Нестерова Наталья

Вызов врача

http://www.likebook.ru/

Наталья НЕСТЕРОВА

ВЫЗОВ ВРАЧА

Благодарность автора

Искренне признательна за консультации, советы, подсказки, особо — за радость общения замечательным врачам:

Еловской Светлане Николаевне,

Солдатовой Татьяне Васильевне,

Солдатову Игорю Владимировичу.

Пролог

Девочка пряталась за кустами. Дом построен и заселен недавно, молоденькие деревца вокруг детской площадки никого не могли скрыть. Кусты тоже невысокие, но густые, благодаря дружным весенним листочкам. Если стоять в полный рост, то голова торчит над верхушками веток. Да и не выстоишь долго, а ждать девочка решила до победного конца.

Почему так говорят: «победный конец»? Ведь победа должна обозначать новую счастливую жизнь?

Девочка нашла деревянный ящик, поставила его в угол, который образовывали кусты, уселась. Теперь ее не видно ни с одной стороны, разве только из окон верхних этажей дома. Более всего боялась: спустится какая-нибудь сердобольная старушка, начнет приставать с вопросами: почему ты здесь прячешься? Где твои родители?

Восьмилетние девочки не караулят по вечерам в засаде, а делают домашнее задание, аккуратно, без помарок, выводя строчку за строчкой, наслаждаясь чистописанием, будто вышиванием крестиком.

Девочка была одета в коричневое форменное платье, с белыми воротником и манжетами, и белый фартук. Сегодня суббота, полагается надевать в школу белый фартук, а не черный, как в остальные дни. Девочка пришла в этот двор сразу после школы. Ждать пришлось долго. Очень хотелось пить, и еще в туалет. Но девочка терпела, не покидала своего убежища. Листочек за листочком она выщипала в середине куста отверстие, через которое отлично просматривались вход во двор, двери подъездов и детская площадка. В поздних майских сумерках белый фартук светился ярким пятном. Девочка сняла фартук и затолкала его в портфель. В окнах зажегся свет.

Ту, ради которой пришла сюда, девочка узнала сразу. По веселому заливистому смеху, хотя никогда его не слышала, по лицу, плохо различимому в темноте, оттого непонятно — похожему на единственный виденный снимок или нет. Но девочка почувствовала, как внутри словно что-то оборвалось и безошибочно выкрикнуло: «ОНА!» Девочка припала к амбразуре в кусте, не замечая колючих веток.

Женщина была не одна, со спутником. Они все время целовались. В подворотне дома, потом прошли десять метров и опять целовались. В перерывах женщина хохотала, веселилась, кружила на месте.

Мужчина ловил ее, подхватывал, и они опять сливались в поцелуе.

Девочка никогда не видела таких откровенных, взрослых, бесстыдных, долгих и частых поцелуев. Она почувствовала, что заливается краской брезгливости и стыда.

Женщина очередной раз вырвалась из объятий кавалера, прибежала на детскую площадку, села на качели, принялась раскачиваться. И все время смеялась! Взлетала вверх, юбка легкого крепдешинового платья нескромно задиралась, женщина по-девчоночьи болтала голыми ногами и заливалась хохотом от веселья. Ее спутник подошел и стал сильнее раскачивать качели. Женщина верещала от страха, но в ее визге было не меньше счастья, чем в смехе. Потом он остановил качели, подхватил женщину на руки и с притворной угрозой «Закружу!» стал быстро вертеться на месте.

Девочка думала, что так кружат только детей. Но с детьми так и не целуются после веселой забавы. Девочка встала, от парочки ее отделяло метров пять. Женщина заметила девочку и погрозила пальцем: не подглядывай! И в следующую секунду забыла о ней, взяла своего кавалера под руку, тесно к нему прижавшись, и, воркуя, повела к подъезду.

— Мама! — глотая слезы, тихо позвала девочка.

Ее никто не услышал.

Мама, бросившая девочку восемь лет назад, была абсолютно счастлива. От ее счастья дочери не полагалось ни малюсенького кусочка.

— Ненавижу! — произнесла девочка и пошла к арке.

Она мысленно повторила «Ненавижу!», наверное, тысячу раз, и это помогло не расплакаться.

Девочка чувствовала себя больной и старой. Будто по-ребячьи игривая мать забрала у нее детство, наградив собственной старостью.

Дома девочку ждали встревоженные бабушка и отец. На их расспросы, где пропадала, девочка устало соврала, что была у подруги.

— Но как же так? — удивился отец. — Мы обзвонили всех твоих…

— Помолчи! — остановила его бабушка. Она хорошо знала свою внучку: если та не хочет говорить правду, значит, имеет для этого серьезные основания.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

1

Засвистел чайник. Мария Петровна пришла на кухню и выключила газ. Который раз кипятит! Сколько еще ждать?

Вернулась в комнату, села на диван, надела очки и стала читать журнал. Через минуту сдернула с носа очки, отшвырнула журнал, решительно сняла телефонную трубку и набрала номер. Занято! У них вечно занято!

С десятой попытки пошел сигнал вызова, и ей ответили.

— Поликлиника? — рявкнула в микрофон Мария Петровна. — Кто говорит? Регистратура? Слушай, ты, регистратура… Да, больная Степанова! Да, пятый раз звоню! А ты деньги получаешь за то, что со мной разговариваешь! Где врач? На вызовах? Пусть ногами быстрее двигает, подохнешь, пока ее дождешься! Небось по магазинам шляется, а не по вызовам… Это ты меня оскорбляешь, регистратура! Я? По голосу не больная? А кто две «скорых» ночью вызывал? И нечего трубку бросать! Разбросались! — Мария Петровна посылала проклятия, хотя ее уже никто не слушал. — Всю страну к чертовой матери разбросали!

Мария Петровна опустила трубку на рычаг, подошла к письменному столу, посмотрела на перекидной календарь. Первое декабря тысяча девятьсот девяносто девятого. И единица с тремя девятками, как опрокинувшееся число зверя, и грядущий двухтысячный год вызывали почти мистический страх вхождения в новую эру. Когда-то двухтысячный казался страшно далеким. Двадцатилетняя студентка Маша Степанова кокетливо загибала пальцы, подсчитывая: «В двухтысячном мне будет… пятьдесят четыре года! Это невозможно!»

Подойдя к зеркалу, Мария Петровна повернула голову вправо-влево.

— Мне сорок пять! — произнесла она вслух. — И ни копейкой больше!

Вернулась к дивану, взяла очки, надела, снова подошла к зеркалу, закусила нижнюю губу, рассматривая подбородок. Так и есть! Черный волосок.

— Сволочь! — обозвала его Мария Петровна, достала пинцет и выдернула.

Единственным признаком старости она считала эти предательские волоски, то там, то сям вылезающие на подбородке. В молодости их и в помине не было, а теперь приходится лицо полоть, точно грядку с сорняками.

Наконец, звонок в дверь. Мария Петровна на цыпочках побежала в прихожую, припала к дверному глазку. На площадке стояла молодая женщина, варежкой стряхивала с шубы снег. Мария Петровна бесшумно отодвинула с утра смазанную маслом задвижку и побежала обратно. В коридоре, от поворота в гостиную, крикнула:

— Входите, не заперто!

У Марии Петровны большая трехкомнатная квартира в «сталинском» доме, если кричать из комнаты, чтобы услышали на площадке, — глотку сорвешь.

В гостиной Мария Петровна плюхнулась в заранее приготовленное большое кресло, укрыла ноги шерстяным пледом.

Врач задержалась ненадолго в прихожей (шубу снимала) и вошла в комнату. Молодая женщина, невысокая брюнетка с короткой стрижкой, без укладки, которую бесполезно зимой делать тем, кто вынужден много ходить по улице. Если бы не серьезно-хмурое, профессионально строгое выражение лица докторши, ей можно было дать лет двадцать шесть. Но кислая (как определила Мария Петровна) мина тянула на все тридцать с хвостиком.

— Добрый день! — поздоровалась врач.

— Покажи руки! — потребовала Мария Петровна.

— Простите?

— Глухая? Руки покажи.

Врач усмехнулась, поставила на стул сумку, покрутила перед носом пациентки, руками показала ладони и тыльную сторону.

— Довольны?

Ноготочки у докторши аккуратные, но не элегантные, а как у пианистки, которая не может себе позволить длинных ногтей.

— Не больно-то у тебя руки трудовые, — оценила Мария Петровна. — Характеристику принесла? Ре-зю-мэ? — по слогам, откровенно издевательски проговорила Мария Петровна.

— Нет, не догадалась.

Врач ответила спокойно, как человек, готовый к выкрутасам собеседника. Так взрослые разговаривают со вздорными детьми, с психическими больными и выжившими из ума маразматиками.

— Бестолковая! — Мария Петровна точно обрадовалась возможности обругать человека, и тут же произвела небольшой откат. — Мне плевать на характеристики. Я работника насквозь вижу и быстро из тунеядцев стахановцев делаю. Объясняю условия. Три раза в неделю по восемь часов. Моешь, убираешь, ходишь в магазин за продуктами, на почту, в сберкассу, платишь за квартиру, готовишь еду, утюжишь белье, ну и прочая домашняя белиберда. Оплата почасовая, минимальная, премии ежемесячные и ежеквартальные, в конце года — тринадцатая зарплата, исчисляется по среднему заработку без учета премий.

— Все? — спокойно поинтересовалась доктор.

— Все! — вызывающе отозвалась Мария Петровна. — Торговаться будешь? Начинай!

Точно как Мария Петровна по слогам выговаривала «ре-зю-мэ», врач в аналогичной манере, с нескрываемой насмешкой проговорила:

— Вы меня с кем-то спутали. Я, — ткнула себя пальцем в грудь, — участковый врач, Кузмич Ирина Николаевна. Врача вызывали?

— Надо же! — всплеснула руками Мария Петровна. — А я думала, домработница, мне обещали прислать. Внешность у тебя… так сказать, без диплома о высшем образовании.

Если последняя характеристика и не понравилась Ирине Николаевне, виду она не подала, развела руками:

— Внешностью, как вы понимаете, обязана предкам. А на них суда нет. Мария Петровна, где ваша медицинская карточка и заключения, оставленные двумя бригадами «Скорой помощи», которые здесь побывали прошлой ночью?

— Ага, донесли? Вон там на столе лежат. А тебе донесли, что я прежде лечилась в кремлевской поликлинике?

— Я в курсе. — Врач подошла к столу и принялась читать бумаги.

— И ушла из кремлевки сама! — говорила Мария Петровна, обращаясь к затылку докторши. — Никто меня не выгонял! Выдумали — сокращение контингента! Лечить не умеют, только диагнозы сочиняют. Не велик труд. Открывай учебник — и переписывай. Главное — мужика на сохранение беременности не отправить. А женщину от простатита не лечить. Алфавит вызубрил — все, считается, что врач. Рецепты выписывают по шпаргалке, как аспирин на латыни пишется, — запомнить не могут.

Ирина Николаевна повернулась, посмотрела на Марию Петровну:

— Подобного рода рассуждения стали для вас поводом присвоить записную книжку моей коллеги, которая сюда приходила? В книжке были прописи многих рецептов.

Усмешка молоденькой докторши Марии Петровне не понравилась, но торопиться размазывать по стенке эту новую фифочку не стоило, можно и старую помянуть.

— Как той двоечнице только диплом дали? — всплеснула руками Мария Петровна. — В голове одна извилина, и та в помощь кишечнику. Наверное, на экзаменах переписывала и остановиться не может. Зачем мне ее шпаргалки?

— Именно после визита к вам книжка пропала.

— Сейчас новую пишет? Пусть, ей полезно материал повторить. Может, чему и научится.

Несколько минут они молчали. Доктор перебирала бумаги, Мария Петровна рассматривала ее со спины. Ладная фигурка. Росту среднего, в талии тонка, в бедрах не шклява. Не то что некоторые современные девицы, худые и плоские, как недокормленные беспризорники. Брючки на докторше наглаженные, но внизу усеяны круглыми кляксами грязи — по улице находилась. В тапочки переобулась, а некоторые топают по квартире в сапожищах, вытирай потом за ними.

— Что это? — воскликнула Ирина Николаевна. Она в изумлении поднесла листок, который читала, ближе к глазам.

— Где?

— В вашей медицинской карте. — Ирина Николаевна повернулась к больной и потрясла в воздухе картой.

— Тебе лучше знать. Твои коллеги-гробокопатели писали.

— Но это какая-то отсебятина, вставки!

— Комментарии, — язвительно уточнила Мария Петровна.

Такого Ирина Николаевна еще не видела! В строгий медицинский текст, поверх строчек, со стрелочками, указывающими на место «комментария», были вписаны издевательства. Выглядело это так:

«Состояние средней тяжести не до конца угробили. Кожные покровы обычной окраски хоть с негром не спутали. Язык чистый, влажный можете им побриться, козлы! Живот мягкий, безболезненный спасибо, клистиры научились ставить. Печень у края реберной дуги а в ней вся ваша долбаная медицина и мать ее завполиклиникой! Нестабильная стенокардия заботьтесь о стабильности собственной половой жизни, кастраты-гиппократы!»

— Зачем вы испортили документ?

— Веселье нашло, то есть злость. Но ты мне морали не читай! Моя карточка? Моя! Что хочу, то в ней и пишу.

— Писательница! — тихо, сквозь зубы, прошептала Ирина Николаевна. И громко добавила: — Здоровье не повод для веселья! Тем более в вашем возрасте!

— В каком таком моем возрасте? Ты знаешь, сколько мне лет? Да мы с тобой почти ровесницы!

— Год рождения вы только тут, в карточке, подтерли или в паспорте тоже?

— Ты врач или милиционер? Может, добровольная помощница правоохранительных органов? Иди, валяй, настучи про меня прокурору, сексотка!

Ехидные выпады Марии Петровны если и ранили докторшу, то внешне это не было заметно. Ирина Николаевна не вспыхивала от обиды, не поджимала губ, не метала из глаз гневные стрелы. Но и молча терпеть хамство пациентки не собиралась. Сказала докторски-учительским строгим, но равнодушным тоном:

— Вы все время пытаетесь оскорбить и унизить меня. Напрасно. Напоминаю: вы обратились за помощью, я пришла сюда, чтобы эту профессиональную помощь оказать.

— Давай, оказывай.

— На что жалуетесь?

Вопрос Марии Петровне явно понравился, и она ударилась в нравоучения:

— Барышня, запомни! Степанова никогда не жалуется. Даже в магазине. Вот в глаз дать могу, если словами не понимают. На меня за всю жизнь знаешь сколько жалоб и анонимок написали? Как собрание сочинений Вэ И Ленина. У меня выговоров было больше, чем правительственных наград. Помру — ордена на подушечках понесут. А выговоры, где они? На подтирки пошли. Девушка никогда не жалуйся. Один раз дала слабинку, другой раз слезу пустила — все, пиши пропало. Затрут, в фарш перемелят, сделают из тебя котлеты, сожрут не подавятся.

— Представляю, сколько ты таких котлет проглотила, — опять чуть слышно произнесла Ирина Николаевна.

— Что ты там бормочешь? Не слышу, говори громче.

— Во-первых, я вам не барышня и не девушка. Во-вторых, попрошу мне не тыкать. Я врач, а не ваша домработница.

— Ой-ой! Какие мы строгие! — пропела Мария Петровна. — Да я со всеми на «ты». Министр мне тут как-то говорит: «Вы, Мария Петровна, одна из немногих, кто ко мне на „ты“ обращается». А я ему: «Ты ж верующий, видела по телевизору, как в церкви к президенту со свечкой протискивался, локтями других отпихивал». Поняла?

— Нет.

— Министришка тоже не понял. Он, казнокрад паршивый, с Богом как разговаривает, когда лишний миллион вымаливает? На «ты». А его, значит, выше, чем Бога, ценить надо.

— Но ведь и вы не выше Бога? Или другое мнение имеете?

— Не имею. До Бога или до святой мне как паровозу до балерины.

— Зачем ТЫ вызвала врача? Что ТЕБЯ беспокоит?

Ирина Николаевна не просто подчеркнула голосом «ты» и «тебя», на каждом слове глаза ее чуть расширялись, брови вскидывались. «Тыканье» походило на пощечину. Но Мария Петровна не обиделась, наоборот.

Крепкий орешек, подумала она. И одобрительно кивнула:

— Характер показываешь? Валяй. Те двое, что до тебя из районной поликлиники приходили, тюфяк да кисель, рохля да мямля. Одна из них даже истерику закатила.

— Еще бы, ведь вы ее в туалете заперли. У человека двадцать больных на приеме, десяток вызовов. А ПОЖИЛАЯ пациентка с признаками легкого маразма утверждает, что у нее в унитазе лежит солитер, требует удостовериться и на два часа запирает доктора в туалете.

— На двадцать минут. Нечего было мне как школьнице выговаривать: вы не сдаете анализы, не выполняете предписания. Катись ты со своими рецептами!

— Пожалуй, я так и сделаю. Поскольку у вас нет жалоб, и вы вызываете врача исключительно для того, чтобы потешить себя и развлечься, в моем присутствии нет необходимости. Вам нужен не терапевт, а психиатр.

— Были психиатры, обследовали. Нашли абсолютно здоровой, кроме некоторой повышенной эмоциональной возбудимости, которая выражается в использовании ненормативной лексики. А чего тут удивляться? Когда родителей репрессировали, меня в деревне спрятали. Там слова никто не говорил, чтобы к нему матюка не пристроить. Представляешь, я в восемнадцать лет приехала на рабфак поступать и так материлась, что фронтовики рты раскрывали. Вернее — закрывали.

— На молодых людей это, конечно, производило большое впечатление.

— Неизгладимое.

Мария Петровна отчетливо видела, что докторша желает свести общение к формальному, но срывается, невольно отвечает и вступает в разговор. Хоть и крепкий орешек, да зеленый еще.

— У меня всю жизнь, — продолжала Мария Петровна, — отбоя от мужиков не было, как пиявок их от себя отрывала. Иначе и быть не могло. Ты бы меня видела в молодости! Сокрушительное сочетание: с виду воздушная тургеневская барышня, а внутри трактор на гусеничном ходу. Не из тех я была, что на диванчиках с пяльцами сидят, о прынце мечтают. На кой черт они прынцу нужны? У него зарплата меньше, чем у жены. Прынцу подавай друга и соратника, который плечо подставит. Ему нужна здоровая крепкая лошадь в соседнюю упряжку, а не трепетная лань. Хотя, конечно, желательно, чтобы лошадка походила на нарядного пони.

— И где же ваши мужья и дети?

— Померли.

— И муж, и дети?

— Муж пять лет парализованный лежал. Инсульт. Чудной стал…

— А дети? — настойчиво перебила Ирина Николаевна.

Мария Петровна отвернулась, недовольно сморщилась и после секундной заминки ответила:

— Не дал Бог детей.

— Понятно. С вашего позволения я помою руки. Где у вас ванная?

— По коридору налево вторая дверь. Правильно, помой руки, нечего меня грязными лапать. Да смотри! — крикнула Мария Петровна вслед уходящей докторше. — Не сопри там чего-нибудь! У меня парфюмерия дорогая.

Ирина в ванной открыла кран, посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали, заледенели, как на жгучем морозе. Только мороз был не внешний, а внутренний, тек по венам вместо крови.

Хорошо держалась, можно себя похвалить. Вот только предательский тремор рук. Они всегда так ведут себя в минуты большого волнения. На экзамене в институте преподаватель однажды возмутился: «Что за вульгарная манера — отвечать и держать руки в карманах!» Ирина молча положила перед ним руки на стол, ладонями вниз, пальцы отбивали дробь. «Извините!» — стушевался преподаватель.

Маленькая удача: пальцы начали вибрировать после того, как Степанова попросила показать руки в самодеятельном спектакле «разве ты не домработница?».

Под струёй горячей воды Ирина ожесточенно массировала кисти. Пальцы покраснели, кажется, немного отпустило. Она закрыла кран, посмотрела на хозяйские полотенца: прикасаться к ним противно. Достала из кармана брюк носовой платок, вытерла руки, промокнула лицо. Своему отражению в зеркале проговорила, как заклинание:

— Это только вздорная больная старуха! И все! Меня с ней ничего не связывает! Ничего! Когда работала в градской больнице, лечила вонючих бомжей. Представь, что это бомжиха, просто ее отмыли.

По длинному коридору Ирина возвращалась в гостиную. Руки не дрожали, но казалось, вибрирует сознание, гудит, как трансформатор, который должен понизить напряжение. Так бывает при эмоциональном накале, когда испытываешь сильное волнение и вынужден тщательно скрывать его. От «трансформатора» подается «ток» только к одной мысли, яркой неоновой вывеске:

«ЛУЧШЕ ТЫСЯЧА БОМЖЕЙ, ЧЕМ ОДНА МАРИЯ ПЕТРОВНА СТЕПАНОВА».

Перед тем как открыть дверь, Ирина глубоко вздохнула и сказала себе: «Погаси лампочки на вывеске и не ври себе. Если бы ты не испытывала жгучего интереса, в пять минут свернула бы визит».

2

Когда Ирина вернулась, Мария Петровна уже перестала изображать прикованную к креслу инвалидку, стояла посреди комнаты, одергивала платье.

— Раздевайтесь, — велела Ирина.

Про себя отметила, что старуха отлично сохранилась. Не толстая, но крепко сбитая, мягкие округлые линии плеч, груди, бедер не расплылись, трикотажное платье подчеркивает плавность и женственность фигуры. И никакая она не старуха, хотя мысленно Ирина предпочитала называть Марию Петровну именно так.

Ирина перевидала сотни больных, сотни голых человеческих тел. Но ее почему-то всегда умиляли старухи, среди которых часто встречались замаскированные одеждой молодые женщины. Лицо в морщинах, руки от кончиков ногтей до ключиц, ноги от щиколоток до колен — дряблые, темные, в пигментных пятнах. А торс и бедра, которые не подвергались солнечному облучению, мелочно-белые и удивительно молодые. Наверняка и Мария Петровна такая, но никакого умиления по отношению к ней Ирина не испытывала. Подошла к столу, вытащила из сумки фонендоскоп, повесила на шею, взяла в руки аппарат для измерения давления.

Раздеваться Мария Петровна не собиралась. Так и заявила:

— И не подумаю!

— Очень мило! — усмехнулась Ирина. — Зачем вы меня пригласили?

— Тебя лично никто не приглашал.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я приглашала хорошего врача.

— Зачем?

— Чаю попить! — с вызовом ответила Мария Петровна.

— Чаю? И только?

— Можно с вареньем, с бутербродами. Ты не очень прожорливая?

— Я вообще пациентов не объедаю и чаи с ними не распиваю. Ошибочку допустили, гражданка.

Ирина сняла с шеи фонендоскоп, затолкала в сумку. Следом упаковала тонометр, громко и резко застегнула «молнию» на сумке.

— Уходишь? — спросила Мария Петровна.

— Мне здесь делать нечего.

— Ну, растудыть жабу через коромысло! Доктора пошли! Не послушала, давление не измерила. Может, у меня криз?

— Врожденный, — тихо, точно самой себе, пробормотала Ирина.

Но Мария Петровна отлично услышала:

— Насмехаешься? А если я во врачебном уходе нуждаюсь?

— Об уходе отсюда только и мечтаю. Или вы сейчас же раздеваетесь, или я ухожу!

— Зачем я тебе раздетая потребовалась?

— Буду слушать ваши легкие и сердце.

— Чего их слушать? Они как у молодой лосихи.

— Гражданка Степанова! — тихо закипая, произнесла Ира. И далее говорила медленно, чеканя каждое слово, будто у Марии Петровны имелись проблемы с восприятием речи. — Вы… врача… вызвали. Следовательно… вас… что-то… беспокоит. Ответьте… пожалуйста… на вопрос. Что… вас… беспокоит?

— Ты раньше не в психушке работала? — Мария Петровна покрутила пальцем у виска. — Ты чего со мной как с дебильной разговариваешь? Или сама, часом, шизофрению подхватила?

— Что… вас… беспокоит? — как автомат повторила Ирина.

— Тьфу ты, заладила! Аппетит меня беспокоит.

— Его отсутствие?

— Присутствие! С утра ничего не ела. Хватит лясы точить, пойдем на кухню чаю попьем.

Мария Петровна развернулась и вышла из комнаты. Ирине ничего не осталось, как, подхватив сумку, двинуться следом.

— Негодяйка! — прошептала Ирина. — Я тебе покажу шизофрению!

На кухне Мария Петровна разливала заварку по чашкам. На столе стояли тарелки с сыром, ветчиной и бужениной, с рыбой, вазочки с вареньем. На плите начинал посвистывать чайник.

— Никаких чаев и угощений! — твердо сказала Ирина. — В гости к вам не набивалась!

— А вдруг у меня диабет? — открыто насмехаясь в лицо Ирине, произнесла Мария Петровна. — Укол сделала, и теперь, если не поем, окочуриться могу.

— У вас нет диабета.

— Откуда ты знаешь? Я же анализы принципиально не сдаю. Вот сейчас грохнусь тут в коме, что будешь делать? У тебя же ничего нет. Доктора! Приходят, трубочки в уши вставят и рецепты прописывают. Ты хоть знаешь, какие раньше доктора были? Они не то что к больному, из дому без своей врачебной сумки не выйдут. А в твоем бауле что? Прокладки да тампаксы, ну, еще шпаргалки. Садись, делай себе бутерброды, ешь.

— Не буду! За одним столом с ВАМИ я питаться не стану!

— Ой-ой! Какие мы строгие! Слушай, почему ты мне ТАК хамишь, словно право имеешь? Что-то в тебе есть, — Мария Петровна неопределенно покрутила в воздухе пальцами, — странное. Голуба моя! Не выпускай коготки, побереги их для другого случая. Против Степановой ты как бобик против гиппопотама. Я чужие когти, на меня нацеленные, с мясом вырываю!

— Усвоила, очень испугалась, — заверила Ира.

— Ты мне все время кого-то напоминаешь, но кого, вспомнить не могу. У меня абсолютная память на лица. Имена путать могу, но если один раз с человеком словом перемолвилась, запоминаю на всю жизнь. Я столько двойников знаю, хоть театр открывай. Но ты… Что-то очень знакомое и очень неприятное, уж извини. Кто твои родители?

— Не имеет значения.

— Подкидыш? Детдомовская?

— Нет, по счастливой случайности я воспитывалась не в детдоме.

— Что значит — по счастливой случайности? Кажется, вспомнила, мой зам по хозяйственной части в Петропавловске. Степа… Степа не помню как. Ты на него похожа.

— Ошибаетесь.

— Жаль. Степа обладал уникальной способностью шевелить ушами в ритм любой музыке. Даже Первый концерт Чайковского ушами отхлопывал.

— У меня нет музыкального слуха.

— У меня тоже. Выходит, ты своих родителей стыдишься?

— Мне не нравится этот разговор.

— Точно стыдишься. Чем они тебе не угодили? В начальники не выбились или эскимо на палочке редко покупали?

— Считайте как угодно.

— Почему чай не пьешь?

— Я вам уже сказала…

— Экая упрямая! Как ослица! Не будешь питаться и я не буду. Подохну — тебе отвечать. Предсмертную записку оставлю. Нет, ее ты можешь уничтожить. Позвоню.

На угловой полке стоял телефонный аппарат. Мария Петровна схватила трубку, стала набирать номер.

— Катя? Это Маруся. Записывай! В моей смерти сегодня винить… Как тебя зовут? — дернула подбородком в сторону Ирины.

— Кузмич Ирина Николаевна.

— Винить Кузмич Ирину Николаевну, — проговорила Степанова в трубку. — Все поняла? Буду жива, перезвоню.

Не так уж она, Мария Петровна, для друзей Маруся, железобетонна, как хочет казаться, подумала Ирина. Это не сильная женщина на пике жизни, а паникующая старуха, которая хорохорится из последних сил, пускает пыль в глаза — только пыль, а не ядовитый газ.

— Шантажируете? — усмехнулась Ирина.

— Защищаюсь от врачей-вредителей.

— Номер телефона состоит из семи цифр.

— Ну и что?

— Вы набрали только пять.

Мария Петровна заметно стушевалась, переставила тарелки на столе, хотя в этом не было надобности. Ей очень хотелось задержать колючую докторшу, которая смотрела с вызовом, с холодным презрением, как на врага. Недоброжелателей у Марии Петровны всегда хватало. Но, как правило, они прятались за натужными улыбками, за враньем и подхалимством. Тех, кто прямо смотрел в глаза, ненавидел открыто, не так уж и много было. И Мария Петровна по-своему их уважала, испытывала что-то вроде спортивного азарта, как боксер на ринге перед схваткой. Физиономии врачей, которые в последнее время не переводились в доме Марии Петровны, раздражали своей терпеливо-профессиональной отстраненностью. Точно Мария Петровна была шкодливым ребенком, который опрокинул им на белый халат бутылку чернил. Что возьмешь с невоспитанного дитяти? Что возьмешь со вздорной старухи?

Ирина Николаевна Кузмич, в отличие от прежних эскулапов, видела в Марии Петровне человека, вредного, но умственно полноценного, с которым можно разговаривать без скидок на возрастную дурь. И колкости, какими они успели обменяться, смысл произнесенных слов значения не имели. Главным было выражение глаз докторши — неприкрыто враждебное.

Мария Петровна дрогнула, в ее голосе зазвучали почти просительные нотки:

— Тебе жалко со мной пять минут посидеть, чашку чаю выпить?

— «Жалко» — не то слово.

— Торопишься?

— Нет, последний вызов.

«А может, она просто вульгарная хамка? — подумала Мария Петровна. — Стерва в ангельском обличье?»

— Катись! — выдала Мария Петровна, проклиная себя за минутную слабость. — Нужна ты мне, как папе римскому значок ГТО. Я снова «неотложку» вызову.

— Как вам угодно. Медицина у нас бесплатная. Почему бы не потрепать нервы врачам? Я вас последний раз спрашиваю: дадите себя осмотреть или записываю в карточку отказ?

Мария Петровна не ответила, шагнула к плите, взяла чайник. Ирина восприняла молчание Степановой как согласие. Открыла сумку и в очередной раз достала фонендоскоп и тонометр.

— Раздевайтесь!

Мария Петровна рефлекторно дернулась в сторону, решив, что настырная докторша хочет схватить ее за руку. Чайник качнулся, крышка слетела, и кипяток вылился на Марию Петровну. Она заорала благим и неблагим матом. Запрыгала на одной ноге.

Ирина забрала у нее чайник и с грохотом поставила его обратно на плиту.

— Вы сделали это специально.

— С ума сошла? — Мария Петровна опустилась на стул. — Ты у меня уже двадцатый врач. Если ради каждого членовредительством заниматься, членов не хватит. Нечего было меня лапать!

— Никто до вас не дотрагивался. Положите ногу на стул, снимите чулок. Я сделаю перевязку.

— Сделай, мать милосердная. — Степанова поерзала, сложив руки на груди.

Ирина сдвинула тарелки в сторону, достала из сумки марлевые салфетки, бутылочку со спиртом, мазь, поставила все на стол.

Мария Петровна была права, когда говорила, что участковые врачи не носят медикаментов. Хотя по правилам положено иметь при себе набор для оказания первой медицинской помощи. А попробуй потаскай его, в девяноста девяти целых и девяноста девяти сотых процентов случаев бесполезный. У тебя без медикаментов сумка забита бумагами и весит добрых пять килограммов. Но Ирина была исключением, ее сумка, нечто среднее между портфелем и баулом, по тяжести равнялась двум парам гантелей. Когда Ирина видела на экране телевизора стройных девиц в обтягивающих трико, с гантелями выполняющих упражнения бодибилдинга, мрачно шутила: мол, оказывается, я бесплатно забочусь о красоте фигуры. Эти мысли особенно «помогали» в дождь, грязь, снег, распутицу, когда приходилось долго топать по улице, а затем подниматься на пятый этаж в доме без лифта.

За четыре года работы участковым терапевтом Ирина трижды воспользовалась содержимым своей сумки. Третий раз — сегодня, в квартире пациентки Степановой. Впервые — на остановке автобуса, когда стоящий рядом человек схватился за сердце и упал. Второй раз обработала зеленкой порезанный палец шалунишке — внуку бабульки, к которой пришла на вызов. Муж говорил Ирине, что статистически глупо таскать бесполезные тяжести. Верно, в двух случаях из трех можно было обойтись домашней аптечкой. А в первом она просто спасла человеку жизнь.

Не обращая внимания на нежелание Степановой хоть как-то помочь, Ирина действовала молча и быстро. Наклонилась, захватив щиколотку, приподняла обваренную ногу, положила на соседний стул. Рывком задрала юбку, отстегнула подвязки, спустила чулок. По ноге растекалось красное неровное пятно, волдырей не было. Главный термический удар приняли на себя шерстяное платье и толстый хлопчатобумажный чулок.

Мария Петровна, наблюдая, как Ирина обрабатывает ожог, признала:

— Хорошие у тебя руки, не тошнит от них. А иной докторишка только дотронется, и уже хочется съеденный обед ему в карман вывалить.

— Зачем вы коллекционируете врачей? — спросила Ирина, накладывая мазь. — Думаете, недостаток общения можно компенсировать подобным образом? Если у вас нет родных, друзей или знакомых, готовых терпеть ваше общество, заменить их докторами невозможно. Или тоска по власти? Привыкли командовать, «тыкать», унижать людей и теперь на врачах отыгрываетесь. Салтычиха на пенсии. Это низко — считать зависимыми людей, которые пришли оказать вам помощь, и издеваться над ними.

— Ох, какие мы нежные! Издеваются над ними! А сами толком… Айболиты чертовы. Во! — подняла Мария Петровна вверх палец, как человек, которому неожиданно пришла интересная мысль. — Айболит кого лечил? Зверей. И вы все только в ветеринары годитесь. А насчет друзей и знакомых… Так их у меня полстраны бывшего СССР. Знаешь, кем я работала? Пусковицей.

— Кем? — невольно переспросила Ира.

— Сейчас на американский манер говорят — топ-менеджер. А мне русское нравится — пусковица. Я двадцать лет запускала предприятия легкой промышленности. Где-нибудь в Донбассе городок: десять шахт, пять химических заводов вреднючих, три магазина и тридцать распивочных. Мужики работают и водку хлещут. Женщины дома сидят, с ума сходят, за должность почтальона или уборщицы космы друг другу выдирают. Мы строим там швейную фабрику. Строители сдают объект. А дальше все я — обучить людей, наладить поставки сырья, запустить производство, дать планы, просчитать экономику, организовать соцкультбыт, ясли, сады, дом культуры, база отдыха… Сдвинуть такую махину с места — не кота кастрировать. Рабочий день по двадцать часов, несколько сот людей в подчинении. Вот это называется пусковица. Меня в министерстве на руках носили.

— Потом уронили?

— Потом всю страну уронили. И первой — легкую промышленность. Собственную. А китайско-гонконговскую очень даже подняли. Наш народ без работы сидит, зато Азия процветает. Друзей и приятелей у меня, не беспокойся, три эшелона с прицепами.

— Я не беспокоюсь. А вам, очевидно, досадно, что теперь никем не покомандуешь.

— Командование здесь ни при чем. Я, может, сама всю жизнь мечтала разумным приказам подчиняться. Только мало было командиров, за спину которых спрятаться могла. Думаешь, легко решения принимать? Нет, гораздо проще по чужой указке жить. Конечно, власть, она сладка, опьяняет. Но у нормального человека и похмелье наступает. Проснулся поутру: батюшки, чего я наворотил! А вот чего я наворотила? Не могу с приятелями общаться. Когда в стране катавасия началась, муж заболел, я ушла с работы, с ним сидела. А друзья помнят меня какой? Огонь-бабой, первой красавицей и умницей — все решит, всех разведет, безвыходных ситуаций не знает, обязательно прорвемся, победим в соцсоревновании и получим переходящее красное знамя. Пять лет не у дел — это срок. И разговаривают друзья со мной… Нет, не жалеют даже, а как бы стесняются. Мне их жалость и стеснение нужны, как тюленю велосипед. Забинтовывать будешь?

— Нет, пусть мазь впитается.

— Тогда пойду переоденусь. Мокрая вся, будто до туалета не добежала.

Чуть прихрамывая на обваренную ногу, Мария Петровна вышла из кухни. Ирина огляделась. На угловой полочке лежал фотоальбом, старинный, обложка из тисненой кожи.

«Только в начале посмотрю, — подумала Ирина, — пару снимков».

Открыла альбом. На первой странице большое фото улыбающейся Степановой в молодости. Ирина почувствовала, как снова задрожали пальцы. Такой она Степанову и помнила — весело хохочущей… И даже платье это запомнила — крепдешиновое, с летящей воздушной юбкой, с широким лаковым ремешком на тонкой талии…

3

Ира не услышала, как вернулась Степанова, подошла, заглянула через плечо:

— Хороша я была, верно?

Застигнутая врасплох, Ира покраснела от досады, крепко сжала альбом, чтобы не заметно было дрожание пальцев. Спросила о том, ради чего взяла чужую вещь:

— Здесь есть фотографии ваших родителей?

— У меня от них ни фотографии, ни вещицы ни одной не осталось. Даже фамилии. Мне ее в деревне поменяли. А зачем тебе? Наследственными болезнями интересуешься?

— Вроде того. — Ира захлопнула альбом и положила на место.

— Все их болезни — пуля в лоб.

Степанова говорила и делала бутерброды. Положила их на тарелочку, налила чай в чашку, пододвинула к Ирине. Толкнула ее в плечо, Ирина невольно плюхнулась на стул. От подобной бесцеремонности Ирина опешила, а Степанова как ни в чем не бывало велела не морочить голову и пить чай. Продолжала рассказывать:

— Родителей арестовали на последней волне в сорок девятом и скоренько расстреляли. Даже не знаю, как они умудрились меня спасти и в деревню переправить. Не помню ничего. Из всего детства воспоминаний — подбрасывают меня вверх, наверное? отец, дух захватывает, а потом ловят крепкие теплые руки. Бабка тоже толком о них ничего не знала. Только шептала мне, что отец был из больших «партейных начальников, с портфвелем на автомобиле ездил». «Запомни, — твердила мне, — отец твой Крыницин Иван Порфирьевич, а мать Крыницина Юлия Романовна».

— Их реабилитировали потом? — спросила Ирина.

«Имею право знать», — мысленно оправдала она свои вопросы.

— Потом суп с котом. Приехала в Москву, стала справки наводить. А у меня ведь никаких доказательств, что они мои родители. Метрику мне по поповской книге выписывали. За мешок картошки и бутыль самогона поп вписал в свою книгу, что, мол, крестил меня. И только имя по ней у меня настоящее. Бабушка уже умерла, друзья и знакомые родителей мне были неизвестны. Но справку о реабилитации мне все-таки дали. И предупредили, что все документы у дочери Крынициных Марии Ивановны, проживающей по такому-то адресу. Я обрадовалась — руки распахнула и полетела в объятия новоявленной сестры. И приземлилась в милиции, в камере за решеткой с обвинением в хулиганстве. Ты будешь чай в конце концов пить?

— Почему за решеткой?

— После того как родителей арестовали, квартиру сделали коммуналкой. В одной из комнат поселилась семья, которая мебель и прочие вещи присвоила. У них была дочь, моя ровесница. Когда оттепель, реабилитации начались, они заявили, что эта девочка — дочь Крынициных, они ее тайно воспитывали. И все метрики представили, и семейный архив. Берегли, сволочи, на всякий случай. Он и представился. Девочке площадь полагалась. В итоге вся квартира им стала принадлежать. Это я все потом узнала. А сначала с чистой шеей примчалась родственников обретать. Меня они, конечно, в штыки приняли. Аферисткой обзывали и вопили мерзко. Я тоже завелась — слезы вперемешку с матюками: дайте хоть на фотокарточку взглянуть, какое право имеете меня родителей лишать! Ах, ты о правах заговорила, так их тебе в милиции объяснят! Вызвали, забрали меня в кутузку. Я там так ревела, что все бандюки на мою защиту поднялись. Мне пятнадцать суток дали, в институт сообщили. Чуть не выгнали из института, комсомольская организация отстояла.

— Фантастично звучит: чтобы люди ради квартиры собственную дочь за другую выдавали…

— Самое фантастичное, что я ей потом отомстила. Она меня — в милицию, а я ее — в психушку. Много лет прошло, я уже в министерстве ведущим специалистом работала и однажды оказалась на совещании в отраслевом институте. Идем по коридору, смотрю — объявление о защите кандидатской диссертации Крынициной Марии Ивановны. Она химиком была и у нас защищалась по красителям для льна. А я недавно льнопрядильную фабрику в Белоруссии запустила. Красители эти чертовы — настоящая головная боль. Вот уж воистину — выкрасишь и выбросишь… на прилавок советскому потребителю. Словом, приглашаю я коллег: мол, давайте зайдем, послушаем. Директор — с удовольствием, как же — союз науки и производства. Мария Ивановна меня не подвела. Абсолютная шелупонь ее диссертация — в дерьмецо клею предложила добавить, чтобы запах и цвет сохранить. Я спокойно задала два-три вопроса и печально покивала в ответ на ее щенячий лепет. Но сонное царство разбудила. Академические мухи вспомнили, что жалить умеют. Тем более, что Мария Ивановна была не их родная, а со стороны, и перед нами, министерскими, им хотелось покрасоваться. Словом, утопили Марию Ивановну по самую макушку. Она и краснела, и белела, может, и газы испускала — пропали денежки на заказанный банкет. И в конце вдруг выпаливает:

«Считаю необъективным обсуждение моей работы, так как здесь имеют место предвзятые личные отношения». Все удивлены: какие личные отношения? Она на меня пальцем показывает и заявляет:

«Вот эта женщина пыталась доказать, что я — не я, а она… вернее, она — это я, а мои родители — это ее родители, то есть ее родители — это не мои родители, и вообще она квартиру у меня хотела отнять». Я плечами пожимаю, народ в изумлении, тихо обсуждают, кому психушку вызвать. И ведь увезли диссертантку, прямо в Кащенку.

— Здорового человека, между прочим.

— Ну да, хорошего, честного, бескорыстного, большого ученого.

Слушая Степанову, Ирина машинально, чтобы занять руки, отщипывала кусочки от бутерброда и отправляла в рот.

— Что ты клюешь как птичка? — скривилась Мария Петровна. — Ешь по-человечески. Икру любишь? У меня есть баночка, открыть?

— Нет! — громче, чем следовало, будто уличенная в воровстве, отказалась Ирина. — Не люблю икру!

С нелепой поспешностью она отодвинула тарелку. Глупо! Полбутерброда съела и не заметила! Оскоромилась! Ладно, не будем изображать брезгливость. Тем более, что пить хочется. Ирина отхлебнула чай из чашки.

Мария Петровна ободрительно кивнула:

— Ты, значит, жалостливая?

— Вовсе не жалостливая. Но я считаю, что человек должен нести наказание за свой поступок, а не получать божью кару. Если карманник украл кошелек, его надо судить. А кирпич, упавший ему на голову, — не кара, а случайность. Даже собаку наказывают за проступок сразу — больно и основательно. И она знает: так делать нельзя, будет плохо.

— Но мы-то люди, не животные. У нас, кроме рефлексов, сознание имеется.

— Некоторым как раз здоровых рефлексов и не хватает.

— Не скажи. Мой муж был удивительным человеком. Сильным, щедрым, очень теплым в общении. Люди просто пьянели рядом с ним, и казалось, ты — лампочка, а он — батарея, будет он, и ты будешь гореть вечно. А потом — бац, инсульт, темное пятно в голове размером с куриное яйцо. Врачи говорили: еще полмиллиметра — и было бы несовместимо с жизнью. Но только то, что с ним стало, тоже было мало совместимо с жизнью. Одни рефлексы: ел, спал, под себя ходил и целыми днями орал: «Хочу бабу, дайте мне немедленно бабу!» Представляешь? — А такой был умница! И чтоб по бабам таскаться, в жизни не было. Я сиделку не могла к нему нанять. Пробовала. Придут, хихикают, как с дурачком с ним разговаривают, увертываются, когда он здоровой рукой под юбку к ним норовит залезть. Не могла этого видеть. Сама ухаживала. В Библии сказано о смерти тихой и непостыдной. По-моему, такой не бывает. Любая смерть — отвратительный и гнусный акт. Ты видела, как люди умирают? Смерть видела?

— Видела.

— Тихую и непостыдную?

— Благодаря медицине сейчас любая смерть тихая, в страшных агониях никто не мучается. А непостыдная… Вы о муже сокрушаетесь. Но те люди, что от рождения слабы умом, телом, калеки, инвалиды, — выходит, у них и жизнь постыдная?

— Ты меня милосердию не учи. Милосердным можно быть по отношению к другим, а не к себе. Вот скажи, когда они умирали, не было у них чувства сокрушительного унижения? Беспомощность, распад, гниение, мучения бессмысленные, потому что сделать ничего не можешь, — все это ужасно и, стало быть, унизительно. Сама по себе смерть, уход в небытие не страшны, а вот постыдство беспомощности — каково его переживать на финише? Мне однажды воспоминания медсестры-фронтовички попались в руки. Она пишет, это только в кино показывают смерть благородную и возвышенную. А у нее на руках солдаты умирали с воплями и проклятиями. Они кричали, что жить хотят, выли, кусались и проклинали весь белый свет. Думаешь, они в этот момент думали о солнышке восходящем, о девушке, которая другому достанется, о полях некошеных и далях лесных, о Родине, о Сталине? Черта с два! Они бесились оттого, что проиграли, а побежденный всегда унижен.

— В соревновании с жизнью еще никто не вышел победителем.

— Правильнее сказать, в соревновании со смертью.

Мария Петровна встала, подошла к холодильнику, достала баночку черной икры. Открывая ее консервным ножом, думала о том, что икру фасуют по три ложки, а стоит как золотой песок. Скоро по икринкам продавать будут, измельчала жизнь. Мария Петровна вернулась за стол, сделала бутерброд и положила на Ирину тарелку.

— Ешь! Людей, которые не любят икру, не бывает. И в смерть, я тебе доложу, никто не верит. Ты веришь?

— Я ее видела, — ответила Ира.

Несмотря на похоронные разговоры, у Иры пробудился аппетит. В животе противно заскулила голодная судорога. Семь вечера, пообедать не успела, утром выпила чашку кофе — весь рацион. Черная икра пахла всеми деликатесами, вместе взятыми.

— Экая ты упрямая, девушка! — Степанова перегнулась через стол, насильно вложила в руку Ирине, бутерброд, взяла ее за руку и ткнула бутербродом в губы. — Ешь, тебе говорят!

Ирине невольно пришлось облизать вымазанные икрой губы. Уступив собственному сосущему голоду и натиску Степановой, — откусила. Она жевала, а Степанова рассуждала о смерти. Чувствовалось, тема ее крайне волнует.

— Ну и что, если ты смерть видела? Я медведя в цирке на самокате видела, это не значит, что он по лесу на велосипеде раскатывает. Человек в свою смерть не верит. Невозможно представить, что помрешь в какой-то день, в среду, например, а наступит четверг, солнце взойдет, гимн по радио сыграют, народ потянется на кухню чай пить и кашу лопать. А тебя не будет, у тебя вместо четверга — ничто. Это непредставляемо для человека.

— Почему же? — спросила Ира с набитым ртом. Ругала себя, но жевала. Было очень вкусно.

— Ты радиоволны представляешь?

— В целом.

— А конкретнее?

— Это поток… как их… частиц. Ну, в общем… с трудом представляю, — призналась Ирина.

— Вот именно! Мы с ними каждый день дело имеем, а вообразить не можем. Что уж говорить о смерти, если с того света никто не возвращался. Хотя, конечно, дурью маяться охотников много. У меня соседка спиритка, столы крутит, с духами общается. Недавно приходит, говорит: «Муж просил передать, что без бананов скучает». Как тебе это нравится?

— Вы, конечно, пригрозили засунуть бананы в уши спиритам?

— И в уши тоже. Чай подогреть?

— Если вас не затруднит.

Ирина самостоятельно сделала себе второй бутерброд с икрой, потом принялась за уполовиненный с бужениной, за ним пришла очередь бутерброда с сыром и шоколадной конфеты. Как отомстить за угощение, Ирина придумала. Потягивала чай и спрашивала:

— Мария Петровна, откуда такой повышенный интерес к смерти? У вас роковой недуг?

— У меня? Ты что, с ума сошла!

Но по тому, как испуганно забегали у нее глаза, Ирина безошибочно поняла: вот она, болевая точка. Сейчас старушка расколется и пустит слезу над своим диагнозом. А ей не дадим мы скорого облегчения и с утешениями торопиться не будем. Помучайся, хлебосольная тиранка!

— Благодарю за угощение! — Ира вытерла пальцы салфеткой. — Оно пришлось как нельзя кстати. — Достала из сумки кошелек, вытащила несколько купюр, положила их на стол. — Примите плату. Надеюсь, достаточно? Это по ресторанным расценкам.

— Мне… плату? — опешила Мария Петровна. — За кусок хлеба в моем доме?

— А также за икру, сыр, буженину, две чашки чая и шоколадную конфету «Каракум». — Ирина показала на пустой фантик. — Тут с чаевыми, — двинула стопку денег к Степановой.

— Давно со мной такого не бывало! Девочка, ты где научилась людям в душу плевать? Как тебя мама воспитала?

— Вот кого бы я сейчас не желала обсуждать, так это мою маму! Давайте вернемся к проблемам вашего здоровья. Какие жалобы?

Мария Петровна не успела ответить, зазвонил телефон. Она сняла трубку. На протяжении всего разговора не сводила с Ирины возмущенного взгляда. Но речь ее находилась в большом противоречии с этим взглядом, и возмущение постепенно таяло.

— Алло! Толик? Здравствуй, мой мальчик! Соскучился? — ворковала Мария Петровна. — Конечно, я тоже скучала. Нет, сегодня не могу. Дурашка, не надо ревновать. Когда? Может быть, завтра. Билеты в театр? Ладно, купи. Нет, не одна. Почему сразу мужчина! Молодая симпатичная женщина. Ах ты, льстец! Правду говоришь? Да верю, верю. Что делаем? Занимаемся делами. Я тебе не скажу. Маленький женский секрет. У меня всегда есть секреты? Загадка? Я загадка? Хорошо, котенок, поотгадывай на досуге. Нет, сегодня больше не звони, можешь завтра вечером позвонить. Я тебя тоже целую.

Мария Петровна положила трубку, показала на телефонный аппарат и сообщила:

— Я не сразу заметила, что размерчик изменился.

— Какой размерчик?

— Контингент! — довольно хохотнула Степанова.

Ирина по-прежнему ничего не понимала.

— Мною стали интересоваться молодые мужчины. Знаешь, сколько Толику лет? Двадцать семь!

Ее хвастовство било мимо цели. Ирина не прятала своих чувств — лицом выражала откровенную брезгливость. А досаду — слишком быстро Степанова забыла выпад с платой за хлебосольство и сумела нанести новый удар — Ирине удалось скрыть.

— Что мы носик-то сморщили? — отреагировала Мария Петровна. — У тебя мужа увела женщина зрелая и в расцвете сил?

— Никто у меня мужа не уводил. И вообще я не собираюсь вести с вами посторонние разговоры. Готова обсуждать только проблемы, связанные с вашим здоровьем…

— Ты второй час беседуешь со мной на посторонние темы, — справедливо напомнила Степанова. — Значит, зацепило за живое. Слушай умную тетю, пока тетя жива.

— Мне неинтересно…

— Врешь! Очень интересно! Да и мне с тобой тоже. Есть в тебе такое, что меня задевает. Наверное, твоя клеточность.

— Одноклеточность? — переспросила Ира.

— Почему «одно»? Побольше — десятиклеточность. И в каждой клеточке — порядок, чистота, закон и правила. Это хорошо, это плохо, правильно — неправильно, наши — ваши, красные — белые, задница — …передница.

— Полагаете, я — ходячий набор штампов?

— Или хочешь казаться ботанической особью. Но злость праведную не скрыть. Чего ты нервничаешь? Не стану я тебя в туалете запирать и книжки твои воровать. И твоими рубликами, — Степанова презрительно ткнула пальцем в деньги, лежащие на столе, — меня слабо шокировать. О чем мы говорили? О женщинах бальзаковского возраста. Тебе вместе со всем прогрессивным человечеством противно, что они молодых любовников заводят.

— Мне это безразлично.

— Неправда. Сама рефлексы восхваляла. Как должна реагировать молодая здоровая самка, если самцов-производителей уводят из стаи? Правильно — показать клыки и грозно зарычать. Переводя на цивилизованный язык, обозвать подобные отношения пошлыми и безнравственными. Причем если старый кобель окрутит молоденькую собачонку, общество поохает-поахает, но примет их. Опять рефлексы — самочка понести может, род продолжить, значит, все в ажуре. Между тем связи молодых людей с матронами тоже не редкость, но их в секрете, как правило, держат. Общественному мнению иногда кость подкинут — напишут о браках известных актрис или певиц преклонного возраста с юными дарованиями. Общество кость обмусоливает и желчью исходит. Но обрати внимание, как эти актриски преображаются, буквально светятся зрелой красотой, и талант их будто новое дыхание обретает, и глаз от них не отвести.

— Возрастная климактерическая гиперсексуальность, в народе называемая бешенством матки.

— В народе! — отмахнулась Мария Петровна. — Знаешь, как в народе дрын, которым груши околачивают, называют? То-то же! Вот вспомни, когда тебе было лет семнадцать-восемнадцать, не липли к тебе старые сорокалетние перечники?

Липли, и неоднократно, могла бы согласиться Ирина, но сочла за лучшее промолчать.

— Это категория мужиков, которые девушек после двадцати считают отжившим свое бракованным материалом. Козлы! Но как я удивилась, когда после сорока-сорока пяти стали вокруг меня малолетки возникать и кружить. Я-то по наивности думала, младшему товарищу требуется совет опытного наставника. Как же, совет! Им любовь-морковь подавай, и все по-серьезному. Вот проживешь еще десяток лет, сама увидишь.

— Сомневаюсь.

— Правильно сомневаешься. Если в клушу превратишься, все заботы которой блины на соде или на дрожжах делать, никто на тебя не посмотрит. А сохранится огонь, малышня на него тучей полетит. Знаешь, сколько у Пушкина было любовниц старше его на двадцать и больше лет?

— Это у нас национальная забава: чуть что, Пушкиным прикрываться.

— У меня муж был доктором филологических наук, я тебе со знанием источников говорю.

— А я вам «со знанием» могу рассказать об эдиповом комплексе, который Фрейд сформулировал. Если вас интересуют молодые люди с отклонениями психики, которые маму в детстве недолюбили, могу лишь соболезнование выразить. Биологией не интересуетесь? Нет? Так я вам сообщу, что шимпанзе целуются как люди. Половой акт совершают лицом друг к другу, что редко в животном мире. Вам ничего не напоминает?

— Это я шимпанзе? Сама ты макака!

— Состоялся милый обмен любезностями.

— Да разве я только о себе? Хочешь, расскажу о своей подружке француженке? Мария Луиза, попросту Марлиз, бизнесменша, хваткая, умная, образованная тетка, старше меня на десять лет.

— Выслушаю, если позволите измерить вам давление.

— Черт с тобой, меряй.

Ирина достала манометр, закрепила манжетку на плече Степановой, стала нагнетать грушей воздух.

— Марлиз знаешь как я расшифровываю? Марксизм-лесбеизм. Нет, у нее с половой ориентацией все в порядке. Но Марлиз — активистка французского феминистского движения. Нормально?

— Да, давление нормальное.

Ирина вытащила фонендоскоп из ушей, сняла манжетку.

— Оно у меня всегда нормальное. Те олухи царя небесного не знали, что написать, и тиснули традиционное — нестабильная стенокардия. А у меня вместо сердца пламенный мотор.

— Разденьтесь, пожалуйста, до пояса!

4

Марии Петровне так не терпелось поведать о своей заграничной подруге, что сопротивляться она не стала, сняла блузку и бюстгальтер. Тело ее, как и ожидала Ирина, было не старчески дряблым, а крепко налитым. Груди отвисли, но не болтались спущенными шариками. Однако при близком рассмотрении молочные железы Марии Петровны Степановой выглядели неэстетично. Человека далекого от медицины могли бы шокировать. Обе железы были исполосованы множественными рубцами, хотя старыми и бледными, но заметно кривыми и уродливыми.

«Сколько же ей опухолей удалили? — мысленно поразилась Ирина. — Гроздьями росли? А в карточке ни слова».

Зайдя Степановой за спину, Ирина слушала легкие. На приказы: дышите глубже, не дышите — Мария Петровна внимания не обращала, рассказывала:

— Марлиз недавно приезжала, и состоялся у нас с ней презабавный разговор. «Мари, — говорит она, — посмотри, что происходит с женщинами после сорока пяти». — «Что с ними происходит? — отвечаю. — Вкалывают как шахтные лошади — все по тому же кругу ходят и лямку тянут». — «Не скажи, — возражает она. — У нас в среднем классе, у буржуа, четкие тенденции прослеживаются. Во-первых, очень много женщин находят утешение в алкоголе. Пьют тайно или явно, тихо или со скандалами, но регулярно. У процентов десяти второе истовое материнство — внуками занимаются. Еще у десяти на уме только бизнес, эти получают удовольствие от делания денег. Остальные варианты: светская жизнь, тряпки, путешествия или, напротив, домашняя рутина — сериалы, лишний вес, сплетни. Некоторые находят утешение в интимной связи с молодыми садовниками, шоферами и прочей обслугой». — «Марлиз, — спрашиваю, — а ты сама-то как решаешь проблемы переходного возраста?» Она рассказала, я со стула свалилась.

Ирина развернула пациентку лицом к себе и стала слушать сердце. Болтовня Степановой мешала, отвлекала.

— Марлиз, до того как овдоветь, была исключительно примерной женой, матерью и бабушкой. Бизнес, семья, общественная деятельность — все с высшим знаком качества, аккуратно, четко и упорядоченно. И вот теперь эта Марлиз рассказывает мне, что, отчаявшись найти идеального спутника жизни, она составила его портрет из пяти любовников. Представляешь? Из пяти! Один — яйцеголовый, интеллектуал, у него не голова, а академия наук. Другой прекрасно умеет обращаться со внуками, и они его обожают, почитают как дедушку и вместе проводят уик-энды. Третий — постельных дел мастер. Четвертый — финансовый гений и партнер по бизнесу. А с пятым она танцует.

— Что делает? — переспросила Ирина, хотя должна была озаботиться сердечными тонами пациентки.

— Танцует. Увлеклась на старости лет бальными танцами. И этот пятый, таксист, между прочим, кружит ей голову раз в неделю в каком-то клубе. Как тебе наборчик?

— Мне нужно послушать ваше сердце в положении лежа. Пойдемте в комнату.

И так же, как Степанова час назад, не дожидаясь возражений, Ирина вышла из кухни и направилась в гостиную. Там показала рукой на диван:

«Ложитесь!» Степанова покорно легла. И продолжала допытываться, как нравится Ирине вакханалия старой французской феминистки.

— Помолчите! Три минуты помолчите! — потребовала Ирина, приставляя фонендоскоп к груди Марии Петровны.

Сердце у пациентки действительно было здоровым, стучало на зависть.

— О чем вы говорили? — деловым тоном поинтересовалась Ирина, подошла к столу и принялась писать в карточке.

— Ведь это еще умудриться надо шито-крыто все обставить. — Степанова одевалась. — Ай да Марлиз! Была у женщины в душе пустыня, а она вырастила на ней цветущий сад, наполнила жизнью каждый день своего существования.

— Враньем она их наполнила, — заметила Ирина, продолжая писать.

— Почему?

— Потому что врет всем — своим любовникам пятикратно. Детям и внукам врет, а знай они правду, перестали бы ее уважать. Себя обманывает, закрывает глаза на то, что ведет себя как попрошайка, у которого нет денег на обед, и он под благовидными предлогами по знакомым шатается, подкармливается. Все это у нормального человека вызывает брезгливость. Потому и надо прятать, скрываться, врать и барахтаться в болоте лжи.

— В тебе говорит возрастная зависть.

— Какая зависть? К кому? К вам, свихнувшимся на сексе старушкам, которые в нем допинг ищут, крови молодой? К вашим любовникам? Да они в лучшем случае используют вас. В худшем — представляют собой генетически негодный материал. Забирайте их себе, общество только спасибо скажет. Медаль выдаст, как санитарам леса, за то, что уводите из оборота бракованных особей. Вот такая биология, Мария Петровна. Не пытайтесь втянуть меня в дискуссию, предмет ее мне совершенно неинтересен. Как и ваш моральный облик, давно испорченный. Ставим точку и возвращаемся к проблемам вашего здоровья.

— Опять хамишь? Моралистка, значит? Это от незрелости и дамской глупости. Скулы от тоски не сводит? Чему поклоняешься: десяти заповедям, моральному кодексу строителя коммунизма или цитатнику Мао? И все-таки ты мне нравишься. Опыта чувств у тебя, конечно, нет. Парниковое создание с зачатками мыслишек.

— Не могу ответить вам взаимностью. Вы мне решительно не нравитесь как личность.

— И не надо. Я привыкла к тому, что люди меня с первой встречи воспринимают в штыки. Зато потом привязываются и любят неземной любовью.

— Слышала о ней от своих коллег.

— Давай, давай, иронизируй.

— Ну что вы! У меня с юмором плохо, это у вас замечательно! Только вам в голову могла прийти оригинальная идея вместо мочи сдать в лабораторию яблочный сок.

— Распознали-таки? И на том спасибо! Анализаторы хреновы! А тебе не надоело строить из себя железную леди? Заржаветь не боишься? Кроме железа есть еще и другие металлы, более благородные. Алюминий, например, уж не говорю о золоте.

— Золотая, конечно, вы сами.

— Точно, высшей пробы штучный товар. Во-первых, у меня голова варит: ни в школе, ни в институте никто быстрее меня задачки не решал, знания впитываю, как новая губка мыльную воду. Во-вторых, у меня отсутствует инерция мышления, и чужую волю, заповеди, правила и всякую прочую дребедень пропускаю через сито интуиции и понимания ситуации. В-третьих, я живу сердцем и чувствами, а они у меня высокоразвитые.

— И все же очевидно, что основное ваше качество — скромность. Как говорится, никто не похвалит, если сам…

— Скромность только девушек на выданье украшает. Но согласна! Согласна, я с тобой разболталась и все время почему-то выпячиваю свои сокрушительные достоинства. Такое впечатление, что хочу тебе понравиться. На кой черт ты мне нужна?

— Действительно, на кой?

Мария Петровна не успела ответить, зазвонил телефон. Она сняла трубку, несколько секунд слушала, потом протянула трубку Ирине:

— Тебя.

— Спасибо! Алло! Здравствуйте, Евгений Владимирович! Да, это я отменила диагноз доктора Стромынской! Да, это я направила больного в стационар! Да, это больной не моего участка! — Ирина все повышала и повышала голос. — Потому что человек с двухсторонним воспалением легких неделю приходил в поликлинику и сдавал анализы. Он уже еле ползал. Не мое дело? Рентген? Качество наших рентгеновских снимков ниже всякой критики! И это не мое дело? Я лечу своих больных. Не кричите на меня! Разбирайтесь!

Ирина бросила трубку на рычаг, закусила губу, уставилась в потолок, как человек, желающий успокоиться.

— Втык от начальства получила? — спросила Мария Петровна. — Стромынская — это та, что по шпаргалкам людей лечит?

— Она поставила диагноз — аппендицит и дала направление в хирургию. Там бы никому в голову не пришло проверять легкие, потому что мы исключили пневмонию, потому что лейкоцитов в крови тьма и потому что больной крайне плох. Его бы экстренно прооперировали, он бы умер прямо на операционном столе, в лучшем случае через день…

— Выходит, ты права? Тогда почему главный бесится?

— Права я или нет, пока неизвестно. Больной в реанимации. А Евгений Владимирович, наш главный врач, думаю, устроил разнос нам обеим. Его методика — стрелять по площадям и обкладывать соломкой себя до самых ушей.

Ирина задумалась, вспоминая недавние события. После приема в кабинете, как обычно, спустилась к диспетчеру, чтобы переписать сегодняшние вызовы. Один был не с ее, Ирининого, участка, а с участка Стромынской, но Ирина не возразила. Она чувствовала себя обязанной Стромынской, которая (вместо Ирины) побывала у Степановой и потратила в большом количестве нервные клетки. Пришлось ехать три остановки в противоположную от своего участка сторону, искать дом. И оказалось, что диспетчер перепутала. Стромынская уже побывала у дедушки, поставила диагноз — воспаление аппендикса и дала направление в больницу. Родные дедушки ждали медицинскую перевозку. Ирина могла развернуться и уйти, но что-то ее остановило. «Раз уж пришла, — сказала она родным, — давайте осмотрю вашего дедушку». Выслушав его легкие, Ирина попросила телефон. Стромынская вела прием во второй половине дня. На слова Ирины «у него булькает и хлюпает со страшной силой» Стромынская решительно ответила, что у деда булькает и хлюпает последние двадцать лет. Именно столько лет Стромынская проработала на своем участке.

Это была ситуация пятьдесят на пятьдесят. Стромынская могла быть права, потому что у пожилых людей все симптомы расплывчаты. Сама Ирина однажды наставляла молоденькую практикантку перед тем, как та оправилась на вызовы:

«У бабульки дом семь, квартира сорок три, правая верхняя доля легкого хлюпает давно, пневмонию не ставь. Бабуля пятьдесят лет курит как паровоз».

В человеческих легких нет нервных окончаний, поэтому при воспалении болей не наблюдается. Прикорневую пневмонию услышать в фонендоскоп практически невозможно, и на рентгеновских снимках ее может быть не видно. Диагноз участковый врач (например, Ирина) ставит по косвенным признакам. С утра человек бодр и активен, идет на работу, вечером приползает еле живой, субфебрильная температура тела, явления интоксикации, главным из которых для человека становится крайнее бессилие. Но это относительно молодые люди! У стариков, еще раз напомнила себе Ирина, картина смазана.

Если бы Ирина следовала корпоративной солидарности, она бы оставила диагноз Стромынской, деда увезли бы в хирургию, ответственность пала бы на врачей больницы. Ирина поступила как недружественный коллега. Пусть на пятьдесят процентов, но она была уверена — у деда острая двухсторонняя пневмония, отдает в живот, поэтому смахивает на аппендицит. Пришлось ругаться со службой госпитализации, переписывать направление в больницу. Стромынская побежала к главврачу жаловаться…

Мария Петровна наблюдала, как докторша напряженно о чем-то думает, и была совершенно уверена, что Ирина… как там ее… Николаевна размышляет неправильно. Ищет себе оправдания, аргументы для разбора полетов. А следует анализировать свои предыдущие действия, потому что ошибка может быть в прошлом, а не в будущем. Марии Петровне нередко случалось трепетать в ожидании событий, которые должны были показать ее правоту или провал. И она не сразу, но научилась скрупулезно, критично и трезво, с позиции противника анализировать ход рассуждений, предшествовавший решению.

— Можно я от вас позвоню? — спросила доктор.

— Звони.

Ирина достала записную книжку, отыскала нужный номер, набрала:

— Будьте любезны доктора Хвостова. Его коллега… Саша? Привет, это Ира Кузмич. Нормально, да тысячу лет не виделись. Обязательно. Саша, у меня к тебе просьба. В вашу реанимацию сегодня поступил больной Краско Игорь Сергеевич. Ты бы не мог узнать, как он там, и перезвонить мне? Какой еще любовник, дядечке семьдесят три года. Сашка, перестань балагурить! Охальник! Сашка, ты неисправим! Ценю! Конечно, ценю твое трепетное ко мне отношение. Сашка, не заговаривайся! Болтун! Таких вещей замужним женщинам не говорят! — Ирина кокетливо рассмеялась. — Саша, ну серьезно! Пусть к Краско хирурга пригласят, ему воспаление аппендикса ставили. Проследишь? Спасибо. Нет, именно целомудренным «спасибо» только и отделаюсь. Не из дома. Запиши номер и перезвони.

Продиктовав номер и положив трубку, Ирина повернулась к Степановой и встретила насмешливо-презрительный взгляд.

«Финтифлюшка! — обозвала ее мысленно Мария Петровна. — В хороших руках, может быть, из этой фифы и вышел бы достойный работник. Только хорошие руки давно поотрубали. Смазливая пустышка!»

— Не такая уж ты монашка и скромница, какой хочешь казаться. «Саша, перестань, ты неисправим», — передразнила Степанова, — ха-ха-ха, хи-хи-хи! Жеманница и сердцеедка первой статьи. Твоему мужу, — Мария Петровна кивнула на обручальное кольцо, — следует регулярно осматривать голову.

— Зачем? — удивилась Ира.

— Рога вовремя спиливать.

— Да как вы смеете! — в сердцах воскликнула Ирина. — Что вы себе позволяете?

Вспышка Ирининого гнева нисколько не тронула Степанову. Напротив, повеселила. Мария Петровна довольно рассмеялась:

— Задела за живое? Маску сорвала? А нечего было передо мной гимназистку-отличницу корчить! Знаю я таких, как ты. С виду правильные да порядочные, а на поверку шлюхи да развратницы.

— Кто? Я развратница?

Ирина посмотрела на свои руки. Они не тряслись, хотя должны были ходуном ходить, потому что переживаемые злость, волнение, ненависть достигли крайней точки. Ирина была честной и верной женой. Но у нее иногда, в глубине душе, вдруг появлялось желание ответить взаимностью на внимание, которое к ней проявляли посторонние мужчины. Эта «глубина души» находилась в таких дальних закромах, что и волноваться не стоило, а тем более винить себя или напрягаться в борениях с желаниями.

Любой человек может иметь маленький тайный порок. Например, испытывать странное желание стянуть шоколадку в супермаркете. И при этом он никогда не унизится до воровства. Но если человека, пусть случайно, обзовут воришкой, степень оскорбленности будет гораздо выше, чем если бы обвинили его в явных, наружных грехах. Все это Ирина прекрасно знала. Но одно дело теории, а другое — борьба с ними на практике. В словах Степановой был миллиграмм правды на тонну вымысла. Но именно этот миллиграмм привел Ирину в состояние, близкое к бешенству.

«Все! — подумала Ирина. — Терпение кончилось! Не дам этой гадине размазать меня по стенке. Прикончу! Она давно заслужила! Сама напросилась!»

Ира подошла вплотную к Степановой. Едва не касаясь друг друга, они стояли в центре комнаты. Мария Петровна поставила руки в боки, ухмылялась, подначивала: мол, давай, сопливая девочка, попробуй меня укусить. За секунду до того, как заговорить, Ирина подумала, что у нее изо рта могут вылетать брызги. Очень хорошо! Старуха заслуживает быть оплеванной с ног до головы.

— Вы, Мария Петровна Степанова, меня глубоко оскорбили. Оставлять подобные выпады без ответа не считаю допустимым.

— Валяй, оправдывайся!

— Вы очень заблуждаетесь, считая себя выдающимся человеком, которому позволено издеваться над людьми. На самом деле вы — патологическая личность с измененным сознанием, с давно и полностью разъеденной моралью. Попросту говоря, вздорная старуха с мерзким характером.

— Сейчас расплачусь от огорчения! Издевательскую реплику Ирина пропустила мимо ушей, продолжила:

— Вы беситесь, потому что жизнь отодвинула вас в сторону. Потому что вас никто не любит и никому вы не нужны. Это совершенно справедливо и заслуженно. Подлых развратных особ, которые бросают своих детей, язык не поворачивается назвать их женщинами, у нас не сажают в тюрьму. И напрасно! Вот если она задушит младенца в колыбели, тогда ее покарают. Что, подмывало дочь новорожденную придушить? Тюрьмы испугалась?

Мария Петровна резко побледнела:

— Ты на что намекаешь?

— На обстоятельства жизни одной выдающейся пусковицы.

— Откуда ты знаешь?

— От верблюда!

— Я этому верблюду лишний горб сделаю! Кто тебе сказал?

— Что сказал? Бездетная пациентка Степанова, вы никак разнервничались?

— Ирина Николаевна… О господи! Как твоя девичья фамилия?

— Не ваше дело! — Ира сделала шаг назад.

— Григорьева? Ты Григорьева?

— Это вас не касается!

Ирина еще отступила. Она уже жалела, что поддалась порыву, завела этот разговор.

— Ты Ира Григорьева?.. Моя… дочь?

— Ошибаетесь. У вас не было детей.

Мария Петровна дернула руками, точно хотела обнять Ирину, и безвольно уронила. Доковыляла до кресла и рухнула в него. Выглядела она крайне плохо — враз постарела лет на двадцать. В кресле сидела задыхающаяся девяностолетняя старуха.

5

Злость Ирины не улетучилась, бешенство не рассосалось, но ноги понесли к старухе. Ноги врача, привыкшего оказывать помощь страждущим, не слушались сознания, хотя и оно принадлежало тому же врачу.

Ирина взяла Степанову за руку, чтобы посчитать пульс. На секундную стрелку часов смотреть не понадобилось — пульс был крайне частым, сердце билось как у кролика.

«Капли или укол? — размышляла Ирина, возвращаясь к столу и роясь в своей сумке. — Капли, пожалуй, слабоваты будут». Она достала бутылочку со спиртом, намочила ватный тампон, протерла руки. Вытащила из бумажной упаковки одноразовый шприц, разбила ампулу, набрала лекарство. Еще один тампон смочила спиртом, подошла к Степановой, задрала юбку, протерла бедро, сделала инъекцию. Лучше бы, конечно, в ягодицу. В бедро гораздо больней, но ворочать Степанову не хотелось, да она и не пикнула.

И Мария Петровна, и Ирина переживали странное раздвоение личности, точнее — раздвоение тела и сознания. Ирина действовала как врач-робот, профессионально, не испытывая сострадания к своей так называемой матери. Мария Петровна смотрела на дочь как на спустившегося с небес долгожданного ангела, но заговорила по привычке язвительно:

— Если думаешь, что я сейчас разрыдаюсь и стану описывать, как страдала без тебя все эти тридцать лет, то ты ошибаешься.

— А если ты, в свою очередь, надеешься, что я горевала без мамочки, то тоже ошибаешься. Я вообще не собиралась знакомиться с тобой. Угораздило тебя перейти в эту поликлинику и жить на моем участке! Никто не хочет больше подменяться, идти к тебе по вызову — ты всех достала.

— Мексиканский сериал: мать и дочь встречаются после долгой разлуки. Господи, тебе через три недели исполнится тридцать!

— Чуть больше, чем тебе по медицинской карточке.

— Это я в одну фирму собиралась устраиваться. У них знаешь как, только молодые да резвые нужны.

— Зря очковтирательством занималась? Не взяли?

— Почему? Взяли, но потом об этом. Расскажи, как ты жила…

То ли укол начал действовать, то ли Мария Петровна сама справилась с громадным стрессом, но ее сознание возвращалось в тело.

— Как ты жила после двенадцати лет? — повторила она.

— Почему именно после двенадцати? — пожала плечами Ирина. — Грудничковый период или начальная школа тебя не интересует? Ничего я рассказывать не буду! И вообще мыльной оперы не получится!

— Ты моя дочь…

— Только в биологическом смысле! За давностью лет сей факт принимать во внимание смысла нет. Я сейчас ухожу. Станет плохо… Да что тебя учить! Тебе «скорую» вызвать не привыкать.

Мария Петровна медленно встала, держась за подлокотники кресла, не опуская их, стала двигать кресло. Загородила дверь и снова уселась.

— Ты никуда не уйдешь, пока мы не поговорим!

Путь к выходу был для Ирины отрезан. Не драться же с матерью! Ирина поймала себя на том, что мысленно называет Степанову мамой. Только бы вслух не вырвалось! Когда это началось? С первых минут общения, с чаепития? Не важно! Главное — не оговориться! Не сболтнуть лишнего! Не показать, что рада ее поступку — баррикадированию двери. Теперь есть повод задержаться и высказать все, что накипело за многие годы. Возможно, и выслушать…

— Ирочка! Я очень тебя прошу поговорить со мной и…

— Как ты не понимаешь? Мы друг для друга давно умерли, еще в роддоме. Я родилась — ты умерла. Ты родила — я умерла. Только так! Мне это в детстве здорово помогало.

— А мне ничего не помогало. Только сумасшедшая работа.

— Не ври!

— Перед тобой — как перед Богом!

— Ясно! Придумала себе сказочку оправдательную, легенду, и свято веришь в нее. Я уже сталкивалась с подобным. У меня на участке жил артист народный. С женой обращался хуже, чем с половой тряпкой, ни в грош ее не ставил, открыто изменял, насмехался жестоко. И что произошло после его смерти? Вдова резко похорошела, делом жизни видит возвеличение памяти великого артиста. Книгу воспоминаний выпустила. Я читала про их большую любовь от первой встречи до последнего вздоха и диву давалась — так врать можно, только искренне заблуждаясь.

— Знаю, о ком говоришь. Лида из соседнего подъезда? Конечно, у ее мужа был прескверный характер. Плаксивый тиран и большой талант. Лида со мной делилась. Книга ее действительно розовые сопли. Не написала, как муж рыдал у нее на груди, корчился от любой малюсенькой неудачи, косого взгляда, невосторженной рецензии на фильм или спектакль. Он был очень слабым человеком. Лиде приходилось кормить его с ложечки и вытирать задницу. Но такой была ее любовь. Чужая любовь — потемки, как и душа. Судить чужую любовь нельзя.

— Никого я не сужу! И с тобой пациентов своих обсуждать не собираюсь!

В памяти Ирины великий артист остался человеком, больше всего любившим говорить на две темы — его талант и его болезни. Ирина обязана была выслушивать артиста по долгу службы. Но каково под гнетом эгоцентризма домочадцам и друзьям? Вдова артиста заработала и выстрадала счастливую благостную старость. А получилось, будто Ирина осуждает самоотверженную женщину.

Любое слово, произнесенное в разговоре с матерью, обретало другой смысл. Ирина вообще не собиралась вести с ней разговоров! И признаваться в родстве! И сидеть тут битых два часа! Проведенная над собой подготовительная работа пошла насмарку. Очевидно, что имелся другой интерес, давний, стойкий и болезненный, который никакие репетиции и самовнушения побороть не могли.

— Да, мы не о том… — потерла виски Мария Петровна. — Вот ты сказала, будто я легенду придумала себе в оправдание… Нет! Объяснение — да, имеется. Но оправдания? Тысячу раз нет!

— Ты могла тысячу раз «нет» превратить в «да», все исправить. Отец тебя любил, он больше не женился. Бабушка тоже простила бы.

— Бабушка… Свекровь Маргарита Ильинична… Господи, как я ее ненавидела! Тридцать лет прошло, а ни капельки ненависти не убавилось. Она жива?

— Умерла шесть лет назад.

— Чтоб ее на том свете черти изжарили!

— Замолчи! — воскликнула Ирина. — Не смей! Ты знаешь, кем для меня была бабушка? Настоящей матерью!

— Знаю. Извини. Когда тебе исполнилось пять лет, я до ручки дошла. Все эти пять лет Коля, твой отец, ко мне в общежитие приезжал. Тайком от матери, на случку раз в неделю. Все, говорю, Коля, не могу больше подглядывать за Ирочкой на улице, караулить ее во дворе. Давай снова поженимся. Что угодно придумаем. Будто я не умерла, а долго-долго лежала в больнице, или в тюрьме сидела, или я вовсе другая женщина и стану мачехой.

— Но он не согласился? — насмешливо, с вызовом спросила Ирина.

— Согласился. А на следующее свидание пришел уже со своей мамой. И у них был план. Коле, твоему отцу, позволено со мной встречаться. Он перед мамой покаялся, что состоит в связи с бывшей женой, мама его простила. А мне было позволено открыто стать его любовницей — для здоровья полезно. Но о дочери и речи идти не могло, ни в каком качестве и никогда. Ты счастлива в семье и хранишь в памяти светлую сказочку об умершей маме, никто другой тебе не нужен, иначе будет только вред. Если же я проявлю строптивость, на меня подадут в суд на лишение материнских прав. И ты все узнаешь. И для тебя это будет страшным ударом. И дочь я все равно никогда не получу…

— Не верю ни одному твоему слову! — перебила Ирина. — От меня никогда не скрывали, что мать моя — низкая, безнравственная женщина и бросила меня еще в роддоме. Мне было два года, а на вопрос «Где твоя мама?» я уже отвечала: «Мама очень плохая, она меня не любит, она нас бросила. Я бабушкина дочка».

— Бабушкина… Им никто не был нужен. Коля и его мать любили только друг друга. Всю жизнь и самозабвенно. Не хватало только ребеночка. Но родить она не могла, до кровосмешения не доходило, люди интеллигентные. Я погибала в их семье, задыхалась, сходила с ума. Чувствовала себя деревом, у которого методично обрывают листья, потом срезают ветки, обдирают кору, рубанком ходят по стволу. Под корень — нет, не выкорчевывают, корень даже поливают, ведь я вынашиваю им ребеночка…

Мария Петровна замолчала и продолжила, перескочив в воспоминаниях по времени:

— После того разговора с ними, когда мне вместо материнства предложили шлюхой поработать, решила ее, твою бабушку, убить. Подкараулить в подъезде и шандарахнуть по голове гаечным ключом. Пришла, спряталась за трубой мусоропровода. Дождалась. Она из лифта выходит… Я б ее убила. Но кто-то по лестнице стал спускаться, она здоровается, а ты уже дверь открываешь. И тут я вас увидела… Ты к ней на шею бросилась, радуешься: «Бабулечка моя любимая пришла…» И такие вы… Такие счастливые, любящие…

— Если ты собираешься оправдать свой поступок коварством бабушки, это напрасная трата времени.

— Не собираюсь.

— Кроме того, ты быстро утешилась в новой страстной любви и опять вышла замуж.

— Я снова вышла замуж, когда тебе исполнилось восемь лет. Странно! Сама я такая баба-пулемет, а мужья мои, что первый, твой отец, что второй, Володя, были тихими, интеллигентными, очень спокойными и сдержанными. Откуда ты знаешь про мое замужество?

— От бабушки. Думаю, она следила за тобой. И периодически сообщала нам подробности твоей жизни, развратной и беспутной.

— Да уж, развратнее не придумаешь.

— Не строй из себя невинность! Я… я своими глазами… один раз подсмотрела за тобой.

— Ты? — подалась вперед Мария Петровна. — Ты приходила ко мне, доченька?

— Не смей меня так называть!.. Я подслушала бабушкин разговор по телефону и узнала, где ты живешь… сидела во дворе и ждала. Долго ждала… уже все разошлись, стемнело, а я никак не могла уйти, пока тебя не увижу. Потом ты пришла. С мужчиной. И вы целовались. Вы целовались через каждый шаг. Вы целовались на детской площадке, на качелях. Ты смеялась, дурачилась, он тебя обнимал, кружил, и вы все время целовались.

— Я целовалась с мужем!

— Не имеет значения! Для меня сейчас, а тогда… Все, проехали, прожили, забыли… И разговор наш бессмыслен. Не хочу ничего знать о твоей жизни. Единственное, о чем тебя прошу, — напиши заявление, перейди на другой участок, к другому врачу.

— Значит, ты не можешь меня простить?

— Простить? — невесело рассмеялась Ира. — Прощения, примирения — это из области отношения людей. А ты для меня не существуешь. Тебя нет, и прощать или не прощать тебя невозможно. Больная Степанова из семьдесят третьей квартиры, вздорная и капризная. Первая в моей практике больная, с которой я решительно отказываюсь иметь дело. Не перейдешь на другой участок, с работы уволюсь, но лечить тебя не буду.

— Ты меня ненавидишь. Это тоже чувство.

— Ошибаешься. Затаенная любовь, тоска, слезы, мечты, обида, ненависть — все перегорело, все в прошлом. В Африке живут племена, которые едят человечину. Разве я их ненавижу, собираюсь перевоспитывать? Я о них не думаю, мне дела до них мет.

— Сравниваешь меня с людоедами?

— Сравнение не в твою пользу. Вряд ли они своих младенцев едят. А живи ты в том племени, мной бы пообедала.

— Глубоко ошибаешься!

— Нет, не ошибаюсь! Мне уже не восемь лет, и прекрасно знакомо чувство, которое испытываешь к своему ребенку. Меня можно убить, но забрать у меня, живой, сына невозможно. Буду драться, царапаться, ползти, зубами рвать чужие глотки, но не отдам свою кровиночку. Свекровь, муж — да хоть весь свет пусть против меня ополчится, я никого не боюсь, и никто меня не победит. Это не только эмоции, это и биология — совершенно иррациональное, чрезвычайно дорогое и приятное чувство — материнство. Ре-флек-сы! — по слогам произнесла Ира. — А те, кто их лишены, — выродки.

— Вроде меня.

— Вроде тебя.

— Значит, у меня… у тебя есть сын? Сколько ему?

— Пять лет.

— Как его зовут?

— Колей.

— Как деда. А на кого он похож?

— Перестань! Воссоединения семейства не будет! И поддерживать с тобой отношения не собираюсь!

На кого похож Коля, Ирина тоже часто себя спрашивала, и секунду назад получила ответ. Коля, электрический мальчик, три тысячи вольт, похож на свою бабушку! И внешне — те же кукольные карие глаза, круглые и блестящие, тот же подбородок с ямочкой, которая появляется при смехе; и темперамент один в один — вчера в детском саду Коля побил товарища, а потом отдал ему свой полдник, два дня назад наоборот — принес девочке конфеты, а потом вылил ей на голову баночку с водой для акварели.

— А чем твой муж занимается? — спросила Мария Петровна.

— Он юрист.

— Живете все в той же квартире, в которую из коммуналки переехали? Николай, дед, с вами? Ирина кивнула и невольно тяжело вздохнула.

— В двух маленьких комнатах, — поняла ее вздох Мария Петровна. — Кошкин дом, теснота. Коленька ходит в детский сад?

— Да.

— В тот же, что и ты, сразу за булочной?

— Да. Слушай…

— А Коля уже хорошо разговаривает?

— Коля уже читает. С ним дедушка занимается.

— Наверное, без ума от внука.

— Не то слово.

— А я вот… Кроме тебя, после тебя… не получилось. Очень мы с Володей мечтали. Не дал Бог. Забеременела, в Узбекистане, в глуши, пускали хлопкопрядильную фабрику. Оказалась внематочная… Прямо во время совещания свалилась, кровища из меня хлынула, как из резаного барана. А у нас и больницы еще не было, медпункт… До города не довезли бы… оперировали… врачи сопливые, только после института, наркоз толком дать не могли, но я от болевого шока сознание потеряла… Хоть жизнь, спасибо, спасли… на детях — крест…

— И с тех пор, — предположила Ирина, — ты панически боишься любых хирургических операций?

— Мне проще сразу в гроб лечь, чем еще раз увидеть эту круглую лампу над собой.

— Ясно.

— Ничего тебе не ясно!

— Ошибаешься! Но проблемы твоего здоровья я буду обсуждать только в том случае, если ты сама о них заговоришь. Готова?

— Да плевать мне сейчас на здоровье, когда такой случай… когда ты пришла… мы увиделись…

— Напоминаю: я пришла не по доброй воле.

— Плевать!

— Похоже, это было основным в твоей жизни.

— Что?

— Плевать. На людей, обстоятельства, пусть — на начальство, пусть — на…

— Ирочка…

— Да, да! И на меня тоже! Тридцать лет тебе было на дочь плевать с высокой горки. Как же, пусковица! Звучит как «ослица».

— Ира! Но ты можешь хотя бы выслушать меня? Лысый попугай! Неужели тебе не интересно, почему я поступила, как последняя шлюха подзаборная? Твоя сказочка про отсутствие у меня материнских инстинктов — чушь собачья!

— Нет, не чушь!

— Чушь!

— Правда!

— Неправда!

— Не ори!

— Сама не ори!

— Ты говорила, что никогда не жалуешься? — напомнила Ирина.

— Говорила, — покорно вздохнула Мария Петровна.

— А чем сейчас занимаешься? По-моему, пытаешься меня разжалобить.

— Да я готова люстру съесть, только бы до тебя достучаться!

— Стучать можно в дверь или в окно, ломиться в скалу бесполезно.

— Значит, ты — скала? Ира, ты ведь понимаешь, что после нашей встречи не может все остаться по-прежнему.

— Почему? Станешь досаждать мне?

— Дело не только во мне, но и в тебе. Мне кажется, нет, я уверена, что ты добрая, отзывчивая… ты не сможешь как я… ты не сможешь меня бросить.

Несколько секунд Ирина смотрела на мать в изумлении, потом развела руками:

— Ну ты даешь! Молодец! Я не смогу ее бросить! Мамочку свою родную! Пошла ты знаешь куда? Напряги свое сквернословие и договори фразу. Легко! Слышишь? Я тебя могу бросить легко! Тысячу раз представляла: ты гибнешь, протягиваешь ко мне руки, а я отталкиваю их. И мне нравились такие фантазии! Я убивала тебя сотнями способов.

— Не надо. Я тебе не верю. Не плачь!

— Она мне не верит! — Ирина вытерла ладошкой мокрые щеки. — Да мне плевать, веришь ты мне или нет. Ты! Из-за тебя! Из-за тебя на мне проклятие! От первого моего крика — проклятие. Ты думаешь, как относятся к ребенку, которого бросила мать? Его жалеют? Да, жалеют, а еще ищут в нем изъян, гнильцу, порок. Раз его бросила мать, значит, с ним не все в порядке, значит, он плохой, на нем проклятие. У меня подружка была в школе. Дружили взахлеб, я ей тайну свою рассказала, что ты не умерла, как все думали, а бросила меня. Потом размолвка у нас вышла, и она разболтала всем. Как они на меня смотрели! Как шушукались! И все выглядывали — где же на мне метка дьявола. С тех пор у меня руки дрожат, стоит чуть понервничать. Учительница на беседу вызвала, до нее слух дошел. Утешить, поддержать меня хотела. А я вспоминаю тот разговор… О! Как стыдно было! Меня стыд кислотой разъедал. Казалось, уже не осталось ни кожи, ни мышц, ни костей. Один стыд. Она говорила, что дети за родителей не отвечают, я буду хорошей, если буду себя хорошо вести, и мне надо постараться и не стать такой, как моя мама. Отвечают! Отвечают дети за родителей! Я после того случая и бросилась к тебе. А ты целовалась! Взасос! У каждого дерева!

Мария Петровна сползла с кресла и встала на колени, молитвенно сложила руки на груди:

— Ирочка, доченька, прости меня! Прости! Думала, я одна страдаю. И что мой грех, мои страдания как-то должны благом для тебя обернуться. Я думала, ты счастлива. Я боялась разрушить твое счастье. Тебя боялась. К тебе как к божеству относилась и боялась божества коснуться, осквернить его. А потом думать о тебе запретила. Да, как ты говорила, нет ее, не было, умерла.

— Встань. Ты опираешься на обожженное колено. Произошло то, чего я меньше всего хотела. Мы устроили душераздирающую сцену.

Мария Петровна качалась, билась головой о пол и причитала:

— Господи, виновата! Грех неискупаемый. Прости меня! Прости! Почему я тогда не умерла? Зачем жила?

— Немедленно прекрати истерику! Или вкачу тебе снотворное! Уйду, и больше никогда меня не увидишь! Хватит рыдать! Где у тебя платок? На, возьми мой!

Мария Петровна вернулась в кресло. Носовой платок, который дала ей дочь, был слегка мокрым.

Ирочка вытирала им свои слезы! Мария Петровна прижала платок к губам. Невнятно пробормотала:

— Девочка моя! Ненаглядная! Солнышко!

— Что ты там шепчешь? Лицо вытри! Нет, лучше отправляйся в ванную и приведи себя в порядок. На чучело похожа.

— А ты не уйдешь? — робко спросила Мария Петровна.

— Я жду звонок, — нашла оправдание Ирина.

— Позвонить можно откуда угодно. Дай мне залог, — настойчиво пробормотала Мария Петровна.

— Какой залог? Зачем?

— Можно я пойду в ванную с твоей сумкой? Без сумки ты ведь не убежишь?

— Привыкла у врачей вещи воровать.

— Без залога не сдвинусь с места! — жалобно, но твердо заявила Мария Петровна. — Хоть паспорт дай, а?

— Не сходи с ума!

— С ума сойду, а с места — нет! Дай, пожалуйста, паспорт!

— Ересь какая-то! — чертыхнулась Ирина. Достала из сумки паспорт, протянула матери. — На! Довольна?

— Спасибо, доченька! — Мария Петровна поднялась с колен.

— Не смей меня так называть! Сколько раз повторять? Марш в ванную!

Ирина отодвинула кресло от двери. Мария Петровна пошла по коридору налево, а Ирина — направо, в кухню.

Если мать сказала правду и с утра она ничего не ела, сейчас лучше всех лекарств ей поможет обед. Пища — отличное средство при невротических состояниях. Когда работает желудок, психика отдыхает. У Ирины была одна больная с тяжелыми головными болями, круглосуточно сидела на таблетках. Ирина рассказала ей, что хроники, мучающиеся мигренеподобными болями, обычно сами подбирают средство облегчения. Одним помогает горячий душ на затылок, другим массаж лица кусочком льда, третьим горчичник, четвертым сытный обед. Та женщина оказалась из четвертых — у нее приступ не начинался, если желудок полон. Бедняжка поправилась на двадцать килограммов, постоянно носила в сумке печенье, шоколад, бутерброды, жевала круглосуточно. Но испортившуюся фигуру она воспринимала как малую плату за избавление от страданий.

Ирина напомнила себе о том случае, чтобы мысленно утвердиться: помогаю Степановой как врач, а не как заботливая родственница.

На кухне Ирина поставила чайник на огонь, сделала несколько бутербродов. На столе лежала стопка купюр — плата за угощение. После секундного колебания Ирина затолкала деньги в карман брюк.

6

Мария Петровна умылась и причесала волосы. Ирин носовой платочек спрятала за пазуху, в лифчик.

«Будет спрашивать, скажу, не знаю, куда делся. Все равно воровкой прослыла. Одной кражей больше, одной меньше», — думала Мария Петровна.

Ирина о платке не вспомнила, но про документ не забыла.

— Паспорт!

Мария Петровна отдала.

— Садись и ешь! — приказала Ирина, наливая чай в чашку.

— Не голодна.

— Честно: завтракала, обедала?

— Просто не хочу сейчас…

— Через не хочу! Или я уйду! Две чашки чая, четыре бутерброда — пока их не съешь, никаких разговоров!

Мария Петровна покорно взяла бутерброд и откусила. Ирина пресекала все попытки к общению, пока мать не закончила с трапезой. И только тогда спросила:

— Когда к тебе придет домработница?

— Какая к лешему домработница? Откуда у меня на нее деньги? Последние пять лет живу на то, что продаю монеты из коллекции мужа, пенсия только в следующем году.

— Но ты же приняла меня за домработницу с лицом без высшего образования.

— Это… так. От стеснения. Ты совершенно не похожа на того лопоухого завхоза.

— Самое главное, что я на тебя не похожа.

— Ты похожа на бабушку. Ты очень красивая. Я родила бабушке ее двойника. То-то счастлива была.

— У вас с бабушкой много общего. Конкретно — умение принимать тяжелые решения. Ты в магазине хамоватой продавщице в глаз можешь дать, а бабушка разбирательствами могла сна лишить. Ты головы рубишь сплеча, а она медленно отрезала. И все — по справедливости, по вашей справедливости, по собственной морали. Вы, конечно, личности. Раскольниковы в юбке или наполеоны. Все остальные — букашки, твари дрожащие.

— Ты не любила бабушку? — встрепенулась Мария Петровна.

— Очень любила, не надейся. Но я всегда отдаю себе отчет и вижу, что тот или иной человек собой представляет.

— Но тогда… тогда ее… ее ты можешь простить за то, что она сделала со мной, с моей семьей, с моей жизнью, с тобой, в конце концов? Едрена вошь!

— Простить? И не подумаю. Переоценки ценностей хочешь? Не получится. Переоценка — то же предательство. Не смей меня на него подбивать! Меня бабушка любила самозабвенно. И ее любовь была как море для рыбы — без нее я бы погибла, выброшенная на берег.

— А отец?

— Папа? Он чудный, абсолютно порядочный и достойный человек. Сие означает, что он органически не способен на подлость, не может сознательно и в добром здравии нанести кому-то удар. Поэтому твоим рассказам я не верю. Бабушка — другое дело. А папа подло поступить с тобой не мог. Ты или врешь, или придумала оправдания, потом сама им поверила. Эту тему мы уже обсуждали.

— Не вру. Он ведь тоже страдал. И свои страдания воспринимал как искупление и оправдание. Логика у таких людей проста: мне плохо, значит, я не могу быть неправым. Лью слезы — значит, я хороший. Слабые личности безошибочно определяют, где им будет лучше. Сильный человек мечется, ошибается, зубы в крошку, а эти нюхом чуют, где перинки подстелены. Твоему отцу лучше было с мамой, чем со мной. Я этого понять не могла и бесилась. Он нежный, мягкий, нерешительный, ему уютнее с мамой, которая брала на себя ответственность за каждый его шаг и чих. Я же требовала от него — хватит болтать, давай дело делать. И он выбор сделал, не в мою пользу. Он себе не признавался, это в подкорке сидело, в подсознании. Себя мучил, меня истерзал, утопал в словах — правильных, высоких и… ничего не значащих. Пойми, я не хочу опорочить отца перед тобой…

— И не выйдет! Ты хочешь, чтобы я что-то поняла, узнала, переосмыслила. А я не хочу. Нет у меня мотива разбираться в перипетиях твоей жизни — она мне неинтересна. Твои переживания не вызывают у меня сочувствия и сострадания. Возможно, это звучит жестоко, но это правда. Еще раз повторяю: я не собиралась с тобой знакомиться, оказалась в твоей квартире только потому, что никого из врачей уже не могла уговорить заменить меня. Если бы я не пришла, ты устроила бы скандал, у меня возникли бы неприятности на работе. Но в какой-то момент, наблюдая твое бахвальство и паясничанье, я вдруг поняла, что таиться, скрывать от тебя правду унизительно. Не хочу держать фигу в кармане, лучше ее…

— Ткнуть мне в нос.

— Верно.

— Это не фига! Сегодня произошло… Сегодня, может быть, самый счастливый день в моей жизни.

— Пожалуйста, без патетики.

— Сама ее ненавижу. Но в такую минуту без патетики не получится. Ирочка! А разве то, что мы встретились, не мотив?

— Отнюдь.

Зазвонил телефон, Мария Петровна ответила:

— Здравствуйте! Да, можно. Это тебя.

— Саша? — взяла трубку Ирина. — Ну что? Отек? Печально. Спасибо, я твоя должница. Передам. Ты тоже своим кланяйся. Обязательно. Пока!

Мария Петровна взяла из рук дочери трубку, положила на рычаг. Снова повернувшись к Ирине, увидела, что та сияет.

— Ура! Знай наших! — потирала руки Ира. — Пневмония! Двусторонняя! Я была права!

— Видишь, девочка, какая ты умница! — широко улыбнулась Мария Петровна. — Человека спасла!

— Вот это вряд ли, — покачала головой Ира. — Он умирает. Тяжелый отек, вряд ли до утра протянет.

Улыбка сползла с лица Марии Петровны.

— Чему тогда радуешься? Своему диагнозу радуешься?

Мать уже не походила на растрепанную и раздавленную старушку. Благодаря уколу, питанию или силе воли постепенно обретала прежний вид. По-собачьи преданный и просящий взгляд оставался, но теперь обозначились тревожные морщинки вокруг глаз.

Спросила, нахмурившись:

— Неужели для тебя, Ирина, профессиональное честолюбие важнее человеческой жизни?

Внешние изменения, отметила Ирина, носят характер положительной терапевтической динамики. И говорят они о крепкой психике и телесном здоровье. Как врач Ирина не могла им не радоваться. Как брошенная дочь желала бы продлить мучения подлой матери, которая, ко всему прочему, еще и упрекать осмеливается.

— Только не вздумай меня воспитывать! — огрызнулась Ирина. — Кто-кто, но не ты! Оставь в покое мое профессиональное честолюбие! Я сделала все, что могла. Верно установила диагноз, затолкнула старичка в больницу. Молодых умирающих не берут, а стариков и подавно. Он им статистику испортит. Кстати, я оказалась у этого больного, потому что задолжала визит, который тебе нанесла Стромынская. Родные могут подать на нее в суд. Но до этого вряд ли дело дойдет. Скорее всего, они рады избавиться от обузы. И чего ты хочешь от меня? Чтобы я слезы лила? Вот это будет действительно непрофессионально. Да, горько, но смерть — атрибут моей профессии. Если я буду рассматривать каждого больного как неповторимый венец мироздания, я так раскачаю свою психику, что никого не смогу лечить. Для меня больной — это комплекс физиологических процессов, в котором произошел сбой. Мне этот сбой необходимо обнаружить и устранить. Причем работать приходится без инструкции производителя.

— Комплекс физиологических процессов, — повторила слова дочери Мария Петровна. — Ты не любишь свою работу? Не вкладываешь в нее душу?

— А какого размера нужно иметь душу, чтобы хоть кусочек вкладывать в каждого больного?

— Душа не буханка хлеба, от нее не отщипывают.

— Но она, как и хлеб, черствеет.

— Ты обо мне?

— У тебя вместо души булыжник, нечему засыхать. А я… После института и ординатуры работала в отделении реанимации. У нас бригада была… С того света тяжелейших больных возвращали… Другие уже давно бы аппараты отключили и на перекур ушли, а мы бились как сумасшедшие. Пять раз за дежурство одежду меняли — промокала насквозь. Второй такой бригады в Москве не было. Но реаниматологи — врачи без больших гонораров. Переведут пациента в общую палату, там родные врачей одарят. Реаниматологов никто в глаза не видит. У всех ребят были жены молодые и дети маленькие. Двое парней ушли в челночный бизнес. Думали — временно, получилось — до сих пор. Торгуют шубами в Лужниках. Один в коммерческой клинике бородавки удаляет. Я перешла в другую больницу, тоже в реанимацию. А там… там как везде. Однажды… жара была страшная. Спрашиваю коллегу: «Есть что-нибудь попить?» А он мне морс клюквенный предлагает. «Сидорову из третьего бокса, — говорит, — родные присылают, а ему уже не до морса, так что пей». Это… этот морс я никогда не забуду…

Ирина замолчала. Вспомнила, как пила морс, взятый у умирающего. Потому что мучила жажда, и на сантименты времени не было — уже ввозили на каталке нового инфарктника. Кисло-сладкий клюквенный морс подействовал на Ирину как мертвая вода — все опротивело. Все — это работа вполсилы, когда не хватает лекарств, ломается оборудование и гибнут люди, которых теоретически могли бы спасти.

— После того морса, — спросила Мария Петровна, — ты в участковые терапевты подалась?

Мать угадала верно. Но Ирина не собиралась подтверждать ее догадки. Да и вообще напрасно разоткровенничалась. Нашла перед кем!

— Все-таки я верю, что ты очень хороший специалист! — убежденно произнесла Мария Петровна. — Ира, ты знаешь, у меня… у меня…

— Ну, говори! — подтолкнула Ирина. Мария Петровна явно боролась с собой: открывала рот и молчала, разводила руки и соединяла их в замок. Борьба не увенчалась успехом.

— Чепуха! Не обращай внимания! — уныло проговорила Мария Петровна.

— Трусишь? Но я до ночи здесь сидеть не намерена, пока ты созреешь. Да, я знаю, что у тебя нашли рак щитовидной железы.

— Знаешь? Откуда? — изумилась Мария Петровна.

— Не во сне же твои диагнозы увидела! Разговаривала с врачами из ведомственной поликлиники, где ты раньше наблюдалась. Зачем вырвала из медицинской книжки заключение онколога? Ты его уничтожила?

— Нет, спрятала.

— Я все поняла еще час назад. Ты устраиваешь чехарду с врачами, потому что ищешь того, кто мог бы тебя вылечить. Конкурсный отбор на владение секретом врачевания проводишь? Операции смертельно боишься и надеешься на чудо.

— Не к экстрасенсам же мне обращаться. Я в них не верю.

— Веришь. Шиворот-навыворот, но веришь. Ищешь исцелителей среди фельдшеров «Скорой помощи» и участковых терапевтов. Разумная образованная женщина, а ведешь себя как невежественная баба! Отдаешь себе отчет, скольким людям своим мракобесием нервы испортила? Думаешь, твои комплексы у тебя на лбу написаны? Врач видит, что ты блажишь и издеваешься над ним. За что?

— Ладно, не снежные, не растаяли. Конверты с деньгами никому силой не пришлось заталкивать, из рук выхватывали. Та, что в туалете сидела, еще и прибавку за вредность просила. У меня больше не было, так она продуктами взяла.

— Нечего насмехаться над нищетой врачей!

— Не над нищетой их кошельков я насмехаюсь, а над нищетой мозгов.

— У самой от страха смерти мозги набекрень!

— Не боюсь я смерти! Непереносима мысль о беспомощности моего тела, гниющего заживо.

— Нам дела нет, чего ты боишься!

— Нет дела? Ира, скажи, когда ты узнала, что у меня болезнь смертельная, тебе не хотелось… ты не думала ко мне прийти?

— Зачем?

— Действительно, зачем? Я ведь в тайне все держала, словно не опухоль у меня, а срамная болезнь или проказа. Не хотела, чтобы люди относились ко мне с брезгливой жалостью.

— Потому что сама людей презираешь.

— Неправда!

— Правда! Человек больше всего не любит в других собственные недостатки. И меня никогда ты по-настоящему любить не сможешь, потому что я всегда буду напоминать о страшном грехе.

— Это ты у какого-нибудь Фрейда с арктикой вычитала?

— При чем здесь Арктика?

— Арктикой в народе лысину называют. Видишь, как много ты еще не знаешь. И Фрейд тебя всему не научит.

— Твой случай и без Фрейда ясен. На краю жизни хочется обрести покой и прощение.

— Хочется, — кивнула Мария Петровна.

— Вернись к параграфу первому своего устава, — посоветовала Ирина.

— Какого устава?

— По которому ты жила. Параграф первый — у меня нет ребенка. Параграф второй — если ребенок все-таки есть, смотри параграф первый.

— Думаешь, старые анекдоты перефразировать остроумно? Ира, ты сказала про край жизни… Понять чувства человека, который одной ногой в могиле…

— Они мне неинтересны, твои переживания. Но как врач, я должна сказать…

— Не боишься на себя грех взять?

— Какой грех?

— Руку матери умирающей оттолкнуть. Мария Петровна протянула через обеденный столик руки ладонями вверх, надеясь, что Ирина вложит в них свои ладошки. Ирина демонстративно убрала руки за спину.

— Двадцатый раз тебе повторяю: нет у меня матери! И в моей мелкой, как ты считаешь, душонке для тебя не найдется ни любви, ни сострадания, ни уважения — ничего!

Мария Петровна оперлась локтями на стол, сцепила пальцы, прижалась к ним подбородком.

— И за гробом моим не пойдешь?

— С того света подсматривать собираешься? Не выйдет. За бананами тоже ко мне не присылай.

— Это жестоко. Может, справедливо, но очень жестоко и больно. Ирина, у меня ведь квартира, большая, министерская. А вы теснитесь, друг у друга на головах сидите. Я ее, квартиру, вам, а вы, а ты… внук…

— Теперь ты пытаешься меня подкупить.

— Пытаюсь.

— Напрасно. Что касается квартиры, она все равно мне отойдет. Я — единственная наследница, других детей и родственников нет, материнства тебя не лишали, и сама ты от него не отказывалась, так что по закону после твоей смерти квартира — моя.

— И ты это давно знала?

Мария Петровна откинулась на спинку стула, зажала голову руками, словно хотела удержать рвущиеся наружу горькие и страшные мысли.

— Естественно, — пожала плечами Ирина.

— Заранее все спланировала?

— Если в нашу суматошную жизнь не вносить элементы планирования и организации, она приобретет характер хаоса.

— Твои отец и муж тоже на чемоданах сидят?

— Оставь в покое мою семью!

7

Мария Петровна резко встала, подошла к раковине, набрала из крана воды, жадно выпила. Потом с размаху грохнула чашкой об пол, та разлетелась на мелкие кусочки.

— Ах, сволочи! Пирожок с пиявками вам в глотку! Я как Анна Каренина придурочная бегаю перед поездом! Мечусь из угла в угол, стены грызть от ужаса готова. А они! Родственнички! Дружная семейка потирает руки, ждет, когда я преставлюсь, чтобы улучшить свои жилищные условия. Кукиш! Дулю! — Мария Петровна подскочила к Ирине и ткнула ей в нос дулю. — Завещание напишу. Детскому дому! Церкви! Хрену собачьему!

— Делай как хочешь. У нас по конституции свободная страна. — Ирина отвела ее руку от своего лица.

— По конституции? — продолжала кипятиться Мария Петровна. — Судиться будешь? Муж юрист… Я, конечно, паршивая овца, но вы шерсти клок с меня порядочный отхватили. Зарабатывала как полярник или космонавт. И всю жизнь, каждый месяц — половина вам, берите, живите, воспитывайте мою доченьку!

— Считаться вздумала? Ну, давай, бери калькулятор, складывай, сколько я тебе должна?

— Ты мне не деньги должна! Ты врач! Физиологические процессы она наблюдает! Знала, что мать подыхает, и не пришла, слова не сказала, не остановила, не подсказала. Как же! С одной стороны, квартирка наклевывается, а с другой — мечты реализуются. Сколько ты ко мне гробиков прилаживала? Сыграю в ящик — то-то радости тебе будет! Когда узнала, что я скоро копыта отброшу, крутилась юлой от счастья — диагноз подтвердился, больная скоро на тот свет отправится!

Ирина встала и вплотную подошла к матери. Они опять, как час назад в гостиной, стояли друг против друга, чувствовали толчки дыхания, которые вырывались вместе со словами.

— Что? — зло спросила Ирина. — Плохая девочка из меня выросла? Не нравлюсь? А в кого мне быть хорошей? В папу-рохлю или в маму-кукушку?

— В бабушку, в бабушку пошла, великого специалиста по консервам.

— По чему?

— Она мастер была огурцы солить. И людей, их чувства, стремления — все консервировать: в банку, рассолом, уксусом залить и стерилизовать, кипятить, пока ни одной молекулы живого чувства не останется.

— Не трогай бабушку и папу! Ты их мизинца недостойна!

— Я недостойна их волоска из-под мышки! Кто я? Без роду без племени! Провинциальная шлюшка! Кукушка!

— Нет, достойная, благородная женщина. Орденоносец с переходящим знаменем в руках.

— Мстишь? Отыгрываешься? Правильно. Самое время. Кто я сейчас? Живой труп. Давайте, доктор, топчите, пляшите на моих костях. Папашу еще пригласите. А то и всей семейкой. Меня — в хоспис, а сами по квартирке пройдитесь, прикиньте, как мебель будете расставлять. Я перед тобой наизнанку вывернулась, на коленях ползала, а ты меня, как последнюю мразь… Чего мучаться, затягивать процесс? У тебя яд в сумке есть? Давай, накапай, я выпью…

— Это пошло, в конце концов!

Ирина не рассчитала силы. Хотела отодвинуть мать в сторону, а получилось — отбросила так, что Мария Петровна отлетела и ударилась о шкаф.

Травм нет, на секунду задержавшись, отметила Ирина, синяки не в счет.

Ирина быстро прошла в прихожую, сбросила тапочки, стала натягивать сапоги. Мария Петровна заявилась следом. Подошла к входной двери, повернула ключ в замке, вытащила и спрятала в карман.

— Наш разговор не окончен!

— Мне не о чем с тобой говорить! Открой дверь немедленно!

— Иди в комнату! — велела Мария Петровна. — Хватит характерами меряться!

И первой пошла в гостиную. Ирина потрусила следом. Сапожки она не застегнула, и голенища болтались, как отвороты ботфортов. — Отдай ключ! — требовала Ирина. — Открой дверь! Я не желаю здесь оставаться!

— Потерпи еще пять минут. Мария Петровна стояла у окна, смотрела на улицу.

— Как выросли деревья, — тихо произнесла она. Каждый раз, когда Ирина оказывалась в этом дворе, ей приходила в голову та же мысль — деревья выросли, кусты загустели, детство прошло. Она взглядом отыскивала уголок, в котором пряталась, подглядывая за матерью. И с удовлетворением отмечала отсутствие болезненных уколов в сердце. Детские печали и страдания погребены под толстым слоем забвения. Так было до сегодняшнего дня.

Ирина хотела сделать шаг вперед, нога подвернулась, другая наступила на голенище сапожка. Ирина чуть не упала, спасло кресло, в которое она с ойканьем свалилась.

— Что с тобой? — резко повернулась Мария Петровна.

— Ничего!

Только бы не вывих! Растяжение связок — определенно. Вот нелепость! На ровном месте! Ирина попробовала встать, опираясь на травмированную ногу. Ох, как больно! Сдерживая стон, Ирина откинулась на спинку кресла, в котором, похоже, любила сидеть мать.

— Ногу подвернула?

— Не твое дело! Принеси мою сумку из коридора… пожалуйста!

Мария Петровна просьбу игнорировала, присела на корточки перед Ириной, сняла сапожок и стала ощупывать сустав.

— Что ты делаешь? Оставь меня в покое! — воспротивилась Ирина.

— Не дергайся! Это не вывих и не перелом, растяжение небольшое. Моя бабка, твоя прабабушка, была деревенской знахаркой и костоправом. Травы, заговоры — им меня не учила, боялась, — ведь знахарей в тюрьму сажали. Бабушку не тронули, потому что райкомовскому председателю она рожу лечила. Не в смысле харю, а в смысле…

— Поняла, рожистое воспаление.

— Да. А костоправством мы вместе занимались. Я бабушке помогала, ассистировала. Принесут мужика, или бабу, или ребенка калечного — разве откажешь? На дворе распутица, грязь по шею, до райцентра только на вертолете можно долететь. А какие тогда вертолеты? Некоторых, особенно мужиков, приходилось держать, чтобы не брыкались. Его четверо в тиски зажали, он орет благим матом, а мы с бабушкой знай лечим, сустав на место ставим, дощечки привязываем. Потом среди ночи проснусь, она в котелке воск с травами варит, в дверь тихо скребется кто-нибудь из родни калечного, бабушка им котелок отдает, шепотом рассказывает, как из воска теплого лепешку сделать и к больной ноге или руке прикладывать.

— Что за травы?

— Говорю же, понятия не имею. Скрывала она от меня, тайно их собирала, сушила на чердаке и прятала в сеннике — это сарай, где сено на зиму для коровы хранят. Так, я тебе сейчас повязку сделаю.

Мария Петровна поднялась, подошла к серванту, выдвинула ящичек, достала широкий бинт.

— Ты, наверное, в прабабку пошла, если доктором стала. Гены проклюнулись.

Ирина еще в детсадовском возрасте мечтала быть врачом. Ее игрушки, куклы и плюшевые зверюшки, регулярно «болели», над ними с помощью инструментов из набора «Юный врач Айболит» Ирина производила манипуляции, лечила до полного победного выздоровления. Мечта юности, простая и ясная: больного сделать здоровым, плачущего — смеющимся, несчастного — счастливым, немощного — активным. Все это будет подвластно мне, врачу, я стану доктором с большой буквы. Мечта разбилась вдребезги, остатки Ирина проглотила вместе с клюквенным морсом от умирающего пациента. Вместо большой буквы — рутинное многоточие. Главная забота — не напортачить с документами, больничными листами и бесплатными рецептами.

Мария Петровна сняла с ноги Ирины нейлоновый носочек, умело накладывала повязку, восьмеркой обводя, фиксируя, голеностопный сустав. Ирине не следовало позволять этой перевязки, сама бы отлично справилась.

Если не брать в расчет врачебный осмотр, это были первые прикосновения матери к дочери. Мария Петровна, испытывая сильнейшее волнение, старалась подавить желание ласково погладить коленку дочери, поцеловать, прижаться щекой. Умиление захлестнуло Марию Петровну, перешло в нервное возбуждение со звоном в ушах, с комом в горле, с непролитыми слезами, с бьющим о грудную клетку сердцем. Она боялась дышать, мелко сопела носом. Хотя страстно хотелось набрать полные легкие воздуха. Но тогда вырвется душераздирающий стон, будто у раненого животного, или, напротив, оглушительный победный крик воина на вершине вражеской крепости. Завопит — напугает девочку.

Ирине передалось волнение матери. Не могло не передаться, хотя и собственного трепета было под завязку, с перехлестом. Нога, которую бинтовала мать, словно лишилась кожи, остались голые нервы. Они звенели от напряжения, принимая горячую энергию. Ирину бросило в жар. Она чувствовала, что покраснело лицо, стали влажными спина и живот. Возбуждение было сродни сексуальному, только без эротической составляющей. Страстно хотелось неиспытанного — материнской ласки. Именно от этой женщины, чей склоненный затылок с закрашенной сединой рассматривала.

«Господи! — мысленно испугалась Ирина. — Что со мной происходит? Обними меня, мама! Нет! Ведь я ненавижу ее!»

Мария Петровна закрепила конец бинта, надела носочек, поднялась.

— Благодарю! — хрипло произнесла Ира.

— Угу! — кивнула Мария Петровна, все еще опасаясь открыть рот.

Она снова подошла к окну, попробовала глубоко вздохнуть. Получилось. Надо успокоиться, отвлечься.

— Лошади, — проговорила Мария Петровна.

— Кто?

— Мы с тобой как лошади, которые ходят по кругу. Сначала я тебя заставляла чай пить, потом ты меня кормила. Ты меня лечила, потом я тебя перевязывала.

— Это ничего не значит. Хотя должна признать: ты обладаешь редкой способностью доводить людей до белого каления. Мой муж говорит, что меня может заставить закричать только горячий утюг, приложенный пониже спины. Ты обошлась без утюга.

— Он у тебя что, садист?

— В определенном смысле.

— Бьет тебя? — резко повернулась мать.

— Преимущественно интеллектом.

— Больно? — улыбнулась Мария Петровна.

— Остроумно. Я позвоню? — Ирина показала на телефон.

— Сиди!

Взяла аппарат и поднесла Ирине. Движения Марии Петровны, не привычной к угодливости, были суетливы и карикатурно подобострастны.

— Папа? — спросила Ирина, набрав номер и дождавшись ответа. — Добрый вечер, папа! Как ты себя чувствуешь? А давление? Лекарство принял? Николеньку забрали из садика? Павел привел? Да, задерживаюсь. У пациентки. Приступ стенокардии купируем. Нет, не надо меня встречать… Сыночек? Здравствуй, маленький! Наказали? Тебя наказали во время тихого часа? Николенька, Татьяна Самойловна не могла тебя наказать за то, что ты пошел в туалет. Ты за ней пошел? Зачем? Что-что посмотреть? Папа смеется? Дай папе трубку… Ты находишь это забавным? У твоего сына нездоровый интерес. Здоровый? Я даже знаю, в кого он такой здоровый. Павел, прекрати дурачиться и поговори с сыном. Что он спрашивает? Павел, ничего не говори ему! Я знаю, как ты объяснишь. Нет, не надо на собачках! И на птичках не надо! Отвлеки его на мультики. Да, скоро… наверно… не знаю. А что у меня с голосом? Не придумывай! Нормальный у меня голос. Ты хлеб купил? Забыл, естественно? Да, я постараюсь… не поздно. Целую! Пока! — Ирина положила трубку.

— Возьми хлеб у меня. Два батона, свежие. Мне столько не требуется.

— Спасибо, но муж сказал, что сходит в булочную.

— Я… я очень рада, что у тебя хорошая, дружная, любящая семья.

— Но и тебе на личную жизнь жаловаться не приходится.

— Почему ты так думаешь?

— Сама хвасталась молодыми любовниками да бурными страстями.

— Это ты про Толика? Да он мне тысячу лет не нужен! Он не под меня клинья забивает, а под коллекцию монет мужа. Думает, я не догадываюсь. Влюбленного из себя корчит… Молокосос! Облапошить старушку надеется, а я его за нос вожу ради спортивного интереса.

— Подобный интерес у тебя называется «спортивный»? Тогда вы со своей французской подругой — мастера спорта.

— Про Марлиз я тебе честно сказала, а сама… Ну, в общем… классовые интересы пожилых женщин отстаивала. Кроме твоего отца и Володи, второго мужа, других мужчин у меня не было.

— Не было отбоя, сама хвасталась.

— Одно другому не противоречит. Если ты нормальная женщина, то должна это знать. Ты ведь красивая, очень… на тебя наверняка засматриваются…

— Я жеманница, кокетливая сердцеедка, ты уже говорила.

— На понт брала, дразнила, лукавила, врала. Извини! Невооруженным глазом видно, что ты порядочная и честная.

— В твоих комплиментах и оценках не нуждаюсь!

— Знаю. Ирочка, я хотела про коллекцию сказать. Она действительно очень ценная. Если бы Толику хватило смелости, он бы, наверное, меня пришил, чтобы монетами завладеть. Но коллекционеры — это каста, очень закрытая, со своими принципами и правилами. Сыграй я в ящик, а у Толика появись монеты Володи, всем бы стало ясно, кто меня прихлопнул. Поэтому Толик хочет жениться на мне. Так получилось, что он знает… про мой диагноз, про рак. Рассчитывает после моей смерти законно коллекцией владеть, да и квартирой. Я думала… кто-то должен за мной… в последние часы и дни ухаживать… стакан воды подать или таблетку… Но сейчас я решила: Толику — от ворот поворот. Коллекцию внуку завещаю. Подожди, не перебивай! — Мария Петровна жестом остановила готовую возразить Ирину. — Монеты еще дед Володин собирал, есть очень редкие вещи, которых в музее не найдешь. Что-то, не самое ценное, продам на остаток дней, дожить. Мне ведь пятьдесят четыре, без работы, и пенсия еще не полагается. Вам инструкцию оставлю: с умом коллекцией распорядиться, денег хватит на две такие квартиры или загородный дом. Дачи у вас нет? А ребенку свежий воздух нужен.

Устав от долгой речи, Мария Петровна опустилась на диван.

— С чего ты вдруг такой доброй стала? — с нарочитой грубостью спросила Ирина. — Полчаса назад клеймила меня, обзывала воровкой, которая мечтает завладеть твоей недвижимостью.

— Прости меня! — закрыв глаза, проговорила Мария Петровна. — Нет, не за то, что тридцать лет назад… я же понимаю: за то прощения нет. За сегодняшнее: что орала, обзывала… Это по привычке… вторая натура… горлом брать, характер показывать… Ну, дура! — воскликнула Мария Петровна, еще сильнее зажмурившись, а потом широко открыв глаза. — Дура я старая! Не сообразила сразу, мозги плесенью покрыты. А ты все правильно рассчитала. Правильно! — повторила с нажимом Мария Петровна. — Так будет лучше! Тебе лучше! Пусть я останусь в твоей памяти сволочью и чудовищем. Я такая и есть, все правильно! А сейчас иди домой, заждались тебя. Иди, не переживай, больше врачей вызывать не буду, могут спать спокойно. Вот ключ.

Ирина взяла ключ, но с места не поднялась.

— Если ты думаешь, что я здесь третий час торчу потому, что… — начала Ирина и поймала себя на готовом сорваться вранье, разозлилась, сбилась, и с вызовом продолжила: — Да! Я здесь в том числе и потому, что хотела… увидеть, как ты… тебя… тебе… Словом… Но главное другое! Главное — твоя болезнь. И вот что я как врач…

— Леший с ней, с болезнью, — устало перебила Мария Петровна. — Иди домой!

— Я должна…

— Ничего ты мне не должна! Запомни! А сейчас уходи! Нет больше моих сил. Прощай, дочь!

Мария Петровна смотрела на нее с беспомощным и фатальным обожанием. Так, наверное, смотрит на последний рассвет или закат умирающий, желая насладиться солнечными лучами, понимая собственную неспособность изменить роковой ход событий. Мария Петровна считала себя умирающей. Но Ирина так не думала.

— Хорошо! — тряхнула она головой, будто отгоняя сомнения, ломая старые препоны. — Рассказывай!

— Что рассказывать?

— То, что тебе не терпелось выложить: как ты меня бросила.

За сегодняшний вечер нервы, эмоции Марии Петровны столько раз оказывались наряжены до предела, звенели тетивой, рвались в клочья, казалось, они не выдержат еще одной нагрузки. Выдержали! Ее нервы из титановой проволоки. Только на секунду оглохла от волнения, лицо передернулось от множественных тиков, руки будто подпрыгнули и затряслись.

— Спокойно! — подавшись вперед, приказала Ирина. Она схватила мать за руки и прижала их к коленям. — Успокойся! Все в порядке! Укол сделать?

— Нет, извини! Горло пересохло, смочить бы. Может, чаю?

— Пошли, — поднялась Ирина. Она тихо крякнула, наступив на больную ногу. «А у матери, наверное, ожоги саднят, — подумала она. — Опять на кухню. Действительно, как лошади на заданном маршруте».

8

На кухне Ирина, опередив мать, взяла чайник, потрясла им в воздухе — воды на донышке. Набрала из крана, поставила на газ.

Мария Степановна, точно гостья, скромно присела на угловой диванчик. Ирина убрала в раковину грязные тарелки и чашки, оглянулась в поисках чистых.

— В шкафчике перед тобой, — подсказала Мария Петровна.

Ирина достала посуду, поставила на стол, села напротив матери.

— Точно укол не требуется или капли?

— Со мной все в порядке, — ответила Мария Петровна, — то есть не в порядке… ерунда. С чего же мне начать? Родилась в сорок пятом, четыре годика было, когда родителей репрессировали… кажется, я это уже говорила… как чувствовала… Рассказывала тебе, а сама внутренне удивлялась: «Чего это я разоткровенничалась, биографию сопливой девчонке выкладываю?» Ох, ты не обижайся на «сопливую девчонку», я всех… я же не знала… а выходит, не напрасно болтала… Тьфу ты, японский городовой! Мысли пляшут, слова путаются!

— У тебя есть коньяк? — спросила Ирина. — Водка, вино на крайний случай?

— Выпить хочешь? — ласково, будто речь шла о компотике для ребенка, отозвалась Мария Петровна.

— Тебе рюмка не помешает.

— Я сейчас!

Мария Петровна подхватилась, быстро вышла из кухни. Вскоре вернулась с бутылкой коньяка и рюмками.

— Мне тебя и угостить нечем! — сокрушалась она. — Была баночка икры…

— Я ее съела! — чуть не расхохоталась Ирина.

— Господи! Опять не то ляпнула! Просто черт на языке сидит. Ну, давай выпьем. — Мария Петровна разлила коньяк по рюмкам и взяла свою в руки. — Конфетами шоколадными закусывай.

— Не буду пить, — помотала головой Ирина. — На работе не употребляю.

— Что же я, одна? Как алкоголичка? Так не годится!

Она поставила рюмку и посмотрела на Ирину глазами обиженного Николеньки. У сына точь-в-точь так округлялись глаза, ползли вниз уголки губ, когда он считал себя незаслуженно наказанным. Но на бабушку ехидную, в злом гневе ругающуюся внук не был похож. Впрочем, думала Ирина, Николенька еще мал для ситуаций, которые могли бы спровоцировать негативные реакции. Самое большое горе у сына вызывал отказ купить детскую железную дорогу, как у богатенького Стасика. Надо все-таки извернуться, думала Ирина, занять денег и купить Николеньке эту немыслимо дорогую игрушку. Двухтысячный год, особая дата, пусть запомнится.

Ирина не стала спорить с матерью, взяла рюмку. Мария Петровна расплылась от улыбки (ямочка на подбородке — точный слепок Николенькиной).

— За что выпьем, Ирочка?

— Обойдемся без тостов, — пригубила коньяк Ирина.

— А я хочу выпить за тебя, девочка! За свидание наше негаданное и счастливое! За то, чтобы ты нашла свой путь, не только женский, как мать и супруга, но и путь специалиста. Если жизнь так складывается, что бабам, кроме домашнего хозяйства, еще и государство строить надо, то в подсобницах да младших помощниках кочегара сидеть глупо. Ты думаешь, что в профессии разочаровалась, а на самом деле — в себя веру потеряла… Это я не о том, занесло. Кто я такая, чтобы тебя жизни учить? Выпьем! За тебя!

Мария Петровна одним глотком выпила коньяк, задержала дыхание на несколько секунд и шумно выдохнула. Развернула шоколадную конфету, понюхала ее и отложила, не стала есть.

Ирина не собиралась пить. Но слова матери о разочаровании в профессии были как удар по больной мозоли. Ирина опрокинула содержимое рюмки в рот, следуя примеру матери, задержала дыхание, в унисон шумно выдохнула. Развернула конфету, опять зачем-то повторяя движения матери, понюхала, прежде чем съесть.

Они обе волновались и скрывали свое волнение. Ирине предстояло услышать ответ на вопрос, который мучил ее всю жизнь. Марии Петровне — покаяться, оправдаться. И хотя прощения быть не могло, даже сотрясение воздуха словами, выталкивание их из себя на глазах у дочери было подарком судьбы. Как для грешника сходить в храм — отпущения грехов не получить, но Богу о себе и своих страданиях напомнить.

Коньяк немного ослабил внутреннее напряжение, но полностью не убрал. Ирина мелкими полосочками складывала фантик от конфеты. Когда фантик превращался в маленькую бумажную палочку, Ирина брала следующую конфету, разворачивала, съедала, скручивала фантик. Мария Петровна говорила. Старалась, чтобы голос звучал не жалостливо, слова подбирала нейтральные. Удержаться от обвинений, от воспоминаний о старых обидах было сложно, поэтому Мария Петровна решила не расписывать свои чувства и переживания подробно, а придерживаться фактов. Хотя именно факты были против нее, а переживания все объясняли.

Вырваться из деревни, то есть получить паспорт и направление на рабфак, рассказывала Мария Петровна, помог тот райкомовец, которого бабушка от рожи лечила. Москва, институт, дома высокие, проспекты широкие, женщины на улице все как на подбор красавицы, речь кругом звучит культурная, вечером огни сияют, каблучки по асфальту стучат — одно слово, сказка! После сельской школы знаний, конечно, пшик. Рабфак (его потом в подготовительное отделение переименовали) как раз придуман для таких, для колхозной и рабочей молодежи, которая дальше таблицы умножения не продвинулась. Вгрызалась в учебники как бешеная, училась истово. Страх был снова на дне жизни оказаться. Активистка, комсомолка — это само собой, всегда любила общественную работу, быстро стала заводилой и лидером. И все-таки по сравнению с московскими девочками они, провинциалки, рабфаковки, были второй сорт: с ножом и вилкой научились обращаться в двадцать, а не в пять лет, одевались безвкусно, книжек прочитали не вагон, а маленькую тележку. И в перспективе у них маячило распределение в провинцию, в глухомань. А первый сорт, москвички, в столице оставались. Вторым сортом быть не хотелось, вот и рвала жилы, подметки на ходу теряла, лезла вверх. По комсомольской линии продвинулась, брали после института в райком ВЛКСМ инструктором, но была одна загвоздка — прописка, точнее — отсутствие московской прописки. Как на духу: на Николая внимание обратила, стала встречаться из-за корысти замуж за москвича выскочить.

Маргарита Ильинична, мать Коли, стратегию ушлой провинциалки легко просекла. И потом уже никакими силами нельзя ей было доказать, что со временем полюбила Колю по-настоящему, всем сердцем. «Мой сын, — говорила Маргарита Ильинична, — безусловно? произвел на вас неизгладимое впечатление, потому что знает разницу между Шубертом и Шопенгауэром». Подразумевалось, что деревенская проныра этой разницы ведать не может. Ну и что? С кем сыну жить? С Шопенгауэром или с крепкой верной бабой?

— Самое трудное в жизни не большую ложь победить, — говорила Мария Петровна, — а маленькую правду опровергнуть. Наши с Колей отношения начались с моей пронырливости — маленькая правда. От нее следа не осталось, все любовь победила, но слова из песни не выкинешь.

— Дальше, — попросила Ирина, — только факты.

— Без материнского благословения Коля жениться не мог. Выражение-то какое старорежимное! Благословение! Как у гнилых аристократов! То есть они… конечно… ты знаешь, были настоящими аристократами, благородными, ити их в душу… Прости!

Но и я не лыком шита, у меня свои козыри найдутся. Древний как мир бабий способ — забеременеть, захомутать мужика. Отсюда и начинаются все мои грехи, жизнь покореженная и позор несмываемый. Я не ребенка хотела, не матерью мечтала стать, а парня к себе привязать, матери его нос утереть да в Москве зацепиться. Ребенок — только средство, материнские инстинкты не проклюнулись, потому что я борьбой с врагами была занята — с Колиной мамой да и с ним самим, с его бесхребетностью. Не знала, чем эта борьба обернется, как аукнется. Сейчас у меня опухоль злокачественная в теле. А тогда я себе рак смертельный и смердящий в душу поселила. И всегда помнила, что душа моя — гнилая, осмеянная, освистанная, постыдная.

Узнав о моей беременности, Коля повел себя достойно. Возможно, первый раз в жизни отчаялся пойти против воли матери. Только никакого «против» не было. Маргарита Ильинична заранее все просчитала и снова меня вокруг пальца обвела. Приходим мы к ним домой, Коля мужественно объявляет: «Мы с Марусей поженимся. У нас будет ребенок». Я думала, Маргарита Ильинична в конвульсиях от ярости забьется, а она ручками радостно всплеснула: «Ребенок — это прекрасно! Какое счастье! Я тебя поздравляю, сыночек! Подойди, я тебя поцелую!» Колю лобызает, а на меня — ноль внимания, как на старую мебель. Коле неловко, он мать ко мне поворачивает: поздравь и Марусю. Удостоилась и я «поздравления»: Маргарита Ильинична холодно сказала, что видела в комиссионке ширму, надо купить, чтобы перегородить комнату.

Никакой личной жизни за ширмой у нас не получалось. По ночам боялись лишний раз кроватью скрипнуть, потому что мамочка в трех шагах, вздыхает, ворочается, свет включает, гремит склянками, лекарство пьет. Коля откликается: «Мамочка, тебе плохо?» — «Не беспокойся, сыночек! Но если тебя не затруднит принести мне горячую грелку, буду очень благодарна». Коля вскакивает, бежит на кухню воду греть. И днем Маргарита Ильинична дома торчала. Договорилась в издательстве, Коля ей рукописи привозил, она редактировала, он отвозил. Может, я лишнего на свекровь наговариваю, но в ее болезни я не верила, считала, из вредности она дома сидит. Ты родилась, болезни как корова языком слизнула. А мы с мужем на чердак бегали целоваться, точно бездомные.

Думала я, что все беды с замужеством кончатся, а они только начинались. Попала я как бабочка в клей — ни крылышком махнуть, ни лапкой пошевелить. Клей — это их жизнь, в которой мне места, глотка кислорода не было. Ревновала я мужа и свекровь, конечно, дико, скандалы устраивала, в голос кричала: «Пустите меня в свою жизнь!» Маргарита Ильинична перчаточки надевает и спокойно отвечает: «Вам, Маша, волноваться вредно, успокойтесь. Обед в холодильнике. Мы с Николаем идем в консерваторию слушать Пятый концерт Шопена, что вам неинтересно». Правильно! Неинтересно, я на классической музыке засыпаю после первых аккордов. А когда звала мужа в кино, свекровь презрительно кривилась: «Николай, ты собираешься смотреть эту пошлую „Операцию „Ы“?“

Маргарита Ильинична ни одного грубого слова мне не сказала, вообще редко ко мне обращалась, в крайнем случае через Колю действовала: мол, ты не хочешь посоветовать своей жене не носить платья с вульгарными оборками? не стоит ли твоей жене умерить общественный пыл и больше времени уделять своему здоровью? И все это произносилось культурненько, как бы без моего присутствия. Но я-то за ширмой отлично слышу! Вспыхиваю, выбегаю ругаться и снова оказываюсь пошлой скан дальней базарной бабой…

Мария Петровна замолчала, поймав себя на мысли: говорю то, чего хотела избежать — обвинений в адрес покойной свекрови. Нашла перед кем хулить Маргариту Ильиничну!

Тишину взорвал свист закипевшего чайника. Мария Петровна и Ирина одновременно вздрогнули. Ира встала, выключила газ.

— Ну его к лешему, чай! — махнула рукой Мария Петровна. — После чаю уснуть не могу. Давай еще коньячку!

Разлила по рюмкам, не дожидаясь Ирины, не произнося тостов, быстро выпила.

— Закусывай! — напомнила Ирина и подвинула к ней вазочку.

Мария Петровна послушно кивнула, развернула конфету и съела. Ирина нерешительно держала в руках рюмку, потом отважилась и выпила. Конфет в вазе заметно убавилось.

Предыдущий рассказ матери Ирина слушала затаив дыхание. Оно, дыхание, действительно точно исчезло, не чувствовалось, а сердце билось испуганно и тревожно. Руки не дрожали, хотя Ирина поймала себя на том, что боится. Напряженным усилием мысли поняла, чего боится. Того, что мать соврет, обманет, выдаст желаемое за действительное. Казалось, если мать соврет в эту минуту — особого и единственного откровения, — то не останется ни миллиметра суши в океане вранья и подлости, крошечного островка, на котором можно спастись, не утонуть.

Ирина интуитивно заслонилась, предупредила обман:

— Мне бабушка рассказывала, что ты обещала ребенка оставить. Это было оговорено до моего появления на свет. Бабушкиным словам я верю, да и папа не отрицал. Поэтому ты…

— Едрёноть! — стукнула кулаком по столу Мария Петровна, посуда подпрыгнула, звякнула. — Опять! Хвостик правды, кусочек, былинка! А картина мерзкая!

— Не буянь! — попросила Ирина.

— Не буду, — пообещала Мария Петровна. — Сейчас, подожди, три вздоха-выдоха, и снова человек. Раз, два, три, — шумно выдохнула она.

— Ты… еще до моего рождения… — раздельно проговорила Ирина, пристально глядя на мать, — собиралась… меня бросить?

Мария Петровна открыто и смело встретила взгляд дочери:

— НЕТ!

Если бы девочка умела читать по глазам! Она поняла бы, что мать не врет.

Ирина читала по глазам не лучше, чем всякий другой человек, но могла поклясться: мать не врет. Но кто-то из них, бабушка или мать, должен быть виновен! С бабушки не может спрашиваться столько, сколько с матери! Бабушка заменила маму. Пусть оттолкнула, но что это за мать, которую легко оттолкнуть? И бабушка была рядом двадцать с лишним лет: лечила, когда Ира болела, объясняла непонятные слова, пекла на день рождения особый торт, согревала своим теплом ночью, когда снился страшный сон, не заикнулась о болях за грудиной, когда Ирина сдавала вступительные экзамены в институт, прозевали инфаркт…

Значит ли: поверить матери — предать бабушку, которая тебя вырастила? Ирину внутренне ужаснул даже не сам вопрос, а возможность его постановки! Сейчас, вот так просто, на чужой кухне, после двух часов разговоров и двух рюмок коньяка заклеймить бабушку, без которой погибла бы!

«Почему я допустила возникновение подобного вопроса? — терзалась Ирина. — Разве я предательница? Неблагодарная черствая скотина? Господи, я уже выражаюсь как мать! Вопрос возможен, потому что я знаю ответ. На себе испытано, на своем детстве, терзаниях, комплексах, отчаянных слезах и мыслях о самоубийстве. Ответ прост — мать не может заменить никто: взвод нянек, рота репетиторов и даже самая распрекрасная бабушка вкупе с чудным отцом».

Мария Петровна молчала, изнывая от нежности и трепета, наблюдала за дочерью, которая о чем-то сосредоточенно или даже мучительно думала, механически ела конфеты и скручивала фантики.

Перед Марией Петровной сидела взрослая тридцатилетняя женщина, но до спазмов в горле, до дрожи в руках хотелось несусветного: баюкать девочку, дать ей соску, спеть песню, играть в «козу» — сделать все то, о чем мечтала, без чего остаешься обездоленной, как нецелованной, как пустоцветной… дыркой. У них в деревне бездетных женщин и старых дев называли презрительно дырками.

Ирина очнулась не то от стона, не то от рыка, который издала мать. Мария Петровна испуганно дернулась, схватилась за бутылку, наполнила рюмки.

— Не увлекайся! — предупредила Ирина.

Как ни была взволнована Мария Петровна, но она отметила, что растерянный, почти нежный взгляд дочери опять сменился на жесткий и холодный.

Мария Петровна подняла рюмку и отсалютовала ею, дождалась, когда Ирина поднимет свою, пригубила и, не допив, поставила. Ирина последовала ее примеру, чуть отхлебнула коньяк. Язык обожгло, но глотать практически было нечего. «Местное воздействие на слизистые оболочки ротовой полости», — подумала Ирина. Хорошо бы еще для исповеди матери подобрать диагноз, спрятаться за него, как за ширму. Не получается. Не сильна в психологии.

— Дальше слушать будешь? — спросила Мария Петровна.

— Буду! — кивнула Ирина. — Только…

— Знаю! Чтобы бабушку не порочила? Да я ведь, по-трезвому сказать, по-прожитому, в пояс поклониться, молиться на нее должна за то, что такой славной тебя вырастила! Поэтому… как же тебе облегчить?..

Мария Петровна неожиданно встала, выдвинула ящик кухонного стола и достала топорик для разделки мяса. Положила его перед Ириной:

— Вот! Как только будет меня заносить, можешь смело бить в лобешник!

— Экстравагантно, — оценила предложение Ирина.

— Положи ногу на табурет, чтобы не отекала.

— Спасибо! — Ирина водрузила больную ногу на табурет, пододвинутый матерью. — Как твои ожоги?

— Терпимо.

9

Мария Петровна продолжила рассказ, начав, как показалось Ирине, издалека.

— По убеждениям я — стойкая большевичка и коммунистка. Справедливее коммунизма ничего придумать невозможно. Но с сегодняшними политическими клоунами дела не имею. Не наше время, личная инициатива во главе угла, по-американски: позаботься о себе сам, а о других позаботится Бог. В скобках — или дьявол. Я не доживу, а внук, не исключено, увидит, как снова появятся люди, для которых благо миллионов будет важнее собственного сытого брюха.

— Но пока, — возразила Ирина, — история доказала, что миллионы сытых появляются при развитом капитализме. С чего мы вдруг перешли на политику? На пространные рассуждения у меня времени нет.

— Это я к тому упомянула, что комсомольская общественная работа меня многому научила. Внешне — риторике, пустобрехству. Противника всегда можно было задавить, клеймо мелкобуржуазности навесить, обвинить в уклонении от линии партии. Но все-таки главное, что общественная работа, то есть работа с людьми, дала, — умение опираться на свои сильные стороны и бить по слабостям противника. В моем конфликте со свекровью ее слабость, а моя сила заключались в одном — в тебе, в неродившемся ребенке. Для Маргариты Ильиничны я была животом на ножках, в котором зрело дорогое ей существо. Свекровь часто заводила разговоры: зачем вам, Маша, ребенок, он вас только свяжет, не даст вашей активности развернуться, карьеру партийную погубит, Николай — человек не вашего круга, уже сейчас видно, что вы не можете составить счастье друг другу. Я не отвечала ни «да» — мол, рожу и оставлю вам дитё, ни «нет» — а пошли бы вы, Маргарита Ильинична, вместе со своим сыночком куда подальше! Я мотала ей нервы, мстила. С Колей был полный разлад, не могла ему простить, что сидит под каблуком у матери. Готова поклясться самым святым, даже твоим здоровьем: не было у нас уговора, что я ребенка брошу! Но я и сама не знала, как жить дальше. Мое увиливание, ни да, ни нет, при желании, конечно, можно было истолковать как молчаливое согласие. Что и было сделано.

Мария Петровна запнулась, ей предстояло рассказать самое тяжелое. Она закрыла лицо ладонями, крепко потерла, точно лицо занемело, откашлялась и заговорила:

— Родила я легко, но тут же начались какие-то осложнения. Помню, мне сказали: «девочка», потом говорят: «кровотечение струёй», а дальше все потемнело, я отключилась. Приходила в себя ненадолго и видела над собой круглый светильник, утыканный лампочками. Чего они со мной делали, какие операции, не знаю. Только потом одна сестричка шепнула, будто повезло мне, потому что дежурила врач… не помню, как зовут. Она очень умелая, все сделала, чтобы матку мне сохранить, а любая другая к едрене фене все бы вырезала.

Ирина мысленно перечислила возможные причины кровотечения в раннем послеродовом периоде. Мать легко могла погибнуть, а ей даже детородный орган сохранили, действительно повезло. Но если бы мать умерла, то ее, Иринино, детство было бы окрашено не мрачными красками позора, а светлым колером грусти.

— Слабой я была, — продолжала Мария Петровна, — до крайности. Рукой пошевелить не могла, голову от подушки оторвать. В меня кровь чужую, в смысле — донорскую, вливали. Лежу, смотрю, как она по трубке в мою вену бежит из бутылочки. На бутылочке написано «Сидоров», на следующей «Козлов». Почему-то казалось, что те доноры алкашами были, на выпивку не хватало, они кровь сдавали. А может, героическими донорами? Сейчас подумала! Мне люди жизнь спасли, а я…

В палату, где другие роженицы лежали, меня только на пятый день привезли. Сначала я не заметила, а потом вижу: относятся ко мне как к прокаженной или зачумленной, и соседки по палате, и врачи с медсестрами. В мою сторону не смотрят, на вопросы не отвечают, в разговор не принимают и всячески демонстрируют презрение. Что за черт? Всем женщинам детей приносят на кормление, а мне нет. Думала — из-за моей слабости. Потом как-то сестра входит с широким бинтом, говорит, надо грудь перевязать, чтобы молоко не поступало. Чем, спрашиваю, мое молоко вам не угодило? А оно вам, отвечает, без надобности, потому что от ребеночка вы отказались, завтра придет юрист и оформит документы, дочь вашу забрали бабушка и отец. Одна из женщин подошла и плюнула мне в лицо, обозвала шлюхой… ну, другое слово, покрепче… Я утерлась и так их всех, с юристами и без юристов, обложила-послала, что они рты пооткрывали и два часа слова сказать не могли, только мычали. А следующей ночью я из роддома сбежала. То есть не бежала, конечно, а плелась, за стенки держалась. На улице холод, я в больничной рубахе, сверху байковый застиранный халат, тапочки на босу ногу. Тапочки хорошо помню, потому что все время на ноги смотрела, боялась оступиться и упасть. Коричневые кожаные шлепанцы, на них белой краской написано «ПО».

«Послеродовое отделение», — расшифровала про себя Ирина.

— Доплелась я до дома. Мне соседка по коммуналке открыла. Сказала, что Маргарита Ильинична и Коля повезли девочку куда-то в Подмосковье, где нашли кормилицу, для здоровья младенца хотят его месяца три на грудном молоке подержать. Что делать? Сижу на кухне, дверь-то в нашу комнату закрыта, жду, сама не знаю чего. Озноб бьет, застудилась, видно, грудь как каменная и болит отчаянно. Утром соседка вышла, а я уже полуживая, ничего не соображаю, глаза закатываются. Как на «скорой» до больницы довезли, не помню. Две недели температура под сорок держалась, голова раскалывалась, думала, с ума сойду.

«Ей хотели подавить лактацию, выработку грудного молока, — думала Ирина. — И давали парлодел, который снижает артериальное давление и вызывает сильные головные боли».

— Мастит у меня был жуткий, в обеих грудях, гною больше, чем молока. Резали и резали, кромсали меня, под этой чертовой лампой конечно. Зубной щетки с собой не было, вместо чистки зубов ежедневная пытка под лампой.

«Выходит, рубцы на молочных железах у нее не после удаленных опухолей», — взяла на заметку Ирина.

— Месяц я в больнице пролежала, ни одна живая душа меня не навестила. Когда в голове немного прояснилось, мысль пришла, как тогда казалось, очень правильная. Будто вы все: свекровь, муж, да и ты, младенец, — хотели меня со свету сжить, сильно старались меня угробить. А я назло вам выкарабкалась! И плевать на вас хотела! Вычеркнула, забыла!

«Послеродовая депрессия», — машинально поставила диагноз Ирина.

— Словом, из больницы я в общежитие вернулась. Коля потом вещи привез. И зачастил ко мне. Я его гнала, он снова возвращался. Добрый, милый, теплый и ласковый… Любовь моя не до конца, наверное, сгорела, теплились угольки. Снова сошлись. Нелепо как-то все было: вроде муж с женой, а на свидания бегаем, по углам жмемся. О тебе Коля ни звуком не заикался, у нас молчаливый договор заключен: делаем вид, что ребенка не существует. Так продолжалось, пока тебе годик не исполнился… долго… долго у меня мозги на резкость наводились.

Идем как-то с Колей по улице, и вдруг он на ровном месте засуетился, задергался. Иди, говорит, Маруся, посиди в скверике, подожди меня, я сейчас быстро. Меня любопытство разобрало, проследила за ним… Оказывается, мы мимо магазина «Детский мир» проходили, Коля в окно увидел, что очередь у прилавка клубится. Значит, что-то выбросили. Костюмчики трикотажные гэдээровские, хорошенькие, как на куколок. Стою в углу, смотрю, как Коля в очереди давится. И будто электричеством меня в темечко ударило! Прозрела! Ужаснулась! — Мария Петровна одну руку положила на шею, другую на грудь, — сердце кровью плачет, ноги точно гвоздями к полу прибили. Вот так в магазинной толчее впервые у меня материнство проклюнулось.

Мария Петровна замолчала. Не хватало слов, чтобы описать свои чувства. Да и есть ли они, такие слова? Все врут слова! Материнство у нее проклюнулось! Так хватай ребенка, нежь, лелей и воспитывай. Схватила? Как бы не так! Права Ирина: настоящую мать ни танк, ни атомная война не остановит, о свекрови и говорить не приходится. А у нее проклюнулось!

— О дальнейшем, как за мной подглядывала, как хотела бабушку убить, ты уже рассказывала, — пришла на помощь Ирина.

— Еще выпьем? — кивнула Мария Петровна на рюмки.

— Давай, — согласилась Ирина.

— Чтоб они все сдохли!

— Кто?

— Враги.

— Кто у тебя главный враг?

— Я сама! — вынуждена была признать Мария Петровна, опрокидывая коньяк.

Она слегка захмелела. Хотелось всплакнуть, пожаловаться на горькую долю, получить сочувствие. Усилием воли Мария Петровна привела мысли в относительный порядок и напомнила себе, что скорее кролик получит сочувствие от удава, чем она от дочери. Не «скорее», поправила себя мысленно Мария Петровна, а по справедливости.

«Кажется, я ее напоила, — думала Ирина. — Сначала обварила кипятком, потом заявила, что квартиру к рукам приберу, теперь напоила. Прекрасно!»

— Коля, отец твой, тоже не ангел. — Мария Петровна дала-таки слабинку, не удержалась, захотела вину поделить. — Не последнюю скрипку играл… в концерте ля-вашу-так-перетак-минор композитора Шопена…

— Кажется, ты…

— Нет! — мотнула головой Мария Петровна. — Не пьяная! Слегка развезло, больше от волнения момента. О чем я? О Коле. Обрабатывал меня… неустанно и неутомимо. Ты, говорит, Марусечка, понимаешь, что под одной крышей с моей мамой жить не можешь, а я свою мамочку бросить не могу. Ну, заберешь ты Ирочку. Куда? В общежитие? Квартиру или комнату снимать ни у тебя, ни у меня денег нет. Девочке с бабушкой очень хорошо, ты лучшего ухода обеспечить не в состоянии…

— Перестань чернить моего папу!

— Извини! Подло прозвучало, да? Хотела за Колину спину спрятаться. Я никогда и ни за чью спину… Слушай! — Мария Петровна вскинула голову и посмотрела на Ирину с волнением, которое испытывает человек, только что сделавший открытие. — Может, он из благородства? Он ведь знал: если у меня появляется настоящая цель, я ее когтями и зубами вырву. А тут мялась, сомневалась, на уговоры поддавалась… Вот Коля и решил облегчить мне жизнь, оправдания подсказать? Святой человек!

— Оба вы хороши! — в сердцах, громче, чем следовало, вырвался у Ирины упрек.

Ее душевные силы были на исходе, требовали отдыха после громадного напряжения. Усталая голова отказывалась переваривать полученную информацию, размышлять, делать выводы, давать оценки. Все это потом, завтра. А сегодня осталась одна проблема.

— Слушай меня внимательно! — тщательно артикулируя, строго заговорила Ира. — Речь пойдет о твоей болезни, об опухоли. Нового я тебе ничего не скажу, да и никто не скажет, все ты уже от онколога слышала и мимо ушей пропустила. Ты не умираешь! У тебя первая стадия! Но перейдет в следующую, если сейчас не сделать операцию.

— Под лампой? — печально осведомилась Мария Петровна.

— Не с фонариком же хирургу работать! — возмутилась Ирина. — Далась тебе эта лампа! Общий наркоз, ты ничего не почувствуешь. И останешься жива! Поняла? Жива на многие годы! От рака, от этой опухоли точно не помрешь. Гарантия девяносто пять процентов, больше в онкологии не бывает да и вообще в медицине, это же не ремонт часов. Пойдешь на операцию?

— Не беспокойся, больше я врачей не стану вызывать.

— Ты пойдешь на операцию?

— Вот возьми. — Мария Петровна выдвинула ящик стола и достала толстую записную книжку. — Передай двоечнице Стромынской.

— Русским языком спрашиваю: будешь делать операцию? Не на аркане же тебя тащить! И милиция не согласится тебя под арестом в больницу доставить. Самоубийство — дело добровольное.

Мария Петровна не отвечала, ковыряла пальцем клеенку на столе.

— Ты боишься смерти унизительной и позорной, — напомнила Ира. — И в то же время топаешь к ней полным ходом! Это бред, паранойя! Психиатры ошибочно посчитали тебя здоровой, с головой у тебя проблемы.

— Зайдешь ко мне когда-нибудь? — подняла глаза Мария Петровна.

— Ляжешь в больницу?

— Можно я внуку подарок сделаю? Не хочешь, не говори от кого.

— Больная Степанова! Вы от госпитализации отказываетесь?

— Тебе за это ничего не будет? Давай подпишу бумагу, если нужно.

— Поразительное упрямство! Глупое и преступное!

— Хоть позвони как-нибудь, а?

Онкологические больные требуют очень бережного и осторожного обращения. Они переживают сильнейший стресс из-за страха предстоящей смерти. Их нужно успокаивать, утешать и ни в коем случае не пугать, они сами напуганы до крайности. Недаром прежде, в советские времена, медики диагноз сообщали родным, но не пациенту. И все-таки, решила Ирина, мать нужно запугать. Она сильная — во всем, даже в своем тупом упрямстве. Выдержит.

— Объясняю ситуацию, — не ответив на вопрос, заговорила Ирина. — Сейчас узел в щитовидке у тебя маленький, меньше сантиметра в диаметре. Он будет увеличиваться, прорастать в возвратный нерв, ты осипнешь, голос изменится.

Произойдет сдавление трахеи, и возникнет затрудненность дыхания. Но это все мелочи по сравнению с метастазированием. Когда из опухоли брызнут метастазы, осеменят другие органы, тебе небо в овчинку покажется.

— Не стану дожидаться, — тихо пробормотала Мария Петровна. — Покончу с собой, повешусь или отравлюсь.

— Дура! — воскликнула Ирина.

— Дура, — кивнула Мария Петровна. — Но уж лучше я сама на себя руки наложу, чем под этой лампой сдохнуть. Я где-то читала, что для хирургов страшнее нет, когда на столе пациент коньки отбросит. Зачем же их, сердешных, подводить?

— Очень, с твоей стороны, трогательно заботиться о хирургах. Но подумай о другом! За один час, именно столько длится операция, не бог весть какая сложная, онколог избавит тебя от злокачественной опухоли и сохранит тебе жизнь. Для этого он и трудится…

— Под лампой.

— Больше не могу слышать про лампу! — схватилась за голову Ирина. — Мне уже самой начинает казаться, что страшнее бестеневой лампы зверя нет.

— Вот видишь!

— Вижу, что паранойя заразительна!

— Ирочка, а сколько мне осталось? Ирина развела руками. Даже если бы желала, она не могла бы ответить на вопрос. Опухоль в щитовидке может медленно, годами, зреть, а могут и завтра появиться метастазы.

— Как же я узнаю, когда… последний час? Когда басом заговорю и дышать трудно будет. — Мария Петровна не спросила, а сделала для себя вывод.

Перед визитом к матери Ирина мысленно прокручивала различные сценарии их общения. Но ей и в голову не пришел самый нелепый: подсказать матери, когда следует наложить на себя руки. Что и говорить, удружила родственнице. И ведь смотрит с благодарностью! Бред! Фантастический бред, бороться с которым нет сил.

— Прощай! — поднялась Ирина.

Нога болела, но терпимо, идти можно. Ирина надела шубу в прихожей, не отвечая на материно «До свидания, доченька!», вышла из квартиры.

На улице бушевала снежная пыль. Неслась поземкой, взлетала выше человеческого роста, закручивалась воронками. Мелкие острые кристаллики хлестали Ирину по лицу. Будто пытали, требовали ответа. А ответа не было, она и вопросы еще для себя не поставила.

Будь на месте матери другая женщина, Ирина нашла бы ей оправдания, подробно описала бы симптомы тяжелого психического состояния — послеродовой депрессии. Помрачившемуся рассудку роженицы представляется, что ребенок — причина всех ее бед, что он навеки лишит ее свободы, свяжет по рукам и ногам, заберет оставшиеся годы жизни. В крайних проявлениях болезни матери убивают своих детей, бросают на помойке, отказываются в роддоме. Послеродовая депрессия может длиться часы, дни, месяцы, всю жизнь. Но у чужих людей! Почему у ее матери? Тем более, что сама Ирина, как подавляющее большинство здоровых нормальных женщин, в момент рождения сына познала высшее блаженство. И никуда оно не делось! Только упрочилось!

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ (продолжение)

1

Для Николая Сергеевича, отца Ирины, выход на пенсию два года назад не ознаменовался печалями и депрессиями, связанными с окончанием трудовой деятельности. У Николая Сергеевича была приятная забота — воспитание внука. Какое счастье, что горячо любимая мама успела увидеть правнука — тогда беспомощного младенца, названного в честь дедушки Николенькой.

После смерти мамы Николаю Сергеевичу стало казаться, что часть ее души как бы переселилась в него, закрыла болезненную рану потери дорогого человека. Николай Сергеевич подхватил эстафету, продолжил дело мамы. Она вырастила Ирочку, а ему предстоит воспитать Николеньку.

Правда, Николенька совершенно не походил на Ирочку в детстве. Она была тихим, замкнутым ребенком, типичным интровертом. Только иногда вдруг у Ирочки случались непонятные приступы истерической слезливости. Внешняя их причина никак не могла быть серьезной. Что за повод рыдать — пятно на платье, порванный чулок или двойка по географии? Добиться от Иры истинной причины ее горя ни у отца, ни у бабушки не получалось. Они долго обсуждали каждый случай взрыва эмоций, но, кроме возрастного кризиса, ничего придумать не могли. И обменивались понимающими взглядами: «выпускает пар». Так на их старой квартире говорила соседка о своем муже, который после получки и выпивки ее поколачивал. Соседка верещала как резаная, но от помощи соседей и милиции отказывалась, находила оправдание буяну: надо человеку пар выпустить.

Николенька, в отличие от его мамы, абсолютный экстраверт. Он легко впитывает знания, впечатления и тут же ими делится. К сожалению, кроме дедушки, на мальчика еще оказывают влияние телевизор, встречные прохожие, попутчики в транспорте, воспитатели в детском саду. Последние, по тихому возмущению Николая Сергеевича, говорят при детях бог знает о чем.

Николай Сергеевич не проявлял себя любителем юмора, но однажды зацепился взглядом в газете в колонке анекдотов будто за что-то знакомое. Прочитал:

«Отец рассказывает сыну сказку.

— Было у старика три сына. Старший умный был детина, средний был ни так ни сяк, младший вовсе был дурак.

— Папа, — спрашивает мальчик, — а чем дядя болел?

— Почему болел? — удивляется отец.

— Но ведь у него каждый раз все хуже и хуже получалось…»

Николай Сергеевич мог бы поклясться, что этот случай реальный, произошел в их семье. Очевидно, Павлик, зять, рассказал кому-нибудь, и пошло гулять. К легкой досаде Николая Сергеевича, в тексте была допущена неточность: не отец рассказывал сыну сказку, а дедушка внуку читал.

Вот и сегодня, в ожидании Ирочки, которая задерживалась, решили почитать сказки. Но вначале долго договаривались — чтение с комментариями (желание Николеньки) или без. Честно говоря, Николай Сергеевич и сам любил с «комментариями», которые часто уводили их в сторону, на обсуждение интересных тем. Но с другой стороны, никак не удавалось внушить ребенку элементарное правило хорошего тона — перебивать взрослых нельзя. Николенька по каждому поводу считал необходимым высказать свое мнение и встревал в любые разговоры. Кроме того, непоседливый мальчик начинал вертеться, ковырять в носу, дрыгать ногами через десять минут своего вынужденного молчания. Дедушка считал своим долгом вырабатывать у него полезный навык концентрации внимания.

Сошлись на компромиссе: одна сказка без комментариев, вторая — с ними. Читали русские народные сказки для самых маленьких детей. Николай Сергеевич в начале своей педагогической деятельности слишком высоко поставил планку: двухлетнему внуку читал «Мцыри» и романтические поэмы Байрона, учил числам на примере уравнений. Николенькиными интеллектуальными успехами можно было гордиться. Пока мальчик не пошел в детский сад и не обнаружилось, что, в отличие от других детей, он имеет смутное представление о Бабе-яге, Василисе Прекрасной и скатерти-самобранке. Пришлось удариться в детство, наверстывать упущенное. Трехлетний ребенок многое воспринял бы на веру, пятилетний требовал объяснений. На каком горючем печь Емели? Почему Ивана называют дураком, если он самый умный? Разбор ситуации с золотым яйцом, которое дед бил-бил, не разбил, баба била-била, не разбила, а мышке стоило только хвостиком махнуть, уводил Николеньку и дедушку в дебри физических явлений и рассуждений о случайностях и вероятностях.

Николенька мужественно выслушал «Гуси-лебеди», почти не вертелся и вопросов не задавал. Николай Сергеевич перевернул страницу и прочитал первое предложение следующей сказки:

— «Жили-были старик да старуха, у них была дочка Аленушка да сынок Иванушка».

— Поздно родили? — перебил Николенька.

— Почему? — удивился Николай Сергеевич.

— Старик да старуха, а у них дети! Татьяна Самойловна, наша воспитательница, тоже поздно родила. Ох и намучилась! — Николенька почти точно повторил протяжную женскую интонацию. — А как рождают?

— Это у мамы спросишь. Читаю дальше? «Старик со старухой умерли. Остались Аленушка да Иванушка одни-одинешеньки. Пошла Аленушка на работу и братца с собой взяла. Идут они по дальнему пути, по широкому полю. И захотелось Иванушке пить.

«Сестрица Аленушка, я пить хочу!» — «Подожди, братец, дойдем до колодца». Шли-шли, солнце высоко, колодец далеко, жар донимает, пот выступает. Стоит коровье копытце полно водицы. «Сестрица Аленушка, хлебну я из копытца?» — «Не пей, братец, теленочком станешь!..»

— Аленушка и Иванушка были гробсарайтерами?

— Кем-кем?

— Они не могли работать около дома и пошли далеко.

— Гастарбайтеры. В определенном смысле, конечно.

Николай Сергеевич порадовался, что внук запомнил значение недавно объясненного трудного слова, хотя и переврал произношение. Они благополучно дочитали до момента, когда Иванушка не послушался сестрицу, напился из копытца и превратился в козленочка.

— Зря мучился, — прокомментировал Николенька. — Надо было пить из первого копытца. Какая разница: в теленочка, в жеребеночка или в козленочка превратиться? Из-за микробов превратился? Мама из-за микробов не разрешает воду из крана пить. А папе даже из бутылок. Я слышал, когда гости были, как мама тихо папе сказала: «Хватит пить, козленочком станешь».

— Подслушивать — некрасиво! И вдвойне некрасиво передавать то, что люди говорили друг другу по секрету.

— Почему?

Этот короткий вопрос Николай Сергеевич считал самым сложным. Коленькино «почему» часто ставило дедушку перед необходимостью просить мальчика принять моральную норму как закон с отсроченными объяснениями. Он получит их, когда подрастет. В самом деле, как объяснить пятилетнему мальчугану, что нельзя драться с девочками, когда он свое «почему?» подкрепляет аргументами: девочка была на голову выше и три раза первая ударила его танком по животу?

Кое-как выбравшись из паутины нравственных правил, Николай Сергеевич продолжил чтение:

— «Залилась Аленушка слезами, села под стожок, плачет, а козленочек возле нее скачет. В ту пору ехал мимо купец. „О чем, красна девица, плачешь?“ Рассказала ему Аленушка про свою беду. Купец ей говорит: „Поди за меня замуж. Я тебя наряжу в злато-серебро, и козленочек будет жить с нами“. Аленушка подумала, подумала и вышла за купца замуж. Стали они жить-поживать, и козленочек с ними живет, ест-пьет с Аленушкой из одной чашки…»

— Не по любви вышла! — констатирует Николенька.

— Почему ты так решил?

— А что же у купца даже имени нет? Одна профессия!

«Не по любви» — это, конечно, тоже из лексики воспитательниц. Надо все-таки, думал Николай Сергеевич, поговорить с ними, указать на недопустимость подобных разговоров в присутствии детей. Но он знал, что вряд ли решится прийти в детский сад и выступить с критическими замечаниями. Может, Ирину попросить? Или Павла? Должны ведь быть границы! Вчера чуть со стыда под землю не провалился, когда Николенька на прогулке посоветовал соседям, купившим щенка, назвать собачку Аборт. Где ребенок услышал это слово? Не иначе как в детском саду!

Николай Сергеевич прокашлялся и стал читать дальше:

— «Один раз купца не было дома. Откуда ни возьмись приходит ведьма. Встала под Аленушкино окошко и так-то ласково начала звать ее купаться на реку. Привела ведьма Аленушку на реку. Кинулась на нее, привязала Аленушке на шею камень и бросила ее в воду. А сама оборотилась Аленушкой, нарядилась в ее платье и пришла в хоромы…»

— Запела от радости?

— Возможно, запела, в тексте не уточнено.

— Но она пришла в большой… как его… когда все поют… хор.

— Хоромы — это по-старинному дом, помещение, где живут.

— И поют?

— В том числе.

— Я бы на месте ведьмы тоже радовался.

— Ты себя представляешь на месте ведьмы? — нахмурился Николай Сергеевич. — А почему, скажем, не на месте Иванушки или купца?

— Так они же глупые! А ведьма — супер! Это уже отцовское, отметил Николай Сергеевич. Павел — замечательный человек, но речь у него! Мама была бы в шоке. Отчасти удачно, что она уже сильно болела и немного общалась с мужем Ирочки. Зять пересыпает речь новомодными словечками: «супер», «тусовка», «совок», а волноваться и переживать почему-то звучит как «колбасит». При чем здесь колбаса? И стоит ли удивляться, что ребенок обозвал подаренную ему тетушкой (сестрой Павла) игрушку (строго говоря, очень странную игрушку — голубую лохматую помесь слона и крокодила) «шизой». Николай Сергеевич хотел сделать тогда замечание внуку, но не посмел, потому что Павел, отец, расхохотался одобрительно.

— Давай посмотрим, что дальше стало с твоей героиней. «Никто ведьму не распознал. Купец вернулся, и тот не распознал. Одному козленочку все было ведомо. Повесил он голову, не пьет, не ест. Утром и вечером ходит по бережку около воды и зовет: „Аленушка, сестрица моя! Выплынь, выплынь на бережок!“

— Так она же погиблая!

— Надо говорить: погибла, умерла. Николенька, это волшебная сказка, тут описывается то, чего не может быть в действительности. Но ведь интересно!

— Интересно! — согласился внук.

Николай Сергеевич точно знал, что про «не может быть» Николенька не поверил. В его детском мозгу причудливо переплетались вера в Деда Мороза и Карлсона на крыше с фактом смерти дорогих для семьи людей, о которых часто рассказывали, — о бабушке Ирины, о родителях Павла.

— «Узнала об этом ведьма и стала просить мужа — зарежь да зарежь козленка. Купцу было жалко козленка, привык к нему. А ведьма так пристает, так упрашивает. Делать нечего, купец согласился: „Ну, зарежь его…“

— Ах! — замер Николенька. — Что же он! Плохой! Ничего не помнит! Изольда Гавриловна!

Так звали одну из пациенток Ирочки. У нее на участке восемьдесят процентов вызовов — к старушкам. Изольде Гавриловне исполнилось девяносто три. В прошлом певица, она рассказывала увлекательные истории о Вертинском и Лещенко, но совершенно не помнила событий дня вчерашнего. Ирина каждый раз писала ей на листе большими буквами, какую таблетку когда принимать, но Изольда Гавриловна листок теряла. Номер своего домашнего телефона и поликлиники Ирина приклеила на стенку в квартире певицы. Через день раздавался звонок: Изольда Гавриловна долго, сконфуженно и деликатно извинялась и просила напомнить схему приема лекарств. Ирина терпеливо объясняла, на следующий день сама записывала себе вызов к Изольде Гавриловне, чтобы написать новый листок. «Приклей его тоже на стенку», — советовал Павел жене. Но Ирочка не внимала совету, Николай Сергеевич догадывался почему: старенькой певице общение с его дочерью было дорого как связь с настоящим.

А в семье у них появилась привычка: когда кто-нибудь что-то забывал, он хлопал себя по лбу со словами «Изольда Гавриловна!».

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Николай Сергеевич внука.

— Купец забыл, что козленочек — мальчик на самом деле! — взволнованно пояснил Николенька. — Вот распустяй!

Николай Сергеевич счел за лучшее не выяснять, какое слово Николенька неправильно произнес и где его услышал.

— «Ведьма велела разложить костры высокие, греть котлы чугунные, точить ножи булатные. Козленочек проведал, что ему недолго жить, и говорит названому отцу: „Перед смертью пусти меня на речку сходить, водицы испить, кишочки прополоскать“.

В легком страхе Николенька подвинулся ближе, Николай Сергеевич обнял его за плечи.

— «Побежал козленочек на речку, стал на берегу и жалобнехонько закричал: „Аленушка, сестрица моя! Выплынь, выплынь на бережок! Костры горят высокие, котлы кипят чугунные, ножи точат булатные, хотя меня зарезати!“ А Аленушка из реки ему отвечает: „Ах, братец мой Иванушка! Тяжел камень на дно тянет, шелкова трава ноги спутала, желты пески на груди легли“.

Наивная детская сказка, трепет внука подействовали и на Николая Сергеевича, у него защипало в глазах от неожиданного умиления. Это, наверное, старческое, подумал Николай Сергеевич. Но и при этом не испытал досады или сожаления. Он не считал потерянным временем обучение маленького внука буквам и числам. Следовательно, и простых, элементарных чувств, вызванных страданиями фольклорных персонажей, можно не стыдиться.

— Дальше, дедушка! Дальше! — нетерпеливо потребовал Николенька.

— «Ведьма ищет козленочка, не может найти и посылает слугу: „Найди козленка, приведи ко мне!“ Пошел слуга на реку и видит: по берегу бегает козленочек и жалобнехонько зовет: „Аленушка, сестрица моя! Выплынь, выплынь на бережок. Костры горят высокие, котлы кипят чугунные, ножи точат булатные, хотят меня зарезати!“ А из реки ему отвечают: „Ах, братец мой Иванушка! Тяжел камень на дно тянет, шелкова трава ноги спутала, желты пески на груди легли“. Слуга побежал домой и рассказал купцу про то, что слышал на речке».

— Молодец! Хороший! — пробормотал Николенька. — Я бы тоже… читай дальше.

— «Собрали народ, пошли на реку, закинули сети шелковые и вытащили Аленушку на берег. Сняли камень с шеи, окунули ее в ключевую воду, одели ее в нарядное платье. Аленушка ожила и стала краше, чем была. А козленочек от радости три раза перекинулся через голову и обернулся мальчиком Иванушкой. Ведьму привязали к лошадиному хвосту и пустили в чистое поле».

Николай Сергеевич закрыл книгу. Он был уверен, что Николенька сейчас скажет что-нибудь вроде того, что козленочек мог бы и раньше догадаться перекинуться через голову. И самому Николаю Сергеевичу финал сказки казался несколько скомканным. Но Николенька выдал неожиданное:

— Дедушка! Ведь получается, что самый главный хороший человек в этой сказке — слуга? Если бы он купцу не сказал, то ведьма бы сварила козленочка и съела, так?

— Так, мой хороший! — Николай Сергеевич обнял внука и поцеловал в макушку.

Ведь это какая логика! В пять лет малыш точно (и нетривиально, добавим!) проанализировал причинно-следственные связи и нашел скрытый узел!

Талантливейший ребенок!

Ах, как хотелось Николаю Сергеевичу, склонному к сентиментальности, осыпать внука, как, бывало, маленькую дочь, поцелуями! Личико и ручки целовать! Но он понимал неуместность подобного обращения с мальчиком и ограничился еще одним поцелуем в макушку.

В комнату заглянул Павел:

— Девять часов. Я подожду Ирину, а вы, Николай Сергеевич? С Николенькой будете ужинать?

Николай Сергеевич хотел бы отдохнуть несколько минут, посмотреть новости по телевизору. Но тон, каким Павел задал вопрос, подсказывал, что зять не торопится уделить внимание сыну.

— Покормлю Николеньку и уложу, — ответил Николай Сергеевич. — Что же Ирочки долго нет? И эпидемия гриппа еще не началась. Ах да! — вспомнил он. — Изольда Гавриловна! Ирочка сказала по телефону, что купирует тяжелый приступ стенокардии у какой-то пациентки.

— Конечно… купирует.

Николай Сергеевич поразился усмешке, недоброму выражению лица зятя. И следующие слова Павла не понравились Николаю Сергеевичу:

— Выйду, встречу ее.

Павел назвал Ирочку «ее», как чужую неприятную особу. Вероятно, между дочерью и зятем пробежала черная кошка. Но в силах ли, да и вправе ли Николай Сергеевич вмешиваться в отношения взрослых детей? Лучше сделать вид, что ничего не замечает, и уделять внимание главной и ненаглядной личности — внуку Николеньке.

2

Павел считал, что он не ревнив — жену не терзает, домыслов не строит. Ирина посмеивалась: конечно, не Оттело, еще ни разу не душил. Но сегодня случилось событие, которое не выходило у Павла из головы.

Приятель и коллега Данила в документах, которые они готовили в арбитражный суд, случайно пропустил одну страницу. Если бы Павел не проверил в последний момент, был бы скандал и куча неприятностей.

— Эх ты, кулема! — попенял Павел другу. Ответная реакция Данилы была очень странной. Он вздрогнул как от пощечины, скривился мучительно, точно плакать собирался, развернулся и ушел. В чем дело? Откуда сия ранимость? Они и покрепче выражения друг другу отпускали. Да и не случилось ничего страшного, вовремя спохватились.

И все-таки в столовой, когда обедали, Павел решил извиниться:

— Если ты обиделся, прости.

— От меня Лена ушла, — сказал Данила, продолжая монотонно хлебать суп.

— Куда ушла? — не понял Павел.

— К другому. Собрала манатки, даже шампунь из ванной прихватила, и сделала ручкой.

— Дела! — только и смог произнести Павел.

— И Наташку забрала. — Данила пододвинул к себе тарелку со вторым.

Павел знал несколько семей, которые держались непонятно на чем — муж и жена не разводились, хотя должны были это сделать позавчера. Но Данила и Лена! Они всегда производили впечатление крепкой пары. Лена, пожалуй, излишне восторженная и демонстративно трепетная («Уси-пуси» называла ее за глаза Ирина), всегда смотрела на Данилу с обожанием. В компании не могла надолго от него отойти. Садилась рядом, брала за руку или подлезала под мышку, чтобы он ее обнял. А с другой стороны на Даниле висла дочь Наташа, ровесница Николеньки. И выражение лица Данилы было в такой момент самодовольным до крайности.

Какие слова, какие соболезнования нужно говорить, Павел не знал.

— Старик! — развел он руками. — Если чем-то могу…

— Не можешь. Никто не может, — вздохнул Данила. — Это как смерть, обратного хода нет. Даже если бы Ленка передумала, я бы не простил, это была бы не жизнь.

— А ради дочери?

— Не знаю, — покачал головой Данила. — Самое гадкое… она уже полгода, сама сказала… Представляешь? Наставляла мне рога. И эти полгода… они у нас были очень хорошими, ни одной ссоры, ни одной размолвки. Ленка была со мной нежна, как ангел. Дрянь!

Данила залпом выпил компот.

— С кем она? — спросил Павел. — Кто ее любовник?

— Не знаю и знать не хочу. Еще убью ненароком. В тюрьме потом сидеть из-за всякой сволочи…

— Давай после работы в баню пойдем? Или к нам? Посидим вечерком, заночуешь.

— Нет, спасибо! Знаешь, я только сейчас понял, каково было Ольге, когда я ее бросил.

Ольгой звали первую жену Данилы, от которой он ушел к Лене, оставив годовалого сына.

— Меня тем же обухом, — продолжал Данила, — и по тому же месту. Справедливо, а? Хотел даже Ольге позвонить. Но как-то нелепо через семь лет по новой извиняться. Ладно, проехали! Пошли трудиться. Ты не очень-то трепись о моих делах, ладно?

— Мог бы и не предупреждать.

От размышлений о несчастье, которое свалилось на друга, о подлости трепетной «Уси-пуси» Павел невольно перешел к мыслям о своей жене.

Вот уж у кого работа, позволяющая крутить шуры-муры! Всегда можно вызовами прикрыться: мол, я на участке, ищи-свищи!

Да и сам Павел познакомился с Ириной, когда она пришла его лечить. Заболел ангиной, по вызову пришла симпатичная девушка со строгим, как у школьной отличницы, лицом: «Я ваш новый участковый терапевт, Ирина Николаевна Григорьева».

Осмотрела, прописала лекарства, выписала бюллетень. И на следующий день, безо всякого вызова, явилась. Устроила по телефону нагоняй медсестре, которая должна взять мазок из горла на дифтерию, но не пришла. И на третий день Ирина позвонила в их квартиру, хотя мазок уже был сделан.

Павел решил, что произвел неизгладимое впечатление на молоденькую врачиху — несмотря на лихорадку, слезящиеся глаза, компрессы на шее и прочие малосимпатичные прелести болезни. «Разглядела во мне бездну мужественности и обаяния», — тешил он себя. Не подозревал того, что Ирина действует строго по правилам: к тяжелым температурящим больным, с ангиной или воспалением легких, участковый врач обязан ходить первые несколько дней, он сам выписывает себе вызов. Павел нередко хворал горлом, но старая врачиха никогда повторно не заглядывала. Спустя много времени Ирина пояснила, что та, прежняя участковая могла записывать себе вызовы (на своем жаргоне они почему-то их называли «активы»), но не ходить к больным.

Когда Павел пришел в поликлинику закрывать больничный, он рассчитывал, что Ирина Николаевна Григорьева каким-то образом продемонстрирует особое к нему расположение. Например, радостно вспыхнет, зардеется, смущенно улыбнется, глазами подскажет: я готова, приглашай меня на прогулки при луне или в ресторан.

Ничего подобного глаза Ирины Николаевны не демонстрировали. Она прочитала Павлу короткую научно-популярную лекцию. О том, что люди, страдающие хроническими заболеваниями горла, получают осложнение на сердце, потому что, борясь с ангиной, организм вырабатывает какие-то антитела, которые одновременно разрушают ткань сердца — миокард. Ирина выписала ему направление на электрокардиограмму и настойчиво посоветовала проконсультироваться у лора на предмет операции по удалению миндалин.

Павел вышел из ее кабинета с неприятным чувством разочарования и порушенных ожиданий. Кардиограмму он сделал только потому, что кабинет находился по ходу его движения, и очереди не наблюдалось. Сделал и забыл. Но Ирина позвонила к ним домой, разговаривала с младшей сестрой Павла Вероникой, сказала, что кардиограмма показала нарушения в сердце, пока не фатальные, но с операцией тянуть не следует.

Вероника перепугалась, развила бурную деятельность, затолкала Павла в больницу. После операции, которую дети переносят играючи, Павлу пришлось лихо. Валялся беспомощный на кровати с жутким ощущением, что ему в горло залили горячий свинец, который держат на постоянном подогреве. Он не помнил, как сказал Веронике, преданно за ним ухаживавшей: «Пусть придет наша участковая докторша». Сестра позвонила в поликлинику.

Ирине его просьбу озвучил главный врач поликлиники. Он патологически боится жалоб. Стоит какой-нибудь маразматической старухе позвонить в райздрав и поплакаться, что участковый врач мало валерьянки выписывает, как главврач на еженедельной конференции устраивает всем разнос. И просьба Павла, произнесенная в полубреду, дошла до Ирины в варианте начальствующего окрика:

— Больной вашего участка, Павел Кузмич, которому сделана тонзилоэктомия, срочно требует, чтобы вы явились в больницу! Кто выписывал направление на операцию? Вы выписывали? А почему не лор? Самодеятельность развели! Мне карточку больного на стол, а сами поезжайте, разбирайтесь, и чтобы никаких рекламаций на поликлинику!

В состоянии понятного раздражения, потому что никаких грехов за собой не видела, Ирина приехала в больницу. В ординаторской лечащий врач Павла удивился ее визиту, заверил, что не вызывал, и в мыслях не было. Да и зачем?

Ирина хотела тут же уйти из клиники, но все-таки задержалась, заглянула в палату.

Когда Павел ее увидел, он подумал, что к нему прилетел ангел. Хотя Ирино нелюбезное лицо выглядело далеко не ангельски…

— Посиди со мной! — одними губами попросил он, потому что каждый звук, напряжение связок доставляло боль.

После секундного раздумья Ирина присела на стул рядом с его кроватью. Павел взял ее за руку и приложил ладонью к груди. Потом он клялся, свято верил, что с этого момента стал выздоравливать стремительно. Они молчали, смотрели друг на друга. Павел говорить не мог, а Ирина не находила нужным. Он не заметил, как задремал, но очнулся, когда Ирина стала высвобождать руку.

— Придешь ко мне еще? — прошептал Павел и добавил слово, которого прежде никогда не произносил: — Умоляю!

Она приходила еще три дня, пока он не начал вставать и сумел проглотить три ложки бульона. Посещения Ирины не выбивались из схемы: она сидела возле кровати, он держал ее руку, и молчали. Почему-то и остальные больные в палате начинали говорить шепотом, косились на них в смущении, словно подсматривали за интимным свиданием.

Выписавшись из больницы, Павел пришел в поликлинику в часы, когда Ирина вела прием, с громадным букетом роз.

— Это же сколько деньжищ такая клумба стоит! — восхищенно произнесла медсестра, явно намекая, что лучше бы деньгами отблагодарил.

Как позже узнал Павел, Ирина была на ножах со своей медсестрой. Врач и сестра работают на одном участке в тесной связке, а у них был сплошной, изматывающий нервы конфликт.

Ирина стрельнула гневным взглядом на сестру и обратилась к Павлу:

— Благодарю вас! Но вы мне ничем не обязаны. Будьте здоровы! Всего доброго!

Павлу ничего не оставалось, как попрощаться и выйти из кабинета.

Впервые в жизни он мечтал заболеть — чтобы вызвать врача на дом. Но как назло, здоровел с каждым днем. И даже ангины ему были не страшны после операции. Вероника тоже не жаловалась на здоровье, но каждый вечер Павел внимательно ее рассматривал:

— Что-то ты красная. Наверное, температура, ОРЗ. Давай завтра врача вызовем?

На третий или пятый день такой «братской заботы» Вероника не выдержала:

— Если тебе очень нужно, я, конечно, могу прикинуться больной.

— Умница! Есть такой старый школьный способ: канцелярский клей в нос. Слезы, сопли — все будет натурально. Знала бы ты, сколько я уроков с помощью клея прогулял!

— А съесть какую-нибудь гадость для тебя не нужно? Пашка! Ты же влюбился! Без бинокля видно.

— Ну и что?

— А то, что раньше в обращении с девушками робости у тебя не наблюдалось. Чего ты трусишь? Твоя докторица сделана из того же теста, что и остальные.

— Ничего-то ты не понимаешь! И закрыли тему!

Ирина не могла быть из того же теста, что и другие девушки, потому что происходящее с ним не имело ничего общего с предыдущим опытом.

— Мне болеть завтра или нет? — ехидно поинтересовалась Вероника.

— Обойдусь.

Павел не сторожил девочек на улице с пионерского возраста. Он торчал у поликлиники и придумывал оригинальные заходы для разговора, но, когда Ирина вышла, глупо соврал:

— Здравствуйте, какая встреча! Позвольте вас проводить?

Через день у Ирины был вечерний прием, она освобождалась после восьми. И снова он сморозил про нечаянную встречу. И третий раз неуклюже пробормотал что-то про общую тропу и время. Так и повелось, что Павел через день оправдывался и говорил о нечаянной встрече. Как подросток неопытный.

На работе Павел твердо заявил, что по нечетным числам (у Ирины вечерний прием) задерживаться не может. Данила, который тогда только женился на Лене, был счастлив и весел, спросил:

— Ты в бассейн, что ли, записался?

— Вроде того, — ответил Павел.

Если возникала необходимость по нечетным задержаться, доделать документы, Павел намертво стоял за свой «бассейн», и Даниле приходилось оставаться, воруя время у молодой жены. Зато по четным Павел был душкой, готовым торчать на фирме до полуночи.

Два месяца Павел через день провожал Ирину. Пятнадцать минут пути, волнение, банальные речи, прощание у ее подъезда. Павел вел себя как рохля, проклинал свою откуда-то взявшуюся косноязычность и давно забытую, а теперь вдруг снова возродившуюся мальчишескую робость. Он знал, чего боится: проявит инициативу, распустит руки, да просто в кино пригласит — и конец. Ирина, она умеет. Докторским тоном скажет:

«Ваше поведение неуместно, порошу вас больше не попадаться мне на пути». И что тогда делать?

Павел похудел, нервы разболтались. Сестра однажды застала его у экрана телевизора, показывали какую-то сентиментальную дребедень про несчастную любовь. Братик только слюни и сопли не пускал от умиления.

— Пашка! — удивленно воскликнула Вероника. — Крейзи! Ты что, женишься?

Какое там «женишься»! Он дрожал и трусил, как заяц. И все-таки на исходе второго месяца провожаний решился на признание.

Они стояли у ее подъезда.

— Ирина! — проговорил Павел чужим голосом. — Я вполне развит интеллектуально, прочитал много книжек, с чувством юмора и словарным запасом у меня все в порядке…

Он хотел дальше сказать: «Но рядом с вами я почему-то выгляжу косноязычным дебилом». Не успел договорить, Ирина перебила:

— Я знаю. Вы мне… вы мне нравитесь, Павел. Он облегченно выдохнул, да такое количество воздуха, словно неделю его запасал. Вытер как бы в шутку лоб, который на самом деле покрылся испариной.

— Тогда можно вас пригласить в цирк, в театр, в кино, в ресторан, на прогулку?

— Все в один день? — рассмеялась Ирина.

Потом, когда они стали по-настоящему близки, Павел слегка обиженно говорил, что полюбил ее с первого взгляда. «С первого больного взгляда», — уточняла, смеясь, Ирина. И никогда не отрицала, что ей нужно было сначала привыкнуть к нему, чтобы затем влюбиться.

Дни, когда Ирина работала в поликлинике с утра, а на вызовы ходила после обеда, когда Павел мог удрать с работы, были самыми счастливыми из предсвадебных.

Он ждал ее, сидя на подоконнике в подъезде. Ирина выходила из квартиры больного, и они долго целовались. Потом шли в другой подъезд, на другой вызов, и все повторялось сначала. Однажды их — застукала одна из пациенток Ирины. Тетка возмущенно воскликнула:

— Ирина Николаевна! Вы! Вы же доктор!.. Как будто докторам запрещено целоваться и иметь личную жизнь.

3

Павел твердил себе, что его подозрения — ерунда, чепуха на постном масле, и вспоминал убитого горем Данилу, который полгода находился в постыдном неведении о предательстве жены.

Сезонной эпидемии гриппа, когда вызовов обвал, не было. А Ирина задерживается! Точно специально сегодня, когда после разговора с Данилой стали мерещиться ужасы.

Они женаты семь лет, и Павел вынужден признать: на все сто, до закоулков души он жену не знает. Не пускает она в закоулки! Конечно, никаких страшных тайн Ирина не хранит, да и не утаивает ничего. Но, смешно сказать, тестя, Николая Сергеевича, Павел чувствует и понимает глубже и яснее, чем родную жену.

Ирина — врач от Бога, всякому понятно. Но когда Павел однажды заикнулся об этом, она уставилась на него изумленно и… да, да! — с обидой.

— Павлик! — усмехнулась. — Участковый терапевт — это пехота, штрафбат, ниже списывать некуда, последняя ступенька в иерархии врачебной. И ты меня хвалишь? Это все равно как зайцу, которого научили по барабану колотить, морковку в поощрение выдать.

Потом стала рассказывать, как начинала работать в реанимации, сбилась, про какой-то морс или компот упомянула, замолчала, махнула рукой и сказала, что не хочет вспоминать. А он, Павел, должен быть доволен, что жена трудится не в клинике, где ночные дежурства и ответственность несравнимая.

За могилами бабушки и родителей Павла Ирина преданно ухаживает. Но ведь должна быть и могила мамы, умершей сразу после рождения Ирочки! Однако когда Павел спросил о месте захоронения матери, Ирина насупилась, увела разговор в сторону, на какие-то елки-березки, которые хочет посадить на кладбище. Потом сама себя прервала и попросила о матери не спрашивать.

И лицо Ирины таит загадку. Ее нельзя назвать писаной красавицей. Точнее — она была бы очень красива, если бы не строгое, застывшее выражение лица и холодный серьезный взгляд. Но если удается ее рассмешить или добиться улыбки, она преображается — волшебно, чудесно. «Добиться» — это большой азарт, Павел на себе испытал. И не раз в компаниях замечал, как мужики распускают хвосты: балагурят, сыплют парадоксами, афоризмами и каламбурами — все будто на потеху публики, а сами тайком поглядывают на Ирину. Пляски самцов перед его женой Павлу никогда не казались забавными.

Ирина абсолютно искренний человек, она ненавидит вранье и лукавство, никогда до него не опускается. Она не станет, как «Уси-пуси»-Лена, спать с двумя мужиками. Пусть не спать, пусть у нее только разгорается роман с каким-нибудь больным шутником, который мягко и ласково клинья подбивает. «Лучше мне будет, если Ирина через некоторое время объявит: мол, я люблю другого? И пойдет с ним в койку! Честная девочка, заранее меня оповестит!»

Наконец, Ирина позвонила. Разговаривала сначала с отцом, потом с сыном, последним взял трубку Павел. Он привычно шутил, она привычно «не понимала» шуток. Но, положив трубку, Павел мог бы с уверенностью сказать, что голос у Ирины был не нормальный, не спокойный. Она чем-то сильно возбуждена или взволнована. В подобном состоянии ее не выдает лицо, только изменившийся тон голоса и дрожащие руки. У стальной девочки иногда вибрируют пальчики.

Николай Сергеевич и Николенька привычно спорили, читать сказки с комментариями или без. Договорились и уселись на диван с книжкой русских народных сказок. Павел отправился в булочную. На обратном пути зашел еще в два магазина, тянул время. Купил трехлитровую банку яблочного сока — в память о детских годах, когда сок продавали такими банками, а не в пакетах, как нынче. Приобрел носки полушерстяные (на зиму) и пену для бритья (кажется, заканчивается).

Вернулся домой. Ирина еще не пришла. Телефон звонил каждые пять минут, спрашивали Иру. Зачем-то она понадобилась главврачу и Стромынской, медсестре Верочке и еще двум женщинам, не назвавшим себя. Отметилась, как водится, Изольда Гавриловна. Старушка рассыпалась в извинениях и назвала лекарство, схему приема которого запамятовала. Павел так часто слышал Ирины объяснения по этому поводу, что взял на себя смелость ответить:

— Это мочегонное, принимать раз в три дня утром.

— Голубчик, скажите, а пила ли я его вчера или сегодня?

— Извините, но этого знать никак не могу.

Изольде Гавриловне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, почему ее собеседник не может ответить на простой вопрос. А потом она долго извинялась за причиненное своим звонком беспокойство. Павел был почти уверен: проговорив вежливые фразы, старушка тут же забыла, что делать с мочегонным.

Хотел услышать Ирину и Тимур Рафаилович, попросил позволения позвонить позднее. Павлу уже надоело работать секретарем отсутствующей жены, и он сухо ответил: «Как вам будет угодно».

Телефонное общение Ирины с Тимуром Рафаиловичем напоминало разговор двух шпионов. Несколько лет назад он перенес обширный инфаркт. Радиоинженер по образованию, дотошный человек по характеру, Тимур Рафаилович приобрел справочник «Электрокардиограмма», изучил его и научился самостоятельно расшифровывать сердечные электрические импульсы. Он выменял у фельдшера «Скорой помощи» за японский кухонный комбайн списанный аппарат для кардиограмм и большой рулон специальной ленты в придачу. Тимур Рафаилович делал себе кардиограммы регулярно. А потом звонил Ирине и отчитывался. Прижав трубку к уху (в этот момент она могла чистить картофель или гладить белье), Ирина спрашивала:

— Каков ритм «эр-эр», одинаковый? Ушли экстрасистолы? Положительная динамика зубца «тэ»? Кровоснабжение миокарда улучшилось, значит, дозу препарата мы рассчитали правильно…

Эта тарабарщина звучала так часто, что Павел однажды попросил жену объяснить ему, как читают кардиограмму. Ирина нарисовала пляшущую кривую и показала главные точки, обозначенные латинскими буквами «пэ», «эр» и «тэ» над линией координат и «ку», «эс» внизу. Если «ку» сильно проваливалось вниз, это был инфаркт, расстояние между «эр» обозначало ритм, неодинаковое расстояние — аритмия.

— Элементарно, Ватсон! — разочарованно (он-то думал, что это безумно сложно) заключил Павел. — Да это каждый может самостоятельно читать.

— Так-таки каждый?

— Легко! Очередной обман трудящихся! У вас в поликлинике сидит на ставке врач, которая читает кардиограммы с линейкой и циркулем. На деньги налогоплательщиков! Отдайте народу его кардиограммы!

— Хорошо, читай ты. Ирина принесла ему длинную ленту. Павел принялся ее изучать, отыскивая «ку», «тэ» и прочие точки. Заключение было печальным:

— Сей пациент не жилец, правильно? Предсмертные трепыхания умирающего сердца, верно?

— Не совсем. Это моя кардиограмма. Ты чего побледнел? Испугался? Павлик, кардиограмма прекрасная! Мое сердце замечательно здорово. Единственное сомнение, которое его тревожит: не вышла ли замуж за бахвала?

— По-твоему, я глупее Тимура Рафаиловича?

— Ты из другой области, гуманитарной. Тимур Рафаилович очень долго и с моей помощью учился расшифровке.

— Зачем поощряла самолечение? Ты ведь всегда решительно против него.

— У Тимура Рафаиловича жена диабетик, и детей нет.

— Не улавливаю логики.

— Его жена специальным приборчиком постоянно измеряет содержание сахара в крови, Тимур Рафаилович снимает кардиограммы. Они обмениваются результатами, обсуждают, заботятся друг о друге. Очень гармоничная пара, милая и трогательная.

— Знаешь, я не хотел бы гармонии, построенной на обмене анализами.

— Дай бог нам с тобою дожить до таких анализов.

Почему Ирина сказала «дожить»? Тогда он посчитал, что она имеет в виду преклонный возраст. Но сколько лет Тимуру Рафаиловичу? По голосу — не старый. Не догадался спросить. Да и с какой пьяной радости спрашивать? А если Ирина имела в виду «дожить» как остаться вместе?

В голову лезли дурные вопросы. А также дурные предчувствия, сомнения, подозрения — все ингредиенты супчика под названием ревность. Блюдо отвратительное!

Девятый час вечера. Не ужинали, ребенок не кормлен. О сыне-то должна подумать! Мать называется! Что сейчас делает Данила? Смотрит тупо в телевизор, на душе кошки скребут и похоронный вой. Позвонить ему? Телефона родителей Данилы нет, с облегчением вспомнил Павел. Да и что сказать?

Павел представил, как он сидит с Данилой в той же столовой и, бодрясь, произносит:

— Сэр! Принимайте в свой клуб обманутых мужей.

Данила невольно возликует. То есть по-дружески будет сочувствовать, но неизбежно порадуется, что не он один осел рогатый. У ослов нет рогов. Так будут!

Какая чушь лезет в голову! Чушь, обмазанная клеем, не оторвешь. Это называется больное воображение. Чем лечится воображение? Водкой? Если Ирина не придет ночевать, напьюсь до потери пульса. Привет! Напьется он! А может, с ней случилось что-нибудь гадкое? Выбрала себе профессию! Действительно, штрафбат! Ходит по квартирам, а там кто угодно проживает. И пьяницы, и дебоширы. Почему не оказаться и насильникам? У нее уже был случай, когда пришла по вызову к мужику (вот люди! участкового врача вызвали!), а у него делирий — так, кажется, белая горячка называется. Жена в ванной спряталась, а он носится со скалкой по дому — с маленькими красными обезьянами сражается. Пока психическая перевозка не приехала, Ирина с ним разговоры про разноцветных обезьян вела. А если бы алкоголик с ножом бегал?

Обойдется Николенька без игрушечной железной дороги. Надо Ирине купить сотовый телефон или пейджер на худой конец. Где ее носит?

Надо что-то делать, не сидеть сиднем. Например, накормить ребенка ужином. Или встретить жену. Где встретить? Ее участок — четыре дома семи— и девятиэтажных, растянулись на перегон от одной до другой автобусной остановки. А у Стромынской, скажем, дома участка стоят колодцем. Очень удобно, когда вызовы дополнительные получаешь, двор перейти, а не топать километр в обратную сторону — в дом, с которого начала обход.

Павел заглянул в комнату, где сидели дедушка с внуком.

— Девять часов. Я подожду Ирину, а вы как, Николай Сергеевич? С Николенькой будете ужинать?

— Нет, покормлю Николеньку и уложу. Что же Ирочки так долго нет? И эпидемия гриппа еще не началась. Ах да! — вспомнил он. — Изольда Гавриловна! Ирочка сказала по телефону, что купирует тяжелый приступ стенокардии у какой-то пациентки.

— Конечно… купирует.

По справедливости надо было бы поделить обязанности: он кормит сына, дедушка укладывает. Но Павлу решительно не хотелось сегодня отвечать на бесконечные вопросы Николеньки, погружаться в его примитивный и жизнерадостный мир. Благо есть безотказный дедушка.

— Выйду, встречу ее, — сказал он Николаю Сергеевичу.

«Ее» — это малодушный выстрел по отцу любимой женщины.

В семье Григорьевых не принято, даже запрещено называть родных местоимениями. Ирина или ее бабушка, Николай Сергеевич, позже Павел и его сестра Вероника никогда не именовались «он» или «она». Краткость речи в данном случае отвергалась, а лишнее произнесение имени указывало на особое расположение. Не скажут: «Тебе звонила сестра, она отлично сдала сессию в институте». Только: «Звонила Вероника. Вероника отлично сдала сессию». А назвать человека, даже чужого, в его присутствии «он» или «она» — считалось неделикатным, родных — приравнивалось к брани. Павел отлично помнил, как однажды его невинное (бабушка Ирины еще была жива, но с постели не вставала) замечание: «Да она у нас сегодня молодцом!» — вызвало смущение Ирины, волнение Николая Сергеевича и отчетливый шепот отвернувшейся к стене старухи:

«Плебей!»

Родился сын, и восторг Павла: «Смотри, он улыбается!» — Ирина поправляла: «Николенька улыбается!»

Церемонность, правила поведения на каждый вздох и слово — это, безусловно, от бабушки, Маргариты Ильиничны. Если бы Павел женился на Ирине, когда Маргарита Ильинична была в силе и здравии, неизвестно, как сложилась бы его семейная жизнь. Похоже, Маргарита Ильинична держала сына и внучку под прессом своей любви и жертвенности. Отдала им жизнь и требовала в ответ петь по ее нотам. Известный тип. Все диктаторы пекутся о благе народа.

Родители Павла были простыми, шумными, часто скандалившими людьми. Но в отличие от Маргариты Ильиничны в своих поступках и словах они исходили из того, что хочет ребенок (разумный и развивающийся), а не из собственных замшелых установок. Даже бредовую идею Вероники поступать в театральный институт поддержали. Сестра, к счастью и с треском, провалилась. На следующий год родители одобрили новую фантазию Вероники — поступать в ветеринарную академию, выучиться на собачьего доктора. Вероника конкурс прошла, а родители нелепо погибли тем же холодным летом: отдыхали на даче у друзей, затопили печь, рано закрыли заслонки, пошел угарный газ, все отравились.

Принципиальная и строгая Ирина легко и по каждой вздорной просьбе выписывала Веронике липовые справки освобождения от учебы или для переноса экзаменов. Девочки друг в друге души не чаяли. Но, возвращаясь к столбовой дворянке Маргарите Ильиничне, нужно признать: вовремя она покинула этот мир. Павел не потерпел бы аристократической муштры.

А сейчас он имеет жену редкого достоинства, тестя, полностью сосредоточившегося на внуке, и гениального сына. Ну, почти гениального. Дедушка рассказал Николеньке про квадратные уравнения (пятилетнему карапузу!), и мальчик потом воспитательнице в детском саду доказывал, что существуют также треугольные и круглые уравнения. Разве не гениально?

Все у него, Павла, складывается в жизни отлично, и на работе, и в семье. Если бы не сегодняшний приступ ревности! Если бы не Данила с его печальным опытом! Умные люди, как известно, учатся на чужих ошибках.

Погода на улице была под стать настроению Павла. Сильный ветер по-разбойничьи свистел, гонял снежный песок, закручивал его в спирали и воронки. Обрамленная городским пейзажем, в тусклом свете от фонарей у подъездов и из окон дома бушевала стихия.

Несколько минут Павел прогуливался у подъезда, замерз и спрятался от ветра за высоким крыльцом. Ожидание его было бессмысленным — какая разница, в домашнем тепле или здесь, на холодном ветру, томиться? Бессмысленность добавляла раздражения.

Он не сразу узнал Ирину в кособокой фигуре. Поднятый воротник шубы, оттягивающая сумка на плече, прихрамывает, бредет боком, защищаясь от ветра. Только в трех метрах он узнал жену и шагнул навстречу.

— Ты? — удивилась Ирина. — Что тут делаешь?

— Тебя встречаю.

— Зачем?

Не дожидаясь ответа, Ирина отдала ему тяжелую сумку и открыла дверь парадного.

Их короткий диалог опустил в копилку подозрений Павла большой взнос — от Ирины отчетливо пахло спиртным. В лифте ехали молча. Павла подмывало с места в карьер устроить разбор полетов. Останавливало только профессиональное правило юриста: без подготовки любое, даже самое элементарное дело легко проиграть. Аргументы должны быть весомыми, доводы неопровержимыми, формулировка вопросов не допускающая уклончивых ответов. Павел подбирал слова. Ирина не замечала настроения мужа. Она выглядела очень усталой. От каких трудов?

4

Часы показывали десятый час вечера, а они еще не ужинали. Это Ирина выяснила, заглянув в комнату к сыну, которого укладывал дедушка. Могли бы и не ждать ее! Валится с ног, но придется хлопотать на кухне. Ирина поцеловала Николеньку, пожелала доброй ночи. Проходя через вторую комнату, попросила мужа:

— Не поможешь мне?

Павел сидел в кресле перед телевизором.

— Нет! — отрезал он, не поворачивая головы.

— Прекрасно! — обиделась Ирина. — Большое спасибо! Тронута вашим участием!

В другом настроении она обязательно подошла бы к мужу, выяснила, отчего такое недовольство. Ведь все семейные ссоры начинаются с того, что один другому не ТО или — чаще — не ТЕМ тоном сказал. Другой ответил (как она сейчас) — и пошла писать губерния.

Но сегодня для мудрого поведения сил у Ирины не осталось. Позвонил Тимур Рафаилович со своей кардиограммой. Ирина разогревала мясо и гарнир, делала овощной салат и одновременно говорила по телефону. Не вслушиваясь, поддакивала, пока на том конце провода не повисло недоуменное молчание. Тимур Рафаилович задавал вопросы, а Ирина твердила: «Да, да, так, так». Она сосредоточилась, попросила повторить вопрос, ответила и распрощалась. Положила трубку и выдернула телефонную вилку из розетки.

Ирина редко давала номер своего домашнего телефона пациентам — лишь тем, кто реально и периодически нуждался в помощи. Как правило — в психологической. Но и этих «редких» набралось десятка полтора, минимум пять звонков за вечер. Только не сегодня! Совесть Ирину не мучила — все пациенты имели четкую инструкцию вызывать «скорую» в случае резкого ухудшения самочувствия.

Больше всего Ирине хотелось поставить две тарелки с антрекотами и рисом на стол, а самой, с проходом через ванную, рухнуть в постель. Но так поступить нельзя. Папа и Павел ждали ее, наверняка волновались, муж вышел на улицу встречать, надулся от обиды. И надутый вполне мог бы резать хлеб и овощи! Стоп! Не будем раскачивать лодку! Против насупленного Павла есть только одно оружие — ласковое внимание. И где, спрашивается, ласковость сейчас взять?

Во время ужина Николай Сергеевич, желая смягчить напряженность, которая отчетливо просматривалась в отношениях Павла и Ирочки, рассказывал о «комментариях» Николеньки к сказке про Аленушку и братца Иванушку. Обычно родители внимали с интересом, расспрашивали, смеялись, и ужин проходил в прекрасной семейной атмосфере. Сегодня Николая Сергеевича едва слушали. Павел столовым ножом отрезал от большого куска мяса маленькие с чрезмерной силой, нож неприятно скрежетал по тарелке. Ирина задумчиво пила чай.

— Ты не голодна? — спросил Николай Сергеевич, потому что дочь ничего не положила себе в тарелку.

— Нет, — коротко ответила Ирина.

— Накормили, надо полагать. — Нож Павла снова ожесточенно царапнул тарелку. — И напоили.

Выработанные стратегия и тактика пошли насмарку. Павел не удержался от упреков. Пусть! Николай Сергеевич не чужой человек. Пусть кается в присутствии отца и мужа! Тесть никогда не одобрит шашней и амуров на стороне, значит, их будет двое против одной заблудшей дамочки.

Ирина не собиралась делать из сегодняшнего визита тайну. Просто у нее не было сил на рассказ и объяснения, на восприятие эмоций мужа и отца. Но делать нечего.

— Сегодня я была у своей матери. Николай Сергеевич и Павел застыли, замерли со столовыми приборами в руках.

— На том свете побывала? — первым пришел в себя Павел.

— Маруся! — пробормотал Николай Сергеевич. — Она жива? Приехала?

— Моя мать, — Ирина повернулась к мужу, — бросила меня сразу после рождения. Поэтому я всегда считала, что она для меня умерла. Папа! — Ирина обратилась к отцу. — Пожалуйста, не нервничай!

— И зачем ты к ней поперлась? — спросил муж.

— Маруся… мама нашла тебя? — спросим отец. Оба вопрошали одновременно, и отвечать можно обоим сразу:

— Я давно знала, что она живет в доме на моем участке. Но она лечилась до недавнего времени в ведомственной поликлинике. Потом я менялась с коллегами, чтобы они к ней ходили на вызовы. Но она всех достала, пришлось идти самой.

«Она», «к ней» — отметили Павел и Николай Сергеевич. Употребление этих местоимений указывало на недружеские чувства Ирины.

— Ты представилась?

Вопрос интересовал обоих, но задал его Павел.

— Не сразу… сначала обварила кипятком.

— Ирочка! — воскликнул Николай Сергеевич.

— Нечаянно. Сама же лечила.

— А потом раскололась? — уточнил Павел.

— Да.

— И что?

— И все.

— Сколько времени ты у нее провела? — продолжал допрашивать Павел.

— Часа три.

— Нас интересуют подробности. «И все» не подходит.

— Подробности душераздирающие. Включите телевизор и посмотрите мыльную оперу. Я зверски устала, давайте перенесем разговор на завтра?

— Доченька, — попросил Николай Сергеевич, — скажи только, как Маруся… вообще.

— Живет одна, выглядит прекрасно, характер мерзкий. У нее рак.

— Умирает? — ахнул Николай Сергеевич. — Дни сочтены?

— Если в ближайшее время сделает операцию, все будет в порядке.

— Но есть проблема? — Павел уловил недоговоренность в словах Ирины.

— Она не хочет оперироваться.

— Почему? — хором воскликнули мужчины.

— Потому что у нее заскок! Шизофрения и паранойя, вместе взятые!

— Я ничего не понимаю, — признался Николай Сергеевич.

— Боится она операций, — пояснила Ирина. — До ступора боится из-за предыдущего тяжелого опыта. В качестве параноидального объекта ужаса выступает бестеневая лампа.

— Какая? — переспросил Павел.

— Круглый светильник над хирургическим столом называется бестеневой лампой.

— При чем здесь лампа?

— Повторяю: у моей биологической матери сдвиг но фазе. Она панически боится смерти, не еще больше боится оказаться на операционном столе под бестеневой лампой.

— Маруся всегда была очень смелой девушкой, — тихо проговорил Николай Сергеевич.

— Она и сейчас скандалистка, каких поискать. Ругается, точно портовый грузчик.

— Да, было такое… Но ведь Маруся выросла в деревне…

— Знаю, — перебила Ирина. — Свою биографию она мне выложила.

— Ирочка, как Маруся… твоя мама отнеслась к тебе? — затаив дыхание спросил Николай Сергеевич.

— Кроме всего прочего, сказала, что у меня внешность человека без высшего образования, а также назвала меня макакой.

— Что?! — воскликнул Павел

— После того, как я сравнила ее с шимпанзе, — успокоила Ирина мужа.

— Вы… вы обсуждали приматов? — верный своим принципам гасить конфликт в зародыше, предположил Николай Сергеевич.

— В том числе и приматов.

— И что ты собираешься делать дальше? — спросил Павел.

— У нее квартира отличная. Помрет — нам достанется. Несказанно улучшим жилищные условия.

Николай Сергеевич и Павел вытаращили глаза. Это заявление не лезло ни в какие ворота и совершено не вязалось с характером Ирины.

— Ты что же? — оторопело выдавил Павел. — Так прямо и сказала матери?

— А чего с ней миндальничать? Она со мной не церемонилась. На этой оптимистической ноте, — поднялась Ирина, — я вас покину.

Она вышла из кухни. Некоторое время Павел и Николай Сергеевич переваривали услышанное.

— Николай Сергеевич, не сочтете за труд просветить меня на предмет ваших страшных семейных тайн? Или по-прежнему не достоин? — церемонно поинтересовался Павел.

— Не суди нас строго. Это было так давно, тридцать лет прошло… Но я помню Марусю как вчера… Был влюблен сокрушительно и страстно. Хотя мы не очень подходили друг другу. Маруся — активная, целеустремленная, а я — тихий книжный червь. Моя мама, Маргарита Ильинична, и Маруся совсем… по правде сказать, никак не ладили. Маруся… не была создана для материнства.

— Это ваше мнение или Маргариты Ильиничны?

— Не думаете ли вы, — от внезапного волнения Николай Сергеевич перешел на «вы», — что моя мама как-то повлияла на решение Маруси? Нет, нет, нет! — замахал руками. — Маруся сама, еще до рождения Ирочки, решила оставить нам ребенка, уйти, развестись со мной.

Память Николая Сергеевича к семидесяти годам стала избирательной, в ней держались только приятные воспоминания. Он искренне забыл, как ездил на свидания к бывшей жене в общежитие, как она пыталась (не очень настойчиво) вернуть ребенка.

— Ирина очень страдала оттого, что ее бросила мать?

— Совершенно не страдала! Бабушка заменила Ирочке мать, мы жили душа в душу. Ирочка и не вспоминала никогда про Марусю, не задавала вопросов. Уверяю вас, у моей дочери было счастливое детство!

Хотя Николай Сергеевич заверял очень горячо, у Павла остались сомнения. Но одно бесспорно:

— Биологическая мать Ирины — мерзкое чудовище!

— Ты ошибаешься, милый! Кроме того… Маруся очень помогала нам материально. Ее работа была, очевидно, связана с разъездами. Из разных уголков страны нам ежемесячно приходили крупные денежные переводы. Мой заработок в архиве, мамина пенсия — не густо… так сказать, алименты были ох как кстати.

— Откупилась, значит.

— Ax, — осуждающе покачал головой Николай Сергеевич, — как вы, молодые, бываете прямолинейны и даже, извини, грубы. Вот и Ирочка! Неужели прямо сказала Марусе, что хочет присвоить квартиру?

— Ира пошутила. — Павел вовсе не был уверен, только хотел успокоить тестя.

— Ты полагаешь? Странный юмор.

— Обычный, черный.

— Хочу с тобой посоветоваться. Не будет ли бесцеремонно или назойливо, если я увижусь с Марусей? Меня взволновал ее отказ от операции. Если Маруся нездорова душевно, следует обратиться к специалистам соответствующего профиля.

— Давайте оставим медицинские нюансы Ирине.

— Ты прав, мне не следует вмешиваться. И видеться нам незачем… столько лет прошло… быльем заросло.

У Николая Сергеевича на лице была написана детская обида: так умный ребенок сам объясняет, почему родители не должны покупать ему замечательную игрушку.

— Вы меня не поняли, Николай Сергеевич! Вы вольны поступать, как находите нужным, как вам хочется. Но я, со своей стороны, если Маруся… Мария… как ее?

— Мария Петровна.

— Так вот. Если Мария Петровна вздумает налаживать отношения, а Ирина воспротивится, я всячески поддержу свою жену. Эта кукушка нам не нужна.

— Но, Павел, у Маруси страшный недуг!

— Пусть лечится! Сначала голову поправит, потом рак вырежет. Но я не желаю видеть, как Мария Петровна играет на нервах моей жены!

— Маруся — человек прекрасный, добрый и деликатный… то есть не очень деликатный… была, — запутался Николай Сергеевич.

— Если этот прекрасный человек — женщина с атрофированным чувством материнства, психически повернутая, сядет на шею Ирине, отравит нам жизнь, я буду первым, кто затолкает ее в психушку!

— Но после их сегодняшней… первой встречи… уже не может быть по-старому. Ирочка не бросит умирающую мать, как бы та ни поступила в прошлом.

— Этого я и опасаюсь, — закончил разговор Павел.

Он все время ждал, что в коридорчике появится Ирина, переодетая в халатик, мелькнет на пути в ванную. Но Ирина не проходила.

Павел обнаружил ее свернувшуюся клубочком, спящую в одежде на диване. У нее не хватило сил разложить диван, постелить постель. Павел перенес жену в кресло. Постелил белье, раздел Ирину, натянул ей через голову ночнушку, ворчал:

— Будешь спать немытая.

Не открывая глаз, Ирина откликнулась, пробормотала:

— Загнанных лошадей не купают.

Щиколотка и ступня Ирины были забинтованы. Что случилось? Если человек поранился, наложил повязку, он обязательно поделится с родными подробностями того, как получил травму. Ирина не проронила ни слова. Значит, было что скрывать?

Когда жена привычно примостилась у него на плече, шумно зевнула, а потом засопела, Павел вновь уловил запах спиртного. Где Ирина пила? Кто ее угощал? Не с матерью же отмечали встречу! «Куда меня несет? — мысленно одернул себя Павел. — Получается, Ирина выпивала с ухажером, потом он ей ноги ломал? Бред!»

Но почти задавленный червь ревности трепыхнулся, давая понять, что жив и весьма активен.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

1

Утром следующего дня Николай Сергеевич отвел Николеньку в детский сад, сделал покупки в магазине, вернулся домой. Павел уже отправился на работу, а Ирочка все спала. Николай Сергеевич встревожился: не заболела ли? Когда дочь была маленькой, первым признаком болезни всегда была сонливость. И когда была беременна Николенькой, — спала по двенадцать часов ночью и днем пристраивалась вздремнуть. Не ждут ли они еще одного ребенка? Славно, если у Николеньки появится братик или сестричка. Но сам Николай Сергеевич, положа руку на сердце, не чувствовал за собой силы вынянчить еще одного внука. Общению с Николенькой он посвящал все дневные часы. Мальчик стал будто частичкой его души, частичкой неугомонной, любимой, без которой терялся смысл жизни. Второму место выкроить будет сложно. Не из-за Ирочкиной ли беременности возникли трения между дочерью и зятем? Павел не хочет ребенка?

В иной ситуации эти тревоги и сомнения стали бы главными для Николая Сергеевича. Но сегодня — только второстепенными, потому что главенствовала, тревожно-приятно, в его сердце Маруся. Ирочка встала после десяти. Припухшее со сна лицо, хмурое и усталое, несмотря на долгий сон, вялая прихрамывающая походка — казалось, дочь делает над собой усилия, чтобы включиться в новый день. Она долго плескалась в ванной. Николай Сергеевич думал, что позавтракают вместе, он еще расспросит о Марусе. Но когда Ирочка пришла на кухню, налила себе кофе, сделала бутерброд, поставила на стол книгу, прислонив ее к сахарнице, Николай Сергеевич понял, что лучше не докучать. Ушел в комнату.

Очень хотелось есть, попить горячего сладкого чаю. Это была маленькая жертва во благо дочери. Николай Сергеевич по-своему любил такие маленькие жертвы, они возвышали его в собственных глазах. Деликатность и благородство — всегда жертвы.

Сегодня у Ирины прием больных в поликлинике во вторую смену, с двух. Но до приема нужно идти по вызовам.

— Папа! — заглянула дочь в комнату. — У нас не работает телефон. Вот незадача! Пойду к соседям, от них позвоню диспетчеру и вызову монтера.

Вскоре Ирочка вернулась. Она держала в руках листочек со столбиками цифр. Непосвещенному они показались бы загадочным шифром: 7-1-85 (1-4), код 82, 8-2-44 (2-2), код 93… Именно так записывают вызовы участковые терапевты. Первая цифра обозначает номер дома, вторая — корпус, третья — номер квартиры, в скобках подъезд и этаж, последними идут цифры кодового замка в двери подъезда. Ни фамилий, ни на что жалуется больной. Хотя при вызове доктора обязательно требовались эти данные. Врачи, знал Николай Сергеевич, очень благоволили к тем диспетчерам, которые умеют отбить вызов, уговорить больного прийти на прием, а не звать доктора на дом. И тут уже зависит от характера пациента. Некоторые совестливые с высокой температурой идут в поликлинику, сидят в очереди, а другие требуют прихода врача из-за пустяковой царапины.

— Много вызовов? — поинтересовался Николай Сергеевич.

— Восемь моих, семь Стромынской, она отпросилась у главного.

В день Ирине полагалось семь вызовов и двенадцать человек на приеме. Реально вызовов всегда было больше десяти, а на приеме и тридцать пациентов случалось.

— Пожалуйста, — попросила Ирина, — дождись монтера, обещали сегодня прислать. Лекарство выпил? Нет? Почему? Ты еще не завтракал?

Дочь видела его насквозь, знала, как никто. Она поняла его маленькую жертву: не докучать, когда ей хотелось побыть одной.

— Папочка! — поцеловала Ирина его в щеку. — Ты у меня самый замечательный!

Она уже оделась, стояла в дверях, когда Николай Сергеевич решился спросить адрес Маруси.

— Желтый дом, где раньше был гастроном. Третий подъезд, четвертый этаж, квартира семьдесят три. Зачем тебе?

— На всякий случай.

Ирочка еще раз поцеловала его и ушла.

Николай Сергеевич тщательно побрился, принял душ, сбрызнул лицо одеколоном зятя. Наверное, это лишнее. Такой резкий вызывающий запах! Он подходит молодому мужчине, а пожилого делает неуместно молодящимся. Ничего, выветрится. Николай Сергеевич надел свой единственный парадный костюм, белую рубашку. Опять покусился на вещи Павла — одолжил у него галстук.

Наряженный и благоухающий, взволнованный предстоящим свиданием, Николай Сергеевич три часа просидел в ожидании монтера. Тот пришел, воткнул телефонную вилку в розетку (кто мог ее выдернуть, ведь Николенька спал, когда Ирочка говорила по телефону?).

— Папаша! — ухмыльнулся монтер. — Надо от склероза лечиться! — И потребовал сто рублей за вызов.

Николай Сергеевич безропотно отдал. Цветы продавали в киоске у метро. Николай Сергеевич предусмотрительно взял с собой бумагу и липкую ленту, чтобы завернуть букет, не заморозить. Сначала выбрал три пурпурные розы. Передумал: розы говорят о страсти, неуместной в его положении. Остановил взгляд на белых хризантемах. Но это осенние цветы, их можно понять как намек на возраст. Далее попросил сборный букет и забраковал, потому что блестящая, с воланами обертка смотрелась легкомысленно и вульгарно.

Продавщица к его сомнениям отнеслась без раздражения. Милая девушка, хотя и называла его «мужчина» (всяко лучше, чем «папаша», как окрестил монтер), проявила терпение и участие.

— Мужчина, кому цветы выбираете?

— Даме возраста элегантности, с которой я не виделся многие годы.

Общими усилиями они остановились на желто-кремовых розах. Прелестные упругие бутоны, наружные лепестки чуть загнуты, по краю терракотового цвета каемочка.

Николай Сергеевич давно не покупал цветов и не предполагал, что они так дороги. Но ведь логично — зимой эти летние создания и должны быть недешевы. Наблюдая, как Николай Сергеевич отсчитывает деньги, милая девушка немного сбросила цену и отлично упаковала букет, бумага Николая Сергеевича не понадобилась. Он воспринял это как добрый знак и церемонно поблагодарил продавщицу.

Ветер, бушевавший всю ночь, утих. На земле отдельными кучками лежал снежный песок. Было морозно и хмуро. Самая неприятная московская погода — мороз без снега, как на Луне. Но Николай Сергеевич, идущий на свидание, на температуру воздуха и окружающую обстановку не обращал внимания, он испытывал давно забытые чувства — волнение и трепет.

Мария Петровна думала, что после нервной встряски не сомкнет ночью глаз. Но (благодаря коньяку, наверное) спала крепко, и первой ее мыслью утром было: дрыхла без задних ног.

Совершив утренний туалет, легко позавтракав, Мария Петровна села за важное дело — написание завещания. Первый вариант получился до обидного кратким: «Все завещаю моей дочери и внуку». Мария Петровна поставила точку и от расстройства тихо выругалась. Завещание виделось приятным и долгим занятием, вроде просмотра увлекательного многосерийного фильма, а ей, получается, достались только название картины и титры в конце.

Она решила перечислить подробно все движимое и недвижимое имущество. Не посчитает Ирочка ее крохоборкой? Так ведь не в могилу барахло тащит, а им оставляет! Писанины на день или два. Отлично! Поиск занятия на каждый день давно стал для Марии Петровны главной проблемой.

На чистом листе бумаги она писала:

«Я, Степанова Мария Петровна, 1945 года рождения, член КПСС с 1970 года…» Остановилась и про КПСС вычеркнула. Надо же, вырвалось! Потом начисто перепишу, чтоб без помарок. Продолжила: «находясь в ясном уме (см. медицинскую карточку), завещаю все нажитое честным трудом имущество моей дочери Ирине Николаевне Кузмич (в девичестве Григорьевой) и внуку Николаю. Пусть пользуются, а вспоминать меня добрым словом не обязательно. Далее описываю свое богатство, чтобы ни одна пронырливая крыса не отхватила, не заграбастала чужое».

Про «крысу», конечно, лишнее, да и стиль вольный, не для юридического документа. Но с другой стороны, рассуждала Мария Петровна, еще не хватало, чтобы посмертную волю по указке выражать! Когда в партию вступала, дали образец заявления, а она свое написала: «Прошу принять в КПСС, чтобы в партии было больше порядочных и преданных идее коммунизма людей, а не шедупони с партбилетами в кармане». Секретарь парторганизации чуть в обморок не упал, умолял переписать. Она не согласилась. Приняли, и не пожалели!

С красной строки Мария Петровна начала перечисление: «Квартира трехкомнатная, приватизированная (бумаги в серванте, верхний ящик), общей площадью 97 кв. метров, жилая — 68 кв. метров, кухня — 10 кв. метров». Глупость про метры получается. Что же, они не увидят, какие тут хоромы? Но и вдохновение, вдруг вспыхнувшее, сдерживать не хотелось. «Напишу все подробно, как есть, — решила Мария Петровна, потом лишнее выкину. — На кухне у плиты не работает правая дальняя горелка и духовка барахлит. Успею — до смерти плиту поменяю. Плита к ЖЭКу относится, я с них стружку сниму, не на ту нарвались…»

Она описывала мебель в спальне, когда раздался звонок в дверь. Бросилась открывать, подумала, Ирочка пришла. На пороге стоял Толик. Принесла нелегкая! Без звонка телефонного явился, что было ему запрещено. Видите ли, показалось ему, что во вчерашнем телефонном разговоре Маруся была по-особенному ласкова и мила. Креститься надо, когда кажется! Да и ладно! Порвать с ним быстро и решительно, прямо сейчас.

Мария Петровна не дала Толику раздеться, в прихожей озвучила приговор: мы с тобой расстаемся на веки вечные, чтоб ноги твоей больше здесь не было, любовь прошла, завяли помидоры. Не удержалась и похвасталась, что у нее теперь есть дочь, даже имя сказала (приятно было произносить) и то, что дочь лучший терапевт в районной поликлинике. Толик, понятное дело, с лица опал, принялся канючить и уговаривать. Мария Петровна выказала непреклонность, силой вытолкнула его за дверь и закрылась на щеколду.

Она отдавала себе отчет, что действует грубо и некультурно. Но иначе с Толиком нельзя. Почему рядом с ней всегда оказываются слабые, на волю инвалидные мужики? Коля был ни рыба ни мясо. Володя, второй муж, тоже, прямо сказать… Но ведь любила она их! Значит, такие мужики — ее судьба. Володя бросил ради нее работу в институте, мотался за ней по стране. Тихо переводил что-то с древнегерманского, варил борщи к ее приходу… Как чудесно они жили! И как ужасен, стыден был уход Володи из жизни!

К Толику Мария Петровна еще недавно питала нежные чувства. Называя вещи своими именами, Толик бросил ей спасательный круг, когда тонула в отчаянии, ухаживая за полуживым Володей, выла от безысходной тоски по собственной и Володиной судьбе. А тут Толик со своей смешной и, чего лукавить, живительной для старой бабы любовью. Как в чистой водице искупалась! Но хватит водных процедур! Побаловались, и довольно!

В новые обстоятельства жизни Толик не вписывался. У Марии Петровны появилась теперь новая любовь, чистая и великая, — дочь и внучек. Марии Петровне особенно неприятно вспоминать (и мысленно она почему-то винила Толика), как вчера оболгала этого недотепу, сказала, будто он зарится на коллекцию, чуть ли не убить (кажется, так и брякнула про убить) мечтает. Зачем врала? Жалости хотела… все бы за жалость дочери отдала, любого святого оболгала. Дура старая! А с Толиком правильно поступила! На кой ляд ему умирающая грымза? Пусть найдет себе молодую бабу, чтоб детей нарожала и пустышки облизывала. Мария Петровна однажды видела, как молодая мать облизнула соску-пустышку, прежде чем дать ее лежащему в коляске ребенку. Негигиеничный, но интимно-сокровенный жест вызвал у Марии остановку сердца. Это было в тот период, когда она пыталась вернуть Ирочку. Страстно захотелось так же — сначала самой облизать соску, потом дать своему ребенку, объединиться с ним. Хотя Ирочка в то время обходилась без сосок, двухлетняя, она смешно топала, держась за бабушкину руку.

Мария Петровна покончила с обстановкой спальни перешла к мебели, стоящей в гостиной, упомянула «вазу хрустальную большую со сколом по краю», когда опять раздался звонок в дверь. И опять ёкнуло — Ирочка?

На пороге стоял дедок с цветами. Он держал их перед собой и смущенно улыбался. Карман пальто оттопыривался — из него торчала оберточная бумага.

— Николай! — узнала Мария Петровна. — Как постарел, пожух! Чисто обсевок!

Признаться, Николай Сергеевич тоже мысленно ахнул оттого, как изменилась Маруся. Он, конечно, понимал, что годы должны взять свое. Но в памяти жила Маруся двадцатилетняя, с алебастровым лицом, тонкой талией и стремительностью (так он для себя определял) тела. Сердце болезненно сжалось от невозвратности ее былой красоты.

— Ну и я не первой свежести, — поняла его сконфуженный взгляд Мария Петровна. — Проходи. Давай поцелуемся! Надушился-то! Как педик! Для меня или ориентацию поменял?

— Для тебя, Марусенька. Мне иногда кажется… возможно, ошибаюсь… что я так стар, псиной пахну… У зятя одеколон… позаимствовал.

— Хороший запах, тебе идет. Снимай пальто. Спасибо за цветы! Чудные! Тапочки надевай, пошли в комнату. Нет, на кухню. Будем чай пить. Врачи, обжоры, все деликатесы смели. Чем же тебя угостить?

— Да мне ничего не надо! Я на минутку!

— Какая «минутка»? Целую жизнь не виделись. Иди садись сюда, к окну. Удобно? Подожди, я сейчас.

2

Мария Петровна принесла из комнаты вазу большую хрустальную со сколом по краю, наполнила водой, поставила цветы и еще раз поблагодарила:

— Прекрасные розы! Мне тысячу лет никто цветов не дарил.

Николай Сергеевич невольно взглянул на подоконник, где стояли белые хризантемы в кувшине.

Их несколько дней назад принес Толик. Зачем соврала, что давно никто цветов не дарил? Почему, когда хочешь быть предельно искренней, врешь на каждом шагу?

Николай Сергеевич подумал, что бедная Маруся сама себе покупает осенние цветы.

Мария Петровна распахнула холодильник, осмотрела сиротливые полупустые полки, привычно выругалась:

— Холера! Шаром покати! Есть сыр и объедки ветчины. Будешь? Сделать бутерброды?

— Спасибо, Марусенька! Ты всегда была очень хлебосольной.

— Откуда знаешь? У тебя не было возможности познакомиться с моей хлебосольностью.

— Я предполагаю, — выкрутился Николай Сергеевич.

Мария Петровна включила газ под чайником, сделала бутерброды, достала из шкафа вазочки с вареньем и конфетницу с двумя несчастными «Каракумами». Посмотрела на них и счастливо улыбнулась. Вчера была полная ваза, Ирочка съела. Разворачивала фантики и трескала конфетки как семечки, будто маленькая девочка.

Николай Сергеевич с легким изумлением наблюдал, как Маруся улыбалась конфетам, не поставила их на стол, а убрала обратно в шкаф, точно большую ценность.

— Рассказывай, как жил. — Маруся присела за стол.

— Хорошо, спасибо! Мама умерла шесть лет и пять месяцев назад.

Николай Сергеевич запнулся. Получилось неловко: жил хорошо, и тут же — мама умерла. Но Маруся не заметила неловкости, спросила:

— Так и работал в архиве?

— До пенсии, — подтвердил Николай Сергеевич. — А ты? Кем была?

— Пусковицей.

— Кем-кем?

Вчера Мария Петровна с бухты-барахты, незнакомой докторше (тогда еще чужой девице) распиналась про свою жизнь, а сегодня почти родному человеку рассказывать не хотелось.

— Запускала предприятия, — коротко ответила она.

— Замужем… вышла замуж, кажется?

— Да.

— Счастливо?

— Очень.

— А где сейчас твой супруг?

— На том свете.

— Прости!

— У меня коньяк есть! — Мария Петровна протянула руку и достала с полки бутылку, в которой осталось на два пальца. — Будешь? Мы вчера с Ирочкой… она тебе говорила, что у меня была?

— Ирочка говорила, — быстро ответил Николай Сергеевич. — От нее и адрес твой узнал. Марусенька, я не могу, сердце. А ты, если хочешь, конечно!

— Одна не пью. В моем положении спиться — самое простое.

— Да, я знаю…

Засвистел чайник, Николай Сергеевич облегченно перевел дух — он не знал, как завести разговор с Марусей о болезни, какими словами уговорить ее на операцию.

Мария Петровна спросила, будет он чай или кофе. Сошлись на кофе — растворимом, слабеньком, только кипяток закрасить, от крепкого сердцебиение и бессонница. У Николая Сергеевича не было аппетита, но он жевал бутерброды, потому что их приготовила Маруся. С детства укоренившаяся привычка. Мама говорила: «Тебе нужно покушать», и он послушно ел. Как-то приехал дальний родственник, мама пригласила его за накрытый стол, но родственник отказался — не голоден. Коля с мамой переглянусь: какая бестактность! Для вас готовили, а вы пренебрегаете! Коля тогда сел за стол, принялся есть и нахваливать мамину стряпню. Это был маленький подвиг. Жизнь состоит из маленьких подвигов.

— Благодарю! Очень вкусно! — преувеличенно похвалил Николай Сергеевич, вытер губы и пальцы салфеткой.

Мария Петровна усмехнулась: чего тут вкусного, жевал — давился, она ведь видела. Куртуазные ширли-мырли. Давно от них отвыкла, забыла. Но сейчас даже приятно — молодость вспомнить. Как она, валенок деревенский, попала в дом, где с крахмальными салфетками обедать садятся. Дом — громко сказано, комната в коммуналке с тараканами — не хотите?

— Коля! А ведь твои предки не из столбовых дворян?

— Отнюдь. Моя бабушка служила гувернанткой в богатой купеческой семье. Сын хозяев ее… с ней…

— Понятно, оприходовал.

— Да, соблазнил. Мне кажется, мама всегда остро переживала, что она внебрачный ребенок, хотя, естественно, этого не показывала. И роковым образом повторила судьбу бабушки. Мой отец — красный командир, пограничник. Маруся, я тебе выдам тайну: они не успели расписаться, отец погиб, и я тоже внебрачный ребенок.

— А раньше мне ничего не рассказывал! — упрекнула Мария Петровна.

— Но ты и не спрашивала, — справедливо возразил Николай Сергеевич.

— Хорошенькая традиция — в подоле приносить.

— К счастью, Ирочка ее избежала. У Ирочки прекрасная семья, замечательный муж и прекрасный сын.

— Расскажи мне о внуке.

— Мне слов не подобрать, какой Николенька чудный мальчик!

Но слов Николай Сергеевич нашел очень много, говорил долго, перечисляя достоинства внука, пересказывая его вопросы, повествуя о шалостях и проказах. Мария Петровна слушала не перебивая, с блаженным выражением лица, смеялась до слез, восхищенно прижимала руки к груди. Лучшего слушателя для рассказа о любимом внуке Николай Сергеевич не мог бы найти.

Между ним и Марусей вдруг установилась теплая связь, точно ниточки протянулись, опутали пространство, и стало невыносимо приятно. У Николая Сергеевича выступили слезы умиления. Маруся уже не казалась ему постаревшей, напротив — молодой, чудесным образом сохранившейся, точь-в-точь такой, как жила в памяти. Единственная и любимая.

— Милая моя, желанная, Марусенька! — пробормотал Николай Сергеевич и полез за платком, чтобы утереть глаза.

Мария Петровна шмыгнула носом, втягивая ответные слезы.

— Ну, привет! — буркнула нарочито укоризненно. — Давай рыдать, как два старых пенька.

— Маруся! Ты нисколько не изменилась! — горячо и искренне заверил Николай Сергеевич. — Так же прекрасна, как и прежде!

— Какое там «прежде»! Коля, у меня климакс начался три года назад.

— А у меня — пятнадцать! Они рассмеялись, и связь их стала прочнее и роднее. Точно впали в детство или охмелели без вина.

— Ирочка сказала, что обварила тебя кипятком!

— Точно! Смотри!

Мария Петровна задрала юбку и показала красные пятна на бедре. Но Николай Петрович смотрел не на них, вернее — на них, ожоги, но и на всю ногу целиком, упругую, крепкую, обворожительную. Николай Петрович почувствовал давно забытые шевеления плоти, растерялся, захлопал глазами.

— А говорил, климакс! — попеняла Маруся, опустив юбку и прекрасно поняв его состояние. — Ишь, зарделся! Не балуй! — шутливо погрозила она пальцем.

— Не буду! — молодецки пообещал Николай Сергеевич.

— У меня вчера произошло… такой особенный день! Вот бывает: пять лет пройдет, а вспомнить нечего. А тут два часа, в которые уместилась, спрессовались все счастья и несчастья, которые на роду написаны. И подлость страшная, хоть и забытая… на плывуне…

— Что?

— Однажды было, на плывуне фундамент завода в Подмосковье построили, он и поплыл. Геодезистам хоть уши отрывай, хоть в тюрьму сажай — поздно, угробили народные деньги. Нельзя на плывуне строить. А подлость — тот же плывун.

Слова Маруси приземлили радостно и весело вознесшиеся чувства.

— Стоить ли грустное вспоминать? — ласково спросил Николай Сергеевич. — Столько лет прошло, печали забылись, теперь…

— Да если б я знала, что девочка страдает, что обо мне думает! Я бы глотки вам перегрызла! Я бы ее украла, увезла! Я была бы нормальной! Счастливой! Думала — вы, ты с матушкой своей, раздери вас черти, аристократы! А что я могу ребенку дать? Чему научить? У-у-уй! — застонала, как от боли, Мария Петровна и стукнула кулаком по столу.

Николай Сергеевич растерялся от этой вспышки, вздрогнул от удара по столу.

— Но, Марусенька, — пробормотал он, — все сложилось замечательно. Ирочка была окружена любовью…

Он говорил, но сам не слышал своих слов, да и Мария Петровна не слышала. Она смотрела на него, сжав губы, прикусив язык.

Мария Петровна могла сказать! Ох, как она могла бы ответить! Сколько накопилось, сколько за последние сутки приросло! Вот только зачем рвать на куски больное сердце этого старика, когда-то бывшего ее мужем, навсегда оставшегося отцом ее единственного ребенка? Кому от ее гневных речей станет легче? Мария Петровна не дала сорваться с языка проклятиям.

— …прекрасный ровный характер… — продолжал говорить о дочери Николай Сергеевич. — Все-таки давай выпьем, — перебила Мария Петровна и открыла бутылку, достала рюмки. — Не умрешь от трех капель коньяка.

— Не умру, — согласился Николай Сергеевич, поднял рюмку и провозгласил тост: — За твое, Маруся, здоровье!

— Плевать мне на здоровье! Давай выпьем… За встречу и чтоб они сдохли!

— Кто?

— Враги Ирочки и внука.

— Но у них нет врагов!

— Это у тебя, рохля, врагов нет! А Ирочка из другого теста, мой замес, я видела. И Коленьку, по твоим рассказам, Бог характером не обидел, жару еще даст. Без врагов такие не обходятся. Подожди, закуску достану.

Две конфеты, мелькнувшие в начале их застолья, появились вновь на свет и были поделены поровну. Выпили, закусили.

Конфеты и скромные бутерброды навели Николая Сергеевича на мысль, что Маруся нуждайся.

— Марусенька, я бы с радостью хотел… Давай буду помогать тебе материально?

— Ты что, окосел?

— Самую малость. Ведь ты по возрасту еще не на пенсии? И не работаешь?

— У меня любовник богатый.

— А? Что? Извини, — сконфузился Николай Сергеевич.

— Пошутила, нет у меня никакого любовника. Но если бы захотела, они б тут в очередь стояли.

— Верю.

— Знаешь, как-то с возрастом… пересыхает… нет желания. Кино смотрю, там целуются, если долго — раздражает.

— Меня тоже.

— Вдуматься, то есть убрать плотское желание, поцелуи — дурацкое и некрасивое занятие.

— Но, Марусенька, остаются еще чистые лобзания. Мне подчас хочется Николеньку осыпать поцелуями…

— Не трави душу!

— Прости! И все-таки хочу вернуться к материальному вопросу…

— Я не бедствую! Не забивай себе голову. Кстати, сейчас пишу завещание. Не совсем по форме получается, а точно протокол обыска с лирическими отступлениями. Но уж как могу! Все оставляю дочери и внуку. Копию завещания, после нотариуса, тебе отдам, хорошо?

— Пожалуйста, не принимай близко к сердцу слова Ирочки… ее претензии на квартиру. Наша дочь вовсе не корыстная особа!

— Смотрю на тебя, и кажется: хоть и прожил ты с дочерью тридцать лет, а знаешь ее хуже, чем я поняла за один вечер.

— Значит, ты на нее не обижаешься?

— Еще не хватало мне обижаться!

— И слава богу! Маруся, еще вот… твое здоровье. Знаешь, я в детстве страшно боялся корыта. Висело такое, соседское в коридоре на стенке, и страшно меня пугало. Казалось — оно живое и страшное.

— С чего это ты вдруг про корыто вспомнил?

— Лампа бестеневая, из-за которой ты на операцию лечь боишься, — то же корыто.

Марии Петровне не нужно было объяснять, что ее страх перед операцией, перед лампой — дурь и нелепость. Это Мария Петровна прекрасно знала. Но одно дело — знать, другое — перебороть нутряной, въевшийся в каждую клетку тела страх. Она вспомнила, как сдавала госкомиссии хлопкопрядильную фабрику во Владимирской области. Шли по цеху, а потом нужно было подняться по железной лестнице на высоту пятого этажа — сверху отличный вид открывался. Один из членов комиссии позеленел, испариной покрылся, отказался лезть наверх. Страх высоты. Чем страх высоты лучше или менее позорней боязни хирургической лампы?

Молчание Маруси Николай Сергеевич воспринял как одобряющий знак.

— Можно, в конце концов, обратиться к специалистам. Сначала подлечиться в одной больнице, потом лечь в онкологию.

— В какой «одной»? — вытаращила глаза Мария Петровна. — В психушке, что ли? Ты меня в желтый дом хочешь засунуть?

— Не я, — пошел на попятную Николай Сергеевич. — Это идея зятя, Ирочкиного мужа, Павла.

— Передай этому Павлу… Нет, не надо ничего передавать. Слушай сюда! Тема моего здоровья закрыта! Без комментариев!

Это выражение Мария Петровна услышала по телевизору. Депутат, которому журналисты толкали в харю микрофоны и ждали внятного объяснения по какому-то острому конфликту, отплюнулся: «Без комментариев!» На месте тех журналистов Мария Петровна треснула бы депутата микрофоном по башке. Хрен моржовый! Люди к экранами прилипли, страна замерла, а ты — без комментариев! Но сейчас эти слова вдруг выскочили и оказались к месту.

— Как же так, Маруся? Ведь ты…

— Николай, я устала. Да и тебе, наверное, пора.

— Можно мне иногда навещать тебя?

— Конечно, только позвони предварительно. Я не большая любительница сюрпризов, особенно когда в холодильнике шаропокатизм. Запиши мой телефон. Коля, а ты не мог бы внучека привести? — затаив дыхание попросила Мария Петровна.

— Если Ирочка не будет против.

— Ясно. Это мы уже проходили. Если бабушка Маргарита Ильинична не будет против, если Ирочка не будет против…

— Но, Маруся, ты понимаешь…

— Понимаю. Всегда была понятливая как… как… Мария Петровна не нашла с кем бы себя сравнить, махнула рукой и первой вышла из кухни.

3

Свидание с матерью Ирина пережила как острую фазу болезни, после которой чувствуешь слабость в теле и замедленность мысли. Ты еще окончательно не выздоровел, вирус сидит в тебе, и когда избавишься от него — неизвестно. Многие вирусы человек носит постоянно, до смерти.

Ирина ходила по вызовам, о матери конкретно не думала, но какой-то участок мозга, запасной мыслительный механизм, переваривал ситуацию. И выдал результат; надо сосредоточиться на главном. Оставить в покое драматические конфликты с правыми и виноватыми. Главное — затолкать мать в больницу и сделать операцию.

Вызовов было много, Ирина пришла в поликлинику только за полчаса до приема. В «неурожайные» дни между вызовами и приемом она успевала сделать закупки или даже заглянуть домой и приготовить ужин.

У Ирины не было знакомого оперирующего онколога, к которому можно направить мать. А нужен, во-первых, профессионально достойный, во-вторых, способный принять ко вниманию психологический сдвиг Марии Петровны Степановой. Ясно, что просто по официальному направлению поликлиники мать в больницу не пойдет, да и неизвестно, у кого под скальпелем окажется. Ирина позвонила нескольким приятелям-коллегам с просьбой помочь найти хорошего онколога для ее дальней родственницы (папиллярный рак щитовидной железы, первая стадия). Объясняться с хирургом, рассказывать о маниях пусковицы придется самой.

За несколько минут до начала приема в кабинет вошла медсестра Верочка, поздоровалась и сообщила, что в коридоре девять человек, положила медицинские карточки на стол. Девять — это начало, потом подтянутся еще десятка полтора.

Верочка очень хороша. Красивая, симпатичная — не точно. Именно — хороша. «Молочной спелости девица», — говорил Павел. После родов или с годами Верочка определенно растолстеет, но сейчас у нее ладная фигурка, в последней перед ожирением стадии аппетитности. Добродушная и недалекая, двадцатилетняя Верочка имела только один недостаток, хотя, с другой стороны, его можно назвать и достоинством. Отчетливо на лице — в глазах и поперек лба словно крупными буквами было написано: «Хочу замуж!!!» С тремя восклицательными знаками. Верочка мечтала о семейном гнездышке, о голубцах и расстегаях для мужа, мечтала стирать и утюжить его сорочки, родить детей и тискать их, тискать… Верочка с наивной откровенностью, подчас напоминающей придурковатость, делилась всем этим с Ириной. Но попадались Верочке исключительно одноразовые кавалеры, как огня боявшиеся брака. Ира желала бы устроить судьбу девушки, но ее и Павла круг общения был для Верочки сложноват.

На каком-то празднике у них дома на Верочку положил глаз холостой приятель Павла. Сначала все шло как по маслу — парочка ворковала на диване. А потом приятель разразился громовым хохотом. Оказывается, он упомянул роман Акунина. Верочка, не любительница чтения, наивно спросила:

— Акунин — это друг Пушкина?

— Мы все друзья Пушкина, — рассмеялся молодой человек.

И не то чтобы отринул от Верочки, напротив — теснее прижался, но интерес к девушке, как было заметно, тоже испытывал одноразовый.

Ирина любила Верочку еще и потому, что девушка разительно отличалась от первой медсестры, с кем довелось Ирине работать. Врач и сестра на участке должны трудиться в тесной связке, и кто из них главный — спрашивать не приходится.

Но шестидесятилетняя Мария Петровна (кстати, полная тезка матери!) попортила Ирине много крови. Мария Петровна пользовалась участком, как своей вотчиной. Ей тут шили и вязали, доставали продукты и путевки. Врачи приходили и уходили, а Мария Петровна оставалась. Ирину она в грош не ставила.

— Зачем вы прописали Фомину, дом девять, квартира семь, инъекции?

— Да у него пневмония, нужно делать антибиотики.

— Не буду я ему делать! Третий этаж без лифта! У меня ноги отекают!

— Что значит — не будете делать?

— А то! В больницу его отправляйте или таблетки выписывайте!

Мария Петровна ходила на инъекции (с благодетельным видом) только к тем, кто приплачивал за уколы. Взять мазок у больного ангиной, чтобы исключить дифтерию, как полагается по правилам, она считала ненужной роскошью. Поэтому в свое время Павел поразился, когда при его очередной ангине пришла медсестра и сделала мазок.

— Большое спасибо! — поблагодарила ее Вероника.

— Устная благодарность равняется пятидесяти рублям, — ответила Мария Петровна.

— Заплати, — просипел Павел.

Ирина и Верочка не были фанатичными аскетами. Дадут Верочке десять рублей за укол — хорошо. Не заплатят — так ведь и не положено, это ее работа. Принесет старушка коробку конфет — понятно, что копейки от скудного бюджета отрывала, возьмут с благодарностью. И старушке приятно, и врачу с медсестрой. Не чурались гонораров, когда приходилось лечить приезжих, не москвичей. Вызовы к иногородним (приехал в гости друг, сват, брат и занедужил) не шли в зачет ежедневного плана, их государство не оплачивало. Тогда почему не взять плату за свой труд?

Есть тут и психологический феномен, о котором Ирина хорошо знала. Заплатит больной, подарок сделает — и выздоровление его быстрее и лучше идет. Человек беспомощен в болезни, вынужден полностью доверяться врачу, воля пациента парализована, а подарок или конверт с деньгами — проявление личной воли, залог успеха. Организм настраивается на выздоровление. Не нужны Ирине двадцать пять коробок конфет! И духи «Красная Москва» без надобности! Но она берет их с таким видом, будто в жизни не ела конфет, а о «Красной Москве» только и мечтала.

А Мария Петровна вымогала! Тянула из людей деньги. Не намекала, открыто говорила: «Платите!» Перед Восьмым марта, Новым годом тянулись больные с подношениями — конфетами, бутылками, конвертами. Мария Петровна заранее их обзванивала, Ирина пятнами стыда покрывалась. Это — ладно! Можно пережить. Конфликты вспыхивали, когда Мария Петровна отказывалась выполнять свои прямые служебные обязанности. И что с ней делать? Сестер не хватает еще больше, чем врачей. Зарплата мизерная, пенсионерок держат, пока они ногами передвигают.

Павел, посвященный в конфликт Ирины Николаевны и Марии Петровны, посоветовал жене: пиши докладные начальству. Слова к делу не пришьешь, а бумага — всегда аргумент. Ирине этот совет показался, мягко говоря, неинтеллигентным. Но однажды Мария Петровна особенно ее допекла, и Ирина настрочила докладную главному врачу. И пошло! Случалось в день по три докладных писать, будто завзятой кляузнице: «Довожу до вашего сведения, что медсестра Полякова М.П. отказалась…» Главврач докладные складывал и выговаривал обеим: Ирине — строго, Марии Петровне — ласково. Ирина ведь желторотый врач, а Мария Петровна — ветеран труда, тридцать лет в поликлинике.

Погорела Мария Петровна, когда Ирина находилась в декретном отпуске и в поликлинике отсутствовала. Уголовное дело! Мария Петровна опекала одну старушку, которая обещалась ей квартиру оставить. Витамины колола, таблетки приносила и продукты. Ирина старушку хорошо знала, потому что Мария Петровна через день записывала вызовы Ирине к этой бабуле. Лишний знак особого отношения, а Ирине делать нечего — надо идти на вызов, мерить давление и слушать угасающее сердце, лекарства те же. Бабуля умерла, Мария Петровна хотела вступить в права, но тут объявились прямые наследники, которые подали в суд на медсестру, использовавшую служебное положение, чтобы захватить квартиру. Главврач с перепугу заработал предынфарктное состояние, бедолага. Но сообразил: достал из стола папку с Ириниными докладными и предложил медсестре уволиться по собственному желанию. До суда не дошло. Хотя к Ирине, тогда кормящей матери, приходили, спрашивали, не выступит ли свидетелем. Она ответила решительным отказом. Докладные писать — неблаговидное занятие, а в суде выступать против пожилой женщины — это уж ни в какие ворота. Ира считала Марию Петровну личным врагом, кровопийцей и подлой особью, позорящей звание медика. Но правде надо смотреть в лицо: Мария Петровна желала получить квартиру не для себя, а для внучки, крайне неблагополучной девушки.

Конфликт с Марией Петровной стал для Ирины хорошей жизненной школой, выпускница медучилища Верочка, которую поставили на участок, — подарком Провидения. Безотказную, всегда готовую подменить коллегу с другого участка, Верочку любили в поликлинике. Медсестры корыстно пользовались добротой девушки и бескорыстно и активно мечтали выдать ее замуж за хорошего человека.

— Ирина Николаевна! — позвала Верочка. — Чей-то вы в окно так долго смотрите? Пять минут третьего, нажимаю?

— Нажимай! Верочка, я уже говорила, что счастлива работать с тобой?

— Ой, чей-то вы! — радостно вспыхнула девушка, давя пальчиком на кнопку, которая включает лампочку над дверью кабинета «Входите».

«Чей-то» имело у Верочки множество интонаций и заменяло в словарном запасе десятки выражений.

— Чистая правда! — заверила Ирина. Повернулась к вошедшему пациенту: — Здравствуйте! Садитесь. Ваша фамилия? Есть карточка?

До конца приема оставалось полчаса, когда пришла Стромынская. Не обращая внимания на пациента — старичка с артритными пальцами, сражавшегося с пуговицами на рубашке, — спросила:

— Сколько стоит пальто твоего мужа? Я своему тоже хочу, драповое черное и длинное.

— Вера, выпиши направления на анализы: кровь общий, моча, — диктовала Ирина, — и на УЗИ сердца. Не помню, — ответила она Стромынской. — А где ты видела Павла?

— Да только что в коридоре, он ведь от тебя шел. Обозналась, подумала Ирина. Вытащила записную книжку, отданную матерью, и протянула Стромынской:

— Твоя?

— Моя. Откуда она у тебя?

— Степанова вернула.

— Все-таки она стащила, а мне врала, что не ее рук дело. Еще сказала, что я… но это ладно, — осеклась Стромынская, как человек, чуть не сболтнувший унизительную для себя информацию. Но после секундного колебания (обида пересилила соображения конспирации) все-таки выложила: — Эта грымза заявила, что не доверила бы мне клистир поставить. Представляешь? Мне! Врачу первой категории, с двадцатилетним стажем!

Ирина полностью разделяла точку зрения матери на профессиональные качества Стромынской, но вслух этого, естественно, произнести не могла.

— Послал тебе бог пациентку на участок! За какие грехи? — продолжала Стромынская. — Я от нее вышла, семью потами обливаясь.

«Получив конверт с деньгами, — мысленно продолжила Ирина, — и еще продукты прихватив. Достойная плата за получасовое заточение в туалете».

— Спасибо! Я пойду? — спросил старичок пациент, напуганный тем, что в его присутствии врачи перемывают косточки больным.

— Присядьте, — показала Ирина на стул, — мы еще не договорили. Я звонила в больницу, — обратилась она к Стромынской, — Краско умер, двусторонняя пневмония.

Стромынская не посчитала нужным изобразить печаль или раскаяние, пожала плечами и поведала то, ради чего пришла:

— Я у главного на завтра отпросилась на полдня, тебе мои вызовы запишут. Пока! Бывайте!

— Чей-то все гадины так хорошо устраиваются? — не стесняясь пациента, возмутилась Верочка, когда за Стромынской закрылась дверь.

Ирина перевернула карточку, прочитала на первом листе имя больного и обратилась к нему:

— Иван Александрович! Вам необходимо пройти обследования, по результатам которых…

Стромынская не обозналась. Она действительно видела в коридоре Павла, стремительно шагавшего, не ответившего на приветствие, в расстегнутом пальто.

Во искупление вчерашнего приступа ревности

Павел решил встретить жену после работы. На подходе к кабинету Ирины его ноги вдруг отяжелели, а лицо окаменело. У стены стоял мужик и читал газету. Явно не пациент, явно дожидается Ирину. Отлично знакомая поза, сам так не раз стоял, отгораживаясь газетой от сидящих на лавке больных.

Павел прошел в конец коридора, изображая идущего по делу (какого лешего, для кого спектакль?), дернул закрытую дверь процедурного кабинета, развернулся и двинул в обратную сторону. Отчетливо услышал, как спросили «ухажера»:

— Вы последний?

— Нет-нет, я не на прием.

«Не на прием! Не на прием!» — пульсировала кровь в ушах. Кажется, кто-то поздоровался с ним, Павел не ответил. У гардероба нечаянно толкнул плечом женщину, прошипел сквозь зубы извинения, будто проклятия.

Выскочил на улицу, в лицо ударил морозный ветер, распахнул незастегнутое пальто. Холода Павел не ощущал. Он кипел, раскалился докрасна от гнева и ярости. Как чайник. «Я и есть чайник», — думал Павел, подставляя разгоряченное лицо ветру.

Вспомнились Ирины слова, не раз повторенные: «Ты обладаешь удивительной способностью заводиться с полоборота из-за пустяков». Она еще прибавляла: «Живем не тужим. Тишь, гладь, божья благодать. Вдруг — бах! Трах! Замыкание, искры во все стороны, пулеметная очередь, артиллерийская канонада, танковая атака! Окопы сровнялись с землей. Сдаюсь! Бери меня в плен! Только не стреляй, зачехли орудия!»

Водится за ним такой грех, чистая правда, гневлив нешуточно. В детстве слыл отчаянным драчуном, первым бил обидчиков, кулак летел вперед, опережая мысль и разум. С годами научился сдерживаться, давить вспышки гнева. Но сегодня, пять минут назад, до судороги в руке хотелось вмазать «ухажеру», впечатать ему газету в расквашенное лицо. Но устроить драку с любовником жены в коридоре поликлиники! Это уже слишком!

Возможность того, что он потеряет Ирину, разрушится их семья, была настолько кошмарна, что не поддавалась осмыслению. Все равно как представлять в деталях свою предсмертную агонию. Думать — невозможно, кипеть от ярости — легко.

А что делать? Как он должен поступить прямо сейчас? Купить водки и поехать к Даниле, пусть принимает в свой клуб обманутых мужей! Решение не оригинальное, но другого не имеется.

4

Верочка и Ирина вместе вышли из кабинета. Верочка держала стопку медицинских карточек, Ирина закрывала дверь на ключ. К ним шагнул мужчина, посмотрел на одну, на вторую, выбрал Верочку:

— Добрый вечер! Позвольте задержать вас на несколько минут?

— Чей-то? Прием окончен!

— Убедительно вас прошу!

— Нет, ну что за люди! — продолжала возмущаться Верочка.

— Ирина… Ирина Николаевна! Я друг вашей мамы, мне обязательно нужно с вами поговорить.

— Разве у вас есть мама? — удивленно посмотрела на Ирину медсестра.

— Теоретически у каждого есть мать. До свидания, Верочка! До завтра.

— Ага! Я пошла. — Вывернув шею, продолжая рассматривать мужчину, Верочка медленно двигалась по коридору.

— Простите, обознался! — вслед произнес мужчина.

Ирина откровенно и молча его рассматривала. Сколько, мать говорила, ее любовнику? Двадцать семь. Выглядит на все сорок, изрядно потрепанный. Но совершенно не похож на душегуба или убийцу. Впрочем, с преступниками Ирина никогда дела не имела, неизвестно, под какой личиной они прячутся. Этого она бы скорее отнесла к породе тихих интеллигентных неудачников, чья карьера в институте не поднимается выше старшего преподавателя, а на предприятии — ведущего инженера. Заведующим кафедрой или начальником цеха такому никогда не стать.

— Меня зовут Толик… то есть Анатолий… Витальевич.

Он заметно стушевался под оценивающим, далеким от дружелюбия взглядом Ирины.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Я друг вашей мамы, — повторил Толик Витальевич. — До недавнего времени близкий… до сегодняшнего дня… Маруся меня прогнала.

Он никак не мог взять правильный тон, смущался и заикался. Ирина была спокойна и тверда как скала. Только любовника матери ей не хватало!

— Обязательно посвящать меня в подробности ваших отношений?

— Нет, простите, Ирина… Николаевна.

— Анатолий Витальевич! Чего вы от меня хотите? Надеюсь, не выступить ходатаем в примирении с Марией Петровной Степановой?

В коридоре появилась уборщица с ведром и шваброй. Ирина пошла на выход, Анатолий Витальевич засеменил следом. Быстро заговорил, обращаясь к затылку Ирины:

— Возможно, вы не знаете… Маруся очень скрытный человек, хотя с первого взгляда может показаться, что очень открытый… Я не подозревал, например, о вашем существовании, извините. Маруся никогда не говорила, что у нее есть дети… дочь, такая… взрослая.

Не случайно он принял Верочку за Ирину.

— Постарше вас буду.

— Разве? Мне сорок, то есть тридцать семь. Мать в своем репертуаре! Врет на каждом шагу! Ради эффекта скинула любовнику десять лет. Правда, произведенный на Ирину эффект оказался противоположного свойства. Да и… пятьдесят четыре минус тридцать семь — семнадцать лет — вызывающая, если не сказать пошлая, разница в возрасте. Хотя, с другой стороны, вынуждена была признать Ирина, мать отлично выглядит и рядом с Толиком не смотрелась бы старшей сестрой.

Они спускались по лестнице. Анатолий Витальевич обогнал Ирину и преградил ей путь:

— Вы не знаете, но Маруся тяжело больна! Она похоронила мужа, очень переживала. Это глубочайшие терзания: любить человека и ждать его смерти как избавления от унизительного существования, недостойного его прежнего. Я уговорил Марусю поехать на юг, мы провели прекрасный месяц на Черном море! Из-за солнечной радиации, мне знакомый врач говорил, наверное, и случилось. В поликлинике Марусе сделали УЗИ щитовидки, обнаружили узел, взяли биопсию. Вы знаете, что такое биопсия? Конечно же! Простите за глупый вопрос.

Процедура не сложнее взятия анализа крови. Ирина прекрасно представляла, как под контролем УЗИ матери ввели в опухоль иголку, надетую на пустой шприц, движением поршня отсосали часть содержимого, размазали его затем по стеклу. На следующий день цитолог посмотрел стекло под микроскопом и дал заключение.

— Рак! У нее рак! — панически восклицал Анатолий Витальевич.

Обычно в такие подробности — биопсию, диагноз — посвящают только близких больного. Их знают те, кто крайне заинтересован в жизни человека. Или в его смерти?

— Да, рак, — спокойно кивнула Ирина. — Ну и что?

— Как «что»? Вас это… это… не тревожит?

— Пойдемте, сейчас поликлинику будут на ночь закрывать.

На первом этаже Ирина попрощалась с охранником. Вышли на улицу, спустились с крыльца. Разбойничий ветер носился с громким свистом. Чтобы его перекричать, приходилось повышать голос. Асфальт был скользким и блестящим, точно из земли выступила влага и превратилась в пленку льда. Ирина поскользнулась, Анатолий Витальевич подхватил ее под локоть.

Они не заметили темную фигуру у дерева. Фигурой был Павел. Он дождался, чего хотел, удостоверился: Ирина вышла под ручку с ухажером. Если бы Павел проследил и дальше за женой и «ухажером», то услышал бы много интересного и, главное, успокаивающего. Но Павел быстро пошел в сторону магазина.

Ирине не доставляло удовольствия то, что Толик держит ее под руку. Но голеностоп еще ощутимо болел, и посторонняя поддержка на катке, в который превратился асфальт, была не лишней.

— Давайте не будем лукавить друг перед другом, — сказала Ирина. — Характер вашего интереса к моей матери ни для кого не секрет. Поэтому ваша притворная забота о ее самочувствии выглядит по меньшей мере кощунственно.

— Я вас не понимаю, — растерянно пробормотал Анатолий.

— Да будет вам! Неужели из-за коллекции монет стоит так интриговать? Что вы хотели от меня услышать? Подтверждения, что мать умрет? Что ее дни сочтены? И не надейтесь! Поищите другую богатенькую старушку!

— Старушку? Коллекция? При чем здесь коллекция? К вашему сведению, последние пять лет, продавая Марусины монеты, я приплачивал ей, завышал стоимость, чтобы она, Маруся, не нуждалась!

Анатолий отдернул руку, возмущенно взмахнул ею и чуть не упал. Ирине пришлось схватить его за обшлаг куртки, чтобы спасти от падения.

— У нее рак! Как вы не поймете! Маруся не хочет делать операцию! Я в отчаянии! А вы! Коллекция! Да я свою отдам, лишь бы Маруся…

— Тише! Не кричите!

— Вы просто… холодная, бесчувственная особа!

— Перестаньте верещать! Как баба, честное слово! На нас уже оглядываются. Пойдемте!

Ирина сама взяла его под руку и слегка подтолкнула, призывая к движению. Она спросила о том, что еще несколько минут назад отказывалась знать:

— Как вы относитесь к моей матери? В чем ваш интерес?

— Ничего материального, уверяю вас! Маруся… она сделала из меня мужчину. В этом, наверное, стыдно признаваться давно не юноше, но это правда! — горячо заверил Анатолий. — Маруся… в ней столько искреннего участия и нежности!

Назвать вновь обретенную мать нежной Ирине никогда бы не пришло в голову. Наверное, нерастраченное материнство было пущено на воспитание таких вот сорокалетних юношей, им достались нежность и участие. А дочери — кукиш!

Они подошли к Ирининому подъезду. Анатолий все рассказывал, какая Маруся удивительная, замечательная и прекрасная. У Ирины даже закрались сомнения: об одном и том же человеке речь?

Слишком уж разные, полярные взгляды были у них на Марию Петровну Степанову.

— Вас послушать, — не выдержала Ирина, — она ангел с крыльями. А по-моему, скорее черт в юбке.

Анатолий почему-то решил, что Ирина сказала комплимент матери, радостно закивал:

— Да, да! Гремучая смесь дьявольского темперамента и ангельской души! Почему мы остановились?

— Потому что я здесь живу. И в гости вас, уж извините, приглашать не намерена.

— Конечно, конечно! Я ценю вашу прямолинейность, она напоминает мне искренность Маруси. Теперь я вижу — вы действительно ее дочь.

— Отнюдь не горжусь этим фактом. Скажите, Анатолий, неужели вы никогда не испытывали дискомфорта из-за вашей почти двадцатилетней разницы в возрасте? Можете не отвечать, если не хотите, вопрос продиктован праздным любопытством.

— Конечно испытывал… что там «дискомфорт»! Страдал и мучился! Всегда знал, что недостоин Маруси, что рано или поздно она меня бросит, что я в сравнении с ней пигмей, что она из жалости меня пригрела…

— Да вы ей в сыновья годитесь!

— А в мужья не гожусь! В этом вся трагедия!

«Господи! Какой недотепа! — подумала Ирина. — И разговор наш странный. На холодном ветру фрейдистские страсти».

— Неужели вы, Ирина, думаете, что человеческие чувства, как программа средней школы, делятся по классам и должны соответствовать возрасту учеников? У Маруси есть подруга, француженка Марлиз…

— Про Марлиз я уже слышала и не собираюсь здесь и сейчас развивать эту тему. Чего вы от меня хотите? — Ирина решила подвести черту под ненужной беседой.

— Понимаю, что моя излишняя для первого знакомства откровенность произвела на вас неблагоприятное впечатление. Простите! Вы могли ошибочно понять, что я хлопочу о каких-то благах для себя. Уверяю вас, нет! Главная моя забота — здоровье Маруси.

— Но я-то тут при чем?

— Вы дочь! Вы врач!

— Как врач я обязана дать направление в больницу и объяснить пациенту возможные последствия отказа от лечения. Что я и сделала. Как дочь я не желаю и пальцем пошевелить для этой особы.

— Что вы такое говорите!

— Правду.

— Чудовищная жестокость!

— Для информации. Ваша распрекрасная Маруся бросила меня сразу после рождения, отказалась от меня. Понимаете?

— Нет, не понимаю, — обескуражено проговорил Анатолий.

— Примите как данность.

— Вы… вы желаете отомстить своей маме?

Анатолий очень волновался, нервно сглатывал. Почему-то его шея, подставленная ветру, и дергающийся кадык вызвали у Ирины чувства, близкие к жалости или умилению. Даже захотелось утешить, как маленького, успокоить этого мужчину-ребенка. Очевидно, схожие чувства испытывала и мать. И хотя Ирина решительно не желала походить на нее в заботе об инфантильных переростках или недоростках, сказала примирительно:

— Никому я не собираюсь мстить. Укутайте шею, простудитесь! — Сняла перчатки, протянула руки, поддернула Анатолию шарф и закрыла ему горло. — Не переживайте! Куда ваша Маруся денется? Прооперируем как миленькую. Все будет хорошо!

— Спасибо! — Анатолий схватил ее за руки и стал осыпать поцелуями ладошки. — Спасибо! Огромное! Я вам верю! Спасибо!

— Будет вам! Что вы, право, такой…

— Жалкий? — невесело усмехнулся Анатолий. Ирина не ответила, попрощалась:

— До свидания!

— Можно мне к вам еще заглянуть, чтобы узнать, как обстоят дела? Или позвонить? Ирина кивнула.

— Пожалуйста, не думайте, что я совершенный размазня. У меня второй разряд по дзюдо, между прочим.

— Запомню.

— Глупо прозвучало, да? Вырвалось.

— Прощайте!

На звонок Ирины открыл папа. Шепотом сообщил, что Павел еще не пришел, а ее, Ирину, дожидается неприятная гостья — Мария Петровна, бывшая медсестра с участка. Сидит на кухне, в комнату пройти отказывается.

«Только сегодня о ней вспоминала, — подумала Ирина. — Закон совпадений. Что ей нужно?»

Они не виделись пять лет, за которые Мария Петровна постарела на добрых двадцать. Морщинистое лицо, трясущиеся старческие руки, затравленный, подобострастный взгляд. От прежней самоуверенной халды не осталось и следа. Мария Петровна принялась плакать, привычно и безысходно, только они поздоровались. И рассказала печальную историю. Про внучку-наркоманку, от которой отказались родители, отчаявшиеся вылечить ее, обозленные воровством денег и вещей. Только бабушка не теряла надежды спасти внучку, не гнала из дома.

— Непутевая, но ведь родная! — сморкалась в платок Мария Петровна. — Не знаю, к кому бежать, у кого совета, помощи просить. Три раза лечила, все мои сбережения, что на смерть были, прахом пошли. Ой, горечко! Денег нет, а без денег кто поможет? Вот к вам пришла. Вспомнила, как мы душа в душу жили-работали. А вы-то врач каких поискать…

Странная, избирательная память у стариков. Назвать их совместную работу «душа в душу» можно было только в насмешку. Чего стоят докладные, которые Ирина на медсестру регулярно строчила! Стыдно сейчас, глядя на эту убитую горем женщину, вспомнить. Да и способов излечения от наркомании, неопробованных, неизвестных Марии Петровне, не существовало. Ирина была бессильна. Единственное — выслушать, пожалеть, посочувствовать. Что она и делала добрых два часа.

А потом вдруг зародилась идея, скорее абсурдная, чем конструктивная. Но в ситуации Марии Петровны, когда спасательных кругов нет, хватаются и за соломинку.

Ирина вырвала из записной книжки листок, написала на нем: «7-1-85 (1-4), код 82», протянула Марии Петровне. Та легко расшифровала:

— Дом семь, корпус один, квартира восемьдесят пять, первый подъезд, четвертый этаж. Там живет адмирал отставной?

— Раньше жил. Квартиру купили сектанты, не помню, как называются. Благостные, лилейные, все о Боге говорят и агитируют постоянно. Честно говоря, Мария Петровна, я не знаю, что лучше — наркотики или секта. Вы сами разберитесь. Они, конечно, вовсе не святые и последнее из вас, квартиру например, вытянут. Но я видела у них ребят, которые бросили наркотики и ударились в религию. Если бы существовал другой метод спасти вашу внучку, я бы его предложила. К сожалению, — Ирина развела руками, — чудес не бывает, даже в медицине.

Мария Петровна насухо вытерла лицо, свернула бумажку и положила в сумку.

— Как знала! Не напрасно к тебе пришла. Спасибо! Чем черт не шутит, а если сектантский Бог поможет, сама ему молиться буду.

— Меня не за что благодарить. Ситуация близкая к уголовной: врач рекомендует обратиться к шарлатанам.

Ирина проводила Марию Петровну. Николенька уже спал. Второй день Ирина видится с сыном мельком, из-за этого чувствует себя обделенной, обворованной.

Павел не звонил. Задерживался и не звонил. Прежде такого не бывало. Он мог до полуночи торчать на работе, мог с приятелями загулять в пивбаре, но обязательно предупреждал, чтобы Ирина не волновалась. Еще в начале их семейной жизни случилось: он загудел с Данилой, явился в два часа ночи, Ирина лежит, калачиком свернувшись, на диване, и руки у нее трясутся. Сама почти мертвая, а руки дрожат. Она думала, что его убили, попал под машину, сгинул, больше никогда не войдет в дом, не обнимет, не рассмешит, не вспыхнет по пустяку. Ирина была воспитана в семье, в которой все друг о друге знали, кто в данную минуту где находится и чем занимается. У Павла в семье была вольница, никто ни перед кем не отчитывался. Но когда Павел увидел Ирину — дохлую кошку с трясущимися лапками, — он дал клятву, вслух и мысленно, никогда не заставлять жену волноваться понапрасну.

Нынче волнение о пропавшем муже не полыхало вселенским костром. Оно было частью других неотвязных проблем. Появление в ее жизни матери, необходимость операции, бывшая коллега Мария Петровна с ее внучкой-наркоманкой, смерть Краско, почему-то не позвонившая Изольда Гавриловна, завтрашние многочисленные вызовы, не сшитый Николеньке костюм зайца для утренника, папина гипертония, не купленные к Новому году подарки, нестираное и стираное, но не выглаженное белье, новое платье к празднику, лапша на курином бульоне, которую следует приготовить… А хочется только спать! Зверски хочется завалиться, накрыться с головой одеялом и спать, спать, ни о чем не тревожась.

Ирина поставила вариться куриный бульон. Принесла на кухню ворох белья, которое нужно отутюжить. На три часа работы. Расстелила на обеденном столе старенькое одеяло (гладильная доска в их малогабаритной квартирке не помещалась), включила утюг.

«Я сильная, справлюсь. Подумаешь — три часа.

Не впервой. Павлик, где ты? Не можешь не знать, что я волнуюсь! Надо думать о чем-нибудь хорошем, вдохновляющем. Что-то в последнее время хорошего в жизни наблюдается маловато. Если бы Краско поставили правильный диагноз две недели назад, старик остался бы жив. Умер и умер! Точка! Больная из дома семь, квартира двенадцать… Ох, не простой это ревматизм! Как бы не красная волчанка! Стоп! Хватит больных! Ты дома, расслабься. Если матери удалят всю щитовидную железу, ей до конца жизни нужно пить тироксин. Ничего страшного. Две девочки из квартиры семнадцать, дом пять, обе родились с патологией щитовидной железы. Вовремя спохватились, с рождения давали тироксин. В противном случае девочки стали бы умственно отсталыми, а сейчас славные, мать их героиня, но варикозное расширение вен ей все-таки оперировать придется. Павел, где тебя носит? Почему не звонишь? Надо купить новую губную помаду, тоном посветлей. Сегодня увидела себя в зеркале — губы синюшные, как при пороке сердца. И хорошо бы дорогую крем-пудру, которая маскирует мелкие дефекты и морщинки. У Стромынской такая. Бульон закипел».

Ирина снимала пену с бульона, когда на кухню зашел папа и присел на стул. Что-то у него сегодня произошло, по лицу видно. Опять Николенька номер выкинул?

Ирина вернулась к утюжке белья. Николай Сергеевич заговорил:

— Доченька, я сегодня навестил твою маму, Марусю.

— Угу, — только и могла ответить Ирина, не зная, как к этому сообщению отнестись.

— Надушился и даже, признаюсь, позаимствовал у Павла галстук.

Николай Сергеевич подшучивал над собой, но дочь его тона не приняла.

— И как прошло свидание?

— Великолепно! Маруся совершенно не изменилась, уверяю тебя!

— Папа! Ну чему ты радуешься? — посмотрела на него Ирина. — Без вашей Маруси мы прекрасно жили.

— Вашей?

— Твоей и… не важно. Зачем ты пошел к ней?

— Зачем я пошел к Марусе? — переспросил Николай Сергеевич, мягко заменив местоимение «к ней» на личное имя. — Мы все-таки не чужие. Я рассказывал о Николеньке. Маруся хочет с ним увидеться.

— Перебьется!

— Дочь, ты выражаешься грубо, как… как…

— Как моя мать?

— Да. Между тем бабушка всегда учила тебя…

— Помню. Нельзя человеку в лицо говорить наотмашь «нет», сначала аргументируй свой отказ в максимально вежливой форме. Одного свидания с матерью, кажется, хватило, чтобы забыть хорошие манеры. Или это гены заговорили?

— Доченька, как ты себя чувствуешь? Устала? Папа совершенно прав. Но признаться ему, что устала, невозможно. Он и так взвалил на себя большой груз домашних хлопот и воспитания Николеньки.

— Извини, не обращай внимания. И о чем же вы беседовали с Марией Петровной?

— Коньячку выпили, молодость вспоминали, — счастливо улыбнулся Николай Сергеевич.

— И условились дружить домами?

— Пока об этом речь не шла.

— Пока?

— Ирочка, мне кажется, ты обижена на свою маму? Или я ошибаюсь? Хотел бы развеять твою неприязнь. Маруся замечательный человек…

— Это я уже слышала неоднократно. Если она такая замечательная, почему ты ей предпочел свою маму?

— Предпочел? Что ты имеешь в виду? На сорочке Павла, которую утюжила Ирина, не хватало пуговицы. Значит, нужно идти в комнату, доставать шкатулку с нитками, подбирать пуговицу, вставлять нитку в иголку, пришивать… Сизифов труд по нынешнему состоянию. Наденет другую сорочку, завтра, потом пришью. И нечего бередить отцу душу! Будто сейчас можно что-то исправить! Сейчас можно только ранить, оскорбить воспоминания, предать бабушку.

— Сама не знаю, что я имею в виду, не обращай внимания. Об операции заходила речь?

— Пытался Марусю убедить в необходимости лечения, но мне, к сожалению, не удалось.

— Твоей вины нет. У моей так называемой матери мозги находятся в бронированном футляре.

— Но, Ирочка! Нельзя пустить все на самотек!

— Не расстраивайся, я что-нибудь придумаю. Папа, точно Павел не звонил? Ты ничего не забыл?

5

Павел купил две бутылки водки. По дороге к Даниле репетировал вступительную речь. Данила открывает дверь, Павел салютует зажатыми за горлышко бутылками и весело произносит: «Здесь принимают в общество рогоносцев?» Репетиции, настойчивое повторение фразы помогало не думать о главном и больном.

Заготовленная шутка провалилась. Данила открыл на звонок дверь. Павел потряс руками с бутылками:

— Привет! Здесь принимают в общество рогоносцев?

— Ты? — явно не обрадовался Данила. За его вопросом отчетливо читалось: зачем приперся, тебя не ждали, и шутки твои дурацкие. Но Павел на тонкости реакции друга внимания не обратил. Шагнул вперед, через порог, потеснив Данилу, который выглядел как человек, не желающий впускать в квартиру, чего быть не могло по определению. Павел слегка стукнул бутылками в грудь Данилы, принуждая их взять. Наклонился, чтобы снять ботинки. И тут увидел на вешалке… Жар ударил в лицо, ставшее одного цвета с ярко-красным стеганым пуховиком. Этот пуховик был предметом его подтрунивания над сестрой. Она в нем походила на Деда Мороза в дамском исполнении — пронзительно красное пальто с белым мехом по краю капюшона и на манжетах.

Еще не разогнувшись, Павел рванул вперед, чуть не упал. Так и есть! Сидит на диване! Таращит испуганно глаза и в то же время демонстрирует вызов — я уже взрослая!

Влюбленность Вероники в Данилу Павел считал детской наивной глупостью. Данила сердцеед, бабы на него вешаются. Ирина объясняла: Даник похож на недоласконного плейбоя. Гремучая смесь сокрушительной мужской красоты и легкой трагичности во взоре. Красота, трагичность — ничего этого Павел не замечал, он смотрел на друга другим, естественно, не женским взглядом. Но Вероника! Малолетка! Дура! Наверное, прослышала о разводе Данилы и примчалась утешать. Или вешаться на шею! Или отдаваться! Веронике, между прочим, девятнадцать лет. Не ребенок, но дылда стоеросовая!

— Что ты тут делаешь? — рявкнул Павел.

— А твое какое дело?

— Я тебе покажу не мое дело! — Желваки заходили на скулах Павла.

Вперед шагнул Данила, заслонил сестру от брата, руки у него по-прежнему были заняты бутылками.

— Послушай, Павел…

Слушать Павел оказался не способен. Всю накопившуюся злость, только отчасти предназначавшуюся Даниле, Павел вложил в удар. Знатный получился удар — с размаха, со всей силы, точно в скулу. Данила упал, бутылки покатились по полу, Вероника завизжала, Павел тряс рукой — отбил костяшки пальцев.

— Марш на выход! — приказал Павел сестре.

— Уй! — стонал от боли Данила. — Кретин!

— Чего ты распоряжаешься? — Вероника еще сильнее вдавилась в подушки дивана и быстро-быстро замахала в воздухе ногами, точно защищаясь от возможного натиска брата.

Павел подошел к ней и яростно пообещал:

— Выдеру как Сидорову козу! Ты меня знаешь! Вероника перестала дрыгать ногами, ползком добралась до конца дивана и шмыгнула в прихожую.

— Скотина! — обругал Павел поднявшегося на ноги, зажимающего глаз рукой Данилу.

— Идиот! — ответил Данила.

Павел развернулся и пошагал на выход. Вероника уже натянула свой кумачовый первомайский прикид. Одного удара Павлу было маловато, чтобы выплеснуть накопившуюся злость. Подраться бы хорошенько! Но Данила не противник. Заявит, что чист как слеза ребенка. Пока чист! Вовремя успел, сестра не наломала дров. Павел с излишней силой схватил ее за шиворот и потащил из квартиры.

Волок по ступенькам, по улице хныкающую любимую сестренку. Напрасно общественность печалится, что не осталось на улицах мужественных защитников от хулиганов. Возле них затормозила машина. Иномарка с затемненными стеклами, из нее вышли трое. Бугаи с бритыми затылками круговыми движениями разминали затекшие плечи, готовились к драке.

— Мужик! Нехорошо девушек обижать? — почти радостно сообщил один.

— Маленькая тебя не хочет! — подхватил второй.

— Крошка, не бойся! Добрые дяди тебя защитят, — пообещал третий.

Боевой пыл Павла при виде непрошеных защитников заметно поубавился.

— Это не девушка, — вступил Павел в переговоры. — Это моя сестра. Ясно? Подтверди! — встряхнул он Веронику.

— Я не девушка, — послушно отозвалась Вероника и испуганно спряталась за спину брата.

— Связалась с дурной компанией, — продолжал объяснять Павел, — я ее оттуда вытащил, веду домой. Какие проблемы? Какие ко мне вопросы?

— Без проблем, — согласился первый.

— Без базара, — подтвердил второй.

— Все путем, — изрек третий.

На их лицах Павел отчетливо видел разочарование — хотелось помахать кулаками, а случай не представился. Значит, и у него последние несколько часов такая же, как у этих благородных бандитов, физиономия — не затуманенная интеллектом и с признаками животной потребности кого-нибудь покусать. Нехорошо, нецивилизованно.

Они быстро поймали такси и доехали до дома. Вероника жила в старой родительской однокомнатной квартире. А когда-то они теснились здесь вчетвером.

Павел собирался поговорить с сестрой логично, взвешенно и разумно (памятуя, что он человек цивилизованный). Но его рассудительность разлетелась в клочья от тупого Вероникиного «а если я его люблю?». Павел не заметил, что повысил голос, а потом уж и орать стал. Любит она? Кого? Мужика, у которого две семьи в прошлом, дети, алименты! Да на Даниле такие, как Вероника, гроздьями висят. Она хочет быть одной из массы? Возомнила, что она, мелюзга, способна утешить мужика, у которого на сердце кошки скребут? Нет, кошка, котенок глупый — это она, Вероника. А сердце Даниле поцарапали тигрицы, хищницы! Но ему только такие и интересны, а не восторженные гимназистки.

Вероника попыталась еще раз вякнуть про «люблю». В ответ услышала, что ее любовь — детская, глупая, наивная — будет выжжена каленым железом, растоптана сапогами, развеяна по ветру. Вплоть до трепанации черепа, пообещал Павел. Вероника скорчила недоверчивую гримаску, чем вызвала новый взрыв негодования брата. Он не употреблял нецензурных слов, но и тех, что произносил, хватило с лихвой, чтобы Вероника разрыдалась.

Павел орал, что она повела себя как продажная девка, потаскуха, дешевка. А уж «дура» было повторено десяток раз: дура влюбленная, дура малолетняя, дура мечтательная, дура непроходимая, дура глупая… Как будто существуют умные дуры!

Сначала Вероника плакала зло и гневно, потом по-девичьи горько, наконец — по-детски отчаянно. Первые две стадии Павел во внимание не принимал. Плачет, и правильно — есть причина. Он чувствовал себя отцом неразумной дочери. Отец должен воспитывать, без наказания воспитательного процесса не бывает. Сейчас горько, а на будущее — полезно, тяжело в учении… Но когда Вероникин плач стал напоминать скулеж маленькой раненой собачонки, в Павле проснулась-таки жалость. Он потоптался растерянно на месте, пробормотал хриплым после ора голосом:

— Ну, хватит! Будет! Развела мокроту. Вероника ответила протяжным писком со скачками икоты.

Павел подошел к ней, вытащил из кресла, сел сам и устроил сестру на коленях, обнял ее, прижимая рукой голову к своему плечу. Тихонько укачивал.

— Успокойся! Ты же понимаешь, что я о тебе пекусь? Разве я могу видеть, как тебя несет по кривой дорожке, и молчать? Ты будешь вести себя как хорошая, умная девочка?

Ни слова Вероника произнести не могла, только икала. Павел задавал вопросы и домысливал ответы. Очень надеялся, что эти ответы демонстрируют начавшийся, пусть очень болезненно, процесс выздоровления сестренки. Болезнь называлась «глупая влюбленность». Способ лечения отеческий. Павел баюкал Веронику, гладил по голове и по плечу, приговаривал ласковые слова, оправдывался и объяснял свой гнев братской любовью.

Через несколько минут, еще не справившись Окончательно с икотой, шмыгая носом. Вероника пробормотала:

— Ведь-ик можешь-ик, как человек-ик спокойно ик-ик, говорить! Чего-ик, орал? Как ик-ик припадочный. Ик!

«Кнут и пряник, — подумал Павел. — Не обязательно быть тираном, чтобы бессознательно пользоваться этими орудиями. Достаточно любить по-отцовски, по-братски. А вот с Ириной розги и ласка не пройдут. А что пройдет? Не знаю. Заноза! Не жена у меня, а заноза!»

Почувствовав свою власть, Вероника потребовала, чтобы братик уложил ее спать, посидел рядом с кроваткой, как возле больной, подогрел молочка и принес. Павел безропотно за ней ухаживал, только что песенку не спел и сказку не рассказал. Но, собравшись уходить, ласково и беспрекословно заявил, что отныне берет на контроль каждый шаг Вероники. То есть она обязана ежедневно, каждые три часа выходить на связь и сообщать, где, с кем находится, какие планы имеет.

Поцеловал в лобик и вздохнул:

— Когда-нибудь за мой братский подвиг ты оторвешь от своей счастливой семьи деньги и на них поставишь мне памятник. Надеюсь, прижизненный.

— Павлик, ты думаешь, Данила ко мне ничего… ни капельки, ничуточки?..

— С меньшим риском для психического здоровья ты могла бы влюбиться в Ди Каприо или какого-нибудь нашего артиста.

— В Безрукова? В Хабенского?

— Во вместе взятых.
* * *
Ирина закончила утюжку белья. Павел не приходил и не давал о себе знать. Она набрала номер телефона Данилы, разговор состоялся по меньшей мере странный.

— У тебя Павла не было? — спросила Ира.

— Был. Расквасил мне морду и ушел.

— Что сделал? — поразилась Ирина.

— Посоветуй как врач. Глаз заплыл, пол-лица вздулось, завтра буду как косорылый баклажан?

— Приложи лед, заверни его в салфетку и полиэтиленовый пакет. Через два часа мазь. Какая у тебя есть в аптечке? Даня, что произошло?

На последний вопрос Данила не ответил, покопался в аптечке, достал тюбик, прочитал название.

— Не подходит, — забраковала Ирина. — Это от геморроя.

— Вся наша жизнь — сплошной геморрой. От меня жена ушла, ты в курсе?

— Нет. Какой кошмар! Тебя Павел побил из-за Лены?!

— Еще не хватало, чтобы из-за этой геморроидальной твари… Другая девушка замешана.

— Вы не поделили с Павлом девушку? — У Ирины вмиг сел голос.

— Не бери в голову! Детский крем подходит? Более ничего нет.

— Детский крем не подходит, — машинально проговорила Ира. — Даня, я тебя прошу…

— Передай своему мужу, что если он считает меня подлецом и ублюдком, то сам скотина! Пока!

Данила положил трубку. Ирина опустила на рычаг свою. Она смотрела на руки. Пальцы не дрожали, хотя волнения было через край. Еще в квартире матери Ирина предположила, что после нервной встряски их знакомства и теплого общения она навсегда избавилась от досадного недостатка. Так и есть. Хоть одна польза.

Тревога отогнала усталость, отодвинула желание немедленно свалиться спать. Но голова ясной не стала. У Ирины имелся безотказный метод привести себя в состояние активного бодрствования. Метод простой — стакан крепкого сладкого чая. Случалось, приползала едва не на четвереньках домой, где маленький сын, больной папа, хмурый муж, отсутствие ужина и чистых отутюженных сорочек для них троих на завтра. Ирина заваривала крепкий чай, выпивала и через пятнадцать минут становилась бодра, как олимпиец перед стартом. Готовила ужин, стирала, гладила, играла с Николенькой, выслушивала папу, дурачилась с мужем, накрывала на стол… Но у бодрильного средства имелся существенный недостаток — оно действовало до четырех утра. До этого времени заснуть не удавалось. Полстакана чая не действовали вообще, а после целого глаз не сомкнешь до первых петухов. Три часа отдыха не восстанавливали силы, и вечером приходилось снова прибегать к допингу. Два года назад благодаря чаю, который действовал на нее как наркотик, Ирина довела себя до нервного истощения. Пришла в соседний кабинет, к коллеге, опытному доктору.

— Я совершенно здорова, — сообщила Ирина. И у меня нет сил, чтобы жить.

Мудрая доктор выписала ей больничный и велела хорошенько выспаться.

Кажется, мать говорила, что тоже не может спать после крепкого чая. Значит, по наследству передалось. Игры с допингом Ирина поневоле прекратила, но сегодня особый случай. Она заварила чай и выпила его как лекарство.

Чем займемся на волне нового прилива жизнедеятельности? Разгуляться есть где — надо починить белье, пришить недостающие пуговицы на сорочках, отдраить кухонную плиту, вымыть туалет и ванну, весь кафель до потолка… Когда-то в школе на уроке математики Ирина не могла постичь понятие «бесконечность», обозначавшееся упавшей восьмеркой. Если что-то существует без конца, то как оно выглядит в финале? Объяснить можно было бы просто. Домашняя работа — это бесконечность…

Переделав множество дел, утомившись физически, пройдя все стадии волнения о муже: от — где ты, бессовестный, до — только бы живой остался, не поддаваясь отчаянию — звонкам по моргам и больницам, Ирина решила предаться занятию психотерапевтическому — чтению. Славно, что в последнее время появился род литературы, точно соответствующий подобной потребности, — женские ироничные детективы. Внимание удерживают, напряженной работы мысли не требуют, веселят-щекочут нервишки. Через два дня не вспомнишь сюжета, но в момент чтения чувствуешь приятный расслабляющий массаж под черепной коробкой.

Ирина расстелила диван, приняла душ, надела ночную сорочку, легла в постель с книгой в яркой обложке.

6

Павел добрался до дому во втором часу ночи. Зверски хотелось есть, ведь не ужинал. Заглянул в комнату — Ирина лежит в постели, с добропорядочным видом читает книжку с легкомысленной обложкой. Не здороваясь, не целуясь, не приветствуя, не говоря ни слова, словно жена в постели была не одушевленнее куклы, Павел подошел к серванту, открыл отделение бара, достал бутылку виски и отправился на кухню. Между прочим, оставил Даниле две бутылки водки. Мог бы их забрать и не пить сейчас буржуазный напиток, подаренный женушке-участковому врачу благодарными пациентами. Вытащил из холодильника котлеты, гречневую кашу, квашеную капусту — все температуры твердого жира, но разогревать лень, да и не утерпеть. Виски с квашеной капустой… Хоть скипидар! Столько часов мечтал ударить по мозгам спиртным!

Ирина смотрела в книгу и не видела написанное, будто читала свое: не поздоровался, не поцеловал, не объяснил своего отсутствия, как с чужой… Глаза сфокусировались на фразе: «В жизни каждого женатого мужчины была своя девушка». Девушка! Которую они не поделили с Даней! И подрались! Павел любит другую!

Это было как удар. Невозможный с физиологической точки зрения, но именно так ощущаемый — удар в каждую клеточку тела, которое онемело на несколько секунд, зависло на границе между жизнью и смертью, будто раздумывало, в какую сторону свалиться. Упало в жизнь, медленно и постепенно приходило в себя.

Когда сознание прояснилось, восстановило способность связно мыслить, Ирина поняла жуткую истину: она может все понять, простить, перетерпеть ради одного — чтобы Павел был рядом, не ушел, не бросил. И не было ни стыдно, ни унизительно от этого желания. Хотелось растечься, превратиться в лужу, в ручей смолы, куда Павел шагнет и навек увязнет. «Уж совсем гордость потеряла!» — возмутился внутренний, далекий, похожий тембром на голос матери, оппонент. Ирина велела ему заткнуться: мол, без подсказок разберусь.

«Сейчас ты откинешь одеяло, — приказывала она себе, — встанешь, гордая, серьезная и красиво неприступная! Пойдешь на кухню и прямо спросишь Павла о… о… на месте сформулируешь».

Она вскочила как подстреленная, сделала два шага… и увидела себя в зеркале шкафа. Какая там красиво неприступная! Жалкая взлохмаченная особа с панически просящим взглядом! На паперти с таким лицом побираться, а не соревноваться с молоденькими девушками-красавицами. Ирина сгорбилась, развернулась, доковыляла до постели, забралась в нее, натянула одеяло до подбородка.

Павел вошел в комнату. Повесил на стул пиджак, сверху галстук, снял брюки, поднял их кверху, совмещая швы на штанинах, аккуратно повесил поверх пиджака. Вышел. Сейчас он бросит в ванной сорочку в ящик для грязного белья, почистит зубы, вымоется. Того, что ванна отдраена, а кафель до потолка сверкает, Павел, как водится, не заметит.

Несколько минут передышки обрели для Ирины фантастические свойства. Это были часы паники и одновременно секунды трезвых самоукоров. В фантастике, во сне, в воспаленном сознании возможны чудеса. Моська побеждает слона, раб садится на царский трон, чай кислый, лимон сладкий, минуты дольше часов. «Ой, батюшки! — слегка испугалась Ирина. — Что-то нехорошо у меня с головой. Не дошло бы до беды! Помни! Что помни? Ты сильная, умная, гордая!»

Пришел муж, лег на край дивана, накрылся одеялом — все без слов. «Сильная, гордая, умная!» — еще раз напомнила себе Ирина.

— Тебе свет не мешает? — спросила она, не отрываясь от книги.

— Нет.

— Может, я тебе мешаю?

— Может.

«Несчастная, бедная, глупая!» — захлебнулась от паники Ирина. Книга выпала из рук.

— Павлик, ты меня разлюбил? Он рывком сел на кровати, оставаясь спиной к жене:

— Вот только не надо перекладывать с больной головы на здоровую!

— Какие у тебя отношения с девушкой, из-за которой ты подрался с Данилой?

— Самые близкие.

— Что?.. А?.. О!.. Э!.. — Кроме междометий, Ирина ничего не могла произнести.

— Девушку зовут Вероника, моя сестра.

— Слава тебе господи! — перевела дух Ирина. Она знала о влюбленности Вероники и точно угадала, как обстояло дело. — Вероника пришла к Дане объясняться в чувствах?

— Да.

Ирина встала на колени, подползла к мужу, обняла его, поцеловала в макушку:

— Дорогой мой! Если бы ты знал, как я испугалась! Какой оркестр у меня в голове исполнял…

Павел расцепил ее руки, резко вскочил. Ирина не удержала равновесия и повалилась вперед, громко стукнулась головой об пол, свалилась на бок. Чуть не свернула шею.

— Что ты себе позволяешь? — воскликнула она, барахтаясь на полу.

Павел и не подумал помочь ей встать, отошел в сторону, тряс сжатыми кулаками в воздухе.

— Ненавижу притворство! — прошипел он. — Только попробуй утверждать, что чиста как ангел! Ирина вскарабкалась на диван.

— Кто-то из нас сошел с ума, — пробормотала она, потирая ушибленный лоб. — В чем ты меня обвиняешь?

— Вот этими глазами, — Павел чуть ли не ткнул указательными пальцами себе в глаза, — я все видел!

— Что видел?

— Как к тебе приходил любовник, как вы под ручку вышли из поликлиники!

— Все?

— А вчера ты с ним поддавала! Пила! От тебя несло, как из кабака! Скажешь, это был не любовник?

— Любовник, — легко согласилась Ирина. В отместку за падение, за глупые и оскорбительные домыслы, за унизительные подозрения, за треск в собственной голове она хотела проделать с мужем тот же финт, что и он несколько минут назад с «девушкой» и «близкими отношениями». Но когда увидела, как побелело лицо у мужа, затрепетали ноздри, собрались морщинки вокруг безумных глаз, испугалась и быстро заговорила:

— Любовник моей матери! И коньяк я пила с ней! В лечебных целях! А сегодня Толик, материного приятеля зовут Анатолий Витальевич, пришел в поликлинику, озабоченный ее здоровьем…

— Думаешь, нашла хорошую отмазку? Откуда ни возьмись, как с пальмы спрыгнула, нарисовалась твоя давно умершая мамочка! Но о том, что она жива и по стечению обстоятельств проживает на твоем участке, ты, сама призналась, знала давно!

— Это не отмазка! Это правда!

— С твоей стороны было бы честно и порядочно не юлить, а признаться!

— В чем, скажи на милость, я должна признаваться? В том, что мой муж параноидальный ревнивец?

— Мои качества мы обсудим в следующий раз!

— Как ты не поймешь, ведь обижаешь меня и унижаешь своими подозрениями!

— Не надо! — погрозил Павел пальцем. — Не надо проделывать со мной женских штучек! И слезы не помогут! Лимит рыдающих девушек на сегодня исчерпан!

Ирина не заметила, как по щекам потекли слезы. Павел был точно каменный, не достучаться. В его сознании, вдруг ставшем железобетонным, имелся только один вход — для плохих новостей, подтверждающих его догадки. А для хороших вестей входа не было, они перестали восприниматься. Ирина не могла применить свою излюбленную тактику: сдаюсь на милость победителя! Это бы означало подтверждение вымыслов Павла.

Николая Сергеевича разбудил грохот в соседней комнате. А через секунду послышался крик Ирины:

«Что ты себе позволяешь?» Николай Сергеевич испуганно замер, затаил дыхание. За стенкой ссорились дети. Они не кричали во весь голос, знали об отличной слышимости. Доносилось только тревожное «бу-бу-бу», но иногда, наверное, забывались, и Николай Сергеевич улавливал отдельные слова.

Он надеялся, что буря утихнет сама собой, но не тут-то было. И Николай Сергеевич решил вмешаться.

Он предстал на пороге комнаты, сложил молитвенно руки на груди и произнес:

— Милые мои! Не надо ссориться! Пусть будет еще один ребенок! Я его воспитаю!

— Ребенок? — опешил Павел. — Ты беременна? — развернулся он к жене. — Хорошенькое дело! Я узнаю последним! И от тестя!

Сцену можно было бы назвать комической. Ночь, отец и муж в трусах и майках, Ирина в ночной рубашке, разыгрывают пьесу абсурда. Но Ирине было не до смеха. Подкатывала истерика, как в детстве. Но тогда начиналось с дрожащих рук, от пальцев катилась волна, стискивала горло, и, чтобы спастись, надо было кричать. Теперь отчаяние взорвалось где-то за грудиной и стало быстро расходиться, как круги по воде. Задрожали коленки, скрутило живот, перевернулось сердце… вот и горло разбухло и одновременно жгутом стиснулось… Навалился мрак со вспышками молний. Страшно! Очень страшно! Надо спасаться!

Ирина кричала в голос. Рыдала, колотила по подушке и выкрикивала:

— Она! Все она! Из-за нее! Ненавижу! Из-за матери! Всю мою жизнь отравила! Испортила! Подлая! Ненавижу! Думала, кончилось! А она снова, снова вмешалась!

Павел знал за собой вспышки гнева, допускал их, проигрывал в борьбе с гневом, смирился. Но его жена?! Спокойная, ироничная, уравновешенная Ирина может вот так бесноваться? Павел оторопел.

— Пар выпускает, — пробормотал Николай Сергеевич.

Павел и Николай Сергеевич растерянно стояли перед диваном со скомканной постелью, на которой извивалась Ирина. Ночная рубашка задралась, волосы прилипли ко лбу, кулаки сжаты, глаза безумны, слезы в три ручья.

— Из-за нее! — голосила Ирина. — Папа! Из-за нее Павлик думает, что я ему изменила!

— Как ты мог? — упрекнул Николай Сергеевич зятя.

Павел очнулся, подскочил к жене, обнял. Приходилось применять силу, чтобы удерживать Ирину.

— Это не все! — кричала она. — Не все! Я скажу!

— Милая, дорогая, любимая! — Павел не мог поймать лицо жены, чтобы поцеловать. — Все говори!

В детстве, когда подобное случалось, она не могла сказать. Не могла, как ни трясла истерика, бросить в лицо бабушке и отцу: «Я ХОЧУ, ЧТОБЫ У МЕНЯ БЫЛА МАМА! ЛЮБАЯ! МОЯ! ЕДИНСТВЕННАЯ! Дайте мне месяц, неделю, день, но только прожить вместе с мамой!»

Ирина чуть затихла, шумно и часто дышала:

— Скажу! Я скажу!

Она подхватывала воздух со свистящим звуком сквозь зубы.

— Говори, доченька, — плакал и не замечал, что плачет, Николай Сергеевич.

— Что с тобой? Что с тобой? — твердил Павел. — Говори!

— Я ЛЮБЛЮ ЕЕ! — в нечеловеческом напряжении и порыве выкрикнула Ирина. — Всегда любила! Хочу быть с ней! Меня тянет! Чудовищно тянет! К МАМЕ! У МЕНЯ ЕСТЬ МАМА!

Казалось, после этих слов должно было случиться нечто катастрофическое: землетрясение, атомный взрыв… Но ничего не происходило. Павел и отец не пали замертво, сраженные страшным откровением. Они выглядели как люди, которые не знают, чем помочь дорогому страдающему человеку.

И тут раздался громкий вопль Николеньки.

Малыш стоял в проеме двери. Одетый в розовую, с оборочками, не мальчишечью, подаренную Вероникой пижаму, тер кулачками глазки, кривил рот и безутешно плакал. Его разбудил шум. Вылез из кроватки — дедушки нет, пошел на голоса… когда увидел рыдающую маму, почувствовал, что привычный мир рухнул, исчез, пропал. Если мама плачет, значит, мир неправильный…

Николай Сергеевич подхватил внука и поднес к дочери. Павел забрал Николеньку, втиснул его между собой и Ириной, обнял обоих.

Отчаянное рыдание сына подействовало на Иру как отрезвляющий холодный душ, как резкое торможение на большой скорости, как падение, прервавшее полет. Ирине всегда казалось, если человек быстро впадает из крайности в крайность, из смеха в слезы, из печали в веселье, то он притворствует. Потому что инерция глубинных истинных чувств очень велика. Оказывается, не столь уж и велика. «Истеричная дура!» — довольно скоро обругала себя мысленно Ирина.

— Все хорошо, мой маленький! — утешала она сына. — Я с тобой! Папа с тобой! И дедушка! — Посмотрела виновато на мужа: — Древнегреческая трагедия?

— Шекспир отдыхает, — улыбнулся Павел.

— Папа, выпей лекарство! И мне… накапай.

— Я бы тоже не отказался, — разжал руки Павел, посмотрел внимательно на жену, не ожидается ли нового приступа. Миновало. — Только вместо валерьянки предпочел бы виски.

— И мне виски! — потребовал Николенька.

— Договорились, — ответил Павел.

Ирина посмотрела на него укоризненно: нельзя так шутить с ребенком.

Павел и Николай Сергеевич вышли на кухню. Николенька крепко обнимал маму за шею.

— Почему ты плакала?

— Ударилась больно головой. Упала с кровати. Видишь шишку на лбу?

— Вижу. Мура! Вот я трахаться умею и никогда не плачу!

— Давай договоримся, слова «мура» и «трахаться» ты говорить не будешь.

— Почему?

— Они мне не нравятся.

Пришел Павел с тремя стопками на подносе. В одной виски для него, во второй мутная жидкость — успокаивающие капли для Ирины, в третьей разбавленный чай для Николеньки.

— Выпьем!

Ирину поразило, что сын бодро, если не сказать привычно, двинул свою стопку, чтобы чокнуться. Надо больше заниматься ребенком!

— Можно я посплю с вами? — попросил Николенька.

— Э-э-э… — подбирая слова отказа, протянул Павел.

— Конечно, мой хороший! — ответила Ирина. — Устраивайся поудобнее.

Несколько минут, когда Николенька, лежащий между ними, засыпал и вдруг всхлипывал, трогательно и осуждающе, родители молчали. Казалось, сын источает детскую, теплую, с запахом молока энергию, которой лечит их от горестей и заблуждений. Любовь ребенка к родителям эгоистична. Но родительская к нему — во сто крат эгоистичнее.

Павел отнес сына в комнату к дедушке, положил на кроватку. Николай Сергеевич мирно сопел. Нервной системе стариков можно только удивляться. Казалось бы, после произошедшего с дочерью должна возникнуть опасность инфаркта. А он капельки принял и забылся сладким сном.

— Павлик, — начала Ирина, когда он вернулся в постель, — я хочу…

Он накрыл ее рот пальцами:

— Хочу, и точка! Это слово ласкает мой слух. Я тоже хочу. Кто там рассуждал о втором ребенке?

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

1

Павел пришел забрать сына из детского сада. Сегодня отличный день. Вообще он заметил — после страстной ночи не бывает дурных дней. Недавние корчи ревности казались глупостью. Но это не единственная его ошибка в жизни, не первый раз он наломал дров во гневе. Счастливо ошибся — и ладно, и спасибо!

Объяснился с Данилой. Физиономия у друга, конечно, сильно пострадала. На важные переговоры пришлось срочно отравлять другого юриста. На вопрос начальника, что с ним стряслось, Данила ответил: «Защищал честь девушки». Потом в курилке доходчиво, в выражениях не особо цензурных, объяснил Павлу про девушку и какого тот дурака сыграл.

— Ну, виноват! — признал Павел. — У тебя нет малолетки сестры, и не понять страхи за нее. Давай поквитаемся? — подставил лицо. — Бей! Не хочешь?

— Оставлю выстрел за собой.

— Договорились. Можешь также занять денег и не отдавать.

— Когда они у тебя будут.

— И у тебя!

Они с энтузиазмом ударили друг друга по рукам.

И Данила и Павел зарабатывали до обидного мало, учитывая их квалификацию. Юридическую компанию, в которой третьим партнером был их начальник и друг, подкосил дефолт. Клиенты не расплатились за выигранные процессы и арбитражные суды. Клиенты сами положили зубы на полку. И вот теперь, спустя два года, забрезжил свет в конце туннеля. Если и дальше так пойдет, если в стране не будет катавасии, они добьются задуманного и заслуженного. Дети Данилы получат большие алименты, Павел перевезет семью в большую квартиру, оба купят машины, построят дачи… Как говорится, лишь бы не было войны!

Воспитательница в детском саду, с кислой физиономией, поджатыми губами, собралась пожаловаться Павлу на сына, но не успела.

— Татьяны Самойловна! — расплылся он в улыбке, постарался изобразить самую восхищенную. — Потрясающе выглядите! Обворожительно! Вам очень идет стрижка!

— У Татьяны Самойловны, — встрял Николенька, — сегодня критические дни. Я сам слышал, как она говорила нянечке. А когда у меня будут критические дни?

Воспитательница пунцово вспыхнула, Павел закашлялся, стараясь погасить смех.

— Видите, какой он мальчик? — осуждающе покачала головой Татьяна Самойловна.

Она — рассчитывала услышать от Павла покаянные слова: мол, дома поработаем над ребенком, повоспитываем. Павел извиняться за сына не собирался. Напротив, он считал (дедушка неоднократно жаловался), что воспитательницам следует укоротить языки. С другой стороны, нападки на воспитателя неизбежно скажутся на ребенке. Павел отправил сына надевать куртку, взял под локоток воспитательницу, наклонился к ее уху:

— Давно хотел вас поблагодарить за неустанное обучение моего сына тайнам женской физиологии. Это новое веяние в педагогике? Упор на раннее развитие, пробуждение интереса? Объясните мне, неразумному, какого рода интерес должен испытывать мой сын, слушая разговоры о родах, абортах или, как сегодня, прошу прощения, о критических днях?

— Никто с ним об этом не говорил!

— Достаточно того, что говорили в его и остальных детей присутствии.

По лицу воспитательницы Павел понял, что стоять завтра Николеньке целый день в углу, быстро сменил тон на лилейный, широко улыбнулся:

— Дорогая Татьяна Самойловна! Ежедневно на восемь часов мы отдаем в ваши руки самое дорогое, своего ребенка. Поэтому относимся к вам со всем возможным почтением! Примите мои самые искренние в этом уверения!

«Не поцеловать ли ей ручку? — подумал Павел. — Обойдется. Во мне умер великий дипломат».

В Москву пришла долгожданная зима. Сыпал снег, пушистый, красивый, как в мультфильме. Они покатались на горке. Для ускорения процесса скатившегося Николеньку Павел подхватывал на руки и сажал на вершину горки. На десятый или двадцатый раз, когда слегка устал, а сын заявил, что он уже «накатаный», Павел посадил его на горку, их лица оказались на одном уровне.

— У меня к тебе мужской разговор, — сказал отец.

— Про женщин?

— В определенном смысле, — усмехнулся Павел. — Ты хотел бы иметь бабушку?

— Настоящую, живую?

— Полностью живую.

— У Вани есть бабушка, у Светы, у Игоря, у многих. Я тоже хочу. Она купит мне железную дорогу?

— Не исключено. Пойдем знакомиться с твоей бабушкой?

— А почему она раньше не знакомилась?

— Потому что отсутствовала.

— В тюрьме сидела?

— Нет, просто потерялась во времени и пространстве.

— Разве взрослые теряются?

— Иногда.

— А где она будет спать? В моей комната на раскладушке?

— Во-первых, не «она», а бабушка Маруся. Во-вторых, у нее, то есть у бабушки Маруси, имеется собственная квартира. Тут недалеко. Двинули? — снял Павел сына с горки. — И давай подумаем, как представимся твоей бабушке.
* * *
Мария Петровна открыла на звонок. За порогом стояли молодой человек и ребенок. Еще до того, как мальчик открыл рот, Мария Петровна узнала его. Узнала свои глаза на детском, невыносимо прекрасном личике. Сердце у Марии Петровны оборвалось, она схватилась за горло.

Николенька громко, точно стихи читал на детском утреннике, проскандировал:

— ЗДРАВСТВУЙ, БАБУШКА МАРУСЯ! Я пришел! На! — поднял он ручки. — Обнимай меня!

Мария Петровна с радостным всхлипом-стоном подхватила его, крепко прижала. Казалось, что все ей снится. Она зажмурила глаза, боялась открыть, проснуться.

— Задушишь! — стал барахтаться мальчик.

— Извини, Коленька!

— Я не Коленька, а Николенька!

— Николенька! Свет мой, радость, внучек!

— Пусти меня, раздеваться буду. У тебя конфеты есть?

— Есть. Сейчас тебя угощу. Снимай курточку, давай я расстегну.

Павел кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Позвольте представиться, Павел, муж вашей дочери. Взял на себя смелость прийти знакомиться.

Мария Петровна посмотрела на него с такой благодарностью, что Павел понял: он приобрел тещу, которая будет преданно его любить. Слова Марии Петровны подтвердили догадку:

— До конца моих дней буду за тебя молиться! И тут же забыла о Павле, поспешила за внуком, пожелавшим осмотреть квартиру.

— Где можно стоять на голове? — деловито поинтересовался Николенька в гостиной.

— Что? — не поняла Мария Петровна.

— Игорь говорит, что он у своей бабушки всегда стоит на голове. Я тоже хочу.

— Да где хочешь, там и становись! Делай, что желаешь, это твой дом! Я тоже… вместе с тобой… могу… и на голове…

Николенька забрался на диван, попрыгал, хвастаясь, «как высоко я умею». Свалился на спину и попытался сделать стойку на голове, колотил пятками по спинке дивана.

— Бабушка, ты так умеешь?

— Сейчас попробую, — полезла на диван Мария Петровна, поблагодарив Провидение, что одета в брюки.

Быстро сошлись, подумал Павел, сейчас им лучше не мешать. Попросил разрешения позвонить.

— На кухне есть телефон, — сизая от напряжения, с задранными ногами, нисколько не стеснявшаяся Павла, прогундосила Мария Петровна.

Павел набрал номер домашнего телефона, ответила Ирина.

— Мы с Николенькой немного задержимся.

— Где вы?

— По одному известному тебе адресу. Ира! Мы у твоей матери. Не представляешь, как наш сын легко спелся с бабушкой! В данный момент они дружно стоят на голове. Фигурально и натурально.

Ирина молчала.

— Ситуация горы и Магомета, — продолжил Павел. — Кто-то к кому-то должен был прийти. Злишься на меня? Поэтому и звоню, предупреждаю, чтобы шею мне не скрутила.

— Как она… вообще?

— Мария Петровна? Замечательно! Весьма энергичная дама.

— Да уж!

— Прекрасно помню, — понизил Павел голос до шепота, — ты несколько раз назвала мать старухой. Я думал, встречу старую развалину. Но оказалось…

— Берегись, она большой специалист по одурманиванию молодых людей.

— Что ты имеешь в виду?

— Потом расскажу. Павел, я нашла для нее врача.

— Для своей мамы?

— Не лови меня на слове! Сегодня я виделась с хирургом, он готов ее прооперировать.

— Задание понял! Если с честью выполню, мне зачтется, надеюсь?

— Посмотрим. Только что разговаривала с Вероникой.

— Где она?

— Дома, готовится к зачету. Психическое состояние удовлетворительное.

— Что-нибудь передать твоей маме?

— Обойдемся без приветов.

На кухню прискакали бабушка с внуком. Внук сидел у бабушки на спине, двумя руками она удерживала у себя на животе его ножки. Николенька размахивал в воздухе кортиком. «Сейчас отрежет ей ухо!» — испугался Павел. Подскочил к ним, забрал оружие, снял сына. Мария Петровна рухнула на стул.

— Разве можно ребенку это давать! — попенял Павел.

— Ста-ста-ринный кортик, — не могла отдышаться после скачек Мария Петровна. — От деда моего мужа еще… Я Николеньке подарила.

— Не по возрасту ему такие подарки!

— Хочу железную дорогу настоящую игрушечную, как у Стасика! — капризно заявил Николенька.

— Будет! — с готовностью отозвалась Мария Петровна.

— Ох, избалуете вы ребенка! — покачал головой Павел.

Мария Петровна посмотрела на него удивленно. Избаловать, это как? Разве можно в чем-то отказать этому чуду? А потом она сообразила, что угостить дорогих гостей на широкую ногу не получится. Перешла на режим жесткой экономии, сегодня в магазине накупила только дешевых продуктов.

Павел и Николенька наблюдали, как она мечет на стол из холодильника, достает банки с консервами и вареньем из шкафов. Что-то бормочет, Павлу показалось — ругается, как грузчик. И Николенька услышал. Показал на банку кильки в томатном соусе, переспросил:

— Холера тухлая? Она вкусная?

«Отрежу себе язык, — мысленно дала слово Мария Петровна, — если еще раз при ребенке выражусь!»

Через несколько минут стол был заставлен. Пастила и рыбные консервы, варенье трех видов и колбаса докторская, сыр плавленый, сухофрукты, леденцы, перья зеленого лука, икра кабачковая, кефир, сметана, творожная масса… Места на столе не осталось, но все — не то!

— Нищета казанская! — сокрушалась Мария Петровна. — И угостить вас нечем! Если б знала!

— Более чем достаточно, — успокоил Павел. — Пусть Николенька подкрепится, а мы с вами выйдем? Есть разговор.

— Да, конечно, мне тоже тебе сказать надо. Но от порога Мария Петровна бросилась обратно в кухню:

— Голова садовая! Про хлеб забыла! У меня еще пряники были… Твердые, гады… то есть жестковаты…

— Когда что-то забываешь, — пододвигая к себе пастилу и кильки, нравоучительно изрек Николенька, — надо говорить «Изольда Гавриловна».

— Запомню, — пообещала бабушка, не поинтересовавшись, откуда взялось это имя.

Она любые слова внука готова была воспринимать некритично, как откровения маленького божества. И за свою преданность была вознаграждена.

— Бабушка, ты мне нравишься! Спроси почему.

— Ах ты, мое солнышко драгоценное! Почему?

— Потому что не заставила руки перед едой мыть! Вот! — Николенька затолкнул в рот пастилу.

Муж Ирочки, Павел, не мог не интересовать Марию Петровну. Но в данный момент имелся магнит посильнее. Сидит на кухне, кушает, зайчик, ножками болтает.

2

— Мария Петровна открыла секретер, достала бумаги, протянула Павлу:

— Завещания. Сегодня была у нотариуса. Еще те бюрократы! Я с ними немного… поспорила. Не хотели мой вариант заверять, а я целый день писала. Стандартный, в одно предложение подсунули. Читай: завещаю все мое имущество, в чем бы оно ни заключалось и где бы ни находилось… — все по форме. Но ты и второй, мой вариант забери, тут до последней нитки барахло перечислено. Дальше, вот копия письма Марлиз, подруге моей в Париже. В письме я прошу перевести акции, которыми владею, на имя дочери. В завещаниях про акции ни слова, сам понимаешь, чтобы налогов избежать. Все государство дурят! Даже такие старые партийцы, как я. Довели!

Марии Петровне понравилось, что Павел не стал кочевряжиться, взял бумаги, свернул, положил в карман. Она метнула взгляд в сторону двери, хотелось поскорее опять оказаться рядом с внуком. Но Павел предложил сесть и выслушать его. Начал с извинений.

— Простите, Мария Петровна, что вмешиваюсь в дела интимные, связанные с вашим здоровьем.

— Сумасшедшей меня считаешь?

— Вовсе нет!

— А кто предлагал в психушке меня подлечить?

«Николай Сергеевич! — мысленно возмутился Павел. — Вот болтун, заложил!»

— Ладно! — махнула рукой Мария Петровна. — Я не в обиде. На твоем месте тоже решила бы, что человек, который боится… в общем, не хочет операцию ради жизни сделать, полный кретин и придурок. Поскольку я женского пола, то получаюсь — полная придура.

— Мария Петровна, поверьте, я уважаю ваше суверенное право распоряжаться собственной жизнью. Только хочу обратить внимание на крайний эгоизм и бесчеловечность вашего стремления к смерти.

— Какой эгоизм? Все вам оставляю!

— Вынужден напомнить, что однажды вы уже больно травмировали свою дочь, а теперь намерены сделать это во второй раз. Каково будет Ирине жить с сознанием того, что не смогла спасти мать?

— Вот ты как повернул, — задумчиво проговорила Мария Петровна.

— Здесь нечего поворачивать, факты на поверхности. Я только что разговаривал с Ириной, она нашла врача, который будет вас оперировать, встречалась с ним сегодня.

— Ирочка! Для меня хлопотала? — взволновалась Мария Петровна. — Сама?

«Лед тронулся! — подумал Павел. — Развиваем успех».

— Конечно сама. Всю Москву на ноги подняла, чтобы найти лучшего специалиста. Тут он слегка приврал для пользы дела.

— Значит, Ирочка меня… не ненавидит? Павел не собирался глубоко копать — давать оценки прошлому или анализировать в присутствии Марии Петровны нынешнее состояние Ирины, переживающей внутренний конфликт любви-ненависти к матери.

— Думаю, — уклончиво ответил он, — вам с дочерью надо больше общаться, чтобы разобраться в своих чувствах.

— Да я готова общаться с ней двадцать четыре часа в сутки!

— После операции так и получится. Кто, если не Ирина, будет за вами ухаживать? Сейчас начало декабря, к Новому году, надеюсь, вы уже поправитесь. Официально приглашаю вас на встречу двухтысячного года к нам! Разве это не прекрасно, Мария Петровна, встретить новое столетие рядом с внуком, дочерью, зятем и, — запнулся Павел, не зная, как назвать Николая Сергеевича, — и нашим дедушкой?

— Невыносимо прекрасно!

— Мария Петровна, выдам одну тайну. Мы с Ириной хотим второго ребенка.

— Правильно, молодцы!

— Но так сложилось, что главным воспитателем у нас в семье выступает Николай Сергеевич…

— Он навоспитывает! Рохля интеллигентская! А Николеньке твердая рука нужна!

«Какая у вас твердая рука, — подумал Павел, — я уже видел».

— Одного внука Николаю Сергеевичу, — продолжал Павел, — более чем достаточно, а второго дедушка точно не потянет.

— Ты хочешь сказать… что… вы бы, как бы, меня бы… — не могла подобрать от волнения слов Мария Петровна. — Допустили? Маленького нянчить?

— У нас другой бабушки нет.

Несколько минут она изумленно хлопала глазами, не в силах переварить сказочные слова Павла.

— Режьте! — воскликнула Мария Петровна. — Режьте!

— Что?

— Вырезайте из меня эту дрянь, согласна! Лучше под лампой чертовой сдохну, чем… А если выживу…

— Обязательно выживете! Звоню Ирине и говорим, что вы согласны на операцию?

— Звони.

Павел набрал номер и передал трубку Марии Петровне.

— Ирочка? Здравствуй, доченька!

— Здравствуй!

— Как ты живешь?

— Нормально.

«Сейчас что-нибудь брякнет про ребенка!» — испугался Павел. И принялся отчаянно жестикулировать перед Марией Петровной. Показал, будто укачивает ребенка, потом приложил палец у губам, беззвучно, отчаянно артикулируя, произнес: «О ребенке ни слова!» — «О Николеньке?» — так же тихо спросила Мария Петровна, показав пальцем в сторону кухни. «Нет, — замотал головой Павел и показал два пальца. — О втором ребенке!»

— Алло? — позвала Ирина, потому что на том конце установилось непонятное молчание и слышались странные шорохи.

— Ирочка! Я с Николенькой познакомилась. Ах, какой мальчик! Чудо света!

— Зачем ты звонишь?

— Это не я, то есть я, но набирал Павел. Ирочка, я согласна идти под лампу, под нож, под черта лысого, на все согласна.

— Хорошо. Завтра придешь на прием, я выпишу направления на анализы. Для госпитализации нужно сдать анализы на СПИД, гепатит и сифилис.

— Откуда у меня взяться сифилису или тем более СПИДу? — хмыкнула Мария Петровна.

— Таков порядок. Откуда… Вчера ко мне приходил твой Толик.

— Зачем?

— Беспокоится о твоем здоровье. Похоже, осталось заседание правительства провести с повесткой дня «операция Марии Петровны Степановой».

— Ты на меня злишься? Тебе много пришлось хлопотать? Не беспокойся, за операцию я заплачу.

— Можешь — заплати, но никто тебя обдирать не собирается. Скажи Павлу и Николеньке, чтобы шли домой, мы их ужинать ждем.

— А Николенька покушал. Всякой дряни! Ничего порядочного у меня не было.

— До свидания!

— До завтра, Ирочка!

Мария Петровна медленно и аккуратно положила трубку на рычаг.

— Слышал? — спросила она Павла, гордо улыбаясь. — Мы говорили, как… как нормальные!

Из кухни послышался звон разбившейся посуды. С криком «Ты не порезался, мой драгоценный?» Мария Петровна бросилась из комнаты.

Николенька отужинал по украинской пословице: шо не зйим, то понадкусаю. Он все попробовал, надкусил. Потом решил провести эксперимент: смешать в тарелке кильки, творог, кабачковую икру, сметану — словом, все, что можно было превратить в кесю-месю. На вкус блюдо получилось отвратительное. Мама за порчу продуктов, за игру с ними обязательно заругала бы. А бабушка? Если тарелка упадет, разобьется, никто и не догадается об эксперименте. Тарелка двигалась к краю стола почти сама, Николенька к ней не прикасался. Только две его ручки зажимали вазочки с вареньем (допустим, танки) и толкали тарелку (противника) к пропасти.

Бабушка понравилась Николеньке. Из-за разбитой тарелки не расстроилась, не заругалась. А папа кулак показал, предварительно ткнув пальцем в направлении жижи и осколков на полу.

Николенька зачислил бабушку Марусю в ту же категорию, к которой принадлежали мама, дедушка и Вероника — любители поцелуев и тисканья его, Николеньки. Любовь нужно терпеть, «давно» понял Николенька. Вот папа его «не любит», потому что он самый сильный. К потолку подбрасывает, ух, высоко! Закружит — голова как волчок. Николенька изо всех сил упирается, тянет, тянет, а папину руку в локте разогнуть не может. Папа редко целуется, только иногда взлохматит ему волосы и улыбнется по-особому.

Бабушка Маруся, когда уходили от нее, осыпала Николеньку поцелуями — точно Вероника. Но тетушка никогда бы не сказала ему как взрослому, не прошептала на ушко:

— Не думай, что я сопля бесхребетная. У меня характер железный.

По дороге домой Николенька выяснял у папы разницу между хребетной и бесхребетной соплей. «Мало нам воспитательниц!» — думал Павел.

После их ухода Мария Петровна позвонила Толику, напрочь забыв, что рассталась с ним на веки вечные. Заявила, что ей срочно нужна самая лучшая детская железная дорога — это во-первых. Во-вторых, требуются деньги на операцию, надо продать часть монет. В-третьих, какого лешего он, Толик, досаждает ее дочери? Выслушав невнятные объяснения, Мария Петровна вздохнула:

— Ведь ты пропадешь без меня, недотепа?

— Пропаду, Марусенька! Не гони меня!

— Ладно, приходи…
* * *
Ирина накрывала на стол и одновременно по телефону анализировала кардиограмму Тимура Рафаиловича. Только положила трубку, телефон снова зазвонил, опять кому-то нужна доктор Кузмич.

— Не квартира, а филиал «Скорой помощи», — недовольно буркнул Павел, которому не удавалось перекинуться словом с женой.

За ужином Ирина делилась новостями, сплошь приятными. У медсестры Верочки появился поклонник с серьезными намерениями. Живет на участке, Верочка ему уколы делала.

— Не так страшен грипп, — хохотнул Павел, — как его осложнения. После гриппа он женился на участковой медсестре.

— Очень остроумно! А меня сегодня вызвал главврач поликлиники и предложил должность завотделением. — Ирина хотела сохранить равнодушное лицо, но ей не удалось, она счастливо и гордо улыбнулась. — С перспективой на замглавного врача. Через два года его заместительница уходит на пенсию.

Павел и Николай Сергеевич разделили ее радость, поздравили с карьерным ростом. Николенька не мог долго переносить взрослых разговоров, скучал, когда внимание отвлекается от него, любимого. Просьба сына поставила Ирину в тупик.

— Мама, расскажи, почему моя бабушка надолго потерялась. Где она была?

Тему вдруг появившейся бабушки Ирина предпочитала обходить стороной. Она и Павла не расспрашивала о подробностях их с Николенькой визита. Ирине требовалось время, чтобы пересилить себя и легко говорить о матери. На помощь пришел папа. Николай Сергеевич увел внука с кухни, обещав все ему рассказать вместо сказки на ночь. Интересно, каков будет сюжет у этой сказки и Николенькины комментарии?

Павел, в отличие от Ирины, полагал страусиную политику замалчивания неправильной.

— Хочешь знать, как мне удалось убедить Марию Петровну в необходимости лечения?

— Не хочу. Убедил, и точка.

— Ошибаешься, самое любопытное тут подробности. Я заявил твоей маме, что мы ждем второго ребенка.

— Вы с папой сговорились? Никого мы не ждем!

— Разве? Досадное упущение. В ближайшие часы, а также в последующие дни мы активно займемся исправлением данного недостатка.

Эпилог

Мария Петровна провела в больнице десять суток. Ее там надолго запомнят. Операцию делали на третий день, а на второй, разобравшись в обстановке, Мария Петровна устроила разнос старшей медсестре отделения, которая-де плохо руководит вверенным ей персоналом. Медсестрам доплачивают санитарские? Доплачивают! Тогда почему они не моют пол в палатах, а только в ординаторской, куда ступает нога врачей? Где ершики в туалете? Почему телевизор не работает? И какой идиот написал список недозволенных продуктов, наклеенный на холодильник? По этому списку больным все запрещается. Лапу сосать? Ваши больничные харчи хуже тюремных. Кто за кухню ответственный? Посадить на эту диету главного врача!

И в то же время Мария Петровна велела Толику купить микроволновую печь, которую установили в сестринской комнате. Потому что эти вертихвостки, как заявила Мария Петровна, питаются всухомятку и вскорости язву желудка заработают.

С соседками по палате, деморализованными страшными диагнозами, Мария Петровна провела разъяснительные беседы о смысле жизни. У одной бабульки, как и у Марии Петровны, был рак щитовидной железы, который благополучно вырезали.

— Ты чего хнычешь? Ты сколько лет жить собираешься? — спросила ее Мария Петровна. — До ста? Пока ночной горшок с тарелкой путать не начнешь?

— Хоть бы лет десять, — пробормотала бабулька, — до девяноста.

— Уши прочисть или слуховой аппарат купи! Чтобы слышать, что тебе врачи говорят! Русским языком! Забудь про свой рак! Не было! Как чирей вырезали! Тебя теперь маразм должен волновать, а не рак.

У второй соседки, тридцатипятилетней женщины, был рак молочной железы. Ей сделали какую-то хитрую операцию. Часть груди удалили, а на ее место вшили взятую со спины мышцу. Под одеждой — не отличишь. Но женщина с горькой иронией, за которой скрывалось отчаяние, говорила, что у нее теперь грудь бутафорская.

— Гляди сюда! — приказала Мария Петровна. Сняла сорочку и показала свою изуродованную, во вмятинах, в корявых рубцах, грудь. — Видишь? Мне двадцать с небольшим было, когда бюст скальпелем искромсали. Что, я тебя спрашиваю, удавиться надо было? Плевать на сиськи, отвечаю!

Ты из-за кого печалишься? Из-за мужиков! Да у тебя муж! Я видела. Достойный мужчина. Будь у тебя вместо груди задница, и то он бы тебя любил! А на тех мужиков, для кого сиськи как наживка для рыбы, наплюй и размажь! Вечером Толик придет, мой любовник, на тридцать лет моложе. И таких Толиков у меня было без числа, — легко приврала Мария Петровна.

Своего главного врага, предмет и образ ее страхов — бестеневую лампу — Мария Петровна и не рассмотрела толком. Перед операцией сделали какой-то укол, привезли в операционную, на стол положили, сознание плыло, и голос у Марии Петровны, как у пьяной, заплетался. Но прежде чем окончательно отключиться, Мария Петровна успела прошептать врачу, дающему наркоз:

— Смотри мне! Я про наркоз разное читала. Если я тут песни дурным голосом буду вопить, ты мне ответишь!

Через час после операции, миновав реанимационную, куда отправляли тяжелых и сложных больных, Мария Петровна оказалась в палате. Первой, кого она увидела, очнувшись, была Ирина.

— Доченька! — прошептала Мария Петровна.

— Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. Дай попить.

— Тебе пока, после наркоза, нельзя. Я смочу тебе губы мокрой салфеткой.

Мария Петровна забывалась на некоторое время, приходила в себя и видела рядом дочь. Это был самый счастливый сон из всех ею виденных. Ирина помогала ей сходить на судно, поправляла подушку, держала за руку, считала пульс, разговаривала (сквозь дрему Мария Петровна слышала) с хирургом, который пришел проведать пациентку.

Окончательно Мария Петровна пришла в себя около восьми вечера. Ирина покормила ее принесенным из дома куриным бульоном с мелкой вермишелью, дала попить компотика. Соседки наблюдали за ними искоса: такая бравая до операции Мария Петровна сейчас выглядела нашкодившим ребенком, который радуется, что взрослые простили ему шалость.

Ирина поднялась, сказала, ей пора. В коридоре ждал, готовый прийти на смену, Толик. Мария Петровна захватила руку дочери, смотрела просительно.

— В перевязочной, — предупредила Ирина, — куда тебя завтра позовут, висит бестеневая лампа.

— Ну и пусть! Мне теперь не страшно. Ирочка?

— До свидания! Отдыхай… мама.

http://www.likebook.ru/

Content

Нестерова Наталья Вызов врача

http://www.likebook.ru/

http://www.likebook.ru/