумливо, но голос его предательски дрогнул.

— Даже не думай притворяться, — восторженно взвизгнула Элени. — Ты хочешь меня так же сильно, как я тебя!

— Я мужчина. Я никогда не откажусь, если женщина предлагает себя.

Элени торжествующе бросилась к нему, обвилась, оплела его руками и ногами, впивалась в губы, терлась голой грудью о его голую грудь, прижималась бедрами, стонала, изнемогая от нетерпения:

— Пойдем в твой дом, скорей, скорей…

— В моем доме тебе нечего делать, — холодно ответил Васили. — Не хочу, чтобы ты осквернила его своей похотью. Да и зачем укладывать первую попавшуюся шлюху в свою постель? Для этого довольно соломы.

Любая другая уже бросилась бы прочь или выцарапала бы глаза оскорбителю, но Элени грубые слова только распаляли. Васили втащил ее в сарайчик, где стояла коза над охапкой соломы, смешанной с пожухлой травой. Не переставая жевать, коза уставила свои раскосые желтоватые глаза на вбежавших людей и тупо моргала, изредка недовольно мекая и тряся бородой.

Васили стянул с Элени куртку и рубашку. Одной рукой он стиснул запястья ее рук, не давая обнять себя, потом рванул галифе с такой силой, что швы не выдержали — галифе свалились к коленям. Васили слегка толкнул девушку, и она упала на солому. Резкими движениями с нее были сорваны сапоги, потом остатки галифе. Теперь она лежала голая, нетерпеливо ерзая и разводя ноги, протягивая руки и облизывая губы. Жадные стоны срывались с ее губ… В ее откровенной, всепоглощающей, неуемной похоти было что-то звериное.

Коза громко мекнула и отвернулась, продолжая меланхолично жевать.

Васили перевернул девушку на живот, заставил встать на четвереньки и, распустив завязку своих шаровар, с силой вонзился между ног Элени. Та истошно закричала, забилась, но не пытаясь вырваться, а придвигаясь к любовнику. Взаимное извержение наступило почти мгновенно, однако Васили продолжал любодейство, снова и снова получая наслаждение и снова и снова давая его Элени.

Они были неутомимы оба, но в конце концов Элени, обессиленная, упала плашмя, со стоном перевернулась на спину и пробормотала, прикрываясь руками:

— Я больше не могу… Не могу… Хватит! Довольно!

— Видимо, ты и в самом деле забыла меня… — С недоброй усмешкой Васили навалился на нее всем телом.

Он был тяжелым, сильным, и, как она ни билась, не могла вырваться. Крики ее были заглушены его тяжелой ладонью, они перешли в стоны и вскоре совсем затихли. А Васили обладал ею снова и снова. Его способность к телесному возрождению казалась почти невероятной, и с каждым разом извержение наступало все реже и реже. Наконец, освобожденный от семени, вполне утоливший похоть, он приподнялся.

Элени лежала без сознания — измятая, измученная, истерзанная, покрытая следами зубов, синяками и соломенной трухой.

Васили встал, отряхнул колени, завязал шаровары, поправил съехавшую с пустой глазницы повязку, стряхнул солому со смоляных кудрей. Коза переводила сонный взгляд с него на неподвижную Элени.

— Значит, старая Кинтия, — проговорил Васили задумчиво. — Ну так запомни: ничего у тебя не выйдет, ведьма!

Он вышел из сарайчика и зачерпнул воды из кадки, стоявшей под навесом. Умылся, на миг вбежал в дом и вернулся в рубашке и короткой черной безрукавке, в мягких сапогах, с пистолетом и кинжалом за поясом, грозный и неумолимый. Вышел за ворота, увидел лошадку Элени, которая дремала, прислонив голову к стволу дерева, но трогать ее не стал, а зашел во двор соседа, старого Никодимоса Ставроса.

— Это ты, сынок? — спросил старик, который вместе с отцом Васили когда-то ходил в Гиметские горы, пристанище клефтов, а теперь доживал свои дни, разъедаемый изнутри канцером.

— Это я, — ответил Васили. — Позволь взять твоего коня, отец.

— Зачем спрашиваешь? Когда он возвращается после скачки с тобой и я слышу запах его пота, мне кажется, я сам только что мчался по дорогам. Эх, что бы я только не дал за одну хорошую скачку, за возможность умереть, как подобает клефту, а не старой развалине! Кто-то молит Бога о здоровье, а я молюсь о достойной гибели!

— Может быть, Он услышит твои мольбы, — сочувственно сказал Васили.

Через мгновение он выехал из двора Ставроса верхом на вороном жеребце и умчался по афинской дороге.

* * *

За Пиреем Васили выехал на дорогу в Афины. Она пересекала голое, мертвое поле, спаленное солнцем. Нигде не было ни деревца, ни травки. Лошадь неслась в облаке мелкой пыли, и черные волосы всадника в одну минуту словно покрылись сединой.

Через несколько минут местность, однако, стала меняться. Васили въехал в аллею густых серебристых тополей, и хотя с правой стороны еще тянулась безлюдная равнина, примыкающая к Фалернскому заливу, слева уже начались виноградники. Кое-где порхали птицы, вдали паслось стадо черных коз.

На полпути Васили попался полузасохший ручей. Любого просвещенного европейца взволновало бы, что это знаменитый поэтический Цефиз[16], однако Васили видел только ручей, из которого даже коня не напоить.

Ни ручей, ни птицы, ни козы, ни пыль, впрочем, нимало его не волновали: взгляд его был устремлен на кафенес, расположенный неподалеку от Цефиза. Несмотря на жару, за столиками было много народу, мальчики-прислужники бегали с кофе и трубками. Васили спешился, подвел коня к корыту с водой, сел за столик и махнул одному из мальчиков. Тот подбежал, и Васили что-то шепнул ему на ухо. Мальчик исчез, но вскоре вернулся, а за ним шел сам кафедзи — низенький и толстый, в красных шароварах и красном фесе с голубой кистью.

— Чего изволишь, добрый друг Васили? — По обычаю он обменялся с гостем приятельскими поцелуями и сочувственно поглядел на черную повязку. — Вижу, ты совсем здоров?

— Здоров, Аникитос, — улыбнулся Васили. — Вечно буду молиться за волшебные руки твоей Дорсии. Она великая знахарка! Своими автоладо и эирелеоном[17] она спасла мне жизнь…

— Мы в долгу перед тобой, Васили. Я никогда не забуду, что, когда твой отец, клефт, захватил в плен моего отца и послал за выкупом, ты, зная, как мы бедны, помог ему бежать. Нам нечем было платить, мне пришлось бы самому отдаться в рабство, чтобы выкупить отца… Я никогда не забуду этого, Васили!

— Это все было давно, Аникитос, а мы с тобой друзья с малых лет. Кто поможет другу, если не друг? Но я приехал кое о чем спросить твою жену. Позволь увидеть ее, позволь переговорить с ней.

— Ты мой брат и друг, Васили, тебе не надо спрашивать разрешения, чтобы поговорить с моей хозяйкой. Пройдешь в дом, выпьешь там кофе, выкуришь трубочку?

— Прости, Аникитос, у меня только один короткий вопрос, и я должен ехать дальше.

— Хорошо. Тогда я ее позову. Но пройди за дом, сделай милость, а то эти проезжие понесут языками, что жена кафедзи Аникитоса Канариса вынуждена прислуживать в кафенесе!

Оба они оглядели сидевших за столиками людей с тем презрением к чужакам, которое свойственно коренным жителям любой страны, и Васили, повернув за угол кафенеса, подошел к низкой двери, раскрытой и завешенной тонким домотканым ковром.

Спустя мгновение появилась женщина лет тридцати, такая же низенькая и плотная, как ее муж. Несмотря на жару, на ней было верхнее синее платье с длинными рукавами, расшитое яркой желтой нитью, а снизу виднелось нижнее желтое, и зеленые шаровары с красной бахромой, спадавшей на светлые кожаные чувяки. Волосы прикрывал белый платок, причем его бахрома была вперемешку синей, красной, желтой и зеленой. Жена кафедзи одета была со всеми ухищрениями местной моды и даже не без изысканного кокетства.

Она радушно протянула гостю руки — пальцы были унизаны серебряными перстнями, что свидетельствовало: Дорсия не затрудняет себя домашней работой, у нее есть служанки, а значит, дела кафедзи Канариса идут прекрасно.

— Мы живем так близко, а я вижу тебя так редко, Васили! — радостно произнесла Дорсия. — Ты совсем позабыл сушу, теперь тебя легче встретить на гребне волн, чем за столиком кафенеса!

— И все же я вернулся на сушу, чтобы задать тебе один вопрос, кирия Дорсия. — Васили улыбнулся, и невозможно было не улыбнуться ему в ответ, так расцвело в этот миг его суровое изуродованное лицо. Как невозможно было представить, что это тот самый человек, который только что со звериной яростью утолял похоть с Элени… Впрочем, страсть не владела его сердцем и душой, это было не более чем удовлетворение естественной надобности, о которой Васили немедля забыл. — Скажи, ты знаешь всех своих сестер по ремеслу в округе? Слышала ли ты о старой Кинтии?

Ласковое лицо Дорсии вмиг ожесточилось:

— Доброму человеку не стоит знать ее имя, Васили!

— Я давно уже не добрый человек, кирия. Даже не припомню, был ли им когда-то… Но, судя по твоим словам, Кинтию ты недолюбливаешь.

— Кинтия из Кефисии служит дьяволу. Никогда не слышала, чтобы она утолила чью-то боль или залечила рану. К ней идут, чтобы вытравить плод, навести порчу, разлучить любящих, посеять раздор между супругами, нагнать потраву на скот и даже уморить ребенка. Как ее носит земля?!

— А ее злые занятия известны властям?

— А что проку! — дернула плечами Дорсия. — Конечно, известны. Многие из тех господ, которые живут в городах, верят в порчу и приворот больше, чем в книжные премудрости. Многим, ох многим помогла Кинтия избавиться от врагов тихо и незаметно! Говорят, что тот нож и та пуля, которыми Мавромихалисы некогда убили Иоанниса Каподистрию, были заговорены Кинтией. И Мавромихалисы так быстро вернули себе прежнее положение! Все думали, их уделом будет аифигия[18], а они снова у власти.

— Мавромихалисы убили Каподистрию с помощью Кинтии?! Но ведь это было… Это было так давно! — воскликнул Васили.

Он родился в том печальном году, когда сын и брат бея Петроса Мавромихалиса, обиженные на русского ставленника, сделавшегося премьер-министром Греции, поклялись отомстить Каподистрии, напали на него в Нафалионе и убили: сначала Георгий Мавромихалис ударил Каподистрию ножом, а потом Константин прикончил его метким выстрелом в голову. Один из убийц был растерзан на месте толпой, другой затем казнен. Однако при Оттоне семья Мавромихалисов, находившаяся в опале, обрела былое влияние, которое Петрос Мавромихалис, внук старого бея, не упускал сейчас, при новом короле, и не собирался упускать впредь.

— Это было так давно, больше тридцати лет назад! — повторил Васили.

— Ну что ж, не зря же ее называют старой Кинтией. Она и тридцать лет назад была уже стара и известна своей черной магией. Сколько себя помню, она всегда была черной и сморщенной, как полусгнивший баклажан. Но живет! Таких сама смерть пугается. Серебряный кинжал или серебряная пуля — вот что может прервать нить ее жизни. Но все боятся ее тронуть. Боятся не столько ее собственной силы, сколько ее сильных покровителей. Говорят, они взобрались на такой верх, что и сказать страшно. И даже говорят… — Дорсия опасливо оглянулась и скрестила указательный и средний пальцы обеих рук — против злого глаза. Васили сам безотчетно сотворил оберегающие знаки, — … что именно ведовство Кинтии заставляет нашего короля так долго ходить в холостяках, пришитым к юбке цыганки Элени, которая теперь выдает себя за дочь Мандо Маврениус и Дмитрия Ипсиланти. Но она всего-навсего правнучка старой Кинтии. Княгиня София удочерила ее в знак благодарности за то, что чары Кинтии помогли ей выйти за генерала Лебрена. Кинтия часто встречается с правнучкой и сделает для нее все, что в ее силах. Если надо изготовить зелье, которое луну приманит на небо, Кинтия и его сварит!

— Скажи, Дорсия, будь ты старой Кинтией и приди тебе на ум разлучить мужа с женой, посеять между ними рознь, что бы ты сделала?

Дорсия перекрестилась:

— Я бы ни за что не стала вязаться с черной цыганской магией. И не слишком в таких делах сведуща.

— Но кое-что ты все же знаешь. Прошу тебя только рассказать мне, что обычно делают ведьмы, — настаивал Васили.

— Ну, это зависит от того, надо ли разлучить долго живших вместе супругов или жениха с невестой, которые только еще готовятся к свадьбе.

— Они только еще готовятся к свадьбе, — быстро сказал Васили. — Свадьба должна случиться завтра.

Дорсия остро глянула на него:

— Между нашими гостями ходят слухи об одной свадьбе, которая завтра состоится в России…

— Ты умна и внимательна, Дорсия. Я тоже о ней слышал. А еще я слышал, что ей хотят помешать.

— Понимаю… Тогда вот что… Конечно, можно просто использовать мугзу… Так ее зовут цыгане да евреи, а у нас ее чаще называют пендальфа.

Васили перекрестился: слова звучали страшно. Дорсия перекрестилась тоже, кроме того, она все время держала пальцы скрещенными, пока рассказывала.

— Растопыренными пальцами махнуть в сторону того, кого ненавидишь, кому желаешь зла, и сказать при этом: «Мутзово! Проклинаю!» Некоторые ведьмы, которым удается подобраться близко к новобрачным, могут плюнуть в нимфики убата[19].

Но к нимфики убата не всегда подберешься. Однако есть еще средство — аподем. — Дорсия оглянулась и трижды перекрестила рот. — Очень сильное, страшное и действенное. Его можно сотворить на расстоянии. Недоброжелатели жениха и невесты чаще всего просят именно его. Нужно знать время венчания и совершить аподем раньше. В противовес словам священника «Да станут плотью единой» ведьма либо закрывает на ключ двери в доме, где они будут жить, либо завязывает узлы на одежде того или другого, говоря: «Завязываю (закрываю) эту пару, дабы не соединились они». Примерно так. Но у ведьм есть еще особые тайные слова и наговоры, они курят какую-то траву для усиления магии… Ничего об этом я не знаю. Слышала, что противостоять аподему почти невозможно, хотя византийцы знали одно средство. Впрочем, и оно необычайно трудное. Надо взять красную и черную нити, сплести вместе, а потом обернуть вокруг креста, который опускают в воду на Фоту[20].

Затем крест из воды вынуть и подать молодому или молодой, сказав: «Как связаны солнце и луна, звезды и небо, так пусть будет связана такая-то с таким-то! Любите друг друга!» Это самое верное средство не только разрушить аподем, но и помочь молодым долгую жизнь прожить в любви и согласии. Но поди найди храбреца, который привяжет нить к кресту под водой на Фоту! Скажи мне, Васили, чего ты боишься? Ты думаешь, что…

— Дорсия, никто не должен знать об этом, если ты не хочешь увидеть меня лишившимся и второго глаза, а то и жизни. Одно могу предположить: враги наши уже попытались каким-то образом повредить этой свадьбе. Однако ничего не вышло. Теперь у них вся надежда на злую магию и на старую Кинтию.

— И ты хочешь этому помешать… — прошептала Дорсия.

— И я этому помешаю, — просто и спокойно сказал Васили, — хотя у меня нет ни серебряного ножа, ни серебряной пули.

Дорсия шевельнула губами, словно хотела что-то сказать, но промолчала.

— Спасибо за все, Дорсия. Я уеду тихо, не прощаясь, не хочу привлекать внимания… Ты сама скажи Аникитосу, о чем мы с тобой говорили. И еще передай ему мою просьбу: пусть слушает в оба уха все разговоры, что ведут у вас в кафенесе, особенно если это будут люди Мавромихалисов. У вас есть сын…

— Да, Аристарх, ему десять, — гордо сказала Дорсия.

— Если что, пусть Аникитос шлет ко мне Аристарха с известием. Речь, возможно, будет идти о спасении Греции, а радеть за страну нужно учиться с ранних лет.

— Конечно. Можешь рассчитывать на нас.

Васили поцеловал ее в смуглую щеку, и она, ласково коснувшись губами черной повязки, перекрестила гостя. Потом кликнула одного из мальчишек, следившего за конями посетителей кафенеса, и тот привел Васили лошадку. Обменявшись с Дорсией прощальными взглядами, Васили вскочил в седло и сразу послал коня вскачь.

Чтобы попасть в Кефисию, надо было проехать через Афины — дорога в городок вела мимо дворца.

Дорожная пыль осела, путь сделался каменист, а воздух стал так тих и прозрачен, что, казалось, можно дотронуться до вершин Гимета. Между тем Васили знал, что до подножия гор не меньше двух часов езды. Столько же и до Кефисии — нельзя терять времени. Однако вскоре до него донесся звонкий голос:

— Кирие, стойте! Кирие!

Васили оглянулся — его догонял рыжий жеребец, на котором сидел плотный мальчик лет восьми, слишком маленький для такого большого коня, но державшийся в седле с изумительной ловкостью. Не нужно было обладать особенно острым глазом, чтобы узнать в этом юном всаднике сына Дорсии и Аникитоса. Итак, это был тот самый Аристарх, о котором недавно шла речь.

— Возьмите, кирие… — Аристарх еле удерживал разошедшегося коня. — Отец велел отдать вам это во что бы то ни стало, хоть и коня загнать.

— Ну тебе пришлось бы гнать до Кефисии и обратно дважды, а то и трижды, чтобы загнать такого богатыря. А ты, я вижу, настоящий Ипполит[21] верхом!

Мальчик горделиво повел носом, но тотчас засмущался.

— Что здесь? — Васили принял сверток, прикрытый красным шерстяным платком.

— Мне глядеть не велено. Прощайте, кирие. — Он повернул коня и вскоре исчез за поворотом.

Васили осторожно развернул красный платок и едва успел подхватить что-то тяжелое, холодное.

Это был серебряный кинжал.

* * *

Васили правильно понял неосторожные слова Элени. И в самом деле, те люди, которые во что бы то ни стало не хотели допустить укрепления союза Греции и России, были потрясены, услышав о помолвке короля Георга и великой княжны Ольги Константиновны. Они испытали истинный ужас, тем паче что известие было совершенно неожиданным. Такого поступка от Георга, которого они полагали полностью зависимым от фаворитки, никто не ожидал. К тому же никто не знал, как это совершилось. Возникли сомнения, а не был ли король подвергнут некоему политическому давлению… Ведь от русских, которые хотят вернуть влияние на Балканах и в Эгейском море, можно всего ожидать!

Получить известия из первых рук было невозможно: посольства Греции в России не было. Тогда княгиня Плакентийская, которая чуть ли не больше других была заинтересована в том, чтобы упрочить положение дочери при короле Георге, обратилась к дальнему родственнику мужа — Сильвио Лебрену, который служил во французском посольстве при военном атташе. Княгиня неплохо знала молодого человека. Он был исполнителен, прилежен в работе, но слаб характером и анемичен. Единственным сильным чувством его была страсть к карточной игре, и его дом в Париже был заложен-перезаложен от фундамента до конька крыши. Княгиня пообещала, что дом будет выкуплен, а карточные долги возращены, если Сильвио соберет все возможные сведения о неожиданной помолвке.

Поручение он исполнил с легкостью, ведь дипломатические круги в Петербурге обсуждали эту новость беспрестанно, а у Сильвио было много приятелей в других посольствах — таких же картежников, как он. Все единодушно сходились во мнении, что, даже если королем Георгом двигали соображения государственной выгоды, никто его к браку не принуждал. Хотя и поговаривали об успехе русских дипломатов, большинство все же склонялось с мысли, что Георг искренне увлечен красивой, благоразумной, милой девушкой, которую за границей уже называли русской лилией. Это был брак по взаимному согласию, а то, что он должен был обеспечить немалые выгоды России и упрочить ее положение в Греции, являлось просто следствием, вытекающим из причины — любви, связавшей молодых людей. Это казалось вполне естественным всем, кроме тех, кто имел свои виды на сердечное расположение короля.

Донесение Сильвио было отправлено дипломатической почтой в Париж. Спустя несколько дней с нарочным пришел ответ. Увидев посыльного, Сильвио понял, что тетушка София пустила в ход все свои очень немалые связи в Париже. А может быть, и не только свои! Так или иначе, ответ прибыл тоже снабженным дипломатическими пометками.

Вскрывая его, Сильвио улыбался до ушей, предвкушая, что увидит выкупленные закладные и погашенные векселя. Однако улыбка несколько полиняла, когда вексель обнаружился всего лишь один, а при нем — очередное письмо от тетушки Софии. На сей раз она требовала собрать самую скандальную информацию о членах семейства великого князя Константина Николаевича. Любую! Обо всех! В конце было приписано, что лишь после этого будут погашены долги Сильвио.

Делать нечего, Сильвио принялся исполнять поручение, тем паче что оно вновь оказалось не слишком-то сложным и получить ответы на вопросы тетушки можно было, не выходя из карточного клуба. Рассказывали о платонической любви английской гувернантки к великому князю, о пристрастии старшего сына к эротическим картинкам и о том, что он бегает за каждой юбкой, но это все были мелочи не слишком скандального свойства… Удалось получить и другие, гораздо более секретные сведения…

Письмо ушло, и через несколько дней нарочный доставил ответ. На сей раз Сильвио затаил улыбку предвкушения. Видимо, у него были кое-какие предчувствия… Которые, к несчастью, его не обманули. Снова лишь один оплаченный вексель, а еще — запечатанный конверт, который следовало передать великому князю Константину Николаевичу, но так, чтобы он не мог догадаться, кто передал.

К письму княгини Плакентийской была приложена копия искового заявления судье. Один из заимодавцев Сильвио Лебрена потерял терпение и готов был начать преследовать должника всеми законными средствами.

Сильвио не мог не понимать, что это означало для него прекращение дипломатической карьеры, возвращение в Париж, заключение в долговую тюрьму и, возможно, ссылку. Среди дипломатической молодежи, всевозможных стажеров и помощников было хорошим тоном всячески бранить cette Russie barbare, однако все они втихомолку радовались жизни в этой стране, где все баснословно дешево, где они получали очень хорошие деньги и пользовались значительными почестями, ибо русские относились к иностранцам с великим пиететом, не то что, скажем, немцы или англичане. Сильвио не хотел ничего терять! Он понимал, что крепко попался на крючок лживых обещаний княгини Софии, но, может быть, после исполнения этой просьбы от него отстанут.

Сильвио был неглуп, пронырлив, хитер. Прошло немного времени, и он смог установить связь с одним из лакеев, служивших в доме великого князя Константина Николаевича. Именно с его помощью удалось подбросить послание главе семейства.

Разумеется, Сильвио мог только предполагать, что содержится в этом письме, и не сомневался, что условия, продиктованные великому князю, будут им приняты. Сильвио начал втихомолку держать пари среди своих азартных приятелей на то, что помолвка греческого короля и русской великой княжны будет расторгнута. Сначала это казалось полной нелепостью и над Сильвио даже смеялись, однако он имел настолько хитрый и самодовольный вид, что даже самое сильное недоверие было вскоре поколеблено.

Однако день шел за днем, а разговоры о близкой свадьбе не утихали, в то время как о ссоре между царствующими домами России и Греции никто и слыхом не слыхивал. А спустя некоторое время, 26 июля 1867 года, состоялось обручение, на котором стало известно: свадьба произойдет 15 октября. И ни слова о разрыве отношений, о нарушении обязательств!

— Проклятые русские! — восклицал Сильвио, к прежним долгам которого добавились новые. — Вы обманули меня!

Каждый день он с трепетом просматривал почту, испытывая мгновенное облегчение от того, что княгиня София молчит, но с каждым днем это молчание становилось все более угрожающим.

Прошел месяц, и вот однажды Сильвио прижали к стене с требованием немедля выплатить проигрыш в пари. Когда он отказался, заявив, что всякое еще может случиться и обручение тоже может быть расторгнуто, эти дерзкие высказывания были немедленно доведены до ушей посла, который меньше всего желал осложнений с Россией из-за пустяковых сплетен. Сильвио был выслан во Францию, где его встретили судебные приставы. Дальнейшая судьба его уныла: приговоренный к каторжным работам в Тулоне, он оказался в числе первых неполитических ссыльных, отправленных в Кайенну, во Французскую Гвиану, на «адские райские острова», где и нашел свой конец.

Но это произошло потом. А пока и Сильвио, и заговорщики в Греции терялись в догадках, почему на великого князя не произвело впечатления письмо.

На самом деле оно произвело на Константина Николаевича огромное впечатление. Настолько огромное и тягостное, что сутки он находился в ужасном состоянии, а потом попросил аудиенции у императора.

Уже одно то, что родной брат — пусть даже их отношения всегда были довольно сложны и основаны скорее на соперничестве, чем на родственной любви, — желает не столько приватной, сколько официальной встречи, насторожило Александра Николаевича. И он немедля принял его.

Константин Николаевич явился в адмиральском мундире, при всех регалиях, бледный, торжественный, словно шел на эшафот и изо всех сил старался показать, что ему совершенно не страшно умирать.

— Ваше величество, — проговорил он сухо, и Александр Николаевич едва не свалился со стула, потому что никогда, ни при каких обстоятельствах ревнивый брат не титуловал его так. — Ваше величество, прошу вас прочесть это.

Он вынул из-за борта мундира известное нам послание и передал его императору.

Едва тот взглянул на первые строки, как понял, что держит в руках весьма недвусмысленный ультиматум. В нем великому князю предписывалось незамедлительно расторгнуть помолвку дочери с греческим королем, а не то… А не то во всех европейских газетах появится материал о связи великого князя Константина с балериной Анной Васильевной Кузнецовой. Авторам письма было известно, что Кузнецова являлась побочной дочерью знаменитого трагического актера Василия Андреевича Каратыгина и Татьяны Мартемьяновны Кузнецовой. Они знали, что Анна окончила Санкт-Петербургское театральное училище и была определена в труппу Императорского Мариинского театра. Великий князь не просто сделал ее своей любовницей, но и истинно любил ее, прижил с ней ребенка, сына Сергея, а теперь строил для нее дом на Английском проспекте.

«Вы настолько хорошо храните свои тайны, — продолжал неизвестный автор письма, — что о ваших любовных забавах никто не знает. Вообразите, какой шум поднимется, когда все раскроется, какой будет скандал! Ваш брат с презрением отвернется от вас, дети станут презирать вас, а король Георг сочтет для себя позором жениться на дочери столь бесчестного человека. Можно не сомневаться, что, если в европейской прессе начнется шумиха, связанная с вашим именем, Георг вернет слово Ольге. К ней пристанет ярлык отвергнутой невесты, дочери распутного отца… И потом вам будет очень непросто найти ей мужа! Не проще ли сейчас под благовидным предлогом отказать Георгу в руке дочери? Чтобы облегчить вам задачу и помочь отыскать такой предлог, готовы сообщить, что он состоит в связи с некоей авантюристкой Элени Лебрен, приемной дочерью княгини Плакентийской, которую та выдает за дочь национального героя Греции Дмитрия Ипсиланти. Однако Элени — самого низкого происхождения, о чем Георг даже не подозревает. Он имел весьма серьезные намерения по отношению к ней. Вы можете использовать эти сведения в своих интересах. Хочется надеяться, что разум возобладает над чувствами и бракосочетание греческого короля и вашей очаровательной дочери не состоится».

— Хм… — Император прочитал письмо, не глядя на брата. — Интересно, кто автор этого послания? Насколько мне известно, вокруг Георга в Греции группируются силы, лидерами которых являются семья Мавромихалисов и сторонники княгини Плакентийской. Одно из двух: или в партии раскол и Мавромихалисы роют могилу княгине, или они вместе хотят избавиться от фаворитки Георга. А может быть, это не более чем тонкий ход: они слишком уверены в его страсти к Элени, вот и готовы ее скомпрометировать, ибо в борьбе за короля все средства хороши.

— Я говорил с Блудовым… — заикнулся было Константин Николаевич.

— Знаю, — отмахнулся брат. — Я с ним тоже говорил. Никто лучше его не знает приватную обстановку в Греции, а у нас через несколько месяцев свадьба моей племянницы.

— Значит, свадьба состоится? — робко спросил Константин Николаевич. — Но эти сведения обо мне… Они правдивы…

— Я и это знаю, — криво улыбнулся император. — К сожалению…

— К сожалению? — сдавленно повторил великий князь. — Мне кажется, что моя жизнь началась в ту минуту, когда я встретил Аннушку! И я не намерен с нею расстаться, чтобы заткнуть рот этим шантажистам. Тем более что им нужно вовсе не это, а расторжение обручения.

Он ждал, что старший брат обрушится на него с упреками, примется кричать о долге перед страной, взывать к его чувству ответственности, но Александр Николаевич задумчиво смотрел в окно.

— Меня весьма интересует, каким образом это письмо попало к тебе, — сказал он спокойно. — Не по почте же пришло?

— Я обнаружил его на своем столе.

— Это значит, что в твоем доме предатель, — глянул на него старший брат. — Мы обнаружим его и поймем, откуда ветер дует. Этим займется Черевин. Клянусь, я назначу его командиром собственного конвоя, если он найдет лазутчика. Я сейчас же переговорю с ним, а ты пока иди, Константин, я тебе потом расскажу о результатах.

— Но как же… — Великий князь несколько опешил. — А письмо, а скандал…

— Пусть попробуют… Теперь иди. Никакого скандала не будет, на любую публикацию мы ответим публичным разоблачением любовницы Георга и обнародуем факт шантажа. К тому же…

Он прощально махнул рукой и, вызвав флигель-адъютанта, приказал немедленно отыскать Петра Александровича Черевина. Этот человек, рекомендованный императору польским наместником Муравьевым-Виленским, был гением розыскных и охранных мероприятий и весьма зарекомендовал себя на службе в Царстве Польском.

Черевин проявил чудеса расторопности и сообразительности — и вскоре лакей-предатель был найден, во всем признался и отправился в крепость. След привел к легкомысленному Сильвио… Однако, хотя, по общему мнению, крепость по нему тоже плакала, отправить его туда было невозможно. Это уж точно вызвало бы дипломатический скандал.

А Константин Николаевич оставался в совершенной растерянности от поведения брата, от его снисходительности…

Кое-что в природе этой снисходительности стало ему понятно, когда он узнал о связи императора с молодой княжной Екатериной Долгоруковой, вскоре ставшей не просто его любовницей, но и тайной женой. Александр Николаевич сам был не без греха, а потому не мог бросить камень в брата. Прощая его, он как бы испрашивал прощения для себя; оставляя без внимания его адюльтер, он как бы узаконивал свой собственный адюльтер; относясь с пониманием к праву брата на тайную жизнь, он облегчал собственное тайное существование; защищая от молвы его любимую женщину, защищал прежде всего свою возлюбленную.

* * *

Море… Море и небо! В Архипелаге[22] они показались Ольге еще ярче, еще синее, чем где бы то ни было. В воде, казалось, было разведено громадное количество pierre d'azur, ляпис-лазури, а в воздухе сверкали мириады золотых искорок. Море было так прозрачно, что казалось освещенным снизу другим солнцем, которое насквозь пронизало его.

Ольга задыхалась от волнения. Корабль шел по водам, о которых человеческая мысль создала самые поэтические мифы, самые увлекательные сказания. Было странно видеть эти воды пустыми. Казалось, что пароход — это громадное черное чудовище с горящими глазами и рогом на спине, извергающим дым и пламя, — спугнул отсюда всю жизнь. А если заглянуть вон за тот мысок, увидишь: там притаилась вереница веселых дриад, которые ждут только, чтобы страшное чудовище скрылось, и тогда они снова начнут веселые игры и понесутся по морю на спинах тритонов, и затрубят тритоны в раковины и созовут сюда игривых дельфинов. А вон там, за грудой камней, там, наверное, таится десяток сатиров и фавнов на козьих ножках. И они тоже ждут исчезновения людей и тоже мигом выскочат все на берег и начнут веселые пляски под звуки свирелей. И на эти звуки понесутся с гор дикие кентавры и прилетят страшные птицы с острыми когтями и лицами женщин. И еще много-много можно будет увидеть тогда чудес…

Вправо убегали фиолетовые горы Мореи, слева все яснее вырисовывалась извилистая линия холмов Аттики. Прямо вставали из воды скалы Эгины и Саламина, между ними, над синей чертой горизонта, виднелись домики Пирея, а выше, на темном пятнышке Акрополя, сверкал белой точкой вечный Парфенон. И все это замыкала лазурная линия Гиметских гор.

Ольга не могла отвести глаз от картины, о которой мечтала так долго.

А вот и Пирей. Обогнув одинокий маяк, пароход вошел в крошечный заливчик, вода которого была вспенена множеством лодок, шаланд и паровых катеров. Безлюдье кончилось. Греция встречала свою русскую королеву, и Ольга испуганно стиснула поручни. Эта толчея наполнила ее волнением, почти страхом. Она оглянулась. Позади стояли Эдит и капитан Самойлов. Эдит слабо улыбнулась, капитан кивнул Ольге ободряюще. Она вновь посмотрела на берег, пытаясь различить фигуру Георга, который где-то там ждал ее прибытия. И снова стеснило сердце темное предчувствие: а ждет ли он? Хочет ли, чтобы она приехала?!

Все было так прекрасно вначале! Совершенно как в сказке. Прекрасный принц забрался на башню, где томилась прекрасная принцесса, и спас ее. Они сыграли свадьбу и жили долго и счастливо.

Сыграли свадьбу, конечно… Потом поехали в Данию к родителям Георга. Оттуда следовало вместе отбыть в Грецию. Однако как-то так случилось, что Георг оставил юную жену в Копенгагене и уехал первым. Хоть во всех приветственных кликах греков первым лозунгом звучало «Да здравствует народ!», а только потом «Да здравствует король!», все же покинуть страну на полгода было, по его словам, не по-королевски. Ольга прекрасно понимала, что такое долг правителя по отношению к своим подданным, и все же ей казалось странным, что любовь к государству может оказаться сильнее любви к жене.

Что-то было неладно, но она не понимала, что именно. На людях Георг был внимателен, хотя и не слишком нежен. Впрочем, Ольга сама стеснялась публичных нежностей и ужасно смущалась, когда Георгу приходило в голову увлечь ее за какой-нибудь цветущий куст и там поцеловать. Матушка говорила ей перед свадьбой, что природа мужчин очень отличается от природы женщин и женщине приходится терпеть много того, что покажется неприятным, а то и отвратительным, но это нужно выдержать, а главное, ни в коем случае не показывать мужу своих чувств.

В первую брачную ночь все существо Ольги было исполнено такого ужаса, что она лишилась сознания, когда Георг обладал ею. Наутро он поглядывал с жалостью, но был как-то по-новому нежен и заботлив, а Ольга молила небеса о том, чтобы на вторую ночь снова упасть в обморок. Ей не хотелось знать, что происходит между ней и мужем! Она была бы вполне счастлива веселыми, дружескими и вместе с тем любовными отношениями.

Однако настала ночь, явился Георг — но лишиться чувств не удалось. Пришлось скрепиться изо всех сил, чтобы не показать сначала страха, а потом — радостного изумления. Оказывается, не так уж противно, когда мужчина ласкает тебя. Это очень даже приятно! Это радостно, волнующе, это затмевает разум… Ты вся в его власти, это великолепно! Ах, какая жалость, что нельзя показать мужу радостного волнения, что нельзя ответить ему ласками и поцелуями! Помня о запрете матери, Ольга смиряла свою нежную, отзывчивую, пылкую натуру, удивляя и разочаровывая Георга. Потом, уже в Дании, она случайно услышала, как Георг разговаривает с братом, наследным принцем Фредериком.

— Твоя юная Ольга прекрасна, — сказал тот. — Она похожа на цветок! Чудесный белый цветок! Предвижу, что смуглые греки будут звать ее русской лилией.

— Это лилия без аромата, — сухо отозвался Георг. — Кажется, я женился на весталке. На вечной девственнице. На прекрасной и холодной лилии.

Ольга не должна была даже намека подать на то, что слышала разговор, не предназначенный для ее ушей, но он произвел на нее такое же потрясающее впечатление, как в свое время подслушанный разговор Алексея и Николы.

Она догадывалась, что речь идет не о жизни дневной, открытой всем взорам, а о ночной, потайной. Она разочаровала мужа? Почему? Разве она не исполняет все его желания? Разве не принимает его покорно и безропотно во всякую минуту ночи, когда ему приходит в голову осуществить над ней свою власть?

Она ничего не понимала, а посоветоваться было не с кем. Ни с одной из дам, которые последовали по приказу отца за ней в путешествие, она не была в приятельских отношениях. Эдит? Но она не замужем, бедняжка, и никогда не была замужем, что она может знать о ночных отношениях людей?

Иногда Ольге казалось, что Эдит по утрам поглядывает на нее как-то особенно, как будто надеется высмотреть какие-то изменения… Иногда она делала как бы вскользь замечания о том, что не родился еще мужчина, который мог бы понять нежную женскую натуру и даже лучшие из них — всего лишь мужчины. Ольга чувствовала, что это камушки в огород ее супруга, но была слишком горда, чтобы впрямую спросить Эдит, что та имеет в виду. Вообще-то проще всего было сказать Эдит, чтобы не вмешивалась не в свое дело, чтобы прекратила бередить душу ненужными намеками, но было страшно обидеть гувернантку, к которой она относилась как к подруге. Приходилось терпеть.

Ольга была бы несказанно изумлена, если хотя бы заподозрила, что Эдит злорадствует. Этот брак разрушил мечты гувернантки жить вблизи любимого человека! Бедная старая дева была далека от мысли соблазнить великого князя, но поворачивалась вслед за ним, как подсолнух за солнцем. Она любила Ольгу, но совершенно не собиралась ехать в страну, еще более варварскую, чем Россия. Впрочем, если бы Ольга ехала вместе с отцом, Эдит сочла бы Грецию воистину землей обетованной, а теперь это было место ссылки, и никакие мысли об Античности, о золотом веке человечества не могли унять ее тоски и обиды.

Ольге было невдомек, что накануне отъезда Эдит выпросила аудиенцию у великого князя. На коленях молила она не отсылать ее из дома, напоминала о том, что Верочке тоже нужна гувернантка, найти которую будет нелегко, а Ольга уже взрослая.

Константин Николаевич не на шутку встревожился. Конечно, Верочке нужна хорошая гувернантка, и в этом смысле мисс Дженкинс выше всяких похвал, но он предпочитал вверить воспитание младшей дочери в менее опытные руки, чем терпеть в доме фанатичную поклонницу. Он хорошо знал женщин и понимал, что на уступки им идти нельзя ни в коем случае. Это как лошади давать слабину и позволять играть так, как ей хочется. В два счета утратишь власть над ней, а это иногда может стоить тебе жизни — на охоте или на войне. И так же с женщиной. Еще ладно, если ты завоевываешь ее, если для тебя все средства хороши, чтобы ее пленить… Но если ты к ней равнодушен, более того, чувствуешь в ней некоторую опасность, держись от нее подальше!

Вот уже второй раз подряд Константин Николаевич сталкивался с тем, что высокое общественное положение само по себе не делает человека неуязвимым, а скорее наоборот. Слишком много недоброжелательного внимания привлечено к членам царской фамилии… И так уже пошли разговоры о его пристрастии к балету вообще, а к балеринам, вернее к одной балерине, в частности. Оказаться замешанным в скандал, который учинит ревнивая, эксцентричная гувернантка, — слуга покорный!

Он мягко, но непреклонно дал понять Эдит, что благо дочери для него дороже всего на свете. Ольге в чужой стране понадобится верный, понимающий, образованный друг. Мисс Дженкинс — идеальный вариант! Конечно, Константин Николаевич понимает, что мисс идет на определенные жертвы, отправляясь в столь малоцивилизованную страну. Великий князь готов сохранить за гувернанткой ту оплату, которую она получала в России и которая будет ложиться на ее банковский счет, плюс к тому она будет получать деньги от Ольги как ее компаньонка и лектриса. А поскольку штат королевы живет на всем готовом, то и эти деньги мисс Дженкинс может отправлять на счет. Спустя самое малое время она сделается весьма состоятельной женщиной. Если же она откажется ехать с Ольгой, она ни под каким видом не сможет остаться при великокняжеском доме.

Константин Николаевич рассчитал правильно. Эдит оказалась слишком практичной, чтобы не увидеть открывающихся выгод. Она смирилась и поехала с Ольгой в Данию, а потом и в Грецию. Другое дело, что через несколько дней после отъезда из Санкт-Петербурга эта идеалистка принялась страшно презирать себя за то, что продала возможность видеть обожаемого человека постоянно пусть и значительно дороже, чем за тридцать сребреников, но все же продала. Отныне мисс Дженкинс пребывала в расстроенных чувствах — тем более раздирающих, что их приходилось постоянно скрывать. Единственное, в чем она могла иногда давать себе волю, это потихоньку портить настроение Ольге. Потом ей становилось жаль Ольгу, жаль себя, она бесилась от бессильной злобы на весь мир… Словом, жила в постоянном разладе с собой и окружающими. И все это приходилось скрывать, скрывать… Она была изумлена, узнав, что есть люди, которые могли очень просто угадать ее состояние. Угадать — и помочь ей…

Это случилось в Стамбуле.

Георг несколько раз предупреждал, что отправится в путь раньше, чем Ольга, которой предстоит побыть с его родителями. Так вышло, что его отъезд совпал с днем, когда Ольга поняла, что она беременна. Восторг, который овладел ею при этом известии, смягчил все переживания и душевные терзания первых месяцев брака. Она немедленно рассказала обо всем мужу, надеясь, что он отложит отъезд, однако отложил он его только на день. Нежность, неописуемая нежность окружала теперь Ольгу, нежность была в его поцелуях, в прикосновениях, в той бережности, с которой он не докучал ей ночью своими притязаниями… Ольга, совершенно счастливая, лежала в его объятиях и думала, как было бы хорошо быть беременной всегда. Муж счастлив, она счастлива, их отношения чисты и непорочны, их поцелуи всего лишь нежны, а не мучительны, и теперь она ощущает, что доставила супругу высшее наслаждение — он скоро станет отцом, а этого, всем было известно, Георг страстно желал.

Правда, чтобы сделать постоянным это эйфорическое состояние, ей придется рожать одного ребенка, а потом беременеть другим… И опять возобновятся ночные визиты мужа, и опять она будет ощущать страшный стыд от того, что ему нельзя показывать свои чувства и желания, и опять он будет называть ее про себя лилией без аромата…

На другой день Георг отправился в путь. Ольга должна была последовать за ним спустя две недели. Путешествие следовало рассчитать так, чтобы оказаться в Пирее 19 января — на Крещение. Прибытие молодой, прекрасной, да к тому же беременной королевы в этот день народ Греции должен был воспринять как божественное произволение.

Чтобы прибыть в Грецию в назначенный день — ни раньше, ни позже, — решено было задержаться на день в Стамбуле.

— …Говорю вам, ваше превосходительство, что я сойду на берег!

Ольга швырнула книгу, которую держала в руках, и уставилась на капитана, едва различая его черты. Гнев слепил ее! Никогда она не испытывала ничего подобного! Скромная, кроткая, она привыкла к послушанию. Никогда она не заспорила ни с отцом, ни с матерью, ибо сознавала их право повелевать. Она подчинялась воле Георга. Но сейчас рядом не было ни отца, ни матери, ни мужа. Сейчас она не чувствовала над собой ничьей власти — более того, она сама была здесь верховной владычицей. Ну ладно, говорят, на корабле капитан первый после Бога и даже императоры подчиняются ему в плавании, но сейчас судно стоит на якоре, а это значит, Ольга здесь — первая персона.

Ей так хотелось побывать в Стамбуле! Побывать самой. Инкогнито. Не с официальным визитом — хотелось одной пройти по улицам, посмотреть на людей. Ну хорошо, не одной. Пусть с нею пойдут Эдит и кто-нибудь из офицеров. Но ведь никто в Стамбуле, ни один человек не будет знать, что эта дама под белым кружевным зонтиком — жена греческого короля и племянница русского императора. Когда она бывала с матерью и отцом в Европе, скука официальных, сдержанных, словно бы цепями скованных визитов подавляла и угнетала ее.

Нет! Хватит! Послезавтра в Греции ее снова сожмут тиски регламента. А сегодня она будет властвовать… Хотя бы над собой.

Капитан Самойлов смотрел на молоденькую королеву со смесью злости и восхищения. У него осталась дома дочь ее лет, и он хорошо знал нрав юных дев, которые жаждут ощутить себя взрослыми. Как правило, все, что им нужно, это небольшая уступка. Ну что ж… Ольга была так очаровательна в своем своеволии, что он умиленно улыбнулся и подумал, что не будет худа, если пойти у нее на поводу. Но он сам будет сопровождать ее. Эта молчаливая сухопарая англичанка мисс Дженкинс и он.

Ольга вскинула сердитые глаза на капитана, поймала его улыбку — и поняла, что победила. И расхохоталась так радостно, что Самойлов засмеялся вместе с ней.

Впрочем, самостоятельности Ольге хватило ненадолго. Очутившись на портовой улочке, запруженной чужим босоногим, пестрым, болтливым, смуглым народом, она испугалась и почувствовала, что углубляться в Стамбул ей совсем не хочется.

Самойлов незаметно ухмыльнулся в усы.

— Я слышала, здесь есть какое-то место… Оно называется Чукурджума, — робко сказала Ольга. Она, конечно, не могла признать, что ей хочется вернуться.

— Да-да, это знаменитый рынок. Все приезжающие в Стамбул спешат посетить его. Там можно купить чудесные сувениры. Самое большое скопление антикварных магазинчиков в Чукурджуме — это улица Турнаджибаши, соединяющая Истикляль и Чихангир. Но мы возьмем извозчика, ваше величество. — Капитан махнул рукой: — Kabin!

Появилось что-то вроде линейки, запряженной парой лошадей и обтянутой ковровой тканью. Верх был поднят. В ней могло уместиться человек семь-восемь, и она была не слишком поворотливая. Но ничего другого поблизости не было.

Ольга не могла глаз отвести от возницы. Это был низенький толстый турок с седыми усами. У него на голое тело была надета зеленая куртка на истасканном лисьем меху — в январе даже в Турции не жарко! — с рукавами до локтей, и под ней виднелась загорелая мохнатая грудь. Шальвары, снятые, видимо, с какого-то великана и обрезанные, висели так низко, что казалось, у него нет ног, а одни только ступни. На голове поверх линялой фески повязан был желтый платок — жалкое подобие чалмы.

— Идти туда утомительно, — продолжал Самойлов, помогая Ольге и Эдит сесть и еле сдерживая смех при виде округлившихся от изумления глаз госпожи. — Давно не было дождя… Как хорошо, что вы и мисс Дженкинс взяли зонтики.

Ольга взглянула на капитана недоумевающе и засмеялась:

— Давно не было дождя… То есть вы боитесь, что он сейчас пойдет?

Капитан улыбнулся и загадочно промолчал, но через мгновение Ольга поняла, почему он это сказал. Облако бело-коричневой пыли взвивалось в воздух при каждом повороте колеса тряской повозки, при каждом шаге лошади, и защититься можно было только зонтиком, да и то лишь слегка. Вскоре она уже завидовала турецким женщинам, которые прикрывали лица паранджой или чадрой. Потом дорога пошла в гору, и дышать стало легче. Менялись улицы, площади, сходились и расходились крыши домов, то нависающие низко, то подбирающиеся к самым стенам, брели смирные ослики, мчались всадники, то и дело открывались пятачки, заваленные фруктами, овощами или каким-то барахлом, проплывали стойки, увешанные коврами или медными лампами и кувшинами, и Ольга каждый раз думала, что базар со звонким названием Чукурджума уже вот он, начался, но это все еще была дорога к нему. Храмы, мечети, колокольни выступали из пыльной завесы, как призраки, мисс Дженкинс почти беспрерывно чихала, капитан Самойлов сидел невозмутимо, изредка вскидывая на Ольгу глаза, полные только спокойной почтительности, а она… А она только и могла, что злиться.

«Тоже мне, слабовольная девчонка! — твердила про себя Ольга. — Как все глупо получилось! Прогулялась по Стамбулу, нечего сказать! Глупо, глупо…»

Но показать свое настроение было нельзя.

— Какие премилые эти ослики! — воскликнула она с деланым оживлением.

— О, бедные ослики, эти неизбежные спутники восточного человека! — отозвался капитан, улыбаясь. — Чего только они не терпят! И при этом накормить осла здесь считается глупым предрассудком. Его оставляют во дворе или прямо на улице, и он бродит, подбирая где клок соломы, где арбузную или дынную корку, где остатки зелени из мусора да сорную траву под заборами, — вот и весь корм. И надо лишь удивляться, что еще живы эти маленькие существа, таскающие целыми днями тяжести. Нет, в излишней мягкости турок трудно упрекнуть!

Ольга слушала изумленно. Как ни странно, она немного отвлеклась и приободрилась. Стыдно жаловаться на судьбу, когда многие твари Божии не видят и проблеска милосердия!

Прошло, кажется, не меньше часа, когда коляска наконец остановилась и Ольга с изумлением увидела разливающееся вокруг сияние. Оно исходило от множества прилавков, заваленных медью, бронзой, позолоченными вещами, парчой… Янтарная комната Царского Села, непревзойденное творение германских мастеров, некогда подаренное царю Петру I, пришла ей на память. У Ольги закружилась голова от криков, шума, острого аромата, пыли… И вдруг так затошнило, что она покачнулась.

«Все говорили, что первые три месяца должно тошнить, — вспомнила Ольга. — А меня все не тошнило. И вот началось!»

Капитан Самойлов подхватил ее под руку и с тревогой заглянул в побледневшее лицо:

— Ваше вели…

— Тише, — прошептала Ольга, усилием воли заставляя себя держаться прямо. — Никто не должен знать, кто я.

Самойлов огляделся и крикнул:

— Satıcı su! Водонос!

Вмиг, словно из-под земли, явился юноша в красной с золотистой кистью феске, в цветастой рубахе, повязанной белым фартуком… Собственно, фартук был покрыт пылью, так же как и привязанный к спине юноши большой металлический кувшин, от которого шла тонкая трубка на манер кальянных, перекинутая через плечо юноши. На плече висел мешок, в котором что-то побрякивало.

— Su! — приказал Самойлов, показывая на Ольгу. — Воды!

Юноша улыбнулся, жестом фокусника вынул из мешка деревянную кружку и дернул за трубку. Оттуда в кружку полилась вода, и через мгновение юноша подал ее Ольге.

Она выпила залпом. Водонос наполнил кружку вновь. Ольга выпила и наконец-то почувствовала себя лучше. Она с ужасом взглянула на выщербленный край кружки, представила, сколько народу касалось ее губами… и невольно расхохоталась.

— Рад, что вам весело, сударыня, — усмехнулся и капитан. — Однако я бы предложил теперь вернуться. Если вам угоден сувенир, можно купить его в любой крайней лавке. Но углубляться в Чукурджуму вряд ли разумно. Здесь полно воров, а kabin не сможет там проехать, слишком узкая дорога. По Турнаджибаши можно пройти только пешком. Это очень утомительно и небезопасно.

— Господа! — раздался вдруг истошный крик. — Милорд! Миледи!

Ольга и капитан увидели пятерых европейцев, двух женщин и трех мужчин, одетых как обычно одеваются туристы: практично, немарко, удобно, уныло… Впрочем, любая, даже самая нарядная, одежда не имела бы сейчас никакого вида, потому что была бы покрыта пылью. Ольга только вздохнула, представив себе, как выглядит она сама.

— Господа! — заговорил по-английски первый из мужчин, средних лет, рыжеволосый, румяный, пышущий здоровьем. — Я вижу в вас европейцев… Тысяча извинений… Мы взываем о помощи! Я Арнольд Брикстер из Ливерпуля, это моя жена, это мистер и миссис Кроун, это мистер Маккинли, — он показал на человека с задорными нафабренными усами. — Мы заблудились… более того, мы все ограблены самым подлым образом… — Он сунул руки в карманы пиджака, и все увидели, что карманы прорезаны насквозь.

Этот жест повторили Кроун и Маккинли, и, несмотря на их измученные, обескураженные лица, выглядело это настолько комично, что Ольга с трудом подавила смешок. Тут же она оглянулась, испугавшись, что Эдит могла это заметить и обидеться на непочтительное отношение к своим соотечественникам, но не обнаружила гувернантки.

Ольга в панике осмотрелась и увидела мисс Дженкинс чуть поодаль, в окружении цыган. Очень красивая женщина с копной русых выгоревших кудрей, схваченных маленькой шапочкой, вышитой бисером, в цветастых юбках держала англичанку за руку и быстро и очень серьезно говорила ей что-то. При этом лицо мисс Дженкинс вытягивалось с каждым словом.

Ольга прикусила губу: она бы тоже хотела, чтобы ей погадала настоящая цыганка, да еще такая красивая! Но тут услышала, как мистер Брикстер торопливо, с мольбой в голосе говорит:

— У нас нет ни гроша, чтобы нанять извозчика, а наш корабль уходит через час! Господа, ради Бога…

Капитан покосился на Ольгу. Она кивнула: конечно, надо помочь!

— Скорее в нашу коляску, — приказал Самойлов. — Мы тоже собрались возвращаться. Да, Ольга Константиновна?

— Эдит! — позвала Ольга, но мисс Дженкинс словно завороженная смотрела на цыганку и медленно кивала в такт ее словам.

Капитан побежал к ней, схватил за руку и потащил к повозке, что-то быстро говоря по пути. Эдит все еще кивала, словно слова цыганки до сих пор доносились до нее. Капитан втолкнул ее в повозку, помог сесть Ольге и англичанкам. Глаза Эдит были расширены и неподвижны.

«Ну и ну, — подумала Ольга, — что ж ей там такого нагадали, что она не в себе?!»

Но разговаривать об этом было невозможно: повинуясь приказу капитана Самойлова, который вдобавок посулил двойную плату, возница погонял со всей мочи и повозку страшно трясло.

— Куда идет ваше судно? — крикнул Самойлов, пытаясь заглушить грохот колес.

— В Афины! Мы отправляемся в Афины! — прокричал в ответ Брикстер, а остальные англичане согласно закивали. — Мы хотим увидеть прибытие русской королевы в Афины.

— Мы тоже следуем туда, — сообщил капитан. — Вы идете через Пирей? Очень сожалею… Вам придется десять дней пробыть в карантине, как всем английским приезжающим. На русские корабли это правило не распространяется. А королева, насколько мне известно, будет в Афинах уже через два дня.

— Ну ничего! — воскликнул неунывающий Брикстер. — Возможно, нам удастся увидеть ее потом. Но вот о чем бы мы мечтали, так это снова увидеться с вами в Афинах. Давайте назначим час и место… Скажем, 1 февраля на закате солнца меж колонн Акрополя. Уговорились?

— Я уже буду в море, на обратном пути в Россию, — вежливо покачал головой Самойлов. — Должен принести свои извинения.

— А вы, мэм? — повернулся Брикстер к Ольге.

Она хотела тоже покачать головой, но тут Эдит вдруг горячо воскликнула:

— Мы постараемся, верно, ваше…

Гувернантка подавилась словом и бросила испуганный взгляд на Самойлова. Видимо, тот предупредил ее, что Ольга желает сохранить инкогнито, да Эдит едва не забыла об этом.

— Мы постараемся, — Ольга попыталась сгладить обмолвку Эдит. — 1 февраля, на закате, у колонн Акрополя.

И у нее закружилась голова от восторга: колонны Акрополя! Неужели она сможет подойти к ним, коснуться их, увидеть мрамор, из коего они изваяны?! Неужели она скоро будет в Афинах?! В сказочных Афинах?!

Скорее бы сняться с якоря! Скорее бы тронуться в путь!

Она готова была соскочить с повозки, которая тащилась, на ее взгляд, слишком медленно, и бежать перед ней к пароходу.

На счастье, дорога теперь шла все время под гору, и лошади, даром что везли так много народу, бежали очень быстро.

Вскоре открылся порт. Англичане начали махать руками, указывая на судно, стоявшее под парами.

— Мы тут сойдем. — Самойлов спрыгнул чуть не на ходу и принял из повозки Ольгу и мисс Дженкинс. — Kabin без нас пойдет быстрее. Счастливого пути, господа! — Он сунул в руку возчика деньги. — Трогай, да поскорее!

— До свидания! Спасибо! Благослови вас Бог! — наперебой кричали англичане. — До скорой встречи! До встречи в Афинах! До встречи в Акрополе!

— Ну, ваше величество? — с улыбкой проговорил капитан Самойлов. — Вы довольны прогулкой?

Ольга протянула ему руку, радостно пожала и воскликнула:

— Скорее! Скорее на наш корабль! Я хочу скорее в Афины!

От нетерпения она и думать забыла про цыганское гадание Эдит, а та тоже не сказала об этом ни слова. Но в путь они отправились только на следующий день согласно плану. И вот, в Архипелаге, вода стала особенно синяя, точно растворенный pierre d’azur, ляпис-лазурь, а за кормой винт взбивал пену, и след парохода переливался такими чудными зеленоватыми и голубыми тонами, что, казалось, так бы и стоял весь день и любовался…

Но некогда было — впереди открылся Пирей, и толпа встречающих, и где-то там, в этой толпе, был Георг.

Ждет ли он ее? Ждет ли он свою русскую лилию… без аромата?

* * *

Когда люди увидели идущий от парохода ялик, в котором на возвышении стояла юная девушка в бело-голубых одеждах, настала мгновенная тишина, которая тотчас взорвалась восторженными криками. Боги Эллады были голубоглазы и золотоволосы — таким же оказалось и это прекрасное создание, облаченное в одежды цветов греческого национального флага, называемого просто «кианолефки», сине-белый. На флаге был изображен белый крест на синем фоне. Белый цвет означал свободу и чистоту, а синий — море. Принятый в 1832 году, после освобождения от турок, он напоминал о многовековой борьбе за свободу, и сейчас беспорядочные крики сменились стройным скандированием этого первого лозунга греческих повстанцев:

— Э-леф-те-ри-я и Фа-на-тос! Сво-бо-да или смерть!

Георг слабо улыбнулся, стараясь не показать изумления. Он не ожидал такого эффекта от появления своей молодой жены. Невольно вспомнилось, как он сам приехал в Грецию… Чуть ли не тайком, под покровом ночи, в пустой дворец, не зная толком, желанен ли он этому народу… А его еще не коронованную супругу встречают всеобщим ликованием, словно ее приезд означает некие неисчислимые блага, которые получат народ и страна. Да, греки любят русских… Православная вера имеет необычайное значение для тех, кто ее исповедует, и привези Георг сюда лютеранку или католичку, встреча могла бы стать совершенно иной — это был бы митинг протеста, а не единодушное восхищение. Для них, демократов до мозга костей, монархия, король, королева — всего лишь символы, охраняющие порядок в стране. И эти символы должны соответствовать народным представлениям о них.

Ольга соответствует как никто другой. А вот Элени…

Публичное появление Элени рядом с Георгом вызвало бы новую революцию!

Нет, мечтать о браке с Элени можно было только по страстной, безумной любви, которую он испытывал тогда, несколько лет назад. И в ту пору, когда люди поверили, что она в самом деле дочь легендарной Мандо Маврениус и Дмитрия Ипсиланти… Потом пошли слухи, что это всего лишь обман. И, вернувшись в Грецию, Георг многое услышал об этом. Итак, Элени оказалась всего лишь авантюристкой… Мавромихалис и иже с ним клялись и божились, что искренне верили княгине Плакентийской, что сами были обмануты… А впрочем, для Георга это уже не имело большого значения. Страсть к Элени не имела отношения к законности или незаконности ее рождения, и эта страсть не иссякла. Оставив жену в Дании, он ринулся не столько проверять, как там без него поживает его королевство, сколько не мог больше выдержать плотскую разлуку с Элени. Она, одна лишь она могла дать его телу желанное блаженство!

Но Георг был разочарован. С чего он взял, что Элени смиренно ждет его в Афинах? Никто не знал, где она находится. Княгиня-то Плакентийская знала, конечно, однако она была в Париже — вероятно, и Элени с ней. Георгу пришлось смириться и ждать приезда жены.

Сейчас, когда он смотрел на Ольгу, такую юную и очаровательную, по-девичьи взволнованную и вместе с тем по-королевски величавую, он словно бы прощался с собой прежним, с тем юнцом, который принадлежал только самому себе и мог делать все, что угодно, не считаясь ни с кем. Он понимал, что благочестивые греки, для которых семейные узы имеют огромное значение, не простят женатому королю того, что прощали королю холостому: поллакия — незаконная любовная связь женатого человека — была сурово осуждаема всеми, и даже если бы он встретил Элени в Афинах, они уже нигде и никогда не смогли бы показаться вместе. И если бы в России стало известно, что король держит в забвении жену, а сам находит утешение в объятиях безродной авантюристки… Даже думать об этом страшно. С мнением России теперь придется считаться. А значит, утешаться тем, что даровал ему Господь: любовью и беззаветной преданностью этой прохладной русской лилии.

Жить без Элени…

Приступ мучительной тоски пронзил его сердце, но в этот миг нос ялика коснулся камней набережной, и несколько человек бросились в воду, чтобы перенести Ольгу на берег. Она бесстрашно ступила на сплетенные руки, образовавшие ступеньки, ухватилась за плечи как за перила и через несколько мгновений оказалась перед Георгом.

Их глаза встретились. Незамутненное лазурное спокойствие ее взора восхитило Георга. Чувство собственного достоинства, которым обладала эта девушка из русского царского дома, было поразительным. Или это беременность придавала ей такую уверенность в себе? И ее приезд именно в день Фоты, Крещения… Никто из греков, видевших ее явление, никогда не забудет этого зрелища.

Георг поцеловал жене руку, а потом прикоснулся к ее губам.

И в это мгновение собственная природа стала ясна ему так отчетливо, как никогда не была ясна раньше. Невинность и чистота вызывали в нем лишь мгновенное умиление — но не волновали, не привлекали как мужчину. Его привлекал порок… А поскольку он сам был чист душой, прямолинеен и порядочен, сам для себя не мог допустить порочного поведения, то он искал порока на стороне. Вот чем была для него Элени, вот почему она имела над ним такую поразительную власть.

Люди умиленно взирали на королевскую чету, застывшую во взаимном созерцании, не сознавая, что каждый из них в это мгновение думает о своем, что ими владеют разные чувства, далекие от взаимной любви: король погружен в тоску, королева — в страх… И только один человек из всех, кто следил за этой встречей, понимал, что она далека от идиллии, о которой мечтают собравшиеся.

Да, Васили успел перерезать горло старой Кинтии прежде, чем она смогла осуществить злую ворожбу, но человеческие отношения не ворожбой обусловлены, а теми чувствами, которые двое испытывают друг к другу. Он словно видел темную тень, стоявшую между этими двумя людьми. И был готов на все, чтобы отогнать ее.

Вернувшись из Кефисии наутро, он не нашел Элени в своем доме. Она ушла — как, неизвестно, в рваной одежде, пешком, под покровом ночи… Вернее, уползла, как полуживой зверь, залечивать раны. И с тех пор ее никто не видел в Афинах. Но в том, что спустя некоторое время Элени появится и попытается вернуть власть над королем, Васили не сомневался.

Он слишком хорошо знал тех, кто стоял сейчас у подножия трона, являясь опорой короля, и слишком настрадался от них, чтобы не жаждать помешать им. У него, как и у всякого грека, были собственные представления о том, как должна жить его страна. И, как всякий грек, он полагал правильными лишь свои представления. Мегалэ Идея, Великая Греция — это все прекрасно, но в эту сторону не удастся сделать и шага, пока страной фактически правят Мавромихалисы и иже с ними, для которых страдания и бедствия собственного народа — лишь средство нажиться, добраться до власти. Если бы было иначе, эта семья не организовала бы в свое время убийство Каподистрии. Они держат в руках короля благодаря губительному очарованию Элени, и единственная, кто может им помешать, — эта русская девушка, похожая своей нежностью и невинностью на прекрасную кринос — лилию.

Она помешает им… А Васили поможет ей.

Ольга озиралась по сторонам, не в силах ни на чем задержать взгляд, настолько все вокруг было удивительно. Но самыми удивительными показались ей высокие статные мужчины, вырядившиеся, словно на маскарад: в белых плиссированных юбках, коротких безрукавках, в белых чулках, плотно облегающих ноги, в подвязках с кистями и тяжеленных башмаках с помпонами.

«Наверное, это и есть эвзоны, о которых рассказывал Георг!» — сообразила она, и при воспоминании о тех днях, когда они с Георгом были еще женихом и невестой и между ними царила полная гармония, стало легче на душе.

Ольга с трудом подавила смешок, когда один из этих ряженых направился к ним, и от души надеялась, что в ее взгляде осталась только приветливость.

Георг представил ей начальника королевской охраны Геннайоса Колокотрониса… Ольга вспомнила, что знала из истории Греции: Теодорос Колокотронис был национальным героем, — и сказала, что восхищена доблестью его отца. Младший Колокотронис бросил на нее признательный взгляд, а Георг подумал, что его жена очень умна и умеет найти подход к сердцам людей. По сути, ему нужна именно такая королева… Не смущать мужское естество, а утешать сердца!

Колокотронис сообщил, что пирейские городские власти умоляют королевскую чету посмотреть Крещенское богослужение, вернее, заключительную его часть — Водосвятие и поднятие со дна моря священного креста.

Ольга оживилась. Она до сих пор не могла поверить, что нынче ее любимый праздник.

— В России в эту пору особые смельчаки ныряют в ледяные проруби, а здесь стоит удушающая жара, — сказала она весело.

— Далеко не каждая зима выпадает такой мягкой и теплой, что ее почти невозможно отличить от весны, — ответил Колокотронис. — Не иначе в честь приезда нашей прекрасной королевы.

Ольгу восхищала свободная манера греков говорить с ней как с равной, без переизбыточных изъявлений почтительности. Она всяких «приседаний», как называла это про себя, терпеть не могла и понимала, что, если бы не круг эвзонов, окруживших их с Георгом, любой из толпы мог бы подойти к ней и что-нибудь сказать, о чем-то попросить. И при этом греки были очень деликатны: держались на почтительном расстоянии, при этом стараясь поймать каждое слово, оброненное королем и королевой. Когда Ольга сказала, что очень хочет посмотреть церемонию Фоты, вокруг восторженно закричали.

Процессия двинулась к церкви Агиос Ставрос, которая находилась в самом центре города. Геннайос Колокотронис шел по левую руку Ольги и рассказывал, что название означает «Святой крест», церковь воздвигнута в память Святого Креста Господня, некогда обретенного, то есть найденного, святой царицей Еленой.

Колокотронис очень понравился Ольге своей обходительностью. Отчего-то он немного напоминал ей капитана Самойлова, и Ольга улыбнулась, вспомнив, как тот рассказывал о турецких осликах и был заботлив с ней во время их неосторожной прогулки. Ей захотелось сказать Геннайосу что-нибудь приятное.

— Я никогда не видела такой привлекательной формы, как на ваших эвзонах, — улыбнулась она, лукавя лишь самую малость: форма хоть и странная, непривычная, была в самом деле красива какой-то дикой красотой.

— В этой форме все исполнено особого смысла. — Колокотронис смотрел на Ольгу чуть ли не влюбленно. — В фустанелле четыреста складок — это четыреста лет турецкого владычества. В огромных помпонах наши предки-горцы прятали кинжалы, которые умели метать ногами так, что противник был мгновенно поражен. Пегли — безрукавка — является точной копией пегли Теодороса Колокотрониса. Красный цвет символизирует кровь предков, пролитую за свободу греческого народа. Черный — это скорбь о погибших воинах. Белый — знак чистоты намерений нашего народа. Золотой — доблестные победы. Голубой — лазурь неба и моря.

Колокотронис вскинул руку, привлекая внимание Ольги к небесной лазури, и идущие обочь королевской четы эвзоны мигом приняли боевую стойку. Колокотронис опустил руку — солдаты опустили ружья.

— Они дисциплинированны и, наверное, храбры, — сказала Ольга.

— Именно благодаря отваге и храбрости эвзоны стали основной частью королевской охраны. — Колокотронис был горд. — Это истинные аргираспиды — отборные части пехоты Александра Македонского, носившие серебряные щиты, из-за которых они так и назывались: серебрянощитные. Но славны они были не столько щитами, сколько храбростью. Таковы же и мои горцы-эвзоны.

Они приблизились в большому храму с колоннами и вошли. Разумеется, большинство народа и часть свиты вынуждены были остаться на улице, однако те, кто стоял на паперти и мог заглянуть внутрь, пересказывали все, что происходило в церкви.

Ольга с любопытством оглядывалась в храме: он был невелик, но иконостас оказался очень похож на те, что сплошь и рядом увидишь в России, и служба шла по знакомому канону, только по-гречески, а не по-церковнославянски; по-гречески велись и напевы. Святая лампада точно так же горела в алтаре, сверкали белизной айфоры на иконах, но священник был в простой черной рясе, а у стен церкви были сделаны стоячие места для посетителей — перегородки.

После обедни священная процессия потянулась на берег моря, с образами и хоругвями, при почетном карауле священников и эвзонов. Тут Ольга поняла, зачем царухи, башмаки эвзонов, подбиты гвоздями. Звук чеканного шага был впечатляющим — заставлял округу дрожать!

Вернулись на пристань, но не туда, где Ольга сходила на берег, а чуть в сторону, в маленькую чистую бухточку.

Здесь все подкрепились фотаколливом, греческой крещенской кашей из вареной пшеницы с медом и изюмом, запили ее чистой водой. Ольга устала было, но теперь ей снова стало легко и хорошо.

Место, где должны были погрузить крест в воду, окружили полураздетые греки: и на берегу, и в лодках. Они были голые по пояс, но в шароварах. Геннайос объяснил Ольге, что обычно ныряльщики раздеваются до исподников, но сейчас остались в шароварах из уважения к русской королеве.

Ольгу так тронула эта деликатность, что она не смогла сдержать мгновенных слез. Она уже любила этих людей как родных, она восхищалась истовым выражением их лиц, старых и молодых, красивых и уродливых.

Среди ныряльщиков особенно выделялся высокий, широкоплечий, статный, как изваяние Праксителя, чернокудрый человек немногим более тридцати, с черной повязкой на глазу и страшным шрамом на лице.

— Каков могучий урод, — пробормотал король.

— Он не вечно был уродом, — печально сказал Геннайос Колокотронис. — Это Васили Константинос. Он был красив, как Парис, но и утратив красоту, остался благородным, как Гектор, умным, как Улисс, могучим, как Ахилл. И, хоть он безрассуден и горяч, как юный Патрокл, я верю, что те, кто оставил на нем такую страшную метку, не заживутся на свете. Он отомстит!

Стоявший рядом человек с очень густыми, сросшимися кустом бровями и резким античным профилем, вполне достойным какого-нибудь Менелая или обоих Аяксов (он был представлен Ольге как министр Мавромихалис), иронически хмыкнул, но промолчал.

— Его отец был клефт, — сказал Колокотронис.

— Клефт! — презрительно повторил Мавромихалис.

— Клефт? — с интересом спросила Ольга. — А кто это, собственно? Я слышала о них, но так и не поняла, хороши они или дурны.

— Разбойники и грабители, — буркнул Мавромихалис. — И потомство у них такое же!

Колокотронис бросил на него презрительный взгляд и вновь повернулся к Ольге.

— Клефты имеют свою историю. Это почтенное сословие возникло вместе с турецким порабощением. В то время всякий, кто ненавидел притеснение, бежал в горы: разбой сделался почти законным протестом против турок. Часто люди самые благородные делались клефтами. Щадя земляков, горцы эти неутомимо преследовали турок. Поэтому слово «клефт» стало однозначным слову «патриот», давало право на уважение. Когда началась война с турками, клефты явились первые на защиту отечества и образовали те смелые толпы, которые не могла одолеть турецкая армия. Из их рядов вышли десятки героев! Они возбуждали изумление во всей Европе! Но после освобождения Греции эти люди не ладили с мирной жизнью. Привычка к партизанской войне вошла в их нравы: люди, которые умели только стрелять из ружей и резать турок, не чувствовали особенной любви к быту пастухов и земледельцев. Горы на новой турецкой границе опять начали заселяться отважными разбойниками, которые принялись грабить чужих и своих, делая набеги от Коринфского перешейка и до самых Афин. Теперь старики-клефты почти все ушли на покой, но…

— …но остались их дети, в которых еще жив разбойничий дух, — зло закончил Мавромихалис. — И тот, кто дружен с ними, помогает разбойникам!

Геннайос Колокотронис умолк, а Ольга не решилась снова расспрашивать, потому что почувствовала: между ним и Мавромихалисом может вот-вот вспыхнуть ссора.

Между тем все с нетерпением ожидали минуты погружения креста. Лишь только архиерей в лодке отплыл от берега и опустил святыню в воду, как со всех сторон кинулись ныряльщики. Первым — с крестом в руках! — вынырнул человек с черной повязкой на глазу.

— Васили Константинос! — воскликнул Колокотронис. — Мы выросли вместе, это мой давний приятель. Ай да Васили!

Ныряльщик поклонился в сторону королевской четы и отдал крест архиерею, а потом выбрался на берег.

Лодка священника отплыла дальше, крест снова был опущен в воду — и опять его вытащил Васили Константинос.

— Какое интересное совпадение! — пробормотал Геннайос Колокотронис.

— В чем оно? — заинтересовалась Ольга.

— По преданию, святая царица Елена нашла то место, где был зарыт крест Господа нашего Иисуса Христа на Голгофе, по благоухающему цветку базилика. Как у нас говорят, базилик обрел крест. Но это слово в переводе на греческий — «василикос»… Василикос пейрос ставрос, Василикос обрел крест! — Геннайос рассмеялся. — Но ведь так оно и есть!

Ольга услышала, как рядом сопит Мавромихалис. Он явно был недоволен победой Васили, и королева ощутила неприязнь к министру.

Архиерей опустил крест в воду третий раз — причем на такой большой глубине, что видеть это Ольга могла лишь в бинокль, который предупредительно подал ей Георг. Сам он смотрел в небольшую очень элегантную подзорную трубу.

Крест, видимо, упал в расщелину, потому что ныряльщики один за другим поднимались с пустыми руками. И вдруг Ольга увидела поднимающееся из воды золотое свечение. Кто-то нашел крест и выплывал, держа его над собой. Показалась уже знакомая черноволосая голова с повязкой, и Ольга, не сдержавшись, восторженно закричала вместе с Геннайосом и другими греками:

— Васили Константинос! Василикос пейрос ставрос!

Но тут случилось нечто странное. Вместо того чтобы передать крест архиерею, ныряльщик быстро поплыл к берегу. Священник что-то встревоженно крикнул из своей лодки, однако Васили уже выходил из воды. С крестом в руках он выглядел величаво и прекрасно, словно святой Андрей Первозванный, явившийся на брега Понта Эвксинского проповедовать язычникам истинную веру.

Васили подошел к Ольге, пал пред ней на колени и протянул крест. Она увидела, что тот обвязан красной и черной нитью, сплетенными вместе. Такого украшения на кресте Ольга никогда не видела. Наверное, это местный обычай.

Она взяла крест — сапфиры и рубины влажно сияли в золотом обрамлении.

Васили сказал что-то по-гречески, словно умоляя о чем-то короля и королеву, глядя поочередно на них обоих. Его звучный, необычайно красивый голос дрогнул на последних словах:

— Агапэ аллилус!

Потом ныряльщик поднялся с колен и затерялся в толпе.

— Что он сказал? — Ольга разглядывала сплетенные нити.

— Он сказал: «Как связаны солнце и луна, звезды и небо, так пусть будет связана Ольга с Георгом! Любите друг друга!» — перевел Геннайос. Чувствовалось, что он растроган.

— Агапэ аллилус! — повторила Ольга, глядя на мужа.

У Георга горло перехватило, он не мог ничего сказать. Ему казалось, что он уже слышал голос Васили Константиноса, только не мог вспомнить, когда и где.

* * *

— Я не могу поверить! — Ольга нервно расхаживала по спальне. — Нет, этого просто не может быть!

Молодая гречанка с длинной, почти до колен, косой с тревогой смотрела на Ольгу. Ее, Иулию Сомаки, дочь начальника окружной полиции, только два дня назад назначили фрейлиной королевы, и она очень боялась сделать что-нибудь не так. Ей исполнилось всего восемнадцать лет, и она, конечно, не могла оказаться в числе фрейлин прежней королевы Амалии, но ее мать, Марфа Сомаки, ею была и много рассказывала Иулии, как степенно держалась королева, как берегла себя от волнений, если они не касались ее великолепного сада, который назывался Василикос Колос (только эти два слова она и выучила по-гречески за двадцать четыре года, которые прожила в этой стране). Мать рассказывала, что все остальное королеву ничуть не волновало. Она, правда, присутствовала на открытии «Амалиона» — сиротского дома, выстроенного на пожертвования барона Синаса и других меценатов и названного в ее честь, но никогда не интересовалась тем, как там обстоят дела. Потом она занялась устройством зоопарка в саду… Правда, никаких животных, кроме красивых диких коз, там поселить не удалось, да и те скоро объели кору всех деревьев, до которых могли дотянуться из загона, поэтому их снова увезли в горы. Тогда королева стала разводить мальвазийские розы, и фрейлины весьма поднаторели в этом деле, потому что с разговоров о фиолетовых и алых оттенках нижних и верхних лепестков и густом розовом цвете средних лепестков этих роз отныне начинались все дни Амалии. Этим и заканчивались. Все фрейлины научились непревзойденно составлять букеты, а кирия Сомаки передала это умение дочери.

А эта королева, русская… Она сходит с ума из-за того, что ей рассказали, будто в городской тюрьме мужчины и женщины содержатся в одной камере. А что делать? Тюрьму устроили в бывшей турецкой мечети, там теснота. И к тому же преступники не заслуживают ничего другого! Ну разве можно королеве, такой молодой, да еще и беременной, так волноваться из-за этих нечестивцев, воров и убийц?!

Ольга взглянула на спокойное, почти сонное лицо фрейлины и рассердилась. Как можно быть такой бесчувственной?! Ей стало неприятно смотреть на кирию Сомаки, но не хотелось ее обидеть. Ольга не могла быть грубой.

— Иулия, прошу вас… Прошу вас, принесите в эти вазы цветы. — И, устыдившись своего холодного тона, добавила: — Вы так прекрасно составляете букеты!

Иулия обрадовалась. Теперь все опять так, как должно быть в королевском дворце. Она радостно ринулась в сад, чтобы успеть набрать побольше цветов до захода солнца.

— Ольга, умоляю вас, не волнуйтесь так. — Мисс Дженкинс напряженно глядела на воспитанницу. — Вы можете навредить ребенку.

— О Господи! Да вы все решили меня уморить, что ли? Я живу в Афинах две недели, а мне все говорят одно и то же: будьте осторожны, ходите тише, больше спите, отдыхайте, не волнуйтесь! Наверное, вы были бы счастливы, если бы я уколола палец и уснула, как спящая красавица, а в это время ребенок рос бы и рос во мне, пока сам собой не родился!

— Да что вы, Ольга! — испугалась Эдит. — Все желают вам только добра, как вы не понимаете!

— Можно подумать, я себе желаю зла. Я же не идиотка! Я не собираюсь, к примеру, скакать верхом или бегать по горам. Но мне иногда так хочется просто пройтись по городу, дойти до Акрополя… Я столько времени в Афинах, а еще ничего не видела!

— А почему? — вкрадчиво спросила Эдит.

Ольга нахмурилась. Она не запомнила путь из Пирея в Афины. Усталость и волнение сломили ее, да еще стало ужасно тошнить. На счастье, церемония водосвятия уже закончилась и никто не видел ее мучений. Георг страшно перепугался, и Ольга была почти счастлива, ощущая, как он беспокоится о ней, как она, оказывается, дорога ему. Только перед самыми Афинами она немного собралась с силами и могла выдержать торжественный въезд в город.

Ее везли на колеснице, словно древнюю богиню, а она, преодолевая слабость, изо всех сил старалась улыбаться. Очертания улиц, церквей, домов, волшебный призрак Акрополя — все скользило мимо. Ольга собирала всю свою волю, чтобы стоять прямо и махать людям, которые восторженно приветствовали свою русскую королеву. Георг сначала ехал рядом с колесницей на коне, потом встал рядом с Ольгой, крепко обнимая ее за талию. И снова ощущение счастья заполнило все ее существо.

Муж внес ее во дворец — таков был обряд, но они оба знали, что иначе и невозможно: Ольга совсем обессилела. Ее уложили в постель, и с тех пор все сдували с нее пылинки, словно она была фарфоровой куклой. И все время твердили, в ужасе закатывая глаза: «Вам лучше не ходить. Вдруг споткнетесь, упадете! Тогда может случиться выкидыш!» А почему она должна падать?! Почему выкидыш непременно должен случиться?! Ну да, конечно, сильно тошнило по утрам, а иногда и от некоторой еды. Например, Ольга совсем не могла есть мяса, зато все время хотела груш и яиц, иногда беспричинно плакала… Когда же Георг отправился в Афонский монастырь для встречи с патриархом относительно некоторых вопросов церковной собственности в столице, а Ольгу оставил во дворце (женщинам, даже королевам, вход в Афон был запрещен, а мужчинам, пусть даже иной веры, разрешен, ну не нелепость ли?), она почувствовала себя совсем несчастной.

Самое ужасное, что для греков вынужденное затворничество королевы не было чем-то странным и неестественным. Здесь беременные женщины из состоятельных семей, пока вынашивали дитя, все время проводили в гинекее, женской части дома, да и потом, после родов, нужно было выдержать сорокадневие, очищение, когда даже в церковь нельзя выходить. И считалось, если женщина до истечения этого срока покажется на улице, ее постигнут несчастья. Это рассказала Ольге фрейлина Иулия Сомаки, которая, судя по всему, была большой ревнительницей стародавних обычаев и даже в первый раз явилась ко двору одетой по-старинному: в феске с золотой кистью, в белом суконном верхнем платье, вышитом синеватыми узорами, в шароварах и синем нижнем платье. Да еще и покрывало было накинуто поверх фески!

И никому, кроме Ольги и Эдит, это не показалось странным… Впрочем, Ольга ничего не сказала Иулии, но, возможно, это сделала Эдит, потому что с тех пор фрейлина являлась одетой в «амалию», которая Ольге тоже не слишком нравилась, но тут уж она ничего не говорила.

Может быть, и зря. Может быть, надо было попросить Иулию одеваться иначе. И вообще сказать, что нечего учить королеву, как должна вести себя женщина в Греции. Ей и так в голову не пришло бы расхаживать по городу и бывать на людях с большим животом. Она и сама стеснялась бы! Но сейчас-то ничего не заметно! Она поправилась самую чуточку, а живот совсем даже не торчит! Вот только тошнота и слабость, которые одолевают в самый неподходящий момент…

А вдруг и правда будет выкидыш? Не дай Бог! Но почему он должен быть?! Почему нужно думать о плохом и все время ждать плохого?!

Ольга не сомневалась, что, если бы ей была дана воля бывать где хочется, вести себя как хочется, ей стало бы гораздо легче! Она умирала от тоски, и украшение дворца, расстановка мебели и разных изящных безделушек из ее приданого, прибывшего особым пароходом из России, ее нимало не интересовали. То беременность казалась ей ловушкой, в которую она попала, как птица в силки, и хотелось снова стать прежней, веселой, легкой и свободной, то ей было ужасно жаль этого бедного ребенка, которому не позволяют радоваться движению, свежему воздуху, суматохе… Ведь все это младенец может ощутить только вместе с матерью!

Нет, ну что проку быть королевой, если не можешь исполнить никакой, даже самой маленькой своей прихоти?!

Даже по саду толком прогуляться нельзя. Разве можно поверить, что, столько времени живя в Афинах, Акрополь Ольга видела только издалека, с дворцового балкона?!

Скорее бы вернулся Георг! Но он приедет только завтра…

И что? Он приедет и поведет жену гулять? У него множество дел, ему некогда. Ему гораздо удобнее сказать Ольге: «Моя милая, вам нужно беречь себя и ребенка, побольше отдыхать!» Что означает: сиди дома и не мешай.

Она нарочно растравляла себя такими мыслями, нарочно нагнетала тоску. Стало так печально на душе, что уже невозможно было остановиться, хотелось грустить еще больше, до слез!

— А знаете, кого я сегодня видела? — вдруг спросила Эдит Дженкинс.

— Ну кого? — буркнула Ольга неприветливо.

— Вы помните англичан из Стамбула? Тех, которых мы встретили в Чукурджуме?

— Конечно! — На лице Ольги появилась наконец слабая улыбка. — Конечно, я их помню. Значит, они успели-таки на свой пароход.

— Успели, успели, и уже пробыли в карантине, и даже видели издалека, как прибыла в Пирей новая королева, а потом в бинокли наблюдали церемонию водосвятия. Правда, жаловались, что лиц не удалось разглядеть.

— Вот и хорошо. Хорошо, что они не узнали меня. Надеюсь, вы им ничего не сказали, кто я?

— Конечно, нет, — успокоила ее Эдит. — Но они очень много спрашивали о вас, очень хотели повидаться. Напомнили, что сегодня мы должны встретиться. Помните, мы уговаривались в Стамбуле? Я, конечно, сказала, что вы вряд ли придете, что вы нездоровы…

— Я здорова! — Слезы брызнули из глаз Ольги. — Перестаньте обращаться со мной как с больной малолетней дурочкой! Я родилась в царствующей семье, я родственница императора, но я никогда не чувствовала себя свободной! За мной следили куда строже, чем какой-нибудь крестьянин или купец следит за своей дочерью! Такое ощущение, что на мне все время лежали цепи условностей, которые не давали мне шагу ступить. Ну хорошо, я была девушкой, я знала, что жить в свое удовольствие можно только взрослым, но никак не детям. И вот теперь я стала королевой, но что изменилось?! Я по-прежнему не могу делать ничего из того, что мне хочется! Мне скучно, мне тоскливо, мне… Дома у меня хотя бы были сестра, братья, которых я любила, а здесь я одна! И здесь все чужие! Кроме вас, конечно, но и вы против меня, и вы тоже хотите положить меня в шелковую коробочку и закрыть крышкой, как фарфоровую безделушку! Чтобы не разбилась! Я сама слышала, как вы говорили с доктором Сталмакисом, что меня никуда нельзя отпускать, что мне нужно дома сидеть!

— Да я ему просто поддакивала, — схитрила Эдит. — Вы же знаете, какие они, доктора! Если с ними спорить, они придумают куда более суровый способ лечения. Лучше соглашаться, но поступать по-своему. Мне совершенно не нравится, что вас никуда не пускают, что вашу свободу так ограничивают. Я уверена, что женщине в вашем положении нужно как можно больше ходить. Этот прекрасный огромный сад… Если бы вы могли по нему гулять, когда захотите, вам стало бы гораздо лучше.

— Да, не успею я сойти с крыльца, как на меня налетит толпа прислуги и водворит обратно. И тогда уж меня просто велят привязать к кровати!

— Совсем необязательно всех ставить в известность о вашей прогулке, — безразличным тоном сказала Эдит. — Можно просто выйти тихонько из боковой двери, немного погулять в саду — он такой большой, что этого никто не заметит, — и вернуться.

— А если заметят? — Ольга оживилась и тут же возмущенно всплеснула руками: — Боже мой, ну что я говорю?! Кто я? Нищенка, зашедшая в королевский сад?! Если заметят! Подумаешь! Да и пусть замечают! Пойдемте, Эдит! Скорее! Мы просто погуляем, я хочу, в конце концов, сама сорвать хоть одну розу. Может быть, там есть какие-нибудь другие, кроме мальвазийских, они мне не нравятся, они такие яркие, будто сладким сиропом облиты!

Ольга схватила со стула шаль и побежала к двери. Эдит, прихватив плед, лежавший на маленькой скамеечке в углу, пошла следом.

— Плед? — обернулась Ольга. — Зачем он вам? Боитесь замерзнуть? Ведь до заката совсем тепло!

— А вдруг ветер поднимется? Идемте же, если вы в самом деле решили.

Они свернули на боковую лестницу. В каждом, даже самом большом и роскошном, дворце множество таких боковых лестниц! О них мало кто знает, кроме прислуги: собственно, для нее эти лестницы и устроены. Мало ли куда и когда прибежать, принести, подать, чтобы не мелькать на глазах у всех. И очень многие из этих укромных лестниц непременно оканчиваются столь же укромной дверкой, ведущей наружу и скрытой портьерой или обивкой, да так надежно, что, не зная, и не догадаешься. Вот к такой двери Эдит и подвела Ольгу.

— Боже мой! Откуда вы о ней знаете?! — Королева восхищенно всплеснула руками.

— Наткнулась случайно… — Эдит осторожно повернула ручку, приотворила дверь и выглянула наружу.

— А почему раньше не показали?!

— Я только вчера ее обнаружила… — Гувернантка вышла на песчаную дорожку, ведущую от двери.

Ольга скользнула следом и оказалась в пышном красочном кустарнике, прикрывавшем дверь со стороны сада. Эдит развела ветки, открывая Ольге путь, но та замешкалась, изумленно разглядывая кусты.

Никогда ничего подобного она не видела! Растение было одновременно покрыто черными яркими ягодами и цветами трех оттенков: бледно-желтого, ярко-розового и лилового. Цветы по виду напоминали примулу. Некоторые лиловые лепестки уже засохли и даже осыпались, некоторые желтые еще только раскрывались.

— Смотрите! — восхитилась Ольга. — Кажется, лепестки этого растения меняют цвет, пока распускаются!

— Да, это лантана камара, — небрежно бросила Эдит, которая, как и полагается хорошей английской гувернантке, было понемногу искушена во всех науках, в том числе и в ботанике. — Наверное, его завезли сюда с Крита. Там он растет повсюду, вдоль дорог, вдоль заборов и вместо заборов. Растение это цветет круглый год, и вы совершенно правы, лепестки ежедневно изменяют окраску. Умоляю вас, не пробуйте ягоды, они ядовиты! Хотя листья обладают многими ценными свойствами. Но пойдемте, пойдемте скорее!

— А куда спешить? — удивилась Ольга. — Мы же вышли погулять в саду, полюбоваться цветами. Вот я и любуюсь.

Эдит нервно оглядывалась. Честно говоря, Ольге тоже было не по себе. Хотя единственного человека, который мог бы ее остановить, заставить вернуться, — мужа, короля — тут не было.

— Я хочу немного прогуляться, — сказала она решительно. — Из сада виден Акрополь? Пойдем туда, посмотрим на него хоть из-за ограды.

— Здесь есть калитка… — вкрадчиво сказала Эдит. — Тропа ведет прямо к Акрополю! Можно быстро пройти, посмотреть и вернуться. Честно говоря, именно через эту калитку я вчера вышла, когда встретила англичан.

Ольга присмотрелась… В самом деле, сквозные прутья были схвачены чем-то вроде щеколды. Да ведь и правда — там калитка!

Не раздумывая, ощущая себя птицей, перед которой вдруг открылась дверь клетки, Ольга кинулась туда.

«Как странно, — подумала Ольга. — Калитка открыта, дверь тоже… Ведь через них можно не только выйти, но и войти. А вдруг во дворец проберется злоумышленник? Или кто-нибудь запрет калитку, пока мы будем гулять? И что тогда? Стучаться у ворот, жалобно просить: „Впустите меня, я королева“?»

Вдруг вспомнилось, как она балансировала на узеньком бортике, а сзади стоял Георг и как ни в чем не бывало, словно они гуляли по набережной Невы, рассказывал о ночной прогулке по саду, о том, как его не узнала бы охрана и не пустила бы во дворец. От этого воспоминания стало легко на душе…

«Он меня тогда спас, и все стало чудесно, — подумала Ольга мечтательно. — Вот бы ему меня снова спасти… Вдруг то — чудесное — вернулось бы? Вот только от чего спасать меня, интересно? Разве что на стену забраться снова? Пусть Георг снимет?»

Она так и зашлась смехом. Эдит даже споткнулась и уставилась изумленно: давно она не видела Ольгу такой веселой.

— Скорее! Бежим скорее! — Ольга подхватила гувернантку под руку и заспешила к холму, на котором возвышался Акрополь.

Солнце уже поблекло, сменило ослепительное сияние на нежно-розовое и ласковое. Откуда ни возьмись наплыли перистые облака. Скоро начнется закат, значит, нужно спешить!

Кругом было безлюдно. Видимо, туристы разошлись, а коренных афинян осматривать то, что они и так каждый день видят, и калачом не заманишь.

Акрополь, находясь на значительной возвышенности, как бы парил над Афинами. Кое-где откосы холма были укреплены прочными стенами. Эдит рассказала, что стены эти недавнего происхождения. Большая часть их сложена турками. Глубже, под этими кирпичными, находятся стены, воздвигнутые древними афинянами.

Дорога шла между двумя рядами кактусов-опунций. Ольга и Эдит, изрядно запыхавшись, оказались у подножия мраморной лестницы, и с каждым шагом перед ними открывалась чудесная перспектива. Они вошли в ворота из железных прутьев, быстро поднялись по мраморным высоким ступеням и остановились, охваченные глубоким благоговением. Отсюда была видна вся площадь Акрополя. Ольга узнавала здания, знакомые по картинам: вот хмурый Парфенон, подобный громадному мавзолею, вот Эрихтон с кариатидами, а между ними громоздятся обломки колонн и капителей и беломраморные глыбы, точно это громадное кладбище.

Да, велик был народ, создавший себе такой надгробный памятник. Сколько бед пронеслось над этими мраморами — и все-таки они стоят и простоят еще много веков. Несчастье пелопоннесских войн, разграбление римлянами Суллы, нашествие готов Аларика, владычество турок — все прошло по этому холму, все оставило след, и все-таки развалины до сих пор прекрасны в своей величавой простоте…

А солнце меж тем опускалось все ниже. Золотом горели в его лучах колонны Парфенона, а мраморы в тени Пропилей стали лиловато-розового цвета, и вся картина так восхищала красками, что глаз было не оторвать. Ольга чувствовала себя умиротворенной, и ей не хотелось шевелиться. Она молча стояла так, пока не накрыли Акрополь вечерние сумерки…

— Боже мой, да ведь совсем темно! — ахнула Эдит. — Надо возвращаться! Акрополь с некоторых пор запирают на ночь.

Но Ольга словно из сна выплывала: пошла медленно, неохотно.

— Осторожнее, — то и дело говорила Эдит. — Не подверните ногу, не споткнитесь, не упадите!

Наконец они дошли до остатков мраморной лестницы и начали спускаться.

— А с англичанами мы так и не встретились, — вспомнила Ольга, оглядываясь.

— Да вот, кажется, они! — Эдит махнула рукой куда-то в сторону, и Ольга увидела группу людей, приближавшихся к ним.

— Какие же это они? У англичан было трое мужчин и две женщины, а здесь шестеро мужчин. И они одеты иначе, разве вы не видите? Это какие-то греческие крестьяне, что ли?

— Да, в самом деле… — Голос Эдит дрогнул. Она схватила Ольгу за руку, и та с удивлением ощутила, что пальцы мисс Дженкинс дрожат да и сама она вся трясется.

— Вы замерзли? Так накиньте плед, — сказала Ольга. Да, сделалось чуть прохладнее, но лишь только она вспоминала, что в России сейчас февраль и все в сугробах, сразу становилось теплее. Но все же очень хорошо она сделала, что прихватила шаль.

— Эти люди… — сдавленно прошептала Эдит. — Они не англичане!

— Ну, видимо, англичане не смогли прийти. Главное, я наконец-то увидела Акрополь! Теперь у меня хватит сил на мое затворничество. — Она сделала было шаг, но Эдит не отпускала ее руку.

Мужчины приблизились. Они и в самом деле были одеты как крестьяне, однако их лица были снизу завязаны платками. Трое держали револьверы, остальные — небольшие ножи. Оружия не было только у одного: он нес мешок.

У Ольги ослабели колени. Эдит истерически взвизгнула, но тут же умолкла, потому что шедший впереди мужчина приставил к ее горлу нож. Он не сказал ни слова, только угрожающе покачал головой в темной феске. Но все было понятно и без слов.

— Отпустите меня, — прохрипела Эдит. — У нас нет денег, мы просто вышли прогуляться!

— Агглиа! — с отвращением буркнул человек, услышав ее речь. Он говорил, мешая греческие и немецкие слова, а голос у него был хриплый, словно надорванный. — Ты решила, что мы грабители? Англичане всегда мерзко думают о людях! Ненавижу англичан!

— Но я не… — начала было Ольга и осеклась: невозможно сказать, что она не англичанка, этим как бы отрекшись от Эдит и бросив ее на произвол судьбы.

— Вы не англичанка, я это знаю, — сказал другой мужчина, державший в руках револьвер. — Вы русская, вы приехали сюда, чтобы стать королевой. Но вы жена недостойного человека. Мы хотим уничтожить его. Поэтому вы сейчас пойдете с нами.

— Что?.. Куда? Почему? Я не хочу! Мой муж достойный человек, вы лжете! Не смейте! И я никуда с вами не пойду!

— Вам придется пойти. Не то вашей спутнице плохо придется! Вы же не хотите, чтобы она рассталась с головой?

— Как с головой? — тупо спросила Ольга.

— Очень просто… — Человек махнул рукой, и его спутник, державший в руках мешок, шагнул вперед. — Дайте мне это.

— Что? — Ольга непонимающе оглянулась. — Что вам дать?

Он схватил край шали и сдернул ее с Ольги.

Она смотрела не понимая, не веря тому, что происходит.

Человек что-то вынул из мешка — что-то темное, круглое, вроде большого капустного кочана, источающее странный запах, от которого у Ольги тошнота пошла к горлу…

«Не смотри!» — приказала она себе, но не смогла удержаться и посмотрела.

На Ольгиной шали лежала голова. Человеческая голова. Мужская. Шея, черная от крови, мертвые глаза и страшно-весело торчавшие вверх нафабренные лихие усы.

— Маккинли! — простонала Эдит.

Но Ольга уже сама узнала одного из англичан, встреченных ими в Стамбуле. Вернее, она узнала его голову. В глазах померкло, ноги подкосились.

«Мне нельзя падать! — мелькнула мысль. — Ребенок… нельзя…»

Чьи-то руки подхватили ее, и уже в беспамятстве она вздохнула с облегчением.

* * *

Накануне в Пирей снова прискакал Аристарх. Мальчик появлялся в прибрежном поселке довольно часто, не реже одного раза в неделю. Аникитос и Дорсия чутко ловили каждое более или менее значительное слово проезжающих — а народу в кафенесе, где путники давали передышку себе и лошадям на полпути в Афины, было предостаточно — и спешили сообщить Васили обо всем, что они считали мало-мальски важным. Именно от них он узнал и о благополучно совершившейся свадьбе короля и русской великой княжны, и об их поездке в Данию, и о том, что Георг оставил там беременную жену, а сам помчался в Афины.

Нетрудно было догадаться, зачем! Он истосковался по Элени, по этой ведьме, обворожившей его. Если Васили надеялся, что со смертью старой Кинтии эти чары исчезнут, то надеялся он напрасно. Однако Элени исчезла, и никто не знал, когда она вернется и вернется ли вообще. Но Васили не сомневался: вернется обязательно! Она как змея: сбросит старую кожу, нарастит новую и явится в ней, сверкая красотой и яростью.

Он часто размышлял об их отношениях. Начавшись со страстной юной любви, они обратились в свою противоположность — страстную ненависть зрелых людей. Даже в плотской жажде, которая время от времени бросала их друг к другу, не могло быть и малейшего оттенка нежности. Объятия, поцелуи, совокупление были подобны яростной битве, где противник должен быть унижен и уничтожен, испытав перед этим погибельное наслаждение. Однако Васили всегда знал: он-то может обойтись без Элени. Женщин много, а свою единственную он еще не нашел. Для него счастье любовной страсти было невозможно без духовного единения, в то время как Элени презирала любую чувствительность. Для нее существовало только совокупление. И чем более грубо ее брали, тем большим было для нее наслаждение. Поэтому, оставив Элени в своем сарае истерзанной и униженной, Васили не ждал от нее никакого зла в ответ. За это — не ждал. Но если бы она догадалась, кто убил старую Кинтию, она могла бы отомстить…

Впрочем, Васили утешал себя надеждой, что никто не видел, как он приехал в Кефисию и пробрался в хижину Кинтии, как вышел оттуда. Клефт, сын клефта, он умел двигаться бесшумно, умел сливаться с окружающим, возникать словно из-под земли и бесследно исчезать. Кроме того, Васили постарался замести следы: не зря же он взял не своего коня, приметного крапчатой мастью, а соседского жеребца. Но Элени, возможно, и забыла, что обронила при нем имя Кинтии, ведь она упомянула о ней как в полузабытьи.

Так или иначе, прошли недели, во время которых Васили был очень осторожен и днем и ночью, а брата отсылал спать к Ставросу, его крестному отцу.

И вот настал незабываемый день, когда Васили поднял со дна Пирейской бухты агиос ставрос — святой крест, обвязав его заветными нитями согласия и любви… Изумленные ясные глаза юной королевы с тех пор сияли перед ним, и он испытывал странное чувство восторга, которое никогда прежде не осеняло его истерзанную душу. Бог весть, воздействовало ли старинное средство на любовь между Георгом и Ольгой, однако Васили ощущал себя так, словно эти нити намертво привязали его к русской королеве эллинов. Ему приходилось слышать о монахах, которые слагали свои судьбы к ногам Девы Марии, недоступной, как звезда… Нечто подобное, наверное, случилось и с ним. Это была любовь духовная, обреченная на бесплотность, это была просто светлая мечта… Но пока он был совершенно счастлив сознанием, что существует на свете женщина, ради которой он отдал бы жизнь с восторгом. Ему приходилось слышать, что из грешников и распутников, убийц и воров выходят самые преданные аскеты и поклонники истинной веры. Примерно то же происходило сейчас с Васили. Да, он убивал, грабил — чаще всего ради спасения собственной жизни и промысла хлеба насущного. Он распутничал и брал женщин без счета, тем паче что они бегали за ним сами, и предлагали себя, и молили о любви… Теперь для него никого не существовало, кроме королевы с ее странными глазами, которые отразили морскую лазурь… В ней навеки потонул Васили, навеки кануло в любовь его сердце…

В Пирей, бывший, по сути дела, портом Афин, доходили слухи о том, что королева в тягости, что врачи боятся за ее здоровье, она не появляется на людях, но король к ней очень внимателен. Это была повседневность, прекрасная своим покоем, однако Васили и сам не понимал, что точило его душу, какой червь беспокойства. Он гнал мрачные предчувствия, однако они не отступали. И вот однажды ранним утром, когда у его дома остановился знакомый рыжий конек с мальчиком-всадником, Васили ощутил облегчение. Лучше что угодно, чем тревожное ожидание!

Аристарх свесился с седла, поцеловал Васили в щеку и быстро проговорил, опасливо оглядываясь:

— Отец прислал сказать, что к нему ночью постучали в окно, а когда он подошел, с улицы крикнули: «Если приютишь Васили Константиноса, не жить ни тебе, ни твоей семье! Запомни это, кафедзи!» И раздался удаляющийся топот копыт. Отец больше спать не ложился, ходил под окнами с ружьем, и я с ним ходил. А утром он меня к вам послал с известием.

Васили поблагодарил мальчика, велел передать привет Аникитосу и отправил Аристарха восвояси, изо всех сил стараясь сохранить спокойный вид, чтобы не встревожить его. На самом деле он недоумевал.

Почему Аристарх должен приютить Васили Константиноса? У него дом около Пирея и кафенес в окрестностях Афин, уже который год стоявший заколоченным, но вполне пригодный и для жилья, и для того, чтобы открыться вновь.

И все же Васили понимал: это был намек. Очень скоро случится так, что у него не останется крыши над головой, придется просить друзей о приюте, а то, что Аникитос — его ближайший друг, многим известно.

Что же может случиться? Скорее всего, надо ждать пожара.

В этот же день Васили с братом перенесли к Никодимосу Ставросу новые сети и парус, переставили в другое место свою шаланду. Кое-какие деньги тоже были спрятаны в доме Ставроса. Перевели в его сарай козу, а в конюшню — коня. Вообще все свои небогатые пожитки братья перенесли к крестному, и в кафенесе никакого добра не осталось. Потом Адони ушел в море на ночной лов тоннеса, которого европейцы называли тунцом, а Васили прилег на полу, подстелив старый меховой плащ и не выпуская из рук отличный драгунский кольт 44-го калибра, однажды доставшийся отцу от ограбленного им американского искателя приключений, зачем-то сунувшегося в мятежную Грецию, а от него перешедший Васили.

Тишина стояла полная, только море било в берег. Потом поднялся ветер, и с каждым мгновением море вздыхало все громче и громче. Погода была самая предательская: безлунная, бурная, заглушающая все посторонние шумы. Васили больше всего боялся, что Адони вернется с ловли (в такую погоду рыбаки обычно возвращались на берег) и попадет в руки злодеев. Хотя они с братом и уговорились, что тот прямиком отправится с берега к Никодимосу Ставросу, а все же Васили побаивался, что Адони ослушается. Он сам ни в его годы, ни гораздо позже не отличался послушанием, и мало находилось на свете вещей, которые были бы для него притягательнее хорошей драки. Тем более с людьми, которые должны его убить.

Однообразный шум волн нагонял тоску. Васили очень устал за день и теперь с трудом боролся со сном. Внезапно он уснул так крепко, что проснулся, когда пламя уже лизало стены. Он сразу понял, что разбойники разлили вокруг дома и подожгли смолу, которой Васили и его брат недавно наново смолили шаланду. Там оставалась почти полная бочка, и перенести ее куда-то они просто забыли. Вот и помогли негодяям…

Васили переполз к двери (вставать он опасался, чтобы не подстрелили через окно) и попытался ее отворить. Однако она была подперта снаружи.

Ну что ж, он кое-что предусмотрел на сей случай… Нашарил крышку подпола, влез туда, благословляя отца, который некогда продолбил ход в каменистой породе, на которой стоял их дом. Сейчас этот ход спас жизнь Васили.

Обдирая в спешке о камни широкие плечи, он вылез за оградой под прикрытием старой оливы и кружным путем, осторожно ступая в темноте, вернулся к дому, который полыхал костром. Вокруг стояли соседи, но Адони, слава Господу, не было. Даже если он вернулся с моря, то оказался достаточно умен, чтобы не соваться под возможную пулю.

Никто из собравшихся не делал попыток потушить дом, но не из равнодушия к чужой беде, а потому, что три человека ходили туда-сюда вокруг огня, угрожающе наставляя ружья на тех, кто пробовал хотя бы просто во двор войти.

Полиции и в помине не было, не поедут они в Пирей ради какого-то пожара, остановить разбойников некому, они сделают свое дело и уйдут безнаказанными.

Ну уж нет!

Васили не стал дожидаться конца представления: он достал револьвер и, целясь осторожно, чтобы не задеть никого из соседей, положил на месте всех троих. А потом вернулся к Ставросу, вывел из конюшни загодя оседланного коня, приторочил к седлу мешок с кое-каким имуществом и дал шпоры коню, даже не оглянувшись на догорающий старый дом.

Васили был уверен, что в это самое время на окраине Афин горит его кафенес…

Впрочем, сейчас он держал путь не туда. Он скакал прямиком в сторону Гимета.

* * *

Ольга не могла понять, как похитителям удалось незаметно вывезти их из Афин. Все-таки шесть человек: четверо англичан — столько их осталось после убийства Маккинли — и она с Эдит. К тому же Ольга все время пребывала в беспамятстве, значит, не могла идти, ее пришлось везти и нести на руках…

Как все происходило, она узнала от Эдит. Оказывается, когда Ольга лишилась сознания, ее завернули в большой меховой плащ и куда-то унесли. Самой Эдит заткнули рот, связали руки, стащили с холма и уложили на большую телегу. Потом Эдит почувствовала, что на нее наваливают сверху сено. Она испугалась, что задохнется, начала биться и стонать, тогда кляп вытащили и сурово предупредили, чтобы не вздумала поднять шум, не то будет убита незамедлительно. Затем телега тронулась. Эдит, у которой болело все тело от толчков на неровной дороге, слышала, что рядом кто-то стонет на разные голоса… Было понятно, что в этой же телеге везут и других людей, но она боялась окликнуть их; один только раз позвала Ольгу, но никто не ответил, тогда она умолкла и стала с ужасом ждать конца пути. Она поняла, что под покровом темноты телега с сеном выехала из города. Почему полиции, посты которой были на всех дорогах, не показалось удивительным, что сено везут из города, а не в город, неведомо. Так или иначе, на протяжении всего нелегкого пути похитителей никто не остановил, и скоро, судя по тому как начало трясти, они свернули в горы. Затем повозка остановилась, сено раскидали. Эдит посадили на осла, но руки у нее были по-прежнему связаны. При свете звезд она разглядела, что из телеги вытаскивают и других людей. Двое мужчин шли пешком. Две женщины ехали на осликах. Но ни одна из них не была Ольгой, это Эдит знала точно, хотя не могла видеть их лиц. Потом она обратила внимание, что двое похитителей несут носилки, на которых кто-то лежал. Она догадалась, кого это несут.

— Сама не знаю, стало мне легче или тяжелее, когда я поняла, что это вы, — всхлипывая, рассказывала она, машинально приглаживая и без того гладкие волосы. — Одному радовалась, что вы живы, что обращаются с вами бережно.

Да, Ольге похитители оказывали особый почет и внимание. Ей первой приносили еду, первой подавали питье. В пещере было не холодно, но очень сыро, и Ольге принесли несколько теплых одеял из козьей шерсти. Одно она отдала Эдит, которая тряслась от озноба под тонким пледом, — никто из охранников не стал спорить, но ей не позволили передать одеяло англичанам.

Ольге и мисс Дженкинс не разрешали переговариваться с англичанами: охранники, чуть что, грозили оружием, а главное, эхо здесь было устрашающим, оно оглушало, наполняло таким страхом, какого люди, и без того смертельно напуганные, выдержать просто не могли. Лучше было сидеть и молча ждать… Чего? Они не знали…

Сама по себе пещера, в которой их держали, была истинным чудом, настолько она оказалась аккуратна и симметрична. Казалось, ее вырубили чьи-то руки. Впрочем, возможно, так оно и было, потому что Эдит, которая знала все на свете, сказала, что во многих греческих горах в древности добывали мрамор, поэтому вполне возможно, что она была делом рук человеческих. Однако с тех пор прошло, пожалуй, не одно столетие, и природа взяла свое. Свод был густо покрыт зеленью, которая лепилась в трещинах породы и в одном месте опускалась длинными кистями, похожими на виноград. По этим висящим пучкам стекала вода, падая то серебряными нитями, то отдельными каплями. Вода собиралась на дне пещеры в особом углублении, а переполнив его, выбегала наружу. Эдит сказала Ольге, что там, внизу, есть овраг, по скользкому склону которого пленники поднялись сюда с большим трудом.

В этой вековой сырости было непросто поддерживать огонь — костер все время норовил погаснуть, но смоляные факелы, которые похитители укрепили на стенах, горели ярко, придавая месту дикую красоту. Иногда Ольга думала, что такая пещера вполне могла быть гротом нимф, где любила купаться сама Афродита. А теперь это чудесное место стало тюрьмой русской королевы…

Наружу не дозволяли даже носа высунуть. Из большой пещеры вело несколько маленьких ходов. В одном для пленников варили мясо и грели чай, причем дым никого не беспокоил. Очевидно, там было выходное отверстие. Другое такое же ответвление приспособили под отхожее место. Понятно было, что обустроили его заранее, значит, к похищению готовились загодя.

Миновал первый день заточения. Попытки поговорить с охранниками были бессмысленны. На вопросы женщин они просто не отвечали, а англичан, которые были слишком настойчивы, жестоко избили.

От того, что есть давали только мясо, Ольге постоянно было плохо. Она попросила фруктов и сыру — принесли сушеные фиги и козий сыр, но от его кисловатого запаха стало еще хуже. Спазмы сотрясали тело, а вода, которую Ольга понемножку пила, не помогала. Ее рвало, она часто лишалась сознания и очень ослабела. Эдит не отходила от нее и все время плакала. На ее лице было странное полубезумное выражение, которого Ольга боялась.

Видимо, охранники встревожились ее состоянием, потому что утром следующего дня появились два новых человека. Один был в галифе, сапогах для верховой езды и узком сюртучке, в мягкой калабрийской шляпе, поля которой затеняли сверху лицо, снизу прикрытое платком. Отчего-то Ольге показалось, что это переодетая женщина, и ей стало страшнее, чем прежде.

Второй человек был тот самый, который говорил с Ольгой на холме: она сразу узнала хрипловатый, словно надорванный голос. Лицо его тоже было полускрыто, и он все время старался держаться спиной к факелам.

— Мы привезли для вас другую еду, — сказал он. — Попробуйте.

Перед Ольгой поставили деревянную миску с мутной жидкостью. Ольга съела одну ложку, потом еще. Кажется, это была просто жидкая мучная каша, сваренная на воде, довольно приятная на вкус.

Ольга подождала — тошноты не было — и съела несколько ложек. Потом попробовала чечевичной каши с оливками. Это еда ей тоже понравилась. Впервые мучительное, сосущее ощущение в желудке исчезло.

— Куркут и мукендру будут варить для вас, — сказал человек. — Остальные пленники тоже не останутся голодными. Когда мясо кончится, наши охотники подстрелят козу. Их здесь много, горных коз!

— Зачем мы здесь? — спросила Ольга. — Когда вы отпустите нас?

— Сегодня утром во дворец пришло письмо, — проговорил этот человек своим надорванным, хриплым голосом. — Оно никак не могло остаться незамеченным, потому что его доставил очень интересный экпиос, почтальон. У него были такие усы… — Он изобразил руками круто загнутые вверх усы. — А письмо экписос держал в зубах, потому что у него не было ни рук, ни ног, ни тела.

Эдит тихо вскрикнула и уставилась на женщину, явившуюся с главарем похитителей, но та не сводила глаз с Ольги.

Она ощущала этот взгляд, как острие ножа. Она старалась не оглядываться на женщину, а напряженно смотрела в темные, острые глаза главаря.

Ольга сразу поняла, что речь идет об отрубленной голове Маккинли. Можно представить, что испытал Георг…

— Об этом немедленно сообщили вашему мужу, который как раз вернулся из Афона. И он созвал всех своих министров, чтобы решить вопрос: кто нужнее Греции, король или королева? С тех пор они спорят об этом почти непрерывно, но так и не пришли к единому решению.

— Я вас не понимаю… — пробормотала Ольга. — Что это значит?

— Это значит, что мы хотим избавиться от короля, навязанного нам англичанами! Мы хотим прикончить его. Мы поставили ему условие — или он придет за вами, или вы будете убиты. Мы даем ему несколько дней на раздумье.

— Погодите, — с недоверчивой улыбкой проговорила Ольга, — я не понимаю… Вы говорите, он должен прийти за мной… И вы нас отпустите, когда он придет?

— Не притворяйтесь такой глупой, сударыня. Вас, — он подчеркнул это слово, — увезут обратно в Афины живой и невредимой, после чего вы, конечно, вернетесь в Россию или куда вам будет угодно. А голову короля мы насадим на кол ограды его дворца.

В глазах у Ольги померкло… Казалось, все вокруг раскачивается. Может быть, эти ужасы только снятся ей? Может быть, она снова на корабле? На корабле в великолепном синем атласном море?

…День уплыл, как пенный след, и настала ночь. Ах, что за ночь! Небосвод в лунном серебре, но звезды поодаль от луны горят так ярко, словно за каждой стоит ангел и раздувает ее светлый пламень. Вода отливает фосфорическим блеском, и колесный след, белый днем, теперь кажется огненным. Воздух пронизан теплой влажностью. Ольга сидит и сидит на палубе, каждую минуту ожидая, что появится Эдит и начнет ворчать: мол, она слишком задерживается здесь, а ведь ночью может похолодать. И в самом деле холодает, причем с каждой минутой все сильнее. Ольга уже почти с нетерпением ждет, когда придет Эдит и прикажет идти в каюту. Но она почему-то не приходит. Ольга хочет подняться сама, но чувствует, что тело оцепенело и налилось странной тяжестью. Она не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Опускаются ресницы, которые тоже чудятся каменно-тяжелыми, и Ольга вдруг ощущает, что постепенно превращается в камень. Точно в такую же белую мраморную нимфу, которая стоит в ее саду среди апельсинных деревьев. О, она прекрасна, но она неподвижна! У нее закрыты глаза. Она ничего не видит. Она спит вечным сном… Может быть, это девушка, заколдованная каким-то волшебником? И Ольга вдруг осознает, что если она сейчас, сию минуту не откроет глаза, то обратится в статую, которую тоже поставят в каком-нибудь саду!

Но она не хочет! Не хочет!

Она напрягает силы и открывает глаза, но по-прежнему не может шевельнуться. Оказывается, она лежит на чем-то твердом и холодном. Над ней сомкнулись неровные каменные своды… Медленно возвращается память и осознание того, что она не в прекрасном море — она в пещере. В той самой пещере! И она здесь не одна…

— Ну что, эта женщина уже очнулась? — слышится хрипловатый мужской голос.

Ольга беспомощно повела глазами.

Вокруг, как и прежде, царил полумрак. От входа сквозил вечерний полусвет, но и его заслоняла фигура высокого осанистого мужчины. Лица его было не разглядеть, но Ольге, лежавшей на земле, он показался почти великаном.

— Ах! — радостно воскликнула Эдит. — Моя дорогая девочка! Я уже стала бояться, что вы умираете!

— Женщины живучи, как кошки, — холодно проговорил незнакомец.

— Когда вы нас отпустите? — Ольга попыталась сесть (лежать перед этим мужчиной было унизительно и страшно… у него в глазах мелькнуло такое выражение… похоть или ненависть, она не поняла, но и то и то было одинаково пугающим).

— Я уже говорил вам. Разве вы не помните? Об этом мы и вели речь, когда вы лишились чувств. Я отпущу вас, когда ваш муж придет забрать свою жену, не раньше. Вы мне не нужны. Мне нужен ваш муж. И пока он в одиночестве не явится за вами, я буду убивать ваших спутников, отправляя ему их головы. Одна уже переброшена через ограду его сада с письмом в зубах. Завтра он получит другую… Я, правда, еще не решил, будет это снова мужская или на сей раз женская голова. Здесь, кроме вас, три женщины, двое мужчин. У вас в запасе пять дней жизни. У ваших спутников — гораздо меньше. Но до завтра доживете все, обещаю.

Ольга оледенела от этой чудовищной речи, произнесенной с циничным безразличием. Тишина стояла в пещере невероятная, слышно было только тяжелое дыхание Эдит и всхлипывания в том углу, где сидели англичане.

— Что за нелепость… Если вам нужен этот мужчина, чего ради вы похитили его жену, а вместе с ней ни в чем не повинных посторонних людей? Почему не схватить его самого? Зачем вы разыгрываете этот чудовищный спектакль? — Ольга узнала рыжего мужчину по фамилии Брикстер.

Массивная фигура с непостижимым проворством метнулась на голос. Мощная ручища схватила беднягу за горло.

— Помалкивай, англос. Еще одно слово о тэатро — я не стану ждать утра, клянусь Агиагеоргисом! Я знаю, что англосы необычайно умны. Но ты… О, какой ты глупец! Неужели ты до сих пор не знаешь, чью жену мы увезли вместе со всеми вами?!

— Н-нет… — прохрипел Брикстер, тщетно пытаясь разнять пальцы, сжимавшие его горло. — Отпустите, вы меня задушите!

— И верно… — Горец ослабил хватку. — Душить я тебя не стану. Нет никакого удовольствия рубить голову мертвецу.

Брикстер заплакал навзрыд; его стенания подхватили другие пленники. Слезы Эдит падали на руки Ольги. Она снова закрыла глаза, отчаянно жалея, что очнулась, и мечтая скрыться под покрывалом беспамятства. Увидеть бы снова море… Хотя бы во сне…

— Вы меня и моих соратников считаете убийцами и злодеями, — сказал горец. — Нам не привыкать. Турки нас считали такими же, потом Каподистрия, продавшийся с потрохами русским, потом германцы, которые пришли с королем Оттоном… Где они теперь? Турки изгнаны, Каподистрия давно убит, Оттон бежал. А мы, маниаты, клефты, акриты, мы остались. Это наша страна, и не какому-то навязанному нам датскому мальчишке указывать нам, как жить. Он нам не нужен! Он должен умереть. Конечно, я был бы счастлив встретиться с ним лицом к лицу и сначала воткнуть ему в живот кинжал, а потом разнести пулей череп, как поступили с Каподистрией мои родственники, заплатившие за это жизнью. Но я еще необходим своей стране, я еще послужу ей во благо, а посмертная слава мне не нужна. Поэтому я подожду, пока Георг сам придет за женой.

— Георг? — сквозь всхлипывания выговорил Брикстер. — Датский мальчишка? Но ведь Георгом зовут вашего короля, и он родом из Дании… Помилуй меня Бог, о ком вы говорите? Не о короле, надеюсь?!

— О нем самом, — усмехнулся горец.

— Неужели эта леди…

— Она его русская жена.

— Королева Ольга? — раздался общий изумленный крик, и Ольга, открыв глаза, поймала печальный взгляд Эдит.

— Погодите, сэр, да нет, не может быть… — быстро заговорил Брикстер. — Я живу на свете сорок лет, а ни разу не видел нашу британскую королеву Викторию. Она обитает в своих дворцах. Я не могу представить, чтобы королева на ночь глядя отправилась на прогулку по Лондону в компании случайных знакомых. А эта леди именно так и поступила — пошла гулять по Афинам. Бросьте, это опять спекта… — Брикстер осекся, заметив гневное движение горца. — О нет, простите. Я не хотел! Я просто изумлен, как и мои спутники. Мы помним, как познакомились с этой леди на улице в Стамбуле, в Чукурджуме, как сговорились встретиться в Акрополе и погулять по нему на закате солнца… Но кто бы мог подумать!

— Двадцать греческих женщин не так болтливы, как ты один, англос, — презрительно прервал его горец. — Замолчи и дай отдохнуть госпоже. Берегите себя, ваше величество. Еды, которая вам нравится, и воды будет вволю. Мне нужно, чтобы вы были живы и здоровы к тому времени, когда ваш супруг придет отдать свою жизнь в обмен на вашу. Или… к тому времени, когда я пошлю ему голову, срубленную с вашего еще трепещущего тела. Вы меня поняли? О, диаболокос, она опять лишилась сознания!

Эти слова донеслись до Ольги сквозь блаженную, спасительную тьму беспамятства, в которое она вновь погрузилась почти с наслаждением.

* * *

В Греции говорят: «Если над Гиметом появляется туча, значит, обязательно быть дождю». По-гречески Гимет звучит иначе — Имитос. Также эту длинную гору, которая вечерами приобретает необычайный синий цвет (некогда именно из-за этого Пиндар удостоил Афины эпитета «фиалковенчанные»), греки иногда называют Трелло. Трелло — по-гречески «сумасшедший», но это слово не имеет отношения к Гимету. Некогда французы назвали Гимет очень длинным — trиs long, — отсюда со временем и взялось Трелло.

А Гимет и в самом деле длинный. Он тянется на десять миль, а ширина его от трех до четырех миль. Подняться на Гимет можно в Афинах, на самой окраине, но если пройти его весь по вершине, спустишься уже у самого моря, за пределами Афин, в Варкиза и Вари.

Васили знал Гимет как родную деревню. Его детство и юность прошли на здешних крутых тропах, поросших честным древом, как здесь называют самшит, и в укромных пещерах. И он вовсе не чувствовал себя бездомным странником, когда вернулся в ту старую пещеру, где годами жил его отец, лишь изредка навещая семью, остававшуюся в деревне.

Как январь, так и февраль выдались в этом году необычайно теплыми, и от холода Васили не страдал. Однако скудный запас еды иссяк быстро, поэтому на другой же день Васили решил отправиться на охоту.

Он шел по знакомым тропам, выискивая следы горных коз, ведущие к водопою, и думал о происходящем. Ему показалось сразу, и он все более утверждался в этой мысли, что внезапный пожар был устроен не потому, что Элени вдруг сделалось нестерпимо вспоминать унижение, которому подверг ее Васили. И вряд ли в это замешана только она. Убить его или лишить пристанища понадобилось кому-то другому. Может быть, эти люди рассчитывали выгнать его из Пирея, из Афин, вообще из Аттики? У него была родня в Беотии и Эвбее — может быть, предполагалось, что Васили, даже если останется жив при пожаре и не найдет приюта у друзей, которым пригрозили за это смертью, уйдет в те области и больше не вернется?

Ну так они ошиблись. Они только разожгли его любопытство. Теперь он во что бы то ни стало должен узнать, что за этим стоит. Но сначала следовало затаиться.

Послышался легкий шорох, осыпались камушки. Васили замер, посмотрел вверх. Нет, это змейка фидаки скользнула. Ее кто-то спугнул… Ага! Тень мелькнула на горной тропе, другая…

Козы шли на водопой, и Васили усмехнулся: а вот и добыча. Он прицелился, водя стволом вправо, влево… Эх, раньше он был стрелок из стрелков! А сейчас, с одним глазом, бывало, и мазал. Однако стрелять надо было наверняка, а то спугнешь шумом, козы порскнут в разные стороны — и все пропало. Вообще он управился бы и без ружья, будь под рукой пастушеский крюк. Этим крюком Васили владел с необычайной ловкостью и мог поймать добычу за ноги. Но крюка не было, а пока найдешь подходящую кривую ветку, стада и след простынет. И тут он увидел в просвете между ветвями молодого черного козла, который замер на камне над ним… Охотник спустил курок… Раздался выстрел, и через мгновение козел, пролетев мимо тропы, на которой замер Васили, рухнул в обрыв глубиной не менее сорока футов.

Собственно, это был давным-давно заброшенный и сплошь заросший карьер: в отрогах Гимета когда-то добывали мрамор, и таких карьеров осталось довольно много.

Другие козы унеслись с быстротой ветра. Делать было нечего: Васили, цепляясь за выступающие корни, начал спускаться, чтобы поднять добычу.

Крутые склоны поросли роскошной зеленью. Сверху наклонялись в овраг большие фиговые деревья, густые орешники и ветвистые розовые лавры. Виноградные лозы плотно обвили могучие стволы, раскинулись по сучьям и спустили с них свои фиолетовые гроздья, которые сейчас, в феврале, изрядно усохли и сморщились. Поверх всего густой сетью вился дионисий, как в Греции называют плющ, потому что считается, что его посадил сам бог Дионис. По более пологим откосам оврага рассыпались кусты роз и олеандров; в глубине лощины, между миртами и анемонами, пробирался ручей, выбегающий из-под нависшей скалы. Васили видел там своего козла.

И вдруг внизу, там, где из-под зелени пробивался ручей, возникли две мужские фигуры. Васили замер и повис над обрывом. Мужчины были одеты как горцы — в широких штанах, заправленных в чулки, в мягких башмаках, в безрукавках и овчинных шапках. В руках у них были ружья. И оба в остолбенении смотрели на лежавшего перед ними козла. В следующее мгновение они дружно задрали головы, но Васили, предугадав это движение, откачнулся под прикрытие повисшей плети плюща.

Он не знал, кто эти люди, откуда взялись, но их было двое, а он один, они стояли на твердой земле, а он цеплялся за стену карьера, они держали в руках ружья, а его висело за спиной, и предъявлять свои права на добычу было по меньшей мере неразумно.

Голоса глухо доносились до него снизу. Мужчины посмеивались и говорили, что не иначе святой Спиридон или кто-то еще из небесной братии столкнул козла с высоты. Итак, они не слышали выстрела Васили…

— Теперь на всех хватит, хотя жалко для паршивых англосов такого отменного мяса, — сказал один.

— Ничего, нам тоже достанется, — успокоил другой.

Охотники-воры подхватили тушу, ступая по камням, подошли к лиственной чешуе, покрывающей скалу, раздвинули зеленую завесу и скрылись за ней.

Васили полез вверх.

Козла, конечно, было жалко, однако у него не возникло и мысли заглянуть в пещеру. И так понятно — похитили каких-то англичан. Ну а ему какое дело? Васили с терпимостью относился ко всем промыслам, которые давали людям пропитание, в том числе и к этому. Он еще не забыл времена, когда именно этим способом отец его поддерживал жизнь семьи своей и своего покойного брата в Беотии. Разумеется, жертвами становились только богатые люди, те, которым было чем за себя заплатить, или имеющие богатых родственников. Видимо, эти тоже не нищие. Англичане не бывают нищими, это всем известно. Вряд ли продали последнее, когда решили отправиться за тридевять земель смотреть развалины. Да, от прошлого остались одни развалины — и во многом благодаря этим англичанам, этим французам и германцам, которые тащили с древней эллинской земли все, что изначально принадлежало ей. Теперь греческих мраморных статуй больше в музеях Европы, чем в самой Греции.

Словом, Васили не собирался вмешиваться в чужие дела. Он постоял на краю обрыва, глядя на дымок, поднимающийся снизу тонкой струйкой. Итак, мясо начали варить. Надо думать, похитители получат-таки свой выкуп, ведь они очень заботятся о пленных.

Затем Васили побродил по горам еще немного, подстрелил другого козла, вернулся в пещеру. Освежевал тушу, поджарил мясо, поел и задремал.

Ему снился день Водосвятия. Снилось, что Адони гребет изо всех сил, чтобы успеть к тому моменту, когда крест будет погружен в воду, но Васили чувствует, что опоздает. Крест опущен! Со всех сторон кинулись ныряльщики — бросился в воду и Васили, рассчитывая, что под водой, косо уходя на глубину, сумеет быстрее преодолеть расстояние. Но что это? Он оказался не под водой, а в том же овраге, где уже был сегодня! И он не плывет, а медленно-медленно спускается по почти отвесной стене, цепляясь за плети плюща и дикого винограда. А крест внизу, вон он, лежит на плоском камне. Васили спешит, опасаясь, что те два человека, похитители англичан, выйдут, увидят крест и заберут его. Но никто не выходит. Вот уже и дно оврага. Васили протягивает руку, чтобы схватить крест… И вдруг обнаруживает, что это могильный крест, который лежит на небольшом холмике. Васили всматривается в выжженные на перекладине буквы… βασίλισσα Ολγα, написано там, василисса Олга.

Королева Ольга?!

* * *

На другой день увели Брикстера, пообещав Кроуну, что он будет следующим. Женщины, жена Кроуна и миссис Брикстер, которая теперь стала вдовой, рыдали в углу пещеры, проклиная тот день, когда они встретили в Стамбуле Ольгу.

Ей было невыносимо слышать это, но еще ужаснее стало, когда вдруг начала рыдать Эдит.

Она сидела, обхватив руками колени и стискивая пальцы так сильно, что иногда стонала от боли. Но она не могла понять, откуда эта боль. Она тяжело дышала, дико водила глазами по сторонам, и Ольге даже утешать Эдит было страшно.

— Я не могу больше оставаться здесь, — закричала Эдит. — Я хочу на волю! Мне нужен хотя бы глоток свежего воздуха!

— Дайте ей выйти на минуточку, — взмолилась Ольга, повернувшись к охранникам. — Ей плохо, вы видите?

Охранники смотрели на метания Эдит равнодушно, а Ольгу они будто и не слышали. Гувернантка вдруг вскочила и бросилась к выходу из пещеры — ее перехватили и грубо отшвырнули в сторону.

— Выпустите меня, — истошно кричала Эдит. — Выпустите!

Ольга смотрела на нее с болью, понимая, что Эдит только изнуряет себя. Она со страхом думала, что истерика может передаться англичанкам, которые беспрестанно рыдали.

Так и случилось!

— Хватит врать, — вскричала миссис Брикстер. — Мой бедный муж не зря говорил о спектакле!

— Замолчите, — прохрипела Эдит, придя в себя.

Охранники не понимали ни слова по-английски, их даже развлекала перебранка женщин.

— Вы здесь по доброй воле, — крикнула миссис Брикстер, — так что не жалуйтесь!

— Что вы говорите? — не выдержала Ольга. — Горе помутило ваш разум. Мою гувернантку привезли из Афин в одной телеге с вами.

— Нет! Она приехала верхом, сидя позади того человека, который был здесь вчера, который говорил с вами, позади главаря этих разбойников! Когда нас вытаскивали из телеги, я видела, что он спустил ее с седла и усадил на осла. Нам всем связали руки, а она ехала свободно. Я сразу поняла, что здесь что-то не так, но мой бедный Дональд велел помалкивать, чтобы не накликать беду. А теперь его нет, и мне все равно, что будет! Она врет! Не верите — посмотрите на ее волосы и на мои!

— Я не понимаю, — растерялась Ольга.

— Нас везли в телеге с сеном, и сено до сих пор в моих волосах и в волосах Джулии и Фреда. — Миссис Брикстер кивнула в сторону супругов Кроун. — Мы не можем его вычесать, потому что у нас нет гребней! И у вас тоже нет гребня, но взгляните на голову вашей гувернантки! Она так же гладко причесана, как и раньше. Как в тот день, когда подстерегла нас около отеля, где мы сняли номера, и напомнила о встрече, о которой мы условились в Стамбуле. Она заставила нас дать слово, что мы обязательно придем!

— Но ведь мы действительно условились в Стамбуле об этой встрече…

— А разве вы не забыли об этом? Наверняка забыли — так же, как и мы! И кто вам об этом напомнил?

— Эдит. Но это ничего не значит. Она мне всегда напоминает, когда я о чем-то забываю. Моя гувернантка не могла предать меня! Ведь правда, Эдит? — В глазах Ольги была мольба, однако Эдит смотрела в сторону.

— Это ваша гувернантка, и все же она смогла предать вас, — раздался женский голос, заставивший Эдит застонать.

Ольга увидела высокую стройную женщину в мужской одежде. Она уже видела ее прежде. На сей раз на ней не было мягкой шляпы, и распущенные волосы не оставляли сомнения, что это женщина. Даже в неверном свете факелов было видно, что она красива яркой, вызывающей красотой, в которой чудилось что-то порочное.

— Откуда вы знаете? — Голос Ольги дрогнул.

— Оттуда, что я сама предложила ей сделать это. Меня зовут Элени Лебрен. Вам что-нибудь говорит это имя? — В устремленных на Ольгу глазах мелькнула не то жалость, не то презрение. — Я очень хорошо знаю положение дел при дворе вашего отца. И я знаю, что ваша гувернантка была влюблена в него, как говорят греки, молис и гата, как кошка. Он ее даже не замечал, но она сохла по нему. Она хотела во что бы то ни стало остаться в России, а когда это не удалось, хотела вернуться в Россию любой ценой… Даже ценой предательства. Знаете, о чем она думала все это время? Что король придет за вами, будет убит, а вам, его вдове, ничего не останется, как вернуться домой. И она снова окажется рядом с великим князем, предметом ее пылкого обожания.

Несколько мгновений Ольга в ужасе смотрела на прекрасное лицо Элени, которая явно наслаждалась содеянным злом, а потом повернулась к Эдит:

— Ну скажи, что это неправда…

Однако Эдит отвернулась, закрыв лицо руками… Итак, это правда!

— Я хочу сделать вам небольшой сюрприз, господа… — Элени повернулась к англичанам. — Вы и в самом деле пострадали незаслуженно, вас предала ваша соотечественница, а потому я решила дать вам небольшую передышку.

Она махнула рукой, и двое мужчин втащили в пещеру Брикстера.

— Дональд! — Жена как безумная бросилась к нему. Кроуны тоже подбежали, смеясь и плача.

— Однако наше новое письмо должно быть доставлено, — проговорила неумолимая как смерть Элени. — Его передаст мисс Дженкинс. Уж этому почтальону король не сможет не поверить!

И не успела Ольга ахнуть, как Эдит, онемевшую и даже не сопротивлявшуюся, выволокли из пещеры. Вслед за ней исчезла и Элени.

* * *

Васили проснулся, выбрался из пещеры и встал, глядя в небо, наполовину затянутое тучами.

Тишина, только ухает иногда атэнэ, сова. Спят Афины в лощине между Эгалео, Парнитой, Пендели и Гиметом. Где-то там спит королева Ольга, королева его души и сердца…

Какой странный сон! Он верил снам и теперь чувствовал: произошло что-то страшное.

Васили вернулся в пещеру, взял ружье и вышел. Было так темно, что при каждом шаге можно было сорваться с тропы и угодить в колючие заросли, а то и скатиться со скалы. Но он шел не останавливаясь и, едва рассвело, осторожно постучал в окно кафенеса, принадлежащего Акинитосу.

Тот вышел, опасливо оглядываясь:

— Васили?! Куда ты пропал? Почему не приходил? Мы с ума сходим от беспокойства!

— Как я мог прийти? Тебе пригрозили смертью, твоей семье пригрозили… Я не мог.

— Заходи! Если тебя увидят… Я не хочу бросать землю в твою могилу!

— Нет, я не зайду. Мало ли кто сболтнет, что я был в твоем доме. Хотя, надеюсь, все еще спят, давай поговорим вон там. — Васили махнул рукой в сторону чахлой рощицы, около которой ютилась придорожная часовенка. Всем было известно, что Аникитос построил ее в память о своем отце и блюдет ее сам весьма истово, поэтому никто не удивился бы, увидев его около этой часовни, пусть даже ни свет ни заря.

Аникитос не заставил себя ждать. Надев шаровары и накинув безрукавку, он появился с заплечным мешком, в котором лежали хлеб, связка лагалии — постных бубликов, кусок козьего сыра, вяленая скумбрия и фляга с цикудьей — домашней водкой. Мешок он подал Васили.

— Спасибо, брат, — улыбнулся тот. — А теперь скажи, что слышно в Афинах?

— Ты пришел, чтобы узнать, что происходит в Афинах?!

— Да. А что? Почему ты так удивлен?

— На твою жизнь покушались, на тебя, наверное, идет охота, ты должен скрываться в горах, а ты идешь среди бела дня на самую оживленную дорогу страны и спрашиваешь, как дела в Афинах! Почему было не прийти на базарную площадь и не послушать, о чем говорят там? — возмутился Аникитос.

— Сегодня не базарный день. Что-то случилось, Аникитос? Я же чувствую!

— Я ничего толком не знаю. Много чего болтают, всякую чушь. Король спешно прибыл с Афона, отменил поездку в Коринф. Вчера по всем дорогам рыскали войска и полиция, Колокотронис был здесь со своими эвзонами. Потом вдруг всех как ветром сдуло. По слухам, войска были срочно, гонцами, отозваны в Афины и разошлись по казармам. То же и с полицией.

— А что насчет англичан? — небрежно спросил Васили.

— Так ты знаешь?! — изумленно уставился на него Аникитос. — Знаешь, но спрашиваешь?!

— Я ничего не знаю, кроме того, что каких-то англичан похитили. Их держат в центре Гимета. Я знаю, где. Но я не собираюсь идти в окружную полицию и сообщать об этом Панайотису Сомакису. И с Геннайосом Колокотронисом, даже если мы и росли вместе, я тоже не буду об этом говорить. Но я не слишком верю, чтобы ради нескольких английских бродяг вся армия и полиция были подняты на ноги, а король отложил поездку в Коринф. Что-то еще случилось?

— Ходят слухи, что русская королева не то выкинула, не то умерла… — Аникитос подхватил пошатнувшегося друга. — Что с тобой? Ты бледен, как могильный памятник из гиметского мрамора! Да, вот такие слухи… моя Дорсия все твердила, что королеве надо было с самого начала носить поликурею[23], ведь слишком многие желали ей зла. Но даже если беда приключилась с королевой, я все равно не пойму, кого это искали на всех дорогах и почему перестали искать. Может, уже нашли?..

Васили достал из мешка, который принес ему Аникитос, флягу и сделал несколько глотков цикудьи. Она была крепка, как смертельный яд, но в голове прояснилось.

— Кажется, — сказал он, убирая флягу в мешок, — я должен все же поговорить с Колокотронисом.

— Ты что? Тебя же ищут… Если Мавромихалис тебя увидит… Ты сам говорил, что тогда, в саду, когда ты лишился глаза, на тебя напал сын старого Петроса Мавромихалиса, Аргирос.

— Это было три года назад! — отмахнулся Васили.

— А на пепелищах, которые остались от твоего дома и твоего кафенеса, еще тлеют угли. Это было когда? Два дня назад? Откуда тебе знать, что Колокотронис не в одной компании с Мавромихалисами? Они теперь все вместе топчутся вокруг трона.

— Надеюсь, что Геннайос остался сыном своего отца, — мрачно ответил Васили. — И даже если он топчется вокруг трона, это не значит, что стал другом Мавромихалиса.

— Как ты не поймешь, что времена изменились? — воскликнул Аникитос в отчаянии. — Теперь в Афинах другие порядки, ты там слишком давно не был! Теперь ни один из нас не может запросто прийти к старым друзьям! Нас развела жизнь! Думаешь, ты придешь в дом Колокотрониса, постучишь в дверь — и он запросто впустит тебя, сядет пить с тобой малагузью[24] и рассказывать афинские новости? Ты бездомный бродяга, а Геннайос — глава королевской охраны. Он и дома-то почти не бывает, все время при короле. Да что говорить, вспомни хотя бы Элени, которая когда-то была твоей подругой, бегала за тобой, как течная сука, а потом стала любовницей короля!

— Это было давно. До того, как король женился. Теперь Элени исчезла.

— Элени вернулась! Именно потому, что она вернулась, и ходят слухи, будто королева умерла и ее тайно похоронили где-то в горах! Ведь ее никто не видел с тех пор, как она прибыла в Афины! Да что с тобой, Васили?! — Аникитосу показалось, что его могучий друг сейчас лишится сознания, так он снова побледнел.

В молчании прошло несколько минут.

— Вот что, брат, — сказал Васили уже спокойно. — Дай мне коня. Если я пойду пешком, потеряю время. Так что… — Он развязал заплечный мешок и выложил на стол кожаный кисет, набитый монетами. — Вот деньги.

— Ты с ума сошел! Бери коня! Какие могут быть деньги?!

— Не знаю, верну ли я его. Поэтому деньги пока оставь. У тебя они целее будут.

Аникитос посмотрел в лицо друга, угрюмо кивнул и ушел в конюшню.

Васили сел на землю. У него гудели ноги после долгой дороги, но он не обращал на это внимания. Все мысли его были о другом.

Внезапно до него донесся топот копыт. Со стороны Афин летел всадник.

Васили скрылся за часовней. В эту минуту появился Аникитос с оседланным конем. Васили надеялся, что всадник проскачет мимо, однако тот направлялся прямиком к кафенесу.

Теперь его можно было разглядеть. На нем была форма эвзона, а фустанеллу и царухи заменяли галифе и сапоги для верховой езды.

— Привет тебе, кирие Канарис, — закричал человек, и Васили вздрогнул, потому что узнал этот голос, узнал всадника. — Прости, я ранний гость, но, вижу, прибыл вовремя, пока ты не уехал.

Аникитос сделал такое движение, словно пытался спрятать оседланного коня за свою спину, но это ему, конечно, не удалось.

— А… да, — неуверенно проговорил он. — Здравствуй, кирие Колокотронис. Давно мы не виделись.

— Жизнь людей разводит, но она же и сводит их вместе, — сказал приезжий, который и в самом деле был Геннайосом Колокотронисом. — Мне нужна твоя помощь, Аникитос. Я ищу одного человека, и мне кажется, только ты знаешь, где он может быть.

— Кого ты ищешь? — насторожился Аникитос.

— Нашего старинного друга Васили Константиноса.

— Разве ты не знаешь, что его дом подожгли ночью, что сам Васили, очень может быть, погиб? А брат его живет у своего крестного, это всем известно.

— А также всем известно, что кто-то уложил из револьвера всех троих поджигателей, — сказал Геннайос. — В их телах пули от кольта, а насколько мне известно, у Васили был старый драгунский кольт.

— Мало ли у кого еще есть кольт, — Аникитос враждебно глядел на гостя. — Например, у тебя.

— Например, у меня. Но меня не было той ночью в Пирее. А Васили мог быть. Хватит спорить, Аникитос. Время дорого. Скажи, где я могу найти Васили?

— Почему бы тебе не съездить в Пирей и не попытаться спросить у Адони?

— Я так и собирался сделать… Я держал путь именно в Пирей, когда увидел, что ты, едва с постели, почти раздетый, выводишь из конюшни оседланного коня. Для кого ты его оседлал, Аникитос?

— Для меня… — Васили спокойно вышел из своего укрытия.

Геннайос спешился, бросился к Васили и обнял его так крепко, что оба покачнулись.

— Я видел, как ты достал из моря агиос ставрос в день приезда королевы, — сказал Геннайос, чуть отстраняясь от друга. — Но не мог подойти, я был при их величествах. Я говорил о тебе королеве… Клянусь! Говорил, словно предчувствовал, что ей понадобится твоя помощь. Васили, ты нам нужен. Никто лучше тебя не знает Имитос. Королева в опасности, король в опасности, Греция в опасности сейчас. Ты можешь поехать со мной? Даю слово сына Теодороса Колокотрониса, что тебя никто из твоих врагов и пальцем не тронет. А если ты нам поможешь, ты станешь великим человеком в Греции.

— Я не стремлюсь к величию. Но знаешь ли ты, Геннайос, для чего я просил у Аникитоса этого коня? Я собирался ехать к тебе. Итак, что произошло?

— Объясню в дороге, — коротко бросил Геннайос, усаживаясь на коня. — Едем!

Васили пожал руку Аникитосу и тоже вскочил в седло. Всадники с места взяли рысью, а Аникитос долго еще стоял на дороге, держа в одной руке мешок с едой, а в другой — кошель Васили, и смотрел им вслед.

* * *

Кроуны молились в углу, чудом избежавший гибели Брикстер бился в истерике, его жена плакала, а Ольга лежала на куче одеял, свернувшись клубочком, подтянув колени в подбородку и обхватив их руками. И вдруг она представила, что где-то между коленями и грудью лежит, точно так же сжавшись в комок, ее ребенок. Она легла свободнее, и на душе у нее стало легче.

Ольга не знала, как выглядит ребенок во чреве матери, она никогда не видела младенцев, только появившихся на свет, поэтому сейчас воображала себе хорошенького розового крепыша в кружевных пеленках и чепчике, с соской во рту.

Она принялась молиться. Ольга просила Бога и Пресвятую Деву спасти не столько ее, сколько ее ребенка, и поклялась, что назовет его в честь того человека, который спасет его. Все имена казались ей сейчас прекрасными… Вот только Георгом она не хотела бы его называть, потому что это означало, что Георг придет отдать свою жизнь за нее.

* * *

В кабинете короля Георга собралась очень странная компания. Кроме самого короля, министра Мавромихалиса, начальника королевской охраны Колокотрониса и начальника окружной полиции Сомакиса, здесь находился одноглазый бродяга, поражавший могучим сложением. Высокие господа внимательно прислушивались к каждому его слову.

Это был, как легко догадаться, Васили Константинос.

Колокотронис мало что смог ему рассказать по пути сюда, но сейчас Васили уже знал, что королева исчезла вместе со своей английской компаньонкой, бывшей еще недавно ее гувернанткой. Можно было предположить, что они вышли через потайную дверь в стене дворца, а потом через боковую калитку в ограде.

— Возможно, что женщин похитили из дворца? — сразу спросил Васили. — Вывели их силой?

Никто не мог ответить.

Васили попросил разрешения осмотреть дверь и калитку. Мавромихалис, который с трудом переносил присутствие Васили, возмутился было:

— Мы напрасно потеряем время!

Король успокоил его, сказав, что это займет всего лишь четверть часа. Более того, он сам собрался идти с Васили.

— Вы так верите какому-то бродяге и разбойнику, ваше величество?! — вскричал Мавромихалис.

— Я готов вступить в союз хоть с самим дьяволом, если это поможет мне вернуть жену, — спокойно проговорил король. — К тому же я своими глазами видел, как кирие Константинос достал со дна моря святой крест во время Водосвятия. Думаю, в руки дурного человека крест бы не дался.

Таким образом, Васили получил разрешение осмотреть дверь и калитку, и вскоре он сообщил, что королева и мисс Дженкинс определенно ушли по своей воле, потому что куст лантаны камара, прикрывавший дверь со стороны сада, ничуть не потревожен, ветви не сломаны, цветы не сбиты, что неминуемо случилось бы, если бы женщин тащили.

Выслушав это, начальник полиции надулся и стал поглядывать на Васили с такой же неприязнью, как и Мавромихалис.

— Очевидно, — не обращая внимания на это, заявил Васили, — что или у английской дамы был ключ от двери и от калитки, или кто-то заранее их открыл, чтобы можно было выйти.

— Мы с Колокотронисом опросили всех кого могли, — сказал Сомакис, — и моя дочь, фрейлина Иулия Сомаки, сообщила, что днем, когда королева отдыхала, английская дама, мисс Дженкинс, куда-то уходила одна. Иулия с балкона видела ее за оградой дворца как раз с той стороны, где находится калитка.

— Ясно, что королева не могла уйти с неизвестным человеком, которому бы она не доверяла, — сказал Васили. — А кому она могла доверять больше, чем своей бывшей гувернантке, приехавшей с ней из России? Значит, гувернантка ее предала, она сообщница похитителей.

Король покачал головой, Колокотронис посмотрел на Васили как-то странно, Сомакис сардонически усмехнулся, а Мавромихалис закатился желчным смехом:

— Я предупреждал вас, господа, что вы напрасно доверились Колокотронису. Этот парень — его друг, вот и весь ответ, почему его понадобилось срочно пригласить на совет. Может быть, он и умеет стрелять без промаха, даром что одноглазый, но думать он не умеет. Гувернантка предала королеву? Да сегодня через дворцовую ограду рано поутру перекинули ее отрубленную голову с новым посланием в зубах!

— Это правда? — Васили похолодел от ужаса.

Колокотронис нехотя кивнул.

— Кто-нибудь видел человека, который принес голову? — спросил Васили.

— Нет, — ответил Геннайос. — В первом письме было выставлено строжайшее условие: никакой охраны вокруг дворца или в саду, отозвать всех военных и полицейских с поисков в окрестностях Афин или на подступах к горам. Если эти условия не будут выполнены, мы получим голову королевы.

— Какие же условия диктуют королю эти разбойники? — заинтересовался Васили.

Колокотронис вопросительно взглянул на Георга; тот кивнул, и начальник охраны развернул карту с прочерченным на ней маршрутом:

— Если король решит принять условия похитителей, он должен поехать по дороге на Гимет один, самое большее — в сопровождении нас с Сомакисом. Похитители ждут его каждый полдень. После того как его величество явится, его отведут в то место, где находится королева, но ее убьют, если его величество явится в сопровождении отряда охраны. Когда королеву освободят, его величество… простится с жизнью.

Васили недоверчиво усмехнулся:

— А кто мешает им нарушить слово? Это очень скользкие условия!

— Об этом я и говорю постоянно! — вскочил Мавромихалис. — В кои-то веки слышу разумное слово от Васили Константиноса! Эти условия — обман, обман чистой воды. Если мы их примем, мы и королеву не освободим, и короля потеряем. Мы лишимся обоих! И Греция вновь будет ввергнута в пучину безвластия.

— Если мы допустим убийство королевы, Россия нам этого не простит, — заметил Колокотронис.

— Что нам Россия! — вскричал Мавромихалис. — Будет гораздо хуже, если Греция поссорится с Англией, двоих граждан которой уже убили негодяи. И если мы уступим им короля…

— А почему мы должны делать выбор? — нахмурился Васили. — Почему не попытаться спасти и короля, и королеву? Это очень рискованно, однако…

— И как же это сделать? — насмешливо спросил Мавромихалис. — При первой же попытке отбить королеву она будет застрелена. Об этом нас тоже предупредили в первом письме. К тому же мы даже не представляем, где ее держат. Знаем только, что это Гимет…

— Я знаю где, — сказал Васили.

Все уставились на него, и изумление не проходило, пока он рассказывал о том, как охотился, как его добыча упала в карьер, как люди, подобравшие ее, говорили об англичанах…

Мавромихалис кипел от возмущения, что Васили не бросился спасать несчастных, а на худой конец не сообщил в полицию об этом.

— Я сообщил, — сказал Васили, глядя на Сомакиса, — как только у меня появилась такая возможность.

Мавромихалис покосился на него с ненавистью.

— Никогда не подозревал, Петрос, что вы — такой яростный защитник интересов Англии, — проговорил король.

— Дело не в Англии, дело в милосердии! — воскликнул Мавромихалис. — Как можно бросить на произвол судьбы беззащитных людей и даже пальцем не шевельнуть, чтобы им помочь?!

— Но вы предлагаете бросить на произвол судьбы беззащитную женщину с невинным младенцем во чреве, — сказал Васили. — И не забывайте, что спасение этих англичан сейчас напрямую связано со спасением королевы. Если мы бросим ее, мы бросим и англичан.

По лицу Мавромихалиса легко было понять, что он совсем запутался.

Васили повернулся к королю:

— У меня есть план действий, ваше величество. Король должен прийти в полдень в условленное место.

Все как один посмотрели на большие напольные часы.

Они показывали одиннадцать утра.

Георг поднялся и спокойно сказал:

— Я готов умереть. Своим преемником я назначаю первого министра…

— Прошу прощения, ваше величество, что перебиваю, — промолвил Васили, — но вы не дослушали. Вы пойдете не сейчас, а завтра. Нужно произвести кое-какие приготовления. А главное, похитители должны знать, что вы явитесь именно завтра. Какой-то способ сообщить им об этом существует?

— Если нам нужно что-то написать, мы должны перебросить письмо через ограду замка напротив того места, где мы находили отрубленные головы, — ответил Георг. — А знаком согласия с моей стороны будет приспуск королевского штандарта на флагштоке дворца.

— Флаг следует приспустить сразу после полудня, чтобы сберечь очередную жертву, — сказал Васили. — А в письме нужно написать, что вы переносите встречу на завтра, потому что… Ну, к примеру, вы заболели. Или нечаянно повредили глаз. Нужно также сообщить, что вы появитесь в цивильной одежде в сопровождении Колокотрониса и Сомакиса. А теперь о моем плане. Все силы разбойников — а я не думаю, что у них там целая армия, наверное, человек десять такого же отребья, как главари…

Мавромихалис вдруг громко выругался.

Все уставились на него изумленно.

— Прошу прощения, — буркнул он, — не смог сдержаться при мысли о несчастных пленниках!

— Итак, — продолжал Васили, — я убежден, что в пещере охранять пленников будут два-три человека. Все остальные отправятся на встречу с королем. Я спущусь по склону в пещеру, как спускался в прошлый раз за своей добычей, проберусь туда через отверстие, в которое проходит дым, перебью охрану и выведу пленных. А на место встречи короля и похитителей сегодня же вечером нужно вывести отряд отборных эвзонов, которым будет нипочем провести в засаде ночь, а как только они получат сигнал — им станет троекратный выстрел, это будет значить, что пленные спасены, — они должны напасть на разбойников и спасти короля.

— Это дерзкий план, — ошеломленно проговорил король.

— Даже наглый, — пробормотал Геннайос.

— Да, наглый и дерзкий, но осуществимый, — горячо вмешался Мавромихалис. — И должен признать: единственный человек, который сможет его осуществить, это Васили Константинос.

Все смотрели на Мавромихалиса удивленно — все, кроме Васили. Он-то ни на миг не усомнился, что уж старый Петрос непременно поддержит этот план!

— Хорошо, — сказал король. — Я доверяю вам. А сейчас мне нужно написать письмо похитителям и сделать некоторые приготовления.

— Мне тоже нужно кое-что сделать, — сказал Васили. — Сейчас я уезжаю, и мне нужно два отличных коня.

Король сделал знак Сомакису, и тот сказал, что отведет Васили на конюшню.

Через несколько минут он покинул дворец на отличном скакуне. В поводу Васили вел двух коней. Одного надлежало вернуть Аникитосу, а второму предстояло следовать за Васили в Пирей.

Он ехал к старому Ставросу.

* * *

День, когда увели Эдит, кончился, настала ночь, на смену ей пришел другой день, а Ольга все думала и думала о случившемся. Было невозможно поверить, что ее предала гувернантка, ставшая почти подругой… Что любовь к отцу Ольги довела ее до того, что она предала его дочь. Боже мой, бедняжка, о чем она мечтала, на что могла рассчитывать? Совершенно ни на что… Должно быть, ей и в самом деле было бы довольно просто находиться близ великого князя и любить его исключительно духовно. Какой же мучительной и опустошительной оказалась эта любовь! Ольга удивлялась, почему Эдит согласилась сопровождать ее, но потом поняла, что ей отказали бы от места, она вообще лишилась бы возможности видеть любимого человека. И, наверное, именно тогда она тайно возненавидела Ольгу, из-за которой лишилась счастья. А страшную мысль о предательстве ей внушила в Стамбуле Элени. Теперь Ольга не сомневалась, что именно она явилась бедной тоскующей Эдит и нагадала исполнение всех ее желаний в обмен на предательство.

Но если Элени так много знала об Эдит, получается, кто-то следил за семьей Ольги, получается, среди слуг или близких людей есть еще предатель! Надо сообщить об этом отцу… Но очень может быть, что она никогда не увидит его, может быть, ее жизнь оборвется в этой пещере, если Георг не придет за ней. Она молила небо о спасении, но в то же время понимала, что ее жизнь — это его смерть. И наоборот… Никогда, никогда еще Ольга не думала о нем с такой щемящей нежностью, как сейчас. Только теперь она понимала, какое ей выпало счастье — стать женой этого умного, добродушного, спокойного, милого человека. Как она могла не оценить его сразу? Почему не показывала ему свою любовь? А он, наверное, мечтал об этом, он обижался на ее холодность… Ольга вспомнила, как тот ныряльщик из Пирея, Васили Константинос, дал ей крест, повитый красной и черной нитью, и сказал при этом: «Агапэ аллилус! Любите друг друга!» Ольга тогда подумала, что смешение красного и черного означает любовь до смерти. Так оно и оказалось, только время ее любви должно было кончиться очень быстро…

И она снова и снова находила утешение в мыслях о своем ребенке, о детях, которые могли быть у них с Георгом. Одного, конечно, назовут так, как отца, Георгом. Ей бы хотелось дочерей по имени Александра и Мария, сыновей Владимира, Андрея, Николая… Но первого ребенка она назовет именем того, кто ее спасет!

Она думала об этом, а сама чувствовала, что дитя словно затаилось в ней. Ее больше не тошнило. Ребенок держался изо всех сил, помогая держаться и ей. Это внушало какую-то странную бодрость…

— Может быть, мы еще и спасемся, мой маленький, — шептала она в полузабытьи.

Настало утро, и, как только Ольга умылась и съела немного мучной жидкой каши, а англичане еще доканчивали щедрый кус жареного мяса, составлявший их завтрак, в пещеру вбежала Элени. Все перестали есть и уставились на нее с ужасом: появление этой женщины значило, что кто-то сегодня расстанется с жизнью!

Но Элени даже не взглянула на англичан, а сразу подошла к Ольге и, схватив ее за руку, заставила подняться.

— Я увожу ее, — сказала она охранникам. — И как можно скорее!

Те даже не пытались спорить. И Ольга поняла, что эта женщина обладает огромной властью и что именно она, возможно, задумала весь план с похищением королевы. Но зачем?! Кто она такая и почему ненавидит Ольгу?

Очень хотелось спросить, но было страшно.

Они примерно с четверть часа шли по скользкой тропе в глубине оврага, поражавшего красотой растений, покрывающих его склоны. Невозможно было поверить, что на дворе февраль! Здесь царил особый климат, нечто вроде конца апреля и начала мая, и Ольга вдруг подумала, как же прекрасен Божий мир и как жаль будет его покидать.

Куда ведет ее эта женщина? Что хочет сделать с ней?

Она приложила ладонь к животу, успокаивая младенца, но тот лежал тихо, не желая мешать матери.

Они дошли до узкого выхода из оврага, и Ольга увидела, что к дереву привязаны две лошади.

— Садись, я тебе помогу, — буркнула Элени.

— Нет, нет, — отшатнулась Ольга. — Это может быть вредно для ребенка!

— Для твоего ребенка самым вредным будет смерть его матери, — зло сказала Элени. — Если ты не сядешь на лошадь, я застрелю тебя.

К седлу одной лошади был приторочен короткий кавалерийский карабин — Ольга узнала его потому, что такой же был у отца. Кроме того, из седельной сумки виднелась рукоять револьвера, и Ольга подумала, что Элени с таким-то арсеналом вполне может пристрелить ее даже не один раз, а несколько.

Делать было нечего. Ольга с трудом взобралась в седло. Она раньше любила ездить верхом, но в дамском седле, а не в мужском и в амазонке, а не в узком платье, которое пришлось порвать по швам до колен. Элени помогала ей, но поглядывала с презрением. Сама она вскочила в седло мгновенно и легко!

Они двинулись по тропе и ехали примерно с полчаса, когда впереди вдруг послышался топот копыт. Судя по нему, двигался небольшой отряд всадников.

Элени схватила лошадь Ольги за повод и ловко завела за раскидистый олеандр.

— Стой тихо, — торопливо проговорила она, и Ольгу поразило побледневшее лицо Элени. — Ни в коем случае не показывайся! И смотри, чтобы лошадь не шумела. Если… Если вдруг останешься одна, поворачивай вон за тем деревом направо и дальше тоже все время поворачивай направо. Эта дорога приведет тебя на окраину Афин. Тогда не медли, скачи во дворец и сообщи, что ты на свободе. Пусть остановят все, что они задумали!

Ольга смотрела, ничего не понимая, но Элени уже выбралась на дорогу и неспешно двинулась навстречу отряду, который в этот миг показался из-за поворота. Впереди ехал человек, одетый как горец, но по нему было видно, что он привык повелевать. Что-то знакомое почудилось Ольге в его облике, но лишь только она услышала хрипловатый, словно надсаженный голос, как сразу узнала: это был предводитель похитителей. Теперь она могла рассмотреть его лицо. Было что-то очень знакомое в густых, сросшихся на переносице бровях, в ровной линии носа и лба… Менелай, Аяксы… Кажется, Ольге уже приходило в голову такое сравнение… Да ведь он же очень похож на Мавромихалиса!

— Здравствуй, Аргирос! — крикнула Элени. — Что ты здесь делаешь? Зачем теряешь время? В полдень мы должны быть на дороге в Афины!

— Я веду в пещеру дополнительную охрану, — сказал человек, которого она назвала Аргиросом. — Константинос хитер как дьявол и очень метко стреляет, даром что одноглазый.

Ольга чуть не вскрикнула от изумления. Она сразу поняла, о ком идет речь.

Васили Константинос! Он пытается ее спасти?

Она вспомнила взгляд его черного глаза, устремленный в ее глаза, вспомнила дрожь его низкого красивого голоса…

«Неужели моего сына будут звать Васили?» — подумала она с нежностью.

— Ты же знаешь, что король обратился к Константиносу, — сказал Аргирос. — А от него я могу ждать любого подвоха. Я боюсь, что он появится неожиданно. Поэтому я должен усилить охрану в пещере.

— Ну что же, тогда поезжай своим путем. А я вернусь на афинскую дорогу.

— Нет. — Аргирос перехватил повод ее коня. — Ты поедешь со мной. Я тебе не верю.

— Мне?! — так и взвилась Элени. — Мне, которая все это придумала?! Я задурила голову англичанке, я заставила ее предать королеву, чтобы выманить короля! И ты думаешь, что я ринусь теперь спасать его? Да я презираю Россию, презираю эту глупую толстую девку, на которой женился Георг. Я буду счастлива убить ее своими руками! Неужели ты думаешь, что я решила предупредить об опасности Георга?!

— Нет. Я думаю, что ты можешь предупредить об опасности Васили.

— Я?! — засмеялась Элени. — Я ненавижу его!

— Вот как, ненавидишь? И поэтому ты предупредила его о пожаре, во время которого он должен был погибнуть, а остался жив?

— Да я с места не двинулась из дома княгини Плакентийской на Крите. — Элени разозлилась. — Как я могла предупредить Васили?!

— Я отлично знаю, что ты послала одного из своих слуг к кафедзи Канарису. А предупредить его — это все равно что предупредить Васили.

— Я хотела его запугать, — криво усмехнулась Элени. — Ты сбесился от ревности! Это было устрашение! Я не виновата, что твои люди оказались так нерадивы и упустили Васили. Если хочешь, поезжай со своими стрелками в пещеру, а я возвращаюсь в Афины!

— Нет, ты поедешь со мной! — повторил Аргирос. — А ну, заберите у нее оружие! Окружите ее!

В одно мгновение карабин и револьвер перешли в руки спутников Аргироса, два всадника стали обочь Элени, и они все вместе уехали.

Ольгу трясло. Все это время она боялась, что Элени выдаст ее. Но та уехала молча, и Ольга поняла: Элени подвергла себя огромному риску, чтобы спасти не ее, а Васили Константиноса! Так вот почему Элени увезла ее из пещеры и указала путь к спасению! Эта женщина желала Ольге всяческого зла, но только речь зашла о неминуемой гибели того, кого она любила, как для нее все остальное перестало существовать.

А Васили? Любил ли он эту женщину? Почему-то Ольгу брала смертная тоска, стоило ей лишь допустить эту мысль…

Однако пора было ехать в город. Ольга с трудом управлялась с лошадью и едва выбралась из кустарника на дорогу. Она ехала медленно, очень боялась упасть на этой тропе, если пустить лошадь рысью. Постепенно она привыкла к седлу, стала чувствовать себя ловчее, но… Но в эту минуту поняла, что сбилась с пути. Видимо, слишком занятая лошадью, она где-то повернула не направо, как велела Элени, а налево. Теперь Ольга ехала наугад, молясь изо всех сил Богу, и внезапно оказалась на широкой и ровной каменистой дороге. И… Это было похоже на чудо… Она увидела троих всадников, мчавшихся во весь опор. Ольга сразу узнала Геннайоса Колокотрониса и начальника полиции Сомакиса, отца ее фрейлины Иулии. А между ними… Между ними скакал Георг! Он был в одном из своих костюмов для верховой езды, который особенно нравился Ольге: темно-коричневом, рытого бархата[25], и в мягкой калабрийской шляпе, поля которой наполовину закрывали лицо.

Счастье затопило сердце Ольги. Забыв об осторожности, она поскакала к всадникам, как вдруг раздался какой-то свист.

Это свистели пули! Мимо ее головы!

— Назад, засада! — закричал Колокотронис, но Ольга уже не могла сдержать перепуганную лошадь.

Вдруг откуда ни возьмись появились эвзоны и исчезли в зарослях. Перестрелка усилилась. Пули свистели вокруг, и каждая могла впиться в ее тело! Ольга почувствовала, что сползает с седла, что вот-вот упадет на полном скаку, и что тогда будет с ней и ребенком, неизвестно… Вдруг она увидела, что Георг соскочил с коня и бежит наперерез ее лошади. Он выхватил Ольгу из седла и вместе с ней упал на дорогу, навалившись сверху и прикрывая своим телом.

Это объятие было таким пылким, таким нежным, такие волны любви исходили от Георга, что Ольга закрыла глаза, уткнулась в его плечо и заплакала одновременно от пережитого горя и от счастья, которое она испытывала, растворяясь в этой любви.

Они оба молчали, только тело Георга иногда странно вздрагивало, и тогда Ольга прижималась к нему еще крепче, а пули все свистели и свистели вокруг.

И вдруг настала тишина.

Невероятная тишина!

Перестрелка закончилась, однако Георг по-прежнему лежал неподвижно, не выпуская Ольгу из объятий.

Она попыталась шевельнуться… Его руки, обнимавшие ее, бессильно упали. И тут Ольга заметила, что ее платье в крови. Она испуганно вскочила на колени и обмерла, увидев человека, лежавшего перед ней в луже крови. Шляпа свалилась с его головы, открыв смоляные кудри и черную повязку, прикрывавшую глаз. Это был Васили Константинос, и тело его было в нескольких местах пробито пулями. Он был убит.

В следующую минуту Ольга почувствовала, что чьи-то руки схватили ее, затормошили, обняли. Она увидела Георга в мундире морского офицера… Рядом стоял запаленный конь.

— Как вы могли уехать, оставив меня в Афинах! — в гневе закричал Георг на подошедшего Колокотрониса. — Я сам должен был спасти мою жену!

— И вы лежали бы здесь на дороге, как лежит сейчас Васили, — без всякого почтения огрызнулся Геннайос. — Он спас и вас, и королеву. А предал нас Мавромихалис… Он мечтал о возвращении баварской династии в страну, на все был готов ради этого. Но главное для него было поссорить нас с русскими. Все, что мы задумали, он сообщил похитителям, которых возглавлял его сын. Мавромихалис держался очень подозрительно, я послал людей следить за ним, мне сообщили, что он ушел к Гимету. И когда он возвращался из предгорий, где встречался с сыном, мы его и поймали… Он живо все выложил! Я предупредил Васили, что его застрелят, как только он повиснет над пропастью. Он станет отличной мишенью. А короля убьют на дороге. Но Васили сказал, что давно подозревал Мавромихалиса и поэтому у него есть другой план. Он послал в карьер старого Ставроса, крестного отца его брата, бывшего клефта, умиравшего от канцера и молившего Бога о том, чтобы встретить смерть не в постели, а в бою. Васили дал ему такую возможность. А сам взял вашу одежду… Он был готов умереть за вас и за русскую королеву, он был готов умереть за Грецию… Конечно, он понимал, что надолго этого обмана не хватит, но надеялся захватить в плен главаря похитителей, а потом потребовать в обмен на него королеву.

— А где Сомакис? — спросил король, пытаясь поднять Ольгу, но она осталась сидеть над телом Васили. Закрыла его единственный глаз, сложила на груди руки…

— Слышите стрельбу? — сказал Колокотронис. — И полицейские, и часть моих эвзонов пошли к пещере. Думаю, там скоро все кончится.

Он подал Ольге флягу с водой. Она попила, потом смочила платок и вытерла окровавленное лицо Васили.

Георг опустился рядом с ней, обнял и положил ее голову себе на плечо. Одной рукой Ольга держала его руку, а другой — руку Васили. Рука Георга была теплая, а рука Васили постепенно остывала. Ольге хотелось согреть ее дыханием, но она стеснялась Георга…

Прошло какое-то время, и на дороге появился отряд Сомакиса. Они вели Аргироса Мавромихалиса.

— Наконец-то мы покончили с этим семейством! — с откровенной радостью сказал Колокотронис.

— А мы покончили с Васили! — так же радостно воскликнул Аргирос, глядя на мертвеца, лежавшего посреди дороги. — За это и жизни отдать не жалко! Теперь бы мне еще достать Элени, но нет: она помогла бежать королеве, а сама исчезла, едва началась стрельба около пещеры. Наверняка эта цыганская ведьма превратилась в сороку, как у них водится, у ведьм, и улетела. Не удивлюсь, если она теперь объявится где-нибудь в Париже, княгиня-то Плакентийская уже давно там!

Ольга не слушала. Она наконец-то поняла, что руку Васили ей согреть не удастся. Безропотно позволила мужу поднять себя и усадить на лошадь.

Георг пошел в Афины пешком, ведя в поводу коня жены.

Эпилог

Королева Ольга прожила долгую достойную жизнь. Много сил и средств отдавала она делам милосердия: покровительствовала Обществу любителей образования и сиротскому приюту для девочек, основала в Афинах больницу «Эвангелизмос» («Благовещение»). Именно благодаря ей мужчин и женщин перестали держать вместе в камерах, а потом были построены особые женские места заключения. Ольга устроила особый фонд помощи населению, страдавшему от довольно частых землетрясений в Греции. Ее попечением была закончена постройка большого собора Святого Константина в Афинах.

Когда началась Русско-турецкая война, королева способствовала открытию школы сестер милосердия, в которой прошла обучение и сама.

Она очень любила русский флот, много помогала российским морякам и основала в Пирее знаменитое русское кладбище.

Именно Ольга поддержала первое переложение Евангелия с древнегреческого на новогреческий язык.

Она была истинной матерью грекам, которые называли ее самым почетным титулом — королевой эллинов.

Но у нее были и свои дети. Много детей! Георгий, Александра, Николай, Мария, Ольга, Андрей, Христофор… А самого старшего сына звали Константином. Все были убеждены, что королева назвала его именем отца и любимого брата. И только она знала, в честь кого назвала сына именно так. Когда дитя было еще совсем мало и ничего не понимало, она тихонько, чтобы никто не слышал, называла его Васили. Время шло, ребенок подрастал, и, чтобы он не задавал ненужных вопросов, Ольга постепенно перестала его так называть, но все же это имя вечно жило в самой потаенной глубине ее сердца.

Георг… Он был хорошим королем и верным мужем. Но изредка, может быть раз или два в год, он уезжал в Париж и оставался там некоторое время, но никто не знал, зачем он туда ездит и что там делает, потому что ездил он всегда инкогнито.

Примечания

1

Гинэкэ — женщина (греч.).

2

Англос — англичанин (греч.).

3

Тэатро — спектакль (греч.).

4

Агиагеоргис — так греки называют святого Георгия.

5

Маниаты — жители греческой области Мани, славившиеся воинственностью и жестокостью, активнейшие участники всех войн за независимость страны.

6

Сулиоты — жители города Сули, символ несгибаемой стойкости, их борьбе с турецкими захватчиками посвящен цикл исторических, так называемых сулиотских песен.

7

Клефты — партизаны, сражавшиеся с турецкими захватчиками.

8

Акриты — герои, защитники родины.

9

Хуфтало — старикашка, старая развалина (греч.).

10

Народный греческий танец, ранее имевший церемониально-прикладное значение и исполнявшийся как воинский ритуал.

11

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Звезда моя единственная», издательство «ЭКСМО».

12

Об этой истории можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Любовь и долг Александра III», издательство «ЭКСМО».

13

Гостиниц (греч.).

14

Так в Италии называют баклажаны.

15

Кофейни, рыбные таверны и маленькие дешевые трактиры.

16

Цефиз — бог рек и ручьев у эллинов; его сыном был самовлюбленный Нарцисс.

17

Знахарские средства в Греции.

18

Ссылка за самые тяжкие преступления: если сосланный и приговоренный к аифигии тайно возвращается в родные места, его вправе и даже должен убить любой.

19

Вода, в которой невеста принимает так называемую свадебную ванну перед венчанием.

20

Так в Греции называется праздник Крещения, Водосвятия.

21

Ипполит, сын легендарного Тезея и царицы амазонок Ипполиты, унаследовал, согласно мифам, от своей матери редкостное умение обращаться с конями.

22

Архипелаг — группа островов, расположенных близко друг к другу. Первоначально Архипелагом назывался лишь Греческий архипелаг, т. е. группа островов Эгейского моря.

23

Одежда, сшитая из кусков материи, взятых из счастливых, крепких семей со здоровыми детьми. Старинное знахарское средство против сглаза ребенка или здоровья беременной женщины.

24

Традиционное греческое вино.

25

Так в описываемое время называли вельвет.

Content

Елена Арсеньева
Русская лилия

Пролог

За несколько лет до описываемых событий

* * *

За несколько лет до описываемых событий

* * *

За несколько лет до описываемых событий

* * *

За несколько лет до описываемых событий

* * *

За несколько лет до описываемых событий

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Эпилог

Примечания