Бондарь Дмитрий Владимирович

Другой путь

Пролог

Когда рядом Ницца, у вас хорошее настроение, постоянно хочется петь, а всюду, даже зимой – цветы, и над морем возвышается лес мачт – не сомневайтесь, вы в Сан-Ремо! На той самой Цветочной Ривьере у подножия Альп, на берегу Лигурийского моря в итальянской провинции Империя. В маленьком курортном городке, где жителей всегда меньше, чем праздных отдыхающих. В котором казино, концертных холлов, отелей и съемных вилл едва ли не больше, чем жилых домов. В том самом Сан-Ремо, что очень похож на Сочи – запахом моря, горами, загорелыми лицами, но вместе с тем гораздо меньше, ухоженней, уютней и дороже – настоящий рай для тех, кто может платить много.

А если вам посчастливилось оказаться там в феврале или начале марта, то появляется большая вероятность стать свидетелем события, которое каждый год (ну или почти каждый) ждет вся Италия – знаменитый песенный фестиваль.

В 1987 году он был 37-м по счету и по большей части запомнился русскоязычной общественности тем, что на него впервые была приглашена эстрадная звезда из далекой России. Нет, разумеется, выступали и итальянцы – в конкурсной программе, исполнившие немало красивых, лиричных песен (правда, победил в этот раз – в первый раз! — любимый в Советском Союзе Джанни Моранди с очередной пафосно-гражданской песней “Si puo dare di piu” – Можно дать еще больше!). Но и кроме итальянцев выступило немало достойных талантов – шведская Europa со своим “Финальным отсчетом”, Уитни Хьюстон и Simply Red отметились очередными хитами, но подлинным открытием стало выступление Аллы Борисовны Пугачевой, притащившей на знакомство с Италией своего очередного “бой-френда” Владимира Кузьмина. Зал рукоплескал парочке три минуты – от объявления исполнителей до первых звуков фонограммы. Но исполненная экзотическим – для привыкшей к бельканто публике – дуэтом песня “Надо ж такому случиться” залу не очень понравилась: аплодировали по большей части как странной и не очень понятной диковине. Наверное, так же хлопали бы итальянцы говорящему медведю. И песня очень быстро забылась. Во всяком случае, никто ее в Италии не напевал.

И тем бы лишь и запомнился 1987 год в Сан-Ремо, если бы спустя еще пару месяцев в город вдруг не начали съезжаться из Ниццы и Генуи – от ближних аэропортов – большие представительные лимузины. На дорогах Лигурии было замечено необыкновенное количество “V-126 Pullman” в сопровождении обязательных “Gelendwagen”. Городок наводнили люди в штатском с такими документами, от которых шарахались даже наглые итальянские карабинеры. Все произошло так же быстро, как продолжалась англо-занзибарская война, длившаяся, как известно, тридцать восемь минут. Если бы кто-то из журналистов, пишущих на околополитические темы, оказался в те дни вблизи Сан-Ремо, он бы очень удивился, увидев весь цвет мировой политической элиты в одном месте. И те, кто мелькали в заголовках журналов, и другие – предпочитавшие лишний раз не светить свое лицо под лучами софитов и фотовспышек, перед камерами вездесущих репортеров – на итальянский берег съехались все. Это были не выборные калифы на час – таких было в собравшемся обществе очень немного, нет, по большей части это были матерые чиновники, без которых не обходится ни один президент, это были уважаемые банкиры, страховщики и финансисты, это были солидные ученые от экономики и политологии. Могло бы показаться, что зреет какой-то заговор. И тот, кому так могло показаться – был бы совершенно прав!

Заговор – это не всегда что-то противозаконное. Договоренность о тайных действиях, не нарушающих никакие законы – это тоже заговор. Как бы он не назывался в прессе – конференция, саммит или фестиваль – но если в договоренности не посвящают никого, кроме участников собрания, вы имеете дело с самым обычным заговором.

Тринадцатое собрание “Бильдербергского клуба” состоялось.

Формально посвящено оно было насущному вопросу – что делать с Восточной Европой, когда она сбросит оковы коммунизма? До сброса оков было еще два года, еще люди в социалистических странах ходили на парады и клялись своим коммунистическим партиям в преданности, а победители собрались в Сан-Ремо делить сферы влияния – перезревший плод уже готов был сам упасть в руки. Да и главный прораб “Перестройки” недвусмысленно давал понять своим бывшим сателлитам, что добровольно передает свое на них влияние в руки более достойных господ.

И этому вопросу на самом деле было посвящено немало докладов, так и оставшихся для широкой общественности тайной за семью печатями – и не помогла никакая “свобода слова”, демократия или какой иной популярный фетиш, которыми так любят пугать отцы либерализма всяких “тоталитарных правителей”. Никто не вел стенографических записей, никаких камер и диктофонов – эти люди обсуждали не те проблемы, которые можно было выносить на суд общественности. Да и не ее это вообще собачье дело – знать об уготованной ей судьбе.

Однако, собираясь по утрам на общие заседания, члены клуба иногда договаривались о личных встречах вечером, где-нибудь на веранде роскошной виллы или на теннисном корте, а, может быть, и на борту стометровой яхты, которых собралось на траверзе Сан-Ремо в избытке.

На второй день, когда основные докладчики уже были заслушаны и оставалось, взвесив аргументы и пожелания сторон, приступить к разделу областей и сфер влияния на посткоммунистические образования, один из столпов клуба – семидесятипятилетний старец по имени Дэвид обратился к другому отцу-основателю – более молодому, но не менее, а, скорее, даже более уважаемому господину Джейкобу:

— Здравствуйте, сэр Джейкоб, — сказал пожилой своему давнему партнеру по глобальным играм. — У меня есть к вам небольшое дело.

— Рад это слышать, Дэвид, — радушно улыбнулся тот, что был помоложе. Они оба уже давно называли друг друга просто по именам. — К вашей мудрости всегда приятно прикоснуться. Нам следует еще кого-то пригласить или нас двоих вполне достаточно?

— Да, Джейкоб, если вас не затруднит, то мне хотелось бы обсудить возникшие сомнения с монсеньором Ортинским из Istituto per le Opere di Religione и мистером Брауном.

— Что-то на самом деле серьезное? — седеющие брови на рано полысевшем черепе сэра Джейкоба поднялись домиком.

— Не знаю, Джейкоб, пока не знаю. Это и хотел бы обсудить. Если это возможно, то на проверенной территории.

Уже после заката четверка заговорщиков собралась в полусотне километров к западу от Сан-Ремо на вилле Эфрусси Ротшильд, принадлежавшей сэру Джэйкобу, где и расположилась в японской части парка.

Епископ Пол Марцинкус Ортинский, больше похожий на боксера-тяжеловеса, чем на священника, участник многих околоватиканских скандалов и сплетен, подозреваемый в убийстве Папы Римского и русского Метрополита Никодима, громадной скалой возвышавшийся над собравшимися, пил разбавленное родниковой водой вино. Он всю жизнь много курил, и в правой его руке постоянно тлела сигарета “Marlboro” – он ценил только эту марку в память об оставленном давным-давно Чикаго.

Сэр Джейкоб сидел в садовом плетеном кресле и задумчиво поглаживал седоватые виски, раздумывая, следует ли сделать замечание епископу и потребовать стряхивать пепел в пепельницу?

Третий из приглашенных – мистер Браун – невыразительный человечек с ровным пробором тонких волос и оттопыренными ушами, глядя на которого каждому захотелось бы прослезиться – такой он был невзрачный и даже жалкий. Если, конечно, не принимать в расчет его костюма стоимостью в полторы тысячи фунтов стерлингов, запонок с небольшими бриллиантами (по пол карата, но зато пять штук на каждой!) и туфель по триста фунтов вместе с обязательными к ним тонкими резиновыми калошами. Мистер Браун закидывал в рот один за другим орешки из стоявшей на столе вазочки.

Все трое приготовились внимать патриарху собрания.

И старый Дэвид, внешне немного похожий на сэра Уинстона Черчилля – той же бульдожьей основательностью, квадратным лицом и общей тумбообразностью, не стал затягивать ожидание:

— Господа, у меня есть сомнения в честности наших друзей из Кремля. Мои люди обнаружили доказательства перемещения капиталов вопреки установленным договоренностям. Джейкоб, я не очень люблю вести дела с вашим дядюшкой Эвелином, да и вас он не жалует, однако знать об инициативе “товарищей” он должен.

— Королева будет недовольна, — унылым голосом сообщил собранию мистер Браун.

— Закройте большевикам кредитную линию, чтобы не мнили о себе лишнего, — посоветовал епископ Ортинский, пыхнув табачным дымом.

— Я найду способ известить об этой самодеятельности дядюшку, — обнадежил Рокфеллера Джейкоб. — Он надавит на Горби и все образуется.

— Пусть надавит. В прошлый раз все хорошо получилось. Генеральный секретарь оказался очень сообразительным человеком, не то, что этот тугодум Брежнев – семнадцать лет рассуждал и так и не решился. Горби взялся за экологию с такой энергией, которой от него даже я не ожидал. Результат хорош – русские совершенно перестали выращивать свою птицу – неэкологичную, и теперь везут к себе нашу, на которую, честно сказать, даже собаки не всегда смотрят благосклонно. Мои псы такое точно есть не станут.

— Это совсем немного, — скривил рот отец Марцинкус.

— Это всего лишь начало, — поправил его Дэвид. — В прошлую нашу встречу мы обсуждали экологию, и сегодня мы видим, что вопрос был поднят не зря. Сейчас нам предстоит решить, как и куда двигаться дальше. Но важно, чтобы со стороны других центров интересов в КПСС, а они, я вас уверяю, есть, не началось противодействие нашим усилиям. И в этом, Джейкоб, я полагаюсь на вашего дядюшку Эвелина.

— Мы чем-то можем помочь? — спрашивая, Епископ Ортинский прикурил очередную сигарету.

— Посмотрим, что ответит дядюшка, святой отец. — Вместо Дэвида ответил сэр Джейкоб.

— Королева будет недовольна, — то ли угрожал, то ли брюзжал мистер Браун.

Глава 1

Такой восторг, должно быть, испытывает художник, когда за его картину на каком-нибудь Christie’s неизвестный коллекционер отваливает десяток миллионов фунтов. Может быть, что-то похожее происходит с врачом, у которого безнадежный больной вдруг встает с постели и начинает плясать гопак. Или начинающий композитор, когда видит как написанная им мелодия все выше и выше поднимается в самых популярных чартах. Должно быть знакомо это ощущение и полководцам, спланировавшим удачно развивающуюся наступательную операцию: подготовивших свою армию к рывку, организовавшим снабжение, подтянувшим резервы, получившим сотню подтверждений разведки и тысячу раз отработавшим свой замысел на штабных картах. Словом, сложное чувство: смесь радости, неверия и гордости одолевает человека, сделавшего на самом деле что-то значительное, прыгнувшего выше своей головы.

Так и мы с Захаром встретили открытие Австралийской фондовой биржи 19 октября 1987 года – в близком к эйфории состоянии, беспричинно хихикая и поминутно оглядываясь на настенные часы, будто бы спрашивали у них совета: все ли идет так, как надо?

Мы твердо знали, что началось все не в Австралии и не в Японии, и несколько позже, но так приятно было посмотреть на последние мгновения беспечного мира. И понимать, что часы неумолимо приближают миг события, которое изменит в политических раскладах если не все, то очень многое.

Последовательно открылись площадки в Суве, Сиднее, Токио, Пусане и время уже подбиралось к долгожданному Гонконгу, когда я заметил некое несоответствие происходящего и ожиданий.

Когда мы с Захаром собирались стать инженерами, наши преподаватели долгие часы лекций, лабораторных работ и семинаров посвятили переходным процессам в различных динамических системах. Если кто-то не в курсе, о чем идет речь, я поясню. При запуске любого электрического устройства в самые первые миллисекунды ток нарастает лавинообразно, превышая номинальное значение в несколько раз. Потом так же быстро падает ниже номинала, потом снова выше, но уже не в несколько раз, потом ниже – сила тока, постепенно успокаиваясь, колеблется вокруг того значения, на котором работает устройство в штатном режиме. А успокаивается по той причине, что все в нашем мире инерционно, и все стремится к уменьшению энергетических затрат и спокойствию. Ничего сложного, если объяснять на пальцах.

Точно такой же процесс происходит и при выключении системы. Свойственно это не только электричеству, с переходными процессами человек сталкивается достаточно часто: от модных деталей в одежде до движения котировок на валютном рынке. Это знают даже женщины: если модный дизайнер провозгласил сезонное главенство серого цвета – переходный процесс начался! Количество модниц в серой одежде станет запредельным. Потом они сообразят, что, одеваясь таким образом, больше походят на толпу солдат, и осознавших это будет достаточно много, чтобы уполовинить мышиную волну. И так далее – постепенно количество любительниц серого станет таким же, каким было в прошлом сезоне количество обожательниц хлястиков на платьях.

Иногда этими процессами можно управлять. Если включить в систему обратную связь, то можно либо успокаивать колебания параметра и такая обратная связь называется отрицательной, либо расшатывать их, всё более увеличивая амплитуду – такая связь называется положительной и используется редко, потому что ведет к разносу всей системы. Если, конечно, вовремя ее не остановить. В нашем примере с серыми сарафанами такой обратной связью – отрицательной – могли бы стать слова упомянутого дизайнера: “и фиолетовый цвет тоже очень даже ничего” – и серого на улице сразу стало бы меньше. А положительной было бы заявление: “…особенно хорошо серый выглядит в ансамбле – когда серые шляпа, сапоги, машина, зонтик и муж рядом тоже во всем сером”.

Мы решили немножко добавить положительности грядущему процессу и в меру своих сил его пошатать – чтобы на больших колебаниях собрать чуточку побольше зеленых бумажек.

Собственно, идея принадлежала Захару – отлично понявшему суть динамических систем. Вкупе с тем, что я рассказал ему о будущем “черном понедельнике”, что никто толком так и не разобрался в настоящих причинах одномоментного обрушения рынков и во всем винили компьютеры и программистов, идея у него родилась замечательная.

Еще на заре наших отношений с бандой Эндрю Бойда была достигнута договоренность, обошедшаяся нам в полмиллиона долларов ежегодно. Суть ее была в следующем: во все свои программы, продаваемые на рынке, он вставляет модуль, который 19 октября восемьдесят седьмого года даст рекомендацию начать сброс акций по любым доступным ценам. Даже если не все воспользуются этой “подсказкой”, эффект должен быть заметным.

Понятно, что любой серьезный банк разберет любую программу на запчасти, прежде чем допустит к своим деньгам, но и здесь нашлась лазейка. Сама программа была чиста и непорочна, как слеза девственницы. Поставлялся этот хитрый модуль вместе с ежемесячными обновлениями, пересылаемыми с DHL на трехдюймовых дискетах, после апдейта сам себя собирал по частям и был практически необнаружаем. То есть, если точно не знаешь, что он есть – искать его в коде бесполезно.

И для того, чтобы программа нашего Бойда разошлась как можно шире, в тех же самых обновлениях ежемесячно задавалась модель поведения на рынке. Отыгрывались все даты, что я смог вспомнить: мы уберегли клиентов Эндрю от падения рынка 11 сентября 86 года, предсказали рост выше двух тысяч пунктов в январе восемьдесят седьмого. Наше совместное детище приобрело известную популярность в определенных кругах – вовремя обновленный робот Бойда практически не ошибался!

Для самого Эндрю все даты легендировались “знанием рынка, человечек один нашептал, вставляй, не думай…”, и другими убойными аргументами. Поначалу это вызывало у него недоумение, но постепенно, видя четкую и эффективную работу своего детища, он успокоился и достаточно было перед очередным апдейтом просто поднять трубку и назвать числа – когда следует делать те или иные действия. Иногда он звонил сам – сильно переживал за репутацию созданной программы.

На случай, если бы такое вмешательство обнаружили – Бойдом были подобраны и назначены козлами отпущения пара бестолковых, но умеющих молчать, человек, в случае ареста которых мы были готовы внести залог и отправить парней в какую-нибудь Бразилию или на Мальдивы.

Робот не ошибался. Ошибся я.

“Черный понедельник” начался на несколько часов раньше. В Токио и Сиднее, а не в Гонконге!

Едва увидев темные свечки котировок, я уже все понял!

Захар оглянулся на меня:

— Чего это они все сбрасывают? Ты же говорил, китайцы первыми начнут?

Я на самом деле закрутился с текучкой и не “отследил” детальное развитие кризиса, понадеявшись на… не знаю на что – и сейчас это стало очевидно! Но догадка у меня была.

Я схватился за телефон и набрал номер Эндрю Бойда.

Разумеется, он еще не спал.

— Эндрю, у тебя есть заказчики из оззи и самураев?

— Сардж, ты отвлекаешь меня от такой… цыпы. Чего тебе?

— Ты австралийцам с джаппами что-то продавал?

— Конечно! — обрадовался понятному вопросу Бойд. — Копий тридцать-сорок в Тихом океане у меня болтаются. Туда-то в последнее время все почти и уходило. А чего?

— Все хорошо, Эндрю, и ты молодец, — похвалил я программиста и положил трубку. — Захар, наша положительная связь начала работать. Несколько раньше ожидаемого! А мы с тобой два идиота! Как можно было не проверить географию продаж Эндрю?! И я еще тупорылая свиноматка! Как можно было пустить это на самотек?! Так был уверен в незыблемости, что…

Я плеснул в стакан немного бурбона.

— И что теперь? — Майцев последовал моему примеру и не стал игнорировать запах кукурузного виски.

Ничего особенного не должно было измениться: немножко будет шире волатильность на рынках в последующие дни, и на несколько десятков процентов вырастет наш доход. Но звоночек был все равно серьезный – значимые события нужно контролировать полностью, а не время от времени. Своими действиями мы постоянно меняем текущую реальность, но отследить все изменения в будущем невозможно – поэтому я и успокоился, решив, что оно достаточно стабильно. Видимо, серьезные события и их последствия нужно отслеживать тщательнее обычного.

Я объяснил Захару суть своей тревоги.

— Фигня, — отмахнулся Майцев. — Так даже интереснее. А то наши спекуляции выглядят как сбор кукурузы на ферме Сэма: запрягай трактор, да езжай отсюда и до обеда. А после обеда – обратно. Вот и вся интрига. Скучно. Нет драйва, нет жизни!

Наверное, это очень важно – получать от работы какое-то удовольствие. Но для всех людей оно разное. Один, выточив на станке шестьдесят патрубков без брака будет доволен, что не напортачил, его сменщик, сделав семьдесят, будет расстраиваться, что не изобрел способа сделать восемьдесят, а человек за соседним станком, изготовив всего лишь пятьдесят, скажет, что план выполнен, зарплата отработана и ему пора домой к жене. А всякие премии и подвиги ему не нужны, рыбалка дороже.

Захару нужны были приключения, полет мысли, нечеловеческое напряжение и как апофеоз – подвиг и заслуженный восторг окружающих. Мне же вполне было достаточно, если все развивалось в строгом соответствии с планом – не выше и не ниже. Если выходило так, значит, я все подготовил верно и расчет мой оправдан. И ни к чему мне похвалы посторонних – достаточно своей собственной гордости за хорошо сделанное дело.

— Нам же ничего не нужно менять? — уточнил Майцев.

— Сейчас – нет, — подтвердил я. — Но если еще будет что-то подобное… В общем, аккуратнее нужно быть.

— Так мы и будем! — Подняв стакан над головой, пообещал Майцев. — В следующий раз – непременно будем!

Дальнейшие события были вполне в рамках ожиданий и ничего нового не принесли. К концу торгового дня мы последовательно закрывали свои позиции на закрывающихся биржах и переносили активность на только открывающиеся площадки – вслед за солнцем, последовательно освещающим бока планеты. Закрыв шортовые позиции в Токио и Сиднее, мы как раз успели к открытию Лондонской и Мадридской и Парижской бирж, где на весь доступный капитал влезли опять в короткие продажи. Завершив торги в Гонконге и Бомбее, мы даже немного передохнули, потому что до открытия американских бирж у нас оставалось еще три часа. Я даже успел немного поспать, а возбужденный Захар за это время прилично нагрузился бурбоном, хотя соображал по-прежнему быстро.

Американские финансисты, видя, что происходит во всем мире, тоже не сомневались ни секунды: избавляться от бумаг они начали в первую же секунду торгов. Сбрасывали такие крупные пакеты, что у меня едва не шевелились волосы – из рук в руки переходили состояния размером с приличный бюджет не последней африканской страны. И все это делалось в мгновение. Без лишних сожалений и терзаний. “Лошадь сдохла, и дальше не повезет”. Здесь не было места излишним сантиментам.

Финансовая война вообще странное явление. В ней нет никакого героизма, в ней нет места ярости, храбрости и отваге. А потери у сражающихся часто таковы, что лучше бы тысячу раз убили. И многие действительно убивают себя сами – потом, когда приходит понимание, что они смогли проиграть. Потому что после реальной войны еще можно что-то построить и надеяться на хорошее, а после поражения в финансовой войне проигравшему уготована роль вечного раба.

Казалось бы, что тут такого, если какой-то там рынок просел на двадцать процентов? Делов-то! Обыкновенному обывателю от этого ни прибыли, ни убытков. Но нет, нынешняя экономическая модель такова, что отсидеться спокойно не может никто.

Цепочка проста. Есть Большой Производственный Концерн. Его акции находятся в свободном обращении на рынке ценных бумаг. Цена на них кажется людям привлекательной и они покупают акции этого БПК. Однако самому Концерну часто бывает недосуг ждать, когда его счета пополнятся прибылью от торговых операций по продаже шоколада или аспирина. Он хочет купить конкурента, он желает построить новый цех или фабрику и т. д. — у работающего предприятия всегда есть необходимость в оборотных средствах. А где их взять? Можно, конечно, тупо просидеть полгода, ожидая скопления на счетах приличных капиталов, но за это время многое может произойти – конкурента купит кто-то другой, сам БПК может поглотить какой-нибудь более расторопный Самый Большой Производственный Концерн и так далее. Где взять деньги? Там, где их много – в банке. Но банку требуется обеспечение! А что возьмет банк в обеспечение? Правильно, акции БПК. С приличной премией к рынку – то есть дешевле их рыночной стоимости. И под залог акций на 100 миллионов, наш концерн получает 80 миллионов живых денег. Но вот происходит “черный понедельник”! И что делает банк? Банк не желает нести коньюнктурные риски вместе со своим клиентом – банк не страховая компания. Банку подавай деньги с процентами! А обеспечение кредита стремительно дешевеет. И вот получается, что в обеспечение ссуды в 80 миллионов на депозите у банка есть акции стоимостью всего лишь в 75. Ни один банк в здравом уме такой ситуации не допустит. Поэтому банк требует выкупа БПК своих акций – естественно по старой рыночной цене. А где наш БПК возьмет деньги? Они ведь у него в проектах, материалах, акциях других компаний – в общем, не на счетах.

Наш БПК несется на биржу, чтобы продать столько своих акций, сколько нужно для покрытия образовавшейся разницы по кредиту. Но дело в том, что на бирже и без того все только продается. И ничего не покупается! И значит, свои акции он продаст еще дешевле, чем мог продать банк час назад, когда озвучил свое требование по возврату кредита от БПК. Но и те акции, что у банка, подешевели еще. И получается замкнутый круг: мы продаем, чтобы компенсировать разницу между прежней стоимостью актива и текущей, но с каждой нашей продажей наш актив дешевеет еще сильнее, требуя еще раз провести эту компенсацию!

В конечном итоге наш БПК останавливает все текущие платежи, отменяет оплату за материалы и электроэнергию, выдачу зарплат и премий, замораживает авансы покупателей – все ради того, чтобы расплатиться с банком, потому что “нужно поддерживать репутацию хорошего заемщика”, потому что с банками лучше не судиться, потому что так принято.

И вот уже несколько фабрик сидят без материалов, без рабочих, без оборотных средств, а их директора и владельцы снуют между банками и кабинетами чиновников, выпрашивая новые кредиты под залог уже никому не нужной бумаги.

И так происходит повсеместно, если государство не додумается нарисовать новые деньги. Но и эти деньги пойдут не в реальный сектор – там им делать нечего, потому что кредиты, выданные этими деньгами, сразу вернутся в банки в оплату долгов предприятий-производственников. И банки понесут их на биржу, начиная опять игру – “кто последний купит игрушечного медведя”.

Об этой игре мне рассказал Захар. Иногда на рынках наступает затишье – флэт, когда котировки вяло болтаются долгое время на одном месте, не давая сигналов ни на покупку, ни на продажу, и тогда пытливые умы трейдеров ищут, чем бы себя занять. Кто-то приволакивает из дома старого плюшевого мишку и продает соседу за доллар, тот другому за два и начинается игра. Расплачиваются настоящими деньгами. Медведь переходит из рук в руки, цена на него растет постоянно. Вот он стоит сто долларов, вот триста, а вот пятьсот. Очень многие успели погреть на нем руки, а многие и не по одному разу, но наступает момент, когда люди начинают понимать, что старая игрушка никак не может стоить тысячу долларов и покупатели кончаются. Последний, заплативший больше всех, назначается главным терпилой, ведь интуиция ничего ему не подсказала и не уберегла от неоправданной глупости.

Торговля акциями и есть эта игра в медведя. Только обретшая масштабы поистине циклопические. На доходах от нее живут целые страны, вроде Англии. Хотя первопроходцами в этой сфере были французы.

Но мало самого медведя, — ведь покупателей много, а медведей поменьше, поэтому люди придумают производные от самого медведя – права на покупку или продажу этой игрушки в какое-то определенное время. Потом это право застрахуют, а владельца медведя прокредитуют на его стоимость, и сам кредит, да и страховку тоже – непременно вынесут на рынок, сделав его правом требования права на покупку медведя. И вот уже вокруг медведя, текущая стоимость которого триста долларов, образуется бумажный ком прав, требований прав, страховок и прочих производных, ценой в десятки тысяч долларов. Все чем-то торгуют, но ни у кого нет медведя.

Все это еще только нарождается, потому что такие операции требуют соответствующего машинного обеспечения – компьютеры и программы, высчитывающие эффективность вложений, интернета, позволяющего мгновенно перемещать капиталы из одной точки планеты в другую, соответствующее законодательство, позволяющего такие операции производить и получать от них колоссальную прибыль, совершенно несравнимую с теми крохами, что дает реальное хозяйство вроде карьеров, мясокомбинатов и прочих конфетных фабрик.

Но если ничего подобного еще нет, то…

Глядя на прекрасные черные свечи, усеявшие графики бумаг практически всех эмитентов, я спросил Захара:

— Мы сможем открыть банк?

Захар едва не поперхнулся своим виски:

— Гм… банк? А зачем нам банк?

— Хороший банк, Зак, это пропуск в мир больших денег. Если хочешь, чтобы с тобой считались – тебе нужен банк. Не большой автозавод, ни нефтяные пласты, ни полеты в космос, ни какой-нибудь хэдж-фонд. Только банк. Пока у тебя нет банка, ты тот, кого доят, когда у тебя появляется банк, ты становишься тем, кто доит. Да и растущий объем наших операций не дает мне покоя. Это, конечно, хорошо, что нас пока не вычислили. Но такой момент наступит обязательно. И если к тому времени мы не будем “слишком большими, чтобы рухнуть”, нас сожрут с потрохами. А имея банк, мы сможем какое-то время поторговаться и если и уступить, то не очень много. Опять же, это солидно расширит наши возможности.

Вот сам посуди – сейчас азиатские биржи закрылись, а деньги мы с них еле успели выдернуть, чтобы успеть к открытию американских. А был бы у нас банк с филиалами повсюду – это была бы рядовая операция, без всех этих хитрых заморочек. Сидели бы там люди, зарабатывали бы деньги и никто не сказал бы нам плохого слова. Да и пора нам уже задуматься о том, как размещать капитал после того как…

Захар задумался минут на двадцать.

— Знаешь, что-то в этом есть. — Ответил он, опять прикладываясь к бурбону. — Только не один банк, а три, чтобы можно было гонять бумаги между своими. И еще небольшую региональную биржу. Где-нибудь на Филлипинах.

— Ты наконец-то начинаешь думать! — похвалил я друга. — Но все нужно делать последовательно. Сейчас, если мы все правильно просчитали, общий доход от наших эволюций составит миллиардов двадцать пять – двадцать семь. Представляю себе глаза наших брокеров. Какой там Сорос с миллиардом фунтов за день!

— Сорос – это который из лондонского Квантума? А что с ним такое?

— Через пять лет без одного месяца – в сентябре 1992-го – обвалится английский фунт. Винить в этом будут несчастного венгра, якобы заработавшего на этом движении миллиард то ли фунтов, то ли долларов. Но это все лабуда. Реклама и самопиар. Люди любят громкие слова, страшные подробности и прочую белиберду. Там на самом деле история длинная. И началась она, как ни странно, с развала Советского Союза, объединения Германий, действий немецкого Бундесбанка, не пожелавшего снижать учетные ставки – они боролись таким образом с инфляцией. Фунт будет падать две недели, даже почти три – а не только в “черную среду”. И пятью ярдами фунтов, что будут в тот момент у Квантума, его так низко не уронить. Кстати, гораздо динамичнее фунт падал не против немецкой марки, в которой сидел Сорос, а против доллара, где никакого Квантума не было. Там многие погрели руки. И больше всех – американские и английские банки. Но главным героем и виновником назначили венгерского еврея. Да и то верно: настоящие деньги любят тишину.

Захар одобрительно хмыкнул:

— Его нужно купить.

— Сороса? — теперь чуть я не подавился. — Он-то нам зачем?

— Не, не Сороса, — замахал руками Майцев. — Банк нужно купить. С солидной историей, с хорошей сетью филиалов, чтобы не выглядеть белыми воронами и нуворишами – таким не очень верят. И биржу на Фиджи. Маленькая, свободная, за небольшую премию тамошние власти позволят нам делать все, что угодно. Сколько мы отдадим Павлову?

— Я обещал удвоить его капитал.

— Значит, восемнадцать. И останется примерно столько же. Если не торопиться и все хорошо взвесить, то можно купить и банк и Фиджи. Целиком.

Мы не договорили, потому что следовало звонить и выбрасывать на открывшуюся биржу в Нью-Йорке те деньги, что уже появились от операций на азиатских и европейских площадках.

Еще часа два мы отдавали бесконечные распоряжения нашим девчонкам: к Эми, Линде и Марии мы взяли еще двух – романтичную, но исполнительную Джоан и педантичную и упрямую Марту – внучку немецких переселенцев из Висконсина.

Все распоряжения были отпечатаны на бумаге заранее, и теперь мы все всемером только звонили-звонили-звонили.

К середине дня наступило временное спокойствие: все распоряжения переданы, задачи розданы, оставалось лишь ждать вечера. Захар с Линдой ушли в китайскую забегаловку на первом этаже здания – перекусить. Остальные обедали на рабочих местах.

К четырем часам вечера падение стало затормаживаться, и я бросился в скупку: наш офис опять наполнился телефонными трелями, командами, криками и проклятьями. Однако, все деньги в дело не пошли. И вот почему.

Сидя перед мониторами Bloomberg’а, мы поняли одну истину: в мире нет самостоятельных рынков. Все они поголовно зависят друг от друга и все в большей мере – от американского. Он единственный был более-менее самостоятельным. В силу своей величины и исторических традиций. Ежедневно можно было видеть, как движения индексов на любых региональных площадках повторяют то, что происходит на американских. Если упал на пару процентов какой-нибудь сводный индекс на бирже в Гамбурге – все отреагируют на это вяло – как на малозначительный эпизод, но если такое же произошло в Нью-Йорке – весь мир послушно отработает это снижение и даже с большим усердием: местные биржи легко могут показать не два положенных процента, а три или пять. Если приложить графики изменения основных эмитентов – “голубых фишек” – с Токийской биржи к такому же графику с Лондонской, вы с удивлением обнаружите, что они практически одинаковы. Если падают – то все вместе, если растут – то тоже не вразнобой. Исключения крайне редки и вызваны, чаще всего, какими-то локальными потрясениями – вроде решения суда о разделении компании на несколько частей по требованию антимонопольного комитета или заявлением Правительства о снижении экспортных пошлин на продукцию, выпускаемую каким-то предприятием или целым сектором экономики.

Поэтому теперь, когда по ту сторону океана уже наступило двадцатое число, я ждал от азиатских бирж стремления догнать американское падение, которое они сами и спровоцировали. Но хитрые азиаты открылись солидным гэпом вниз (первая сделка совершилась по цене гораздо ниже, чем последняя вчерашняя. Когда такое происходит – трейдер, как правило, не успевает присоединиться к этому сильному движению, которое редко имеет продолжение в ту же сторону) — чуть не в пять-семь процентов, которым и отработали американское снижение. Потом цены ожидаемо двинулись вверх – трейдеры стали выкупать сильно подешевевшие активы и мне ничего не оставалось делать, как к ним присоединиться.

Захар смотрел на меня и беззвучно ржал:

— Обманули, супостаты?

— Околдовали, восточные демоны, — отшутился я, подсчитывая размер упущенной прибыли. Что-то около полутора миллиардов.

Зашедший в офис часом позже Золль просто сокрушенно покачал головой, но ни сочувствия, ни рекомендаций не высказал.

По самым скромным прикидкам выходило, что я потерял в возможной прибыли миллиарда два-два с половиной. И я понял, что теперь с временным арбитражом я хорошо пролетаю на всех площадках, потому что везде будут эти самые чертовы гэпы, на которых влезать в рынок – просто терять деньги.

Мы уже не спали практически вторые сутки, воочию наблюдая самый мощный переходный процесс, что сотрясал рынки. Котировки болтались вверх-вниз и мы, как серферы скользили на восходящих волнах.

Девчонки спали на лежанке по очереди – по четыре часа. Они не жаловались, потому что были предупреждены заранее и рассчитывали на хорошее вознаграждение. И хотя им всем мы пообещали заплатить одинаково, каждая старалась показать, что ее вклад в общее дело гораздо значимее других.

Двадцать первого числа все закончилось – “черный понедельник” себя исчерпал. Было объявлено о мерах, призванных компенсировать потери, общественность слегка успокоилась и более потрясений никто не ждал.

Меня разбудила Марта – она склонилась надо мной, уснувшем в кресле, и шептала в самое ухо, чтобы не услышал Захар, сопящий напротив:

— Мистер Саура, мистер Саура, там звонят из чикагского “Оffice work and secrecy”.

— Чего им нужно? — я спросил, еще не приходя в сознание.

— Им позвонили с Чикагской фондовой. Там очень хотят встретиться с господами, — она посмотрела в бумажку, — Смитом, Нео, Бэкхемом, Левинсоном и Кацем…

— Зачем?! — сон с меня как рукой сняло!

Фамилии были из списка тех “фиктивных инвесторов”, с которыми работал виртуальный офис в Чикаго.

— Они хотят предложить этим господам работу. Они видели, как счета у Смита и Нео увеличились за два дня в пять раз, они в полном восторге…

— Тихо, Марта, дайте мне подумать. И принесите, пожалуйста, кофе. Кто еще в офисе остался?

— Вчера мистер Майнце всех отпустил домой, велев мне прийти сегодня пораньше. Остальные будут к одиннадцати.

— Хорошо, Марта, ступайте. Я жду кофе. Сделайте, лучше, два. Зак, я думаю, тоже захочет, когда проснется. И не отвечайте больше на звонки. Вернее, отвечайте, но… — я не знал, как ей реагировать на подобные вопросы. — Просто записывайте запросы и ничего не обещайте.

Пока она готовила кофе, я стоял у окна и “вспоминал”.

Потом, когда Марта принесла кофе, разбудил Майцева.

— Зак, нас поймали.

— Кто?

— Ребятки из Чикаго. Это должно было рано или поздно случиться. Статистика работает против нас. — Я коротко рассказал ему о происшествии.

— И что теперь? — он отхлебнул кофе, и недовольно поморщился: Марта, как обычно, сэкономила на сахаре. — Когда она уже научится класть две ложки на чашку?

— Думаю, пора заканчивать с кустарщиной. Нам нужны банки, фонды, солидность. Чтобы таких вопросов более не поднималось. Это ненормально, если дядя с улицы зарабатывает приличные деньги в то время, когда прожженные дельцы терпят убытки. Это сильно заметно и создает нездоровый ажиотаж. А если они еще сведут воедино наши операции, то результат, боюсь, будет плачевным.

— Нужно поговорить с Брайаном? — предложил Майцев.

— Золль – человек Кручины. Сейчас он получит свои деньги, и мы снова останемся вдвоем. По крайней мере, я сильно на это надеюсь…

Я не успел договорить, как в офис ворвался наш Эндрю Бойд. Был он в тонком щегольском плаще цвета кофе с молоком, без шляпы и с самого порога принялся орать:

— Сардж, ты представляешь, что вы сделали с моей фирмой? Что вы сделали со мной! Меня же теперь заклюют! Что мне делать?! — Он схватил стоявшую на столе бутылку майцевского кукурузного виски и опрокинул ее над стаканом. Его руки тряслись и тонкое позвякивание бутылочного горлышка о стеклянный край наполнило кабинет. — Меня же теперь на работу не возьмут в самую захудалую компанию! Мне теперь только с “Мак Алпайн” (плотина со шлюзом в районе Луисвилла) в воду броситься!

Он залпом выпил бурбон и упал в кресло, обхватывая руками лохматую голову.

— Эндрю, ты ведь получил от нас хорошие деньги? Чего разволновался? — Спросил Захар. — Ребятки твои тихонько сядут, залог за них внесем и поедут греть пузо в Африку. А там их никакое ФБР не отыщет. Откроешь новую компанию, если эту закроют. Ты же, кажется, собирался игрушки выпускать? Хорошее дело. Рынок сейчас на подъеме будет. А у Сарджа для тебя пара хороших идей припасена, да, Сардж?

Я не стал отнекиваться и предложил просто взять и купить небольшую пока компанию MicroProse вместе с ее основателем – Сидом Мейером. Они еще не издали ни Railroad Tycoon ни Civilization, но уже стояли практически на пороге.

— Ребята делают хорошие игры для Apple и Atari. А уж какие у них шикарные идеи! Если ты со своими капиталами и экономическими наработками им поможешь, вы станете лучшими в этой индустрии. На долгие годы.

Бойд на несколько секунд задумался:

— Это тот Сид Мейер, что выпустил “Пиратов” и “Project Stealth Fighter”?

Я не был уверен – произнесенные названия мне ни о чем не говорили, но на всякий случай кивнул.

— У меня денег не хватит, — печально вздохнул Эндрю и погладил свой круглый животик через тонкую шелковую рубаху.

— Перед тобой стоит лучший в мире специалист по поглощениям. Дружественным и не очень, — отрекомендовался Захар. И тут же поправился: – Ну, почти лучший, за исключением, пожалуй, Берни Эбберса. Если ты этого хочешь, мы это сделаем. Но с отдачей. Лет через пять все вернешь!

Бойд налил себе еще один полный стакан, в три могучих глотка выпил и, хлюпнув носом, поделился:

— Парни, я всегда знал, что могу на вас положиться. Вы… вы… — он повис у Захара на шее, — вы такие молодцы! Вот слов нет! Я клянусь…

В чем он хотел поклясться, мне дослушать не удалось, потому что появился Золль. Он потоптался на пороге, но увидев Эндрю, развернулся и вышел.

— А, парни, простите меня, я вас отвлекаю. — Засуетился Бойд. — У вас же тоже, наверное, горячие деньки? Давайте тогда сделаем, как договаривались. Мои ребята будут молчать о вас. А вы уж…

— Да-да-да, Эндрю, — Захар повел его к дверям. — Заходи через пару недель, когда станет поспокойнее, все с тобой порешаем. И займись, наконец, спортом, а то выглядишь как… рок-звезда какая-то вроде Сида Вишеса. А они долго не живут. Наркотики, алкоголь, доступные женщины… прям как у меня все! — Он засмеялся. — Черт, одни Сиды на языке крутятся. Заходи, Эндрю, когда поспокойнее будет!

Он выпроводил нашего истеричного программиста, а Золлю показал, что тот может войти.

— Линда, вызови для мистера Бойда машину, он сегодня не в форме. — Успел скомандовать Захар, наблюдая за перемещениями Эндрю.

Сам он вошел в кабинет вслед за Золлем.

— Кто это? — вместо приветствия спросил Брайан.

— Это программист, Эндрю Бойд, — сказал я и объяснил, что нас с ним связывает.

— О ваших делах в его компании знает только он?

— Ну, в общем, да, — осторожно ответил Захар.

— Я займусь им, — просто сказал Брайан. — Мы не можем так рисковать. Забудьте про мистера Бойда. И давайте уже перейдем к нашим делам.

Захар застыл за спиной Золля как Медный всадник и выглядел странно – то ли испуганно, то ли удивленно, не понять.

— Нет, — твердо возразил я. — Так не пойдет. Он ничего плохого еще не сделал. И если мы будем последовательно выполнять свои обещания, то и не сделает.

— Я просто собирался переправить парня в Канаду…

— Ну уж нет уж, — присоединился ко мне Захар. — Пусть на виду у нас побудет. И нам спокойнее, и вам хлопотать не о чем.

— Я сообщу об этом руководству. Думаю, вас не похвалят.

Мы с Захаром переглянулись, и нам стало весело – я увидел в глазах Майцева искреннее восхищение непосредственностью куратора. Кажется, в Союзе все еще считали, что мы от них в чем-то зависим, и соответствующие инструкции были выданы Золлю.

— Конечно, Брайан. Это ваша прямая обязанность, — согласился с ним Захар. — Я бы даже сказал, основная.

— Вы зря шутите, юноша, — Золль почувствовал скрытую издевку. — Дело очень серьезное. Если меня не обманул мой калькулятор, то мы за три месяца заработали сумму, сравнимую с годовым бюджетом всего Союза. Неужели вы думаете, что это останется незамеченным нашими начальниками? Было бы сущим детством считать, что ваши способности не будут поставлены на службу…

— Брайан, я очень уважаю ваше мнение, — прервал я его, — но поверьте мне, я смогу объясниться с кем угодно. Так что давайте займемся своими делами, и не будем морочить друг другу голову!

— Хорошо, Сардж, — быстро согласился Золль. — Тогда давайте считать, делиться и перемещать.

Они с Захаром сели за стол и принялись распределять прибыль, а я подошел к окну. Под зданием, напротив паркинга, остановился зеленый маршрутный автобус, талантливо переделанный в некое подобие уличного трамвая начала века – такие были только в Луисвилле. Из него выгрузились несколько чернокожих парней и, что-то разыскивая, стали оглядываться по окрестностям. Следя за их перемещениями, я вспоминал о будущем Брайана Золля.

Он появится в девяносто пятом. Мы станем уже достаточно известными “друзьями России”, такими, каким был для СССР Арманд Хаммер, чью основную компанию “Occidental Petroleum” я собирался прибрать к рукам в следующем – 1988 году после памятного июльского взрыва на нефтедобывающей платформе. Акции станут стоить едва ли меньше, чем будет денег на счетах компании. И каждый доллар с этих счетов нам достанется по 97 центов. Но и кроме долларов еще будут платформы, контракты, трубопроводы и нефтеперерабатывающие заводы. Хорошая сделка.

А Брайан Золль назовется полковником в отставке Игорем Васильевичем Лапиным. И попытается нас шантажировать историей о коммунистическом происхождении наших капиталов. Он останется последним, кто будет знать о ней. Что ж, Игорь Васильевич, поиграем. Но Бойд – наш.

Спустя неделю Золль-Лапин увез с собой те девять миллиардов, что выдал Кручина и еще столько же, что добыли мы. Операция была завершена, и в нашем распоряжении осталось чуть больше десяти миллиардов.

Напоследок он передал нам контакты своих подобранных кандидатов на места номинальных держателей миллиардов – тех, кто гарантированно будет послушен и не начнет выступать с собственными инициативами. У каждого из этих людей был какой-нибудь скелет в шкафу, делавший их чрезвычайно сговорчивыми. Кто-то продавал наркотики, кто-то убил соседа, несколько человек укрывали свои доходы от налогообложения. Между ними нужно было распределить пакеты акций, счета… Постепенно, имитируя небывалый инвестиционный успех любого их предприятия, так правдиво, чтобы они сами уверовали в свою исключительность – чтобы не только на фотографиях, но и в частной жизни выглядели миллиардерами.

Однако сразу заняться этими людьми мы не могли, нас тормозила невозможность полного контроля наших зиц-председателей. Десять миллиардов – очень большая сумма, чтобы отдавать ее в руки кому попало без надежных гарантий. Какое-то время они, конечно, будут лояльны, но обязательно попытаются присвоить чужое – они же не немцы, они американцы. И значит, следовало сначала создать механизм защиты наших интересов. Где-то взять надзирателя за каждым из этих людей, которому можно было бы доверять. Золль рекомендовал подобрать им телохранителей и бухгалтеров. Причем таких, с которыми они никак договориться не смогли бы в силу взаимной ненависти. Белому расисту – охранника из черных расистов и бухгалтера-мексиканца, голубому – гомофоба и противника абортов, религиозному фанатику – злобствующего атеиста и так далее. Такая мера, по его мнению, позволила бы держать наши миллиарды в относительной безопасности.

Читая год назад о таких состояниях, мы поражались их размерам и страшно завидовали, не понимая – куда можно потратить такие деньжищи?! Но теперь вдруг оказалось, что для чего-то серьезного средств все равно маловато. В банк за кредитом не сунешься – формально владельцы этих миллиардов черт знает кто… В общем, следовало серьезно задуматься о легализации бесчестно нажитых капиталов. Благо, что примеров сверхбыстрого обогащения вроде незабвенных саг о Милкене, Риче, том же Эбберсе было по нынешним временам в избытке.

Наши девчонки, все пятеро, получили по сто тысяч премиальных и готовы были носить нас на руках, чем Захар пару раз и воспользовался, проехавшись по коридору. Он становился подлинно счастливым лишь когда купался во всеобщем обожании. Все были довольны.

Треть вырученных средств мы отправили в Токио – там наклевывался замечательный пузырь в сфере недвижимости, и не воспользоваться им было бы глупо. Остальное распределили междц нефтью, золотом, бумагами – теми, что сулили какую-то прибыль.

Я съездил на выходные к Сэму Батту – почему-то соскучился по громкоголосому толстяку-фермеру. Наверное, так привязываются цыплята к наседке.

Я приехал к нему на закате, чтобы не отрывать фермера от работы

— Кого я вижу, — заорал Сэмюэль, едва я выбрался из машины. — Старина Сардж! А я смотрю на дорогу – твоя машина или не твоя?!

— Привет, Сэм, — мы обнялись, и в нос мне пахнуло потом, табачным листом и какой-то химией. — Ты все с табаком возишься?

— Конечно, Сардж, конечно! С чем мне еще возиться в этом захолустье? Табак, кукуруза да мои лошадки – вот и вся жизнь!

Он повел меня в дом, рассказывая по пути, что урожай в этом году не то что в прошлом, а тем более, в позапрошлом! Что работник, нанятый им, сбежал, сломав трактор – сельские новости обрушились на меня как снегопад на Сибирь; их было много, они все были важные и Сэм очень желал ими поделиться.

— Лови, — едва оказавшись у холодильника, он бросил в меня бутылку пива. — Слышал, что делалось на “Черчилл Даунс” в мае? Нет? Ну ты полжизни потерял, Сардж! Весь ипподром аплодировал моим лошадкам! Весь! Глум таки пришла второй. Представляешь? Никто не ставил на нее, а она пришла второй! Готовлю ее на “Бридерс Кап” на следущий год – это все равно что Олимпийские игры для людей! А Месть тоже умничка, на “Кентукки Оукс” просто фурор произвела!

— Поздравляю! — я на самом деле искренне обрадовался. Тем более, что совершенно не ожидал ничего подобного от старого увальня и пьяницы. — Так ты теперь известный конезаводчик?

— Ну не то чтобы известный, — потупил взгляд Сэм, а потом рассмеялся: – Но лошадок моих знают! За Месть уже пятьдесят тысяч предлагали! Но я договорился с одним человечком из Калифорнии, у него есть хороший коник, будем линию выводить элитную! Из Мести выйдет отличная мамочка! Давай-ка за это выпьем!

— Отличные новости! Расскажу Заку, пусть за тебя порадуется.

— Как там этот шельмец поживает? — с неподдельной теплотой, но как бы слегка между делом, поинтересовался Сэм. — Не женился еще?

— Зак-то? Шутишь, дядя Сэм? Чтобы Зак женился, женщина должна обладать красотой Брук Шилдс или, на худой конец, Дженис Дикинсон, долготерпением матери Терезы и характером Опры Уинфри.

— От Дженис Дикинсон я бы и сам не отказался, — заговорщицки подмигнув, поделился со мной Сэм. — Да и по возрасту она более мне подходит, чем Заку – старовата для него тетка. Так что передай Заку, чтоб ручонки к Дженис не тянул!

Довольный, он расхохотался.

За те пару часов, что я у него пробыл, он успел мне поведать о несчастье, обрушившемся на беднягу рыжего Джейка – его кабак сгорел на следующий день после окончания действия страховки. Накопления, конечно, какие-то были, но новую забегаловку на них не открыть.

Потом он вдруг вспомнил о недавних событиях, на которых и сам немножко обеднел:

— Слушай, Сардж, — сказал он. — А как вы перенесли этот чертов “черный понедельник”? Вы же что-то там с бумагами хитрили? Я ведь купил по твоему совету немного Enron и Apple. Они почти ничего не потеряли, но знаешь… читая газеты, я был уже на грани срыва. Как у вас-то нервы выдерживают?

Я действительно как-то посоветовал ему прикупить эти бумаги. И сказал, что лет через десять они сделают каждый вложенный цент десятью долларами. Сэм должен был дожить до самой смерти Джобса.

— Привычка, — отговорился я. — Привычка и таблетки. Успокоительные.

— Смотрю я на тебя, Сардж, — вдруг неожиданно Сэм стал серьезен. — Смотрю и думаю: тот ли это мальчик, что оказался в моем доме два года назад? Вроде бы он: те же глаза, нос, рот, вихры, но и не тот совсем – ты стал какой-то закрытый и… злой, что ли? Не могу найти слова.

Я улыбнулся ему:

— Для тебя, дядя Сэм, я всегда тот самый. И не принимай на свой счет мою усталость.

Я остался у него до утра – чтобы не садиться за руль нетрезвым. Утром, когда Сэм отправился к своим “лошадкам”, я пообещал ему непременно приехать на Рождество, ну а в следующем году вместе провести пару недель на скачках “Кентукки Дерби”.

Всю дорогу лил тоскливый октябрьский дождь, и на дороге образовались полузатопленные места, где приходилось перебираться едва ли не вплавь. Пару раз на скользких участках машину хорошо потащило в сторону и я исцарапал оба передних крыла и хорошо помял решетку радиатора, въехав в дорожное ограждение.

— Думаю, мы заслужили хороший отдых! — Такими словами встретил меня Захар.

Он внимательно со всех сторон оглядел мою машину – грязную, побитую немного и насквозь мокрую, хмыкнул:

— На Гавайях, а? Очень хочется посмотреть на курорт, бывший русским, а ставший американским. Как Аляска, только история другая. Я здесь журнальчик почитал, пишут, что еще должны сохраниться остатки Елизаветинской крепости, построенной русским немцем Шеффером. Взглянем? Перл-Харбор опять же. Корабли-авианосцы-линкоры всякие. Живая история. Единственное место в США, что пострадало от войны.

Я был настолько замучен дорогой, что не стал с ним спорить и еще через три дня мы оказались в самолете “Дельта Эйрлайнз”, следующим до Сан-Франциско. А там была быстрая пересадка на стыковочный рейс Pan Am, чья показная роскошь подтверждала сплетни о том, что все пилоты там едва ли не наследные принцы, а стюардессы – переманенные из глянцевых журналов фотомодели. Спустя восемь часов, семь из которых я бездарно проспал, мы приземлились в Гонолулу – столице пятидесятого американского штата, что находится в самом центре Тихого океана. На берегу, который прощается с Солнцем последним на нашей планете.

Еще в Луисвилле Захар заказал нам два двухместных номера в Ocean Resort – двадцатиэтажном отеле почти на берегу океана. Мне достался с видом на горы, ему – номер напротив, с видом на пенный прибой. До берега было не больше ста метров по извилистой аллейке.

Если не считать проблемы с часовыми поясами – вставали мы по местным меркам очень рано, а ложились когда приличные гавайцы еще только собирались ужинать – все остальное было просто замечательно. Вполне приличная еда со смешными названиями – вроде локо-моко. Бесконечно много фруктов, травок, соусов и приправ создавали тот особенный букет, что запоминается навсегда и сильно нравится женщинам. Но и для нас кое-что нашлось. Особенно пришлись по вкусу шашлык из тунца и жаркое из рыбы махи-махи.

Я всю неделю пролежал на пляже, попивая коктейли, хотя мне и говорили, что сезон уже кончился и ничего хорошего от такого лежания ждать не стоит. Но так уж вышло, что обычных для этого времени года дождей не случилось, было умеренно тепло, впрочем, здесь всегда +77 по Фаренгейту: я успел слегка подвялиться и ненадолго забыть о делах, оставленных в Луисвилле.

На стоящей у берега спасательной вышке добрейший парень Джон – гаваец, лысый и бородатый, ежедневно по нескольку раз пугал меня ожиданиями цунами и тайфунов. Он вглядывался в небо, прикладывал то бинокль к глазам, то ладонь к бровям, находил какие-то тайные знаки, о которых ему “старики говорили”, и предлагал мне взять в аренду спасательный жилет – на всякий случай. Но вода была тиха и покойна – будто нарочно издевалась над его страхами. И сотни запахов, доносившихся вместе с ветром с гор, сводили с ума, создавая незабываемую объемную картину рая на земле: цветы, жареная рыба, бриз и свежесть океана. Никакого сравнения с суетой на заваленном водорослями побережье Черного моря под Анапой – единственного курортного местечка (если не считать кратковременного пребывания на Кубе), где мне довелось побывать прежде.

Природа, местные колоритные напевы, ежедневные экскурсии, музеи, мемориалы и ресторанчики – все досталось Захару. Он ходил в зоопарк, где фотографировался с бегемотами и крокодилами, обследовал всю береговую линию пляжей Вайкики – от нашего Капиолани до далекого San Souci, побывал в вулканическом кратере Алмазная голова и еще в десятке мест, от каждого из которых остались подробные фотоотчеты. Огромную часть его памятных фотографий составляли разноцветные рыбы, шевелящие плавниками в прозрачной воде – и не дай бог тронуть хоть пальцем эту растопырившуюся симпатягу – наказание со стороны властей будет быстрым и неотвратимым! Захар говорил, что три месяца тюрьмы за прикосновение дают автоматически. Если рыба захочет потрогать человека – ей можно, а наоборот – нет. Из поездки на затонувший линкор “Аризона” Майцев привез копию кинопленки, снятой неизвестным оператором при налете японцев на Пирл-Харбор. Он летал на самолете над действующими вулканами и опускался в океан в стаю акул – в клетке, конечно, безопасно с гарантией, но я бы все равно от подобного развлечения поостерегся.

Он вообще времени зря не терял – помимо красот тропической флоры и фауны в его распоряжении оказались целые толпы красавиц, приехавших сюда найти выгодную партию или же просто, как и я, решивших отдохнуть вдали от цивилизации.

Каждое утро Захар рассказывал мне о замечательных водопадах, лесных тропинках и пустынных белых пляжах: песочных и с рифами. О черных песках Пуналу и церемонии Луау – с песнями, возлияниями и бесконечной обжираловкой. О ботаническом саде Фостера и памятнике Камехамехе I – объединителю Гавайев, тому самому, что долго решал, к кому примкнуть – к русским или американцам, а я, соглашаясь с ним, что все это крайне интересно, брел к своему лежаку, и снова лежал и смотрел на горизонт – туда, где садилось в океан солнце. Иногда лишь прерываясь от созерцания этой величественной картины, чтобы заказать еще один коктейль.

На четвертый день Захар просто не вытерпел и сказал, что если я желаю отдыхать не как человек, а как зеленая травяная гусеница, то так тому и быть – это целиком мое дело, но он не позволит мне загубить его единственный отпуск за три года.

Он прихватил с собой заготовленный с вечера баул и выскочил в коридор отеля. Дверь не успела захлопнуться, как оттуда послышался женский смех.

А я опять поплелся на пляж – к прибою, к пальмам, к птицам и облакам. Мне понадобилась вся неделя, чтобы ощутить, как, наконец, уходит усталость и почувствовать восстановление.

Захар появился только в последний день нашего отпуска – часа за три до вылета, с живой леи (гавайская гирлянда из цветов живых или искусственных) на шее, возбужденный и довольный, будто только что отыскал клад старого пирата Моргана. Наскоро собравшись, мы понеслись в аэропорт, благо, был он совсем недалеко – в каких-то пяти-семи километрах. В зале, где шла регистрация на рейс, он снова пропал и нашелся только перед самой посадкой.

С ним была какая-то очередная подружка – Мэгги, довольно симпатичная блондинка, наряженая в гавайскую травяную юбку и такую же леи, какая была на Захаре. Майцев обещал ей непременно написать, как только доберется до дома. Они посылали друг другу воздушные поцелуи, обменивались томными взглядами, вообще вели себя как расстающиеся молодожены, и если бы я вовремя не потащил друга на посадку – мы бы никуда не улетели в тот день.

Aloha, Hawaii!

Глава 2

— Второй городской банк Роанока?

— Мимо.

— Торговый банк Александрии?

— Жуть.

— Экспортно-импортный банк Дженкинса?

— Где это?

— В Линчберге.

Я задумался. Мы уже полдня перебирали банки в соседней Вирджинии. Искали достаточно старые, с длинной историей, но при этом они не должны были быть местечковыми сберкассами, чье появление на Уолл-Стрит вызовет только смех. Нам нужен был хороший, крепкий банк, не хватающий звезд с неба, но вместе с тем достаточно известный в узких кругах финансистов на Западном и Восточном берегах Америки.

Первый шаг к легализации мы уже сделали – на Вануату в оффшорной зоне был открыт хэдж-фонд “Gyperbore trust” с уставным капиталом в пятьсот миллионов, впрочем, так нами пока и не оплаченным. Мы внесли десять процентов и нас легко зарегистрировали. Теперь наш фонд наполнялся взносами Исааков Левинсонов, Смитов, Бэкхемов и всяких остальных Джонов, Джуди и Джеймсов Доу (так раньше в англосаксонском праве называли неизвестных ответчиков или неопознанные трупы при проведении расследований или судебных тяжб, что-то вроде Иван Иваныч Иванов) и их соседей – Ричардов Роу (соответственно – неизвестные истцы) с семьями. Тамошняя разновидность социализма – меланезийская, устраивала нас совершенно: все в руках чиновников, а они очень любят вкусно кушать. Особенно Уолтер Лини – бывший англиканский священник, бессменный премьер-министр страны аж с самого ее основания и автор учения об особенностях социализма в южной части Тихого океана, с которым договориться было очень просто – больше всего он любил хруст, что издавали свежеотпечатанные купюры с ликами Бенджамина Франклина (100$).

Теперь наш фонд собрался купить банк. Вернее, несколько банков. Два в Европе и пару в Штатах. Затем настала бы очередь страховых компаний и консалтинговых агентств: аудит, юридические услуги и весь остальной букет, сопровождающий цивилизованный бизнес. Потом на очереди стояла маленькая биржа – с введением правил, к которым все остальные придут лет через двадцать.

— Отказать мистеру Дженкинсу. Что-нибудь в Норфолке есть?

— На кой черт тебе сдался этот Норфолк? — спросил его наш новый бизнес-консультант Рони Маккой, часто шутивший над своей фамилией, отзываясь по телефону “Real McCoy (английская идиома, переводится вроде как “подлинная вещь”) у аппарата”.

Наш консультант давно разменял пятый десяток, носил темную “сутенерскую” бородку, имел обыкновение смотреть на людей “рыбьим” взглядом законченного идиота, но вопреки производимому впечатлению недалекого пижона, был очень неглуп и прекрасно информирован. И при этом справедливо считал себя настоящим знатоком финансовых учреждений Восточного побережья – он знал все и обо всем: истинная бродячая энциклопедия.

Нашли мы его буквально по объявлению в газете Investor’s Daily. Вернее, там была его статья, где он проводил сравнительный анализ между традиционными банками Европы и новейшими достижениями банковского дела в Америке. Под статьей были размещены его координаты для связи, которыми мы и воспользовались

— Хэмптон-Роудс. Чесапикский залив. Самый крупный порт. Рукой подать до Вашингтона и аэропорта Даллеса. Там должны водиться крупные рыбы.

— Зак, мальчик мой, — когда кто-то начинал, по мнению мистера Маккоя, нести откровенную ахинею, старина Ронни становился умильно-ласков. — В Хэмптон-Роудс действительно есть крупные рыбы – докеры, весом под четыреста фунтов, их жены, самую чуточку поменьше. Ты желаешь вести дела с ними?

— С женами докеров? Нет, Ронни, мне нужны акулы из правительства, Конгресса, Уолл-стрит. Чтобы можно было непринужденно встретиться за чашкой кофе, или на поляне для гольфа.

— Кто тебя учил разговаривать? — внезапно озадачился Ронни. — Ты разговариваешь не как финансист, а как бросивший школу подросток с мексиканской границы.

Я видел, как Захара начинает раздражать этот самоуверенный мистер Маккой. Я сам не любил, когда меня тыкали носом в очевидные вещи, но Майцев от подобного буквально сатанел.

— Ронни, дружище, мы очень ценим твою заботу, но тебе нужна работа, которую мы тебе предложили или ты решил побыть логопедом? — ядовито осведомился Захар. — Если так, то давай пересмотрим наше соглашение по оплате. Не двести долларов в час, что предусматривает твой статус финансового консультанта, а всего двадцать, для логопеда и это – с избытком. Годится?

— Знаете, мистер Майнце, с вашими деньгами вы можете разговаривать хоть на суахили или щелкать языком как бушмены – вас поймут, — отыграл немного назад Маккой. — В конце концов, на Уолл-Стрит, одиннадцать (адрес Нью-Йоркской фондовой биржи), орут подчас настоящие шифровки. И никого это не беспокоит. Так на чем мы остановились?

— На Норфолке, — буркнул Захар и вышел за дверь.

— Не в духе сегодня мистер Майнце? — спросил у меня Маккой. И не получив ответа, как ни в чем ни бывало, продолжил: – Банки Норфолка не годятся. Это маленькие учреждения, известные только в самом Норфолке.

Мы обсуждали горячий вопрос уже три часа – Ронни был доволен: время шло, заработок рос.

Остановились на двух небольших банках из Кливленда. Оба были в предбанкротном состоянии, но спасать их никто не спешил. Один из них имел сеть филиалов в пятнадцати штатах, второй – места на Чикагской и Нью-Йоркской биржах. Их объединение должно было создать новый банк со старыми именами (что очень любили американцы) и с существенно возросшими возможностями. Ронни Маккой взялся за это дело, став представителем нашего фонда. За скромное содержание в пять миллионов в год после выплаты налогов. Когда мы сторговались, я увидел в его глазах безмерное обожание и стремление буквально выскочить из штанов, воплощая наши желания.

На следующий день Захар опять улетел в Европу. Коль уж мы рассудили, что было бы неплохо иметь очень солидные исторические корни для развертывания нажитых капиталов, то итальянские банки, многие из которых были весьма уважаемы в банковской сфере и имели за спиной сотни лет существования, подходили для этих целей как нельзя лучше. Швейцарские тоже были бы вполне подходящими, но… уж больно были они жирными и несговорчивыми.

Вместе с юристами старинного адвокатского бюро “Фабио Чезаре и сыновья” из Вероны Майцев приступил к поиску. У него была такая же задача, какую мы уже решили в Америке – приобрести один “народный” банк для работы с бизнесом и второй должен быть сберегательным – для населения.

У меня тоже был план деятельности на ближайшее время. Всего полгода назад обанкротилась Texaco – один из немногих крупнейших нефтедобытчиков, не принадлежавших еще клану Рокфеллеров. Произошло оно по причине слишком хорошего аппетита у руководства нефтедобытчиков. Это была эра слияний и поглощений – все друг с другом сливались, поглощались. Важно было, что после каждой такой операции руководство обеих – и поглощаемой и поглощавшей компаний получало очень солидные комиссионные. И выходило, что, с одной стороны, росли компании, а с другой – невероятно быстро пухли личные накопления их директоров и президентов. А банки знай выдавали под это дело кредиты, которые без лишнего лукавства распихивались по карманам.

Так и огромная “Тексако”, пожелавшая приобрести в 1984 году крепкую Getty Oil, подавилась куском, оказавшимся для нее слишком большим. Getty Oil – головное предприятие того самого миллиардера Пола Гетти, что был удачно женат пять раз. У которого похитили внука, и он пять месяцев отказывался вносить выкуп, говоря, что на всех внуков у него не хватит миллионов. Образец американского добродушия. Он заплатил. Но только после того как получил по почте ухо внука и кинопленку с пытками. Добрый дедушка.

Сначала империя Гетти должна была отойти к Pennzoil, и все уже было на мази, когда в разгар переговоров как слон в посудную лавку в сделку вломилась “Тексако”, предложив цену повыше. Гетти долго колебались, или делали вид, что колебались, но, в конце концов, уступили более выгодному предложению. И все бы ничего, но американское законодательство – очень своеобразная штука. Подчас компании больше зарабатывают на нем, чем на своей деятельности. Pennzoil обратилась в суд с требованием компенсировать упущенную прибыль, коей насчитали больше 11 миллиардов! И суд удовлетворил требование истца, правда, не в полном объеме, но и тех 10,5 миллиардов, что присудил судья, вполне хватило, чтобы “Тексако” добровольно подала документы о банкротстве – таких денег сама она найти не могла, а банки все как один отказались ей в этом помочь.

В тот день – 10-го апреля 1987 года, когда техасская компания объявила о банкротстве, мы тоже приняли всемерное участие в опускании котировок ее акций, прилично на этом заработав. Вместе с “Тексако” подешевела и Pennzoil: общее снижение капитализации двух компаний составило почти два миллиарда долларов. И солидная часть в этом куске была нашей.

Но позже я осознал, что теперь нам предоставляется замечательная возможность получить контроль над очень достойным активом. Правда, противостоять нам в этом споре будет не кто-нибудь, а сам дедушка американского бизнеса – Дэвид Рокфеллер, уши которого торчали и за “обиженной” Pennzoil и за Chevron, которой чуть позже досталась обанкротившаяся “Тексако”. Да и сами Гетти уже лет пятьдесят были прочно связаны с семьей Рокфеллеров через “Тайд уотер”, управлявшей в свое время делами знаменитой Standard Oil. Мне вообще казалось, что вся эта афера по включению техасских нефтедобытчиков в империю Рокфеллера, была специально срежиссирована и подготовлена, и, конечно, безукоризненно сыграна талантливым коллективом его помощников. С засылкой агентов в руководство техасцев, с липовыми переговорами с наследниками Гетти… А иначе ничем не объяснить решение суда об удовлетворении иска банды из Хадсон Пайнс, что в Вестчестере (фамильное гнездо Рокфеллеров). Но мало решения – были отклонены и все аппеляции! Почти тридцать пять миллиардов долларов, которые стоила “Тексако” в тот момент, когда стала частью Chevron, упавших в итоге в хозяйство Рокфеллера, окупили все затраты семнадцатилетней операции. Доходность аферы исчислялась тысячами процентов. Вот это размах – все чисто и законно!

Однако я был уверен в своих силах и обладание существенным преимуществом – знанием будущего – делало меня, как мне казалось, неуязвимым перед опытом ушлой семейки. Я собирался перехватить “Тексако”. Я собирался устроить Рокфеллеру цугцванг – пусть посуетится дедушка. И если мистер Дэвид не собирался вообще ни цента платить за разоренную нефтяную компанию, то я был готов пожертвовать миллиард-другой. Так что шансы были. До полного поглощения еще четырнадцать лет – можно успеть слетать на Луну и вернуться обратно.

Но для такого действа нужны подготовленные статисты – журналисты, судьи, сенаторы, конгрессмены, юристы, принимающие важные решения, надувающие щеки и объясняющие интересующимся гражданам суть вещей. Этот ресурс у Рокфеллера был, а у нас нет. И я им озадачился.

И для начала я наведался в местное агентство “Консультация Джона Бригли” – небольшое, но по слухам, распускаемым Сэмюэлем Баттом, хорошо осведомленное об истинных связях бизнесменов и политиков. При этом не чурающееся не вполне законных способов достичь эффекта и умеющее хранить чужие тайны.

Главой его оказался смышленый и безмерно хитрый проходимец Фрэнк Бригли – сын недавно усопшего основателя. Он встретил меня, пыхая сигарой и попивая коньяк из круглого бокала. Дубовые панели на стенах, картина, размером в хорошее окно, с портретом папы – Джона Бригли – основателя фирмы, массивный стол со старинным пресс-папье, десяток усердных юристов и бухгалтеров, сидящих за компьютерами на том же этаже в отдельных кабинетиках; все должно было свидетельствовать о том, что я имею дело с респектабельным человеком, который зря словами разбрасываться не станет.

Фрэнку было около тридцати, но седина уже тронула его шевелюру. Одевался он в сшитый на заказ костюм, или же обладал идеальной фигурой, на которую удачно сел магазинный. Я не разбирался в марках модных домов, да и не считал это умение нужным, но мистер Бригли, кажется, был тот еще стиляга – из поколения вымирающих ныне модов (неформальное молодежное движение, отличающееся трепетным отношением к одежде, не одевавшие никогда одно и то же дважды).

Он принял меня в своем кабинете, но не как обычного клиента – за столом, а усадил в кресло у журнального столика в соседней полуотгороженной комнатушке, видимо, предназначенной для послеобеденных медитаций.

— Здравствуйте, юноша, — обратился он ко мне на правах старшего. — Джилл, — это была его секретарша, с которой я договаривался о встрече, — сказала, что у вас ко мне большое дело? На десять миллионов, по ее словам?

Я немного растерялся, потому что мне еще не приходилось самому договариваться с посторонними важными людьми, не будучи им представленным. Сначала этим занимался обаятельный Чарли Рассел, потом опытный Золль и коммуникабельный Захар.

— Смелее, молодой человек, смелее, — подбодрил меня Фрэнк и пыхнул сизым дымом.

Ну, в таком случае, если уж все равно придется об этом говорить, я решил не ходить вокруг да около, а сказать все сразу:

— Мне хотелось бы купить несколько политиков, пять-шесть политических и экономических обозрений, возможно один из центральных телеканалов, пару рекламных агентств из первой сотни, одно охранное агентство, — он поперхнулся своим коньяком и закашлялся, а я продолжал: – Еще десяток популярных журналистов, прокуроров и судей.

— Это все? — Фрэнк погасил сигару в коньяке.

— Ну, в общем да. Я надеюсь, что вы лучше меня понимаете, что мне нужно. Может быть, если я раскрою вам конечную цель, вам будет легче подобрать мне подходящие варианты?

Он вскочил из кожаного кресла, в котором сидел и достал из шкафа второй бокал.

— И какова же цель?

— Я хочу приобрести “Тексако”.

— Вот как? — Фрэнк собирался налить и мне коньяка, но видимо, передумал. — И что вы будете с ней делать?

На этот счет никаких планов у меня пока не было. Не говорить же ему, что за “Тексако” должна последовать Royal Dutch Shell?

— Раздроблю на части и продам, — такое объяснение должно было его совсем устроить.

— Гениальный план, — одобрил мои измышления мистер Бригли. — Идите тогда сразу с ним к старине Рокфеллеру – и будет вам счастье.

Он мне не поверил. Да и трудно ожидать от неизвестного сопляка какой-то серьезности. Я вздохнул и положил перед ним на стол файл с документами.

— Что это? — Он остерегался брать в руки чужие бумаги. И мне это понравилось.

— Это ваш пропуск в мир вечного безделья и бесконечного веселья. Вы же хотели купить казино? — Об этом мне сказал по секрету Сэм Батт, встречавшийся с Фрэнком Бригли на скачках прошедшей весной. — Здесь оно и лежит. Берите.

Он вытащил первый лист – выписку из устава нашего фонда. Пробежал его глазами. Достал второй – с банковской справкой. По мере осмысления цифр, глаза его все больше походили на совиные. Третья бумага была доверенностью на имя Серхио Саура с правом представлять интересы фонда “Gyperbore trust” на территории Соединенных Штатов Америки. Все честь по чести – печати, водяные знаки, подписи нотариусов.

Фрэнк вопросительно взглянул на меня, и я послушно предъявил ему свои водительские права.

В его руке мгновенно оказалась отставленная бутылка коньяка. Плеснув в бокал на два пальца, он залпом выпил и сразу налил еще.

— Мистер Саура, что же вы молчали об этих удивительных обстоятельствах?

Я пожал плечами – не орать же с порога: смотрите, сколько у меня денег, можете тратить их как заблагорассудится!

Фрэнк действительно откроет казино – в интернете лет через восемь, а до того ему будет недосуг, он будет колесить по стране, занимаясь нашими делами.

— Давайте сделаем так, мистер Саура…

— Можно просто – Сардж, я еще не настолько мудр, чтобы быть мистером Саурой.

— Не скажите этого в Вашингтоне, Сардж. Там люди должны видеть вашу значительность. А возраст… Что ж, пусть завидуют, а? — Он засмеялся – заразительно и открыто, вызвав и у меня довольную ухмылку. — Кстати, не приоткроете завесу над происхождением денег вашего фонда? А то, знаете ли, некоторые … люди… бывают очень брезгливы. Ни за что не возьмут взятку у колумбийского наркобарона. У торговца оружием – возьмут, а у наркобарона – нет! А что делать? Мистер Рейган объявил наркотикам войну, и теперь работать с колумбийцами не модно и небезопасно. Высокие принципы!

— Биржевые спекуляции в основном. Мы аккумулируем средства десятков тысяч незначительных инвесторов для эффективного размещения. — Вопрос происхождения денег на самом деле был важен. Не дай бог кому-то заподозрить нас в чем-то незаконном – без должного прикрытия нам быстро наступит карачун.

— После “черного” понедельника кто-то еще верит в фондовый рынок? — Фрэнк предложил мне коньяк. И я согласился.

— Мы вовремя вышли из рынка. Наши клиенты не пострадали. Многие оказались с хорошей прибылью. Нам верят.

— Что ж, тогда у меня нет никаких сомнений. Давайте сделаем вот как… — он на несколько минут задумался. В это время он ковырялся в столе, добыл из него коробку с сигарами, прикурил, пару раз приложился к своему бокалу.

Я молчал, следя за его действиями.

— Сделаем вот как: до Рождества в Вашингтоне не до нас. Слышали, наверное, что к нам через неделю, нет, через две, приезжает советский Горби? В Конгрессе сейчас суета. Да и серьезные журналисты тоже там. Пока они с Ронни обсуждают глобальные проблемы – ехать на Пенсильвания-авеню бесполезно. Согласны?

Я читал об этом в газетах, да и сам помнил, что Горбачев приедет в США подписывать договор об уничтожении ракет средней и малой дальности. В декабре 87 года Генеральный секретарь вообще развернет невообразимую активность – словно жареный петух его в темя клюнет. Начнется декабрь с Постановления Политбюро “О мерах по расширению гласности в деятельности органов КГБ” – до такого нужно додуматься! Попробовал бы господин Рейган “расширить гласность” в отношении ЦРУ или АНБ! Но Горби уже полюбил быть впереди планеты всей. Практически сразу после выхода этого постановления, парализовавшего нормальную работу Государственной Безопасности, состоится совещание о переводе отраслей, организаций и предприятий на самофинансирование и хозрасчет – потому что в бюджете страны возникла огромная брешь, вызванная антиалкогольной программой, упавшими ценами на нефть и бездумными тратами – теперь люди сами должны были позаботиться о своем пропитании. В сентябре он отпустил в свободное плавание научные учреждения, отказав им в финансировании – вот тогда и наступил конец советской науки и каждый, кто работал в каком-нибудь НИИ, задумался о выезде за границу. Теперь пришла очередь остальных. Потом наш дражайший и демократичнейший Генеральный секретарь отправится на встречу к другу Рейгану, попутно заскочив на туманный Альбион за инструкциями. Летом Президент выступил в Берлине у знаменитой стены и призвал Михаила Сергеевича снести стену. Как мог Горбачев не прислушаться к этому совету? Ему понадобилось всего два года. Он сделал это, даже не торгуясь. Я все больше и больше убеждался в том, что то, что делает Горбачев для своей страны – никак нельзя назвать преданным служением. И то верно, что враги не предают. Предают друзья. В этом смысле Горбачев был настоящим другом своей страны.

— Вообще, после скандала с поставкой оружия персам и передачей средств от этого никарагуанским партизанам, у многих в Конгрессе дрожат ручки. И еще эти разборки между ведомствами после октября с судно-сберегательными кассами (s&l кризис – как называли его в США, длился он едва ли не десять лет, а итогом его было банкротство 747 сберегательных банков и выделение из бюджета на ликвидацию последствий от их деятельности 124 млрд. долларов). А здесь еще и коммунисты едут. Нужно, чтобы все успокоилось. Мистеру Рейгану хочется отчитаться перед народом, выглядеть трудолюбивым и мудрым политиком, победившим заразу коммунизма. А все к тому и идет. Этот лысый русский перед нашим Ронни только что польку не пляшет. — Продолжал Фрэнк. — Пусть все успокоится и все станут довольными и добродушными. А за эти три-четыре недели я смогу подобрать вам всех, кто может оказаться полезным. По рукам?

Он был всюду прав – следовало некоторое время выждать.

Да и нам стоило собраться с мыслями и приступить к вытаскиванию на божий свет наших “золотых мальчиков” из списка Золля.

— Я готов заплатить лично вам, Фрэнк, по пятьсот тысяч долларов за каждого из тех людей, что будут удовлетворять нашим запросам и согласятся с нами работать. Разумеется, это не включает расходов на самих кандидатов.

— Вот как? — было видно, как в мозгу мистера Бригли включился калькулятор: глаза загорелись и что-то щелкнуло. Может быть, суставы, но вполне возможно, что и какой-нибудь особенный тумблер. — Тогда я начну работать над вашим заказом уже сегодня!

Он подошел к креслу за рабочим столом, опустился в него, нажал кнопку интеркома и сказал, слегка склонившись над аппаратом:

— Джилл, всех новых клиентов переводи на Шпильмана и Полански – пусть потрясут своими толстыми задами! Я занимаюсь только мистером Саурой!

Наверное, это была обычная демонстрация, своеобразный рекламный ход, но впечатление на меня этим жестом Бригли сумел произвести самое благоприятное: деловитостью и умением схватывать пожелания клиента на лету. Я уже хотел его просить лично заняться моими проблемами, но он уже сам сделал нужные выводы.

— Что? — Фрэнк все еще говорил со своей секретаршей. — Нет, Джилл, если кто-то желает со мной встретиться – пусть записывается на… на май! Да, на май! Если Полански может с этим справиться – пусть займется. Переводи все на него, пора уже младшему партнеру расти.

Я прихлебывал его коньяк.

— Ну вот, Сардж, — он положил трубку. — Вроде бы все улажено. К нашей следующей встрече, думаю, это будет, — он пошелестел перекидным календарем, — одинадцатое января, понедельник… Вас устроит одинадцатое? — Я кивнул. — О'кей, к этому числу я соберу для вас подходящих… партнеров. Вы заедете ко мне или мне к вам?

— Я заеду, Фрэнк.

На этом мы и расстались на месяц.

И я решил наведаться в Чикаго – к тем самым парням, что внимательно отследили доходы моих “мертвых душ”. Созвонившись с “Оffice work and secrecy”, где некий мистер Старк уверил, что ждет моего появления уже давно, я стал собираться в дорогу.

От Луисвилла до Чикаго чуть больше четырехсот километров – легкое шестичасовое путешествие с непродолжительной остановкой где-нибудь в Индиане. Можно было отправиться и на самолете, но я никуда не торопился и хотел посмотреть на американскую глубинку. Идиот, словно могла она отличаться чем-то от окрестностей Франкфорта, где я прожил почти год.

Мой маршрут пролегал через Сеймур, Колумбус, Эдинбург, Франклин, Индианаполис, в который я заезжать не стал – мне хватило блужданий по Гринвуду. Столицу Индианы объехал слева по мосту через Белую реку. Все то же самое, что и в Кентукки – поля, сейчас пустые, а летом – с кукурузой и соей, церкви, дешевые мотели. Только количество аэродромов какое-то запредельное: каждая дыра с числом жителей в пять тысяч человек считала своим долгом иметь в окрестностях аэропорт, а то и два. От одной взлетной полосы до соседней часто оказывалось не больше трех минут езды! Отмотав сотню миль, что разделяли Луисвилл и Индианаполис, я насчитал почти два десятка знаков с указателями проезда к аэропортам, потом мне это надоело и я сбился со счета. Только в окрестностях Гринвуда-Индианаполиса их была добрая дюжина. Кажется, все население этого “штата верзил”, свободное от отправления религиозных обрядов и копошения на полях, решило заняться пилотированием.

Я проехал мимо водохранилища Игл Крик, оставив справа от себя городок с говорящим названием Сионсвилл, миновал Лебанон – Ливан, в общем, места были сплошь библейские.

В Лафайете остановился перекусить в окрестностях еще одного аэропорта – Арец. Обычный гамбургер с каким-то кислым соусом недоел. Этот изыск местной кулинарии показался мне самым отвратным из того, что когда либо попадало ко мне в рот. Прикупив бутылку колы, я снова вывел свой форд на шоссе.

После обеда взгляд “замылился” и всякие мелкие городки и фермы, что мелькали с обеих сторон дороги, уже не так привлекали внимание. Просто ехал на север, пока не оказался перед указателем поворота на Краун Пойнт. Здесь следовало взять левее, что я и сделал. И уже через полчаса въехал в Чикаго со стороны Дайера.

Как это полагается в большинстве американских городов, сначала очень долго вдоль моего пути тянулись кварталы домов, домиков и домишек – пригороды. Я миновал Ленсинг, Хаммонд, Калумет Сити; они были похожи друг на друга как куриные яйца – два цвета, три размера. За озером Вулф, поросшем какими-то кустами, с перекинутым поперек него мостом (кажется, даже разводным), начался, собственно, Чикаго – небольшая вывеска над головой “Welcome To Chicago” с указанием имени действующего мэра – Юджина Сойера, говорила именно об этом. Только теперь я оставил за спиной штат Индиана и въехал в Иллинойс. И в этой части он ничем не отличался от пригородов любого другого американского большого города. Такие же домишки, магазинчики, заправки, только лишь справа вместо жилых кварталов потянулись промышленные склады, площадки, да изредка меж ними мелькала гладь озера Мичиган.

Картинка, сложившаяся в моем мозгу о третьем по величине городе Америки была так далека от того, что можно было увидеть за дорожным ограждением, что я даже испытал какое-то разочарование.

Дорога поднялась на опоры – метров на десять над землей, и вывела к решетчатому мосту, переброшенному через какую-то речку. Вот тоже интересная черта американского строительства: в России, да и в Европе переправу всегда строят в самом узком месте реки, стараясь направить мост перпендикулярно ее руслу, чтобы снизить затраты. Американцам все эти размышления – до одного места. Они часто строят мост там, где можно. Поэтому кое-где встречаются здоровенные конструкции, соединяющие берега под немыслимым углом: там, где требовался мостик длиной двадцать метров, американцы, не морщась, влепили стометровый – почти вдоль реки, но разве это важно? Главное – деньги освоены! О таких инженерных изысках мне рассказывал Сэм. В Индианаполисе он сам ездил по “диагональному” мосту. А я вот сподобился найти подобный в Чикаго. Впрочем, в столице Иллинойса такие мосты не были какой-то диковиной. Их оказалась едва ли не половина общего количества.

За спиной остался скелет Скайвэй – пример как раз такого, “неправильного” моста, а “плакатный” Чикаго все еще не начинался. Еще пять миль по дороге, и передо мной открылось какое-то невообразимое сооружение. Автострада, магистраль – никакое из слов не передаст впечатление от этой, наверное, двадцатиполосной дороги шириной под сотню метров! Она тянулась еще четыре мили. И я сообразил, что только теперь въехал в столицу штата Иллинойс.

Слева мелькнула громадина бейсбольного стадиона Comickey Park, и впереди показался долгожданный Луп – деловая часть города, куда я так стремился. Небоскребы вырастали прямо передо мной, и было их много! Такое количество шпилей, башен и башенок в одном месте показалось мне чем-то необыкновенным, и до этого чудесного места оставалось ехать совсем недолго – буквально рукой подать! Впрочем, чтобы добраться до “Лупа – Петли” мне пришлось изрядно попетлять – видимо, неспроста центр Чикаго получил такое название.

Я припарковался у Сирз тауэрс – и дальше пошел пешком сквозь ущелье стометровых зданий, оглядываясь на каждом перекрестке в его ответвления. Здесь было ощутимо холоднее, чем в Луисвилле или даже Лафайете. И гораздо влажнее. Но вопреки старому прозвищу “город ветров” никакого движения воздуха не чувствовалось.

Банки, страховые компании, федеральные агентства, представительства промышленных гигантов – вывески на небоскребах пестрели знакомыми названиями, с которыми прежде приходилось сталкиваться по большей части виртуально. А теперь они все были рядом – можно было зайти в здание JP Morgan Chase и потребовать свидания с его президентом! Конечно, многие из них имели свои отделения, представительства и филиалы и в Луисвилле, в Гонолулу и даже во Франкфорте, но там все выглядело как-то… по-домашнему, что ли? Мило и провинциально. Здесь же передо мной воочию поднялся тот самый “спрут американского империализма”! И кое-какие его части уже принадлежали мне!

А во всем другом Чикаго был фантастически не похож на те большие города, что мне довелось повидать – Москву, Ленинград, Гавану. И здесь, как ни в каком другом месте чувствовался ритм деловой жизни – она прямо-таки кипела. Совсем не как в Москве, где каждый занимался своим делом. Нет, здесь все пересекались, звонили, встречались, решали – энергия била ключом во все стороны и на этой животворной энергии вырастали знаменитые чикагские небоскребы: Уиллис-Тауэр, Аон центр, Джон Хэнкок, Plaza IBM, стоящий на отшибе Лэйк Пойнт Тауэр, похожий на “книжку” СЭВ, только больше и черный, красное здание корпорации CNA и несколько десятков других. Каждая громадина была со своим именем, за которым стояли деньги, слава, сила!

Изогнутый фасад 60-ти этажной Чейз Тауэр на Дирборн-стрит, 10, где обитали ребята из “Оffice work and secrecy”, внизу был похож на настоящий муравейник: толпы народа сновали во всех направлениях и на вопросы явного деревенщины чикагцы реагировали как на назойливую муху: пожимали плечами и бежали дальше. А, может быть, и в самом деле не знали – были такими же как и я – приезжими? Голова шла кругом от навалившихся впечатлений.

Мне все рассказал габаритный чернокожий охранник в вестибюле Чейз Тауэр, созвонился с нужным офисом и даже посадил меня на подходящий лифт.

В светлом офисе на тридцать девятом этаже меня ждала мисс О’Лири – рыженькая невысокая девушка с явными ирландскими корнями, видными не только по фамилии. Бледнокожая и румяная, про таких говорят – кровь с молоком, она выглядела, словно ожившая иллюстрация к какой-нибудь саге о фоморах или племенах дану.

— Мистер Саура? — Ее голубые глаза скользнули по моим джинсам, водолазке и клетчатому пиджаку: я совсем не производил впечатление преуспевающего бизнесмена.

— Да, мисс.

— Идите за мной, — она резко повернулась, отчего ее черная юбка взметнулась немного вверх, открыв вид на тонкие коленки, обтянутые черными колготками.

Мы прошли по узкому проходу между столами, за каждым из которых сидели такие же симпатичные молоденькие девицы и непрерывно что-то говорили в укрепленные на головах гарнитуры.

— Мистер Старк ждет вас. — Мисс О’Лири открыла передо мной стеклянную дверь, снизу до половины матовую, выше совершенно прозрачную.

В комнате размером двадцать на двадцать футов стоял обычный конторский стол, и за ним сидел тот самый мистер Старк, с которым я созванивался о встрече. Обычный состоятельный американец – с медным оттенком блондинистых волос. Не красноватым, а с зеленовато-серым – бывает и такая медь. На памятниках. В остальном – просто полноватый улыбчивый поклонник учения Карнеги, следящий за зубами и пробором на голове более, чем за состоянием желудка: на столе стоял набор из “Макдональдс” и были рассыпаны пластинки жвачки Orbit, еще валялись коробочка с зубной нитью, прыскалка для свежести во рту, две баночки зубочисток.

— Здравствуйте, мистер Саура! — Неожиданно глубоким баритоном – по телефону этого не чувствовалось – поприветствовал меня толстячок. — А мы уже заждались! Очень рад! Очень! Меня зовут Джейсон. Джейсон Старк.

Он представился почти как Бонд. Джеймс Бонд. Только что на пальцы не подул, сдувая воображаемый дымок из воображаемого пистолета.

— Здравствуйте, — просто сказал я. — Вот, приехал решить вопросы с парнями с биржи. Знаете, Чарли погиб год назад…

— Да-да-да, — скорбно отозвался Джейсон Старк. — Такая потеря.

Мне не очень были понятны его страдания – какое ему дело до какого-то кентуккийца?

— Мы ведь даже немного дружили с Чарли, — поделился Старк. Врал, наверное. — Недолго, правда, но зато очень… качественно! Ну да ладно, — он сделал жест, словно смахнул слезу, — мир праху его. Хороший был человек. Да. Но после него остались некоторые дела.

— Вот-вот. Не могли бы вы мне помочь, мистер Старк…

— Конечно! Я уже созвонился, и завтра нас ждут. На саму биржу, на La Salle street 440, мы не пойдем, там делать нечего, но завтра в обед в итальянском ресторане Тутто – это рядом с биржей, нас встретят. Еще я взял на себя смелость заказать вам номер в Барнхэм-Отеле. Это здесь недалеко, — он показал пальцем за спину. — Практически в соседнем доме. Мисс О`Лири вас проводит. Она у нас новенькая, смущается, не обижайте мне девочку! — Он хитро прищурился и погрозил мне указательным пальцем. — А вечером я за вами зайду, покажу вам ночной Чикаго. Лучше, конечно, смотреть на него летом или весной, но и сейчас он тоже хорош.

Расстались со Старком мы практически друзьями. Он пообещал мне партию в снукер, а я ему – научить пить бурбон по-кентуккийски. Правда, я сам не очень знал, как это, но до вечера надеялся что-то придумать. Или позвонить Фрэнку – уж у того всяких уловок в загашнике было несчетно.

Мисс O’Лири на пару минут заскочила к боссу и вышла от него покрасневшей, будто получила хороший нагоняй.

— Мистер Саура, я провожу вас до гостиницы, — ее каблуки зацокали впереди меня.

На выходе из офиса она накинула на плечи черное пальтишко, сделавшее ее похожей на какую-то смешную птичку – маленькую и красноголовую.

Мы молчали в лифте, молчали, когда вышли из Чейз Тауэр, не разговаривая, дошли до Стейт-стрит, повернули на нее и через сотню шагов вошли в Барнхэм-отель. Его четырнадцатиэтажная башенка вырастала из угла более обширного здания – Relians Building, в стенах которого нашли себе место и Чикагский театр, и местная радиостанция CBS, и еще десяток известных организаций.

Мисс O’Лири остановилась у стойки регистрации – монументальной, обитой по фасаду кожей, с полированной до зеркального блеска столешницей. Она о чем-то разговаривала с портье, а я глазел по сторонам, удивляясь царящей здесь роскоши.

Еще минут через десять мы поднялись в номер – он оказался двухкомнатным. Угловым на седьмом этаже. В гостиной два окна (почти от пола и до потолка) в смежных стенах выходили на разные улицы – и это было очень необычным. Тяжелые темные портьеры, стеклянные двери, кушетка на изогнутых ножках, круглый стол темного дерева – все было дорого и непривычно. Это Захар намотался в своих путешествиях, а я выехал из Кентукки едва ли не в первый раз. Не считать же путешествием поездку в СССР? И каким бы я ни был патриотом своей страны, но то, что было в гостинице “Россия” и то, что я видел сейчас перед собой, различалось как небо и земля. Правда, и цена существенно отличалась.

— Будут ли какие-то пожелания, мистер Саура? — стоявшая на пороге номера мисс O’Лири видимо, получила какие-то инструкции, запрещающие ей оставлять меня одного.

— Как вас зовут, мисс? — я положил свою маленькую дорожную сумку в шкаф.

— Оссия, мистер Саура.

— Это ирландское имя? Что оно значит?

— Я бы не хотела об этом говорить.

— И все же? Ведь ирландские имена имеют смысл? Это не английские Джон, Том, Николас, Мэри. Я прошу вас. Если уж Джейсон назначил вас гидом, вы должны всячески помогать мне в этом городе.

— Маленькая олениха, — она теперь смотрела в пол, а щеки стремительно краснели.

Бывают такие люди, что от малейшей неловкости начинают чувствовать себя неуютно. Видимо, Оссия была как раз из таких.

— Замечательно, — одобрил я выбор ее родителей. И тут же соврал: – Я знавал одного араба, его звали Сафар. Он утверждал, что был назван в честь месяца в календаре. Вообразите себе, что, допустим, меня назвали бы родители Февралем. Вот это странно, а Оссия – даже романтично.

— Так звали бабушку, — развела руки мисс О’Лири. — А в школе меня все называли Дабл-Оу. Оссия О’Лири. И сейчас так зовут.

Я посмотрел в окно и сказал:

— А меня зовут Серхио. Друзья называют Сардж. Но у меня их немного. — Не знаю, зачем я добавил последнее. — Мисс Оссия, вы не покажете мне окрестности моего жилища? Чтоб не заблудиться случайно?

— Здесь невозможно заблудиться, — рассудительно сказала она. — Все параллельно и перпендикулярно. Всюду указатели и вывески. И всегда много людей.

— Может быть, тогда перекусим? Я после долгой дороги немного голоден. Порекомендуете что-нибудь?

Она согласилась и привела меня в какой-то итальянский ресторанчик. Впрочем, здесь каждый второй ресторан был итальянским.

После то ли полдника, то ли раннего ужина я уговорил Оссию показать мне знаменитую набережную реки Чикаго.

Уже темнело и становилось прохладно. Моя провожатая ежилась на ветру, но отважно вела меня к реке. В зданиях зажглись окна, и все эти дома-утесы раскрасились светляками огней, создающими почему-то новогоднее настроение.

До набережной оказалось совсем недалеко – каких-то десять минут быстрой ходьбы, считая и остановки на светофорах.

И не смотря на то, что порядком продрог, а Оссия так и просто стучала зубами от холода, я не пожалел, что увидел это место! Где-то я слышал, что в Ленинграде больше пяти сотен мостов. Очень может быть и так. Не считал. Но в Чикаго каждая улица в Лупе имела свой отдельный мост! И перпендикулярные и параллельные! Мосты через каждую сотню шагов. А вокруг светящиеся коробки небоскребов – по-настоящему завораживающее зрелище. Ничего подобного мне видеть прежде еще не доводилось и я, стоя возле громадины здания Лео Барнетта, вдруг понял масштабы своей авантюры.

Они ведь просто так не отдадут мне возможность строить подобные Лупы в Москве, Ленинграде и Свердловске. Нипочем не отдадут. И будет драка.

Наверное, такое ощущение должно возникать у альпинистов, впервые восходящих на Эверест – масштабы реальности внезапно становятся вещественными и поражают воображение: вершина горы уходит куда-то в космические выси и начинаешь чувствовать себя мелкой букашкой. Меня в тот момент одолевали именно такие чувства. Я даже попросил Оссию ущипнуть меня. Скорее всего, она решила, что так меня – робкого провинциала – потряс вид ночного мегаполиса. Но это было немножко другое: я сам себе не верил, что решился бросить вызов хозяевам всего того великолепия, что развернулось передо мной.

Я проводил Оссию до метро: она спустилась на станцию “Лейк”, замерзшая и немножко раздраженная.

У стойки регистрации в отеле меня ждал Джейсон Старк.

— Сардж, ну где же ты ходишь, старина? — воскликнул он, едва меня заметив. — Я уже думал, что придется отложить намеченную программу на завтра! Осмотрелся?

— Да, спасибо, Джейсон. Мисс О’Лири показала мне набережную.

— А ты не теряешься, хитрый табаковод! — обрадовался Старк. — За это нужно выпить!

Он поймал такси, и повез меня куда-то на юго-восток, где было “приличное заведение со снукером”.

Бильярдный кий я взял в руки впервые. Понятно, что никакого сопротивления оказать умелому Старку у меня не вышло. Хоть он и старался, умело подставляя мне очень простые шары. Как я ни пытался копировать его стойку, манеру держать кий и тщательно прицеливаться – красные шары летели во все стороны, кроме нужных. Цветные падали в лузы и снова почему-то выставлялись. Пояснения сложных правил еще больше меня запутали. Наилучший результат дало простое следование подсказкам Джейсона. Он показывал мне каким шаром куда бить, где ждать “выхода” и прочие премудрости, которые почему-то плохо запоминались.

После двух партий, проигранных мною с каким-то неприличным счетом, Джейсон отобрал у меня кий и повесил его на стену.

И мы поехали в стриптиз-клуб.

По дороге Старк поведал мне, что вот уже пару лет как развелся и теперь чувствует себя снова молодым, счастливым и кому-то нужным. Что мужчину делают состоявшимся не семья и дети – это женский удел, а собственные успехи. В бизнесе, творчестве, спорте или в чем-то другом, мест для приложения сил масса! Но только не семья. Семейный человек, по мнению Старка, был обречен вести полурастительное существование – бесполезное и бестолковое.

— Слушать все эти бабские заморочки и считать тот бред, что они придумывают на пустом месте, за откровения свыше. Дом-работа-дом-работа. Как маятник в часах! Ну кому это нужно, Сардж? Разве сэр Фрэнсис Дрейк был женат, когда вел свою “Золотую антилопу” через Мировой океан? Разве мы что-то слышали о супруге сэра Уинстона Черчилля? Разве кто-то бы знал о жене Сталина, если бы он ее не убил? Единственное зло на этой земле – бабы! — откровенничал Старк. — Любой женатый человек, добившийся чего-то, мог бы стать в тысячу раз успешнее, если бы не женился! Я вообще признаю только один вид брака – когда руку богатой наследницы отдают энергичному профессионалу, способному удержать на плаву семейное дело, а то и приумножить его. Поверь мне, Сардж, знаю, о чем говорю: у меня самого две дочери остались с Мэгги, удави ее дьявол!

Я просто улыбался – мне были безразличны его взгляды на эту сторону жизни.

Еще часа два мы с ним слонялись по ночным клубам – мне это было в новинку, да и занятно, а Джейсон чувствовал себя как рыба в воде. Потом, ближе к полуночи, сославшись на усталость после дороги, я уехал в свой отель, договорившись со Старком встретиться в ресторане Тутто за полчаса до полудня.

Следующий день оказался дождливым. У портье нашелся зонт для постояльцев и я, шлепая по лужам, пошел на встречу.

Теперь Чикаго не производил того впечатления, что чуть не раздавило меня прошлым вечером. Да и был он – деловой центр – не так уж и велик. Небольшой островок циклопической застройки, всего три мили на полторы, посреди полей двухэтажных жилых домов простых работяг. Ну, разумеется, еще заводы, электростанции, пирсы, театры, музеи, немножко парков и дороги. Вот и весь город.

Старк пришел раньше. А, может быть, с утра отпивался здесь чаем после вчерашнего карнавала. Он успел немного поохать, вспоминая наиболее яркие фрагменты удавшегося вечера. Потом к столику подошли два гладко выбритых джентельмена – в ладно пригнанных пиджаках, обоим слегка за тридцать, в глазах сталь и вселенская усталость.

— Сэм Фишер, — представился тот, что был повыше. И протянул мне визитку.

— Том Снайл, — сказал второй, чуть постарше, с тонким шрамом на носу. И в моей руке оказалась вторая визитка, на которой значилось “Томас Снайл, вице-президент “Чиверс & Co” – важная птица.

И я знал этого человека. Почти так же хорошо, как Захара. Но не в прошлом, а в будущем.

Мы со Старком тоже назвали свои имена, после чего мистер Снайл заказал два кофе и какой-то десерт.

— Итак, мистер Саура, насколько мы поняли, дела некоторых наших клиентов, — он назвал несколько фамилий, — уполномочены вести вы?

— Вел до недавнего времени, — уточнил я. — Сейчас счета этих людей будут закрываться, и деньги будут переведены в один из наших банков. Думаю, распоряжения на этот счет вы получите еще до конца текущего года.

— Вот как? Если я правильно понимаю, то общая сумма на этих счетах, — он щелкнул пальцами и в его руке оказался листок, поданный Фишером, — составляет что-то около семидесяти пяти миллионов?

— Трудно сказать. У меня нет точной цифры, — я сделал вид, что не владею информацией. — Вы же понимаете, что я всего лишь посредник, имеющий свои небольшие комиссионные?

— По размеру комиссионного вознаграждения очень легко определить общее количество имеющихся в управлении средств.

— Верно, — согласился я. — И все равно у меня нет точной цифры. Да и важно ли это?

— Не очень. Нас больше заботит причина, по которой ваши и наши клиенты безболезненно пережили всеобщий крах. Поделитесь?

Я задумался. У Снайла была интересная манера вести разговор: он его именно вел, напирая на собеседника, склоняя к нужному направлению. Я так не умел.

— Про удачу вспоминать не нужно? — осведомился я на всякий случай.

— Не стоит. Мы посмотрели историю этих счетов – за два года ни одного цента убытков. Так не бывает. Никакая удача не позволит выигрывать два года подряд.

— Хорошо, мистер Снайл. Могу я поговорить с вами наедине?

— Сэмми, сходи в туалет, кажется, ты испачкал рукав. — Буркнул мистер Снайл.

— Джейсон, вы же мне поможете? — Фишер поднялся.

Старк, хоть и навострил уши, вынужден был подчиниться просьбе.

— Итак, Томас, — сказал я. — Вы же профессионал? И у вас есть свои секреты? Я тоже профессионал и у меня тоже есть тайны. И раскрыть их я смогу лишь тому, кто работает на меня. По-моему, это справедливо?

— Более чем, — согласился Том. — Но все-таки, мистер Саура, не для протокола? Намекните и я буду спать спокойно, зная краешек тайны, а вы сможете и дальше… э-э-э.

Так и не подобрав слова, он замолчал, и выжидательно уставился на меня.

— Это же не угроза была? — наверное, стоило задать и такой вопрос.

— Бог с вами, какие угрозы? Просто природная любознательность не даст мне спокойно спать. И я буду всегда знать, что есть кто-то на рынке, кто никогда не проигрывает по неизвестным причинам. Согласитесь, для настоящего профессионала это повод усомниться в себе, а значит, и начать узнавать больше. А там кто знает, куда приведет меня любопытство? Это же могут оказаться не очень законные вещи? Инсайд, подкуп, манипуляции с компьютерами?

Мне очень нравился его напор, внимательность к деталям; чувствовалась хватка настоящей акулы, лишь по недоразумению оказавшейся в Чикагском садке, а не на Уолл-стрит.

— Том, сколько вы сейчас зарабатываете? — я тоже решил взять быка за рога. — Честность за честность.

— За этот год вместе с опционами на акции “Чиверс” мой доход составит около пятнадцати миллионов. Конечно, не Милкен из Дрекслера, но я не жалуюсь; не всем же быть гениями.

— А сколько вы получите в случае досрочного прекращения контракта по своему желанию?

— Немного, — Снайл изобразил уныние. — Почти ничего.

— Мне нужен управляющий одного оффшорного фонда. С активами около трех миллиардов долларов. Я предлагаю вам за эту работу пятьдесят миллионов в год и прикосновение к тайне. — На самом деле я не собирался платить ему ни цента сверх того, что он сможет заработать. Но в то, что он сможет принести пятьдесят миллионов в год под моим руководством, я был уверен. — Но перед этим вы обязаны закрыть все вопросы, которые возникли у “Чиверса” к моим клиентам. Что скажете?

Он отставил свою чашку кофе. Внимательно посмотрел на мой клетчатый пиджак, на покусанные ногти и ободранные кутикулы.

— Мистер Саура, — начал Том, — подобные предложения мне делаются по пять-шесть раз в год. Пятнадцать миллионов, двадцать, двадцать пять. Не хочу сказать, что они меня не интересуют, но немногие в Чикаго могут мне предложить условия, на самом деле лучшие, чем я имею сейчас. И я никогда бы не стал вице-президентом и младшим партнером в такой компании, если бы кидался из стороны в сторону, соблазняясь на обещание золотых гор черт знает кем.

Его отповедь была совершенно понятна. Захар рассказывал, что ныне в бизнесе есть и такая практика: успешных менеджеров переманивают конкуренты, а потом через пару месяцев выкидывают на улицу, не выполнив обещаний. Не очень-то честно, но в конкурентной борьбе должны использоваться все способы, сулящие преимущество.

— Мое предложение реально. По пятьдесят миллионов ежегодно ближайшие пять лет и кусочек тайны, — повторил я. — Либо вы проводите свое расследование, тратите очень много денег и в результате получаете дырку от бублика? Ведь, скажу вам честно, тайны, приносящие такие деньги, охраняются очень неплохо.

Он ненадолго задумался.

— Знаете, мистер Саура, что меня беспокоит больше всего?

— Откуда, Том, мне это знать? Я не телепат.

Он усмехнулся.

— А я уже начал сомневаться. Больше всего меня настораживает несоответствие между вашим юным возрастом и произносимыми суждениями. Так не думают в двадцать пять, ведь вряд ли вам больше?

— Двадцать три, — уточнил я. — Но это ничего не меняет. Вы принимаете мое предложение?

— Сколько времени я могу подумать?

— Думаю, ваш Сэмми уже постирал всю рубаху. Сейчас она высохнет и вскоре он появится. Решайтесь.

— Еще один вопрос. Вы работаете на правительство?

— Скорее, на людей из правительства, — уточнил я.

Не обязательно ему пока знать, что правительство это советское, а люди – бывшие его члены. Да и потом это знание будет явно лишним. Но вот обзавестись прикрытием в американском правительстве – совершенно необходимо. Надеюсь, Фрэнк оправдает мое доверие.

— Значит, все-таки инсайд. — Сделал Том напрашивающийся вывод.

— Соглашайтесь, Том, такими предложениями не разбрасываются. Вы же хотите утереть нос Роберту Претчеру, Баффету или выскочке Соросу? У вас будет такая возможность.

— Знаете, мистер Саура, собираясь на эту встречу, я меньше всего рассчитывал поменять работу. Но, если все, что вы мне рассказали – правда, то… Я согласен.

Я дал ему две недели на то, чтобы закрыть все дела по моим “мертвякам”. Потом он должен был взять недельный рождественский отпуск и приехать в Луисвилл – ознакомиться с принимаемыми делами. Если его все устроит, то у нашего фонда появится официальный глава.

Я знал, что все будет хорошо.

Отказавшись от предложения Джейсона заглянуть к нему в офис перед дорогой, я передал привет мисс О’Лири и в тот же вечер отправился назад, только в этот раз маршрут пролегал через штат Иллинойс: Чикаго-Кэнкэки-Шампейн-Парис-Вашингтон (тот, что в Иллинойсе) — Луисвилл.

Глава 3

— Мы не успеваем! — Сказал я. — Мы ни хрена не успеваем! Мы взяли на себя слишком много.

— А по-моему, дела идут успешно, — возразил Захар. — Посмотри, мы здесь всего три года, а уже у нас есть банки-фонды-агентства. Мистер Твистер, бывший министер, Мистер Твистер миллионер! Владелец заводов, газет, пароходов…

— Мы здесь уже три года, и чем ближе становится день, когда нужно будет тратить деньги, тем отчетливее я понимаю, что просто не знаю – куда их тратить! И как?!

Захар вернулся через неделю после моей поездки в Чикаго. Он выполнил свою часть задачи, и теперь сберегательный банк в Вероне и народный в Бари принадлежали нашему фонду. Еще он приценился к немецким и швейцарским банкам, но все это была проза жизни, ставшая уже почти рутиной, потому что настоящий восторг вызвал у Захара полет на “Конкорде” “Эйр Франс”. Он немного попенял на тесноту в салоне и запредельную дороговизну – стоимость билета практически в три раза выше, чем за обычный перелет. Но все остальное приводило его в какой-то священный трепет: темно-синее небо за непривычно маленьким иллюминатором, бегущие цифры скорости, выведенные на табло в пассажирский салон, высота полета в шестнадцать-восемнадцать километров. Но больше всего восторгов было связано с тем, что переход на сверхзвук никак не чувствовался! И хоть и говорил я Майцеву, что если движение равноускоренное, то почувствовать скорость не получится и взывал к его инженерному самосознанию – все было бесполезно. Ему казалось, что в салоне должно было “хлопнуть”, за окном непременно должен был случиться фейерверк, а все пассажиры надуться как воздушные шарики. Но и тем, что ничего подобного не произошло, он тоже восторгался. Единственное, что омрачило его полет – на борту не было ни одной стюардессы! Только мужики, а Захар очень трепетно относился к тому, кто наливает ему виски, приносит подушку и одеяло или стрижет голову: в первом случае это должен был быть мужчина, в последних двух – женщина. Иначе возникал дискомфорт.

— Как это не знаешь? — Майцев даже отставил в сторону коробку с пончиками. — Мы же изначально планировали тратить доходы на создание там, — он кивнул головой в сторону, — всяких конструкторских бюро, институтов. Вроде Кремниевой долины? Вот, кстати, пока летел с одним чудаком из Массачусетского технологического института, узнал много нового о своей стране. Он, оказывается, завидует тому, что у нас есть научно-исследовательские институты. Они специально создают такие технопарки, вкладывают огромные деньги, ищут спонсоров, а у нас они по умолчанию в каждом крупном городе уже есть! Только, как обычно, используются через жопу. Бери и внедряй! А ты говоришь – “не знаю”! Что изменилось-то?

— Захар, неужели непонятно?! — Меня раздражало, когда приходилось объяснять очевидное неглупому человеку. — Что ты знаешь о химии? О медицине? О промышленном дизайне? О микроэлектронике? О ядерной физике, о генной инженерии, о космонавтике? Как мы сможем оценить, что одно исследование – полезно, нужно и перспективно, а второе – бестолково, затратно и служит для отмывания денег?!

Я на самом деле не понимал многих вещей.

— Представь себе, накопили мы море денег, вся экономика Штатов, а значит, и большей части мира работает на нас с тобой, а мы эти деньги зафигачиваем в наши, российские НИИ? И при этом ни черта не понимаем в предмете? Чтобы ты сделал, будучи директором такого заведения?

Захар прошелся по офису, почесал затылок и весело ответил:

— Я бы придумал тысячу всяких дурацких, псевдонаучных тем с миллионом обещаний! Под каждую получил бы соответствующий грант и через пару лет вышел бы на пенсию миллионером и всемирной знаменитостью.

— Вот ровно так и будет, — посулил я. — Не только здесь люди научились втирать очки. На Родине водятся умельцы ничуть не хуже. А то и лучше. Вспомни дело узбекских хлопкоробов! Они же едва не двадцать процентов своей экономики на бумаге рисовали. И получали за это вполне реальные доходы. Здесь будет то же самое. Как только им станет понятно, что инвесторы ни ухом, ни рылом в теме – будет ровно то, что ты описал. И наши с тобой потуги канут в небытие.

— Однако, я как-то об этом не успел подумать, — стушевался Захар. — Мне казалось – будут деньги, и ты сможешь их направить туда, где будет выгоднее всего?

Я даже беззвучно рассмеялся.

— Захар, посмотри назад. Представь, что ты в шестьдесят первом. Расскажи тамошнему химику, что такое фуллерен! И попроси воспроизвести. Насколько понятным будет твое объяснение, чтобы он серьезно задумался о вопросе?

— А что это такое – фуллерен?

— Не знаю, — просто ответил я. — Используется в аккумуляторах, лекарствах. Но что это – бей меня лопатой, я сказать не смогу! Понял мысль?

— Не, ну давай, тогда, думать о том, в чем мы что-то понимаем?

Мне стало смешно. Потому что я-то точно знал, что единственное, в чем Майцев что-то понимает – это насущная задача: “как снять телочку”. А все остальное, в чем он мнил себя специалистом – на самом деле безнадежно устарело еще в тот момент, когда он начинал писать по этой теме курсовую работу. Я был таким же.

— В том-то и дело, что ничего. Мы с тобой дилетанты широкого профиля. Имеем представление о многом и не имеем знаний ни о чем. Просто потому что не успели. Потому что щенки. И теперь два щенка начнут раскидываться деньгами! Надолго нас с тобой хватит?

Захар поднялся из кресла и направился к бару, в котором хранились наши алкогольные запасы.

— Без поллитры не разобраться, — посетовал он мне.

После первых пятидесяти грамм он резонно заметил:

— Вряд ли Лаврений Берия досконально разбирался в цепных ядерных реакциях! Но как-то же у него получалось отделять зерна от плевел?

— Нам нужна прокладка! — удивительно, но такое простое решение раньше не приходило мне в голову. — Нам нужен институт, фонд, не знаю, как это назовут. В общем организация вроде патентного бюро, которая сможет оценить перспективность того или иного предложенного исследования!

Захар невесело усмехнулся:

— А кто будет контролировать контролеров?

— Независимый институт… Понимаешь, Зак, я не сомневаюсь, что смогу обеспечить любые исследования деньгами – это сущая ерунда. В ближайшие годы будет так много возможностей, что здесь нет места опасениям. Но то, как мы станем тратить эти доходы – это важно! Мы можем потратить триллион долларов на разработку фотонного двигателя для космического корабля и через десять лет остаться ни с чем. Потому что потом выяснится, что он принципиально невозможен. Мне это не нужно. Мне нужно, чтобы с моей страной считались, чтобы у моих правнуков была возможность говорить в любом городе мира на русском языке и при этом никто вокруг не морщился! Но всего этого не будет, если мы просто засыплем наших сограждан деньгами. Русские останутся для всего мира “белокожими богатыми чурками”. Мы должны выработать некий условный рефлекс – ты полезен другим, поэтому достоин жить хорошо. Понимаешь?

— Идеалист ты, Серый, — усмехнулся Майцев. — Но твой посыл, я, кажется, понял. Ты думаешь, нам нужен кто-то еще?

— Твой папаша – обязательно. Еще, наверное, стоит переговорить с Изотовым – пусть придумывает, кто будет воплощать его замыслы. Мы вдвоем не всесильны. К Павлову, Кручине и всяким остальным Шелепиным лезть теперь не стоит – они слишком сильно привыкли руководить. Но я готов сожрать собственные тапки, что они еще меньше имеют понятие, чем и как им руководить. Несколько человек, что мы с тобой нашли здесь – Фрэнк, Том Снайл, Маккой – они будут работать, пока будут понимать свою задачу. Теорем вроде “иди не знаю куда, принеси хрен знает что” – они решать не станут. И пока мы будем им платить.

В конечном итоге мы договорились, что в этот раз едем в СССР вместе. Едем как представители фонда, который весьма заинтересован в научных разработках советских институтов.

Еще через неделю приехал Том Снайл, и ему я с легким сердцем поручил руководство фондом. Он был волен набирать персонал, разработать документацию и решить еще тысячу вопросов, которые всегда кажутся поначалу неочевидными, но всегда оказываются обязательными.

После утомительных переговоров о личном вознаграждении Том развернулся с истинной англо-саксонской основательностью: он купил целое здание, разместил в газетах объявления о найме на работу, приобрел оргтехнику. Его помощник – Сэм Фишер, которого он притащил с собой и навязал нам – мотался по стране, как сумасшедший лось: сегодня он был в Бостоне, завтра в Сиэтле, а послезавтра в Далласе покупал билет до Кливленда. Понаблюдав за ними несколько дней, я понял, что мое вмешательство на текущем этапе будет только мешать.

Но внимания потребовал сам Снайл. Как-то раз он пришел ранним утром и спросил:

— А что у нас с аудиторами?

А у нас ничего не было с аудиторами – бухгалтерию клиентов вели несколько, почти полтора десятка, мелких фирм, переписку с ними вели наши девчонки, фонд только что создался…

— Ничего, — пожал я плечами. — Мы же не американская компания. А на Вануату наши декларации никого не интересуют. Плати ежегодную пошлину и будь хоть самым жирным фондом на свете.

— Так дело не пойдет, — возразил Том. — Если мы рассчитываем заниматься серьезным бизнесом, нам нужны будут аудиторы.

— Что ты предлагаешь?

— KPMG, Deloitte, Price Waterhouse, Сoopers и Lybrand, Ernst и Young? — он с безразличным видом перечислил представителей “Большой пятерки”. — Выбирай. Они все профессиональны и безупречны.

Я улыбнулся – это сейчас их имена безупречны, еще не было скандалов с Enron, WorldCom, Satyam Computer Services. Не было еще сказано замечательных слов по поводу Lehman Brothers: “за уровень кредитной задолженности банка отвечает его менеджмент, а не аудитор”.

PW скоро должны были объединиться с СL и стать крупнейшим аудитором, контролирующим четырех из каждых пяти компаний из списка пятисот крупнейших в мире. Кто контролировал эту частную непубличную английскую контору? Кто держал руку на пульсе крупнейшего бизнеса и знал все схемы, методы и приемы – законные и не очень? Не хотелось мне связываться с этим монстром – если они получат команду “фас”, всем моим хитростям быстро настанет карачун. А в том, что при необходимости они легко организуют нужную нашим врагам утечку информации – я не сомневался ни секунды.

Примерно такого же мнения я был и об Эрнсте с Янгом – тоже мутная контора с неясным происхождением и тоже английская. Нет, с ребятами из Сити мне связываться вообще не резон пока, тем более, доверять им часть своего бизнеса – пусть и самую официальную.

Оставались швейцарцы KPMG и “родные” Делойт из Нью-Йорка. Последние, кстати, вроде бы не участвовали во всех этих аферах с Энроном и ему подобными.

— Давай сделаем вот как, — предложил я: – Остановимся на Делойт. Заключи с ними договор и создавай агентство, которое войдет в их партнерство. В нем должны сидеть наши люди и заниматься только нашими делами. И наверх от них должна идти только та информация, которую мы с тобой одобрим.

— К чему такие сложности? Тысячи крупных компаний работают с ними и у всех все хорошо.

— А я, Том, параноик. Я им не верю. И не хочу делиться ни с кем своими технологиями. Сегодня их знаю я, завтра Делойт, послезавтра использует вся Америка. Увольте. Этого не будет. Да и разве плохо иметь карманного аудитора? Мне нравится идея.

— А я ее не понимаю, — настаивал Снайл. — Объясни!

Я встал из-за стола, подошел к нему сзади, приобнял за плечи:

— Том, дружище, иногда в нашей работе появляются моменты, о которых нельзя говорить даже любимым собакам. А ты хочешь пустить в эту сферу посторонних людей.

— Разве нам есть, что скрывать? У нас же честный бизнес?

Что я должен был ему ответить?

— Честный, Том, и временами прозрачный. Но не стеклянный. Чуть позже я тебе все покажу и расскажу, — пообещал я. — А сейчас займись аудиторами, раз уж нашел в них необходимость. О'кей?

— Сардж, я буду с тобой честен ровно до тех пор, пока ты будешь честен со мной. Если есть в нашей деятельности что-то криминальное, незаконное, лучше скажи сейчас.

— Том, не выкручивай мне руки. Вся наша деятельность абсолютно законна, — соврал я. — Мы платим налоги, не воруем, не торгуем наркотиками и даже оружием. Все чисто. Но я не люблю быть прозрачным. Не их это дело. Работай иди.

— Хорошо, Сардж, я тебе верю, — сказал Снайл таким голосом, что мне стало ясно, что верить-то он верит, но проверять все станет с трехкратным усердием. Ну и хорошо. Если что и нароет – я узнаю об этом первым.

А потом навалились другие заботы.

Горбачев уже уехал в Москву, обнадежив американский народ сокращением ракетных вооружений и испугав советский поднятыми перед Ронни Рейганом руками. Мы с Захаром, обзаведясь верительными грамотами, дипломами и визитками, собрались ехать следом за Генеральным секретарем.

Две недели до и после Нового Года у нас оказывались почти свободными – рынок едва шевелился, все готовились к Рождеству, а провести их в России – среди снега и мороза – уже несколько лет было нашей самой большой мечтой. Правда, сразу после Нового Года ожидалось принятие Канадско-американского соглашения о свободной торговле, с чем некоторые аналитики связывали возможный рост биржевых индексов, но я знал, что ничего подобного не случится – не та страна Канада, чтобы можно было ожидать серьезного влияния на местный рынок.

Только восьмого января ожидалось существенное падение Доу-Джонса – на семь процентов, с чем должен был справиться робот Бойда. Наши девочки должны были получить распечатки его прогнозов и сообщить их Тому и в те виртуальные офисы, что еще работали самостоятельно, а Снайл, ознакомившись с результатами расчетов детища Бойда за прошлые периоды, свято в него уверовал, и можно было не сомневаться в том, что все будет выполнено. Да и мы рассчитывали вернуться к тому времени.

Сам Эндрю к концу года совершенно успокоился. Поначалу практически никто не стал искать в его программе внедренное нами “ноу-хау” – заинтересованным лицам было не до того, все пытались вернуть потери “черного понедельника”, а клиенты Бойда, выполнившие рекомендацию программы, оказались даже в приличном выигрыше, что было поставлено ему в заслугу. И, вопреки его ожиданиям, количество клиентов у него даже прилично выросло. На волне этого успеха он провел очень успешные переговоры по поглощению MicroProse, мы подкинули немного деньжат, и теперь знаменитый в будущем Сид Мейер трудился под началом нашего Эндрю и уже даже показал первые концептуальные наброски Civilization, вызвавшие горячее одобрение Захара.

Захар настоял на том, чтобы перелет в Европу до Лондона совершить на “Конкорде”. Я согласился, но мне такое путешествие не пришлось по душе: слишком быстро. Ни поспать, ни поесть. Из Алма-Аты самолет в Москву дольше летит, чем из Нью-Йорка до Лондона. Не серьезно это как-то и сильно уменьшает размеры планеты.

В Хитроу шел дождь, вымачивая грустные пальмы, а в Шереметьево наш аэрофлотовский “Ил-86” сел практически в сугроб – снега выпало много и по расчищенной бетонке аэродрома мела поземка из мелкой снежной крупы.

Самолет нам с Захаром очень понравился – большой, светлый, с двумя проходами между креслами, он представлял собой разительный контраст с длинной трубой салона “Конкорда”. Нам достались места в среднем ряду и полет прошел практически незаметно – мы не видели ни взлета, ни посадки.

— Цель визита? — таможенница, та же самая, что пропускала меня год назад, почему-то уже не была столь же доброжелательной, какой я её запомнил.

— Секс-туризм, — привычно пошутил Майцев.

По его рассказам с этим секс-туризмом он проходил любую таможню и везде его выдуманная миссия вызывала улыбку и расположение – даже в чопорной Британии, но здесь его не поняли.

— Иван Семеныч, — по-русски окликнула инспектор своего начальника. — Товарищ советник! Здесь американца принесло с секс-туризмом каким-то. Что мне с ним делать?

— Мой друг шутит, мэм, — вмешался я. — Он не хотел сказать ничего плохого. Мы здесь по делам. Бизнес. Инвестиции. Совместное предприятие.

— Не нужно шутить, — мрачно посоветовал подошедший Иван Семенович. — Здесь не цирк. Пропускай их, Клара.

С собой разрешалось провезти товаров-подарков на сумму всего в сто рублей. Всю фото-, видео-, звуковую технику надлежало задекларировать и потом непременно вывезти, либо заплатить пошлину в случае их отсутствия при выезде. Но мы ничего подобного с собой не везли, ведь по легенде все эти годы мы обустраивали монгольскую пустыню, и значит, сувениры должны быть тоже монгольские. Все это мы решили еще в Луисвилле и поэтому собирались заехать в какую-нибудь “Березку” и приобрести там для домашних что-то похожее на монгольское. В аэропорту ничего такого не нашлось.

Мы вышли на стоянку такси: в снежной метели легко узнавались многочисленные “Волги”, но ближе стояли те самые новые “Москвичи”, что так не понравились Захару.

— Прокатимся? — По его глазам было понятно, что он просто горит желанием провести натурные испытания флагмана отечественного автомобилестроения.

Сговорились с немолодым уже водителем, очень прилично лопотавшим на “русском” английском, за двадцать долларов добраться до Изотова – первый визит наметили к нему.

— Как агрегат? — Спросил Захар, разместившийся на переднем пассажирском кресле.

— Вот скажите мне, господа американцы, почему все, что у нас делается – все делается отвратительно? — взбеленился вдруг таксист. — Ведь дня не проходит, чтобы я что-то не менял в этом дырявом ведре! Он начал сыпаться еще на площадке в магазине! А стоит почти как “Волга”! Вот почему ваши “Форды” по двадцать лет не ломаются, а наши еще на конвейере хлам?

— Сардж, разве твой “Форд” ни разу не ломался? — обратился ко мне Захар.

— Шутишь, Зак? — в тон ему ответил я. — Из автосервиса не вылезаю! То отзовут – неисправно крепление ремней безопасности, то тормозная система сбоит, то не заводится. Я бы с удовольствием поменял свой “торэс” на эту … как это называется, шеф?

- “Москвич”, будь он проклят! — зло отозвался водитель. — Не, ну так-то машина хорошая, салон удобный, чистый. Её бы до ума довести. Движок посильнее, гидроусилитель руля поставить. Знакомый привез из Польши “Трабант” немецкий – вот это убожество. А “Москвич” вполне можно было бы до ума довести. Только стоил бы он как хороший “Мерседес”, но “Мерседесом” при этом еще бы не стал. Так что имеем то, что имеем. Не “Трабант” и то хорошо.

— Всегда приходится выбирать между желаемым и возможным, — философски заметил Захар. — Но любое дело состоит из множества маленьких шагов. И если их не делать, то ничего и не сделается. А вы где так научились разговаривать на английском?

— Я кандидат технических наук, бывший начальник лаборатории. СоюзДорНИИ, — с немалой гордостью пояснил таксист. — В аспирантуре язык учил. Технический, в основном. Переводы там, статьи в ваших журналах.

— Почему русский ученый возит людей на такси?

— Это… Михаил Сергеевич нам хозрасчет и самоокупаемость внедряет повсеместно. А мы выкручиваемся, чтобы ноги не протянуть.

— Что такое хозрасчет и самоокупаемость? — переспросил Захар.

— Это социализм с человеческим лицом, — непонятно ответил водитель. И добавил по-русски: – Будто раньше он был с рыбьим?!

— Не понял я, — повернулся ко мне Майцев.

— Семья у меня большая, приходится подрабатывать, — придумал оправдание таксист. — Жене нужно шубу из соболя и кольцо с бриллиантом, сыну новую машину. Дочь замуж собралась, тоже нужно подарки купить. Понимаете, товарищи буржуины?

— Да-да, — покивал головой Захар. — Сколько русский таксист должен ездить в Шереметьево и обратно, чтобы купить кольцо с бриллиантом в один карат?

— Да вот к вечеру уже и наберу нужную сумму, — усмехнулся водитель.

— В России очень дешево стоят бриллианты, Сардж, — сделал моментальный вывод Захар, играя роль недалекого прощелыги. — Если простой водитель за один день может приобрести жене кольцо с камнем. Давай-ка делать здесь алмазный бизнес?

— Не-не-не, — услышав его, отказался от своих слов водитель. — Вы неверно меня поняли. Я целую неделю копил!

Понятно было, что хочется ему выглядеть достойно в наших глазах, а может быть, боялся проверки, но врал он достаточно неуклюже. Всем доволен, все нравится – со слышимым зубовным скрежетом почему-то. Три-четыре года назад люди были куда более искренни. Или мне так казалось?

Спустя час мы стояли перед дверью в квартиру Изотова.

Звонок отозвался знакомой трелью, но дверь в этот раз открыл сам Валентин Аркадьевич.

— Сережа? Захар? Что случилось?

— Добрый день, — мы поздоровались синхронно, словно давно репетировали приветствие.

— Ничего не случилось, приехали погостить, посмотреть, — успокоил пенсионера Захар.

— Проходите, хлопцы, — Изотов настороженно посторонился. — Чай будете пить?

— С великим удовольствием, — опять вместе ответили мы.

— Ладно, тогда идемте на кухню, а то Юлька-то моя к родителям на Новый год уехала, так что я здесь один хозяйничаю, сервировать вам стол некому.

Часа через два, когда мы поведали Изотову о своих достижениях, наслушались текущих новостей и буквально под горлышко наполнились чаем, я, наконец, не выдержал:

— Валентин Аркадьевич, мы ведь не просто так приехали.

— Да понял я, — ответил Изотов. — И в чем же дело?

— Помните наш разговор о том, какую экономику следовало бы развивать в России? В общем, у нас возникло несколько вопросов, которые не нашли очевидных решений.

— Нет мне покоя ни в старости, ни по смерти не будет, — посетовал Изотов. — Так что там у вас?

Я посмотрел на Захара – он всегда лучше умел формулировать и понятнее объяснять.

— Самое сложное, пожалуй, это определить перспективность тех или иных разработок наших ученых. Если две лаборатории в институте работают над разными темами – какая из них более достойна нашего участия, если ни я, ни Серый в их темах вообще ничего не понимаем? Кого поддержать, а кого перенаправить на другое? Где взять технологическую базу для опытного производства? Конечно, Серый может что-то подсказать о тех направлениях, о которых что-то слышал…

— Стой-стой-стой, — замахал руками Изотов. — Насколько я понял, вы не желаете выделять деньги на тупиковые исследования? Вам хочется, чтобы капиталы тратились с максимальной эффективностью? Чтобы вложенный доллар возвращался пятью?

— Ну, в общем, да, — согласился Захар. — Первая трудность, наверное, в этом. Вот представьте: в стране десяток институтов, исследующих антибиотики. Где-то темы пересекаются, где-то взаимоисключаются, какие-то нужные вообще не поднимаются, а другие устарели еще позавчера, но до сих пор по ним ведутся исследования. Как быть?

Изотов задумался. Слышно было, как он изредка прихлебывает чай и где-то у соседей надрывается телевизор. Мы с Захаром молчали, ожидая совета.

— Думаю так, — минут через десять вдруг сказал Валентин Аркадьевич. — Человеческая деятельность очень обширна и многогранна. Знать всё невозможно. Давайте представим, что у нас появился инструмент определения будущей коммерческой эффективности. И из каких-то десяти научных тем, что предлагается профинансировать, мы видим безусловную привлекательность одной, более-менее практическую ценность еще трех и непонятное будущее у оставшихся шести. Кому нужно дать деньги?

— Тем, кто сможет их воплотить в реальные проекты, — отозвался я.

— Да? А вот я думаю – наоборот. Если на свободном рынке появляется некое знание, которое легко конвертировать в постоянный доход – будьте уверены, инвесторы найдутся. Но вот остальные проекты, оставшиеся шесть, нуждаются в поддержке, потому что: во-первых, кроме вас ее никто не окажет. Во вторых: в процессе одного исследования подчас находится нечто постороннее, невидимое поначалу. Историю пенициллина, я думаю, нет нужды пересказывать? В-третьих: наука – это не только открытия, но и разработка методологии.

Он поднялся со стула, подошел к книжной полке и взял с нее журнал “Наука и жизнь”. Раскрыв его в середине, показал нам какую-то серую фотографию со статьей:

— Вот пишут про сверхпроводимость. Первые сверхпроводники работали при температуре около абсолютного нуля. Теперь уже подобрали материалы, позволяющие добиться эффекта всего лишь при температуре в минус двести градусов. Теории, объясняющей такое поведение материалов, пока нет. Но мне кажется, что это только по причине небольшого количества накопленной статистики. Будет больше материалов – будет легче найти общие черты и объяснить явление, чтобы, в конце концов, создать сверхпроводник, работающий при комнатной температуре. Представляете эффект от такого изобретения?

Захар наклонил голову, а я промолчал.

— Но неужели вы думаете, что все лаборатории, получившие сверхпроводимость при температуре в минус двести пятьдесят или в двести тридцать градусов, работали зря? Нет, хлопцы. Конечно, нет. Без них не появилось бы теории и конечного успешного исследования. Согласны?

— Ну, наверное, так, — протянул Захар. А я кивнул, соглашаясь с доводами Изотова.

— Таким образом, в деле эффективного размещения капиталов ваша задача состоит лишь в прекращении явно дурацких, псевдонаучных или идеологически-зависимых исследований. С их распознаванием справится практически любой профильный аспирант. Создадите фонд, который будет финансировать всех подряд, отказывая явным шарлатанам от науки – пусть ими занимается государство, если захочет. В то же время ваш фонд будет рекламировать те проекты, что сулят выгоду уже в ближайшее время, привлекать для них сторонних соинвесторов, поднимать престиж русских ученых, инженеров, врачей. Отправлять их на учебу, стажировку в те мировые центры науки, где они смогут повысить свою квалификацию и понять дальнейшее направление своей работы. Привлекать в наши центры зарубежных специалистов. Но работать потом и те и другие должны здесь. Слово “русский” должно стать синонимом слов “образованный”, “успешный”. Так же и с нашими НИИ – фирме Intel должно стать интереснее заказать исследование русским институтам, чем самим тратить невообразимые деньги на неочевидные проекты. Конечно, следует понимать, что нынешняя наука без соответствующей технологической базы – просто оксюморон. Невозможно исследовать сверхпроводимость, если не умеешь сжижать гелий. Каждый институт, каждое конструкторское бюро должно обладать своей производственной базой. Здесь она будет или в Сингапуре – нужно смотреть. Не вижу ничего плохого, если, скажем, сплавы для нового самолета Антонова или Ильюшина будут производиться в Малайзии, планер собираться на Филлипинах, лопатки для турбин – на Украине, моторы и авионика в России, а салон – во Вьетнаме. В результате править бал будет тот, у кого будет весь объем знаний – бюро Антонова или Ильюшина. Не какой-нибудь Вьет Нгыок из Ханоя. У наших авиаторов заводы и сейчас разбросаны по всей стране. Лететь из Москвы, где стоит чертежная доска, в Комсомольск-на-Амуре или в Хошимин, где собирают фюзеляж – одинаково затратно. Поэтому разницы нет. Но если в Хошимине сборка обойдется вполовину дешевле, то прибыль будет вдвое выше. Ну и как премия за успешную работу – нагружать самых достойных из отличившихся задачами, что “вспомнятся” Сергею, тех, кто сможет их быстро и качественно реализовать…

— Это нереально, — Захар успел вставить в его речь два слова.

— Это нереально для тех, кто не хочет делать. — Жестко ответил Изотов. — Этого не сделать за пять лет. Даже за двадцать не сделать. Может быть, за пятьдесят управитесь. Но если начать движение в нужном направлении – это уже будет большое дело. Впереди у вас, хлопцы, по крайней мере, еще двадцать пять лет безбедного существования. Ставьте перед собой большую задачу. И когда вы ее выполните – тогда и фундамент под обществом будет тверже и эффект продлится дольше. Размещайте заводы там, где они стоят дешево, но все управление должно вестись отсюда. И начинайте уже сейчас. Многие институты, оставшись без государственного финансирования, нынче пытаются что-то заработать, но не у всех есть возможность донести до возможных инвесторов свои идеи. Идите навстречу людям. Сделайте совместное предприятие – Горбачев будет счастлив, если увидит перед носом хотя бы один миллиард. Не стесняйтесь, они сейчас любому американцу с деньгами будут рады до самозабвения.

Вот с Изотовым всегда так: наговорит, наговорит, а мы потом разгребай. Но, как обычно, в его размышлениях было рациональное зерно, которого мы с Захаром прежде не видели. И только ради него следовало совершить эту поездку.

— И вот еще что я вам скажу, — продолжал Валентин Аркадьевич, — Очень важный аспект высокотехнологичного производства – безопасность. Чтобы никто не мог повторить того, что вы сделали. Есть такое понятие – монопсония. Слышали?

Захар кивнул – он не зря посещал два года курсы МВА, а я пожал плечами.

— Это противоположность монополии. Когда покупатель на рынке всего один. Станьте таким покупателем для высокотехнологичных производств, производящих для вас комплектующие, размещенных за пределами страны, и можете быть спокойны за безопасность своих разработок. Если турбина состоит из сотни деталей, то нет беды, когда восемьдесят процентов производства ее элементов размещается в десяти разных странах – никто из них не сможет собрать вашу турбину. И никому кроме вас их продукция неинтересна. Они будут привязаны к вам сильнее, чем вы можете себе вообразить.

— Заодно и платить им можно будет столько, сколько хочется, а не сколько просят?

— Ну да, примерно так. Есть, правда, одна существенная деталь во всей этой конструкции. Экономика в нашем мире достаточно стабильна. Что это значит для нас? А это значит, что любое массовое производство нужно будет втиснуть в рыночные условия. Понятно?

— Не очень, — здесь стушевался даже мой ученый Захар.

— Ну вот смотрите: в мире есть два десятка автопроизводителей, работающие на весь мир – американцы, японцы, немцы, остальные европейцы, все представляют на свободном рынке по три-четыре компании, остальное – мелочевка, вроде нашего ВАЗа. Эти двадцать компаний полностью охватывают все сегменты рынка. Они им просто владеют. И рынок не потерпит появления еще даже одного подобного производителя – ему просто негде будет пристроить свою продукцию. Если, конечно, рынок не развивается. Но когда он растет – географически, экономически, то и у новичка появляется шанс. Поэтому для завоевания рынка, нам, наверное, прежде всего, нужно озаботиться его развитием. Когда я работал в Вене, часто приходилось слышать: “в Китае и Индии такой огромный рынок, так много покупателей, они вытащат нашу экономику из той дыры, где мы оказались!” Действительно, вместе Индия и Китай составят, наверное, треть, а то и больше от населения Земли. Добавьте сюда Африку и получите больше половины. Казалось бы – огромный рынок! Но он нищий – у маленькой Европы денег в сотни раз больше! Если его не развивать, давая людям возможность заработать, то и не нужно ждать от него чудес – их не будет. Но поставьте там заводы, на которых будут работать индусы и китайцы, где они смогут получить свои сто долларов в месяц и увидите, как ваш прежде нищий рынок начнет искать способы прикупить продукцию ваших заводов.

Мы говорили еще долго и Валентину Аркадьевичу приходилось объяснять нам такие очевидные вещи, что было трудно понять – как мы сами до такого не додумались?

Постепенно разговор свернул на жизнь внутри Советского Союза:

— Теперь каждый новый день я просыпаюсь в предчувствии чего-то нехорошего. Как год назад в Алма-Ате запахло национализмом, мне стало понятно, что обратной дороги нет, — поделился Изотов. — У меня приятель хороший там уже лет двадцать обитает. Прилетал летом. Если то, что рассказал мне Владимир Павлович – правда, то Союзу и в самом деле недолго осталось жить. Слишком велики внутренние напряжения. Конструкция их не выдержит. И, думаю, у Горбачева на самом деле нет времени. Даже если он не такая скотина, какую ты мне описал, то ничего реформировать он уже не успеет. А старая максима большевиков гласит: не можешь контролировать процесс – возглавь его! Никто же не объяснит ему, что на пожаре нужно спасать самое ценное, а от остального избавляться с радостью. Он будет либо спасать все, либо пусть все сгорит! А потом спляшет гопака на пепелище своей избы: смотрите, как здорово я придумал сжечь этот грязный, вонючий хлев! Герой.

— Вы все еще верите, что этот человек работает на благо Родины? — удивился я.

— Не мог же он быть сорок лет коммунистом, влезть на самый верх иерархической лестницы и в одночасье переродиться?

— История знает немало подобных примеров.

— Да уж, Иуд она наплодила, — согласился Изотов. — У вас деньги-то наличные есть, голодранцы?

Захар достал из портмоне пятьсот долларов. Я порылся в своих карманах и добыл столько же.

— Я про рубли спрашиваю, — уточнил Изотов. — Это не деньги, это валюта.

— А, — первым сообразил Захар и вынул из того же портмоне десяток фиолетовых четвертаков, что обменяли мы в Шереметьево. У меня было три сотенных, полученных там же.

— Пятьсот рублей на две недели? — Валентин Аркадьевич тяжело вздохнул. — Все-таки бестолковые вы оба. Отдохнула на вас мать-природа.

Он подошел к книжной полке, достал какую-то книжку и раскрыв ее, высыпал на стол ворох купюр. Среди денег там появлялись какие-то непохожие на рубли бумажки.

— Что это такое?

— Чеки Внешторгбанка, — ответил Изотов, собирая их в кучку. — Когда получил их для покупок в “Березке”, подумал – зачем сейчас приобретать что-то, если лет через пять товар будет поновее, да поинтереснее? Вот, отложил.

— В следующем году “Березки” по всей стране закроют. Купите лучше новый телевизор сейчас. — Посоветовал я. — Или холодильник – что там в этих магазинах есть? Скоро ничего не будет. Тратьте все. А то выйдет, что вы зря работали, зарабатывая эти фантики.

— Спасибо, — поблагодарил Изотов. — Вот вам тысяча рублей, потом отдадите при случае.

Мы поговорили еще полчаса и стали собираться – поезд не стал бы нас ждать. Валентин Аркадьевич пригласил заходить на обратном пути. Но и без приглашения мы собирались это сделать.

Закупившись “монгольскими” подарками, мы поехали на площадь трех вокзалов.

Дорога через заснеженную страну на поезде – то еще удовольствие: тыдык-тыдык, тыдык-тыдык, за окном белая пелена, в щели иногда ощутимо дует с улицы, проводник – золотозубый узбек, напихивающий в купе по шесть человек. Впрочем, этого и стоило ожидать от поезда “Москва-Ташкент”, на который нас угораздило взять билеты. Мы смогли отстоять свое купе от злобных поползновений хитрозадого хлопкороба – помогли американские документы, но выходить в коридор лишний раз остерегались. Казалось, что весь Узбекистан едет в этом вагоне.

— Интересно, если они все здесь, то кто остался в Ташкенте? — спросил я у покрытой снегом равнины за окном.

Малая родина встретила нас оттепелью – часто капало с крыш, на дорогах машины устроили жуткое месиво из грязи и снега, прямо возле вокзала кто-то поставил двухметрового снеговика, сейчас перекошенного и лишившегося одной из “рук”.

— Ты к маме? — спросил Захар.

Мы не обсудили детальную программу поездки.

— Нет, Захарыч, я пойду навещу свою первую воспитательницу в детском саду! Ну что за вопрос?! Ты же тоже не в кружок авиамоделизма сюда приехал?

— Гы-гы, — ответил Захар и побежал к подходящему автобусу N22. — До вечера, Серый!

А мне от вокзала было и пешком недалеко идти. Только двадцать восьмого декабря 1987 года на тротуарах было очень грязно и скользко. Но я радовался даже этой возможности испачкать ноги.

Конечно, мамы не было дома – зачем ей быть дома в понедельник? Но запасной ключ всегда хранился у бабы Вали – соседки.

После недолгого допроса перед закрытой дверью: “А кто там? А к кому? А Сережи нет уже давно! Ты – Сережа? Не морочь мне голову, иди отсюда!”, она все же решилась выглянуть из квартиры, и я едва успел ее подхватить – впечатлительная бабуся лишилась чувств-с, упала в обморок, сомлела – и все это она сделала сразу. Я всегда говорил матери, что не стоит сильно полагаться на соседку: она из тех людей, для которых даже укус комара – событие вселенского масштаба. А закипевший чайник бабка была готова обсуждать неделю. Со всякими подробностями, которые нормальный человек и не заметит: “вот и когда огонь-то газовый зажегся, я услышала как мусорная машина приехала. Думаю – не Степка ли это? Ан нет, Степка-то на автобусе ездит! Али может, перевели на мусорку? Вот и думаю – Степка или не Степка? Даже Марьванне позвонила – в окно-то выглянуть боязно. Мы со Степкой прошлый раз так полаялись! Что ты! Прибить меня, старую, обещал. И здесь вдруг… как мой чайник закипит!!!!!!!!” Вот этот баб Валино “чайник закипел” я и приклеил к подобным людям – излишне эмоционально переживающим мелочи.

— Ой, и правда – Сережа! — закудахтала баба Валя, когда пришла в себя.

Получить ключ мне стоило больших усилий, и, обуваясь захлопывая за собой входную дверь ее квартиры, я услышал:

— Аллё, Марьвана? Здравствуйте, Марьванна! А у нас-то представляете какое случилось только что? Сережка приехал! Да нет, не Степкин, Степкин сам еще не ездит! Соседки моей Фроловой Таньки Сережка, который в Монголии был четыре года…

Дальше я не дослушал, захлопнул дверь, но был стопроцентно уверен, что о моем приезде очень скоро будет знать весь наш миллионный город.

В доме ничего не изменилось; тот же телевизор, та же кухня, те же диваны. Книги в одном шкафу и обязательный хрусталь – сокровище любой советской хозяйки – в соседнем; все было то же самое. Авиамодельки на моем шифоньере аккуратно протерты от пыли – только в паре мест отклеились и оборвались наклейки. Даже пиджак все еще висел на спинке стула – наверное, так мама хранила память…

Я как будто провалился в прошлое. За плечами было почти четыре года, а здесь время застыло в далеком восемьдесят четвертом – беззаботном, веселом, молодом.

Ностальгия мучила меня около получаса, потом отпустило.

Я позавтракал, немного разорив мамин холодильник. Захар обещал заглянуть вечером и до того времени делать было совершенно нечего. Разве только прогуляться по местам былой “боевой славы”?

Ноги занесли меня сначала в кинотеатр имени Маяковского, где шли три фильма: отечественная “Танцплощадка” с Дворжецким и Яковлевой, судя по названию – редкая муть на псевдосоциальную тему, французские “Папаши” с кудрявым Ришаром и какая-то индийская веселая бодяга вроде “Зиты и Гиты”. Рядом висела афишка с репертуаром видеосалона, расположившимся в подвале кинотеатра. Здесь, напротив, выбор был велик: очередной гонконговский “Железный кулак, убивающий насмерть всех”, вернее даже три “железных кулака”, но с разными названиями. Хмурый Чарльз Бронсон крушил челюсти уличному отрепью в третьей “Жажде смерти”, знойная итальянка наставляла мужу рога в “Скандальной Джильде”. Майкл Дудикофф наказывал негодяев в “Американском ниндзе-2”, Луи Сефер морочил голову харизматичному Рурку в “Сердце ангела”. И на десерт предлагалось насладиться “Садом камней” – самым свежим фильмом от Копполы.

У входа в видеосалон торчали несколько подростков, время от времени изображавших что-то из арсенала китайских боксеров – всех этих Джеки Ченов, Брюсов Ли. Вернее, им казалось, что они это изображают. По-моему, выглядело все коряво и смешно.

Я брел по знакомым с детства тротуарам – мимо того самого Завода технического углерода, мимо магазина, в котором продавали вкусное пиво “Бархатное”… Город был узнаваемым, родным и при этом совершенно чужим. Я остановился под светофором, и, пока горел красный, принялся разглядывать улицу, украсившуюся несколькими новыми вывесками и киосками.

— Сергей? — женский голос с нотками сомнения окликнул меня на перекрестке. — Фролов?

Я оглянулся – на середине пешеходного перехода стояла Нюрка Стрельцова. Похожая на ту, что я помнил и не похожая одновременно. Ее стрижка стала короче и кончики светлого каре выглядывали из-под кокетливой шапочки из меха неведомого зверя, на лице появилась косметика, а на плечах устроилось импортное пальто в крупную зеленую клетку – отечественный Легпром удавился бы, но такой “попугайской” расцветки в продажу не допустил бы никогда. Да и сама прежняя Нюрка предпочла бы что-нибудь попроще.

— Привет, Ань. А я вот… приехал.

Она быстрым шагом вернулась на мою сторону дороги:

— Ты откуда?

Она действительно сильно изменилась – в ней ничего не осталось от той комсомолки-активистки, какую я знал прежде. Только лишь тот же тонкий нос, навечно удивленные чем-то глаза, да круглые щеки.

— Из Монголии. Помогал братскому народу строить горно-обогатительный комбинат. Вернулся вот.

— А я смотрю: ты это или не ты? Пока красный горел – все присматривалась, а ты головой по сторонам вертишь, никак не понять. Только когда близко подошла – поняла, что это ты, Фролов.

— Ты всегда была глазастая, Ань.

— Пошли в кооперативное кафе? “Серебряный рог”, а? Здесь недалеко, полквартала. Посидим, кофе выпьем, расскажешь, где был, что видел?

Я внимательно посмотрел на нее, и кажется, ей на самом деле было это интересно. Времени у меня было навалом и можно было часок-другой потратить на воспоминания.

— Веди меня, я все забыл уже. Четыре года прошло. Не узнаю города.

Она подхватила меня под руку и повела в обещанную кофейню. Оказавшуюся отремонтированной столовкой N6, в которой раньше кормили неплохим борщом. А теперь варили отвратный кофе из пережженных зерен – совсем не в Starbuсks закупался хозяин заведения. Но Нюрка была рада и мерзкому пойлу и стограммовой порции фруктового мороженного.

— Как вы тут живете? — успел я спросить, пока она не обрушила на меня свое любопытство.

— У-у-у! У нас такие здесь дела! Помнишь Леньку из комитета комсомола? Он кооператив открыл: джинсы варит, значки всякие с музыкантами или актерами делает! Капиталистом заделался. А этот, болтун Сашка Дынькин, у вас в группе учился – помнишь?

— Конечно, Ань.

— Дынькин теперь в горкоме комсомола сидит. Замуж меня звал, между прочим.

— А ты что? Все меня ждешь? — я улыбнулся.

— Дурак ты, Фролов, — ответила она уже знакомой фразой. — Даже монголы тебя ничему не научили!

— Отчего же? Я на лошади скачу теперь как Чапаев (и это было почти правдой – Сэмюэль Батт предоставил мне тысячу возможностей научиться сидеть в седле). Могу по засохшим какашкам определить численность овец в отаре (а это откровенная ложь). Еще научился тушканчиков жарить и бить уток стрелой в глаз. Правда, нужно чтобы утка его пошире открыла, а то промахнуться могу.

— Точно – дурак, — настаивала на своем диагнозе Стрельцова, но при этом счастливо улыбалась и облизывала ложку с мороженым.

— Сама ты дура, Анька, — я никак не мог остаться в долгу.

— Ну и пусть, — непонятно ответила Нюрка. — А Хорошавин с вашей кафедры умер. Представляешь, сидел на крыльце летом, курил, встал, выбросил сигарету и умер. Инфаркт. Сорок три года. Жена осталась и две дочери. Старшая тоже у нас училась на три года младше.

Хороший был дядька Хорошавин. Лекции читал живо, увлекательно.

— Колька Ипатьев в Чернобыль поехал по разнарядке с завода, на три месяца – сыпала подробностями местной жизни Стрельцова. — У нас на работе шепчутся, что теперь у него детей не будет совсем. Вот скажи – зачем ему эти деньги?

— Лечиться будет. Остатки в детский дом отдаст.

— Ипатьев-то? Нет, не отдаст, — покачала своей красиво стриженой головкой Анька. — Он же жадный как куркуль.

— Да и бог с ним. Ты сама-то как?

Анька задумалась ненадолго, видимо размышляла о степени откровенности своего рассказа. Ложечка, которой она ковырялась в тарелке, противно скрипела.

— Осенью того года, когда вы с Майцевым уехали в свою Монголию, у меня умерла мама. Несчастный случай на производстве, — она шмыгнула носом. — Она же на цепном заводе работала. Там какой-то трос лопнул и ее этим тросом прямо по голове. И каска не помогла. Я осталась одна. Спасибо комитет помог. Закончила институт, по распределению попала в НИИ систем управления. Только приработалась, как объявили хозрасчет. Теперь вот нашу лабораторию сокращать, видимо, будут. Как-то застыло пока все – ничего не понять.

— Соболезную, я не знал, — я накрыл ее ладонь своею.

— Я уже привыкла, — ответила Нюрка. — Потом Дынькин решил взять надо мной шефство. Обещал звездами засыпать, — она улыбнулась. — Только врал все. Как на горизонте появилась дочка второго секретаря горкома – всю его романтику как ветром сдуло.

Так вот в чем был секрет карьерного роста Сашки Дынькина! А я-то грешным делом думал, что это он такой полезный для комсомольского дела оказался. Дочка секретаря горкома партии – вот и вся полезность!

— А вы с Захаркой что все это время делали? — перешла в наступление Стрельцова.

— Работали, Ань, работали как проклятые папы Карлы. Карьер видела когда-нибудь? Самосвалы, шагающие экскаваторы?

— Только на картинках в Гипрошахте.

— А мы его копали. Вот этими руками, — я показал ей свои отнюдь не землекопские ладони без единой мозоли.

— Правда? — Было видно, что поверить мне она не может. Не был я похож на горнопроходчика.

— Нет, неправда, Ань. На самом деле мы занимались разведывательной деятельностью…

— Не хочешь говорить?

— Не хочу. Потом как-нибудь.

Она замолчала, отвернувшись к окну, за которым неожиданно пошел снег. А я посмотрел на нее внимательнее, скользнув в будущее. И то, что я там увидел, меня удивило.

— Мне сейчас пора, Ань, — сказал я. — Давай завтра встретимся? В кино сходим?

— Давай! — мгновенно отозвалась Стрельцова. — А где?

— Я зайду за тобой часов в пять.

— Ты же не знаешь, где я живу?

— Знаю, Ань, знаю.

Я положил на столик червонец, что раза в два превышало стоимость счета.

— Пока.

— Пока, — отозвалась Нюрка и голос ее был весел.

Пока я бродил по городу, да трепался со Стрельцовой, уже подкрался вечер – пришла пора возвращаться домой и встречать маму.

Но я зря недооценил таланты бабки Вали – мама уже три часа была дома, пытаясь выглянуть во все окна одновременно. Соседка позвонила ей сразу после Марьванны, и, отпросившись на работе, мама понеслась домой.

Мы долго стояли в прихожей, просто обнявшись, не говоря друг другу ни слова, да и к чему слова, если их все равно будет недостаточно?

Потом был чай, домашнее печенье, что она успела напечь, пока я болтал со Стрельцовой, подарки – красивый свитер из альпаки (я сказал, что это монгольская овца) пришелся впору, а маленький кухонный телевизор Sharp вызвал целую бурю восторгов.

У нее все было по старому: работа, партийные собрания, где теперь они искали гласность и правду, дом. А о себе я почти ничего и не рассказал. Отсутствие фотографий объяснил режимностью объекта, а о работе сказал, что наша партия по достоинству оценила мои таланты и теперь я занят в большой государственной программе. Маме этих неуклюжих объяснений было достаточно, чтобы больше вопросов на подобные темы не возникало.

Поздним вечером “на минутку” заскочил шумный Захар, слопал остатки печенья и сообщил, что его отец ждет нас завтра в своей клинике.

— Как вы оба изменились, — сказала мама, когда он ушел. — Выросли. Когда я вас видела в прошлый раз, вы оба были мальчишками.

Она была не первой, сделавшей такое наблюдение.

Мы еще недолго поговорили, обсудили мой “монгольский” загар “брынзового” цвета – я так и не успел выбраться на солнце из офиса. Выяснилось, что присылал я ежемесячно четыреста-пятьсот рублей, которые она откладывала на сберкнижку и “скопила уже на три машины”, только машин в магазинах нету. Я посоветовал купить кооперативные однокомнатные квартиры, штуки три-четыре – сдавать их приезжающим в город студентам. Мама вооружилась счетами и древним “Феликсом” и принялась рассчитывать экономику своего будущего “бизнеса” – теперь в стране становилось модным “работать на себя”. А я пошел спать в свою старую кровать, от которой долго не мог отвыкнуть, а теперь уже не смогу привыкнуть.

Сергей Михайлович Майцев принял нас всё в том же кабинете, где мы уже были осенью восемьдесят третьего. Помещение блистало свежестью – совсем недавно был сделан ремонт, а стол и кресло остались теми же самыми.

— Ну, здравствуй, тезка! — Сергей Михайлович здорово раздобрел за прошедшее время. Но мало того, он обзавелся шкиперской бородкой и трубкой. И если бородка ему шла, то трубка отвратно воняла и освежитель воздуха, стоявший на столе, видимо, со своими функциями не справлялся.

Проследив за моим взглядом, Майцев-старший усмехнулся:

— Не обращай, это я курить бросаю. Ношу с собой как постоянное напоминание о том, какой мерзкой гадостью дышал двадцать лет. Стоит дома забыть – и тянет сигаретку высмолить, а пока она со мной – и желания нет. Что-то вроде овеществленной памяти.

Я слышал про разные способы отвыкания от этой привычки – от лузганья семечек до вымачивания сигарет в молоке и знал, что ни один из них не сработает, если курильщик сам не решил расстаться с сигаретой.

— У меня не так много времени, рассказывайте, что вы там надумали? — С места в карьер погнал разговор Сергей Михайлович.

Захар еще дома успел рассказать ему в основных чертах обо всем, чем мы занимались эти годы, и Майцев-старший, видимо, собирался обсудить какие-то проблемы, не видимые нами, но нам требовалось не обсуждение. Нам нужен был не совет, а он сам.

— Ну, понимаешь, пап, — начал Захар. — Мы ничего не успеваем делать. Я даже на курсы по тайм-менеджменту записывался – толку нет. Потому что элементарно не хватает рук, ног и голов.

— В Америке люди, что ли кончились?

— Нет, людей там полно. Просто только мы двое знаем о даре Серого. И если еще кого-то посвящать, то можно здорово промахнуться и облажаться – потом замаемся расхлебывать. А ты все знаешь, представительный, умный. Мы бы Изотова тоже взяли, но он старенький совсем.

— Вот как? — Сергей Михайлович поднялся со своего места и прошелся по кабинету. — И что же я стану там делать? Я ни в финансах, ни в политике ничего не понимаю. Если только за вашим душевным здоровьем следить? Но там квалифицированных психиатров не меньше, больше, скорее.

— В экономике у нас Захар разбирается получше иного министра, — вступил и я в разговор. — А вы нам нужны как представитель, как переговорщик. Вас же хрен проведешь? Вы же любую ложь на счет “раз-два” вычислите? Самое нужное для нас на нынешнем этапе качество. Просто кому-то придется встречаться со многими официальными лицами, до которых мы ни возрастом, ни фактурой пока еще не доросли. А между тем часто необходим именно такой человек – знающий обо мне, о будущем и в то же время достаточно самостоятельный. Станет ли разговаривать товарищ Лигачев с Захаром? Или со мной? Даже если нас представить миллиардерами? Вряд ли. Скорее, станет Егор Кузьмич искать того, кто стоит за спиной юнца, а никого не обнаружив, решит, что это его английская или израильская разведка на крепость пробует и потом можно пытаться до морковкина заговенья вытягивать его на серьезный разговор – толку не будет. Нужно было, наверное, вас еще тогда вытаскивать вместе с нами, но… всего не предусмотришь, даже с моим даром. Опыта и умения он не дает. Только знание о будущих событиях.

Майцев-старший повертел в руках свою трубку:

— М-да… Неожиданно. Вы предлагаете мне все бросить и ехать в неизвестность?

— Па-а-п, не городи ерунды. Что бросить? Психов твоих? Они тебе благодарность никогда не выскажут. Ты здесь будешь сидеть или Иван Иваныч Иванов – им без разницы. Кабинет вот этот? Машеньку? Пенсию в сто рублей? Квартиру двухкомнатную площадью в пятьдесят квадратных метров? Что бросить?! Мы тебе весь мир предлагаем, жизнь, а не ее имитацию. Так что тебе бросить? Нечего. Бросать нечего – только приобретать. И нам ты поможешь здорово и сам чего-то добьешься. Не вечно же тебе здесь сидеть? Подумай: через пару лет, когда здесь начнется сущий бардак, кому ты будешь нужен вместе со своей… — Я пнул друга в ногу под столом, и Захар оборвал свой монолог, поняв, что начал говорить что-то не совсем соответствующее моменту. Еще чуть-чуть и Майцев-старший начал бы орать, что он не продается, что давал клятву Гиппократа, что он советский врач.

На самом деле нужно быть сущим идиотом, чтобы вот так заявить человеку, что он тридцать лет занимался черт те чем. И я понял еще отчетливее, что теперь, когда пришло время непосредственной работы с людьми, которые действительно что-то решают, мы с Захаром можем завалить весь план – просто потому что однажды скажем фразу не вовремя и не тому человеку.

— … в общем, папа, подумай – быть полезным для пяти десятков психопатов или для всех остальных сограждан, которые вскоре хлебнут лиха полной ложкой. Потом будешь локти кусать, но исправить ничего будет нельзя. И мы шишек набьем и сделаем хорошо, если половину из того, что сделать могли бы, и ты так и останешься провинциальным врачом. И даже те несколько публикаций в “Здоровье”, которыми ты так гордился, просто забудутся. Через пять лет уже никто о них не вспомнит. Думай. — Закончил свою сложную мысль мой друг.

Сергей Михайлович уселся в свое крутящееся кресло, погромыхал ящиками в столе и достал-таки откуда-то пачку “Космоса”. Шмыгнул носом, скрутил кончик сигареты – чтобы не высыпался пересохший табак и прикурил от стоящего на широком подоконнике калорифера с раскаленной спиралью.

— Когда в первый раз вы сюда заявились, у меня появилось предчувствие, что в тот день моя жизнь подошла к какому-то рубежу. — Он выпустил под потолок струю дыма. — Наверное, не стоило бросать, если я с такой радостью и легкостью вернулся к курению?

Мы молча смотрели на него, ожидая решения.

— Когда я вам буду нужен?

— Вчера, — мы ответили хором.

— Если бы я дал вам ответ прямо сейчас, я бы признал, что все мои жизненные достижения – только мираж. Но, даже если это так, он мне дорог, мой мираж. Я не могу с ним проститься, не оплакав его, — он пустил к потолку еще одну дымную дорожку.

— Сколько времени вам нужно на “похороны”?

Сергей Михайлович достал еще одну сигарету, прикурил ее от тлевшего “бычка”:

— Вы выкручиваете мне руки, молодые люди.

— Папа, если бы это помогло, я бы с удовольствием выкрутил тебе еще что-нибудь, — доверительно сообщил Захар. — Не кокетничай.

— А как мама?

— Уговоришь ее, — без тени сомнения заявил Майцев-младший. — Тебе всегда это удавалось. К тому же это не навсегда. Года через три-пять, ты сможешь вернуться сюда. В смысле – в Россию. В Москву или Ленинград. Если хочешь, мы можем купить ей квартиру в Москве уже сейчас, а ты будешь часто бывать в столице. В общем, можно придумать любые варианты.

Сергей Михайлович поднял трубку телефона и сказал в нее:

— Машенька, нам три кофе. И коньяк дагестанский, что-то нервы расшалились. — Он повернулся к нам. — Значит, вам хочется, чтобы я стал представителем ваших миллиардов в России? Почему не ваши московские стариканы? У них ведь уровень влияния и доступа куда выше?

— Новое мышление, перестройка, гласность, — объяснил я. — Они в глазах реформаторов – пережиток прошлого, с которым и здороваться-то противно, потому что выкормыши Сталина. Да и не вечные они. Им уже сейчас по семьдесят и маразм уже совсем близок. По крайней мере, у некоторых. Мы всяко думали, лучше вашей кандидатуры и нет никого.

Еще полчаса мы проговаривали всякие технические подробности и, в конце концов, Сергей Михайлович дал свое принципиальное согласие.

— Видите, какой из меня неважный переговорщик, если я так просто согласился со всеми вашими предложениями? — Пошутил Майцев-старший.

— Так ведь и предложение было не из тех, от которых можно отказываться? — рассмеялся Захар.

— Это – да… Но вот было бы мне лет на пять побольше и никакая сила не сдвинула бы меня из этого кресла. И еще – я не знаю английского языка. Немецкий бытовой или медицинский, немного польский – от деда досталось, и все.

— Пусть это будет последнее горе, которое случится у тебя в этой жизни, — отмахнулся Захар. — Месяца за три тебя натаскают. А память у тебя профессиональная, медицинская. Даже не думай о такой ерунде.

— В самом начале восемьдесят восьмого, примерно через недельку, будет принято какое-то ваше медицинское правило о новостях в лечении психиатрических больных. Про борьбу с “карательной психиатрией”. Очень у многих врачей вашего профиля возникнут серьезные проблемы, — подлил я масла в огонь. — Работать нормально долго не дадут – задолбят проверками и перепроверками. А кое-кого и выпрут на улицу. Так что, не жалейте о принятом решении, с нами будет веселее.

На этом мы и расстались с Захаровым отцом, пообещав ему скорый запрос на выезд в один из американских университетов на стажировку. А там и до грин-карты по ходатайству этого же работодателя рукой подать.

Бредя с Захаром по грязным улицам родного города, я вдруг понял, что мне совершенно не достает того ритма, в котором мы жили последние годы: каждый день и час расписан, времени всегда не хватает, и мы везде опаздываем – такой и только такой виделась мне нынешняя жизнь. И теперь, когда никуда не нужно торопиться, я почувствовал себя как рыба на берегу – беспомощным. Я не знал чем себя занять. Я сказал об этом Майцеву и он со мной согласился: трудно после той круговерти, что осталась на другом континенте, оказаться словно в какой-то тягучей патоке, где ты практически никому не нужен и от тебя именно в эту минуту ничего не зависит.

Мы зашли в облезлую столовку, где у самого порога вальяжно развалились два кота – рыжий и черно-белый, наглые, раскормленные, и на удивление чистые. Эти мохнатые рожи даже не соизволили открыть глаз, когда мы по очереди перешагнули через них. Весь их вид говорил: жизнь удалась!

Захар кивнул на парочку и сказал:

— Вот так нужно – просто жить и не сношать себе мозг.

— Какой бы дурак еще кормил за это? — спросил я, не ожидая, впрочем, ответа.

Захар пожал плечами и носком ботинка подвинул рыжего на полметра в сторону. Котяра разлепил глаза, недовольно глянул на раздражитель, протяжно зевнул, перевернулся на другой бок и снова попытался заснуть.

— Вот так и в наших институтах большинство работает, — прокомментировал Захар поведение безразличного кота. — “Где бы ни работать, лишь бы не работать”, как говорил завхоз Бубенцов. А нам их пинать и шевелить придется. А они будут сопротивляться, потому что думают, что то, что они делают – это и есть работа. И этот рыжий зверь наверняка думает, что столовку охраняет от плохих уличных котов. А без него все разграбят, кухарок изнасилуют, а крыша внутрь провалится.

В меню нашелся суп с клецками и щи с кислой капустой, какие-то шницели и тефтели с гарниром из слипшегося риса или почти забытой нами гречки, обязательный компот из сушеных яблок и клюквы, пирожки с повидлом и ватрушки циклопических размеров – примерно как кепи Фрунзика Мкртчяна из “Мимино”. Было все заметно дороже, чем раньше, и вид имело какой-то вчерашний.

Я отважился только на пирожок и компот, а Майцев еще взял порцию гречки с рыбной котлетой. Он позвал кошаков, привлекая их внимание котлетой, но обожравшиеся бездельники остались глухи к его “кис-кис-кис”.

— Я видел Аньку Стрельцову, — сообщил я.

— Здорово, молодец, — принюхиваясь к гречке, откликнулся Майцев. — И что?

— Хорошенькая она стала. Тоже в институте работает. Системами управления занимается.

— Да ну, скажешь тоже – системами управления занимается! Что она там может делать? Баба, да еще и молодая. Комсомолка. Плакаты со стендами рисует, да чай подает. Ну, может быть, еще по общественной линии.

— Зато хорошенькая.

— Этого добра – как грязи под ногами на Родине, — подмигнул мне Захар. — И хорошеньких, и не очень, и даже откровенно страшненьких, только знай – выбирай. Юленька Сомова тоже была хорошенькая. Кстати, она здесь сейчас. Не хочешь свести знакомство поближе?

Я залпом выпил компот, а пирожок засунул в стакан.

— Пошли, Казанова. Знаток половых отношений, елки…

— А я что? Сам же просил напомнить при случае? Больно теплым стал твой голос, — он придурковато улыбался. — Вот я и… того.

Поход в кино, обещанный Нюрке, состоялся, но продолжения не имел – я сослался на чрезвычайную занятость и пообещал зайти “как-нибудь до отъезда”, чего делать, разумеется, не собирался.

А потом был Новый Год, куранты и Михаил Сергеевич Горбачев под елкой – без шампанского, деловой и энергичный.

Третьего января мы стали собираться в обратный путь: отпуск не может продолжаться вечно.

Мама похлюпала носом, хорошенько всплакнула и перекрестила меня на дорогу – теперь это стало модно даже в среде идейных коммунистов. Летом страна собиралась отметить тысячелетие крещения и, в свете новой политики партии, приобщение к церковным таинствам перестало быть чем-то недопустимым.

Назад, наученные опытом путешествий в обычных вагонах, мы поехали на фирменном поезде N 9 “Байкал”, следующим от Иркутска до Москвы.

Конечно, в нем было ехать гораздо комфортнее: двухместное купе СВ, чистота, любезные проводники, и даже белье, обычно волглое, в этот раз оказалось сухим. В общем, в город-герой Москву мы въехали в самом бодром расположении духа, готовые свернуть любые горы.

А у Изотова нас ждал сюрприз – спустя час после нашего появления на пороге нарисовались Воронов и Павлов. Конечно, это для них в большей мере был сюрприз, я-то сказал о нем Захару еще в поезде. И все равно их визит стал приятной “неожиданностью”.

Геннадий Иванович сильно сдал за прошедшие годы – он придерживался рукой за Георгия Сергеевича, лицо стало худым, да и номенклатурный костюм висел теперь на нем, как на пугале огородном. Павлов, напротив, со дня нашей последней встречи стал выглядеть гораздо лучше – то ли лечился весь год, то ли тогда я застал его во время болезни.

Старики обняли нас поочередно и Воронов, так и оставшийся самым “заводным”, начал нам петь дифирамбы: и дело мы делаем великое, и трудно было ожидать такого от двух мальчишек, и теперь-то он видит, что молодому поколению все по плечу. Говорил долго, витиевато и напыщенно – наверное, долго готовился.

Павлов посмеивался и поощрительно хлопал меня по плечу. Захар сидел красный как рак – так его не хвалили еще никогда в жизни.

— Ладно, Геннадий Иваныч, прекращай молодежь развращать, а то еще возгордятся без всякой меры, потом устанешь в чувство приводить.

— Так, Георгий Сергеевич, за большое дело не грех и похвалить! Мы же с тобой такого не сделали. Завидую, можно сказать. Но! — Воронов погрозил в воздухе указательным пальцем. — По-белому!

Они все вместе рассмеялись.

— Аркадьич, сообрази что-нибудь на стол. И коньячку, — попросил Воронов. — Мне, сказать честно, эскулапы запретили спиртное, так хоть понюхаю.

— Так ведь где ж его взять? Коньячок-то? Боремся же с привилегиями, сухой закон опять же.

— Ну и черт с ним, чай тогда тащи.

Валентин Аркадьевич поманил за собой Захара и на кухне они вдвоем загремели посудой.

— Николай Ефимович велел передавать привет, — напомнил мне Павлов о существовании партийного казначея Кручины. — Он в полном восторге и спрашивает, когда мы сможем повторить что-то подобное?

Я задумался, “вспоминая” будущее.

— Так же быстро – не скоро. Будут эпизоды, и с валютой и с бумагами. Сейчас рынок деривативов начнет развиваться. Доткомы опять же только-только начинают поднимать головы. Все только в рост. Если у Николая Ефимовича есть возможность вложить средства в дело на пять-семь лет, то доход будет приличным.

Говорил ли я правду? Нет. Мне просто чертовски не хотелось иметь за спиной очередного надзирателя вроде незабвенного Золля-Лапина – теперь уже на постоянной основе. Всему свое время. Но и отказывать напрямую я не имел права.

Павлов с Вороновым переглянулись – видимо, старые волки почувствовали в моих словах какую-то фальшь, и Георгий Сергеевич сказал:

— Хорошо, я передам Кручине твои слова.

А Воронов добавил:

— Но приехали мы на самом деле не за этим. Прошло достаточно времени, чтобы спросить – когда можно будет приступить к реализации второй части нашего плана? К инвестициям в наше народное хозяйство?

На этот вопрос у меня была “домашняя заготовка”:

— В августе девяносто первого группа инициативных товарищей отстранит Горбачева от власти. Борис Пуго…

— Прибалт? — Воронов мне, кажется, не очень поверил. — Хотя, он же, вроде бы из госбезопасности?

— Понятия не имею, кто он сейчас, — ответил я. — Он станет министром внутренних дел. Дмитрий Язов…

— Этот может, — качнул подбородком Воронов. — Кремень-человек. Кто еще?

— Янаев, не помню ни имени, ни отчества…

— Генка? Массовик-затейник? Как же, помню. Молодежью все занимался. Ничего про него сказать не могу. Вроде бы совсем безобидный. Еще кто?

— Бакланов…

— Машиностроитель? Серьезный мужик. Еще?

— Еще ваш однофамилец, Георгий Сергеевич. Павлов Валентин… не помню отчества – финансист. Первоначально ставленник Горбачева и тех людей, что стояли за Михаилом Сергеевичем. Проведет очень непопулярную в народе денежную реформу, вызвав в массах буквально бешенство. Притом, что прекрасно знал на примере Бирмы, где такая же реформа была проведена в прошедшем – восемьдесят седьмом – году, что, кроме народных волнений, никакого эффекта она не даст. Думаю, эта реформа была ценой за назначение на пост Премьер-министра. Потом-то он поймет, куда тащут страну “перестройщики”, примкнет к заговорщикам. Ну и еще Крючков Владимир… отчества тоже не помню.

— КГБ?

— Да.

— Ну этот понятен. Креатура Андропова. Странно, что пошел против Горбачева, видимо, окончательно всех говорун достанет. Все?

— Нет, там еще кто-то будет от аграриев, промышленников – не помню точно. Они для массовки и придания перевороту видимости законности и народности.

— Понятно, — заключил Павлов. — И тогда, ты считаешь, будет лучший момент для нашего выхода?

В комнату вошли Изотов с Захаром, принесли пахучий чай и уселись на свои места за круглым столом. Зазвенели ложечки по стаканам.

— Ну, другого времени пока не вижу, — ответил я. — Раньше – просто отберут деньги, позже – своруют.

— Наши – могут, — подтвердил мои ожидания Воронов. — И отобрать и своровать.

— Эх, надеялся поучаствовать, — вздохнул Павлов. — Видимо, не успею. Старость не даст.

— Да ты-то, Георгий, еще огурец хоть куда, не то что я, — Геннадий Иванович положил на стол свои руки – с искривленными артритом, дрожащими пальцами. — Видишь, какие клешни себе отрастил?

— Знатные, — похвалил его Павлов. — Но, помнится мне, хотели мы с ребятками еще кое о чем поговорить.

И старики на нас навалились. Они говорили странной разноголосицей: начинал фразу один, подхватывал другой, а заканчивал ее третий. Они помогали друг другу, развивали мысль – кажется, давно отрепетировали свое выступление.

А начал Павлов:

— Когда вы пришли к нам некоторое время назад, сказать честно, мы восприняли вас как забавную диковину и решили рискнуть. Валентин придумал вам занятие. И нужно отдать вам должное, вы смогли нас удивить. Скажу больше – мы несколько раз собирались и решали, что с вами делать дальше? Потому что те возможности, что теперь открываются, просто так отпускать нельзя. Сейчас вы сосредоточены на увеличении капитала. Это хорошее и важное дело, но одним капиталом ничего не решить. Как бы разумно его не разместить. Валентин наговорил вам много всего и его план в общих чертах вполне рабочий… Был бы, если выпустить из внимания несколько моментов. Во-первых: не надейтесь, что вам разрешат свободно накачивать Россию деньгами. Обязательно будет противодействие тех, кто надеется на костях нашей Родины усилить свое влияние в мире. На мировой арене слишком много соперников, желающих играть первую скрипку. И так уж вышло, что пока наши соперники сильнее и могут диктовать общие правила. Это понятно?

Я кивнул головой:

— Я знаю немножко людей с Уолл-стрит. Если их собственный капитал станет угрозой их влиянию, они, не моргнув глазом, поменяют правила – проведут девальвацию, отменят доллар, устроят революцию или еще одну Великую Депрессию. Способов много и народ там сидит изобретательный. Я потому и хотел разместить капиталы в долевом участии в их флагманах экономики, а не тупо на банковских счетах. Но это тоже будет только до тех пор, пока они не вычислят точки приложения наших усилий – потом эти предприятия начнут банкротить, придумывать законы, не позволяющие им развиваться. А то и нас просто прибьют. Ну и так далее.

— Хорошо, что это понятно. То есть к этому нужно быть готовым. Вам нужна какая-то структура, которая будет заниматься вашей безопасностью, добычей информации, противодействием их проискам на низовом уровне. С этим, пожалуй, и мы сможем вам немного помочь. Если не побрезгуете отставниками из Первого управления КГБ, я поговорю с Федей Мортиным. Пожалуй, еще стоит поговорить с людьми из Шестерки – они на промышленном шпионаже собаку съели и из Девятки – вашу личную безопасность тоже нужно обеспечивать. Что, Валя? Управление “З? “Защитники социалистического строя”? Нет, не нужны эти раздолбаи – они всю страну прошляпили. Думаю, к лету смогу вам найти полдюжины очень толковых мужиков.

— Может быть, проще местными обойтись? — Мне не понравилась мысль о постоянном присутствии надсмотрщиков. — Вы не представляете, насколько лояльными делает американцев хорошая зарплата.

— Основной контингент из них и наберут, а вот руководить ими должны наши. Для моего спокойствия.

Я был совсем не согласен с его положением, но решил пока промолчать.

— Теперь дальше. Пропаганда “ужасов коммунистического режима” там уже семьдесят лет поставлена на такую широкую ногу, что редкий инженер или ученый согласится ехать к нам даже за очень приличные деньги. И это значит, что нужно огромное внимание уделить развенчанию этого мифа. Иначе все останется на своих местах, только в случае открытия границ, как ты обещал, наши ученые уедут туда, потому что помимо оснастки научных заведений, зарплат и грантов, еще очень важен момент самой академической среды: открытия лучше делать там, где занимающихся определенной темой ученых больше. И здесь статистика работает против нас. И для того, чтобы инициировать процесс развенчания этих антикоммунистических заблуждений, Горбачев сейчас делает очень много, хоть и с другими целями. Вам следует ему помочь, нажав на болячку с другой стороны. Соображаете? Только имейте в виду – лгут они постоянно, всем и по любому поводу. Про английскую королеву слышали байку, что она “царствует, но не правит”?

— А разве нет? — Захар чуть не подавился чаем. — Тогда почему наши газеты и журналы поддерживают такую точку зрения? Не пишут правды?

— Потому что конституционная монархия для нас меньшее зло, чем абсолютная. Признавая успешной страну, в которой нет вообще никакой демократии, либо ее имитация, мы тем самым противоречим Карлу Марксу о развитии производственных отношений. На самом деле существует такое понятие как “королевские прерогативы”, согласно которым британский монарх может заключать международные договоры, посылать послов, созывать и распускать Парламент, объявлять войну и подписывать мирные договора, за ним последнее слово при принятии любого закона, назначение министров и тайных советников, судей, духовных лиц и многое, многое другое. Даже нашему Генсеку такие полномочия не снились. Ограничения на эти прерогативы может наложить только совет министров, назначаемый королем, да еще новые налоги вводить по своему усмотрению монарх не может – требуется одобрение Парламента. И если король или королева не пользуются этими правами – то только потому, что давно эта старая монархия пережила детскую болезнь самолюбования. Проще назначить премьер-министра, которому делегируется часть полномочий, и если он не оправдает доверия – выпнуть его вон, оставшись самому во всем белом. И поддерживать в мире миф о “конституционной монархии”. Но если возникнет необходимость – права английского монарха будут реализованы в полном объеме! При этом практически все осколки Британской Империи имеют своим верховным правителем именно английского монарха, который назначает главу исполнительной власти на месте. Канада, Новая Зеландия, Австралия, Папуа-Новая Гвинея, Ямайка и еще много чего – личные владения английского монарха! Это тоже только имитация независимости. Да и с Североамериканскими Штатами не все так просто. Но это вы уж сами покопайтесь, если интересно. Поэтому нам так трудно влезть во все эти Родезии и Ботсваны. И вся эта отлаженная машина лжи и присвоения чужого богатства будет противостоять вам.

— Мы собирались приобрести несколько влиятельных газет, журналов и телеканалов…

— Молодцы, — похвалил нас Павлов. — Лет за десять вы сможете изменить основной тамошней массе сознание, если будете настойчивы и убедительны. Дальше. Ресурсная база. Насколько я понял, и Гена меня поддержит, большое развитие в будущем получит китайская добывающая промышленность?

— Да. Вся мировая электроника будет завязана на Китай. А это такой объем – голова кружится. Компании, занимающиеся электроникой, превзойдут по капитализации не только нынешних гигантов от нефти, газа, машиностроения, но и банки, страховые компании и прочий традиционный бизнес. А материалы для элементной базы их продукции – почти на девяносто процентов будут китайскими. Практически монополия. Причем все добываемое ими сырье будет расходиться быстрее, чем добываться. Спрос ажиотажный.

— Значит, уже сейчас вам нужно влезть в это дело, чтобы обеспечить себе какую-то часть их добычи. Или найти альтернативу. Есть такая?

— Что-то про Вьетнам говорили и, по-моему, Пакистан. Да еще японцы где-то на дне Тихого океана найдут что-то подобное. Но это все либо крохи, либо труднодостижимо.

— Вывод? Вы должны оказаться в Китае. Это очень хорошее место для торговли за политические уступки. Или на Гваделупе. Или где там еще нужно? Словом, не оставляйте без внимания те узловые точки, надавив на которые только слегка, можно достичь многого. Пожалуй, это в основном все. И приготовьтесь к такой отчаянной драке, какой мир еще не видел.

— Когда имеете дела с тамошней публикой, не полагайтесь на слова, обещания и даже документы, — добавил Воронов. — Я этих деятелей хорошо изучил. Обязательно нужно держать в руках реальный рычаг воздействия на ситуацию. К примеру, если вы строите с кем-то из них завод, то, по крайне мере, земля под ним должна полностью принадлежать вам. Иначе – выпрут из участников. Размоют долю в акциях, устроят уголовное преследование, обвинят в скотоложестве, хрен отмоешься. Осторожнее с этим.

— И, вот еще что, — хлебнув остывшего чая, сказал Павлов, — Чтобы иметь реальное представление о том мире, которому вам придется противостоять, я считаю, совершенно необходимым для вас встретиться с некоторыми людьми. Почти все в Европе, так что много времени это не займет.

Он открыл кожаную папку, что принес с собой и извлек из нее лист писчей бумаги, на котором было отпечатано несколько строчек: имена, фамилии, адреса. Немцы и французы. Шесть человек.

Глава 4

Первое знакомое лицо, встретившееся нам по возвращению в Луисвилл, было до невозможности похоже на самодовольную физиономию Фрэнка Бригли из “Консультаций Джона Бригли”. Да, собственно, это он и был. Только теперь, прохаживаясь перед закрытыми дверями нашего офиса, он выглядел воплощенным нетерпением.

— Сардж! — воскликнул Фрэнк, едва меня увидев. Он вынул изо рта жвачку и бросил ее в урну. — Ну наконец-то! Я не дождался одинадцатого. Хорошо хоть визитка ваша у меня осталась. Я вчера позвонил и мне ответила одна из ваших девченок – Мария, кажется, что ждут вас сегодня. И что хоть и суббота, но вы появитесь. Вот я и приехал сам.

— Знакомьтесь, Фрэнк, — я представил ему Захара: – Это мой компаньон и друг, мистер Закария Майнце, можно просто – Зак. Если я не могу что-то решить, вы всегда можете справиться у него. А это, Зак, наш проводник в запутанном мире округа Колумбия – мистер Фрэнк Бригли, глава семейного консультационного предприятия. Он обещал устроить нам встречу с важными птицами, гнездящимися на берегу Потомака.

Парни пожали друг другу руки и Фрэнк серьезно продолжил:

— Вот собственно, ради этого я и приехал. Дело в том, что поначалу я хотел заняться вашим поручением лично, но обзвонив кое-кого, наведя справки, понял, что гораздо продуктивнее окажется обращение к моему старому приятелю Уилкоксу. Это очень влиятельный лоббист, иногда ведет в Колумбийском университете факультативный курс Government Relations, ради этого даже ездит на несколько недель ежегодно в Нью-Йорк. Говорил, еще где-то планируют такой курс открыть. Тоже заведение из Лиги Плюща, ну, знаете, все эти Йелли, Гарварды, Принстоны – тамошний нород тоже не прочь научить своих питомцев правильному обращению с нашими чиновниками, но пока такой курс только в Нью-Йорке. С регистрацией (все лобби должны зарегистрироваться у секретарей Палаты Представителей и в Сенате, объявив цели своей деятельности – очень милое решение: теперь-то коррупция поставлена на службу закону – с нее платятся НАЛОГИ – священная корова американской действительности). Он и живет в Кэпитол Хайтс, а это почти что Вашингтон, у него офис неподалеку от Белого Дома, буквально в трех кварталах – не Кей-стрит. Я готов даже поступиться большей частью обещанного вознаграждения, но, поймите меня правильно, с Бенджи мы сделаем все быстро и надежно, а в одиночку мне с вашей “Тексако” не справиться. Поэтому, поговорив с Уилкоксом, я пришел к выводу, что вам с ним нужно встретиться. В общем, он нас ждет одинадцатого числа.

— Значит, Фрэнк, поступим вот как: нашими делами занимаетесь вы и только вы. Если нужны помощники – набирайте, если нужно встретиться с ними – всегда с радостью. Но дело ведете вы. Вы получаете деньги, вы составляете отчеты, вы несете личную ответственность за этот участок работы. Как и с кем вы будете делиться обещанными вам гонорарами – меня не трогает совершенно. Хоть сразу в сейф к мистеру Бушу складывайте – это ваши дела и ваши проблемы. Мне есть чем заняться и помимо беготни по кабинетам и дележа этих денег. Мне нужен результат, а не наблюдение за процессом. Наблюдать будете вы. Если вас такое положение вещей устраивает, мы готовы продолжать разговор. Если нет, мы поищем других людей, готовых принять на себя ответственность.

— Да! — ни секунды не раздумывая согласился Бригли. — Я закажу билеты на завтрашний десятичасовой самолет. Не опаздывайте на регистрацию!

Восьмое января начавшегося года принесло нам еще около семи миллиардов – даже не понадобилось личное вмешательство. Линда выросла в приличного распорядителя и все наши пожелания были выполнены с необыкновенной тщательностью. Такое рвение не осталось незамеченным и пятерка наших помощниц в качестве запоздалого подарка на Рождество получили на свои счета по полмиллиона. Теперь в их лояльности можно было не сомневаться абсолютно. Только Линда заработала чуть больше. И мы уже подумывали о том, чтобы дать девочке какое-нибудь самостоятельное направление. Получив подробные инструкции, она могла справиться с любым делом, что уже неоднократно доказывала. А вместо нее у нас бы осталась Марта.

Раздумья эти были отложены до возвращения из Вашингтона.

Полтора часа на самолете от Луисвилла до Вашингтонского Национального аэропорта – въездным воротам Вашингтона, округ Колумбия, прошли под болтовню Фрэнка о “Великой снежной буре” 11–12 февраля 1899 года. Он непрерывно восторгался этой Blizzard, что засыпала снегом все Восточное побережье от Флориды до Мэна, установив на долгие годы рекорды низких температур и обилия осадков.

В руках Фрэнк держал какой-то журнальчик, в котором была статья с леденящими душу подробностями того катаклизма. Леденящими – в буквальном смысле.

— Ты представляешь, Сардж, — Фрэнк тыкал пальцем в какую-то строчку, — Высота снежного покрова в Нью-Джерси составила тридцать четыре дюйма (86 см)! Это вот так, — другой рукой он возюкал по груди где-то в районе нижней границы кармана на рубашке, — представляешь? Если бы кто-то сел на землю, он вполне мог оказаться под слоем снега! Невероятно!

— Да-да, — поддакнул я, вспоминая российские сугробы, — совершенно невероятно! Если такое еще раз повторится, Америка замерзнет навечно!

— А вот еще, — он сунул мне под нос старинную фотографию, на которой несколько человек кидались снежками, стоя на какой-то мраморной лестнице. — Флорида! Снег во Флориде! Вот не зря я всегда жду зиму как конец света! А вдруг такой ужас снова обрушится на Америку? Льдины на Миссисипи! Господи, помилуй Америку! В Вашингтоне тогда отметили минус 15 по Фаренгейту (-26С)! В Санди Хук, Кентукки вообще минус 33 (-36 С)! Как они выжили?

Фрэнк сидел между мной и Майцевым, и вертелся в обе стороны, стараясь показать таблицы и картинки сразу обоим.

— Они были настоящими американцами, которым все нипочем, если есть чем заняться. О таких героях писал Джек Лондон. Не то что мы, изнеженные белоручки, — сказал Захар, но глаза его говорили совсем другое: “как же достал ты меня, мистер Бригли! Хочется впечатлений – съезди в Свердловск в феврале любого года и тогда сможешь утверждать, что лично видел Великую снежную бурю! А еще можно ехать туда же в январе, декабре, марте и ноябре – разницы с февралем не почувствуешь! Не раз в столетие такая беда, каждый год по пять-шесть месяцев!”

— Да, Зак, ты чертовски прав! Мне рассказывал мой дед, он был тогда совсем маленьким мальчишкой, — принимал слова Захара за искренность Фрэнк, — а жил он тогда с родителями в Питтсбурге. Так вот, говорил мне дед, что его старший брат в тот день не пошел в школу, потому что дверь в доме завалило снегом до половины! А я еще не верил. А вот еще чего пишут! Замерз порт Нового Орлеана! — никак не унимался Бригли, вычитывая все новые подробности феномена столетней давности. Представляете, что было бы с нашей торговлей, если бы вдруг в одночасье замерзли бы все порты страны? Все эти танкеры, сухогрузы, контейнеровозы вдруг – раз! И замерли, скованные льдом!

Мне уже хотелось заорать: “Нет, елки зеленые, ничего подобного мы представить не можем!! Мы же двадцать лет в тропиках жили, снега не видали нигде, кроме как на картинках о Швейцарии, и лед – только в стакане с виски!”

Но я улыбался и качал головой:

— Не просто замерли, Фрэнк. Лед – штука обманчивая. Мне тоже дед рассказывал, как китобоил где-то у Алеутских островов. Так вот, лед при замерзании расширяется и сдавливает со всех сторон корпус корабля. Как яйцо в кулаке. А помнишь, что бывает, если хорошенько сжать яйцо? Куриное, разумеется.

— Лопнет? — недоверчиво покосился на свой кулак Бригли.

— Точно! — Захар хлопнул ладонью по подлокотнику. — И брызги во все стороны!

Бригли отшатнулся:

— Избавь нас, Господи, от такой доли! Тьфу на вас, вруны. Вы так специально говорите, чтобы напугать меня. Да, Сардж?

Я не стал спорить. Вруны так вруны, делов-то…

Он еще несколько раз порывался сообщить нам какую-нибудь “страшную” подробность, но видя наше равнодушие, постепенно утих. А перед самой посадкой уже даже немного похрапывал.

В холле аэропорта – длинном двухэтажном строении со множеством круглых световых окон в крыше, похожей на вытянутое осиное гнездо, с окрашенными в желтое ажурными несущими фермами – нас встретил какой-то знакомец Фрэнка, назвавшийся Майком. Был он черен как ночь, и слегка проглатывал окончания слов, как бывает с людьми, которые вечно куда-то торопятся. А, может быть, это был какой-нибудь местный говор, на которые так богаты Штаты.

Майк проводил нас к машине – это был серебристый “Линкольн Таун Кар”, уселся за руль и повез нас на обещанную Фрэнком встречу.

Справа катил свои воды серо-зеленый Потомак – шириной меньше километра, он не производил впечатления чего-то большого. Мы недолго прокатились вдоль него, потом свернули на Мемориальный мост через реку, и в переднем стекле показалась стрела Монумента Вашингтона – длинный белый гвоздь, воткнутый в синее небо. Справа от нас – метрах в ста – по мосту несся белый поезд, дальше виднелся еще один мост.

— Пентагон, — показал пальцем за спину Майк, заметив, как живо мы оглядываем окрестности. — Недалеко отсюда. А впереди мемориал Джефферсона. Скоро увидите.

И еще через минуту объявил:

— Въезжаем в округ Колумбия.

Столица США меньше всего похожа на любой из крупных городов этой страны. Здесь нет деловых центров высотой в пятьдесят этажей, нет огромных площадей той самой “Одноэтажной Америки”. Как пояснил нам Майк, большинство людей, работающих в городе, живут в его окрестностях. В выходные город пустеет, если не считать толп бродящих по центру туристов, зато в будни его население удваивается.

Мы проехали по 14-стрит мимо огромной псевдоегипетской стелы монумента Вашингтона, мимо Национального музея американской истории, мимо украшенного строгой колоннадой здания Министерства торговли, справа мелькнули Мэрия и Совет округа Колумбия, расположившиеся в одном доме. Майк иногда кивал на здания и называл их.

На тротуарах было много чернокожих американцев.

— Наша негритянская столица, — сообщил Фрэнк. — Здесь негров едва ли не больше, чем в Африке, не так ли, мой чернокожий друг? — от толкнул Майка в бок локтем.

— Раньше еще больше было, — буркнул водитель. — Сейчас хоть немножко посветлела улица. А лет десять назад только черномазые здесь ходили. Из белых – только Президент, да люди из Капитолия с помощниками.

Вдоль Четырнадцатой улицы стояли невысокие – пять, шесть, иногда восемь этажей – дома, очень похожие на те, что в изобилии были понастроены в Москве. “Сталинские” мотивы – монументализм, приземистая величественность – были очень знакомы и пробуждали ностальгическую тоску. А улицы, прямые и широкие, очень напоминали многокилометровые ленинградские проспекты, только без панельных девятиэтажек. Впечатление от Вашингтона было странным – ничего подобного я увидеть не ожидал. Был он одновременно и маленький и огромный. Весь целиком – маленький, в каждом отдельно взятом месте – огромный.

— Даунтаун, — сообщил Майк и на светофоре повернул направо. — Кей-стрит. Нам сюда.

— На этой замечательной улочке расположились все лобби Америки. — Сообщил нам Бредли. — Если вам нужно протолкнуть закон, притормозить расследование, отменить поправку, вам сюда. Не в Капитолий, не в Белый Дом – там вас и слушать не станут, а только на Кей-стрит. Здесь вам назовут действующие прейскуранты, опишут подробные процедуры принесения благодарности политику, хоть конгрессмену, хоть сенатору – от пожертвований в его избирательный фонд до выплаты гонорара за ненаписанную книгу: знай только считай доллары. Здесь можно встретить глав различных комитетов и советников самого президента. Когда они хотят кушать, они приходят сюда сами. И у меня здесь обретается старинный дружок. Сосед по университетской скамье, можно сказать, Бенджамин Уилкокс. Вот уж поистине, чертов дар у него – сводить знакомство со всеми этими важными господами из Палаты Представителей или Сената. Наверное, от папаши достался, тот тоже был не промах. Если его условия вас устроят, считайте, что в Конгрессе можете открывать любую дверь ногой!

Фрэнк цинично рассмеялся, а Майк поддержал его.

Мы остановились, миновав красивое трехэтажное здание из красного кирпича – Школу Франклина, как назвал его Майк, почти на перекрестке К-стрит с Двенадцатой улицей.

— Ну вот, господа, мы и приехали. Бенджи должен бы нас ждать, — выходя из машины, сказал Фрэнк. — За мной, Зак, Сардж, покажем этим столичным снобам, что умеют делать люди из Кентукки!

Вслед за ним мы вошли в высокие двери офисного здания. Будь на нем медная табличка с надписью “Госплан СССР” – я бы даже не удивился, то того оно было похоже на какое-нибудь московское, стоящее на улице Горького. Видимо, во всем мире власть любит одинаковые строения: помпезные и при этом невысокие – чтобы были пути отхода, если что-то пойдет не так.

Майк остался снаружи.

Бенджамин Уилкокс легко мог бы стать звездой американского футбола. В нем было шесть футов и пять дюймов роста, и весить он должен был, обладая такой бычьей шеей, фунтов под двести восемьдесят. Человек-гора с обворожительной улыбкой снежно-белых зубов.

На расстегнутом воротнике дорогой сорочки болтался какой-то детский галстук-бабочка с мелкой красной искрой. Подобные аксессуары я в последний раз заметил на утреннике в своем детском саду. Но американцы такое надевали на себя часто. Подтяжки в красно-синюю клетку, с маленькими человечками и собаками придавали ему вид … я бы сказал – глупый, но такому большому человеку нельзя говорить такие откровенные вещи. Пусть будет – эксцентричный.

Еще он был лыс как айсберг и так же ярко, как ледяная глыба, отбрасывал всюду отблески с лоснящегося черепа.

— Фрэнк, дружище! — Заорал он, едва увидев нас на пороге своего кабинета. — Как я рад снова тебя увидеть! Вместе с тобой всегда в мою жизнь входит… аромат глубинки! Запах прерий и дешевого виски!

Он облапил Бригли и захохотал, колотя своим монструозным кулаком несчастного Бригли в спину. Я ужаснулся: в его лапе легко можно было бы спрятать небольшую собаку. С каждым ударом раздавался слышимый гул и Фрэнк, как-то поймав паузу, с трудом выдавил из себя:

— В Кентукки нет прерий!

— Да и дьявол с ними, с прериями! Кого ты мне привез?

— Бенджи, помнишь, я тебе перед Рождеством звонил? Про парней, которым нужно помочь? Вот, знакомься, это Сардж Саура, — и моя рука утонула в медвежьей лапище здоровяка, — а это Закария Майнце, — и теперь сморщился Захар. А это, парни, мой старый приятель Бен Уилкокс. Большой знаток вашингтонской жизни и простых способов повернуть к себе лицом американскую политику. А не тем местом, каким она обычно смотрит на рядового обывателя.

— Ну, будь вы обывателями, вам вряд ли нужно было здесь появляться, — ухмыльнулся Уилкокс. — Виски, ром?

— Нет, Бен, спасибо, — отказался я. — Мы только что с самолета и не хотелось бы становиться уставшими в середине дня. А с алкоголя я всегда совею. Может, сразу к делу?

— Нет, Сардж, — теперь отказался Уилкокс. — Политика спешки не любит. Я должен понимать вас, ваши цели, в общем, пока мы не сможем друг другу доверять, больших дел не будет. Мне неприятности ни к чему.

— Тогда ром, — быстро нашелся Захар.

— Вот это верный подход, — одобрительно потер руки Бен. — В Американской Лиге Лоббистов народ сплошь прагматичный и простой. И я такой же. Думаю, мы сработаемся.

Часа полтора мы разговаривали ни о чем – о представительстве Республиканской партии в Сенате – Уилкокс оказался республиканцем, о навых инициативах “ослов” (“народное” прозвище членов Демократической партии), о последних заявлениях парней из Федрезерва по поводу развернувшейся истерии на тему s&l – кризиса. Они успокаивали общественность и обещали тотальный контроль над ссудо-сберегательными кассами, но им мало кто верил: кассовый разрыв уже достиг в этих учреждениях пятидесяти миллиардов долларов. Да и то верно – вкладывать все активы в выдачу “длинных” денег, проживая только на вклады клиентов, не удастся никому. Малейшее шевеление власти на тему стимулирования экономики и любое s&l-учреждение станет испытывать трудности. Наивны те, кто думает, что банки живут на разнице процентных ставок по вложению и кредитованию. На эти крохи не способен выжить ни один банк, да и задумывались эти учреждения вовсе не с целью собрать несчастные 2–3 % прибыли в год.

Потом Уилкокс попросил нас показать ему документы нашего фонда и долго качал головой: ему не нравилось зарубежное происхождение капиталов. И если итальянские банки еще на что-то годились, то деньги из такой дыры как Вануату вызывали массу вопросов.

— Нужно что-то иметь здесь. Я понимаю ваше стремление минимизировать налоговые отчисления, но поймите и моих клиентов: одно дело проталкивать нужные Америке и американцам инициативы и решения, и совсем другое – быть на содержании у коммунистов! Пусть даже у таких безобидных как Уолтер Лини. Нужно что-то иметь здесь, — повторил Уилкокс. — Думаю, учреждение двух-трех фондов где-нибудь в Далласе и Сиэтле сможет помочь проблеме.

— Хорошо, это не проблема. К тому же на днях в нашу компанию должны влиться два банка. В Кливленде. Маккой обещал уладить это дело до весны.

— Ронни Маккой? — переспросил Бен. — Из Investor’s Daily?

— Да. Вы его знаете?

— Кто же не знает старину Ронни? Значит, он теперь работает на вас? А я-то думаю – куда подевались его статейки? Что ж, парни, вы сделали очень неплохой выбор. Этот человек знает что к чему. И если он согласился работать на вас, то и у меня вопросов нет. А если вы еще убедите его при случае дать мне автограф… Фрэнк, что же ты молчал про Ронни?

Бригли пожал плечами:

— Сам только что услышал. Удивлен не меньше твоего.

— Что ж, это не то чтобы полностью меняет дело, но многое упрощает, — заявил Бен. — Коли дела обстоят именно так, то можно поговорить и о бизнесе. Итак, Фрэнк что-то говорил о “Тексако”? Я все верно расслышал?

— Верно, — кивнул я и отставил в сторону свой ром. — Нам нужна “Тексако”.

Бен положил свои лапы на стол, и они заняли все свободное пространство на нем.

— Парни, эту конфету готовит для себя дядя Дэвид. Боюсь, отобрать ее у старого бульдога будет сложно. Как вы это себе видите?

— Антимонопольное расследование, реструктуризация выплат по долгам перед Pennzoil, внесение двух-трех миллиардов в ближайшие два месяца с параллельной апелляцией и встречными исками, заинтересованность профильного комитета в Палате Представителей. Тихий сброс бумаг дядюшки Дэвида на биржах всего мира. И покупка приличных пакетов самой “Тексако” разными институциональными инвесторами. Этим занимается Том Снайл. Думаю, Гринпис тоже будет кстати – нужно припомнить все эти нефтяные катастрофы вроде разлившихся танкеров, провалившихся под землю озер (в 1980 году усилиями подрядчика Texaco “Wilson Brothers” было уничтожено пресноводное озеро Пенёр, слившееся в заброшенные шахты. После экологической катастрофы оно восстановилось как соленое, но вся прежняя экосистема вокруг него была разрушена), хотя, про озера, наверное, не нужно – там сама “Тексако” испачкалась. Лучше пусть пишут про “Амоко Кадис” (танкер, расколовшийся на скалах у берегов Франции с 230 тысячами тонн нефти), “Амоко” – это ведь индианский филиал “Стандард Ойл”? Газетчики будут очень уместны, и мы не станем на них скупиться. Пусть роют, ищут ошибки, антиобщественные заговоры. Нам нужна вся эта грязная пена, что может плавать вокруг Chevron и ее сестер. Общественность должна быть настроена против участия Chevron и вообще кого-то из Хадсон Пайнс в деле “Тексако-Гетти”. Пара десятков возбужденных дел о недоплате налогов и сговоре с коррумпированными диктаторскими режимами в Ираке или Индонезии – будут весьма полезны. В общем, не мне вас учить.

Уилкокс откинулся на спинку кресла:

— Что ж, я, признаться, не ожидал, Сардж, не ожидал. Вы не производите внешне впечатление матерой акулы. Вы представляете, сколько это может стоить? И что при всех тратах успех отнюдь не гарантирован. И сразу у меня появился второй вопрос: если представляете, то кто стоит за вами? И третий: если раньше вы занимались биржевыми спекуляциями, как намекнул мне Фрэнк, и у вас это неплохо получалось, то за каким чертом вы лезете в реальный сектор?

— Я хорошо представляю, Бен, размер предстоящих трат. Бюджет кампании по отъему “Тексако” на этот год предполагает расход до пяти миллиардов. Половину из которых мы выплатим ее растущими бумагами или, вернее, опционами на эти бумаги. Бюджет следующего года будет зависеть от наших с вами успехов в этом году. И мой наниматель хотел бы пока остаться неизвестным – так война обойдется ему дешевле. Что же касается вашего третьего вопроса… воздухом хорошо торговать, когда есть материальная база, которая не позволит уничтожить торговца. А когда ее нет – он просто тень, дым, туман – дунь и его не станет.

— Впрочем, думаю, ваш наниматель – кто-то из европейцев: Би-Пи, Шелл? — заметив удивление в моих глазах, он погрозил пальцем: – а вы думали, я не догадаюсь?

Захар тяжело вздохнул.

Мы еще долго беседовали о всяких частностях и только к концу дня заручились поддержкой Бенджамина Уилкокса:

— Что ж, — сказал он, — даже если у меня ничего не выйдет, обо мне, по крайней мере, будут говорить как о человеке, “который хотел сломать старика Рокфеллера”! А это дорогого стоит. Я с вами, господа!

Мы не стали задерживаться в Вашингтоне, потому что начатых дел, требующих нашего участия, было несчетно.

И первый же день нашего возвращения в офис это доказал: мы несколько раз поговорили с Томом Снайлом и отдельно два раза с его помощником Сэмом Фишером – утром он был в Сан-Диего, а вечером дозвонился из Далласа; отметился длинным отчетом, присланным по факсу, Рональд Маккой; европейские контрагенты Захара расспрашивали о каких-то договорах – Майцев разобрался с ними сам. Эндрю Бойд сообщил, что вышел на объем продаж в один миллион долларов в месяц и в дополнение к своим роботам впервые предложил покупателям программу-клиент, которая сама могла проводить операции на Чикагской бирже – флагмане по устройству автоматизированных торгов, разрабатывающей эту тему еще с 1982 года. От объединения этих двух программ его клиенты были в полном восторге, и Эндрю всерьез рассматривал возможность увеличения работников его фирмы “Программы Бойда и Компании” до сотни человек. “Компания” – это мы с Захаром, чему я немало удивился. Майцев без лишнего шума устроил нам владение контрольным пакетом акций фирмы Бойда – на карманные расходы. И Бойд этому обстоятельству (если верить Захару) был чрезвычайно рад, потому что отлично понимал, кому на самом деле обязан своим успехом и надеялся получить еще больше.

После обеда Линда сообщила нам, что Эми собралась замуж и испрашивала наше на то согласия, но сама обратиться постеснялась.

— Я ей разве папочка? — спросил у Линды Захар. — Хочет – пусть идет хоть замуж, хоть в конкубинат, это ее личное дело…

— Зак, ну как ты не понимаешь! — сказала Линда. — Девчонки на вас молиться готовы, а ты вот так! Все, на что она могла рассчитывать в этой жизни без приличного образования – удачно выйти замуж и всю жизнь плестись за своим мужем. А теперь она очень завидная невеста с хорошей зарплатой, приличным счетом в банке. И этим она обязана не папаше – алкоголику и игроку с ипподрома, а вам! Как ей не спросить вашего мнения о предполагаемом замужестве?

— Понятно, — отмахнулся Майцев. — Что мы должны сделать? Открытку написать или кольца купить?

— Просто пообещайте прийти на свадьбу, ну и подарок какой-нибудь.

— Хорошо, — пообещал я. — Напомни нам за пару дней до события. Знаешь же – памяти нет ни черта. Мы приготовим подарок.

Довольная, Линда упорхнула за дверь.

— Кстати, о Бойде, — вспомнил я. — Пришло время заняться мобильной телефонией. Скоро ожидается бум на этом рынке и нам нужно бы застолбить свое присутствие.

— А при чем здесь Бойд? — спросил Захар.

— При том, что в нашем с тобой окружении это едва ли не единственный специалист по технике. Просто напомнил. Нужно всерьез заняться этим делом. Но я не знаю, как нам пополам порваться. Мы просто загнемся под ворохом обязательных дел, не успев сделать ничего.

— Не ной. Скоро отец приедет, разгрузит немного. Так что там с мобильной связью? Почему ты думаешь, что она кому-то интересна? Разве не достаточно обычных телефонов? Да и цены – три тысячи за аппарат и по доллару за минуту разговора – сильно кусачие. Откуда возьмется много клиентов?

— Понимаешь, Зак, очень скоро все изменится. Цены упадут в сотню раз и у каждого человека в цивилизованном мире будет по мобильному телефону, а то и по три. Эти аппараты заменят портативные компьютеры, часы, будильники, записные книжки – все будет в одном телефоне размером с сигаретную пачку.

И где-то на час я погрузился в пучину “воспоминаний” о будущем цифровой телефонии, станциях сотовой связи, возможностях операторов и разведывательных служб, и прочих прелестях компьютеризации коммуникаций.

— Звучит как фантастика, — сказал мне Захар, и открыл рекламную газету, лежавшую на столе.

Отыскав в ней что-то, позвал по интеркому Марту.

Когда та вошла, он сказал:

— Съезди, солнышко, вот по этому адресу и купи нам с Сарджем по мобильному телефону. А вам по пейджеру. Будем осваивать перспективные направления. И вот еще что, по дороге заскочи, купи какой-нибудь подарок для Эми. На свой вкус. А мы потом подарим.

Дисциплинированная внучка немецких эмигрантов кивнула и едва не щелкнув каблуками повернулась через левое плечо.

Вернулась она только к вечеру, и мы стали обладателями двух кирпичеобразных аппаратов от “Мотороллы” с контрактами AT&T. Они умели звонить, пожирая при этом средства со скоростью хорошего пожара и больше ничем похвастаться не могли. Но для начала и это было совсем неплохо.

До самого вечера мы забавлялись звонками друг другу: из соседнего помещения и из туалета, из-под стола и из подвала, Захар не поленился, съездил в Сейнт Мэттьюз – однако и там связь была! Тогда уже я поехал в Кларксвилл и все равно мы слышали друг друга! Только когда я оказался в Селлерсберге, а Закар – в Мидлтайне, мы не смогли прозвониться: связь пропала. Не помогли влезания на крышу машины и въезды на ближайшие холмы.

Наверное, мы бы баловались и дольше, но январь даже в Кентукки для уличных забав время не самое подходящее.

Но демонстрация возможностей мобильной связи убедила Захара, да и самого меня, что вложение средств в эту отрасль должно принести колоссальный успех.

— Нужен кто-то понимающий в этой канители, — подытожил наши развлечения Майцев. — Сами мы, боюсь, таких дров наломаем! И хорошо бы уже разработку такой технологии переложить на какой-нибудь НИИ связи.

Я рассмеялся.

— Ничего смешного не вижу, — надулся Захар.

— Солженицына знаешь?

- “Вермонтского затворника”? Этого пасквилянта?

— Да никакой он не пасквилянт. Писал о том, что видел вокруг и о чем другие молчали. А он не молчал. Он хорошего ничего в советской власти не усматривал, но это не вина его, а беда. Да и трудно его винить в том, что не видел хорошего – ты знаешь, как наши могут постараться, чтобы выбить из человека оптимизм. Папаня твой про всяких Снежневских, помнишь, рассказывал? И это еще по-божески. Но все неважно. В солженицынском “В круге первом” как раз и описан такой НИИ связи – “Марфинская шарашка”. Вот я и вспомнил. Прочитал пару глав как-то случайно.

— Понятно. Игра слов. К делу не относится. Если сейчас эту шарашку нагрузить таким заказом – пусть и не выдадут приличного результата, но хоть заняты будут чем-то полезным, а не разработкой очередного электромагнитного кибернетического дешифратора кодированных телеграфных сообщений. И к тому времени, когда понадобятся – у нас будут какие-никакие, а специалисты!

Идея была неплоха, да и пора бы уже с чего-то малого начинать, чтобы потом не обжечься на большом. А связь – это здорово. Если вместо Nokia на рынке появится какой-нибудь “NIIs” из Москвы – я буду только рад. Да вот, кстати, и на Nokia пора бы обратить внимание – она сейчас как раз в очередном кризисе, собирается разделяться и преобразовываться – наверное, стоит прикупить и саму Nokia и ее “резиновый” кусок. Подбросить деньжат, указать новые пути развития. Телевизоры, так и быть, пусть себе оставляют. А нам телевизоры и “Рубин” с “Изумрудом” сделают отличные. Да и пусть русские ездят в Эспоо на стажировку. И нам здесь спокойнее будет и им проще общаться. От Ленинграда вообще четыре часа на машине. А там рядом еще и Ericsson – наверное, самый мощный производитель мобильных сетей, со временем подмявший под себя большую их часть. У них головой оборот сотнями миллиардов исчисляться будет – очень лакомый куст: крупнейший в будущем производитель телекоммуникационного оборудования и крупнейший производитель телефонов.

Я рассказал свою мысль Захару и тот пришел от нее в полнейший восторг. Он принялся убеждать меня, что тянуть и дальше с финнами и шведами не стоит, и нужно уже сейчас браться за разработку Скандинавского участка.

И я был с ним в этом согласен. Оставалось только найти человека в Союзе, который взялся бы устанавливать научные контакты с выбранными компаниями. Эту задачу я повесил на Захара – назвался груздем, пищи, но тащи. В Европе ему теперь предстоит бывать очень часто.

— Заодно заедешь к тем товарищам, из вороновского списка. Помнишь?

— Заеду, — пообещал Майцев и опять набрал мой номер на телефоне.

Мой аппарат звякнул пару раз и, тихонько пискнув, умолк – кончился заряд батареи.

Глава 5

Мой компаньон снова улетел в Европу на своем любимом “Конкорде”, а я остался решать текущие дела.

Мне все больше не нравилась скорость, с которой текло время, и я все чаще ощущал, что если все продолжиться так же и дальше, нам не успеть ни к девяносто первому, ни к девяносто пятому. Нам требовалось создать эффективный механизм циркуляции денег между двумя экономиками. С доходной частью еще более-менее было понятно – деньги текли полноводной рекой отовсюду: от наших банков, фондов, от тех трех сотен фирм и фирмочек, что весь прошлый год учреждал и перекупал Захар по всему миру. Они работали на всех биржах, чей дневной оборот превышал миллиард долларов, и с настойчивостью пылесоса собирали излишки капиталов. Американской их частью занимался теперь Снайл и здесь успехи были более всего заметны. Впрочем, это было совсем неудивительно – возможности фондового рынка в США и в любой другой стране мира отличались кардинально. Только в Токио, где непрерывный рост капитализации эмитентов продолжится еще три года, выведя ее по этому показателю едва ли не на первое место в мире, Торонто и Лондоне оперировали сравнимыми объемами. Причем японцы, несмотря на лидерство в области электроники – и бытовой и промышленной, очень не спешили компьютеризировать свою биржу и к электронным торгам на ней придут только в 1999 году – одной из последних. В будущем к этим площадкам присоединятся Гонконг, Шанхай и Мумбай, а все остальное так и останется региональной мелочью, чей годовой оборот едва превышал объемы торгов в Нью-Йорке за пару недель. Впрочем, все как обычно – относительно. Американские компании, которые в большинстве и торговались на местных площадках, имели огромную капитализацию при очень невысоких в сравнении с японцами или европейцами прибылях и товарообороте. Легко могло оказаться, что компания с годовым оборотом в двадцать миллиардов долларов имеет капитализацию в сто миллиардов долларов, в то время как в Европе все было наоборот – компания стоимостью в десять миллиардов легко могла выпустить продукции на сто. Поэтому основная прибыль европейцев и японцев – от прямой деятельности: сколько SONY выпустит Walkman'ов, такую прибыль и получит, сколько Siemens сделает электродвигателей и сможет пристроить – на такую сумму перед акционерами и отчитается. В то же время в США прибыль компании в большей степени определялась ее успехами на фондовом рынке. Этим мы и пользовались – оторванностью биржевых спекуляций от промышленных реалий.

А вот что делать с расходами – ясности так и не возникло. Я очень надеялся на приезд Майцева-старшего, и ему уже было отправлено приглашение от местного университета, в рядах спонсоров которого с недавнего времени значилась и “Первая торговая компания Смита”, но вместе с тем прекрасно понимал, что организовать что-то масштабное за столь короткое время уже практически невозможно. Даже будь ты четырежды гением – в одиночку это сделать не получится. К тому же я очень боялся нарваться на каких-нибудь Петриков и упустить тех, кто действительно мог совершить прорыв в науке.

На той волне обожания и любви к Горбачеву, что одолела практически все западные круги, можно было попытаться это сделать, но уже чуть позже – года с девяностого это с каждым днем станет делать труднее, потому что вакантные места “советников” займут не наши люди. Следовало начинать превращение капитала во что-то более весомое, вроде опытных предприятий и исследовательских центров, но страшно было отдавать в чужие руки даже незначительную мелочь – как сказал один из инвестбанкиров: “если бы я давал деньги кому попало – я никогда не стал бы миллионером”.

Но стоящая перед нами задача все чаще виделась мне в образе здоровенного валуна, который вроде бы и подъемный – по весу, размерам, однако как за него ухватиться? Я не знал и это меня бесило! Все мысли ежедневно крутились только вокруг этой простой мысли: с чего и как начать? И ответов не было – за что бы я не схватился, я обязательно выпускал из виду другую важную часть решаемой задачи, которая сводила мои усилия по подъему валуна к нулю. И сколько бы я не думал – задача казалась неразрешимой.

В общем, когда в конце февраля офисе торговой компании Смита появился некий Дэннис Блэк, я уже находился в предистеричном состоянии: почем зря срывался на девчонок, звонил Снайлу, Уилкоксу и Бригли и требовал-требовал-требовал, не очень соображая – чего хочу от них добиться.

Мистер Блэк вошел в офис около полудня, очаровал своей непосредственностью Марту и напросился ко мне на беседу, сославшись на неотложное дело.

Я успел подумать о многом: и о всемогущей SEC, надзирающей за фондовым рынком и о ФБР, учуявших что-то незаконное в нашей деятельности; мелькнула мысль о возможном ко мне интересе со стороны АНБ, созданном американцами разведывательном монстре в мире коммуникаций – трафик международных переговоров скромной “Первой торговой компании Смита” уже давно превысил все разумные пределы, и мы всерьез задумывались о переходе на круглосуточный график работы.

Но все оказалось куда проще – вместо рукопожатия он протянул мне визитную карточку, на которой значилось: “Кооператив “Павлов, Воронов, Изотов”, торговый представитель на территории Северной Америки”. Мне стало смешно, и я не знал как на это реагировать.

— И еще вам велела передавать большой привет Юля Сомова, — добавил мистер Блэк. — Мне и моим коллегам необходимо встретиться с вами в приватной обстановке, где нам никто не помешает. Знаете, все эти звонки, уши в стенах… Береженого бог бережет.

И камень с моей души свалился. Теперь я знал, что и как буду делать.

В тот же вечер, когда дежурно позвонил Майцев, я сообщил ему свою отличную новость. Но он воспринял ее без особого энтузиазма – весь был погружен в свои хитромудрые операции.

Мы встретились с “коллегами Блэка” через два дня на ферме, купленной одним из них. Их оказалось восемь человек примерно одного возраста – около сорока пяти. Два майора, четыре подполковника и два полковника. Немного единиц, но достаточно опыта, мозгов, знаний и умений. Разведчики, контрразведчики, два специалиста по охране, один по информационной борьбе.

Подполковник Борис Киричев – Уильям Донован и майор Игорь Лапин – Алекс Вязовски представляли Девятое управление – охрану советских вождей. Уильям был высок, блондинист и внешне немного нескладен, Алекс – крепко сбитый мордатый живчик, обладавший цепким взглядом, который выдержать было почти невозможно. Майор Евгений Жуков – Гарри Зельц, кучерявый очкарик, отдаленно похожий на любимого всем Союзом “Шурика”, последние годы подвизался на ниве информационного обеспечения в Отделе Правительственной связи. Полковник Николай Старый – он и был самым старшим по возрасту во всей группе – немного за пятьдесят, невысокий, невзрачный, как актер Филозов, носил псевдоним Теодор Берри и всю жизнь прослужил в Первом Главном Управлении – во внешней разведке. В группе нашелся его коллега – Андрей Рахманов, улыбчивый, хитроватый татарин в чине подполковника с канадским паспортом на имя Эндрю Циммермана. Еще два подполковника – Семен Будаев – Саймон Белл и Александр Козлов – Алан Пике, внешне сильно похожие, но с разными темпераментами, представляли “Шестерку” – экономическую безопасность. Дэни Блэк – так он просил себя называть – оказался полковником Черновым из той же Шестерки. Он был старшим в этой группе и поэтому говорил со мной в основном он:

— Сергей, — начал он, — нас отправили сюда вам в помощь, но четкие инструкции получили только Борис и Игорь. Они займутся твоей охраной. И Захара – как секретоносителя. Но что делать остальным?

Наивные, они ждали от меня каких-то распоряжений, а я приготовил для них самый большой геморрой, какой только мог придумать: они сами должны были найти себе занятие. И я не зря плохо спал целый месяц – я уже решился идти до конца.

— Да, сейчас я вам все расскажу, — ухмыльнулся я. — Наверное, долго можно ходить кругами и придумывать черт знает что, можно вас какое-то время обманывать, можно найти тысячу объяснений и условностей, но все это будет работать до поры, до времени. Кто-нибудь слышал о Гарри Берзыньше?

— Это тот малохольный физик из Университета Макгилла, что собирается путешествовать во времени? Вроде бы заглохло у него все, — показал свою осведомленность Эндрю Циммерман. И я вспомнил, что он – Андрей Рахманов – обладатель канадского паспорта.

— Точно, тот самый Берзыньш. У него все получилось, немного не так, как виделось изначально, но результат есть. Я и есть его результат. Все дело в том, что я вижу будущее.

— Хорошая шутка, — мгновенно нашелся похожий на Шурика связист Евгений. — Когда Горбачева скинут?

Остальные засмеялись.

— Это не шутка, — я прошелся по комнате.

Было очень странно видеть перед собой восьмерых битых жизнью мужиков, сидевших вокруг меня с самым унылым видом. И я должен им что-то рассказать, во что они обязательно должны поверить. Где найти такие слова, если во всякой информации они привыкли видеть игры противника, если привыкли анализировать все встречающиеся детали, если… Я долго мысленно готовился к этой встрече и все равно оказался не готов.

— Ему действительно кое-что удалось. Не знаю, один ли я такой или есть еще, но вот он факт, которым нужно пользоваться. Почти всех из вас я сегодня вижу впервые. И, тем, не менее: у товарища Лапина под правой лопаткой два шрама от пулевых ранений. И он никому никогда не признается в настоящих причинах их появления. У вас, товарищ Жуков, есть дочь, о которой вы не любите вспоминать, потому что родилась она, когда вам было пятнадцать лет, да и отцовство ваше сомнительно. Не сомневайтесь – через двадцать лет вы сделаете тест ДНК – она ваша дочь. У вас, товарищ Рахманов в следующем году умрет отец, а вы не сможете быть на похоронах, потому что будете лежать в провинциальной больнице в Колумбии с пневмотораксом после скоротечной стычки с людьми Даниэля Барреры. Вы, Денис Чернов, — я обратился к Дэни Блэку, — в восьмилетнем возрасте послужили причиной гибели вашего двоюродного брата, случайно обрушив на него оползень в горах где-то в Киргизии. Апшир называется место, если я правильно помню? Вы расскажете мне об этом в две тысячи первом году, когда отправитесь в Киргизию вытаскивать тамошнего президента Акаева из его резиденции, окруженной тамошними исламистами.

— Арслан-Боб, — поправил меня Блэк. — Его засыпало камнями в Арслан-Бобе.

— Вам лучше знать. Так пойдет? Или требуется еще что-то?

В полной тишине Дэни Блэк постучал по столу пачкой Lucky Strike, вытряхивая из нее сигарету. Еще одну сигарету он вложил в протянутую руку Уильяма Донована, остальные достали свои сигареты.

— Что дальше? — спросил Дэни, прикурив от протянутой Донованом зажигалки.

— А дальше вот что…

Мой рассказ занял три часа. Первый час я рассказывал о том, что будет в ближайшие десять лет с Союзом и его осколками, второй – что придумали мои старперы-коммунисты и что мы уже сделали. Третий час был отдан вопросам по частностям.

Сигаретный дым сделал комнату похожей на коптильню. Резало глаза и даже частое питье не очень спасало ситуацию. На втором часу беседы Блэк попросил своих коллег курить по очереди, потому что я начал часто кашлять.

По мере рассказа лица светлели, и я заметил, что мне начинают верить. По крайней мере, некоторые из них.

Возникший было спор о том, что в моих словах правда, что на нее похоже, а что я полностью придумал, Дэннис погасил в зародыше, объявив, что ничто из мною сказанного не противоречит складывающейся действительности, а только нуждается в проверке и дополнительной информации, которую найти вовсе не трудно, если, конечно, знать, что и где искать.

— О'кей, — заключил Блэк, когда я закончил. — Все это просто замечательно, но в чем состоит наша задача?

— Кажется, я понял, — второй полковник, Теодор Берри, поднялся из плетеного кресла. — Наш юный начальник не имеет понятия как ему подступиться к России, так, чтобы никто его не вычислил. Как разместить в ней заказы, как заставить людей заниматься делом, а не болтовней и дележом государственного пирога, как и где подготовить кадры для преобразований, как отсечь конкурентов от страны, как наладить институт собственников. Не знает и желает нагрузить разработкой оперативного плана нас – тех, кто на подобных вещах собаку съел, по его мнению.

С каждым его утверждением я согласно кивал, потому что это были именно те вопросы, которые я многократно задавал себе и не находил на них исчерпывающих ответов.

— Все верно, мистер Берри, это именно те вопросы, что не дают мне спокойно спать.

— Мне теперь тоже. — Он достал из стоявшего в углу шкафчика бутылку виски и плеснул в чашку. — Только ты должен понимать, Сергей, что мы не боги. Подобными глобальными задачами никто из нас не занимался. Да о чем я говорю! Такими задачами даже Чебриков с Андроповым не занимались, а уж у них-то аппарат был – будь здоров!

— Есть хорошее подспорье, — сказал я. — У нас нет никаких ограничений в деньгах, в фантазии, идеологии, мы не связаны надзирателями и законами, мы видим большую часть того за что беремся в действительной перспективе и…

— Это все верно, — Берри бесцеремонно прервал меня. — Но, во-первых, я пока еще не поверил в твое предвиденье. Скорее, я склонен считать, что ты оперируешь выводами приличных аналитиков и сведениями отличной агентуры. А во-вторых, мы не сможем обещать тебе обязательного успеха. Квалификация не та. А нам нужен только успех. Не так ли? “Я не шмогла” – не вариант?

— За неимением гербовой пишут на чем попало, — нашелся я. — Не обижайтесь, про “что попало” – это не в ваш адрес, но у меня на самом деле невелик выбор. Мы все в жутком цейтноте. И если мы не приступим к делу в ближайшие пару месяцев, потом станет просто поздно. А довериться кому попало я тоже не могу. Если в вопросах зарабатывания денег я еще могу положиться на американцев, то в вопросах их трат – пока не очень, потому что это вызовет массу вопросов, на которые пока нет ответов. Конечно, англосаксы позже полезут в Россию, но со своими целями. Одно дело быть одним из многих и другое – оказаться первым. Поэтому я был в тупике, пока не появились вы. Теперь нам всем нужно из него выбираться.

Я нагло ухмыльнулся, потому что знал, что эти люди не откажут. Не стал бы Павлов присылать ко мне непроверенных товарищей.

Все дисциплинированно молчали, ожидая решения полковников.

— Сделаем вот как, — после недолгого размышления сказал Блэк. — Задача в целом понятна? Сформулирую еще раз: каким образом начать инвестиции в Россию и республики, чтобы не привлечь внимания тех, кто стоит за Перестройкой? Основные направления деятельности: кадры, их подготовка, воспитание. Второе – субъекты инвестиций. Третье – противодействие уходу государственной собственности и активов в руки всякой шушеры вроде того товарища, который вроде как в будущем будет платить партийных взносов по миллиону рублей. Четвертое – вывод активов из тех республик, что обязательно захотят отделения: Прибалтика, Закавказье. Пятое: информационные вбросы. Здесь цели – дискредитация Горбачева и его окружения, освещение его антинародных действий, информирование общественности о деталях его переговоров с Рейганом и Тэтчер. Мне совсем не понравилась история с разбазариванием имущества ЗГВ в Германии. Если Коль может и хочет за него заплатить – он должен заплатить! И никакое мнение Горбачева этому помешать не должно! Значит уже сейчас нужно начать информационный вброс на эту тему: мы из ГДР уйдем, но не просто так. Коля, есть чем дополнить?

— Да, конечно, — Берри почмокал губами и пригубил из своей чашки виски. — Думается, нужно обратить внимание на преобразование законодательства, но здесь Сергею карты в руки, освещение в мировой прессе событий под нужным нам углом, формирование общественного мнения в США и Англии. Остальные с радостью им подпоют, потому что других таких голосистых как англосаксы – во всем мире нет. Работа с иностранными советниками – они обязательно появятся и это должны быть наши люди. Хотя бы наполовину. Еще, думаю, стоит обратить внимание на Афганистан. Крупнейший производитель героина под боком России совсем не нужен. Понятно, куда будет направлен весь наркотрафик.

— Сергей, есть, что сказать? — Блэк обратился ко мне.

— Годятся любые меры. Если что-то кажется вам слишком дорогим – позвольте сначала оценить затраты мне. Если что-то выглядит бесчестным, — они все дружно улыбнулись, и я понял, что пытаюсь учить не тех людей, но закончил, — оно таким не является. В общем – побольше креатива и неожиданных ходов. Важен результат. Здесь не Олимпийские Игры и нам противостоят такие сволочи, воюя с которыми нельзя остаться в белых перчатках. И помните, против нас практически весь мир. Частью купленный, частью обманутый, частью – отказывающийся думать. Пока все. Если что-то упустил – потом дополним.

— Хорошо, — кивнул Блэк. — Тогда послезавтра собираемся здесь же в шестнадцать часов, и хочу видеть от вас, коллеги, планы оперативных мероприятий, которые мы обсудим и назначим исполнителей. Андрей, обязательно придумай, как вытащить этого Берзыньша из Канады. От тебя, Сергей, потребуется экспертная оценка и коррективы, поэтому присутствие обязательно.

— Вот еще что, — со стула поднялся Киричев-Донован, — с этого дня твоей личной безопасностью будет заниматься Алекс, — он показал подбородком на коллегу. — Я займусь внешним кольцом угроз, а он будет непосредственно с тобой работать. Нам совсем не нужно, чтобы ты попал в случайную аварию или подавился рыбной костью. Так что привыкай.

— А с Захаром?

— А для Захара мы найдем местного специалиста, — ответил Блэк, — из аборигенов. Здесь тоже полно профессионалов. Не хуже наших. Просто с нашими мне за тебя спокойнее будет.

— Я так не согласен, — мне не казалось такое решение правильным. — Пусть лучше Борис с Игорем со мной и Захаром будут, а местные займутся внешним… чем там? Кольцом? Вот.

— Сегодня первый и последний раз, Сергей, когда мы спорим с тобой о твоей безопасности. — Жестко осадил меня Блэк. — Если профессионал говорит тебе “стой”, значит – стой! Скажет “прыгай” – будешь прыгать. Не лезь в область, где ничего не смыслишь, и будешь жить долго. Твой Захар – всего лишь секретоноситель. В случае его потери ничего непоправимого не случится. Но если мы потеряем тебя, потому что не контролировали дальние подступы – можно будет закрывать лавочку. Это не только мое мнение. Георгий Сергеевич Павлов думает так же.

— Но Майцев знает ничуть не меньше меня! За то время, что он со мной, он знает о будущем всё! Если он погибнет – да, ничего страшного не произойдет, хотя придется долго все восстанавливать, ну а если его похитят? Тогда вам придется иметь дело с новой силой, знающей будущее!

— Ерунда, — подумав минуту, вынес вердикт Дэни. — Он знает только о том варианте будущего, что вероятен сегодня. О том, что более вероятно станет завтра – он не знает ничего. И как пророк будет бесполезен, если не сказать – вреден. На этом и закончим. Игорь едет с тобой!

На том мы и расстались и нужно ли говорить, что впервые за долгое время я почувствовал, что та гора, что висела на моих плечах, уменьшилась практически вдвое? Или впятеро? Неважно – я возвращался в свой офис воодушевленный как никогда: эти суровые и знающие мужики не дадут скатиться моей мечте в тупое обогащение! Слово папочка пришел и сказал: все будет хорошо, сынок, я знаю, что делать! И это было важнее всего!

Машину вел Вязовски. И делал это так уверенно, красиво и умело, что я почувствовал себя неполноценным. Я смотрел на его маневры, и мне становилось ясно, что такого уровня мастерства мне не достичь еще очень долго. Он видел сразу все и контролировал одновременно дорогу, подступы к дороге, участников движения, машину, меня и еще бог знает что. С ним попасть в аварию было практически нереально. И, конечно, я позавидовал такому умению, ведь я считал себя уже опытным водителем, однако по сравнению с Алексом был как ученик в автошколе перед бывалым таксистом.

Добравшись до офиса – было уже близко к десяти вечера, я застал в нем девчонок, за время работы на нас привыкших сидеть допоздна: Марта вроде бы где-то училась, а Мария доделывала очередной недельный отчет. Майцев просто двинулся на этих отчетах, требуя от девчонок отчитываться по поводу и без… Наверное, это было правильно и дисциплинировало не только наших девчонок, но и нас самих, но выглядело так, словно никакого доверия между работодателем и работником нет в принципе. Видимо, этот прием он подхватил в МВА.

Бесцеремонно перевернув учебник Марты, я прочитал название: “Вестминстерский статут 1931 года. Комментарии” и, разумеется, спросил:

— Марта, ты на самом деле хочешь это знать?

Она стушевалась и потянула книгу к себе, но бюст четвертого номера, лежавший на столе, сильно ей мешал:

— Нет, сэр, — ответила Марта и потянула книгу еще настойчивей. — Просто задание.

Я хмыкнул и отпустил книгу. Какое мнение может составить двадцатидвухлетняя девица о трудах лорда Бальфура? Да еще с комментариями? Только самое восторженное.

— Сделайте мне чай, Марта, и не нужно здесь ночевать, ступайте потом домой. Это Алекс Вязовски, — кивнул я головой на остановившегося чуть правее входной двери Игоря. — Он будет заниматься нашей безопасностью. Если о чем-то попросит, постарайтесь выполнить без непременного обращения ко мне или Заку. Еще ему нужно организовать рабочее место. Завтра он сам расскажет, чего ему понадобится. Алекс, это Марта, а вот эта красавица – Мария. Располагайтесь.

Вязовски кивнул сначала одной девушке, потом другой, Мария подняла голову над столом и улыбнулась ему в ответ.

Войдя в кабинет, я не стал включать свет, а подошел к окну – большому, чистому и необыкновенно близкому. Я стоял перед окном в Луисвилл, окном, полюбившимся мне с первого дня нашего здесь пребывания. Оно стало мне даже ближе, чем тот заброшенный пустырь на улице Дундича, на который я любовался первые двадцать лет своей жизни.

Мы уже давно не платили арендную плату – здание принадлежало “Луисвилл табакко инкорпорейтед” – одной из тех “контор”, что открыл Захар. Аренду платили теперь нам, и последний год этими вопросами занималась Линда. Впрочем, это была такая мелочь, которую, наверное, даже не стоило упоминать.

В темной ночи сверкали огни большого города, куда-то спешили машины, люди занимались своими ежедневными делами, и все было так знакомо, привычно и понятно, что на минуту я почувствовал себя дома, а, может быть, этот город уже и стал моим домом. Я успел пожалеть, что рядом нет Захара, которому я мог бы сказать об этом, когда дверь отворилась и вошла Марта:

— Ваш чай, сэр, — она поставила серебряный поднос на мой стол и застыла рядом, ожидая указаний.

— Марта, что вы думаете о нас? — спросил я.

— Простите, сэр?

— Вы работаете здесь уже почти полгода, у вас должно было сложиться какое-то мнение. Так что вы думаете?

Она открыла и закрыла рот. Похоже, первоначальное мнение ей раскрывать не хотелось, а другого еще не придумала.

Я терпеливо ждал у окна.

— Сэр, мы все вам очень благодарны…

— Спасибо, Марта. Это понятно. Но что думаете вы? Ведь те ежедневные распоряжения на перемещение достаточно больших сумм не должны оставить вас равнодушной?

Она закрутила головой по сторонам, словно надеясь отыскать какую-то поддержку, но ничего, кроме голых стен с портретом Мэрилин Монро от Энди Уорхола не нашла.

— Эта достойная женщина вам не поможет, Марта. Говорите.

Она склонила голову, сцепила пальцы.

— Я думаю, что вы, Сардж, гений. И мистер Майнце тоже. Но он веселый, а вы – как… как будто ждете, что каждый вечер вас будут бить.

Мне стало смешно – второй раз за один день, а такого не случалось уже очень давно!

Я смеялся в полный голос и лупил ладонями по подоконнику, словно это была коленка Захара или… Впрочем, ничьих других коленок уже долгое время рядом не было и быть не могло! И я подумал – почему? Теперь-то я не один! Теперь есть кому поручить свою головную боль!

— Спасибо, Марта, — сказал я вслух, — ваша характеристика трогательна и правдива, но на самом деле я очень веселый человек.

— Ага, — согласилась Марта, — как Друпи. I”m happy, — голосом, очень похожим на мультяшного пса, изобразила она.

Я отвернулся к Луисвиллу: там никто надо мной не издевался.

— Идите домой, Марта, и Марию заберите – нечего столь юным красавицам делать в этот поздний час на работе. Когда свадьба у Эми?

— Вы обиделись, Сардж? — ее ладони легли на подоконник рядом с моими.

Я оглянулся:

— Вовсе нет. Каждому свое – кто-то радуется малому, а другому недостаточно и Вселенной.

— У Эми свадьба будет в следующую пятницу, она просила ее отпустить с четверга. И… если вы с сэром Майнце не сможете… Она как-нибудь обойдется. Не грустите, что бы ни было причиной – оно того не стоит!

— Сможем, Марта. Конечно, сможем. Идите. Ваш подарок для Эми нам понравился. Красивое колье, если бы у меня была подружка, я бы непременно подарил ей такое же.

Она процокала каблуками к выходу, а я, порывисто развернувшись, смотрел ее вслед и думал:

— Что ты, маленькая, глупая американка, можешь знать о причинах моей тоски? И о её цене?

Домой меня тоже отвез Алекс.

А еще через день мы собрались на ферме, принадлежавшей, как выяснилось, Киричеву-Доновану, и Блэк сунул мне в руки толстую папку с исписанной бумагой:

— Читай. Здесь наши соображения на заданную тему.

И я погрузился в изучение планов оперативных мероприятий, набросанных моими умельцами.

Пока я читал, они вполголоса разговаривали между собой, выходили курить на улицу по очереди, Донован и Вязовски совещались о чем-то у школьной доски, поставленной у стенки – Борис изображал на ней какие-то рисунки и блок-схемы, а Игорь, часто соглашаясь, иногда вносил в них исправления.

Первым планом, с которым мне довелось ознакомиться, был труд “Шурика”, Жукова-Зельца, посвященный в первой части необходимым связям между частями нашей организации, во второй – мерам по их сокрытию, в третьей – способам противодействия их обнаружению. Сказать, что я не понял ничего – наверное было бы самым верным определением сложившегося впечатления. И я сделал пометку на последней странице: “Свести с Бойдом”, подразумевая, что один Жуков со всем задуманным не справится, а в помощниках у него Эндрю будет на своем месте.

Второй в стопке оказалась совместная работа Белла-Будаева и Козлова-Пике. И вот она оказалась именно тем, что я больше всего ожидал увидеть. Практически полностью их опус был посвящен работе внутри СССР и предусматривал многое: устройство совместных предприятий, размещение во всех областных центрах обществ “Содействие перестройки” из числа отставников КГБ и МВД и МО, не запятнавших себя мздоимством, имеющих в числе действующих членов этих обществ трех поручителей – они должны были взять под опеку нарождающийся бизнес, избавив страну от “фальшивых авизо”, национальных мафий и прочего блудняка, что всплывет на просторах Родины; раздачу грантов по институтам и отраслям – от животноводства до среднего машиностроения и космоса с разбивкой по годам и размерам; учреждение негосударственных пенсионных и медицинских фондов и беспроцентных касс взаимопомощи; программы обмена студентами и восстановление брежневской нормы оплаты расходов на образование в случае переезда за границу, при этом рыночную стоимость этой платы они планировали поднять практически до уровня Гарварда; подкуп действующего чиновничества и персональную работу с каждым из тех “прорабов Перестройки” из прежней реальности, кого мне удастся вспомнить – от Яковлева до Собчака и Росселя; поэтапную приватизацию Легпрома, Агропрома и Росконцертов и Союзпечатей; освещение в печати тайных помыслов руководящей верхушки КПСС – каждого их шага; особое внимание предполагалось уделить договорам СНВ, Афганистану, Восточной Европе, новым договорам о границах с Японией, США и всякими Литвами-Латвиями – до распада СССР России должны были отойти российские земли, щедро розданные прежними правителями своим сателлитам – Крым, Нарву, Семипалатинск и Целиноград… Всего было так много, что уже к пятой странице этого плана мне стало понятно, что сам я до подобного комплекса мер не додумался бы вовеки – последним значился пункт под номером 92 с шестью подпунктами. А без многого из перечисленного Будаевым и Козловым все мои потуги оказались бы половинчатыми и бестолковыми. Все в голове сразу не укладывалось и, хотя в целом возражений сразу не родилось, я все же решил позже рассмотреть все предложения тщательнее.

Дальше лежало два конверта, в каждом из которых обнаружилась пара листков, скрепленных булавками: размышления Николая Старого-Берри и Андрея Рахманова-Циммермана. Мистер Берри решил заняться легальной деятельностью – пиаром обновленного Советского Союза, а Эндрю Циммерман брался за скрытую от внешнего наблюдателя деятельность: работу с рейтинговыми агентствами, подкуп чиновников в политических кругах “вероятных противников” и в разведывательных ведомствах, дискредитация действующей валютной системы и несколько “оранжевых” революций, о которых я рассказал мимоходом. Хитрый татарин прекрасно понял центральную мысль их идеолога Джина Шарпа – “настойчивость, массовость, законность” и решил немного потрясти страны второго эшелона капиталистического мира – Испанию, Португалию, Данию, Бразилию и им подобные. Смешнее всего мне показалось то, что подобная рецептура “народного гнева” годилась в применение только там, где с мнением народа считались, и была совершенно бесполезна в настоящих тоталитарных обществах вроде Китая или Кореи – хоть Южной, хоть Северной. Что Китай и докажет уже через год на площади Тяньаньмэнь, составив для поверивших в рецептуру философа из Института Альберта Эйнштейна около тысячи смертных приговоров. Это предложение показалось мне спорным – я вовсе не хотел начинать благоустройство своей страны с рубки сука, на котором сидел: чем пушистее овца, тем больше с нее можно состричь шерсти! С другой стороны, этих зажравшихся политиканов стоило на время отвлечь от России.

Последние бумаги, лежавшие на самом дне, были написаны Денисом Черновым и содержали не очень много пунктов, часть из которых поразили меня своей кровожадностью. Он предлагал ввести одну форму наказания для государственных чиновников, начиная с уровня главы района – за коррупцию, нецелевое расходование средств, пренебрежение обязанностями и превышение полномочий – смертную казнь. И пояснение было простым: высокий уровень прав диктует необходимость высочайшей степени ответственности. Ответственность – это не отстранение от исполнения обязанностей, ответственность – это не пять лет тюрьмы условно, ответственность – это не досрочный уход на пенсию. На их уровне принятия решений ответственность может быть только одна – смерть! Не может быть равной ответственности за кражу мешка сахара и закупку ненужных станков на пару миллионов долларов, и любой, желающий сделать карьеру, должен понимать: либо честная работа, либо смерть. Кроме того, он собирался протащить закон об ОБЯЗАТЕЛЬНОМ судебном преследовании любого выборного лица после окончания его полномочий. Презумпция невиновности в их отношении отменялась. Если выбрали тебя депутатом – будь добр, работай – ты сам этого хотел: быть полезным стране и решать ее проблемы! И знай, что через пять лет обязательно и неотвратимо будет суд присяжных, случайно набранных на твоем избирательном участке, и избиратели будут решать – был ли ты полезен, бестолков или прямо вредил их интересам. И здесь предлагалось три варианта вердикта: полезному разрешалось принять участие в следующих выборах, бестолковому давалось пять лет тюрьмы – ровно столько, сколько провел он в высоких креслах, а признанному вредным – вышка. Добрейшей души человек Денис Игоревич! Для осужденного к расстрелу оставалась одна возможность остаться живым – обратиться с прошением к “Президентской комиссии по делам чиновников” и просить снисхождения, которое могло быть вынесено после расследования только с конфискацией имущества и выдворением фигуранта из страны. Впрочем, действенные усилия на поприще служения обществу Чернов предлагал награждать необыкновенно высокими доходами, обширными правами при выходе на пенсию и всемерным содействием продвижению близких заслуженного человека – в бизнесе, искусстве, спорте – по умениям. Лучшие места в учебных заведениях, лучшие тренеры в лучших спортзалах, галереи и театры – заслуги крупного чиновника, занятого улучшением жизни избирателей, легко покроют эти расходы. Что-то подобное я знал из истории Южной Кореи, где несколько президентов – два или три – последовательно, один за другим, были осуждены на приличные сроки. Первый из них – Ро Дэ У, демократический президент, сменивший “гадкого диктатора” Чон Ду Хвана, получит в 1996 году от своего преемника 22 года тюрьмы – за коррупцию, разумеется. Кстати, вместе с самим диктатором, прятавшимся в буддийском монастыре. Впрочем, каждый корейский президент начинал свое правление с борьбы с коррупцией, которая ничуть не мешала почему-то развиваться главной витрине корейского бизнеса – чеболям. Samsung, Lotte, Gold Star, Hyundai – прекрасно себя чувствовали при любом уровне коррупции и при любой форме государственного устройства.

Этот опус заставил меня надолго задуматься – я даже представить себе не мог, к чему приведет столь жесткая система естественного отбора чиновничества. И если принятие этих норм в России Черновым предполагалось не завтра, то начинать их популяризацию следовало незамедлительно – чтобы приучить сознание людей к тому, что справедливость бывает не только потакающей властьимущим.

Этот документ я тоже отложил в сторону, потому что требовалось сотню раз подумать, прежде чем вынести по нему оправданное и взвешенное решение.

Увидев, как я закрыл папку, Дэни Блэк призвал коллег к тишине и спросил:

— Ну что, командир? Доволен работниками?

— Мы сможем все это сделать? — вопросом на вопрос ответил я.

— Не могли, не писали бы. Здесь же нигде нет призыва улететь завтра на Марс? Значит, все остальное – достижимо.

— Я вот про революции в Испании и Дании сомневаюсь.

— Не нужно сомневаться, это не из пальца высосано. Андрей же не предлагает поддерживать ИРА, потому что прекрасно понимает, что британцы будут искать тщательно, а вот если баски и каталонцы начнут активную бодягу, то для остального мира это будет только повод отвлечься от СССР. Общий экономический урон от тамошних бунтов будет невелик, но развяжет нам руки во многом другом. Если ты беспокоишься о Дании, то делаешь это зря. Говоря – Дания, мы подразумеваем – Гренландия, где живут эскимосы, еще не знающие, что такое священное право быть независимыми и самим продавать свою рыбу.

— Да, наверное так, — мне оставалось только согласиться, потому что просчитать наперед эффект этих предложений я не мог, да и не “видел” пока ничего. — Я возьму это на пару дней для подробного ознакомления? Нужно чтобы в голове все улеглось.

— Бери, читай, — разрешил Блэк. — Только первые страницы оторви и здесь оставь. Не нужно имен и целей. Пусть это будет просто стопка бумаг сумасшедшего идиота – если вдруг они попадут не в те руки.

Я попрощался с “коллективом реформаторов” и в сопровождении Алекса поехал домой.

Весь вечер и полночи листал бумаги, пытаясь увидеть отдаленные перспективы, но ничего конкретного не обнаружил. Россия в складывающихся реалиях мнилась мне теперь не испытывающей кошмаров приватизации, “бандитских” 90-х и окраинных бунтов вроде Чеченского, но чем это было вызвано – я пока еще не видел. Вернее, всего там было понемногу: не так плохо с работой, немного получше с продовольствием, чуточку успешнее на внешнем рынке, поменьше стрельбы в городах и побольше людей в тюрьмах, но ничего конкретного не ухватывалось.

А в четыре часа утра, когда я собрался уже ложиться спать, раздался звонок на мой новенький мобильный телефон и возбужденный голос Захара буквально сотряс трубку:

— Ты где?!

— Спать собирался, а что случилось? И тебе, кстати, доброй ночи… вернее, доброе утро.

— Сардж, ты же помнишь тех людей, — проигнорировал мое приветствие Захар, — с которыми я должен был встретиться?

— Это из списка?

— Да! Я в Италии! Короче, тут такое обнаружилось! Я просто в шоке! Если все это правда, то нам осталось очень недолго!

— Да толком скажи, — я начал раздражаться, — что там у тебя стряслось? И как оказался в Италии?

— Долго рассказывать. Очень долго. Лучше бы тебе все услышать самому. Звони, покупай ближайший рейс до Рима, я тебя там встречу. Лучше до Милана или Турина, если есть такой рейс. Дело срочное. Очень! Срочнее всего, что было раньше!

Захар, конечно, тот еще баламут, но даже он не был никогда настолько беспокойным. В его интонациях точно угадывался страх, черт, да он был на грани срыва! И как он меня встретит, если не знает, куда я прилечу?

— Ты где остановился? Я тебе перезвоню, когда возьму билеты.

— В Ройяле в Сан-Ремо. Номер триста четыре. Запиши телефон, — он продиктовал мне цифры. — Не затягивай, Сардж, дело действительно не терпит отлагательств. Вот что еще, обязательно захвати с собой Дэни и Уильяма – им тоже будет полезно послушать то, что узнал я.

В трубке раздались гудки отбоя.

Минут двадцать я будил Алекса, устроившегося на старой кровати Зака, дозванивался до авиакасс и собирал самое основное, что нужно было взять с собой. В это время Вязовски созванивался с Блэком и объяснял причины наших поспешных сборов. Потом передал трубку мне:

— Ничего я не понял, Сардж, — сказал мне Дэни. — Небо в Европе упало или Рейн назад потек?

— Не знаю, Зак сказал, что разговор нетелефонный, необыкновенно важный, и я сам должен все слышать. В общем, я вылетаю в Милан через три с половиной часа.

— Алекс летит с тобой!

— Конечно. Я уже заказал на него билет.

— Где вы там остановитесь? Я с Тэдди тоже хотел бы присутствовать.

Его назойливость начинала меня бесить, но, видимо, он был прав – мне нельзя все брать на себя.

— Отель Ройал. У Зака триста четвертый номер, я не успел сейчас ничего заказать – на месте разберемся. И Зак сам просил, чтобы вы с Донованом нас сопровождали. Почему-то именно с Уильямом.

— Интересно. Ты говорил ему о нас?

— Да, в первый же день.

— Понятно. Я возьму с собой Уильяма. А номер лучше закажи отсюда и сообщи мне, время еще есть, — надавил на меня Блэк. — Мне совсем не хочется метаться по всей Италии, разыскивая вас с Вязовски.

— Хорошо, Алекс перезвонит через час.

Я положил трубку, нашел записку с номером отеля, связался с портье и заказал два соседних одиночных номера. Было бы дело в апреле – никаких номеров мне бы не досталось, еще неделю назад, когда проходил песенный фестиваль, тоже все было занято, но в самом начале марта я даже попал на существенные скидки.

Потом я попросил соединить меня с триста четвертым номером и продиктовал Захару время прилета и номер рейса.

— Черт! — выругался Захар. — Долго. Через три часа самолет, лететь десять, потом из Милана добираться по горам здесь километров четыреста – это верных часов пять-шесть. Знаешь что, в Милане…

— Рейс непрямой, — поправил я его подсчеты. — Стыковка в Нью-Йорке, добавь еще четыре часа.

— Да что же ты за человек-то такой! А прямой?

— Да не летает ничего в твою Италию! Максимум – из Чикаго в Рим. Или из Филадельфии. Взял что было, ближайшее.

— Хорошо, значит, еще плюс четыре часа. Получается – сутки. Ладно, я жду. В Мальпенсу я успею.

— В какую Мальпенсу? Я в Милан лечу!

— Значит, в Мальпенсу, — хмыкнул Захар. — Ладно, там встретимся.

Разговор прервался и Алекс подхватил у меня трубку – стал докладывать Блэку о сделанном заказе.

В Нью-Йорк – аэропорт JFK – мы прилетели на новеньком бразильском “Эмбрайере-120” – самолете “Чатоква Эйрлайнс” – региональной компании, одной из последних небольших “могикан”, едва находящих силы сопротивляться поступи крупного бизнеса.

Отсюда я позвонил в офис Линде, продиктовал свои координаты в Сан-Ремо и попросил, чтобы не теряли меня. Линда и слышная на заднем плане Эми распереживались, заквохтали, наказали мне беречь себя и мистера Майнце и пообещали, что все будет хорошо. Эми еще что-то пыталась пропищать о скорой свадьбе, но Линда безжалостно дала отбой.

Потом был длинный, как полярная ночь, трансатлантический перелет на Боинге Alitalia и мы с Алексом выгрузились в Мальпенсе – международном аэропорту Милана – как и обещал Майцев.

Если бы не близкие снежные верхушки Альп, слегка окрашенные в розовое начинающимся рассветом, и какое-то запредельное количество осветительных полосатых, красно-белых, мачт, я бы решил, что из Луисвилла мы никуда не улетали – такое же теплое межсезонье, когда в пальто ходить жарко, а без него – прохладно, чистое безоблачное небо необыкновенной синевы… Все то же самое, только вот здесь присутствовали итальянцы в несчетных количествах, тараторящие свои “белиссимо-бонджорно” со скоростью хорошего пулемета. И от этого стрекота, хлещущих через край эмоций и громкоголосья в глазах рябило, а в ушах шумело – я не привык к подобной скорости жизни.

Мы стояли посреди зала прибытия полчаса и ждали Майцева, отбиваясь от назойливых итальянцев, но его не было. Не появился он и через час. Через два часа мы решили добираться до Сан-Ремо самостоятельно.

В справочной нам сказали, что путей может быть два – на машине и Hertz c Europcar и Sixt готовы предоставить нам богатый выбор машин в прокат – от местной непрезентабельной малолитражки “Лянча-Дельта” до роскошного “Мерседеса С126”. Имелся и второй вариант: можно было добраться на такси до регионального аэропорта – Линате, что располагался в шестидесяти километрах от Мальпенсе. Можно, конечно, поехать в ближайший гражданский аэропорт – Верджиато, но там нет никакого проката автомобилей, да и с сервисом не все гладко, лучше все-таки Линате. Правда, ехать предстояло через весь Милан. А там – сорок минут полета на арендованном “Falcon” до аэропорта в соседнем с Сан-Ремо Вилланове. Откуда опять-таки на такси еще семьдесят пять километров вдоль средиземноморской Ривьеры до нужного отеля.

— Три часа, не больше, — на хорошем английском пообещала нам очень миловидная марроканка. — Но если синьоры желают посмотреть настоящую Италию, то лучше обратиться в Europcar. Ничто не делает дороги нашей страны такими красивыми, как удобная машина. Особенно итальянская – “Мазератти” или “Альфа-Ромео”, - она закатила под лоб свои огромные черные глаза, показывая, что знает о самой высшей форме наслаждения не понаслышке.

Вязовски посмотрел на меня, а я пожал плечами:

— Я беспокоюсь за Зака. Он, конечно, тот еще… паникер, но еще никогда он не опаздывал так сильно, если обещал быть вовремя.

— Вы можете заказать нам самолет в этом… — я обратился к служащей аэропорта, — как его?

— Линате, сеньор.

— Да, вот в нем. Чтобы, когда мы приедем, нам не пришлось ждать заправки или пока проснется пилот…

— Нет, сеньор, я помочь вам не смогу, — она загадочно улыбнулась. — Но, если вы пройдете в терминал 1-А, на европейские направления, то увидите там вывеску “Aeroporto_di_Milano-Linate”, - она показала нам рекламный проспект с надписью. — Там вам с радостью помогут, сеньоры. И с трансфертом до аэропорта и с дорогой до Сан-Ремо.

Уже через полтора часа мы сидели в салоне арендованного бизнес-джета, прогревшего двигатели еще до нашего появления. Короткий получасовой перелет и самолет плюхнулся на узкую посадочную полосу, зажатую в ущелье, образованном спустившимися к самому морю отрогами Альп.

На взлетной полосе нас ждал сотрудник Hertz, передавший Алексу карту побережья и ключи на черный Gelendwagen.

Заведя двигатель, Алекс сказал, ни к кому не обращаясь:

— Вот умеют, суки, работать! Не отнимешь.

Он вырулил на дорогу и мимо ипподрома – маленького, не сравнимого с Луисвиллским, проехал к кольцу.

Я ожидал, что вот-вот мы увидим море, но дорога сначала шла между поросшими лесом холмами, а потом и вовсе превратилась в тоннель – длинный, сначала показавшийся мне темным, но на самом деле хорошо освещенный. Мы еще несколько раз выскакивали из горы наружу и снова въезжали в темный зев подземной дороги, и, в конце концов, увидели море. Оно выскочило внезапно, из-за невысокого холма с древним замком, едва мы въехали на мост, повисший над долиной возле городка Гумбассо – он стал первым, сквозь который мы проехали. Дальше потянулись населенные места – Марина ди Андора, Черво (или Керво – не знаю, как читают эту надпись – Cervo – итальянцы), Сан Бартоломео, Диано Марина, Империа, и после еще нескольких табличек я увидел давно ожидаемое название – Сан-Ремо!

Алекс немного поплутал по извилистым улочкам приморского городка:

— Черти бы задрали этих макаронников, понастроили как бог на душу положит!

И, проскочив мимо православного – я едва поверил своим глазами! — храма, вывез нас на набережную:

— Вот он, Ройяль Санремо!

Отель, скорее английский, чем итальянский, светлый и чопорный, невысокий – всего-то три этажа – стоял в сотне метров от моря. На крыше вяло трепыхался флаг неясной принадлежности, а напротив въезда расположилась автостоянка.

— Алекс, давай-ка ко входу, — скомандовал я.

Мы объехали по круговому серпантину вокруг возвышенности, на которой стояло здание Royal Hotel Sanremo.

У стоявшего за стойкой седого итальянца я сразу спросил о постояльце из триста четвертого номера.

— Сеньор не появлялся в отеле уже… — он сверился с книгой, — со вчерашнего полудня. Ключ здесь, и никаких распоряжений относительно гостей он не оставлял.

— Понятно, — пробормотал я и повернулся к Алексу: – Что делать будем?

Вязовски покрутил ключи от машины на пальце и ответил:

— Пока заселяться, звонить Дэни, ждать.

И я не мог не согласиться со столь трезвой оценкой ситуации.

Балкон моего номера, имевший кованное витое ограждение, выходил как раз на набережную, но между ней и отелем еще виднелся бассейн, естественно безлюдный в это время дня и года. Все здесь выглядело каким-то игрушечным – маленькие домики, маленькие церкви, маленькие набережные с двухполосным движением, маленькие пляжи, отгороженные друг от друга искусственными насыпями… Только названия у всего большие и громкие: Residence Emperiale, Royal Hotel, Palazzo Liberty.

К полудню мы успели позавтракать в ресторане Буэна Виста, прогуляться вдоль пустых пляжей, полюбоваться на стоящую в клумбе каменную девушку – Statua della Primavera и поругаться с каким-то заблудившимся французом, который вместо того, чтобы слушать, что-то орал и размахивал руками. Алекс послал его в Париж в не очень цензурных выражениях, а я посоветовал при этом нигде не задерживаться.

Захар так и не появился. И теперь я разволновался не на шутку.

Еще через час Алекс позвонил в Луисвилл – там как раз начинался рабочий день. Но Линда, а вслед за ней и Марта сказали, что никаких новостей о Захаре не знают. Они спросили о каких-то текущих делах, а я, озадаченный исчезновением Майцева, пропустил их вопросы мимо ушей и посоветовал взрослеть и начинать разбираться самим.

К вечеру приехали Донован и Блэк.

Они сняли номер попроще в соседнем Hotel Paradiso и все вместе мы обсудили странный звонок Захара. Предположений о его пропаже возникла масса – от случайного знакомства с местной сеньорой до инопланетян, и любой из вариантов подходил Захару. А то и несколько сразу. Донован сказал, что если сегодня ничего не выяснится, то завтра стоит обратиться в полицию. И навестить тех людей, о которых упомянул Майцев. Но все дело в том, что ни один из них не жил в Италии!

— Значит, будем звонить в Германию и Францию, — спокойно ответил мне Уильям. — Других зацепок я не вижу.

Ночь прошла тревожно: я вскакивал на любой шорох, на свет автомобильных фар, ползущий по стенам, на лай далеких собак. А Захар не появился и утром. И когда я смотрел в будущее, мне совсем не нравилось то, что я там видел: Майцев не должен был пережить начавшуюся весну.

Мы уже совсем собрались навестить местную полицию, когда вдруг раздался звонок.

Звонила Линда.

— Здравствуйте, сэр, — сказала она. — Только что звонил мистер Маккой, у него все документы оформлены и через неделю нужно будет ваше присутствие на Совете Директоров в каком-то банке в Кливленде.

Я понятия не имел, сколько времени у нас займут поиски Захара и поэтому ответил:

— Линда, сделайте для Ронни доверенность от нашего фонда, но пару дней придержите ее у себя. Я не уверен, что мы до того времени сможем появиться. От Зака ничего не было?

— Нет, Сардж, — она часто путалась в обращении, — мы впятером сидели всю ночь в офисе, но по-прежнему ничего.

— Понятно, еще что-то?

— Да, Сардж. Мистер Уилкокс прислал счета для каких-то фондов, на общую сумму в шесть миллионов. Я не знаю что делать!

— Заплатите, Линда. Заплатите. С ним и Фрэнком мы потом разберемся. Кстати, что там Фрэнк?

— Он был вчера, расстроился, что не застал вас. У него был с собой список журналистов, которых он хотел собрать в гольф-клубе. Хотел знать ваше мнение.

— Потерпит. Что-то еще?

— У мистера Бойда День Рождения завтра, он прислал пригласительные…

— Перезвони, извинись и отправьте ему какой-нибудь подарок. Ну, ты знаешь, что он любит… Какой-нибудь шлем джедайский или маску ситха, не знаю, придумай сама.

— Хорошо, сэр. И еще был звонок от старшей дочери Джоша Келлера…

— Как там старина Джош?

— Он потихоньку спивается и Мэгги просила наругаться на него.

— Наругайтесь, Линда. А лучше пусть это сделает Марта – у нее строже получится. Пусть пообещает его выпороть. Все?

— Да, — она на секунду замолчала, и я отчетливо почувствовал, как она глазами спрашивает девчонок о чем-то еще. — Вроде бы да…

— Нет, сэр, — я услышал эти слова из уже почти положенной на рычаг телефона трубки.

— Что еще?

— Вот только что нам пришел факс из Италии. Из Веронского банка пополлари, вот здесь написано, что они располагают данными о мистере Майнце!

— Номер, Линда, дайте мне номер! — После двух суток неопределенности хоть какая-то надежда.

— Винченцо Сеферелли отправил сообщение, а номер, — она продиктовала мне несколько цифр, — просит связаться с ним как можно быстрее.

Трясущимися руками я набирал номер неведомого сеньора Сеферелли. Мои телохранители и Дэни стояли вокруг меня, а Уильям попросил:

— Не прижимай трубку к уху.

— Банко пополларе ди Верона. Бронто, — раздался бодрый женский голос в динамике.

— Мне нужен сеньор Сеферелли, — попросил я.

— Кто его спрашивать? Сеньор Сеферелли просил беспокоить его не.

— Управляющий директор Gyperbore trust, Серхио Саура. Быстренько дайте мне его.

— О, сеньор Саура, я вас один минутка соединю!

В трубке раздалась громкая легкая музыка и спустя десять секунд я снова услышал:

— Бронто! — Я узнал этот голос и теперь точно знал, что произошло. Поэтому слова, которыми сыпал Винченцо, директор банка, стали достоянием тройки моих помощников – я отвернул трубку в их сторону.

— Сеньор Серхио, — громко говорил Сеферелли, — Сегодня утром в банк пришло письмо, в котором “Красные бригады” сообщают, что похитили нашего хозяина и требуют выкуп двести пятьдесят миллионов лир!

— Сардж, — глаза Блэка увеличились вдвое. — Это на самом деле так? Что ты видишь?

Мне пришлось задуматься на пару секунд:

— Я теперь понял, почему ни черта не знаю о том, что произошло с Захаром – его держат на наркоте, и он совершенно не запомнит эти события! И потому никогда мне о них в будущем не рассказывал.

А в Вероне надрывался Винченцо:

— Они требуют дать им ответ. Что мне делать, сеньор Серхио? Здесь написано, что если я свяжусь с полицией, ему отрежут голову!

— Я сейчас перезвоню, — сказал я в трубку. — Сидите на месте. И не дай вам бог уйти на обед или в туалет, это будет ваш последний визит в любое из этих заведений!

Едва я нажал на рычаг, как заговорил Алекс:

— Какие в задницу Красные бригады? Они едва-едва дышат! После истории с Дозиером (американский генерал, взятый заложником 1981 г. и освобожденный итальянским антитеррористическим спецназом NOCS) и убийства Джиорджери (на этот раз итальянский генерал, убитый в марте 1987 г.) им совсем кисло – только ленивый не пинает. Да и денег больше нет для них у братских партий. Нужно уточнить…

— Не учи бабушку облизывать яйца, — оборвал его Дэни. — Сардж, перезвони, представь меня, передай трубку мне, нужно поговорить с этим Сеферелли, — скомандовал Блэк.

Я снова набрал номер и после первого же гудка в трубке раздалось:

— Бронто! Винченцо Сеферелли у аппарата!

— Сеньор Венченцо, это снова Саура. Сейчас я передам трубку моему заместителю по вопросам безопасности, постарайтесь ответить на все его вопросы. Предельно точно. Его зовут Дэннис Блэк. Хорошо?

— Си, сеньор.

Чернов начал разговор без ненужных любезностей:

— Винченцо, как подписано письмо? Точно – Brigate Rosse? Или все же BR? Brigate… Хорошо. Вы не могли бы переслать его нам по факсу? Да, номер я сейчас подскажу, — он щелкнул пальцами и Уильям подал ему рекламный проспект отеля, а Алекс кивнул и пошел вниз – к портье. — Да, вы все верно записали, Винченцо. Не нужно так нервничать, сеньор Саура просто беспокоится за судьбу своего компаньона. Никто не будет вас увольнять. Мы ждем факс. И не уходите далеко от телефона.

Минут через десять в номер вошел Алекс и протянул нам распечатку:

— Кто-нибудь силен в итальянском?

На факсе была фотография – Захар, сидящий на стуле на фоне растянутой кем-то простыни, его голова склонена к правому плечу – словно сидит он в бессознательном состоянии. А в руках у него зажата картонка с надписью на языке Петрарки и Джанни Родари.

Донован покрутил бумагу в руках и передал ее Блэку. Тот разгладил о край стола лист, постоянно норовящий свернуться в рулон, и положил факсимильное сообщение на ворох газет.

— Странно, посмотрите на подпись.

— Что в ней не так? — я втиснулся между гб-шниками.

— Если я ничего не путаю, то должно быть BR-PCC или BR-UCC. Первые – “Коммунистическая сражающаяся партия”, вторые – “Союз сражающихся коммунистов”. А мы видим простое Brigate Rosse. Так они подписывались лет пять назад. До разделения на “старых” и “молодых”.

— И что это значит?

— Сложно сказать. Либо вылез кто-то из глубокого подполья и решил поправить дела. Либо что-то в мире террора поменялось. Либо это чья-то самодеятельность, не имеющая к Красным бригадам никакого отношения. Не очень умелая мимикрия. Эти молодцы занимаются террором, а не собиранием денег. Да и сумма при текущем курсе, — он взял со стола газету “Corriere della Sera”, - доллар с четвертью за тысячу лир составит… около двухсот тысяч долларов. Маловато для серьезных борцов с капиталом. Как бы прочитать дословный перевод, не привлекая к делу лишних людей?

Донован поднял телефон и нажал клавишу повторного набора последнего номера. Даже я услышал:

— Бронто! Винченцо…

— Бонджорно, сеньор Сеферелли, — поздоровался Уильям. — Я помощник мистера Блэка. Скажите, письмо перед вами лежит? Да, переведите его, пожалуйста. Вслух. Нет, не нужно копию по факсу. Я вас слушаю.

Алекс подал ему авторучку и перевернутый лист факса.

На термобумаге побежали строчки:

“Да здравствует победа коммунистов во всем мире! Закария Майнце захвачен нами и будет удерживаться до внесения вами средств в размере 250 млн. лир наличными в старых купюрах по 10 или 50 тысяч лир. При попытке связаться с полицией или переписать номера банкнот вы получите голову сеньора Майнце. В ваших интересах не допустить огласки. О времени и месте передачи вашего взноса на борьбу с капитализмом США и империализмом СССР будет сообщено дополнительно. Свободу Марио Моретти! Brigate Rosse.”

— Дела! — почесал в затылке Вязовски.

— Самодеятельность, — заключил Донован.

— Сейчас проверим, — Блэк опять поставил телефон на колени и быстро набрал номер. — Привет, Тэдди. Не разбудил? Отлично. Как у вас там? Идут дела? По-другому и быть не должно. Я чего звоню-то? Мы здесь задержимся на неделю-другую, так вы там сами пока как-нибудь, о-кей? Ну и хорошо, что справляетесь! И еще, Тэдди, не мог бы ты узнать у чехов, что за структура подписывается нынче “Красными бригадами”? Нет, без партийной принадлежности – просто “Красные бригады”. Что, нет таких? Это точно? Сам названия придумывал? Понятно. Хорошо, будут новости, я перезвоню.

Он отставил аппарат в сторону.

— Все слышали? Наш Тэдди подтверждает мою догадку. Есть мысли?

— Ехать нужно в Верону, — предложил Уильям.

— Без этого никак, — согласился Дэни. — Сардж, что ты видишь впереди?

Я опустился в кресло за столом, прикрыл глаза и начал “вещать”:

— Он появится сам и скажет, что он ничего не помнит после того как сел в арендованную машину. Будет настаивать, что все эти дни был в совершенном беспамятстве и пришел в сознание от холода, замерзая на утреннем пляже отеля Villa Rita, и если бы не бирка в кармане от Royal Hotel Sanremo – он бы не нашелся еще долго. Наш рассказ о “Красных бригадах”, подброшенное письмо из веронского банка, банковский чек об обналичке запрошенных террористами денег и календарь с отмеченной неделей его отсутствия он сильно его удивят. А потом он будет вспоминать этот эпизод редко и с неохотой. В общем, в Верону нужно ехать и платить. Тогда дня через четыре мы его увидим. Но появится он здесь. Не в Вероне. Когда Захара вытащим, нужно искать этих похитителей и выдергивать из них ноги и руки.

— Хорошо, — подытожил Блэк. — Ты верно рассудил: сначала Зак, потом возмездие. Мы с Уильямом едем в Верону для обмена. Пусть твои девчонки подготовят всякие доверенности и прочую документацию, что может нам понадобиться для подтверждения своих полномочий перед Сеферелли. Вы с Алексом остаетесь здесь и ждете возвращения Зака. Есть вопросы, возражения, предложения? — Он внимательно посмотрел на каждого из нас, — нет?! Ну и хорошо. Здесь до Вероны на машине ехать часов семь, а спешить особенно незачем – информации о времени и месте передачи денег пока нет. Значит, приедем под вечер. Алекс, к тому времени у Винченцо должны быть все наши документы, еще нам нужен отель и позаботьтесь, чтобы с деньгами не было проблем. Уильям, пошли к себе, соберемся, да и пора уже ехать.

Собирались они быстро – минут через десять мы с Алексом уже стояли на набережной и смотрели вслед FIAT’у, увозящему Дэни и Уильяма.

А я в который раз “вспоминал” еще одну подробность, о которой не стал говорить Блэку – я их больше никогда в своей жизни не увижу – ни Дэни, ни Уильяма. И я знал, что так и должно быть. Или они или Захар и я.

Мы все успели: веронский банк получил необходимое подтверждение полномочий Блэка и Донована, забронировали номер в Hotel Porta Palio – почти в самом историческом центре, на берегу обводного канала своенравной реки Адидже.

Мы сидели перед открытым балконом в моем номере, смотрели на море. Алекс курил, а я посасывал какой-то коктейль – “Веселая вдова” – на основе мартини. Несколько пустых стаканов уже стояли на полу перед моим креслом. Раз в полчаса Алекс звонил портье и меланхолично требовал принести в номер “ун альтро биччере Merry Widow”. Требуемое появлялось еще спустя три минуты. И я снова вливал в себя это еловое горько-сладкое пойло.

Как я не пытался быть спокойным, но от одолевавшего меня бешенства отделаться не удавалось. Хотелось все вокруг бить и крушить – вместо того, чтобы заниматься большими делами, которые я уже привык считать свой жизнью, мне приходилось сидеть в этой итальянской дыре и тупо пока события сами сложатся в нужную мне комбинацию. Я уже раз тридцать себе поклялся, что более никогда не допущу подобных ситуаций.

— Этих мерзких итальянских коммунистов-террористов я выжгу с этой земли каленым железом, потому что еще никто так не мешал мне работать! — Моя ярость нашла выход в разбитом стакане, вызвав удивление на обычно бесстрастном лице Вязовски. — Никто не отнимал у меня попусту столько времени!

Два раза я разговаривал с Луисвиллом. В первый раз позвонил сам, пытался успокоить распереживавшуюся Линду и не стал говорить девчонкам о произошедшем. Отделался неопределенными “делами”, по которым Зак отлучился на несколько дней в глухой район Швейцарии, где нет никаких телефонов. Во второй раз позвонила Марта и передала просьбу Фрэнка Бригли завтра связаться с ним обязательно.

Солнце уже село, когда раздался долгожданный звонок из Вероны и Алекс включил громкую связь:

— Бонанотте, сеньоры, — судя по голосу, Дэни пребывал в хорошем настроении. — Мы на месте. Винченцо молодец, все подготовил. Осталось дождаться следующего письма. Что у вас?

— Море плещет волнами, солнце утонуло, я курю, — ответил Вязовски, — Сардж тихо напивается и злится. Все хорошо.

— Отлично, Алекс, ты прямо поэт несостоявшийся! Позвони Тэдди, узнай, кто здесь сидит из его приятелей в веронском консульстве. Может понадобиться. Сделай, пожалуйста, я утром перезвоню. Ну все, до завтра. И передай Сарджу – пусть не бесится, все сделаем как нужно.

— Он слышит, — ответил Алекс и раздались гудки отбоя.

Он хотел поставить телефон на место, но посмотрев на меня, спросил:

— Еще одну “вдову”?

— Да, — ответил я, опустошая стакан. — Скажи мне, почему ты не останавливаешь меня? Ты же охранник?

Он кивнул:

— Охранник, не врач. Я сохраняю не здоровье, а тело. Хочется пить – пей. Только не ходи никуда в таком состоянии и тогда мне будет даже легче охранять бесчувственную тушку, чем пасти перевозбужденного неврастеника.

— Две “вдовы”, - сказал я.

— Окей, — согласился Вязовски, и скомандовал в трубку: – Дуэ тацце, сеньор.

— Алекс, а у тебя есть пистолет? — Я еще ни разу не видел у него оружия – даже в аэропортах, проходя досмотр, он нигде его не показал.

— А нужен?

— А если вдруг что-то случится?

— Не каркай, Сардж.

— И все-таки?

— Для “все-таки” я найду, чем тебя защитить.

— Пистолетом?

Он усмехнулся и прикурил новую сигарету.

— И пистолетом.

— Так он у тебя есть? Покажи!

— Пей “вдову”, Сардж.

— Алекс, она пока кончилась. Покажи, чем ты станешь меня защищать!

Он вытянул перед собой пустые ладони и сморщился от попавшего в глаза дыма:

— Вот, левой и правой. Этого достаточно.

— Дай мне свой пистолет!

— Ты напился, Сардж. Ты опасен для окружающих.

— Вынь обойму и дай мне свой пистолет, — я протянул руку.

Раздался стук в дверь и молодой служка внес поднос с двумя стаканами изрядно надоевшей мне “веселой вдовы”.

— Грация, джованното, — поблагодарил его Вязовски и сунул в кармашек на форменном кителе купюру в две тысячи лир. — Либеро!

Итальянец показал глазами на стаканы вокруг моего кресла, но, наткнувшись на мою неодобрительную гримасу, молча прикрыл за собою дверь.

Услышав, как щелкнул замок, я спросил:

— Алекс, разве ты говоришь по-итальянски?

— Мой итальянский так же хорош, как… — Алекс задумался на секунду, — как и французский. Пардон, месье, коммон са ва, гарсон, амур, оревуар, коммон сё рендро а Пари, вузаве ун арме, о-ле сьеж де ля девизьон, ду се кво режимо… пожалуй, все. Нет, еще – же не ма па сис жур, но это все знают.

— Что это значит?

— Разное, — покрутил сигаретой в воздухе Алекс. — Глупости всякие военные.

— Пистолет покажешь? Или я сам его возьму?

— Какой ты нудный дурак, Сардж. Зачем он тебе?

— Ты, Алекс, такой же нудный дурак, — я отхлебнул из стакана, встал и, слегка покачиваясь, направился к шкафу.

— Стой! — окликнул Алекс. — Ты о нем откуда знаешь?

— Вязовски, кончай тупить. Я ВСЕ знаю. Так дашь или что? — я открыл шкаф.

— Отойди, — он уже стоял у меня за спиной. — Я тебе покажу пистолет.

Ни скрипа кресла, ни шороха шагов… Хотя, я был пьян и мог не услышать.

Я вернулся на свое место и, довольный, отхлебнул еще.

Раздался металлический щелчок, чуть сзади, и над ухом, я обернулся и увидел, как Алекс крутит в руке пустую обойму, выпавшую ему на ладонь.

— Что за…, - он посмотрел на меня: – Твои проделки?

Я пьяно улыбнулся и подбородком показал ему на балкон – если посмотреть с него в клумбу, то даже в тусклом свете ночных огней наверняка можно было заметить металлический блеск патронов.

— Что за шутки, Сардж?

— Ну, я подумал, что у меня за телохранитель такой без оружия? Когда ты пошел в туалет, я нашел пистолет, и в голову мне пришла мысль провести тренировку! Как быстро ты сможешь сгонять за патронами и вернуться?

— Ты совсем опупел, сопляк? — Вязовски был на удивление спокоен.

— Ты такой спокойный, потому что у тебя есть еще один пистолет с патронами?

— Нет больше ничего.

— А если вдруг сейчас в номер ворвутся эти Красные партизаны?

— Бригады, — поправил меня Алекс.

— Точно, они самые! Так что делать будем, если вдруг…

— Мы умрем, — так же спокойно оборвал меня Вязовски. — Зачем ты это сделал, Сардж?

— Значит, больше оружия нет?

— Нет!

Я посмотрел на часы:

— Хорошо, будем считать, что ты говоришь правду. Да я и вижу это. Включи телевизор. Найди какой-нибудь новостной канал. Самое время.

Из “Панасоника”, стоявшего в углу, сначала раздалось шипение, потом обычная итальянская скороговорка, разобрать которую могли только сами итальянцы, потом были песни, пара сериалов с тяжелой трагической музыкой, мелькнуло лицо всесоюзного любимца Каттани из La Piovra – Вязовски переключал каналы… Остановился Алекс только услышав безупречный английский ведущего CNN. Минут пять мы слушали самую значимую новость дня – итоги 30-й церемонии “Грэмми”: комментаторы восторгались Полом Саймоном и U-2, и только под занавес передачи мимоходом упомянули о взрыве отеля в Милане.

— Вот и все, — сказал я. — Пусть земля вам будет пухом.

Складывать два и два Алекса научили еще в детском саду:

— Ты убил Дэни и Уильяма?

— Да, — просто ответил я. — Вернее, я убил Бориса Киричева и Дениса Чернова. Подполковника и полковника соответственно.

В дверь осторожно постучали, и Алекс посмотрел на практически бесполезный пистолет в своей руке. Он спрятал его за спину и крикнул:

— Открыто, войдите, — при этом он переместился так, чтобы закрыть меня от входящего.

В комнату ввалились три небритых итальянца в светлых плащах, зыркнули по сторонам своими черными глазами, один прошел во вторую комнату, другой остановился напротив Вязовски:

— У вас есть оружие? Сдайте его мне!

— А вы кто? — Алекс не спешил выполнять распоряжения незнакомцев. Но и не видя очевидной угрозы, не торопился выходить из ситуации силовым методом.

— Служба безопасности народного банка Вероны, — вместо итальянца произнес знакомый голос за его спиной.

— Привет, Сардж, здравствуйте, Алекс, — на пороге стоял улыбающийся Захар. — Вот и я. Алекс, вы же не станете стрелять здесь направо и налево?

— У него нет патронов, — открыл я захватчикам военную тайну.

— Ну и славно, — Захар скинул плащ в шкаф, размещенный в стене у входа. — Тогда можно даже выпить за то, что хорошо кончается.

— Что за балаган? Сардж? Что происходит? — Алекс не понимал, что происходит.

— Можно я отвечу? — Захар поднял руку вверх, словно выучил урок и теперь желал сверкнуть знаниями.

Я кивнул и поднял с пола последний стакан с “Веселой вдовой”:

— Расскажи, ему можно знать.

— Тогда, пожалуй, я отпущу ребят. Луиджи, вы с Пьетро и Лукой можете занять соседний номер, снятый для сеньора Вязовски, — обратился он к одному из небритых спутников. — Только, закажите нам еще несколько “Веселых…”

— Нет! — я остановил его. — Только не вдов. Пусть это будет хоть “Кровавая Мэри”, но выносить запах елок я больше не могу!

— Луиджи, спросите у них бурбон. Старый, добрый бурбон! Бутылки нам хватит. И вы, Алекс, расслабьтесь, — Захар подмигнул, — Сарджу ничего не угрожает, а мои ребята обеспечат надежную охрану. Абы кого в безопасность нашего банка я бы брать не стал. Подождите, пожалуйста, десять минут, мне нужно привести себя в порядок, о-кей?

Алекс положил свой пистолет на стол и уселся на диван, тройка итальянцев ретировалась, а Захар заскочил в ванну “умыться с дороги”. Я в это время переключал каналы телевизора и пьяно улыбался симпатичным милашкам, что в изобилии водились на программах итальянского телевидения – от вездесущего RAI до местечкового “Tele Liguria”.

Наконец тот самый служка, что весь вечер таскал нам коктейли, принес заказанный бурбон, и удостоился похвалы от Майцева:

— Ты молодец, Джованни, просто молодец. “Винокурни Келлера – Коллинза” – это наш выбор! Ступай, больше мы тебя звать не станем.

Любовно потирая стеклянный бок, он пронес бутылку через весь номер, немножко налил в три стакана:

— За знакомство!

— Пока мне не объяснят, что здесь происходит, пить я не стану. — Вязовски демонстративно сложил руки на груди.

— На нет и суда нет, — согласился Захар, и чокнулся со мной.

— В общем, не буду ходить вокруг да около, друзья мои! Да простят меня революционеры из “Красных бригад”, на которых я свалил сразу несколько преступлений, но к моему похищению они не имеют никакого отношения. Я сам себя похитил!

— Это я уже понял, — Алекс был хмур. — Какого черта вы убили Дэни и Уильяма?

— Это не я! Это “Красные бригады”! — рассмеялся Захар. — Ничего вы не докажете!

— Или вы прекращаете морочить мне голову, или…

— Или что? — невинно осведомился Захар. — Ты нас поколотишь? Сдашь в полицию? Вернешь на родину? Что? Что будет, если “или”?

Майцев выждал секунд пять и закончил мысль:

— Ни-че-го! Поэтому заткнись и слушай.

Он налил нам еще по стакану:

— Пей, Алекс, за коллег. Помянем. Хоть и были они не те, за кого стоило бы выпить, но все ж люди. Пей. А я тебе расскажу, как все было на самом деле. В тот день, когда Блэк пришел к Сарджу и сообщил о прибытии группы, Сардж позвонил мне в Вену. Вернее, я ему позвонил, но это неважно. А важно то, что со стороны тех людей, что вас к нам послали “на усиление” – так это называется? — так вот, с их стороны было настоящей наивностью полагать, что мы, не первый год ворочающие приличными деньгами, не имеем никаких способов защиты своих капиталов. Нет, старики, конечно молодцы, но, кажется, уже не понаслышке знакомы с маразмом. Мне за два года учебы в МВА барабанные перепонки истерли увещеваниями о необходимости такого подразделения! Здесь тебе и борьба с конкурентами, и выживание в правовом государственном поле, и защита рынков. Что ты!

Захар перевел дух, отхлебнул бурбона и, усевшись на стол, продолжил:

— Сардж-то, конечно, пытался на себя одеяло перетянуть: “я все предвижу, смогу предупредить!” Конечно, сможет, — так я тогда рассудил, но береженого бог бережет, и в прошлом году, когда мотало меня по миру, я купил за совершенно смешные деньги три компании: два детективных агентства и охранное бюро. А в этом году к ним добавились отделы безопасности четырех банков. Получается очень приличных размеров организация. С большой филиальной сетью, с приличным финансированием. Да кому я объясняю, ты же уже все понял! Мы, конечно, звезд с неба не хватаем, куда нам до настоящих игроков на этом поле! Звезд не хватаем, но кое-что могём. Особенно в некоторых местах – в Луисвилле, Сан-Ремо, Фрайбурге, еще кое-где… Конечно, вас всех сфотографировали, и уже на следующий день на моем столе лежали подробные справки на каждого из вас – хорошо, что на Родине за хорошие деньги сейчас можно купить все что угодно. И даже личные дела пенсионеров КГБ. И я переслал их Сарджу. В то утро, когда состоялась его встреча со всем вашим коллективом и после которой ты был с ним уже неотлучно. И Сардж тоже “вспомнил”. Но показал я эти дела не только Сережке.

Я хмыкнул, вспомнив, как из факса полез длинный рулон бумаги с текстом на русском языке, так напугавший Марту.

— Ну вот, значит, показал я ваши дела одному своему знакомцу из списка тех товарищей, что передал нам для контакта Геор… — продолжал Майцев. — Кстати, Сардж, я все еще настаиваю, чтобы ты с этими людьми встретился, нам их деды не зря передали. Впрочем, неважно, кто передал, а важно, что этот человек в свое время работал на МИ-6. Вместе с Колином Фигерсом, а до того – с Чарльзом Грэем, — названные Захаром имена мне ни о чем не говорили, но для Алекса что-то значили и это было заметно, — помогал свершиться подвигам Дафны Парк. Но был нашим агентом. Нашим – в смысле советским, как Ким Филби. И вот его пристрастной проверки товарищи Киричев и Чернов не прошли. Потому что еще в восемьдесят втором году господин Чернов дал добровольное согласие на сотрудничество с заокеанскими друзьями. А Киричев слился и того раньше. Он состоял одно время в охране Горби. И часто помогал нашему нынешнему Генсеку “пропадать” из поля зрения его сопровождения. В основном, когда тот находился в заграничных командировках. Выйдет поздним вечером Михаил Сергеевич прогуляться по Лондону и … пропадает! Часа на три-четыре! Понимаешь? А прикрывает его Боря Киричев. Так что мы знали о вас даже больше, чем вы о нас. Игра шла в обе стороны. Вы прослушивали телефоны Сарджа и мои, но и мы тоже слушали разговоры Дни и Уильяма.

Захар прямо-таки любовался собою. Не перед Алексом – передо мною он блистал. Оправдались его ожидания двухлетней давности о том, что нас непременно попытаются вывести на чистую воду и использовать в своих интересах – и свои и чужие. Оправдались его настойчивые просьбы не жмотиться на безопасность, словом, он кругом вышел прав и теперь наслаждался своим триумфом.

— А потом все было просто – мы не могли надолго оттягивать устранение этих людей. Если бы речь шла о чем-то обыденном вроде местоположения ракетных шахт, нам стоило бы с ними поиграть, поводить за нос, а то и перевербовать, но секрет нашей деятельности несколько выбивается за рамки обычного, да еще длинный язык Сарджа подстегнул нас к действию. Следовало поторопиться, пока они не сдали информацию о нас своим хозяевам.

Он на секунду задумался, потом тряхнул головой и сказал:

— Знаете, а это даже к лучшему, что Сардж все разболтал. Пришлось импровизировать, но Луиджи в этих делах знает толк – он и на мафию поработал и на правительство и с теми же “Brigate Rosse” знаком не понаслышке. Так и родился срочный вызов в Италию, мое внезапное исчезновение… Я видел вас в Мальпенса. Но вы меня не видели. А немного позже я встретил Блэка с Донованом. Для окончательного опознания и ликвидации их следовало увезти подальше от вас и они оказались в Вероне. Где были опознаны и размещены в заминированных номерах отеля. Завтра полиция Вероны получит конверт с письмом от “Сражающихся коммунистов” с принятием на себя ответственности за террористический акт. Им слава, а нам лишний шум ни к чему.

— Веронский банк это след для полиции, — впервые за время рассказа открыл рот Вязовски.

— А почему ты, Алекс, думаешь, что тебе звонили из веронского банка? Вовсе нет. Тебе звонили из Акконы. И представлялись веронским банком. Сеферелли очень удаются такие роли. Ничто не связывает нас с Вероной.

— А телефонный код?

Я протянул ему факс с портретом Захара на фоне простыни и телефонный справочник. Вязовски сверил номер телефона с отправленного сообщения с действительным кодом Акконы и Вероны.

— Мы даже не проверили. Теряем хватку. Что дальше? Что будет с остальными? — спросил он.

— А для остальных ничего не изменилось, — улыбнулся Захар. — Остальные займутся тем же самым, чем предполагалось. Они чисты, открыты и готовы работать. Ты, я думаю, тоже?

Алекс кивнул.

— Ну вот и чудно! — обрадовался Майцев. — Прими, Господи, души твоих заблудившихся рабов, Бориса и Дениса, — он влил в себя содержимое стакана.

Не замечал я за ним раньше подобной набожности.

Вытерев рот рукавом, он недолго помолчал, потом хлопнул себя по коленкам и заявил:

— Но притащил я вас сюда – в Сан-Ремо – вовсе не просто так, а по делу! По очень важному.

— Излагай, — я икнул, потому что выпил уже больше положенного.

— Мы с тобой два самонадеянных идиота, — “открыл” мне тайну Майцев.

— Это так. Даже спорить не стану. Но что позволило тебе сделать такие выводы?

— Год назад здесь, в Сан-Ремо, состоялось заседание так называемого “Бильдербергского клуба”.

— Да, — согласился я. — Вполне возможно. А в Штатах, в прошлом июле, недалеко от Сан-Франциско – в Богемской роще, педерасты, миллиардеры и политики принесли каменной сове очередную жертву. И в этом июле будет тоже самое. Но нас же это не пугает?

— Дурак, — беззлобно сказал Захар. — Ты не понимаешь, насколько это все серьезно. Насколько это будет нам мешать, когда мы от слов наконец-то перейдем к делу.

— Но ты же мне расскажешь? — Что-то часто меня в последнее время стали называть дураком. К чему бы это? И я пьяно икнул.

— Сардж, — вдруг заговорил Вязовски, — а зачем ты разоружил меня? Неужели ты думаешь, что я мог бы начать стрельбу без явной угрозы? И зачем напился?

— Нервы, Алекс, нервы ни к черту! Перестраховался с оружием. Глупо как. И напился потому что устал. Как тот Атлант, что небо на себе тащит. Трудно было взрывать Блэка. Да и Донована тоже. Толковые были дядьки, жаль, что враги. После истории с Расселом, — я тяжело вздохнул и поднявшись из кресла, побрел в спальню, — все, парни, я спать!

Глава 6

Первый “интереснейший человек”, знакомство с которым пообещал мне Захар, оказался жителем Швейцарии. Англичанином. В списке Воронова он значился под именем Вальтер Бильфингер, и поэтому был принят мною за немца, но на самом деле его имя было – Уолтер и происходил он из баварцев, переселившихся на туманный Альбион еще во времена Наполеона – из ярых противников французской континентальной экспансии.

Это был розовощекий пухлый блондин, таких называют “кровь с молоком”, возрастом предпенсионным по законам любой “цивилизованной” страны. Годы, разумеется, наложили на чело Уолтера свой отпечаток в виде полированной розовой лысины посреди кудрявящихся волос цвета лежалой соломы и двух глубоких морщин, перечеркнувших его высокий лоб подобно Гранд Каньону, разломившему пополам плато Колорадо – только на лбу таких каньонов было два. На круглом пухлом лице выделялся острый любознательный нос, выступающий второй доминантой в чертах лица (первой были, разумеется, круглые щеки), а в маленьких щелках под белесыми бровями прятались умные серые глаза того оттенка, что называют “льдистым”.

Он встретил нас на пороге принадлежавшего ему домика под типичной для этих мест оранжевой черепичной крышей. Жилище прилепилось к самой окраине Мерано – итальянского города, говорящего на немецком языке, расположенного близко к Швейцарской границе, в сердце Альпийской долины. Вернее даже, дом Уолтера находился в Тироло – близкой к Мерано деревне в двух сотнях шагов от деревенской церкви и кладбища при ней. Деревня была настолько близка к городку, что тридцатитысячный Мерано плавно становился двухтысячным Тироло и наоборот. На самом деле эта европейская традиция – давать любой дыре собственное имя – часто бесила меня, пока я не понял, зачем это сделано. Когда вся Европа разделена на феодальные участки и у каждого клочка земли есть свой хозяин, становится понятна необходимость поименования каждого валуна на дороге – обычная инвентаризация.

Захар поведал мне по дороге, что коммуна – так называлось мелкая административная территория в Италии – Тироло расположилась у подножия знаменитого на весь мир древнего замка Тироль, в котором иногда бывала та самая “безобразная” герцогиня – Маргарита Маульташ – самая уродливая женщина в истории, которой посвятил один из своих исторических романов Лион Фейхтвангер. В окрестностях Мерано, сказал мне Майцев, был еще один замок – Траутмансдорф, поновее и симпатичнее, окруженный ухоженным парком, но его я в тот раз не увидел – он стоял ровно в противоположной стороне от Тироло.

— Здравствуй, Зак, — голос герра Бильфингера напомнил мне треск разрываемой ткани. — Ты пунктуален как мои баварские предки!

— Гутен таг, герр Бильфингер, я привез вам моего друга. Его зовут Сардж, Сергей. — Захар протянул хозяину руку. — А это его телохранитель, Алекс.

Мы с Алексом остановились, чуть не дойдя до крыльца.

Я смотрел вокруг, и от навалившейся на меня красоты захватывало дух. Погода выдалась солнечная, около десяти градусов, что для начала марта здесь было нормой. Звенел чистый воздух, чирикали какие-то птицы, а вокруг были горы – величественные и древние, у подножия которых рассыпались многочисленные деревеньки, полные строений, многие из которых легко могли похвастаться тремя-пятью веками истории.

Что-то подобное я видел давно в детстве на Алтае, но там все было каким-то неухоженным, полузаброшенным и неразвитым, с поражавшими воображение размерами – одна Катунь чего стоила! Здесь же все было компактным: вот большая гора, вот долина, вот река, вот деревня и церковь в ней – словно сделанным специально для ублажения взгляда, блестело чистотой и выглядело как рекламный проспект, да, наверное, им и было – целая горная страна, занятая только обслуживанием туризма. Все остальное – ровные зеленые участки посевов, аккуратные домики, небольшие отары овечек, многочисленные мостики через ручей – все это только масштабный антураж, более предназначенный для дорогих гостей, чем реально привносящий что-то в экономику края.

— Вы где остановились, мальчики?

— Как и в прошлый раз – в отеле Стефанхоф, других приличных мест я здесь не знаю, — развел руками Майцев. — К тому же с тамошнего балкончика прекрасно видно всю долину до самого Сан-Джорджио!

— Хороший отель, — одобрил его решение Уолтер. — И у меня там небольшая доля. Правильный выбор. Проходите.

Он посторонился, пропуская нас в дом, увитый по одной из сторон голой виноградной лозой.

Мы чинно уселись за столом, на котором стояла бутылка местного белого вина “Lanticlarus” в окружении нескольких сортов хлеба – хрустящий шуттельброт, сладкий и с семенами укропа, на узорчатой тарелке лежал сыр разного вида и происхождения: из коровьего молока и из козьего, дырявый, белый, с плесенью, но непременно ароматный, с какими-то пробуждающими зверский аппетит добавками, травками и зернами. Неожиданная для этих мест квашеная капуста, драники – совершенно не итальянская еда. Порезаный шпик, больше похожий на ветчину, завершал сервировку. Все очень напоминало картинки, призванные способствовать лучшему пищеварению, что висели в Союзе в каждой столовой. Если бы у моей мамы были возможности, ее праздничный стол выглядел бы именно так.

Только высоких бокалов я насчитал всего три.

— Хорошо, что ты приехал, Зак. Я готовился к встрече, видишь? — Уолтер показал рукой на своё обильное угощение. — Скучно здесь. Я, конечно, сознательно выбрал себе жилищем эти места, да еще в Зефелене… Знаешь, где это?

— В Швейцарии, — ответил Майцев. — Я же туда сначала позвонил, и ваша экономка, Уолтер, перенаправила меня сюда.

— Верно, в Швейцарии, на берегу Рейна, ровно напротив самой богатой страны мира – Лихтенштейна и ее столицы – Вадуца. Скучно мне, что здесь, что там, даже поговорить не с кем.

— Так за чем дело стало-то? Выбирайтесь в мир. Мы с радостью возьмем вас в консультанты на постоянной основе и деньгами не обидим.

Уолтер наполнил бокалы, потом посмотрел на нас, пересчитал и пошел к старомодному шкафу из темного дерева за четвертым.

Когда в каждом из четырех сосудов оказалось понемногу вина, Бильфингер сказал:

— Нет, довольно с меня. Да и нет веры уже ни во что. Если уж мои работодатели сложили лапки перед могущественным врагом, то кто такой я? Блоха. И чем дальше я спрячусь, тем спокойнее мне станет. Но вот поговорить я иногда люблю! Наверное, это старческое. За здоровье! — блеснул он ломаным русским.

Все пригубили понемногу вина, и над столом повисло странное молчание, какое бывает при встрече старых друзей, когда обо всем уже наговорились и нужно время просто посмотреть друг на друга, оценить перемены и понять, что ничего не возвращается и каждый новый миг жизни – новый.

— Не знаю, будет ли тебе интересна моя история во второй раз, — вдруг произнес Уолтер. — Да и Алексу будет скучно. Погуляйте по окрестностям, здесь есть на что посмотреть. Сделайте фотографии, будет что вспомнить.

Захар согласно кивнул и показал Алексу подбородком на дверь. Сам он в один глоток осушил бокал и, прихватив пару кусочков сыра, направился вслед за Вязовски.

— Когда я был молод и полон надежд, — начал разговор герр Бильфингер, — я хотел изменить мир. Сделать его справедливым и открытым. Как вы сейчас. А поскольку образование у меня было хорошим – Даремский университет – не Оксфорд и Кэмбридж, но и не “университеты из красного кирпича” и тем более, не “из листового стекла”! Дарем – это… Дарем. В общем, когда мне было двадцать четыре года и я обзавелся шапочкой магистра филологии, мне поступило предложение от старинного друга семьи поступить в секретную разведывательную службу – SIS, о которой до сих пор знают только профессионалы, которой нет в списке британских ведомств, а уж в те времена – перед смертью Сталина – о ней не знали и некоторые министры.

— МИ-6?

— Она самая, — подтвердил мою догадку Уолтер. — Люди из МИ-5 ловили шпионов, а мы их плодили. Это был пятьдесят второй год. Славный. Я тогда щеголял в солнцезащитных очках – новинке сезона, красивый и неотразимый как Оскар Уайльд. Олимпийские игры в Хельсинки, Хэмингуэй издал своего несчастного “Старика и море”, Стейнбек выдал бесподобный “К востоку от рая”, телевидение передавало “Сломанную подкову” Дарбриджа, смерть нашего старого короля – Георга, молодая королева всходит на престол, свадьба Рональда Рейгана, но об этом я узнал, разумеется, гораздо позже. — Он засмеялся: – золотые годы… Ну вот, наш старый бульдог Уинстон объявил миру о создании Британией атомной бомбы, а я начал трудиться на благо английского королевства и для мира во всем мире. И поставили меня заниматься восточными славянами. Поскольку языковая специализация в колледже у меня была соответствующая.

Он еще раз приложился к своему бокалу.

— Не буду рассказывать тебе свою службу во всех подробностях, в конце концов, это дела давно минувшие, но о выводах, к которым подтолкнула меня работа, я тебе сообщу.

Он надолго задумался.

Я знал в общих чертах те сведения, которыми он решил поделиться, но грядущий разговор, запечатлившийся в моей “памяти” несколькими кусками, наверное, стоило повторить, чтобы помнить частности.

— В общем, оказался я в Корее, где в то время шла небольшая война. Слышал?

— Не особенно. Там вроде бы американцы воевали?

— Воевали американцы, но вот разведка была представлена всеми подряд – от русских и китайцев до французов, хотя этим-то там точно делать было нечего. И вот там я впервые столкнулся с явлением, которое заставило меня по-другому взглянуть на устройство мира. До того он представлялся мне не очень упорядоченным местом, где нет никакой определенности, где можно добиться чего-то своими талантами, влезть на самую верхушку социальной лестницы, ну ты понимаешь… В общем, я стал свидетелем сцены, когда поспорили два американских офицера в полковничьих чинах – один настаивал на посылке в место, где велся бой, мобильной группы, чтобы вытащить какого-то майора, а второй говорил, что никаких ресурсов у него для этого не имеется и требовал визу двухзвездного генерала. Они орали друг на друга на очень высоких оборотах, пока не появился какой-то американский корреспондент и не встал на сторону первого полковника. Стоило ему вставить свое слово, как второй военный стал послушным – нашлась и группа, и бензин для машин и даже пара штурмовиков для прикрытия группы сверху. Я спросил у Джина, это был мой начальник, что должна означать эта сцена и услышал, что это всего-навсего масоны. Слово собрата по ложе значит для масона гораздо больше, чем мнение начальника по службе. И хотя напрямую они предпочитают не сталкивать эти интересы, но если вдруг подобное происходит – выбор всегда в одну сторону. До того я думал, что масонство – это такая форма объединения скучающих людей, что-то вроде мужского клуба с длиной историей и стремлением объяснить сверхъестественными знаниями чего-то неочевидного, но здесь я был вынужден пересмотреть свои рассуждения об этом феномене. Я сказал тогда Джину – “здорово, шеф, я бы хотел примкнуть к такому клубу!”, а он посмотрел на меня вот так, — Уолтер выпучил свои маленькие глаза, изобразил самую высокую степень удивления – как перед заговорившей улиткой. Потом рассмеялся и закончил: Джин посмотрел на меня вот так и ответил: “Здорово, парень, что тебе в голову пришла такая мысль, но зачем ты ордену? Ты не министр, не известная личность, не модный писатель, не судья и не банкир – зачем ты ордену?” Так он сказал. И знаешь, что я понял?

— Что кого попало в масоны не берут?

— Точно. И еще я подумал, что власть над миром слишком лакомый кусок, чтобы бросить это дело на самотек. Если уж человечество даже реки предпочитает загнать в каменные берега, то почему не глупо думать, что течения мысли внутри социума – неконтролируемы? И само собой, такой колоссальный приз – власть над миром – не должен даваться кому попало, а только лишь тем, кто в совершенстве владеет сложным механизмом подчинения, убеждения, принуждения. И я посмотрел вокруг: ба! Что я увидел! Политики, рвущие друг друга в клочья на страницах газет, принадлежат одной масонской ложе, которой по большому счету нет разницы, кто станет проводить в мир ее учение, но оленьи бои так нравятся плебсу! Не нужно контролировать всех и каждого, достаточно призвать в ряды посвященных тех, кто каким-то образом контролирует других. Лучше всего обманывать дурачка, превознося его несуществующие способности. Вот это “равенство, братство” – это только лозунги, под которыми послушное стадо весело стремится на бойню! Нет никакой демократии – это химера, порождение больного ума. Да и не может большинство быть правым. Оно желает только есть, пить, размножаться и гадить! Это ли цель существования разума? Ты думаешь, зря католическая церковь боролась с масонами чуть не со дня их появления?

— Во всем виноваты масоны? — не то, чтобы мне было смешно, но во всемирный заговор масонов я не верил: слишком массовые процессы в мире, слишком противоположны интересы разных стран и группировок, чтобы ими можно было управлять. — Ни разу в жизни не видел живого масона.

— Нет, что ты! Думать так – это сознательно вводить себя в заблуждение. Это просто один из инструментов, который контролирует другие. Но вместе с тем давно известно, что философия, экономика, политика – все это делается масонами. Ататюрк – содатель светского государства Турции – масон, Бетховен – масон, США вообще созданы масонами это известно даже школьникам, Возняк – масон, ваш Пушкин – масон, Рузвельт – масон, Ситроен, Стендаль, Миттеран, Гувер, Рабиндранат Тагор, Энрико Ферми, Франклин, Папюс, Флеминг – все эти люди были или остаются масонами.

— Я не очень-то верю в такой обширный заговор. Ни в масонский, ни в сатанистский.

— Но в христианство-то ты веришь? В ислам? В коммунизм, черт тебя дери! В то, что эти религии направляют целые народы? А чем они были на заре своего существования? Заговорами и были. Заговорами верящих, заговорами посвященных. Тайными обществами, преследуемыми всеми здоровыми силами государства. Пока не получили государственную поддержку. Для христианства от зарождения до тотального доминирования на континенте прошло лет пятьсот, для магометанства – лет двести. И то и другое стали мировыми религиями. А масонству всего-то еще и трехсот лет нет. С самого первого появления масонства его прямо запретили и римский папа и православный патриарх. Впрочем, я знаю по себе: пока не столкнешься с их деятельностью напрямую – поверить трудно. Была одна светская страна в мире, где не было этой плесени – СССР, но теперь с Перестройкой они обязательно заведутся. Знаешь, как сказал Никита Хрущев, когда во время устроенной им оттепели его спросили про возможность открытия в России масонских лож?

— Что-нибудь про кузькину мать? — я пожал плечами.

— Дословно не помню, но что-то вроде того, что он не дурак и собственноручно насыпать себе под рубаху вшей не станет. Вот это и есть их самое точное определение: вши. Многое зависит от целей, которые ставят перед собой тайные общества. Но найди хоть одно из них, которое явно объявило бы: наша цель – власть над людской массой? Нет, все сулят спасение человека, счастье и разные блага – материальные и не очень. Но цель у всех одна – власть. Кто-то ее ищет для себя, как церковь или коммунисты, а кто-то для своих хозяев.

Уолтер встал, прошелся по комнате, иногда приседая на корточки:

— Ноги в последнее время затекают. Не в масонах суть. Я много ездил по миру и однажды осознал всю глубину контроля человеческих масс. Возьми обычного человека. Чем его можно заставить делать то, что нужно тебе, а не то, что захочет он сам?

— Контроль его финансов, расходов и доходов, жизненных установок, перемещений, контактов.

— Не этим ли занимаются наши тайные общества? И инструментарий для этого у них очень широк: законы, принимаемые членами этих тайных обществ, банки, контролируемые ими, ценности, что изобретают их философы, пропаганда выгодных им убеждений по телевидению, в прессе и в литературе. И если ты думаешь, что для организации такого спрута нужно тотально контролировать весь мир, то ты сильно ошибаешься. Средний человек читает одну-две газеты, смотрит два-три канала по ТВ, дай бог, если осиливает одну книгу в три года. Но он ежедневно контактирует еще с двумя десятками людей. И когда они все начинают думать одинаково, тогда и проявляется эффект нашего спрута: они вместе занимаются пропагандой навязанного им образа жизни. Для того чтобы контролировать всех – нет необходимости контролировать каждого! Вот в этом и состоит хитрость. Ты можешь не знать о масонах и они не знают о тебе, но ты делаешь ровно то, что тебе предписано: учишься, женишься, растишь одного-двух детей, выплачиваешь кредит, заводишь машину и полжизни горбатишься, чтобы обзавестись жильем. И как бы ты не старался думать, что выбираешь сам себе дорогу, но ты выбираешь только марку машины, на которой предстоит ехать. А на самом деле они все одинаковы и путь один.

— И контролируется масонами?

— И масонами тоже. Но не только. Вот я живу почти круглый год в Швейцарии по простой причине – новшества мира приживаются в этой стране трудно. Здесь даже у женщин кое-где все еще нет избирательного права. И оказался я здесь после того как посмотрел в прошлое, и вдруг осознал, что практически все инструменты закабаления человека и общества изобретены на моей родине. Масонство придумали в Англии, частные эмиссионные банки – в Англии, концентрационные лагеря – в Англии, это Англия сто лет назад сделала кончеными наркоманами половину населения Китая – несмотря на прямой запрет на торговлю опием. Целая империя – светоч мирового либерализма – занимается контрабандой наркотика! Это – благородно? Моей родине наплевать на законы, традиции и убеждения людей, если они мешают получать прибыль. Англия всегда поддерживала любые революционные силы где ни попадя, разжигала национальные, идейные, какие угодно конфликты, оставаясь чопорным королевством. Революции возможны где угодно, только не в Англии. Потому что это Англия устраивает везде революции.

Я даже удивился этому пассажу. Потому что ожидал услышать о происках жидомасонов.

— Не евреи?

— Евреи по сравнению с лордами, собирающимися на Даунинг-стрит и в Вестминстерском дворце – дети в песочнице со всем своим расизмом, Каббалами и ортодоксами. Просто страшилка для плебса. Не было бы евреев, на их роль сгодились бы цыгане, армяне, да кто угодно. Важно, чтобы расселился народ по всему миру, чтобы в каждом городе было такое гетто живущих по иным законам и тогда можно будет перенаправлять “народный гнев” с истинных виновников на этих бедолаг. Это все легенды. Моя драгоценная родина – Британия – как бешеная собака кидалась на любой народ в мире, который ее не устраивал. Хватит пальцев на руках и ногах, чтобы пересчитать страны, в которые она не вторгалась никогда: Швеция, Ватикан, Монголия, Парагвай, Монако, все европейские “карлики”, Боливия, Чад, Конго, Берег Слоновой Кости и еще пяток абсолютно бестолковых территорий не испытали поступь британских сапог. Все остальные – сфера прямых интересов наших лордов. Хоть одна страна в мире может похвастать чем-то подобным? А наш вечный сателлит-соперник – США? Одна доктрина Монро чего стоит. Она ведь не оставляет никому в Западном полушарии шансов остаться без внимания вашингтонских деятелей. В общем, тот мир, что открылся мне, когда я взглянул на реальность без розовых очков и романтических соплей, вызвал у меня чувство отторжения и тогда, это было в начале семидесятых, я сам предложил свои услуги советской разведке. Уже здесь, в Швейцарии, познакомился с несколькими немцами, прошедшими через американские концлагеря Второй Мировой войны. Слышал о таких? В них содержались немецкие военнопленные. Которых янки должны были кормить и лечить – так предполагала Женевская конвенция. Но им этого не хотелось делать. И тогда милашка Эйзенхауэр, светоч демократии, величайший американский полководец “изобретает” новый термин, описывающий большинство заключенных: “разоруженные войска неприятеля”! Не военнопленные, а не пойми кто! Все, одним росчерком пера два миллиона человек были переведены из разряда опекаемых в разряд бесправной скотины. Их не кормили, не лечили месяцами. Они сидели в лагерях, дохли от голода и тифа целый год. Без еды и чистой воды. Это – демократия и гуманизм? При этом колонны с продовольствием от Красного Креста, которые могли бы помочь несчастным заворачивались добрыми янки по причине “переполнения приемных складов”. Говорят, число умерших от голода составило больше миллиона. Такого даже гнусный тиран Сталин не делал за тридцать лет своего правления. А здесь всего за год. И не нужны никакие крематории и газовые камеры – все “ненужные” сами передохли. Их рассказ только укрепил меня в желании расправиться с моей Родиной. Любыми средствами. Эти люди не должны править планетой.

— Зачем вы мне это рассказали? Я ведь могу оказаться провокатором?

— Нет, мальчик, — он остановился у меня за спиной, — это кому-нибудь в Канзасе вы можете рассказать, что родились в индейской хижине в Техасе, а я филолог и разведчик, пусть бывший, и смогу отличить русский акцент от новозеландского. В общем, суть всего моего выступления можно свести к нескольким тезисам, для постижения которых мне потребовалась вся жизнь, а тебе я отдаю это знание за просто так, потому что меня попросили старые друзья. Зак мне сказал, что у вас много денег и вы желаете вложить их в развитие России. И спросил, что этому может помешать? Собственно, о масонах я и говорил только с этой позиции. С позиций того, что вам может помешать. Но лишь масонами угрозы не исчерпываются. Бильдербергский клуб, Тройственная комиссия…

— Богемская роща, тамплиеры…

— Ты зря иронизируешь, мальчик, — одернул меня Уолтер. — Мне трудно убедить тебя в чем-то, если ты не обладаешь жизненным опытом. Правильно – и Богемская роща и сотня исследовательских институтов, фондов, международных организаций, агентств, экономические убийцы и разведка десятка самых развитых стран. Ты, наверное, наивно полагаешь, что главная цель нашей разведки была – узнать, сколько боеголовок прячутся в шахтах под Челябинском? Нет, мальчик, цели разведки с некоторых пор изменились. Вернее, сменились приоритеты. Теперь это социология, изучение общества, его болевых точек, экономики и способов влияния на элиту. Вот истинные цели разведки. А все остальное – частности и мелочи.

— Вы сказали “экономические убийцы” – что это?

— Это, мальчик, новое слово в обретении власти над подающими надежды государствами. Представь себя президентом какой-нибудь Индонезии или Боливии. Тебя избрал народ, ты желаешь его развития, но для этого нужны деньги. И вроде бы экономика твоя начала развиваться – ты продаешь нефть, алмазы или еще чего, в общем, живешь не бедно. Но для рывка силенок нет. Где их взять? Разумеется, этому призван помочь Международный Валютный Фонд, который и создавался подобные рывки финансировать. Но вот незадача – у него есть стандарты, которым должна соответствовать документация, есть требования к надежности исполнителей. И тебе, как президенту, остается только обратиться к специалистам – Бектел, Холибёртон, умельцев хватает. В страну приезжают инженеры, экономисты, технологи и учетчики, советники и лоббисты всех мастей, они начинают сновать по территории страны, раздавать всюду взятки, гранты и обещания. Проект обзаводится солидной документацией, рисующей перед Боливией или Индонезией самые радужные перспективы. Электростанции, дороги, карьеры, порты – просто рай на земле! Только есть несколько “но” – в работу идет вся документация, подтверждающая правильность и нужность предприятия – топографическая съемка, экономические расчеты, статистические справки из провинций. И совершенно не учитывается то, что может этому помешать. А иногда и вовсе сделать весь замысел бестолковым. И вот проект предоставляется экспертам из МВФ, все рукоплещут и открывают кредитную линию. И начинается стройка электростанций, дорог, доков и аэропортов. Она пожирает деньги с чудовищной силой и скоростью, требуется дополнительное финансирование и его дают. В конечном итоге – проект реализован, деньги освоены теми же американскими, японскими и английскими фирмами – проектировщиками, поставщиками, строителями, Боливия обзаводится парой гидроэлектростанций в лесной глуши, подъездными путями и карьерами.

— Так это же хорошо?

— Это отлично, если бы не одно “но” – кроме всех этих прелестей Боливия обзаводится долгами. Исправно пожирающими всю возможную прибыль от реализованного проекта. И каждый год заработанные этими электростанциями и карьерами деньги уходят в погашение процентной ставки по кредиту. Оказывается, что в момент начала проектирования была неверно оценена “коньюнктура рынка” и вместо десяти процентов ежегодного роста доходов, наш проект не обеспечивает и трех, а расширение кредитной линии в тот момент, когда работы были выполнены на 70 %, отступать было поздно и требовалось дополнительное инвестирование, повлекло за собой увеличение ежемесячных отчислений. И наш “сверхприбыльный” проект начинает сосать деньги со всей экономики страны, чтобы компенсировать процентные выплаты по кредиту на свою постройку! В итоге выходит: МВФ имеет должника, загнанного в долговую кабалу и теперь вынужденного считаться со мнением кредитора при принятии законов и в ведении внешней политики, американские и английские компании считают прибыли и хвалятся перед акционерами, экономисты “прикидывают” новый проект, призванный компенсировать ошибки старого, правительство Боливии решается на приватизацию – чтобы хоть как-то уменьшить потери, и только народ Боливии остается без денег, без работы и без надежд когда-нибудь избавиться от долгового бремени. Так было во многих латиноамериканских странах, в южно-азиатских, так будет везде, пока этот механизм работает. Где им позволяют действовать подобным образом. Сдается мне, что впервые этот механизм был опробован в СССР, в годы первых пятилеток. Не секрет ведь, что в строительстве принимали участие все эти Бектелы и Холибёртоны. Но тогда по какой-то причине случилась осечка. Думаю, ваш Сталин просто послал консорциум доброхотов в задницу. Мне все чаще представляется, что та истерия и травля, что развернулась в мире против СССР после Второй Мировой, вызваны не идеологическим противостоянием! В конце концов, бизнесу без разницы, кто приносит ему прибыль – коммунист, анархист или махровый империалист. Работали английский и американский бизнес и с коммунистами и с фашистами и с нацистами и с японскими империалистами… Думается мне, что речь милашки Уинстона в Фултоне была спровоцирована отказом Иосифа возвращать навязанные ему долги и отдавать завоеванные рынки. Вот это – повод! Ради этого можно развязать любую холодную войну. Но теперь Горби, похоже, согласился рассчитаться и скоро Союза не будет на карте – он станет просто еще одним загнанным в долги рынком.

— А какая у мира альтернатива?

Уолтер сел за стол, сцепил руки в замок и изрек:

— Умерить амбиции и жить по средствам. Но не только. Альтернативу миру показали твои предки, изгнавшие моих из России в 1917 году. Только, как это обычно у русских бывает – перекрутили гайки. Ну да по-другому тогда, видимо, и нельзя было: часть революционеров тянет страну в мировую революцию, вторая когорта “несгибаемых” – начинает распродавать сокровища – от царских запасов и бакинской нефти до уральских изумрудов и ленского золота, и только третья, самая малая, поняла, что им досталась огромнейшая и потенциально самая богатая страна в мире! Альтернатива в том, чтобы все важное действительно служило развитию всего народа, а не обогащению кучки завладевших богатством сволочей. И можно называть это хоть социализмом, хоть коммунизмом, хоть капитализмом с человеческим лицом, хоть с медвежьей лапой – это все неважно, в конце концов все “-измы” придуманы в той же старой, доброй Англии. И не в последнюю очередь к их созданию приложили руки те ребятки, что позже стали называться разведкой.

Скрипнула дверь, и в дом вошел Захар. За ним показался Алекс:

— Свежеет на улице, — сказал Майцев, а я посмотрел в окно и действительно – уже темнело, а в горах с темнотой быстро приходит прохлада.

— Понятно, Уолтер. Скажите, а при чем здесь масоны?

— Сардж, ну что ты как маленький? — спросил Зак. — Даже мне стало понятно, что имеет в виду Уолтер. Он говорит о том, что нам нельзя сосредотачиваться на какой-то одной стороне работы. Если мы посвятим себя экономике – мы просто разведем поголовье барыг, если целиком погрузимся в политику – потеряем позиции в экономике и в воспитании молодежи. Он говорит о том, что нельзя решать задачи, хватаясь за что-то одно, потому что ловушек для людей понаставлено в изобилии: деньги, тайные знания, принятие в круг избранных, ощущение причастности к чему-то большому… Да много чего. И все эти ловушки пока что служат нашим врагам. И сами себя поддерживают. Потому что эффективны. Следовательно, нам нужно потихоньку разрушать их институты и озаботиться созданием своих. Подумай сам, зачем нужны все эти масоны, разведки, ООН, Бильдербергские клубы, все эти бесчисленные закрытые общества аристократии, куда простому фрезеровщику вход заказан? Черт, да он и знать-то о них не должен! Ты думаешь, американцы, главные поборники демократии и свободы, отказались войти в члены Лиги Наций потому что она была против мира и демократии? Шиш! Только потому, что располагалась эта контора в Женеве и не могла контролироваться американцами! Как появилась возможность создать то же самое, но под контролем США – нате вам ООН! И так делается всюду: все, что служит продвижению их модели общества в жизнь – будет развиваться, а все, что нейтрально или, не дай бог, против них – будет уничтожено и заменено!

— Тут нужно понимать, — проскрипел Уолтер, — что говоря: американцы, англичане, мы имеем в виду не государства, а финансово-промышленные группы, территориально располагающиеся в том или ином регионе. А государство – лишь инструмент принуждения аборигенов к верности и лояльности.

— Дело ясное, что дело темное, — прокомментировал Вязовски.

Мне подумалось, что мои полковники, и те, кто остался в Вероне и те, кто был пока в Луисвилле как раз о чем-то подобном и писали в своих планах – ведь там очень мало было об экономике и очень много о пропаганде, о национальной идее, построении социально-ответственного общества. Пусть поначалу и драконовскими методами.

— Если ты не понимаешь чего-то происходящего вокруг, то часто это случается не от того, что у тебя недостаточно информации, но только лишь потому, что тебе непонятна и неизвестна первооснова событий и явлений. Тот, кто все закрутил, отталкивался совершенно от других посылок, нежели доступны тебе. Поэтому для тебя все выглядит сумбуром и хаосом, цепью случайностей, но в реальности всего только реализуется чей-то строгий план, — сказал Уолтер. — Если ты параноик, это совсем не значит, что за тобой не следят. Вспомни историю своей страны. Когда была первая пятилетка?

— С 1929 по 1933 годы, — заученно ответил Захар. — СССР из аграрной страны превратился в индустриальную за четыре года.

— Даты ничего не напоминают?

Как же! Не напоминают! Великая Депрессия! Америка сидит без денег, в некоторых местах едят перекати-поле, а где-то и того нет, а СССР за четыре года превращается в один из флагманов мирового производства! И теперь, немножко зная о том, как все устроено в этом мире, я никогда не поверю, что это смогли сделать в едином порыве энтузиазма вчерашние крестьяне и арестанты, из которых и состояло в основном население страны, как принято нам рассказывать на уроках по истории Отечества. Чтобы построить ГЭС, нужны экскаваторы, генераторы, бетон, тракторы и инженеры! Крестьян, тачек и лопат маловато будет. Чтобы построить ЗИЛ – недостаточно уметь ходить за плугом. За этой пятилеткой стояло огромное внешнее финансирование. Хоть лупите меня той же самой лопатой по башке – это очевидно. Что заставило Сименс, Форд и Дженерал Электрик прислать во вражескую коммунистическую Россию сотни своих инженеров, технику, оборудование? Деньги? Откуда у СССР в те годы деньги? Деньги были у кого угодно, только не у СССР. И никакой НЭП – частная торговля, Легпром, Пищепром и услуги, конкуренция государственных предприятий – ну точно, как у нас с Захаром – не способен дать столько денег. Они ведь за четыре года удвоили, а по некоторым позициям и удесятерили промышленный выпуск продукции. Почему-то раньше я этого не видел. Какая же сделка была заключена между Россией Сталина и теми, кто разрешил и одобрил развитие Союза? Странная история – едва ли не то же самое, что пытаемся сделать мы.

И вторая пятилетка – под стать первой, а САСШ только-только начинают выползать из ямы, в которую их уронили. А в Германии – первые экономические успехи нацистов. И тоже – в разоренной, уничтоженной войной и контрибуциями стране, согласной отдаться кому угодно, лишь бы накормил.

А вот во время третьей пятилетки похоже произошла размолвка с неведомыми ее авторами – пришлось вооружаться, потратив на оружие от трети до едва ли не половины всего государственного бюджета.

И никакого визга про “иностранные инвестиции”. Я уже привык к своеобразию буржуазной печати – если вокруг чего-то пляшут танцы с бубном – это незначительный фактор. Про значительное – молчат.

Голова пошла кругом от сопоставления дат и событий. Что же там происходило? Кто-нибудь когда-нибудь напишет реальную историю моей страны? Впору уж поверить в еще один коллектив благодетелей вроде нас с Майцевым.

— Но мало того, в начале тридцатых одним из основных экспортных товаров России было зерно. Как сейчас нефть, так тогда – зерно, — увидев мой зажегшийся интерес, продолжал удивлять Уолтер. — А цену на него устанавливали на Чикагской бирже. Тоже как сейчас – Россия торгует товаром, цену на который устанавливает бог знает кто. Русские набрали кредитов на многие миллионы долларов в тогдашних ценах, главным образом, у американских частных лиц, и обеспечением должны были выступать поставки зерна. Но в 1930-м году его цена на бирже упала с 65 до 8 долларов – в восемь раз! И обеспечение кредита становится проблемным. Но на этом загадки не кончаются: американские миллионеры продолжают занимать деньги коммунистической России! И шведские, и итальянские, и английские и немецкие – России ДАЮТ деньги все! Так много, что внешний долг страны за период с… — он достал из шкафа книгу, открыл ее на заложенной странице, — с двадцать четвертого года по тридцать второй вырастает в девять раз – со ста пятидесяти миллионов золотых рублей до почти полутора миллиардов в тридцать втором году. И последние, самые крупные займы – как раз во время первой пятилетки. А вот в 1933 году долг сокращается сразу втрое! А в тридцать пятом – его практически нет вообще! Чем, кто финансировал это сокращение в условиях прекращения НЭПа и падения цен на основной экспортный ресурс? Долги-то ведь валютные. Чтобы их закрыть, нужно продать что-то за валюту. При том, что в те годы население заставляли покупать Гособлигации – дорожили каждой копейкой и, собрав в год с населения 20 миллионов золотом, были счастливы до дрожи! Но при этом легко занимали за границей… вот в первый год пятилетки – сто тридцать миллионов золотых рублей, во второй – двести пятьдесят, в третий – четыреста тридцать, в четвертый – сто! На, посмотри, — он положил передо мной свою книгу. — Дарю. Когда узнаешь, кто, за что и как списал коммунистической России чудовищный долг – позвони мне.

M.R. Dohan “Soviet Foreign Trade in the NEP Economy and the Soviet Industrialization Strategy” – прочитал я на синей обложке.

— В России искать что-то бесполезно. Ваша контрразведка финансовые вопросы охраняет особенно тщательно. Вот так-то!

Мне подумалось, что если он прав, то нам придется совсем кисло. Одно дело – играть против хаотичного рынка с тысячами хозяев, и совсем другое – действовать против единой организованной силы, обладающей ресурсами неизмеримо большими, чем наши.

Видно было, что герра Бильфингера разговор порядком утомил, и я решил, что пришла пора прощаться.

— Спасибо, Уолтер, за содержательную беседу, — поблагодарил я. — Вы смогли меня заинтересовать. Если позволите, то я как-нибудь к вам еще наведаюсь. Когда проверю вашу информацию о масонах и прочих эзотериках.

Он усмехнулся и погладил свою блестящую лысину.

Когда мы уже сели в машину, Захар спросил:

— Ну как? Зря съездил?

— Не знаю, Зак, не знаю, — я и в самом деле пока даже не “видел”.

— Я тебе еще одного старикана хотел показать. Здесь недалеко – в Цюрихе.

— Зак, нам пора возвращаться. Послезавтра свадьба у Эми, да и в Вашингтоне что-то наклевывается. Бригли собирает журналистов, нам нужно быть там.

Майцев ненадолго задумался.

— И в самом деле, наверное, нужно там показаться. Ладно, я тебе сам расскажу. Завтра, в самолете.

Мы переночевали в гостинице, и утром поехали в Больцано – в ближайший аэропорт. А через три часа мы уже вышли из самолета в городском аэропорту Рима – Чампино. Потом был короткий переезд вокруг итальянской столицы в городок Фьюмичино, и уже оттуда мы вылетали в Чикаго на “Джамбо” -747SP “Амэрикен Эйрлайнз”.

Всю дорогу от Тироло до Фьюмичино я читал подаренную мне книгу и история первых лет моей страны открылась мне совершенно с другой стороны: здесь не было места трудовым подвигам, чудесам энтузиазма и всенародного единения. Эта история была написана языком денег: кто, кому, сколько дал, кто и как их использовал, когда вернул и в каком объеме. И выглядела эта история вовсе не так красиво, как меня учили в школе. Назывались имена забытых воротил, у которых молодая советская республика занимала деньги: Фаркуар, занявший коммунистам в 27 году 40 миллионов долларов – в три раза больше, чем дала вся программа гособлигаций, Фриман, предоставивший 50 миллионов под зерновое обеспечение, вездесущая “Стандард Ойл” предоставившая 75 миллионов в обмен на поставки бакинской нефти – их было много, именованных доброжелателей.

В общей сложности назанимали за несколько лет больше двух миллиардов долларов – для страны, продававшей на внешнем рынке ежегодно продукции всего лишь на 400 миллионов – это были огромнейшие деньги.

А с учетом того, что все, построенное в те годы, было ориентировано на внутреннее потребление, становилось совершенно непонятно – чем молодые коммунисты рассчитались с буржуинами? Где взяли валюту в условиях многоразового падения мирового спроса и цен на зерно? Как расплатились по всем долгам за какие-то три-четыре года? Сплошные необъяснимые загадки. Если, конечно, верить этому американцу.

Едва мы уселись в удобные кресла салона первого класса – Захар настоял на этой колоссальной трате денег – самолет взлетел. Сказать честно, он часто казался мне транжирой, но потом я быстро понимал, что траты им сделанные – оправданы.

“Джамбо” мог предложить для пассажиров первого класса практически одноместные каюты – выгороженные кабинетики, в которых кресло легко раскладывалось в кровать, с удобными столиками, с телевизором и видеомагнитофоном. Все было комфортно, мягко и спокойно – стоило раз в десять дороже, чем обычный пассажирский билет, но для часто летающих занятых людей, которым всегда нужно быть свежими, подходило однозначно. И я решил больше не упрекать Захара за подобные траты – он уже налетал больше полумиллиона миль.

Алекс разместился в салоне бизнес-класса этажом ниже.

— Ну, стало быть, слушай! — Захар не желал медлить ни секунды, нарисовавшись в моей каюте сразу, как только разрешили отстегнуть привязные ремни. — В то время, когда мы с тобой глазели на Гавану, из Москвы в Цюрих приехала ответственная комиссия во главе с заместителем председателя правления Внешторгбанка Макеевым, имени-отчества не помню. Никогда не догадаешься о причинах ее появления и об итогах работы!

— Не темни, Захар, я уже все знаю, — осадил я его зазнайство. — Давай подробности.

— Тогда ты знаешь, что был такой период в мировой торговле, когда ценами на рынке золота манипулировал Советский Союз?

— Цены на золото определяют банки Ротшильда, — сказал я. — Пять банков Ротшильда устанавливают цену на золото дважды в день.

— Нет, не тогда. Давай, я начну с самого начала? Только вот закажу чего-нибудь выпить.

— Мы потихоньку становимся алкоголиками.

— Ага, — радостно согласился Майцев, — станешь тут алкоголиком.

Он переговорил о чем-то с появившейся стюардессой и вернулся ко мне.

— Про Ротшильда ты верно сказал, но в те времена у него были конкуренты – швейцарские банки UBS, Credit Suisse и Swiss Bank Corporation. Скинувшись по 65 тонн золота, они влезли на рынок и стали согласованно торговать. А двести тонн золота – это уже серьезно даже для Ротшильда. Разовая интервенция таких размеров способна очень сильно поколебать курс.

Появилась стюардесса, и постоянно улыбаясь, расставила на столе посуду, закуски и бутылку двенадцатилетнего скотча Cutty Sark.

— Решил попробовать, что там варят шотландские конкуренты Келлера, — подмигнул мне Майцев, а когда стюардесса удалилась, налил сначала в мой тумблер (американский вариант стакана для виски), потом в свой золотистой жидкости и продолжил: – У Советского Союза было гораздо больше организаций, работающих за рубежом, чем об этом принято распространяться. И одной из таких контор был некий “Wozchod Handelsbank”, устроившийся в Цюрихе в 1965 году. Небольшой такой банк с уставным капиталом всего лишь в десять миллионов швейцарских франков, через который Советский Союз и другие “сосиски сраны”, - спародировал он Брежнева, — собирались налаживать взаимодействие с миром капитала. И вскоре после открытия приехал из Москвы в этот банк новый директор по валютным операциям – Юрий Юрьевич Карнаух, сосланный в Цюрих с поста начальника валютно-финансового управления Внешторгбанка СССР. Какое-то время входил в курс дел, а потом случилась оказия – Советскому Союзу понадобились деньги, валюта. В Швейцарию прилетел зампред Внешторгбанка Трускавец… нет, Трусевич! С прямым заданием от Косыгина получить у швейцарцев кредит под залог восьмидесяти тонн золота! Было это где-то в семьдесят первом…

Мы чокнулись стаканами, выпили.

— Так себе, — скривился Майцев. — Пивали и получше.

— Мягенько, — я был с ним не согласен. И меня уже долгое время мучил один вопрос: – Зак, а что ты делал в Сан-Ремо?

— Хе, — хмыкнул Майцев. — Этот старый конспиролог Уолтер – большой любитель итальянской песни. Я нашел его там.

Он налил еще.

— Но у швейцарцев были свои резоны и давать кредит они не захотели. А пожелали купить это золото. И Карнаух убедил Трусевича и Косыгина такую сделку провести. Советский Союз и до того продавал золото, но велась эта торговля через американцев по фиксированным ценам – как и полагается государственным органам. Но с 1968 года появился еще и плавающий курс – то самое детище Ротшильда – для частных организаций. Государства торговали золотишком между собой по фиксированным ценам, а частники – по курсовым. И если для каких-нибудь французов было затруднительно быть и государственной и частной структурой, то для СССР в этом не было никаких сложностей. И Карнаух начинает продавать золото швейцарским банкам. Оно прибывает партиями по семь тонн. Как его везут – отдельная история, ухохочешься!

— Что смешного в перевозке золота?

— В той перевозке – все смешно. Слитки складывали в рейсовые самолеты Москва-Цюрих прямо под пассажирские сиденья. Люди летели в Швейцарию сидя на золоте. Представляешь степень срочности и головотяпства? Ладно бы это случилось пару раз, но в том-то и дело, что даже когда торговля золотом была поставлена на поток – никто не удосужился поменять схему доставки!

Я знал, что Захар не лжет, и мне стала понятна легкость, с которой мы получили деньги у Павлова. Похоже, старые коммунисты были теми еще авантюристами.

— Ну вот, и Карнаух продает это золото по семь тонн за раз по цене в 35 долларов за унцию. Деньги немалые – по восемь с половиной миллионов долларов за раз. Но дело в том, что параллельно наш Юрий Юрьевич смотрит на текущий курс золотых котировок, который за это время поднимается с 35 баксов до сорока. По курсу в 35 долларов эти восемьдесят тонн стоят точненько сто миллионов, а по курсу сорок – почти сто пятнадцать! И наш финансист такого вынести не может. К тому же выясняется, что в тройке банков-покупателей начался разлад: один из них зажал советское золотишко! Потом обращается второй банк, а потом и сам “нарушитель конвенции” – UBS. Каждый из них желает единолично в будущем проводить подобные операции! Карнаух чешет репу и завязывает знакомство плотнее. Учится премудростям торговли благородными металлами, и в конце концов – решается! Он обращается к руководству с предложением наладить через банк “Восход-Хандельсбанк” продажу золота по текущим котировкам. А продажей золота тогда монопольно занимался еще один “серый конь” из СССР – Моснарбанк, торговавший на площадке в Лондоне по фиксированным ценам. Каким-то образом Карнаух и его начальники продавили опытную продажу пары тонн и прибыль превзошла самые смелые ожидания! Следующие “опытные” две тонны тоже ушли со значительным сверхплановым профитом… Ничего не напоминает?

— Прямо как у нас: сначала мелочь под честное слово, потом еще – на пробу, а потом…

— А потом ему отдали ВСЕ золото, проходящее по государственному валютному плану! 200–300 тонн ежегодно! — Захар вылил в себя остатки скотча из тумблера и плеснул нам еще. — Представляешь? На полмиллиарда долларов ежегодно в ценах начала семидесятых! И все так же их возили в рейсовых пассажирских самолетах! Много лет. Под устное поручительство швейцарцы перечисляли на счета, указанные Карнаухом, деньги за десять-двенадцать тонн золота! Это десятки миллионов долларов – под устное поручительство! Но важно даже не это. Суть рассказа герра Ханса Йохима Шрайберга, с которым я встречался в Сингапуре, и который лишился своего поста в Дрезденском банке как раз из-за этой истории – в другом. Нет, хороший вискарек, зря я на него напраслину возводил. Еще?

Я согласно кивнул, и бутылка опустела уже наполовину.

Захар устроился поудобнее на приступке, предназначенной для того, чтобы пассажир, сидящий в кресле, складывал на нее ноги, и продолжил:

— В те годы на рынке было два очень больших игрока – ЮАР и СССР. ЮАР продавал больше золота, но денег имел существенно меньше – потому что не мог противиться условиям покупателей. Если южноафриканцы продавали свои драгметаллы в Лондоне по фиксированным ценам, то советским трейдерам, научившимся пользоваться всеми преимуществами и инструментам трейдинга, удавалось получать большие деньги на существенно меньших объемах! Здесь нужно заметить, что советская экономика лучше всех научилась создавать искусственный дефицит. Казалось бы – сомнительное достижение. Но представь искусственный дефицит на международном рынке? Цены прут вверх, а ты потихоньку копишь и копишь актив, поступающий к тебе с магаданских приисков, потом сбрасываешь. Юрий Юрьевич – настоящий молодец: продавал небольшими партиями, откупал обратно при малейшей просадке, легко вступал в альянсы, если это было выгодно. В общем, торгуя свои ежегодные 300 тонн, он практически единолично определял цену на золото на всем мировом рынке! За десять лет он поднял цену на свой товар до 800 долларов – в двадцать три раза!

— Силен, дядька! — успехи советского банкира и в самом деле впечатлили меня. — Помнишь, кто-то, по-моему, Павлов, говорил нам, что есть и такие ребята, которые орудуют на биржах? Наверное, этого Карнауха и имел в виду. И что было дальше?

— Да уж. Авторитет у него был колоссальный. Алхимов – тогдашний председатель правления Госбанка, говорил, что из пяти булок хлеба в Советском Союзе три оплачивает Юрий Юрьевич. В семьдесят четвертом он едва не обанкротил ФРС. Те были вынуждены окончательно отменить обеспечение доллара, разрешить запрещенную внутри страны торговлю золотом частным лицам, начать аукционную торговлю – Казначейство и МВФ открыли такие площадки, куда не пускали центробанки. Сделано это было, чтобы понизить цену на золото, так невыгодно растущую год от года. Но и здесь Карнаух выкрутился – он просто выкупал золото на этих тогах, не давая цене снизиться, и вскоре американцы заголосили: “зачем нам продавать золото, если его всегда выкупают русские?” Больше всего в те годы торговцы золотом боялись сговора ЮАР И СССР – тогда рынок драгметаллов стал бы монопольным и не в пользу американцев с англичанами. Директор ЦРУ Кейси летал в ЮАР запрещать им контакты с русскими.

— Понятно, сплошная красота и благолепие. Что-то мне подсказывает, что кончилась история не очень хорошо, да?

— Конечно. Если бы она продолжалась, я не уверен, были бы мы с тобой сейчас в этом боинге. Карнаух развернулся так широко, что торговал не только советским золотом, но и вьетнамским и даже золотом Банка Австрии, которому вообще-то законодательно было запрещено вывозить металл из страны. Но что такое запрет перед лицом прибыли? Детская условность. И австрияки воспользовались случаем, а Юрий Юрьевич получил дополнительные объемы, чтобы влиять на рынок. Его услугами пользовались еще и немцы и швейцарцы, и это сильно бесило тех, кто придумал этот рынок.

Захар посмотрел в иллюминатор:

— Красиво, черт ее дери! Иногда думаю: так и летал бы над землей – чтоб не видеть дерьма, что там – внизу. В общем, как говорится: когда правила не позволяют джентельменам выигрывать – они меняют правила. Так было и тогда. Поняв, что экономических рычагов против действий маленького банка “Восход” из Цюриха у джентельменов нет, они покинули поле честной конкуренции и стали действовать с другой стороны. Задница началась в восемьдесят третьем – сначала со своего поста по необъяснимым причинам слетел Шрайберг, который пробивал “золотой ОПЕК” Союза и ЮАР и тема такого альянса заглохла. Потом, в восемьдесят четвертом из Москвы нагрянула та самая комиссия во главе с Макеевым. Якобы на руководство банка “Восход” “поступил сигнал”. Восемьдесят четвертый год. Ты помнишь, что тогда было?

— Помню.

— Ничего этот Макеев не нашел, но сообщил в ЦК – “чую что-то неладное”. Наверное, наш Золль тоже что-то такое “чуял”. И надо же такому случиться – умер! Макеев умер, — поправился Захар. — А когда труп был доставлен из Швейцарии в СССР, выяснилось, что мозга и некоторых органов у него нет!

— Инопланетянин что ли?

— Тьфу, дурак, — сплюнул Захар. — Вырезали швейцарские патологоанатомы, устанавливая причину смерти! Слышал когда-нибудь о подобном?

— Отравили? И следы отравления удалили.

— Наверняка, — кивнул Майцев. — В восемьдесят пятом – уже у власти Горби – на Карнауха и его зама завели уголовное дело! На человека, принесшего стране миллиарды, имеющего возможности сделать миллиарды себе лично, но не воспользовавшегося этим, заводят дело, вытаскивают в СССР и старательно мурыжат на следствии. Доказательств нет, от них ждут признания хоть в чем-нибудь, но Карнаух посылает следователей в то место, откуда они на свет появились. Наверное, вызваны эти действия были тем что цена в те годы здорово просела. Дело постепенно разваливается, но пока оно длится, банк “Восход” теряет самостоятельность, становясь филиалом Внешторгбанка, торговля золотом прекращается в Швейцарии и переводится в Лондон! А там заправляют американцы с англичанами. Все, финиш! Саудиты роняют цену на нефть, и Союзу вдруг требуется Перестройка!

— Значит, правильно мы сделали, что не полезли к официальным лицам.

— Да уж, — Захар потряс над стаканом бутылку, но ничего не выдоил из нее. — В общем, прав, наверное, Уолтер: заговор разведок, масонов, банкиров – уж не знаю кого еще – скорее всего, существует. И проник он и в верхушку ЦК тоже. Сам подумай: долгое время голосом социализма для англоговорящих стран был некий Владимир Познер. Где он сейчас? Где этот пропагандист социалистических ценностей? Разумеется, теперь он главный защитник демократии. Как можно было назначить этого человека без родины, с неясными жизненными ценностями “Голосом Москвы”? Кто это сделал? Он же тосковал по своей разлюбимой Америке – в каждой фразе, в каждом слове. Неудивительно, что те немногие сочувствующие, что были в Штатах или Канаде, при посредничестве этого деятеля перестали восторженно думать о СССР. Это же он объяснил причины ввода войск в Афган, он неуклюже отбрехивался от сбитого Боинга, он то ли оправдывал, то ли осуждал Сахарова. Если уж пропагандист социализма – полное ничтожество без ясной точки зрения, то чего ожидать от остальных? Всех этих Познеров-Гордонов-Яковлевых нужно в тюрьмы сажать – за измену Родине, а они назначаются главными духовными и идеологическими учителями. То ли и в самом деле тупые идеалисты, то ли хорошо законспирированный враг. Вот и строй с такими БАМ!

Я воспринял его рассказ несколько иначе. С заговорами мы как-нибудь разберемся, а вот людьми разбрасываться нельзя. И без того работа с кадрами ведется как бог на дущу положит. Почему-то наверх пролезают по большей части не умелые-достойные, а приспособившиеся.

— Ему ведь должно быть лет пятьдесят-шестьдесят? — спросил я, не обращая внимания на танцы Захара вокруг бутылки.

— Кому? Познеру? Ну да, около того должно быть.

— Нет, на твоего Познера мне наплевать. Пусть с ним товарищи из ТАСС или где он там подвизается, разбираются. Юрию Юрьевичу Карнауху сколько?

— А! Наверное, я не уточнял. Если в конце шестидесятых он на такой должности, которая предполагает лет тридцать-тридцать пять, то сейчас ему должно быть около пятидесяти пяти. Наверное.

— Захар, он нам нужен. Если он жив, то он нам нужен.

— Зачем? Он же просто талантливый торговец. Он не сможет заработать больше, чем ты.

— Во-первых – сможет. При наличии должного ресурса он сможет заработать больше. Во-вторых Карнаух – это наверняка имя. Немного позабытое, но если он вернется на рынок – все, кто еще не лег под американцев, будут с ним, потому что… Черт, да при том, как работал этот человек – любой Баффет или Сорос должны тихо отойти в сторону и не отсвечивать! В-третьих – вот тебе легализация части валютных поступлений в Россию – чтобы народ не голодал, когда мы станем сажать своего президента. Есть еще и “в-четвертых, и в-пятых”, но это уже мелочи.

— Я как-то об этом не подумал, — рассеянно пробормотал Захар. — Мне все мнилось, что мы напали на хвост заговорщиков и нужно заняться их выведением на чистую воду…

— Зачем? Если они есть – пусть дальше друг другу мозг парят, мы займемся своими делами. Их и без развенчания заговорщиков по горло!

В дверь постучали, и на пороге снова появилась улыбчивая стюардесса. Она принесла еще одну бутылку – я даже не заметил, когда Майцев ее вызвал. А, может быть, он заранее договорился.

Едва за ней закрылась дверца-шторка, как Захар сказал:

— Хорошо, я вытащу его из Союза, если он еще жив.

— Вот этих слов я от тебя и ждал. Займись этим завтра же. Это очень важно. Это – то самое звено, которого нам не хватало!

— Да понял я, — закрыл тему Захар. — Но это еще не все. Я встретился еще с одним французом. Кардиналом-расстригой или как там это у них называется?

— Католик?

— Ага, — Майцев откупорил бутылку и плеснул в стаканы.

— У католиков нет лишения священного сана. Если ты священник – это навсегда. Могут только запретить священнослужение.

— Откуда ты это знаешь?

— Помнишь, я ездил в Чикаго и разговаривал там с симпатичной ирландкой? Оссия ее звали. О’Лири.

— Ну?

— У нее дядя священник, которому запретили служение из-за обвинения в педофилии.

— Знакомое обвинение, — рассмеялся Майцев. — У моего экс-кардинала такая же история. Но истинная причина в том, что он пытался выяснить направление финансовых потоков в Ватикане. И его тоже выкинули из церкви! С таким обвинением с ним даже родная сестра теперь не здоровается.

— Экс-кардинала? Высоко летаешь! — я поднял стакан и мы снова чокнулись. — Так что он тебе рассказал?

— Отец Франсуа? В общем, он поссорился с кардиналом-камерленго его высокопреосвященством Паоло Бертоли. Знаешь кто это?

— Главный финансист престола?

— Точно! И по совместительству замещает Папу Римского в период, когда выбирают нового. Не забавно ли, что главное лицо духовной организации в отсутствии ее главы – не библиотекарь, не идеолог, а финансист? Бухгалтер!

— Действительно, как-то некомильфотно.

— Отец Франсуа считает, что сила, которая рулит ныне в мире – это Ватикан.

— Что? — такое “откровение” даже для меня стало новостью.

— Подумай сам. Организация, полторы тысячи лет собиравшая десятину со всей Европы. Контора, чьи финансовые манипуляции совершенно непрозрачны. Организация, члены которой есть в каждой стране мира, объединенные общими целями, клятвами и обязанностями. Обличенные властью узнавать все самые сокровенные тайны прихожан, а прихожане обязаны исповедоваться, чтобы не быть изгоями! Представляешь уровень инсайда? А имущество? В каждой стране – от Италии до Филлипин – дворцы, храмы, утварь, монастыри – голова кружится! И уж никак нельзя подумать, что эта организация, временный глава которой – всегда финансист, я так понимаю, чтобы не раскрывать бухгалтерию Престола перед непосвященными – никак не использует свои возможности для “утверждения веры”! Ватикан тысячу лет запрещал кому попало заниматься банковской деятельностью и позволял делать это “своим” карманным банкам. Как можно объяснить, что большинство старинных банков – католические, развившиеся здесь, под боком у главного противника ссудного процента – Папы Римского? А теперь он просто называет банк “Институт по религиозным делам” и сам уже занимается ссужением денег. Правда, суммы, которые он показывает в отчетности – сущие крохи. Вот это я понимаю – центр силы. И статус соответствующий: представитель самого Бога! Какие вопросы и претензии?

— Занятно. Выглядит внушительно.

— В общем, отец Франсуа долго таскал меня по истории Европы. Ислам, по его мнению, был создан как раз противниками централизации власти и доходов. У них ведь нет ничего похожего на Ватикан и духовный глава государства чаще всего его же и светский глава. Как и в английской церкви. В общем, он думает, что все эти силы – масоны всякие, церковники, банкиры – это проявление одного и того же феномена – хозяев мира. Кажется, я напился, — признался вдруг Майцев. — Нужно выспаться до прилета. Пойду я в свою каюту. И ты тоже спать ложись.

— Хорошо, спасибо, — я поблагодарил друга за дельный совет, и уставился в окно.

Если все эти люди правы хотя бы на десять процентов и над Землей висит хотя бы тень той глобальной паутины, о которой мне рассказывали в последние дни – нам реально придется туго!

Глава 7

Наш рейс прибыл в международный аэропорт О’Хара с двадцатиминутным опозданием и все это “лишнее” время Захар изводил меня ожиданием неминуемой катастрофы: ему казалось, что пилоты скрывают от пассажиров бедственное положение самолета и многотонный “Джамбо” вот-вот грохнется о землю! Наверное, все-таки он больше пугал меня, чем серьезно чего-то боялся – с его-то налетом! У иного пилота стольких часов в воздухе нет, сколько у Майцева.

К моему удивлению в зоне прибытия нас поджидала Марта. Как обычно – бесконечно деловая и собранная.

— Добрый день, — она сухо поприветствовала нас и сразу перешла к сути своего появления: – Спасибо, Зак, что догадался позвонить и сообщить о прилете. Но мы все равно опаздываем! Я вылетела вам навстречу и здесь заказала…

— Стой-стой-стой, — Захар выставил перед ее напором обе руки, — куда опаздываем, что случилось? Астероид падает?

И мне тоже представилась какая-то глобальная катастрофа

— На свадьбу Эми! — она выбрала для этих слов такой тон, словно на это действо были завязаны все мировые события. — Мы же говорили с тобой, когда ты звонил?

— Ах, свадьба! — Захар почесал свою начинающую лысеть макушку. — Что-то мы забыли про нее совсем. Нельзя так много пить, Сардж! Помяни мое слово, не доведет нас эта пагубная привычка до добра! Больше никогда не соглашусь, как бы ты меня не уговаривал. Веди нас, Марта.

Мы вышли из международного терминала, погрузились в машину, заранее заказанную Мартой, и, объехав огромнейший аэропорт кругом, остановились у невзрачных ворот из металлической сетки.

Марта передала водителю какую-то картонку, он предъявил ее охраннику и мы въехали на бетонку, где нас уже давно ждал маленький самолетик. К моему удивлению у трапа обнаружилась Оссия О’Лири.

— Что она здесь делает? — спросил я Марту.

— Оссия? Она уже с полгода в подружках Эми числится. — Ответила Марта, выходя из машины. — Мы же с ними работаем ежедневно. И Эми в постоянном контакте с Оссией. Вот, подружились по телефону. Эми ее тоже на свадьбу пригласила. Она собиралась уже вылетать, когда Зак позвонил мне и сказал, что вы прилетите в Чикаго из Рима. Я позвонила Оссии, а уже она заказала для нас самолет до Луисвилла, ну и сама решила лететь с нами.

— Интересно девки пляшут, — поделился со мной Захар, прислушавшийся к объяснениям Марты. — Ты знаешь эту рыженькую?

Я ничего не ответил и шагнул навстречу немного смущенной ирландке, понявшей, что обсуждаем мы именно ее.

— Здравствуйте, мисс O’Лири, — выпалил я, хватая ее тонкую руку. — Очень рад этой встрече! Несколько раз собирался заехать к вам в офис, да все как-то срывалось. Но видите, если что-то должно произойти, оно все равно произойдет! Это наш самолет?

— Да, мистер Саура, сэр, — отозвалась Оссия. — Марта позвонила мне и попросила помочь и вот я..

— Замечательно, Оссия, замечательно! Только, если вы помните, то мы договорились называть друг друга по именам, как друзья?

— Разве? — она этого не помнила, да и не могла помнить, потому что ничего подобного никогда не было.

— Конечно! Когда вы водили меня по набережной вашей зеленой реки! Правда тогда, вечером, она была серой. В этом году ее уже красили? Я вот все время жалею, что не удалось посмотреть на это чудо. Помните?

Ничто так не сбивает человека с толку, как масса бессмысленных подробностей и мисс O’Лири не была исключением. Она похлопала своими оленьими ресницами, пытаясь припомнить события годичной давности, но, кажется, ничего ей в голову не пришло, и она вынуждена была согласиться:

— Я совершенно этого не помню, мистер… Сардж. А реку в этом году еще не красили.

— Сардж, ты представишь меня? — из-за плеча выступил Захар.

Я оглянулся на компаньона:

— Конечно, Зак. Знакомьтесь! Эта замечательная девушка – мисс Оссия О’Лири из офиса Джейсона Старка. Наш менеджер.

— Из “Оffice work and secrecy”? — зачем-то уточнил Майцев.

— Ну, если у Джейсона появился еще какой-нибудь офис, то я не в курсе. А это, Оссия, мой друг и партнер, большой почитатель женской красоты, Закария Майнце. С Мартой, вы, наверное, знакомы…

— Да, Сардж, по телефону мы разговариваем частенько, — Марта приобняла ирландку и чмокнула ее в розовую щеку. — Оссия, твой голос совершенно не похож на тот, что я слышу в аппарате!

Марта отступила чуть в сторону, и я продолжил представление:

— А вот этот импозантный мужчина – глава нашей охраны Алекс Вязовски. — Алекс просто кивнул, а О’Лири растерянно улыбнулась в ответ. — Вот, всё, вроде бы.

— Зовите меня просто Зак, — сразу же встрял Захар. — А то будет выглядеть странно, если Сарджа вы станете называть по имени, а меня величать мистером и сэром. Я ведь моложе его. На пару месяцев всего, но моложе. Договорились?

Оссия кивнула, и, развернувшись на каблуках, сильно смутившись, что было заметно по быстро краснеющим щекам, взлетела по трапу в салон самолетика.

— Нам бы поторопиться, — посмотрев на часы, сказала Марта. — Церемония уже началась, а мы в полутысяче миль от неё.

Она процокала набойками мимо меня и тоже исчезла за дверью.

Я двинулся было следом, но почувствовал, как Захар положил мне на плечо руку и зашептал в самое ухо:

— Хорошенькая. Одобряю.

Я хмыкнул, но отвечать ничего не стал.

Взлетели мы быстро – от закрытия люка до отрыва от земли прошло всего минут пять. Всю дорогу Марта рассказывала как они всем офисом переживали за пропавшего Майцева, как хотели обратиться в ФБР и только Том Снайл смог отговорить их от этого шага, сказав, что мне такая самодеятельность не понравится. Еще он сказал, что если уж я в Италии, то все будет хорошо. Том всегда был молодчиной и схватывал суть на лету. Но наши девчонки все равно переживали, а Линда даже едва не упала в обморок, когда после разговора со мной по телефону поняла что произошло. Еще они очень жалели мистера Блэка и этого… второго – она не смогла вспомнить ни имя, ни фамилию.

Захара немало позабавили эти подробности душевных терзаний, одолевших наш “курятник”, он хорохорился и рассказывал ужасающие детали нахождения в плену у “безголовых коммунистов”. Описывал свои страдания, голод и жажду – ведь злобные комми лишили его даже воды! И каждые пять минут грозились отрезать ухо и выслать по почте Президенту Рейгану! Марта охала, к ней присоединилась Оссия, а Алекс просто отвернулся к окошку – ему были неприятны ложные воспоминания Захара и я начал догадываться, что мне еще предстоит очень непростой разговор с Вязовски.

В самолете оказались заготовлены три строгих костюма с одинаковыми – пурпурными галстуками. Такой выбор цвета соответствовал платью невесты и должен был сказать гостям, что мы приглашены с ее стороны. На Алекса едва налезла сорочка, а, пока он переодевался под смущенными взглядами наших дам, я порадовался, что нет на нем наколок вроде “ВДВ-навсегда! 1965–1967”.

Летели чуть больше часа и приземлились почему-то в Кларк Риджинал. Впрочем, причина выяснилась быстро: церемония проходила в Соллерсберге, индианском пригороде Луисвилла, и из этого маленького аэропорта добираться до места было гораздо удобнее и в десять раз ближе – Марта сэкономила нам час-полтора.

Мы появились уже после того, как невеста сказала “да”. Народ, приглашенный на сочетание Эми, которую, как оказалось, полностью зовут теперь Эмилия Роза Дэйли, уже разбрелся по начинающей зеленеть лужайке, какие-то музыканты на сооруженной сцене настраивали инструменты, а молодожены принимали поздравления от запоздавших гостей. Мы стали последними и я, ступая по дорожке к улыбавшейся Эми и ее жениху, вдруг понял, что подарка-то у меня никакого нет – то колье, что купила Марта, лежало в ящике стола в офисе! Мне стало неловко, и я спрятал руки за спину, понимая, что сейчас придется как-то выкручиваться.

И сразу в ладони ткнулась какая-то приятная на ощупь коробочка. Я оглянулся и увидел, как ободряюще мне улыбается Марта, идущая следом.

Эми стояла перед нами в пурпурном (вот, зачем понадобились такие галстуки!) платье, радостная и с мокрыми дорожками на щеках. Если в тот миг она не была похожа на принцессу – значит, я ослеп и уже ничего не вижу!

Я протянул ей наш подарок, а она вдруг обняла меня и, захлюпав носом, разревелась – едва слышно для других, но прямо на моем плече, и поэтому я замер растеряно посреди праздника, ощущая на себе недоуменные взгляды гостей.

Её жених – смуглолицый блондин, чем-то похожий на Курта Рассела, протянул мне руку, и мне пришлось жать ее все время, пока Эми увлажняла мой пиджак.

— Майк Дейли, — представился мне ее избранник. — А вас я знаю, мне Эми уши прожужжала: Сардж то, Сардж се.

Он открыто улыбался, демонстрируя слегка тронутые табачным налетом крепкие зубы с небольшой щербиной между нижними резцами.

— Поздравляю, — я не нашел других, лучших, слов.

Эми, тем временем, немного успокоилась и отступила к Майку.

Затем наступила очередь Захара и он, улыбаясь во всю возможную ширину, подарил им еще и карточку Visa: “на свадебное путешествие, если вы такое еще не планировали!”

Потом обнимались Марта и Эми, Марта и Майк, Майк и Эми, Оссия и Эми, Оссия и Майк и снова Майк и Эми. Алекс церемонно раскланялся с парочкой и вручил им конверт.

Захар начал болтать о какой-то ерунде, вроде своих подвигов на Аппенинском полуострове, теперь пришла очередь мистера и миссис Дейли восторгаться его находчивостью и железной выдержкой.

Я отошел в сторону – к столу с закусками, потому что изрядно проголодался в дороге и был сразу перехвачен седым господином с крепкими сухими руками: правую он не церемонясь протянул мне:

— Эми вас очень ждала, мистер Саура, — сообщил мне дедок. — И мистера Майнце. Три последних дня только и было слышно: “приедут – не приедут!” Я отец невесты – Джордж Спротт. Называйте меня просто – Джордж. Вы так много сделали для моей девочки, что стали очень близки нашей семье – как еще один сын. Если не возражаете, я тоже буду называть вас Сарджем? Вот и хорошо, а теперь, думаю, нам стоит хорошенько выпить! Поверьте мне, когда станете отцом и будете выдавать свою единственную дочь замуж – вы прочувствуете всю полезность изобретения виски. Или джина – неважно!

Мистер Спротт рассмеялся, а мне оставалось только согласиться. Он слегка картавил и иногда осмысление его быстрой скороговорки стоило некоторого напряжения: проглоченные им буквы коверкали слова, заставляя догадываться о сути по контексту.

— Мне Зои, это моя супруга, вон она ходит с племянницами, говорила в последнее время: Джордж, то, что эти мальчики сделали для нашей семьи – больше, чем сделали все наши предки, работавшие без устали от рождения до смерти, но так и оставшиеся бедняками. — Он наполнил стаканы. — Ваше здоровье, Сардж!

Мы выпили по глотку, и к своему удивлению в жидкости я опознал водку – не такую противную, как доводилось мне пить в институте, гораздо мягче и без тошнотворного послевкусия, но все равно водку!

— Нравится Столи? — Джордж заметил движение моих бровей. — Вкусную дрянь сварили русские! Если не считать ракет и танков, то это единственное, что они умеют делать лучше всех!

Я посмотрел на бутылку – литровая “Столичная”.

— Первый раз пьете такое? — Не унимался Джордж. — Я специально заказал, чтобы всех удивить. У Эми по материнской линии русские корни, вот как бы символ. Дороговат, правда, целых пятнадцать долларов за бутылку, наш Smirnoff доступнее, но – экзотика! Из самой России.

— Замечательно! — я “оценил” вкус продукта. — Мы в свое время поучаствовали в становлении “Келлера-Коллинза”, нужно было что-то подобное сварить. Пятнадцать долларов? С ума сойти!

— Эми говорила, что все, к чему вы прикасаетесь с мистером Майнце, сразу превращается в золото. Думаю, у вас был замечательный шанс показать русским, чья водка лучше! — Рассмеялся Спротт. Он еще раз прихлебнул из стакана и неожиданно выдал: – Сардж, вот вы молодой, умный, успешный человек, скажите мне, куда катится Америка? Я двадцать пять лет отработал на местном заводе мистера Форда. От мальчика при конвейере я добрался до должности старшего мастера участка. Я начинал с заработка в четыре с четвертью доллара в час, теперь я зарабатываю почти двадцать долларов за тот же час, но у меня нет на счетах такого количества денег, как у моей сопливой Эми! Черт, она ведь колледж закончила только потому, что я ее заставлял учиться ежедневно! А сейчас у нее на счету почти четверть миллиона! Я ведь думал помочь ей со свадьбой, но она отказалась! Она знает, что у меня нет лишних денег!

Я заглянул в его внимательные глаза: он на самом деле ждал объяснений. Это была не зависть к благосостоянию дочери – это было искреннее недоумение! Ему всю жизнь внушали: работай-работай-работай и будет тебе успех, но действительность опрокидывала все его жизненные постулаты. Джордж на самом деле не понимал – что такое делает его дочь, что ее доходы на порядок перекрывают его заработок? Разве она летает в космос? Нет. Может быть, она пишет романы или картины? Нет. Тогда, наверное, она ведет тяжелые юридические тяжбы? Тоже нет!

Это все читалось в его глазах и он на самом деле ждал объяснений, потому что считал, что я, тот, кто превращает слова в деньги, знаю об этом больше всех.

— У вас, Сардж, нет ответа?

— Есть, Джордж, но, боюсь, он вам не понравится.

— Но вы ведь не делаете ничего противозаконного?

— Что вы, Джордж! Мы всего лишь торгуем человеческой алчностью. Помогаем богатым стать еще богаче.

— Вот как? — он снова приложился к стакану. — Видимо, прибыльное занятие. Стоит водке согреться и она теряет свое очарование. Вы уже познакомились с Майком?

Я оглянулся на молодоженов, но на прежнем месте их уже не оказалось – вся молодежь большой группой проследовала к сцене, где уже слышались связные аккорды музыкантов.

— Да, с моим зятем, — уточнил Джордж. — Он с соседней улицы. Я хорошо знал его отца – он работал на том же участке, что и я. Только после развода со своей Мэри – лет восемь тому, он уехал в Шайенн. В Вайоминге. Слышали про такой? Сущая дыра, я там был как-то раз, еще когда служил в армии. Там ничего никогда не происходит. Луисвилл – город спокойный, а Шайенн – просто вселенская пустошь! Самая скучная столица штата из всех пятидесяти столиц. Даже скучнее нашего Франкфорта. Кроме военной базы, там вроде бы и нет ничего. А у Дейва – так зовут отца Майка, там небольшой участок земли возле Дэвилз-Тауэр. Слышали?

Я кивнул, хотя ничего не слышал ни о Вайоминге, ни о Шайенне, ни, тем более, о какой-то башне Дьявола.

— Майк похож на отца, он хороший парень. Звезд с неба не хватает, трудолюбивый и упрямый. Как я. Он будет упираться всю жизнь, но никогда не заработает столько, сколько Эми заработала за последние пару лет. Понимаете, Сардж?

— Кажется, да, — я и в самом деле вдруг сообразил, чего он боится.

— А нет ничего хуже, когда в доме верховодит баба. Жизнь такова, что кто приносит больше денег, тот и глава в семье. Они, конечно, сейчас счастливы, но это ненадолго. И мне делается от этого… нехорошо, Сардж. Понимаете?

Он налил в свой опустевший стакан еще водки.

— Очень скоро это поймет и Эми. И станет подыскивать себе более удачную партию. А ведь Майк ухаживал за ней лет десять – со школы.

— А что я могу сделать? — Я развел руками. — Уволить ее?

Джордж Спротт рассмеялся:

— Знаете, Сардж, если бы я был достойным своих пуританских предков, я бы сказал: да, Сардж, увольте ее! Бабье место – у плиты. Но беда в том, что я тоже желаю счастья своей дочери. Я знаю, что деньги его не дают, Но и без денег оно непрочно. Я не знаю, как у них сложилось бы с Майком не будь вас, но вы-то есть! И поэтому у моей дочери есть приличный доход. Ей не придется считать центы, собирая на детские завтраки, как приходилось это делать Зои, но зато ей теперь придется работать над своим семейным счастьем в три раза больше, если, конечно, это для нее важно. Чтобы было у нее все хорошо! — Он поднял стакан и одним махом осушил его.

Я последовал его примеру.

Чуть позже, когда я рассказал ему, как работают на заводах в Италии и Германии, мы неспешно пошли к сцене, где уже гремела музыка-кантри и суховатый баритон рассказывал собравшимся о том, что он “Никогда не прекратит любить тебя”. Довольно популярная песенка Гари Морриса в этом исполнении звучала едва ли не лучше, чем в оригинале. Потом были “Лучший год в моей жизни” Эдди Рэббита, “Ты можешь мечтать обо мне” Стива Варинера, а потом пошло что-то незнакомое – видимо, самодельное. Веселое и однообразное.

Народ бросился танцевать, раздался молодецкий топот и громкие крики вроде тех, что должны издавать ковбои.

Захар скакал в толпе между Мартой, Линдой, Марией и смущающейся Джоан – весь наш небольшой коллектив присутствовал на площадке. Невеста сверкала своим нарядом в самом центре – перед беснующимися музыкантами, рядом размахивал руками Майк. Под деревом, чуть на отшибе, стоял Алекс и рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу – Оссия. Они не знали здесь практически никого и поэтому держались вместе.

— Видите, Сардж, как немного нужно человеку для того, чтобы чувствовать себя счастливым? Музыка, друзья и немного алкоголя. — Джордж забрал из моей руки стакан. — Идите, Сардж, покажите этой шантрапе, как пляшут настоящие финансовые киты из Central Business Destrict (деловой район Луисвилла)!

Я посмотрел вверх, на начинающее темнеть небо – редкие облака обещали лунную ночь, легкий теплый южный ветер ерошил волосы и почему-то очень хотелось совершить какой-нибудь подвиг.

Джордж ободрительно мне подмигнул и показал подбородком на парочку, замершую под дубом. Алекс все так же стоял неподвижным утесом, обозревая окрестности, а ирландка уже почти выплясывала джигу, но на площадку почему-то не шла.

Я раздумывал недолго: пригласил на танец раскрасневшуюся Оссию и мы “им показали”!

А уже наутро “началось”!

— Как, мистер Саура, не зная ваших целей, я могу сказать вам, что лучше и проще купить? Forbes, Fortune или BusinessWeek? У Time Warner есть еще Time! А у МакГроу-Хилла, кроме БизнесУик есть и Standard&Poors! Почему бы не приобрести заодно Bloomberg и Reuters? Если вам нет разницы? И пяток британских газет вроде Guardian или Financial Times? — Бригли никак не желал поверить, что моя речь о покупке “нескольких финансовых изданий” – не шутка.

— Действительно, — я задумался. — Если кто-то один из этого строя начнет дудеть не в ту сторону, читатели решат, что речь идет просто о сумасшедшем редакторе. А если все вместе, то это, однако, тенденция будет.

В соседней комнате за полуприкрытой дверью сидели мои “спецы” – Гарри Зельц, оставшийся налаживать информационную безопасность, Саймон Белл, которого Захар решил на время оставить для изучения настоящей экономической безопасности, а не тех жалких специфических фокусов, к которым он привык в Союзе, и Вязовски – он теперь всюду сопровождал меня.

Ранним утром после свадьбы Захар вылетел в Москву – за Карнаухом и, возможно, Майцевым-старшим. Он забрал с собой Пике и Берри, имеющих в России массу официальных и не очень официальных контактов, рассчитывая этими знакомствами воспользоваться для быстрейшего исполнения своей миссии. Циммерман еще раньше отбыл в Канаду за физиком Берзыньшем, но что-то у него пока не склеивалось с вывозом ученого.

Все вроде бы шло хорошо.

— Сардж, — оборвал мои мечтания Бригли, — а что вы собираетесь проталкивать в этих изданиях?

Я задумался, потому что вопрос на самом деле был важен. Если напрямую начать проповедь о вселенском добре в лице изменившейся России, об открывающихся для энергичных людей возможностях, о передовой науке – мои издания просто никто не станет читать. Потому что “любовь” местных обывателей – от живущего под мостом бомжа до владельца особняка где-нибудь в Травиле, что в в Мэриленде – к СССР со всей его Перестройкой, Гласностью и Горби была настороженной. Социализм с человеческим лицом пугал среднего американца не меньше, чем прежний – ощетинившийся ракетами. Стереотипы, искаженные факты и откровенное вранье настолько глубоко въелись в кору головного мозга Джонов и Мэри, что выбить их оттуда могло только время. Смена поколений, постоянный контакт, все такое… Да и тогда, скорее всего, в силу амбиций, давящих на отношения между людьми двух стран, не будет меж ними никакой дружбы.

— Вы же взрослый человек и должны понимать, что писать что попало вам не дадут? — продолжал сеять сомнения Бригли. — Засудят. За ложь, клевету, публикацию непроверенных данных – способов прекратить работу газеты сотни. Начиная с отказа типографий от договоренностей и остановки целлюлозно-бумажных комбинатов на переоснащение до банального подкупа журналистов и редакторов. Хотя могут не побрезговать и убийствами. Как бы газеты и журналы не кичились своими свободами, они могут печатать только то, что разрешено. Немногие американцы вам это скажут, но я – скажу. Потому что от вашего успеха зависит мой. А я на этой кухне не первый год – знаю, из чего варят на ней супы.

— Но ведь бывают статьи, идущие вразрез с общепринятой точкой зрения?

— Конечно, бывают! Это и называется “свобода слова”! — Фрэнк рассмеялся, огляделся в поисках выпивки и, заметив на столике у окна коллекционный коньяк (Захар притащил из одной из своих поездок), показал мне глазами свое желание промочить горло.

— Тогда в чем дело? — я налил ему, себе не стал, опасаясь алкоголизма.

Он с видом истинного ценителя поболтал янтарную жидкость в круглом бокале, но не пригубил, видимо, решил подогреть ладонью, как советовали редакторы Playboy.

— Все дело, Сардж, в статистике. Для того, чтобы в ложь поверили, она должна быть не только чудовищной, но и массовой. Когда раз в год в “USA Today” появляется призыв к социализации общества – это воспринимается как свобода выражения мыслей. Но когда таких статей станет по дюжине ежедневно – это будет доминирующая точка зрения, определяющая настроение читателей. Понимаете? А кому она нужна? — он все же глотнул коньяк и теперь стал разыскивать сигару.

Захар понавез множество подобной ерунды, поэтому я был во всеоружии. Где-то в ящике стола должны были быть деревянные ящички с Cohiba и Cuaba. Фрэнк в своем офисе курил доминиканские Carbonell или Montecristo, но таких у меня не было.

Я выудил коробочки и поставил их на стол, открыв крышки обеих. Глаза у Бригли разгорелись:

— Кубинские? Какая прелесть! Мне нужно бывать у вас почаще!

Он схватил сразу две… из каждой коробки и виновато посмотрел на меня.

— Не могу удержаться. Это страсть на всю жизнь, Сардж. Позволите?

— Угощайтесь, Фрэнк. Мы с Заком некурящие, нам это добро ни к чему. Только для добрых друзей держим.

— Спасибо. Зак часто бывает в Гаване?

— Я не очень отслеживаю его перемещения, но знаю, что иногда бывает. Редко. Знаете же все эти эмбарго, блокады…

Я понял его мысль, но ждал, когда он сам ее озвучит, чтобы это было не моим предложением, а его просьбой. И он знал, что именно этого я и жду и потому не спешил.

— Так вот, Сардж, если вы начнете систематически проталкивать нечто отличное от того, что нужно господам из дома Гувера, Лэнгли, ребятам Абрамовича (Бюро разведки и исследований Госдепа), некоторых занятных департаментов Минфина вроде Управления финансовой разведки и изучения терроризма, и, конечно, Форт-Мида, то на вас скоро обратят внимание. При любом губернаторе есть целый отдел, который занимается перлюстрацией прессы, выявлением крамолы и системных нападок. Что уж говорить о таких монстрах как Минфин? Если деньги – кровь экономики, то пресса – ее дух. Глупо оставлять этот дух бесконтрольным, не так ли?

Я задумался, потому что то, что было “гладким на бумаге”: “изменить общественное мнение, пользуясь возможностями прессы, телевидения, радио”, на самом деле выходило долгим и чреватым разоблачениями процессом, в котором стоило соблюдать предельную осторожность. Если деньги – инструмент обезличенный и обоюдоострый, то пресса – дело персонифицированное и поэтому совершенно подконтрольное. Кто написал статью? Первую, вторую, пятую, семнадцатую? Ляпкин-Тяпкин? А подать сюда Ляпкина-Тяпкина! Вы, Ляпкин, полный мудак, если позволяете себе такие мысли, а нашим читателям мудачьи мысли неинтересны. Вы уволены! Вот и вся недолга.

Как переубедить людей, воспитанных на “Красном рассвете”? Я посмотрел недавно этот “шедевр” с Чарли Шином и Патриком Суэйзи, снятый режиссером, получившим известность после “Конана-варвара”. Гнусную нелогичную поделку о том, как СССР с группой латиноамериканских прихлебателей – Кубой, Никарагуа напали на несчастные США. Никого не трогало, что весь этот фильм был построен на вопиющем идиотизме. У Советского Союза не было никаких причин вторгаться в самую середину США, оставив противнику наиболее развитые районы, у реального СССР даже нет средств доставки своих дивизий на территорию США! А вот у “империи добра” их было хоть отбавляй! Главное – там мерзкие бородатые русские монстры убивали несчастных мирных американцев! И теперь зрителю, вкусившему этой дряни, хоть кол на голове теши: в его тупых мозгах сохранилась установка – русские убьют всех! Зато коммунистический Китай неожиданно стал в этой киновойне союзником США и сделано это было не зря – общественность готовилась к тому, что с Китаем можно иметь дело!

Можно подумать, это русские заливали напалмом и отравляющей химией джунгли во Вьетнаме; можно представить, что это советские летчики сбросили атомные бомбы на тыловые города – и при всем этом оказались едва ли не библейскими агнцами – мирными, белоснежными кудрявыми овечками! Это русские подсадили сто лет назад весь Китай на опиум вопреки прямому запрету на торговлю наркотиками? И устроили две войны, чтобы наркоманами стала не десятая часть населения, а едва не половина? Это СССР снимал вот это гнусное дерьмо: “Красный рассвет”, “Вторжение в США”, “Красный лис”, “Красный скорпион” и прочую “красную” дрянь? Это Абдулов, Калныньш и Басилашвили кривили злобные морды на экране, изображая конченых идиотов и садистов? Нет, это были Шон Коннери, Клинт Иствуд, Чарли Шин, Дольф Лундгрен, Патрик Суэйзи, Чак Норрис – очень уважаемые и богатые люди валяли ваньку на экране, показывая русских ублюдками, недостойными жить на одной планете с благословенной Америкой! Это Россия окружила США своими военными базами и ядерными боеголовками? Это СССР вводит торговые эмбарго по идиотским, высосанным из пальца поводам? В который раз я осознал, что советской пропаганде до американской еще расти и расти, а пока все эти идеологические отделы ЦК, цензура и КГБ – сплошная любительщина, годящаяся только для самоуспокоения. Подмена реальной работы ее имитацией.

И такая злость одолела меня в то мгновение, что я едва не скрутил в узел нож для вскрытия писем. Наверное, не стоило так проявлять свои эмоции, но сдержаться я не смог. Как же я ненавидел в тот момент это мерзкое, тупое, лживое племя кукловодов, измышляющих самую чудовищную ложь и заставляющих людей в нее верить!

Мне стоило большого усилия успокоиться и начать думать конструктивно.

Я отвернулся, отошел к приоткрытому окну, сделал вид, что задумался над словами Фрэнка.

— И как мне быть? — Я “вспомнил” одно из еще не сказанных поучений Стива Джобса: “Нет смысла нанимать толковых людей и заставлять их что-то делать. Мы нанимаем толковых людей, чтобы они говорили, что нужно делать нам”. Ну или как-то так. Для себя этот принцип я формулировал вот как: не нужно своим руководством мешать людям работать.

— Это зависит от целей, — пыхнув дымом, сообщил мне очевидное Бригли.

— Цели просты, — я пожал плечами. — Деньги. Очень много денег. Вы же видите, что происходит в России?

— Признаться, не слежу. Мне хватает тех новостей, что приходят с Капитолийского холма.

— Россия отчаянно ищет деньги. Но я немножко знаю эту страну: каждый вложенный доллар вернется десятком! А ведь есть еще Китай, Индия…

— Так в чем же дело? Вкладывайте! — он то ли издевался, то ли на самом деле не понимал.

— Все просто, Фрэнк. Если я начну один вкладывать в русских или китайцев только свои доллары – их у меня просто отберут. Но если этим же займутся и другие, многие: от Рокфеллеров и Кеннеди до вас и Майкла Джексона – русские встанут перед лицом военного столкновения с США и вообще с НАТО, в случае возникновения желания присвоить права собственности на эффект от наших инвестиций. Понимаете? Я просто желаю защитить свои миллионы. — Не говорить же ему, что защищать капиталы я собираюсь как раз от англо-саксов, а не от русских, относящихся со священным восторгом к любым иностранным вложениям в свою экономику. Арман Хаммер не даст соврать.

— Как это русские говорят? Kolchozz, да?

— Не очень понимаю, о чем вы, Фрэнк?

— У моей сестры муж из Северной Дакоты. А там живут в основном немцы и норвежцы. Дьявол! Да там любой – если не немец, то норвежец, редко швед. Шмидты и Олафсоны сплошные. Его отец был в числе тех парней, что выжили под Сталинградом. И имели наглость выжить и после восстановления хозяйства разрушенной России. Потом он перебрался сюда, его сын – Арнольд – женился на нашей Маргарэт. Он говорил, что русские фермеры, чтобы нести поменьше расходов, объединяют свои хозяйства в одно: у кого-то есть трактор, у кого-то молотилка, у третьего – мельница. И получают полный цикл обработки земли при меньших затратах. Kolchozz!

— Хорошая модель. Нужно дяде Сэму рассказать.

— Дяде Сэму?! — Бригли улыбался – непосредственно и открыто, как умеют только младенцы.

— Моему дяде Сэмюэлю Батту – он фермер и вечно мучается с наймом сезонных работников. А если бы он объединился с парой соседей – множество проблем оказалось бы снято.

— И как бы они делили выручку?

— Мне-то откуда знать, Фрэнк? Наверное, как акционеры…

— О'кей, Сардж, нет ничего плохого в том, чтобы развиваться. Пусть попробуют. Только, думаю, все это уже было. Возвращаясь к нашей беседе… Мне нравится ваш идеализм и неискушенность, в конце концов, это дилетанты придумали атомную энергетику, а профессионалы построили “Титаник” и “Гинденбург”. Допустим. Вот купил Серхио Саура самые влиятельные газеты и журналы, и решил изменить мир. Кто станет писать статьи? Те люди, те “акулы пера”, что сделали себе имя на антисоветских статейках? Вы уверены, что они смогут сделать подобное? Я – нет! Вам придется их разогнать и их с удовольствием примут издания второго эшелона. И очень быстро окажутся в первом, а ваши – напротив – спустятся во второй. Поймите, нельзя ломать об колено живой организм! Это только русские умеют. И китайцы, но тем, кажется, вообще все земное – до заднего места.

Он был прав.

Стоило подумать немного, прежде чем вкладываться в предприятие с неясными перспективами.

Мы еще недолго поболтали о предстоящей встрече с пулом пишущей братии – кого следовало затащить на скорую мою с ними встречу, а чьего внимания лучше избежать. Потом Бригли не вытерпел:

— Сардж, — проникновенным голосом сказал он, — если вдруг ваш приятель Зак окажется в окрестностях Гаваны, не могу ли я…

— Вам, Фрэнк, что больше нравится? Cohiba?

— Лучше “La Gloria Cubana”, но я не настаиваю.

— Хорошо, дружище! Он привезет. — Пообещал я и выпроводил Фрэнка, вручив ему на прощанье коробку с Cuaba.

Мои ГБ-шники выползли из своей берлоги, и первым на мой вопросительный взгляд отозвался Алан Пике:

— Не, ну а что, он прав кругом. Полезем в лоб – разделают как бог черепаху.

Зельц чвыркнул носом, а многоопытный Саймон Белл сказал:

— Все равно это нужно делать. Пусть не давить сразу из них сок, но за пять-десять-двадцать лет приучить этих людей к мысли, что мир не ограничивается восточным и западным берегом Америки.

В этот момент раздалась трель интеркома, и в помещении зазвенел голос Линды:

— Сардж, мне Зак поручил созвониться с Джейсоном Старком.

— И?… — я знал, что она хотела мне сообщить, но еще не решил, как к этому отнестись.

— В общем, он с радостью согласился на то, чтобы Оссия работала в нашем офисе. Он приглашает вас в Чикаго, ну и все такое…

— Это вам Зак поручил?

— Ну да, — пробормотала Линда. — Я что-то не так сделала?

— А что говорит сама мисс О’Лири?

— Она улыбается и краснеет, Сардж. — Я прямо-таки видел эту ехидную ухмылку на том конце провода.

— Хорошо, Линда, — я на мгновение задумался, — зачислите ее в штат Снайла ассистентом.

— Но Сардж, — у Линды было свое мнение на трудоустройство Оссии, — мне мистер Майнце выдал четкие инструкции определить мисс O’Лири секретарем именно к вам!

— А я говорю – к Снайлу! И хватит об этом! — Я почему-то раздражался от ее упрямства.

— Хорошо, сэр, я сделаю, как вы сказали. — Она положила трубку.

— Тяжело с бабьем, да? — сочувственно вздохнул Зельц.

— Поубивал бы! — выдохнул я. — Выбешивают!

Самый пожилой среди нас – Теодор Берри – поднял распечатанную бутылку:

— Вот хорошая альтернатива бабам. Только убивает еще вернее. А это хлыщ прав. Это там, — он показал глазами куда-то в сторону, — у нас, все определяет генеральная линия партии. Если у власти конь педальный, то и журналюги будут конягами прикидываться. Не бывает, чтобы хвост махал собакой. Любой шелкопер, если желает добиться успеха, должен быть выгоден власти. Иначе он очень быстро станет пустотой.

И снова тренькнул интерком:

— Сардж, здесь Том, он очень хочет вас видеть, — Линда говорила сквозь зубы, словно я отобрал у нее любимую конфету.

— Хорошо, Линда, — ответил я. — Пусть выпьет кофе и познакомь его с его новым секретарем!

Я положил трубку и возопил вполголоса:

— Когда уже я смогу на чем-то сосредоточиться???

— Терпи, казак, — поднимаясь, посоветовал Теодор Берри. — Мы займемся концепцией информационного давления. Я с … Гарри. К концу недели представим что-то жизненное. А пока постарайся просто обаять этих борзописцев, что притащит к тебе Фрэнк. И обязательно – поддержать материально их таланты.

— Спасибо, Тео, что верите в меня. Спасибо, — Зальц и Берри вышли из кабинета, а Вязовски снова скрылся в подсобке.

Со Снайлом мы проговорили еще два часа, обсудив ближайшие перспективы рынков и эта беседа натолкнула меня на мысль: если лет через пятнадцать вся мировая торговля ценными бумагами станет крутиться вокруг их производных, то не нужно ли мне встать у истоков этого процесса? Конечно, деривативы в их простейшем проявлении – опционах, форвардах, валютных свопах – присутствовали и сейчас, но нынешний их рынок и будущий – две очень большие разницы. Том оценил возможности хэджирования сделок через CDS (кредитный дефолтный своп – дериватив, один из биржевых инструментов), EDS (экзотические свопы – тоже способ делать деньги из облаков), рассказал о своем опыте работы с процентными свопами и бинарными опционами, которые продвигал на бирже в Чикаго до нашего появления. Мы остались довольны друг другом – Том получил новые идеи, сулящие хороший доход, а я в который раз убедился, что работаю с честным профессионалом.

Захар обещал мне представить по возвращению из Союза мистера Чоу из Сингапура, сэра Арчибальда, сведущего в тайных механизмах работы лондонского Сити и Рейнхарда Волчека, орудующего на бирже Гамбурга – они должны были стать для нас региональными Снайлами. И если мы не обманывались в ожиданиях, то наш денежный насос должен был существенно набрать мощность.

— Линда сказала, что у меня теперь новая секретарша? — как бы невзначай поинтересовался Том. — Куда мне теперь девать старую?

— Том, ну хоть ты не морочь мне голову! Просто перспективная исполнительная девочка. Приставь ее куда-нибудь. Цветы поливать, не знаю…

— Ты ей доверяешь?

— Наверное, — я на самом деле не знал. Да и было мне это безразлично. Прежде доверял я только Захару, а остальных всего лишь использовал.

— Хорошо, пока я определю ее в помощники к Фишеру, а то он крайне негативно относится к бумажной работе и она будет полезна.

— Как знаешь, Том, как знаешь. Можешь посадить ее здесь у себя, — Снайл, выкупивший здание, расположился со своими подручными на четвертом этаже, — главное, избавь меня от разговоров о ней, хорошо?

— Как скажешь, Сардж, как скажешь, — Том направился к двери, но на полпути оглянулся: – Что с ней не так, Сардж?

— Иди, Том, займись делом, — выдохнул я.

Глава 8

Через неделю Теодор и Гарри действительно представили концепцию мягкого информационного давления.

Состояла она из множества пунктов и была рассчитана на двадцать-тридцать лет. Они отказались от прямой пропаганды в “серьезных” изданиях и решили сосредоточить усилия на комиксах, детской литературе, познавательной и художественной – чтобы избавить еще только начинающее соображать население от навязываемых стереотипов. Никаких шапок-ушанок, водки, гармошек, медведей в городах и Распутиных! Все это нужно было ненавязчиво вытравить из представлений среднего американца от пятнадцати лет и младше. Того, кто сейчас ходит в школу или ползает в яслях. Их родители и деды, искалеченные “холодной войной”, пусть пребывают в своих фантазиях. Молодых всегда больше, чем старых.

Пусть герои Marvel спасают русских и армян от военной угрозы неведомых Коалиций и Альянсов, прибывающих порабощать несчастных на авианосцах. Непременно на авианосцах. А американские дети сочувствуют, сопереживают, чувствуют боль других народов.

Вместе с тем по их сценарию нужно было в каждом городе с населением в сто тысяч и выше открыть центр дружбы народов. Не обязательно русских – пусть будут хоть узбекские, хоть грузинские, можно и корейские и вьетнамские! Важно, чтобы эти центры могли предлагать реальные бесплатные услуги: заменить собою воскресные школы и детские сады – чтобы каждый родитель знал, что отдав в такое место свое чадо, он получит его обратно накормленным, веселым и здоровым – и абсолютно при этом бесплатно! Чтобы все эти центры предлагали каждому городу обмен студентами, языковую практику в контакте с носителями языка, поездки в разные страны – от Франции до Монголии.

Желаете глобализации? Будет вам глобализация, но не так, как она задумана вами! Будет не глобализация рынков, а глобализация сознания. И внушаемый звездно-полосатый патриотизм мы размоем миллионом соблазнов!

План Берри-Зальца так же предусматривал создание нескольких научно-популярных изданий, способных на равных соревноваться с насквозь американизированными “Popular Mechanics”, “Geo”, “SciAm” и остальными подобными: что-то перекупить, что-то сделать заново, возродить давно забытые вроде “Science and Invention”. Важно, чтобы читатель получал не однобокое представление о мире науки и техники в стиле: “все открытия делаются в Америке и разворовываются всем остальным миром”.

Была в их работе и альтернатива Нобелевской премии – имени “русского Моргана” Николая Второва. Её размер предполагался на уровне трех Нобелевских, а принципы награждения не сильно отличались от оригинала. Только что было номинаций побольше – у Второва нашлось место и для математиков и для биологов и для врачей и даже для инженеров и архитекторов.

Премию должна была вручать какая-то из европейских академий наук – французская или немецкая, может быть, австрийская, но при непременном участии в голосовании всех прошлогодних номинантов – русских, китайцев, американцев – без разницы. И это было самым узким местом пункта о премиях – убедить европейцев в необходимости введения такой альтернативы и отказаться от полного контроля над ее присуждением.

На мой взгляд, упущенной планом оказалась лишь музыка, но ни Берри, ни Зальц, ни я ничего предложить на этом поле не могли. Заменить или разбавить англоязычный поп было решительно нечем. Хотя, конечно, можно поездить по Латинской Америке и поискать несостоявшихся Мигелей Тело и Шакир… Но вложенные средства вряд ли дали бы какой-то сравнимый эффект. А музыка в современной культуре – это очень много. Это целый образ жизни, к которому тянется молодое поколение, это тот самый джинн, исполняющий желания владеющего лампой. Можно сто лет пропагандировать успехи ученых в квантовой физике и никто этих успехов не оценит – потому что просто не поймут о чем идет речь, в то время как поп-музыка проста и незатейлива, доступна абсолютному большинству и непропорционально великолепно вознаграждает занимающегося ею. Сколько математиков, писателей или художников могут похвастаться многомиллионными доходами? А среди музыкантов, написавших десяток простеньких, узнаваемых мелодий, такие удачливые отнюдь не редкость! И пока эта диспропорция сохраняется – быть третьим справа у KISS будет куда выгоднее, чем заниматься полезным для общества (и для себя) делом. Поп-музыка – это синоним успешности, популярности и счастья в нынешнем мире. И очень жалко, что никакой массовой альтернативы мы предложить не могли.

Я прикинул примерную смету реализации их проекта, и вышло у меня нечто запредельное, на что не хватило бы средств и у старика Рокфеллера. Если, конечно, делать дело, рассчитывая на успех, а не для галочки.

Но начать можно было уже сейчас

Теперь я знал, чем следует нагрузить “нашего человека” с Кей-стрит в Вашингтоне – Бенджи Уилкокса! “Тексако”-тексакой, и бросать я ее и не подумаю – пусть Бен потешит свое самолюбие, но это всего лишь деньги, нам же следовало позаботиться о том, чтобы не испарился дружественный эффект горбачевской Перестройки и американские политики не сильно вникали в то, что происходит в наших “Центрах дружбы”. Вот это – на самом деле важная задача.

Инициатива наказуема исполнением и это придумали не коммунисты. Поэтому воплощать идеи Зальца и Берри будут сами Гарри и Теодор – задача как раз по их силам и призванию. И множество эмигрантов из СССР, хлынувших в последние годы в Штаты, им в этом помогут – нужно же дать людям работу, достойную их вывезенного из Союза образования? Пусть станут вольными или невольными агитаторами за свою брошенную Родину. Им за это воздастся. Главное, чтобы русские начали присутствовать всюду – в бизнесе, искусстве, медицине, особенно в школах, где никому нет дела до их политических пристрастий.

Я очень люблю, когда сходятся ответы решенной задачи с теми, что размещены на последних страницах задачника.

Стараниями Снайла и европейско-азиатских управляющих нашими фондами дела шли в гору: каждый день совокупность их опыта, моего дара и программ Бойда приносили нам по сотне-другой миллионов. Одна неделя – один миллиард, иногда полтора. В свободной, спокойной обстановке без особых потрясений на рынке. Особенно радовал рост цен на токийскую землю – виртуальная прибыль от этого размещения фондов составляла до половины общей.

Снайл несколько раз пытался внушить мне мысль, что давным-давно пора размещать бумаги нашего фонда на рынке, но у меня было свое мнение на этот счет, и лишние акционеры мне пока были ни к чему. Конечно, узнав о прибылях Gyperbore trust, биржевой народ устроит замечательное ралли вокруг наших бумаг, но все это до поры до времени. Ни делиться с кем-то прибылями, ни отчитываться перед собранием акционеров я не собирался. Наш фонд владел многими публичными компаниями, сам оставаясь при этом частной, закрытой от публики структурой, и меня это устраивало как нельзя лучше. Даже не жалко было того десятка-другого миллиардов, что быстро нарисовались бы на наших счетах в случае моего согласия на IPO.

Но зато никто не запрещает нам завести несколько подобных фондов-пустышек, полностью публичных и “прозрачных” и поделиться с ними прибылью – вот в них пусть вкладываются биржевые спекулянты всех мастей.

Quantum, Madoff Investment Securities LLC, сотни других аферистов – всех героев котировок и валютных интервенций мы будем рады принять в свои объятия! Их раздутые капиталы очень нам пригодятся. Снайл согласился со мной и отбыл в Чикаго и Нью-Йорк учреждать еще десяток деньгососных организаций.

Нефть болталась где-то у нижней границы ценового диапазона, золото тоже упало с казавшихся уже недостижимыми 850 долларов к 350 и в ближайшие десять-пятнадцать лет упадет еще ниже – на сотню баксов. Все тихо, прогнозируемо, спокойно.

Вскоре должен был появиться Рони Маккой, завершивший слияние наших банков в Кливленде и желающий прикупить еще несколько подобных небольших заведений. Я хотел ему предложить Barings Bank – тот самый, бывший некогда конкурентам семейке Ротшильдов, а ныне, хоть и всемирно известный, но влачащий жалкое существование. И господин Ник Лисон, который убьет этот банк через семь лет, уже приступил к работе в нем. Отдавать за 1 фунт голландской ING в 95 году столь вкусный банк, славный едва ли не трехвековой историей, я не собирался. А Лисону найдется работа и у J. P. Morgan – там самое ему место. Пусть разоряет этот замечательный банк. От Моргана не убудет!

Никогда радость не бывает полной и я уже привык к тому, что если все идет хорошо – готовься к удару.

Линда позвонила по интеркому перед самым обедом, когда я уже размышлял о том, какому блюду сегодня украсить мой стол, и сказала:

— Сардж, здесь какой-то господин. Итальянец. Он желает встретиться с тобой и Заком.

Я не ждал никаких итальянцев и в каждом из них подозревал тайного мафиози, поэтому мое хорошее настроение как ветром сдуло:

— Кто он, Линда?

Послышался ее вопрос, заданный посетителю, его неразборчивое бормотание и удивленные возгласы кого-то из девчонок.

— Их двое. Стэнли Гернсбек. Из ФБР. И с ним этот итальянец. Полицейский из Вероны, — ее голос дрогнул, потому что она вспомнила про наш “веронский банк” и историю с “похищением” Майцева. — Наверное, он хочет прояснить детали киднепинга, Сардж. Никколо Паццони. Так он представился.

Она-то принимала все это действо за правду. А мы доигрались…

Фамилия Гернсбек была мне смутно знакома. Не самая распространенная, но я точно ее где-то слышал.

— Пусть войдет, — разрешил я. — И Алекса позови тоже. И еще кого-нибудь со второго этажа.

На втором этаже Снайл разместил адвокатское бюро и велел мне разговаривать с официалами и всякими другими “умниками” только в присутствии кого-нибудь из этой сильно профессиональной братии.

Человек из ФБР был похож на сушеную рыбу – тощий, сморщенный и весь какой-то несчастный. И посмотрев на его лицо, я понял. Литературная премия “Хьюго”! Наверняка она была названа в честь его родственника Хьюго Гернсбека – такой же длинный мясистый нос выдавал фамильную принадлежность.

Итальянец оказался седоватым сеньором в дешевом, но опрятном костюме. Больше ничего примечательного, за исключением очень строгого и пронзительного взгляда, я в его облике не обнаружил.

— Здравствуйте, мистер Саура, — первым поздоровался американец и мельком показал мне свой жетон.

Всегда умиляло американское доверие своим полицейским, особенно в боевиках, которых насмотрелся я за несколько лет изрядно. Махнет агент жестянкой – и нате вам, преступники колются один за другим без всяких дополнительных усилий с его стороны.

На меня его значок не произвел впечатления. Таких можно было наделать в ближайшей автомастерской десятки по три доллара за штуку. Вместе с орлом и полировкой и с уникальным номером на каждом.

— Бонджорно, сеньор, — вслед за ним кивнул и итальянец. Его голос оказался неожиданно высоким.

— Чем обязан? — я и на родине не очень любил представителей законности, а уж местные и подавно казались мне сплошь кровожадными упырями, явившимися вкусить моей крови. Но на лице держал дежурную гримасу нетерпения и легкой заинтересованности их визитом. — Присаживайтесь, сейчас подойдут мой адвокат и личный агент. Если курите, можете курить.

И я попросил Линду, мелькнувшую в проеме все еще открытой двери, принести пепельницу.

— Спасибо, мистер Саура, — поблагодарил вислоносый Гернсбек и достал из внутреннего кармана пиджака пачку Lucky Strike.

Пыхнув дымом, он уселся за мой стол:

— Мистер Саура, мой коллега вчера прибыл из Италии, чтобы поговорить с вами и вашим компаньоном… Мистером… э-э… Память ни к черту.

Я молчал. Как говорил наш сосед, вечный враг бабки Вали – непутевый Степка: “Чем меньше языком треплешь, тем короче срок. Быстрое признание удлиняет наказание”. Не думаю, что из-за разницы в континентальной принадлежности местные блюстители правопорядка в этом чем-то отличаются от наших доморощенных Пинкертонов.

Гернсбек, не дождавшись от меня уточнения, достал из внутреннего кармана сначала очки, потом записную книжку, примостил оптику на свой выдающийся нос, и прочел где-то в середине книжки, на постоянно выпадающем из переплета листке:

— Мистер… Закария Майнце. Так ведь зовут вашего партнера?

Дверь открылась и вошли Вязовски и едва знакомый мне адвокат Милтон. То ли Джон, то ли Джим – я все время путался.

— Этим господам обязательно присутствовать на нашей беседе? — Гернсбек сложил очки и отправил их в недра своего костюма.

— Мистер Гернсбек, я совершенно не надеюсь на свою память, — я старался улыбаться дружелюбно, — все забываю. Такая беда. Поэтому эти господа помогут мне запомнить нашу беседу. Только и всего.

— Как пожелаете. Вы на своей территории и в своем праве.

Милтон с Алексом разместились на креслах у журнального столика – там, где мы с Захаром обычно дегустировали спиртное.

— Это все? — посмотрев на них, осведомился агент Гернсбек. — А где мистер Майнце?

— Зака сейчас нет, он где-то в Европе. Итак, мистер Гернсбек, сеньор Паццони, что вы хотели узнать?

— Как я уже говорил, мой коллега прибыл из Италии. Комиссар полиции, если вам это о чем-нибудь говорит. Он не очень хорошо владеет английским, даже, если это останется между нами, скажем точнее – едва-едва можно понять, о чем он говорит, если вдруг ему захочется заговорить самому. Но зато он может разобрать довольно беглый разговор на английском. Такое бывает с людьми – язык знают, а говорить не могут. Наверное, дело в языковой практике.

— Должно быть, важная птица этот комиссар полиции? Как Коррадо Катани? Мафия-наркотики-контрабанда бриллиантов? Должен вас разочаровать, мистер Гернсбек. Ничего этого у нас нет. Наверное, вам стоит объяснить вашему коллеге, что Аль Капоне уже сорок лет как умер. Да и жил он в последние годы где-то во Флориде, кажется?

— У вас слишком острый язык, мистер Саура. Не знаю, кто такой мистер Катани, но нет, перечисленные вами товары не интересуют комиссара. А вот взрыв в Hotel Porta Palio, что в Вероне, очень моего коллегу интересует.

— Итальянская полиция во всех взрывах на территории своей страны подозревает американских бизнесменов? — я впервые услышал голос Милтона.

— Это…, - ФБР-овец уставился на меня.

— Это мой адвокат – мистер Милтон.

— Нет, мистер Милтон, — развернулся к нему Гернсбек, — ни о каких подозрениях пока речи не идет. Все дело в том, что погибли два постояльца итальянского отеля. Как раз в их номерах и рвануло. Разумеется, сеньор Паццони первым делом установил личности погибших. И они оказались американцами, приехавшими в Верону на машине, взятой напрокат в миланском филиале Sixt. Мистеры Деннис Блэк и Уильям Донован. Вам о чем-то говорят их имена?

— Разве не “Красные бригады” взяли на себя ответственность за тот взрыв? — вяло поинтересовался Вязовски.

— Такой звонок был, — согласился Гернбек. — Только сеньор Паццони не очень в этот звонок верит. Гораздо больше этот случай напоминает разборки между наркобаронами. Таких полно и в Италии, но там это решается, чаще всего, простым выстрелом в голову с проезжающего мимо мотоцикла – тихо, чисто, без ужасающих подробностей. И всем все сразу понятно. А вот так – с выгоревшими номерами в отеле, с кишками на стенах, с толпой зевак и срочными выпусками новостей на региональном ти-ви – так поступают только американские бандиты.

— И какие же подробности привели вас сюда?

— Итальянской полиции далеко до оснащенности нашего ведомства, — начал издалека Гернсбек, — но вот в том, что у них весьма светлые головы сомневаться не приходится. Коллеги сеньора Паццони провели большую работу. Они составили фотороботы безвременно усопших постояльцев, добыли ксерокопии документов, оставленных в прокатном агентстве. Там же, в Sixt’е, один из сотрудников компании припомнил, что в разговоре эти господа упоминали Сан-Ремо. Его еще удивило, что собрались они туда уже после фестиваля. И он им на это указал, а они сказали, что достаточно пофестивалили на своем веку и теперь желают недолго побыть в покое. Дальше, как вы понимаете, наши итальянские коллеги прокатились до Сан-Ремо. Люблю Европу – там все рядом. Это у нас чтобы из Луисвилла попасть в Даллас к примеру, нужно долго готовится, согласовывать визит с начальством обоих городов, рисовать себе командировочные предписания… Много мороки. А там – утром на одном конце страны, к вечеру – в противоположном, а к утру уже можно вернуться на работу. Вы позволите? — он достал еще одну сигарету.

— Конечно, и что же было дальше в вашей увлекательной истории?

— А дальше след почти оборвался. Потому что в отеле, где остановились Блэк и Донован, о них ничего сказать не могли. Но зато сказали в соседнем. Сеньор Паццони дотошный человек и своих подчиненных приучил к тому же. И один из них подумал – если бы я приехал в Сан-Ремо, я бы заехал в несколько отелей, прежде чем в каком-то остановиться. Он ошибся – покойные поехали сразу в Hotel Paradiso, — федеральный агент так бойко сыпал названиями, что я уже совсем не сомневался, что представление с очками и записной книжкой было не больше чем рассчитанным на что-то шоу. — Но зато их пару раз видели в Royal Hotel Sanremo. И оба раза приходили они к вам, мистер Саура! И были у вас подолгу. Их видели служащие отеля, официанты в ресторане отметили их скуповатые чаевые…

Он выпустил клуб дыма в потолок, зачем-то переложил с места на место перьевую ручку, лежавшую на столе, и добавил:

— А потом в одном из чемоданов, найденных на месте взрыва в Вероне, еще один дотошный сотрудник обнаружил вот это, — Гернсбек достал из внутреннего кармана бумагу, на которой я, к своему ужасу, увидел копию факса с Захаром с той самой дебильной картонкой на груди, в которой он требовал за себя выкуп. — Этот господин как раз и был нами идентифицирован как ваш компаньон и партнер Закария Майнце. Сразу напрашивался вывод, что Донован с Блэком и были неведомыми похитителями мистера Майнце. Но потом все же наши итальянские коллеги решили, что действия этих господ больше напоминают поиски похитителей и предположили, что Донован и Блэк – сотрудники какого-то детективного агентства, занимающиеся розыском похищенного. Но тогда зачем их взрывать?

Он повернулся к Паццони и что-то быстро протараторил на итальянском.

— Си, Стэнли, все верно, — прозвенел комиссар. — Продолжай.

— Ну и последняя версия веронских полицейских, до которой они дошли своим умом, состояла в том, что это вы похитили своего компаньона и убили его, чтобы завладеть его долей в бизнесе.

Я рассмеялся и вслед за мной расхохотались и оба полицейских.

— Точно! — тыча пальцем в своего смеющегося коллегу, сказал Гернсбек. — Точно так они и думали, пока не подняли документы авиакомпании, перевезших вас обоих в Чикагский О’Хара! И теперь все стало совсем непонятно. Зачем вам нужно было убивать этих людей?

— Это официальное обвинение, агент Гернсбек? — поднялся со своего места Милтон.

— Что вы! Нет, конечно! Это рассуждение в порядке бреда на заданную тему. В общем, чем больше мои коллеги из Вероны узнавали о вас, мистер Саура, тем любопытнее им становилось. Согласитесь, в наши дни редко кто устраивает взрывы из любви к искусству? Любой взрыв должен быть чем-то оправдан, не так ли? Ну и уж коли все это крутится вокруг вас и вашего компаньона, то мы и хотели бы получить кое-какие ответы. Мне, кажется, это разумно. Мы в любом случае откроем свое дело по этому взрыву – погибли американские граждане и мы должны узнать причины их гибели и наказать виновных. Вы это понимаете?

Что-то еще там, в Италии, подсказывало мне, что нельзя вот так взять и взорвать гостиницу, рассчитывая, что все сойдет с рук.

— Так что скажете, мистер Саура? — давил агент. — Еще нам очень хотелось бы знать, где сейчас скрывается мистер Майнце. Жив ли он вообще?

Гернсбек снова рассмеялся – сухим дробным смешком.

— Если это официальный допрос, то… — Милтон подошел к столу, но закончить фразу не успел.

— Остыньте, Джим, — сказал я. — Все просто, агент. Погибшие действительно были нашими знакомыми и, если вы опросите персонал в офисе, людей с автостоянки, то установите это наверняка. Отказываться от этого знакомства я не стану. Все было почти так, как вы описали, за исключением нескольких деталей. Все дело в том, что мой друг Зак очень любит всякие веселые розыгрыши. Я даже пару раз выгонял его из офиса за особенно злые шутки. Вот и в этот раз он зачем-то решил меня разыграть. Зак сделал эту фотографию сам. И придумал целую пьесу, чтобы ввести в заблуждение меня и Донована с Блэком. Но мы же знаем, что нынешние террористы-коммунисты уже совсем не те, что еще пять лет назад, хотя, должен признать, что сначала мы ему поверили. А когда примчались в Сан-Ремо, все это оказалось дурной шуткой. Все выяснилось достаточно быстро. Вот и все. А потом Уильям и Дени уехали в Верону. У них там были какие-то дела. Снимок Дени оставил себе на память, чтобы показать жене или подруге – он не уточнял, очередной розыгрыш Майнце.

— Джон, — поправил меня Милтон.

— Простите, Джон, теперь я запомню ваше имя наверняка. Вы удовлетворены, сеньор Паццони?

— А взрыв, — напомнил Гернсбек, — тоже часть розыгрыша?

— А взрыв, агент Гернсбек, сэр, — дело рук Красных бригад, — отрезал я. — Совпадение. Случайность. Так бывает. И мы…

— Почему-то не удивлены гибелью своих друзей, — настаивал носатый федерал, — Вы приняли эту новость как что-то совершенно тривиальное.

Я посмотрел на Алекса – “выкручивайся”!

— Это для вас новость, — отмахнулся Вязовски. — А мы, увидев в новостях репортаж о взрыве в гостинице, где Дени и Билл бронировали себе номера, и откуда они нам звонили в Сан-Ремо, первым делом позвонили в Верону, а потом и приехали. Когда какой-то портье сказал, что погибли американцы и назвал номера – те самые, где должны были проживать наши друзья, сомнений не осталось.

Гернсбек снова что-то прочирикал итальянцу и тот ответил. Пару минут они разливались соловьями на итальянском. Удобно, когда все вокруг все слышат, а ничего не понимают. Наверное, их всех кондрашка бы хватила, начни мы с Алексом объясняться вдруг на “великом, могучем”.

— Что ж, благодарю за обстоятельное объяснение, — Гернсбек потер свой нос и поднялся. — А чем вы занимаетесь с мистером Майнце?

— Слияния, поглощения, биржевые операции, управление активами, банки, — доложил я. Не без некоторой гордости. — В наш век приходится крутиться.

— Если я правильно помню, мистер Саура, вам ведь еще и тридцати нет? Похвально-похвально, молодой человек, — одобрил наш бизнес Гернсбек и, взяв меня под руку, повел к двери. — Моей бы дочери такого мужа…

Он снова засмеялся, увидев мое перекосившееся лицо. И в самом деле – представьте себе девушку с таким шнобелем как у папаши! Как говорит Хазанов: “форточку откроешь – голову от ветра раз-во-ра-чивает!”

— Шучу, шучу я, мистер Саура. Она молоденькая еще совсем, пятнадцать только-только отметили. Но, будь она чуть старше… Впрочем, у вас и без нее здесь целый цветник, — мы уже вышли из моего кабинета. — Думаю, очень скоро наше управление инициирует разбирательство по поводу гибели американских граждан и к вам еще наведаются ребята из моего ведомства. А, может быть, и я сам – как-никак вроде бы в курсе дела уже. Так что надолго прощаться не буду. А вашему другу, когда он вернется, передайте, что с его небезобидными розыгрышами пора заканчивать. Они к добру не приведут.

Они ушли, и для нас их короткое прощание сберегло кучу нервов.

— Мне готовить исковые документы к этим господам? — едва за ними закрылась дверь, спросил Милтон. — Я на всякий случай все записывал.

Он поставил на стол портфель, с которым пришел и расстегнув его извлек на свет портативный диктофон Sony – чудесный образчик миниатюризации от японского гения маркетинга – Акио Мориты.

— Перспективы серьезно засудить этого Гернсбека не очень сбыточные, но с работы его вышвырнут за лишнюю болтливость – точно. Это я вам гарантирую.

— Нет, Джон, не стоит. Пусть лучше нами занимается этот болтливый старикашка, более обеспокоенный беспорочностью службы, чем реальными расследованиями. Мало ли кто окажется вместо него? А то, что в случае судебного разбирательства кто-то нами займется – даже гадать не нужно, — возразил Алекс. — Это я тоже гарантирую.

Выпроводив Милтона – его время еще не наступило, мы с Алексом, уехав из офиса на берег реки, принялись за поминутное восстановление событий итальянской поездки. Мало ли что они еще могли нарыть?

Обязательно стоило в ближайшее время навестить дружков того самого Луиджи, который и готовил взрывы. Захар как-то обронил, что бомбы закладывали настоящие террористы, убежденные людьми Луиджи в том, что постояльцами станут два американских генерала, ездящих инкогнито по Европе с инспекцией натовских баз. Следовало сделать так, чтобы эти террористы не нашлись.

Захару следовало отнестись к делу тщательнее. Обойдись он без взрывов, и шумихи наверняка удалось бы избежать. Никогда ничего нельзя готовить впопыхах – ошибки, совершенные под влиянием момента, сведут к нулю весь успех мероприятия.

Он прилетел еще спустя неделю и еще через пару дней привез в офис отца, приехавшего “читать лекции” по приглашению Государственного университета Алкорна – небольшого заведения из числа “черных университетов Америки”, изначально предназначенного для обучения негритянской части населения. Его руководство за небольшой спонсорский взнос в двести тысяч готово было пригласить в свои стены хоть лысого черта, хоть Пол Пота, хоть самого Карла Маркса. Они сами оформили документы, и Майцев-старший получил полугодовое разрешение на работу.

Сергей Михайлович выглядел немного потрясенным той скоростью изменений в жизни, что произошли за каких-то два месяца. Он со смехом рассказал, что в глазах коллег по работе он стал олицетворением удачи, каким-то небожителем, полубогом вроде Тесея, получившим приглашение прямиком в рай. Ему завидовали все: от санитаров из числа студентов-третьекурсников до маститых работников облздрава, желавших поначалу направить в далекий миссисипский университет не указанного в запросе С.М. Майцева, а местного психиатрического гуру, избравшего однажды административную сторону медицинской карьеры и дослужившегося аж до должности зама главного медицинского функционера области. Все желали попасть в Америку, предполагая увидеть страну с молочными реками и кисельными берегами. Всем мнились небоскребы Манхэеттена и никто не желал открыть географический атлас и посмотреть – что это за дыра, где располагается учебное заведение со столь манящим названием.

Но упрямые негры из Алкорна были непреклонны – получив спонсорскую помощь за доктора Майцева, они не желали видеть в своих стенах никого другого – ни Иванова, ни Петрова, ни Сидорова и согласовывать визу не стали. Пришлось неведомому гуру от облздрава ждать другую подходящую командировку.

Несколько напутственных бесед в самом любопытном ведомстве на свете: “ах, КГБ уже не тот!” стали всего лишь формальностью – его даже не предупредили о необходимости сдать валютную выручку, видимо, уже смирились с тем, что приглашение в США, как пели любимые в Союзе BoneyM – “One way ticket””.

А в Штатах он сразу оказался в крепких руках захаровых парней, практически мгновенно доставивших его из аэропорта JFK в Луисвилл.

В университет Алкорна можно было даже не ездить – все документы уже были сделаны: его имя попало в расписание занятий, в зарплатные ведомости и в списки проживающих в тамошнем кампусе. Захар сам позвонил и поблагодарил ректора этого замечательного заведения за оказанные услуги, пообещав, если все будет хорошо, помочь с финансированием и в следующем семестре. Закончил он разговор, если я правильно расслышал, намеками на “отличные ходовые и эксплуатационные качества немецких автомобилей”.

Отрекомендовав Майцева-старшего “представителем зарождающегося советского бизнеса”, мы поручили его заботам Фрэнка Бригли и Линды – пообтесаться. Бригли, помня наши беседы и желание “инвестировать свободные капиталы в Россию и Китай”, не особенно удивился такой просьбе, но долго не мог понять, что ему делать с “этим русским”. Только после продолжительной беседы с коньяком и клятвенного заверения Захара “помочь с поставками любых кубинских сигар”, все вопросы отпали и у Фрэнка появился новый стажер. Хотя поначалу возраст стажера и его дичайший акцент в купе с небывало кривым построением фраз вызвал у сотрудников Бригли смешки, вскоре Сергею Михайловичу каким-то образом удалось завоевать их расположение и стать душой компании.

Линда даже рассказала как-то раз, что они впятером: она, Майцев, которого она трогательно звала “Mychailytch”, а так же работники офиса Бригли – Шпильман, красуня Джилл и Полански как-то в ночь с пятницы на субботу шлялись по ночному Луисвиллу, и по желанию “русского гостя” прошли насквозь всю Мэйн-стрит, заходя в каждый попадавшийся на четной стороне улицы кабачок, где пропускали по стаканчику виски, и затем шли в следующий. И заразительно при этом смеялась, комментируя поведение Майцева-старшего. А мне подумалось, что если так все пойдет дальше, то нужно будет завести частный медвытрезвитель. И выписать из Союза десяток сержантов милиции для комплектования его штата.

В общем, Сергей Михайлович успешно постигал азы американского делового этикета и вскоре должен был сдавать серьезный экзамен – ему следовало самостоятельно получить канадское гражданство. И не за три года, как предусматривал закон, а за пару недель – как требовалось нам. Потому что на территории нашей многострадальной родины как-то так сложилось, что у человека с паспортом иностранной державы, желательно из числа доминионов британской короны, был по умолчанию гораздо больший кредит доверия со стороны властей, чем у любого из отечественных предпринимателей. Это отношение тщательно культивировалось телевидением, прессой, эстрадой – видимо, стране очень была нужна валюта и ради нее нынешние правители готовы были лечь под кого угодно.

Пике и Берри остались в Союзе, поднимать старые знакомства, выстраивать внутреннюю сеть сочувствующих и доверенных, которые в скором времени должны были стать основными проводниками наших нововведений на всех уровнях – от законодательства до прессы и кухонных разговоров. Важнейшим моментом была массовость – и эти два человека должны были ее обеспечить. Финансировать их предполагалось через несколько учрежденных ими же совместных предприятий и некоммерческих фондов – когда советская машина бывала как следует смазана и простимулирована, она работала быстро, четко, с перевыполнением любых планов.

С Карнаухом Захар встретился с помощью вездесущего и всезнающего Павлова, но Юрий Юрьевич, год назад оказавшийся на пенсии, куда он ушел с поста замправления Внешторгбанка, был невыездным – кому-то показалось, что он хранит слишком важные тайны. Да в общем-то так оно и было: любая власть тщательнее всего охраняет свои финансовые дела, которыми немножко порулил Карнаух. Болгария да Чехословакия – вот самые западные страны, куда он мог выехать, если бы очень сильно того пожелал.

— Я нашел людей, отвечающих за соблюдение Карнаухом режима, — похвалился Захар. — В общем, двадцать тысяч долларов обеспечили кому-то хорошее настроение и надежду на обеспеченную старость, а Юрия Юрьевича перевели в какую-то другую категорию “секретных” работников. В общем, он в следующий понедельник будет в Белграде, а там парни Луиджи вывезут его в Италию.

— Ты рассказал ему о нас?

Захар посмотрел на меня так, будто я был одним из пациентов его папаши:

— С ума сошел? Я не такой балаболка как ты, разболтавший Блэку и его людям самую страшную тайну современности. — Майцев засмеялся довольно. — Нет, конечно! Павлов сплел для него какую-то убедительную историю и предложил работу в одном из полусекретных загранучреждений вроде любимого Карнаухом банка “Восток”, только в Штатах. Они были шапочно знакомы раньше, а теперь сошлись на ненависти к нынешнему Генсеку. В общем, Юрий Юрьевич очень хочет поработать в своем прежнем качестве биржевого дельца. Говорит, есть масса идей.

— А как он воспринял всю эту детективщину: взятки, побег из Белграда и вообще?

Захар беззвучно рассмеялся:

— Знаешь, он научился уже ничему в этом мире не удивляться. Его такими вещами не проймешь. Человек, возивший золото в пассажирском самолете… В общем, это ему глубоко безразлично: нужно, значит, нужно! Только еще настаивал на вывозе своей команды. Он ведь не один работал.

— И что ты ему предложил?

— Ну-у-у… — Захар протянул загадочно. — В общем, в течении нынешнего года все его люди будут здесь.

— Лучше в Англии.

— Как скажешь, — пожал плечами Майцев.

Неформальная встреча с журналистами, обещанная Фрэнком, все-таки состоялась. Собралась дюжина “золотых перьев” из Нью-Йорка, парочка залетных с Западного побережья и последние двое представляли Чикаго. Все они были не из первого десятка пишущей братии, но “подавали большие надежды”. Не как журналисты, “работающие в поле”, а по большей части как администраторы от журналистики: редакторы отделов, выпускающие и даже один – Главный редактор какого-то специализированного обозрения из Сан-Франциско. Конечно, время от времени они и сами пописывали, но важнее было другое – они должны были стать чрезвычайно полезны, полезнее самого талантливого писаки, потому что решали, какая статья появится в их изданиях, а какая будет положена в стол. Во всяком случае, Бригли думал так, и Уилкокс его в этом поддерживал.

Переговорная комната на шестнадцатом этаже, свежеотремонтированная, еще пахнущая всякой строительной химией – вездесущий Снайл успевал всюду: и перестраивать здание и заниматься делами фонда и контролировать биржевые операции – уже заполнилась гостями. После того как Фрэнк, Тим Ландри, и Майцев-старший вошли в помещение, на этаже появились мы с Алексом и я прочитал фамилии на визитках съехавшихся шелкоперов. В самом деле, по большей части их имена были незнакомы. Пара мне встречалась в финансовых еженедельниках – в нескольких разных, еще трое были из Fortune и Forbеs, остальные, видать, и в самом деле были “подающими надежды”. Кто они такие – знали только Фрэнк и Бенджи. Но в любом случае встреча оказалась небесполезной. И один из этих “темных лошадок” и объяснил мне кое-что, чего я раньше не понимал.

Наверное, стоит сказать пару слов о Тиме. Бывший школьный учитель истории, он стал первым из тех людей, что были подобраны и рекомендованы Золлем. До того, как попасться на глаза кому-то из наших неведомых предшественников в деле подрыва американской государственности, он лет пять старательно скрывал свои доходы от мелкой торговли наркотиками в своей школе. В случае, если бы эта история всплыла – по совокупности заслуг – наркоторговля, уклонение от уплаты налогов, подделка документов – он должен был получить лет десять-пятнадцать тюрьмы. А заключения он боялся больше, чем знаменитого Красного Карлика из Детройта. Кому-то из авторитетной тамошней братии, из числа отбывающих пожизненный срок, он сильно задолжал – не в деньгах, а в обещаниях, которые не выполнил, когда это было нужно. И теперь Тим резонно считал, что даже сутки в кутузке будут для него смертельной опасностью. И мы всячески поддерживали такое его мнение. Бухгалер и охранник при нем, как и завещал Золль, были подобраны из числа полнейших антагонистов и сговориться с ними он мог бы разве что в следующей жизни.

В общем, Тим Ландри был как раз тем парнем, который нипочем бы не стал подводить своих благодетелей. Да и не знал он нас. Я был представлен ему как один из таких же “счастливчиков”, а Захар и вовсе был в его глазах “всего лишь курьером”. Он искренне уверился, что за нашими спинами – за его, моей, захаровой и еще десятка таких же “миллиардеров” стояли такие “большие люди”, что даже думать о них было неоправданным риском. Алекс уверил меня, что мы крепко держим его balls в своих крепких, не очень мозолистых руках.

Он был тщательно проинструктирован Фрэнком о том, что ему стоит говорить, а что нет, и куда он может засунуть свои личные соображения и предпочтения.

Мы с Алексом направились не в переговорную, а в соседнее помещение – в маленькую комнатку с кофейным аппаратом. Вся ее обстановка состояла из пары удобных кресел, столика с чайным сервизом и односторонней прозрачности зеркала, выходящего отражающей стороной в тот зал, где проходила встреча. И еще на стенах висели колонки, исправно доносящие до нас все, что происходило в соседней комнате.

Первые минуты разговор был достаточно скованным. Журналисты почти ничего не слышали о First Global Trust – первой нашей конторе для налаживания инвестиций в Россию, и поначалу восприняли собрание как место, где им раздадут приглашение на участие в какой-нибудь афере. Но Бригли показал себя замечательным оратором, и я в который раз порадовался своему выбору. За полчаса он сумел расположить к нам большую часть гостей, и когда выступил Тим со своей программной речью о поиске новых рынков и желании инвестировать в Россию и Китай, некоторые даже ему похлопали. В заключении своего спича Тим сказал, что если в серьезных изданиях появится некоторое количество статей, пропагандирующих перспективность вложений в эти страны, наш фонд не останется безучастным к их авторам. Потом объяснил, почему считает подобные вложения в чужую экономику невозможными для одной, даже очень богатой и влиятельной компании, какими бы капиталами она не распоряжалась – здесь уже не хлопали, а просто согласно кивали.

А затем поднялся тот самый Кевин Менгер. Его фамилия показалась мне знакомой еще когда я рассматривал визитки, однако вспомнить, кто это такой – я не смог, и решил обязательно о нем справиться позже.

— Все это очень замечательно, мистер Ландри, — начал он. — Но скажите мне, у вас есть газон перед домом? Наверное, нет. Иначе бы вы понимали, что такое наступать на грабли. Еще мой прадедушка, отчаянно споря с основателем большевизма товарищем Марксом, замечал, что идеология может быть любой, но экономика всегда и везде одинакова.

И я вспомнил фамилию Менгер! Австрийский экономист, вечный критик марксизма, доживший, в отличие от Маркса, до победы идей оппонента в одной, “отдельно взятой стране” – Карл Менгер! Что-то в последнее время жизнь стала меня сводить с потомками великих людей. Наверное, меняется круг общения. Эдак скоро меня представят Ее Величеству, королеве Британии!

— Против Китая лично я ничего не имею, — продолжал Кевин, — в конце концов, сейчас только ленивый и тупой не думают о перемещении производства подальше от дорогих рабочих рук. Не секрет, что нашей швее мы обязаны платить зарплату минимум в четыре доллара в час, в то время, как такая же таиландка обходится двумя долларами в день при сохранении качества прошиваемых футболок и сорочек. Разница в оплате тридцать долларов в день. А если таких швей на фабрике Nike пара сотен в смену, то экономия только на зарплате для одной фабрики около двадцати тысяч долларов в сутки и только на швеях. А если в такой же пропорции платить зарплаты мастерам, техникам, бухгалтерам, сторожам, то экономия составит еще двадцать тысяч в сутки. Итого – сорок тысяч экономии в сутки на маленькой фабрике. Существенный бонус, не так ли? Китайцы, малазийцы, филлипинцы трудолюбивы, легко управляемы, могут быть признательны благодетелю. Это все понятно, но зачем вам Россия, мистер Ландри? Разве будут русские за те же деньги работать как таиландцы или китайцы? Нет! Скорее, они постараются вас облапошить и сопрут станки с вашего завода! Но ладно бы только это. Мы все, кто немножко знаком с историей, знаем, чем кончаются дела с русскими. В Первую Мировую им была оказана колоссальная помощь, и что мы имеем на выходе? Они устроили революцию и поменяли власть, которая отказалась платить по долгам предыдущей! Помните этих несчастных французов, держателей царских облигаций? Если я ничего не путаю, им до сих пор никто не вернул вложенные в Россию деньги.

Он победно оглядел собравшихся. И никто не стал ему возражать, вспоминать золото Колчака, вывезенные бегущим нобилитетом богатства, присвоенные зарубежные российские активы – это все было не в счет. Важно было, что отобрали у них. Эта удивительная особенность англосаксонского способа мышления: свои действия оценивать с точки зрения насквозь прагматической, а чужие только с позиций морали и нравственности, была совершенно непонятна для любого нормального русского, у которого главное жизненное устремление – справедливость. Только русский может почувствовать себя неправым и добровольно возместить причиненный постороннему ущерб, англосакс – никогда. Для этого его нужно вздернуть на дыбу и пригрозить расстрелом всей семьи. Впрочем, и даже это не гарантия. Он так и будет орать, что его незаслуженно притесняют.

— Дальше – больше, — вещал разошедшийся Менгер, — После того как все успокоилось, русские опять запросили инвестиций, стали разбрасывать оставшееся и отобранное у населения золото, строить в Швеции механические заводы, предоставлять концессии Рокфеллерам, Форду, Бектелу. Лене Голдфилд вернули разработки на русском Клондайке – Лене и Колыме. И многим показалось, что наконец-то в их мозги Господь вставил разум. Но все это было сделано только затем, чтобы в очередной раз обмануть доверчивых янки. Сталин выгнал из страны Троцкого и вместе с ним были изгнаны все доверившиеся русским. Остался только Арман Хаммер, но у того был мандат от их недавно усопшего бога – Ленина и поэтому имелись некоторые преференции. Однако, кто такой Хаммер в начале тридцатых и кто он в конце тридцатых? Это очень разные господа Хаммеры, мистер Ландри.

Он прихлебнул прямо из бутылки “Кока-Колу”, упер кулаки в стол и продолжил:

— Потом, была Вторая Мировая. Воевали все. И мы, американцы, да и англичане тоже, слали-слали-слали в Россию помощь. Не бесплатную, конечно, но по ценам, позволяющим говорить о ленд-лизе именно как о помощи, а не о коммерческой операции. Мы сами воевали, сами отчаянно нуждались в технике, продовольствии, деньгах, но мы не бросали нашего союзника! И что мы получили в итоге, одолев военную машину Германии и Японии? А поимели мы спор о размере послевоенных выплат! И русские не признали большую часть долга! Сначала они вдвое скостили его размер, а потом отказались платить проценты по нему! Разве так ведут себя цивилизованные люди? Они украли у нас пол-Европы, отказались возвращать взятое взаймы и присвоили себе политические плоды победы над Гитлером. — Кевин прикрыл глаза, будто что-то вспоминая, и процитировал: – “Из того, что я видел во время войны в наших русских друзьях и соратниках, я заключаю, что ничем они не восхищаются больше, чем силой, и ничего они не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость”. А потом их вот этот жест, когда они кое-как отремонтировали все “Студебеккеры”, “Доджи”, “Матильды” и “Аэрокобры” и вернули нам весь этот устаревший хлам, зачтя его стоимость как часть выплаченного долга? Так только жулики действуют!

И вот здесь мне стала понятна речь Черчилля в Фултоне, которую этот писака, знал, кажется, наизусть. Понятны мотивы его звериной ненависти не только к коммунизму, но вообще – ко всему русскому. Так потерпевший орет в подворотне, лишившись кошелька – призывает внимание сограждан, требует карательных мер для преступников, надрывается о необходимости ужесточения законов. Ему нет дела до истинной сексуальной ориентации грабителя (в нашем случае ему безразличны внутренние конфликты власти и народа), но он обязательно обвинит виновника происшествия в педерастии, педофилии и скотоложестве.

Только разница с описанной ситуацией в том, что этот потерпевший и был главным гоп-стопщиком, обобранным компаньонами и предполагаемой жертвой. Как же, у прославленного рэкетира отобрали его ларьки – Польшу, Чехословакию, Румынию с ее нефтепромыслами, Балканы, на которых теперь не удастся начать никаких заварух – у коммуняк не забалуешь! Отказались вернуть кастеты и дубинки или заплатить за них. И прав был Иосиф Виссарионыч, моментально перевернувшй смысл этой речи из русла безопасности в новом мире в сторону утверждения Черчиллем расового превосходства англо-саксов. “Единственным инструментом, способным в данный исторический момент предотвратить войну и оказать сопротивление тирании является “братская ассоциация англоговорящих народов” – так, кажется, писал и говорил сэр Уинстон. И еще что-то о необходимости найти общий язык с Россией на основе вооруженных сил англоговорящих стран. Интересный способ установления взаимопонимания.

Прав был товарищ Сталин. Только нужно было тоже громко орать и обличать. Мы – политическая диктатура? Это неправда, у нас самая демократичная конституция, а вы – расистский режим! После того, что показал миру Адольф Алоизович, после Треблинки и Освенцима разглагольствования сэра Уинстона мир бы не понял и не принял, если бы у Сталина нашелся такой же умелый и громковопящий Геббельс, неустанно и громко расставляющий нужные акценты. Но таковых не нашлось.

— Поймите, мистер Ландри, русские – не китайцы – и рано или поздно вас обязательно обманут! Они будут вас использовать, пока вы будете им нужны, и выбросят вон при появлении малейших сомнений в вашей дальнейшей полезности! Но бог с этим. Почему вы думаете, что если самим русским не удалось наладить у себя прибыльное производство, то вам это удастся? Мы все здесь не чужды экономике и прекрасно понимаем, что в конкурентной борьбе побеждает не тот, кто производит товар лучше, а тот, кто производит этот товар дешевле. И в этом смысле мы говорим Китаю – да! А России – нет!

— Тебе бы с Буняковым Иваном Петровичем поговорить, — подумал я слух, вспомнив своего преподавателя политэкономии. — Вот бы нашла коса на камень.

Я видел, как наливается кровью лицо Сергея Михайловича, но он себя сдерживал. Алексу все вообще было до фонаря, зато Фрэнк весь прямо-таки лучился осознанием своей правоты. Он сидел вполоборота ко мне и весь его вид говорил: видишь, дружище, я же тебе говорил, что это никому не нужно!

— Кевин, — Ландри вдруг вышел из-за стола, и я внутренне напрягся. Хоть и проинструктирован был Тим, но все же это было его первое выступление. Однако, здравый смысл не подвел нашего мелкого мошенника: – а почему вы думаете, что китайский коммунизм, гораздо более молодой и зубастый, чем советский, будет с вами честен?

Журналист снова приложился к коле, а потом усмехнулся и сказал:

— Я самый настоящий прагматик и циник, мистер Ландри. И прекрасно отдаю себе отчет в том, что все коммунисты одинаковы. Десять лет у нас будет в любом случае, но если, работая с русскими, вы за эти годы едва-едва начнете получать какую-то прибыль, то у китайцев свои вложения за десять лет вы окупите трижды. Разумеется, это без учета рыночной коньюнктуры. Если нефть вдруг подорожает до пятидесяти долларов, то у России тоже появятся шансы даже при всех ее минусах. Здесь нет высшей математики. Все гораздо проще. При одинаковых рисках китайский проект принесет в три раза больше денег. Какой смысл вкладываться в Россию? Что там есть такого, что не смогут сделать для нас китайцы, но в пять раз дешевле? В чем бизнес?

— Ядерная энергетика, космос, медицина, авиация, оружие, — навскидку перечислил Ландри и я удивился его познаниям, — горная техника, судостроение, трансконтинентальная железная дорога, агрохимия. Впрочем, мне бы не хотелось раскрывать всех подробностей. По большей части, это пока коммерческая тайна.

— Чернобыль, отсутствие приличных эффективных лекарств, шумные и неэкономичные двигатели, дилетантский уровень сервиса, частые поломки и никудышный дизайн, нежелание делиться с клиентами, — парировал Менгер. — Остается только космос, но русские и без вас прекрасно орудуют на этом очень ограниченном рынке, участников которого можно пересчитать по пальцам рук. И если вы решите вложиться в эту сферу, то просто останетесь без денег – космос в ближайшей перспективе не очень выгодное дело. Так что мой вам совет: не лезьте к медведям. Прав был герр Шмидт, назвавший их “Верхней Вольтой с ракетами”. Экономически оправданной деятельность в России занимаются всего лишь пятнадцать-двадцать миллионов человек: рубят лес, качают нефть, строят и обслуживают дороги и нефтепроводы. Остальные – просто нахлебники, висящие свинцовыми веригами на экономике государства. Двойной бюрократический аппарат – партия и чиновники! Вы желаете их всех кормить? И пока русские от них не избавятся, их содержание будет головной болью любого инвестора, рискнувшего влезть в эту страну. Каждый ваш доллар будет распределен между объектом вложения, сферой соцобеспечения и военно-промышленным комплексом русских. Зачем собственноручно ковать для них мечи?

Он победно посмотрел на нашего “миллиардера”.

— Вы замечательно знаете эту страну, Кевин, — задумчиво ответил Ландри, обходя стол с журналистами по кругу. — Вы отлично заучили речь английского бульдога Уини, и мы все были рады послушать цитаты из нее. Но я хочу обратить ваше внимание и внимание ваших коллег вот на что: чтобы не делили между собой старый хрен Уини и дядюшка Джо, выиграл все равно дядюшка Сэм. Мы – американцы и нас не волнуют проблемы англичан, австрийцев и прочих мелких народов Старого Света. Доктрина Монро, помните? Я не призываю вкладываться в развитие Китая, России или других азиатских стран, мне и моим инвесторам всего лишь нужно сделать деньги. Текущая ситуация на наших рынках – сплошная стагнация. Нет инвестиционных идей, все факторы роста исчерпаны. Мы определенно смотрим на Восток и говорим себе, своим партнерам и клиентам, говорим вам, Кевин! Мы говорим: вот они – новые рынки, новые идеи, новые прибыли! Россия и ее сателлиты, Китай и Индия – там будущее нашей цивилизации!

Он бесцеремонно придержал за плечо попытавшегося подняться и что-то сказать Менгера.

— Там не лежат деньги просто так. Их нужно добыть. С определенными усилиями, к которым мы готовы, и с рисками, которые обязательно присутствуют в любом начинании. Для того чтобы снизить риски в этом деле нам нужно всего лишь увеличить число игроков. Конечно, чем больше игроков, тем меньше выигрыш каждого, но First Global строит бизнес не по наитию. Все просчитано. Помните, что те, кто рисковал чрезмерно, прогорели совсем недавно? Мы – против подобных неоправданных рисков. Но и оставаться без прибылей мы не можем!

Я повернулся к сидящему рядом Алексу – определенно его глаза столь же были похожими на совиные, как и мои. Ничего подобного от нашего зиц-председателя никто не ожидал.

— И тут Остапа понесло, — пробормотал Вязовски вполголоса.

А Тим и в самом деле не желал не успокаиваться:

— Поясню, Кевин. Мне без разницы, что там ваш дед не поделил с Марксом, мне без разницы какого цвета китайцы и что пьют русские. Деньги не пахнут. Делаются они на нефти, войне или любым другим, разрешенным законом способом. Закон мы уважаем, если изменить его не в силах. Американцы сделали хорошие деньги на своих союзниках во Второй Мировой. Еще большие – на своих противниках. И хочу напомнить еще раз: если все делать правильно, без ненужного альтруизма, но пользуясь расчетом и разумом, то сколько бы мы не отправили денег в Россию, мы заберем еще больше – как снежный ком, брошенный в снежное поле увеличивается в размерах, так и наши капиталы мгновенно прирастут русскими ресурсами. Сделаем больше денег мы – финансисты, значит, получат больше денег парни в Капитолии, и уже тогда они будут решать как им уменьшить наши риски в азиатские делах. Аппетит приходит во время еды, господа! Фрэнк, разве мы собрали здесь политиков, а не экономических аналитиков? Почему, когда речь заходит о прибылях, мне тычут в нос “красной угрозой”? Когда речь идет о краткосрочных сверхприбыльных спекуляциях, Кевин, разве не нужно присоединяться к сильному движению?? — Закруглил свой пассаж Тим и я проникся к нему невольным уважением, он играл свою роль лучше, чем это мог сделать Роберт Де Ниро. — С горизонтом вложений – год, два?

Кевин приложился к почти пустой бутылочке и, с сожалением отставив ее в сторону, кивнул:

— Какими суммами вы собираетесь оперировать на этих рынках?

— Десять-двенадцать миллиардов в Китае и не больше пяти в России.

— У вас в самом деле есть такие средства? — невинно улыбнулся представитель Forbes.

— У меня лично – конечно нет, — сказал совершенную правду Ландри, даже не моргая. — Но наши инвесторы обладают таким совокупным капиталом.

— Вы нам сообщите их имена? — так же непосредственно полюбопытствовал человек из Fortune.

Теперь пришла очередь моего мошенника улыбаться и виновато тупить глазки.

— Возможно, намекнете? Нам бы было проще оперировать известными именами инвесторов, которые могли бы подтвердить свой интерес в отношении заявленных вами стран.

— Я поговорю о такой возможности с нашими клиентами, — туманно пообещал Ландри и внимательно посмотрел на Менгера, требуя прямого ответа на прямой вопрос.

— Если речь идет о коротких вложениях, да под гарантии правительства, то лучше места не найти. — Ответил журналист. — Вот в таком ключе я вас поддержу даже в отношении России.

И его коллеги одобрительно загудели, найдя для себя приемлемое решение – очень хотелось им и содержание от нас поиметь и не получить когнитивный диссонанс для себя и своих читателей, втюхивая им точку зрения, в которую и сам не веришь.

— Мне большего и не нужно от вас, мистер Менгер, — Ландри согласился с его тезисами. — Если в ваших статьях об инвестициях наряду со словом “Китай” будет мелькать слово “Россия” и названия компаний-инвесторов, уже вложившихся в эти географические понятия, этого будет больше, чем достаточно. Остальное сделают наши квартальные отчеты для бирж. И помните – вам не нужно идти наперекор редакционной точке зрения или взглядам ваших работодателей, не нужно совершать подвиги, вам всего лишь нужно не высказываться об этих странах в негативном ключе, а при случае упомянуть, что есть и удачные инвесторы на этих рынках. И мистер Бригли по достоинству оценит ваши таланты.

Они еще с полчаса поговорили о всякой ерунде – торговались за каждую строчку и определяли будущие тарифы, и все это время я придумывал, как бы вывести на свет божий тех людей, что подготовил для нас Золль. Настала пора показать общественности будущих нуворишей, разбогатевших на инвестировании в предприятия и институты Советского Союза. Хорошо бы, чтоб и остальные оказались такими как первенец – Ландри, тогда можно быть спокойным за эту часть предприятия. Золль, похоже, знал свое дело и напрасных людей в своем списке не держал. Конечно, рано делать выводы на основании одного единственного эксперимента, но надеяться очень хотелось.

Самому Тиму я пока не стал ничего говорить – чтоб не возгордился.

Я повесил эту заботу на отсутствовавшего на встрече Захара, чему он совсем не обрадовался – загрузка и без того у него была близка к стопроцентной, но некоторую ее часть должен был вот-вот подхватить Сергей Михайлович.

А через пару дней, ближе к полудню, Линда положила на мой стол присланную из офиса Бригли газету “Чикаго трибьюн”, на развороте которой я увидел практически целиком перепечатанную речь Тима Ландри, оформленную в виде интервью. Видимо, журналисту хотелось показать, что он не только слушал, но и принимал в выдуманном диалоге посильное участие.

Я позвонил Фрэнку и поздравил его с важным начинанием. Очень сильно возбудили его энтузиазм сто тысяч, чек на которые я выписал и отправил с ним Джоан в его офис.

Еще через неделю Уилкокс попросил нас приехать в свой офис в Нью-Йорке, где он собрался отчитаться за потраченные шесть миллионов.

Никаких ожидаемых отчетов в традиционной для этого форме он не представил, но зато в его кабинете оказались четыре благообразных джентельмена – один сенатор и три конгрессмена, трое из них были демократами и один республиканец.

Главным образом этих бизнесменов от политики интересовали возможные доли в Texaco. В этом они все мастера – делить чужое и присваивать недобытое.

Перед самой встречей Уилкокс успел мне шепнуть, что сенатор в свое время проталкивал скандально знаменитый “Закон о чрезвычайном распределении нефти” – ЕРАА, регламентирующий внутренние цены на американскую нефть с 1973 по 1981 годы. Очень многие успели за восемь лет работы этого акта погреть на нем руки и не в последнюю очередь тогдашний уважаемый заместитель главы экономического комитета Конгресса – сидящий передо мной “просто Мэтт” семидесяти годков от роду. Так что влиянием, и немалым, эти люди действительно обладали.

Разговор вышел длинным и тяжелым – и я и они тщательно избегали прямых формулировок, пользовались эвфемизмами и вообще вели себя как первокурсницы на банкете по случаю зачисления в колледж.

Все, о чем удалось договориться в тот раз – согласие этих занятых господ ознакомиться с вопросом и выработать свои требования и пожелания. Но Бен сказал, что и это – большое достижение, потому что редко кто мог противиться притязаниям Рокфеллеров.

Следующую встречу назначили на конец апреля и довольные друг другом разъехались – они проверять возможность отжима Texaco и кредитоспособность Gyperbore trust, а я “припомнил” еще одно важное дельце, связанное как раз с действием упомянутого ЕРАА – решил сделать доброе дело: сдать властям США их вечную головную боль Марка Рича. А его контору, которую позже назовут Glencore International AG, прибрать к рукам. Обычное рейдерство и заодно устранение человека, который через пару лет начнет учить русских чиновников разным “передовым схемам ведения бизнеса”: откатам, залоговым аукционам, лоббированию нужных им и невыгодных стране законов, таможенным заморочкам, оффшорному укрывательству капиталов и монополизации внешней торговли в своих шаловливых ручках.

Это его “легальную, оптимизированную схему снижения налогового бремени” будут использовать практически все будущие российские “олигархи” – от Гусинского до Прохорова: покупать у самих себя сырье – нефть, металлы, уголь по внутренним ценам, а продавать через свои оффшорные предприятия по мировым и прятать прибыль в кипрские, швейцарские, английские банки. Абсолютно не облагаемую никакими налогами. Хотя, насчет “будущих олигархов” я погорячился. Не будет этих людей в истории моей страны. Пусть едут израильские нивы засеивать зеленым горошком и огурцами.

ЕРАА – вот первооснова подобных манипуляций и Рич в своеобразном прочтении этого закона сильно преуспел. Мне такой “оптимизатор” в России не нужен был совершенно. Я и без “доброго” Марка мог поставлять зерно в СССР в обход любых “афганистанских” эмбарго. Да и прошли те времена уже давно.

Глава 9

К моей досаде итальянская история не закончилась для нас единственным визитом Гернсбека и Паццони. Во второй раз макаронник явился один, он пришел ко мне домой, и его английский оказался совсем не так плох, как представил его коллега из ФБР.

Я уже собирался ложиться спать, время приближалось к полуночи, когда в дверь постучал Алекс:

— Сардж, — не входя в комнату, сказал он из-за двери, — приперся этот итальянец. Настаивает на встрече.

Я как был – в полосатой пижаме и халате – спустился со второго этажа и вышел к гостю.

Сеньор Паццони стоял посреди гостиной, разглядывая обои на стенах и теребя в руках какой-то из журналов, что в были сложены на столе в высокую стопку. В легком светлом плаще и фетровой шляпе, он был похож на героя какого-то старинного черно-белого кино: ни дать ни взять, благородный полицейский явился в бандитское логово выводить погрязших в преступлениях злодеев на чистую воду.

— Бонанотте, сеньор Паццони. Чем обязан? — я старался быть вежливым, хоть мне и не нравилось, когда мешали спать.

— Завтра заканчивается моя командировка, и я улетаю, — сообщил мне итальянец таким тоном, словно ждал, что я начну его упрашивать остаться.

— Увидите Родину, сеньор Паццони, и я вам даже немного завидую. У меня-то она всегда перед глазами, вспоминать нечего. Нет этого сладкого чувства вернувшейся потери. Оливки-маслины, моцарелла-тарантелла, пицца-лазанья-паста, темноглазые сеньориты. Я бы сам с вами поехал, мне Италия по душе. Но – дела, будь они неладны! Так чем обязан?

— Вы позволите? — он показал глазами на кресло.

— Конечно, комиссар. Чай? Может быть, немного виски?

Он молча уселся в облюбованное кресло и положил мой журнал себе на колени.

— Не нужно.

— Итак…

— Я знаю, что это вы устроили взрыв в отеле, мистер Саура. Вы и ваш друг Майнце.

Мне стало смешно: так глупо “на пушку” нас еще брать никто не пытался. Алекс, стоявший в дверном проеме, хмыкнул неопределенно.

— У вас есть доказательства? Может быть, мне прямо сейчас написать явку с повинной?

— Вы зря иронизируете. Я найду доказательства. И когда найду – вам будет не до шуток. — Он обхватил голову руками. — Тогда вы ответите за свое преступление.

Я все-таки плеснул в стаканы понемногу бурбона и поставил один перед итальянцем.

— Выпейте, мистер Паццони. Хуже не будет, но может быть, тогда немного спадет ваша необоснованная агрессия? Я не вызываю полицию только по тому, что вы мне чем-то симпатичны, мистер Паццони. Может, на дядюшку похожи? Я не желаю вам неприятностей…

Черт! А неприятности-то уже произошли!

Сегодня умерла его приемная дочь. Глупая случайность – она проходила мимо злосчастного отеля в момент взрыва и получила два осколка стекла в горло и один в глаз. Одна из целой компании друзей и подружек. Месяц она пролежала в коме и сегодня, когда он звонил в больницу, ему сказали, что соболезнуют…

У меня затряслась рука со стаканом, я одним глотком осушил его. И беспомощно оглянулся на Алекса.

Паццони уныло посмотрел на меня:

— Я найду доказательства, — повторил он. — Ей ведь было всего девятнадцать, понимаешь ты это, сопляк? Всего девятнадцать. Чем она заслужила такое?

Не произнося ни звука, я сел в кресло напротив, хотел что-то сказать, но в горле одновременно и пересохло, и заворочался тугой комок.

— Кому, комиссар? О чем вы говорите? — вступил в разговор Вязовски, видя, что я слегка “поплыл” от своего прозрения.

— Моей Софии, — на его небритых щеках блеснули влажные дорожки. — Она умерла сегодня. Из-за устроенного вами “розыгрыша”. Почему она, мистер Саура? Вы держали ее в своих планах? Почему взрыв произошел в тот миг, когда она проходила мимо?

— Случайность… — я прошептал в стакан, который так и держал у пересохших губ. — Красные бригады…

— Мне уже безразлично, кто это был, мистер Саура, — перебил меня комиссар, — вы, Красные бригады, рука Господа. Я знаю, что вы к этому были причастны, и вы за это ответите. Меня, скорее всего, отстранят от ведения этого дела. Но тем для вас хуже. Тем хуже. Мне уже пора на пенсию и я уйду сам. Теперь я не буду связан условностями и процедурами. Я пришел объявить вам войну, мистер Саура. Либо вы сдадите мне исполнителей, либо остаток своей жизни я буду занят уничтожением вашей.

Он резким движением смахнул со столика стакан с виски и тот, ударившись в стену книжного шкафа, раскололся на части с громким хлопком.

— Пошел вон, — спокойно произнес Вязовски. — В следующий раз, когда пожелаешь увидеть мистера Сауру, озаботься получением ордера от судьи. Проваливай, пока я не решил, что ты нарушил неприкосновенность частной собственности. Бегом.

В его руке, твердой и спокойной, уже обосновался “кирпич с курком” – Ruger Р85.

Паццони, к его чести, не испугался. Он встал, бросил на столик журнал, отряхнул плащ, поправил свою дурацкую шляпу и положил передо мной на столик фотографию:

— Это она, моя Софи. Запомни ее, говнюк.

С этими словами он пошел к двери. На пороге оглянулся и сказал в лучших традициях американского кино:

— Я вернусь.

— В добрый час, — пожелал ему Вязовски и закрыл за итальянцем дверь.

Он сел напротив меня, в то кресло, где только что сидел Паццони, и прямо из горла хлебнул несколько глотков.

— Что произошло? — вытерев рукой с пистолетом тонкий потек по подбородку, спросил Алекс.

В нескольких предложениях я рассказал ему историю комиссара. Вязовски выслушал не перебивая и продолжал молчать, когда я уже закончил.

— Наверное, нужно позвонить Заку? — невпопад спросил я.

— Зачем? Зак умеет воскрешать усопших девиц? Не думаю. Никто не застрахован от случайностей. А они будут всегда. И чем непрофессиональнее исполнители, тем больше таких случайностей.

— Ты бы сделал лучше?

— Я бы не взялся. У меня другой профиль – противоположный.

— Я больше не хочу таких случайностей, Алекс. — Мне стало так тоскливо, что захотелось напиться.

Я протянул руку и Вязовски, понимающе хмыкнув, отдал мне бутылку, в которой еще оставалось чуть больше половины.

— Только сегодня, — чуть придержав ее, предупредил Алекс. — Если ты захочешь и завтра, я тебя отлуплю.

— Стоило бы, — согласился я и приложился к горлышку.

Бурбон вдруг стал на удивление безвкусен – не обжигал, не пьянил – вода водой.

— Таких засранцев, как мы с Заком – еще поискать. Стоило бы отлупить, чтобы думали мозгами, а не шапкой.

— Пей, моралист, — Алекс достал из бара еще одну бутылку. — Лучше было бы, когда бы Блэк тебя сдал своим хозяевам?

Я протянул ему свою – чтобы чокнуться, но Алекс отстранился.

— Не за здоровье пьем. Думай, вспоминай, командир, что там дальше в твоей пьесе? Сильно он нам напакостит?

Я задумался, не забывая иногда прихлебывать:

— Нет, как он сможет напакостить? Лет пять он будет ждать нашей промашки, собирать компромат, вынашивать свою месть. На этой почве несколько раз явится предъявлять улики и дважды спровоцирует расследования, которые кончатся извинениями. В девяносто четвертом решит, что мы ему не по зубам и начнет искать контакты в среде местной мафии. Найдет подходы к семье ДеКавалканте из Нью-Джерси и “сдаст” нас им. Вернее, “закажет”: Зака, меня и тебя. Отдаст все, что имеет, включая доставшийся от дяди участок земли на Сицилии. Но жадные мафиози придут сначала к Снайлу и предложат ему крышевание. И из кабинета Тома отправятся прямиком в Марион, или куда там положено здесь сажать особо буйных преступников? ФБР произведет облаву, прихватив помимо ДеКавалканте еще и кого-то из Дженовезе и Гамбино. Возьмут многих, но пара капо останется на свободе и они-то и отомстят Паццони за подставу. Пока что так. Если мы не решим что-то изменить.

— Хороший сериал бы получился, — вздохнул Алекс. — Честный комиссар, продажные бизнесмены и полицейские, месть-кровь-перестрелки, все такое. Ладно, если ничего срочного не нужно делать, то заканчивай потихоньку свои рефлексии и спать ложись, я пойду, книжку почитаю. Марио Пьюзо. Как раз про всех твоих Дженовезе-Бонанно.

Он приглушил освещение, оставив мне горящий торшер.

Алекс протянул руку к так и лежащей на столе фотографии Софи, но я придержал его:

— Оставь, пусть полежит здесь.

Я остался один со своими мыслями, мертвой Софи, поздним раскаянием и надвигающейся ночью.

В одиночестве почему-то не пилось. Зато хорошо вспоминалось: Чарли Рассел, Дэни Блэк, Донован, теперь вот еще девочка София – сколько их еще будет? Тех, кто вольно или невольно окажется на моей дороге? Пять-десять-сто-тысяча? Я пытался заглянуть в будущее, но про себя, как обычно, все было непонятно, вернее – одновременно сбывалась уйма вариантов. Прав Вязовски – нечего разводить антимонии, ни к чему доброму это действо не приведет. Голова привычно закружилась, и будущее снова навалилось тяжелой горой на мою шею.

Я допил бутылку, положил фотографию в карман халата и отправился спать. Но ничего не вышло. Совершенно трезвый я таращился в потолок и мириады мыслей терзали голову.

Все чаще мне казалось, что я просто брежу и вижу какую-то затянувшуюся иллюзию своего странного существования, доступную только мне. Честное слово, если бы вдруг выяснилось, что на самом деле я лежу на одной из коек в клинике Майцева-старшего и все, что со мной происходит – только лишь нестандартные электрохимические процессы в нейронах и всяких синапсах, что причиной всему разрушенные миелиновые оболочки нервных волокон – я бы возликовал от счастья, потому что тогда мне не пришлось бы хранить в памяти сотни вариантов уже произошедших и грядущих событий.

Я ведь еще мог даже в тот момент позвонить какому-нибудь школьному приятелю и услышать в ответ:

— Привет, старик! Ты уже закончил институт? — Ведь он, мой приятель, все еще жил в том настоящем, которое уже не случилось. Он искренне полагал, что я стану инженером и сильно удивился бы узнав, что того будущего, что было прочно впечатано в канву времен, уже никогда не будет. И его карьера, его семейные отношения, вся его жизнь уже необратимо изменилась моими усилиями. Но он жил в том времени, где все еще “все шло по плану”. И очень изумился бы, нарисуй кто-то перед ним две его разные жизни – случившуюся и предполагаемую. А виноват в этой двойственности только я. Но есть ли у меня такое право?

Все это очень странно и необычно.

Когда история наших приключений только начиналась – я думал, что все это ненадолго. Сделаем дело и станем радоваться. Действительность оказалась куда хуже, напряженней и продолжительней. Мы все время что-то начинали. И ничего не заканчивали. Мы начали зарабатывать деньги и то, что мы делали сейчас – тоже было всего лишь началом. Мы начинали большую медиакомпанию, и она все еще была в зачаточном состоянии. Мы начинали, начинали и конца этим начинаниям не проглядывалось. И стало невозможно оценить эффективность своих усилий – что мы делаем, как мы делаем. Да, можно было “заглянуть” в будущее и чужими глазами увидеть итоги своих усилий, но это становилось еще одним вариантом, которые и без того переполняли мою тяжелую голову. С каждым разом такое “заглядывание” тяжелее отражалось на моем состоянии.

Как-то один мой знакомый заметил:

— Вечный субботник невозможен. Если ты каждое утро просыпаешься и идешь убирать мусор на улице – ты должен иметь в этом какой-то интерес. — Он имел в виду деньги. — Если этого интереса нет, то через неделю ты бросишь это занятие, если, конечно, ты не сумасшедший вроде деда Акмала, живущего в третьем подъезде. Ему пофиг, у него свой интерес – не должно быть светлого мусора на темном асфальте.

Деньги уже давно перестали быть моим “интересом”. Это только инструмент. Чем их больше – тем инструмент качественнее и универсальнее. И уже пора бы случиться тому ожидаемому переходу “количества в качество”, но что-то он никак не приходил.

К тому же я стал замечать, что рынки начинают вести себя немножко иначе, чем в “старом будущем”. Едва не треть наших активов была вложена в японский “земляной” пузырь, который в прежней реальности должен был лопнуть через пару лет – 29 декабря восемьдесят девятого, а сейчас рос практически экспоненциально: земля под дворцом микадо стоила уже дороже, чем вся Калифорния. А если пересчитать в деньги стоимость всей японской земли, то выходила она чуть дешевле – на десять процентов – чем земля всего остального мира. Только вот, насколько я помнил, земля в квартале Гиндза должна была стоить 1 миллион долларов за квадратный метр в 1989 году, а в нынешней реальности она уже перешагнула этот рубеж. На год раньше. Потому что йена против доллара дорожала чуточку быстрее, и сама земля, номинированная в йенах, тоже оценивалась повыше.

Несчастной Японии уже никогда не выбраться из той ямы, что ей уготована – вечная стагнация станет бичом ее экономики. За последующие десять лет цены на коммерческую недвижимость упадут в сто раз, а на жилую – в десять. И все равно при этом будут дороже любой другой недвижимости на планете. Индекс японского рынка Nikkei 225 почти двадцать лет будет постоянно валиться – с подоблачных 39 тысяч пунктов к реальным 7 тысячам – как раз примерно так и стоит на самом деле японская экономика – в шесть раз дешевле, чем нынче оценена. Никому мало не покажется. И респектабельные “инвесторы” (на самом деле – биржевые спекулянты) побегут из страны как испуганные тараканы.

Мне было наплевать на Японию – в конце концов, нужно быть настоящим идиотом, чтобы полагать, что твои достижения и твоя ценность действительно так высоки как оцениваются и не придумать защитных механизмов. Поделом. Я собирался вытащить из дальневосточного колосса все деньги, до которых смогу дотянуться.

Когда все обрушится (а теперь это должно было случиться на два дня раньше – не в “черную пятницу”, а в “очень черную среду” следующего года), в наших руках окажется около трехсот миллиардов долларов – не связанных обязательствами, не обремененных долгами, совершенно свободных средств. И это уже очень серьезная заявка на глобальное доминирование на рынках. Вот тогда за нас и возьмутся всерьез.

Стоило за оставшееся время укрепить свои структуры. Но если цена этого укрепления – смерть вот таких софи… То я не знаю, как смогу и дальше спокойно спать. Видимо, не те книжки я в детстве читал.

Мысли скакали с пятого на десятое, совершив круг, непременно возвращались к мертвой девочке, фотография которой лежала в кармане теплого халата.

Но ничего конструктивного не придумывалось. Наверное, как раз по причине неустойчивых метаний возбужденного алкоголем и самобичеванием разума.

Утро я встретил совершенно разбитым и невыспавшимся.

Вязовски удрученно хмыкнул, посмотрев на мою перекошенную физиономию, притащил радиотелефон и набрал номер офиса:

— Скажи Линде, что будешь весь день болеть. Все равно сегодня пятница и вряд ли будет что-то важное. Возьми с собой свой мобильный телефон на всякий случай.

Я послушно исполнил его требование. Бессонная ночь, похмелье (вот, кстати, интересный эффект – опьянения нет, а похмелье есть) и разбегающиеся мысли в голове не способствуют проявлению волевых качеств.

Затем он заставил меня тепло одеться, спуститься вниз и сесть в машину. Безразличие потихоньку уступало место любопытству.

— Как ехать к твоему “старине Сэму”? — спросил Алекс, усаживаясь на водительское место.

— Он в полях сейчас. Табак, кукуруза, соя – самое время.

— Ну, значит, и нам нужно приложить силы к сбору урожая, — бесстрастно заявил Вязовски, заводя мотор.

Я рассмеялся:

— Какой урожай? Он еще даже посадить не успел ничего! Весна же!

— Да мне поровну, — отмахнулся телохранитель. — Садить-собирать… В чем разница для горожанина? И то и другое – праведный труд в чистом поле. То, что доктор прописал. Там и поговорим. Сейчас и здесь тебе в голову ничего не ляжет, потому что кажешься ты себе пупом мира. А нужно испачкаться в грязи и коровьем говне, чтобы нормально мысли улеглись. Понятно?

Я усмехнулся, но направление показал, и мы резво помчались в сторону Франкфорта – к Батту, которому я обещал приехать на Рождество, но обманул.

Его хозяйство за полгода моего отсутствия перекрасилось в небесно-голубой цвет, оставив в прошлом те изумрудные оттенки, что делали его едва различимым в густой листве посаженных вокруг дома вязов. Теперь в их проступившей свежей зелени проглядывалась голубизна и подъезжающему гостю могло показаться, что дома нет вовсе. Но он был.

А на его крыльце обнаружилась моложавая незнакомая тетка. Сначала я подумал, что это, видимо, вернулась дочь Сэма, но потом сообразил, что этой тетке лет сорок пять и дочерью Батта она быть не может.

Сэмюэль частенько говорил, что “ноги этого дьявольского племени” в его доме не будет – и вот нате вам! Не одна нога, о которой он рассуждал, а сразу две – длинные, упакованные в джинсы от Levi Strauss. Лицо обладательницы этих конечностей оказалось невыразительным, блеклым и скучным – таким дамам требуется не меньше тонны косметики, чтобы окружающим стало понятно, какая из выступающих частей над плоскостью щек является носом, а какая подбородком. Но зато такая физиономия позволяла нарисовать на себе любое личико – от детской кукольной мордашки до законченной стервозности отпетой вамп. Светлые кудельки волос начинались темной полоской непрокрашенных корней, а на шее виднелись солидные морщины, выдававшие не только возраст, но и немалый жизненный опыт. В руке она держала сигарету в мундштуке.

— Добрый день, — приветствовал ее Вязовски, пока я увязывал в своем сознании ее существование с образом Сэма.

— Здравствуйте, молодые люди, — голос у дамы оказался неожиданно твердым и… насыщенным, что ли? — Вы к Сэму, наверное?

— Да, мэм, — откликнулся Алекс. — Как его найти?

Она посмотрела вверх – на редкие облака и яркое солнце, потом мельком глянула на простенькие часы на правой руке – наверное, была левшой.

— Заходите в дом, Сэм вернется к обеду, а обед через час. Вы, молодой человек, если я не ошибаюсь – Сардж?

Я кивнул, сообразив, что она могла видеть меня на нескольких фотографиях.

— Ну а вы никак не можете быть Заком, — утвердительно заявила она, показав мундштуком на грудь Вязовски. — Зак моложе и совсем на вас непохож.

— Вы правы, мэм, — согласился он. — Меня зовут Алекс. Я из новых друзей Зака и Сарджа.

— Я – Нэнси. Можно миссис Бриджпорт. Но лучше – Нэнси, так я кажусь себе моложе, — она дробно рассмеялась. — Приходит возраст, когда самообман становится привычкой. Проходите, молодые люди.

До приезда Сэма мы болтали обо всякой ерунде, попивая молочный чай с пышками, печь которые Нэнси любила без меры. Хотя сама не ела – берегла фигуру. Постепенно выяснился и ее статус в доме Батта.

Они встретились на ипподроме, куда привезли своих полуторалеток на пробы. Миссис Бриджпорт тоже оказалась страстной лошадницей, после смерти своего мужа тащившей немалое хозяйство, оставшееся ей в наследство. На ипподроме они и решили “объединить свои конюшни”. Вот как, оказывается, это называлось у Сэма.

Ну, решили и решили. Нэнси показалась нам веселой хохотушкой без глубоких мыслей, вся погруженная в кухонно-полевые дела. Она беспрестанно курила Marlboro одну за другой. Прикуривая очередную, всегда вздыхала и пару минут мечтала о том, что если бы это была ее последняя сигарета, она на следующий день помолодела бы лет на тридцать.

Сэмюэль, ознаменовавший своим появлением начало обеда, выглядел довольным. Он степенно поздоровался с Алексом и долго тискал меня своими пухлыми лапами. Вроде бы даже прослезился немного на тему “не забываете старика”…

Пока мы втроем насыщались, вокруг квохтала Нэнси, осыпая нас сигаретным пеплом и щедро уставляя стол все новыми и новыми тарелками.

Пообедав, Сэм почесал свое обширное пузо, сунул в рот сигарету и принялся пространно рассуждать о возможностях применения двух человечьих – нет, не человечьих, а всего лишь маклерских сил – на его обширных пастбищах и полях.

— Нам что-нибудь погрязней. До чего руки не доходят, а нужно, — Алекс не отступился от желания смешать меня с навозом. — Чтобы без дрожи потом вспоминать не получалось. Найдется такая работа?

Сэм пожевал фильтр сигареты и отстраненно заметил:

— Найтись-то найдется, а вот заплатить мне вам нечем – не сезон. И без того мы с Нэнси задумываемся о кредите.

Довольный Вязовски оглянулся на меня и весело сказал:

— Да он вам сам еще приплатит за такую работу! Что делать нужно, босс?

— Прикупил я по осени у соседа участок земли и на нем ток молотильный. Вот туда все сбережения и ушли…

— И-и-и-и?

— Я не знаю, зачем вам это нужно, да и не мое это дело. Если просите – значит, есть необходимость. Ну, в общем, безрукий был сосед. Да и сын у него такой же. Да и дочь тоже. Сектанты. Они к нам из Кливленда приехали. Взяли землю, наняли в работники каких-то хиппи и стали по полям шастать, курильни свои всюду таскать. А ведь дело-то такое, что сколько не молись, а если работать никто не будет, то ничего и не вырастет. За два года такого хозяйствования земля, конечно, отдохнула. Но, — Сэм изобразил поиск особенно умной мысли, — его семейку на себе не удержала. Банки, заклады – обычная история. Мне за полцены, считай, ферма досталась. Ну и умотали. В Кливленд, наверное. Но это неважно.

— Рожай уже, а? — даже Нэнси не выдержала его долгого вступления.

— Не учи меня, женщина! — Сэм пыхнул сигаретой. — Я и без того такой уже ученый…

— Не слушайте его, — миссис Бриджпорт была куда лаконичнее. — На молотильном току эти Коллинзы оставили забитый отходами бункер, а лопнувшая труба на треть залила его водой. Если эта каша высохнет и схватится, то потом его ничем не выковыряешь. Придется всю постройку разбирать и новый бункер ставить…

— Да, — поддакнул Сэмюэль Батт. — Нужно его почистить. Я два раза нанимал каких-то мексиканцев, но они как на это болото посмотрят – так сразу цену втрое поднимают. Так и не договорились. Возьметесь?

— Правда, там еще, кажется, крыса утонула. Наверное, даже не одна. — Уточнила Нэнси. — Так что запашок стоит… потрясающий. Но ждать пока высохнет все равно нельзя – дорого очень.

Раньше у Сэма никакого молотильного тока не имелось. Табак не требует никакого обмолота: нанизывай листы на нитку, да вешай сушиться. И потому я понятия не имел – о чем он говорит.

— Глубокий? — Наверное, Алексу приходилось сталкиваться с чем-то подобным, потому что спросил он уверенно.

Сэм пожал плечами:

— Он же мусором забит и в землю вкопан. Откуда мне знать его глубину? На полу дырища пять на пять футов – это могу точно сказать. А какой она глубины – вы и измерите.

Глубиной бункер вышел почти шесть метров. Мы пластались два дня – остаток пятницы и всю субботу, вычерпывая из него двенадцать кубов мамалыгообразного дерьма вперемешку с полуразложившимся крысиным семейством, в котором насчитали под полсотни хвостов. Не знаю, как уж они не почувствовали скорой смерти, ведь, говорят, крысы – самый совершенный индикатор близкого конца.

От вони разлагающейся органики не спасали респираторы, глаза слезились даже в обязательных очках, а ноги отказывались спускаться вниз, но, в конце концов, мы сделали все и даже вымыли бункер изнутри.

Сэм приезжал на своей Мэг – так он звал пегую кобылку – несколько раз. Он вывозил трактором очередную порцию густой жижи, и на его толстом лице бродила довольная ухмылка. Видимо, мой “дядюшка” и в самом деле не рассчитывал так легко справиться с непростой задачей.

Когда последнее ведро буро-черной жижи моими трясущимися руками было загружено в кузов трактора, Алекс выбрался по лестнице наружу, снял мокрые перчатки, довольно потер руки и заявил:

— Если ты будешь рефлексовать по каждому поводу, то именно такой работой будут заниматься твои и мои потомки в обозримом будущем: месить гавно для Сэмов и радоваться тому, что их кормят. Невозможно ковыряться в дерьме и ходить в белом фраке. Такое только английской королеве позволено: какими бы помоями не обливалась, а всегда в блеске славы и обожания. Но чтобы она этим пользовалась, ее предкам пришлось пройтись через такое же, — он кивнул подбородком на кузов трактора, — только еще с кровью. Которую они же сами и пустили. Предоставишь моим детям шанс стать ассенизаторами?

Не знаю, что освежило мою голову – слова Алекса, долгое копание в грязи или усталость, но сняв свои перчатки и бросив их в трясину зловонной грязи в кузове, я похлопал своего доморощенного психотерапевта по извозюканому в вязкой пульпе плечу и ответил:

— Нет. Никогда.

Он в ответ подмигнул мне:

— Так-то!

— Не знай я тебя, Сардж, как облупленного, — раздался за моей спиной голос Сэма, — я решил бы, что ты русский. Только эти ненормальные, а я был знаком с несколькими такими еще в Большом Яблоке, проковырявшись неделю в канализации, могли радоваться так, будто отыскали Клондайк.

— В яблочко! — рассмеялся Вязовски.

— Да и поляки недалеко ушли, — подозрительно посмотрел на него Сэм. — Такие же… безголовые.

— Ну вот вы и попался, товарищ Иванов, — с жутким акцентом по-русски по слогам проговорил Алекс. — Какие ваши доказательства!

Я едва не упал на землю – так смешно он изобразил англо-австрийское произношение Арни в “Красной жаре”, еще не вышедшей на большие экраны, но трейлер которой уже крутили по множеству каналов.

— Надо бы позвонить в ФБР, — давясь смехом, вслух “подумал” Сэмюэль.

И это его заявление вызвало у нас настоящий приступ хохота. Мы размахивали руками, хватались за животы и разбрасывали вокруг брызги зловонной мути, а Сэм, закрыв лицо растопыренными пятернями попятился от нас к своей Мэг, меланхолично разглядывающей что-то на теплой земле.

Когда мы успокоились, Батт сунулся в бункер, изобразил пальцами “О'кей” и полез в трактор – вывозить последнюю порцию собранного нами мусора.

Вечером воскресенья, помытые и накормленные (Нэнси радовалась, что так дешево – еда и вода – ей никогда еще работники не обходились), мы тронулись в обратный путь. Не знаю, получился ли тот результат “лечения”, на который рассчитывал Алекс, но мне и впрямь сильно полегчало.

Софи не жертва морей глупости и самонадеянности. Просто так и должно быть. А чтобы никто не мог упрекнуть меня в ненужных смертях, мне всего лишь ничего не нужно делать. Но тогда я сам съем себя еще быстрее, потому что тогда тысячи русских, ни в чем не виноватых девчонок, разделят судьбу Софи уже точно по моей вине – в Чечне и Дагестане, Фергане. Наверное, она бы меня простила.

Глава 10

С самого раннего утра понедельника начал названивать Уилкокс. Он не хотел обсуждать причину своего беспокойства по телефону и желал увидеться с глазу на глаз на “каком-нибудь спокойном берегу, где можно порыбачить. Сегодня или завтра, потому что рыба ждать не захочет”.

Я на секунду задумался, а Бен в Вашингтоне уже сам нашел подходящий вариант:

— У вас там где-то есть озерцо Кейв Ран. Говорят, там чудесно ловится щука. Ну, знаешь, затопленные сосны, коряги, скалистые берега и тысяча заливов. У меня где-то были подходящие воблеры, так что если ты нас там встретишь, то замечательный рыбий суп я тебе обеспечу.

Я понятия не имел где расположено это озеро, но если Уилкоксу понадобилось оно, значит, так тому и быть.

— О'кей, Бен, приезжайте завтра. Я сделаю хорошие места.

Закончив разговор, я тут же перезвонил Бригли. Фрэнк, само собой, прекрасно знал это, оказывается, знаменитое на всю Америку озеро.

— Это недалеко от Морхеда, — уточнил он, назвав еще одно неизвестное мне место. — Там можно заказать отель. А в чем дело?

Когда я объяснил, он тоже загорелся идеей импровизированной рыбалки, но мне подумалось, что ему очень хотелось самому свести знакомство с теми людьми, которых привезет его приятель.

— Я все устрою, Сардж, — с энтузиазмом, когда он нужен, у Фрэнка всегда все было в порядке. — С тобой кто будет? Зак? Алекс?

— Зака нет пока. В Европе. А Алекс будет.

— Тогда я возьму на себя организацию этого выезда. Вы же вроде не местные оба? Если остановимся в отеле в Морхеде, а к озеру возьмем трейлер, нормально будет?

Он еще сыпал какими-то названиями, уточнял массу деталей, но потом сообразил, что я в этой теме ни ухом ни рылом и закруглил разговор:

— Перезвони Бенджи, скажи ему, пусть завтра будут в Фармерсе, я их там встречу. За вами заеду вечером сегодня около пяти часов. Здесь по шестьдесят четвертой дороге полторы сотни миль, к ночи доберемся. Собирайтесь пока.

Услышав в трубке отбой, я повернулся к Вязовски:

— Никогда еще не был на рыбалке. Как бы не проколоться?

— Да чего там прокалываться? Наливай да пей. — Для этого человека решительно не было трудностей ни в чем.

Но он оказался прав и самому мне рыбалить не пришлось.

После некоторого раздумья я решился предложить участие в этой рыбалке Снайлу: во-первых, ему было бы спокойнее, если бы он увидел реальных воротил, с которыми мы “работаем” – чтобы укрепилось доверие ко мне, а во-вторых, ему придется в будущем работать с этими людьми не меньше, чем нам с Захаром, так почему бы не свести их сейчас? Как говорят наши прибалтийские пока еще сограждане “при-и-и-годытса”.

Добрались мы до Кейв Ран даже быстрее, чем рассчитывали – солнце еще даже не зашло. Разместились в каком-то придорожном мотеле, и рано утром Фрэнк уехал встречать гостей.

Старший из трех джентельменов, которых Бенджи Уилкокс привез с собой, — “сенатор Тим, сэр” – таскал меня по узким тропинкам и долго убеждал, что моя идея с “Тексако” не очень продуктивна. И если мне хочется быть поближе к миру политики и очень больших денег, то можно с гораздо большей эффективностью вкладывать свои сбережения в “Нортроп”, “Локхид”, “Дженерал Дайнемикс”, а “Тексако” – кусок старика Дейва и вряд ли он захочет с ним расстаться. Мне показалось, что эту лекцию он затеял с тем, чтобы проверить мою решимость, да и Уилкокс успел шепнуть на ухо, что “дедок будет брюзжать, но не иди у него на поводу. У него на Рокфеллеров старинный зуб величиной с Маунт Девилз и ему нужны надежные и денежные союзники для большой игры. Это просто такая тупая проверка. Если он сочтет тебя достойным, можешь считать, что обзавелся мощным плечом на Капитолийском холме”. Поэтому я соглашался с тем, что задача отторжения столь большого куска у Pennzoil даже в теории не выглядит легкой, но показывал решимость пройти этот путь до конца. И сэр Тим купился на мои посулы и рассуждения.

Я не сомневался, что если понадобится, то этот политикан сдаст меня и вообще кого угодно, лишь бы самому по-прежнему быть святее Папы Римского, но на нынешнем этапе мне нужна была его поддержка и мы готовы были ее оплачивать.

Мы бродили по светлым солнечным зайчикам, пробивающимся сквозь сосновые кроны на глиняные дорожки, очень внимательно слушали друг друга и еще тщательнее подбирали слова. Вокруг пахло смолкой, свежей зеленью и тиной, наросшей на полузатопленных стволах. В общем обстановка располагала к некоторой откровенности и я решил форсировать события.

Я изложил ему идею “силового рейдерства” и она привела сенатора в восторг. Местные рейдеры, съевшие собаку на слияниях и поглощениях, предпочитали действовать сугубо экономическими и законными или не очень сильно наказуемыми способами: льготные цены, недобросовестная конкуренция, манипуляции с бумагами, последовательное гнобление объекта нападения в прессе и прочие младенческие игры, доведенные, правду сказать, до лунного блеска. Российское изобретение в виде дополнительного привлечения к действиям полиции, фискалов, таможни, любых силовиков вплоть до чрезвычайников – FEMA, поддельных печатей, заведения десятка уголовных дел (от изнасилования пациенток дома престарелых до шпионажа в пользу Венесуэлы) против каждого члена действующего руководства, перекупки или устрашения смежников и поставщиков, стало для сэра Тима настоящим откровением и, кажется, только сейчас он осознал, какой инструмент в виде места в Сенате США дала ему в руки судьба. Мне показалось, он даже недолго раздумывал – стоит ли сдать меня прямо сейчас, пока я не развернулся или стоит немного подождать? Но все-таки решился посмотреть, как это будет выглядеть на практике.

Я не стал рассказывать о совсем уже откровенной уголовщине в виде незаконных действий реестродержателей, подкупов директоров, проведения неполномочных акционерных собраний, хотя, если бы понадобилось – можно было сделать и такое.

С “сенатором Тимом” после этого мы быстро договорились о согласованных действиях, и уже через неделю он обещал инициировать налоговую проверку последних отчетов Pennzoil и “Тексако”. Затем должны были начаться нападки в прессе на качество их масел и топлива, на экологические проблемы, а за мной на этом этапе была атака на бумаги этих компаний. Pennzoil должно было стать просто не до новых приобретений. В итоге она должна была начать сама мечтать об избавлении от проблемного актива – “Тексако”, и продать бедовую компанию первому, кто предложит за нее хоть какую-то цену.

К тому же младший из гостей оказался большим чином из министерства энергетики, занимавшим в недавнем прошлом одно из самых высоких кресел в Правлении “Тексако”. Он клятвенно обещал мне поддержку наемного менеджмента компании в обмен на небольшую долю ее активов в будущем. И я согласился. Потому что уже не хотел ждать полтора десятка лет, пока эта компания сама свалится мне в ладони. Да и трагедия на нефтяной платформе Piper Alpha в Северном море, принадлежащей Occidental Petroleum, должна была случиться через пару месяцев. Достаточно Арман Хаммер – лучший друг советских вождей от Ленина до Брежнева – побыл “благодетелем” для моей страны, пора отдавать то, что скопил на своем “бескорыстном служении”. А нам пара нефтяных компаний – большая “Тексако” и “маленькая” ОР будут очень кстати уже в этом году.

Бригли, кажется, радовался событию больше меня самого! Еще бы – накормить сенатора собственноручно выловленной щукой удается не каждому американцу, пусть даже имеющему некоторые знакомства в Вашингтоне, Округ Колумбия.

Снайл тоже лучился добродушием. Он оказался старинным фанатиком рыбной ловли: спиннинг, нахлыст, еще какие-то мудреные способы – для Тома не было тайн в охоте на рыбу. Собрав с Фрэнком, Вязовски и помощником сенатора мистером Маршаллом все снасти, они заплывали на арендованной лодке куда-то на середину озера и возвращались к обеду с десятком щучьих хвостов, не считая всякой мелочи.

В общем два дня прошли успешно для всех и расстались мы с гостями с самыми теплыми чувствами и горячими надеждами.

Вся неделя прошла в телефонных согласованиях, бесконечных уточнениях и разъяснениях, поэтому, когда заявился Захар, я не особенно обратил внимания на его довольную физиономию. Шел как раз тяжелый разговор с Кевином Менгером, который после разговора с Ландри хотел и из моих уст услышать подтверждение необходимости газетных нападок на нефтяные компании. Этот дотошный немец мог вывести из равновесия даже деревянную скамью – он не желал публиковать неподтвержденные документами сведения, и я временами готов был послать журналиста в дальний поход по местам боевой славы Казановы и Дона Жуана.

— Тяжела жизнь американского миллиардера? — невинно улыбаясь, спросил Майцев, когда я закончил утомительный диалог. — То ли еще будет!

— Привет, Зак, очень рад тебя видеть, — я шагнул ему навстречу и только сейчас разглядел его новый образ.

А метаморфозы произошли удивительные: костюм светлой шерсти тысячи за три долларов, ладный, словно журнальная картинка; запонки, блеснувшие мелкой россыпью “камушков”; бриллиантовая заколка в шелковом галстуке; туфли, которые моя мама непременно поставила бы на телевизор, как главное украшение дома; перстень на левой руке, тоже с камешками. Уж на что Снайл и Ландри любили “выглядеть”, но рядом с Майцевым они бы сейчас показались бы пугалами, обряженными в дедушкины ремки.

— Зак, что это с тобой? — я не рискнул обнять столь разряженного господина и стоял перед ним как дурак, разведя руки в стороны. — Собрался отбить леди Диану у Чарли?

— Здорово, ага? — Майцев невозмутимо стряхнул с рукава пылинку. — Это я в Сити такое подцепил. Как болезнь. Теперь если не такой, то прям с души воротит. В зеркало противно смотреть.

— Думаю, если какой-нибудь “хайджекер” (угонщик) сейчас бы тебя увидел, он даже не стал бы требовать у тебя ключи от машины. Того, что сейчас на тебе надето, иному хватит на полжизни.

— Шестьдесят пять тысяч долларов, включая ручку с вечным золотым пером от Tibaldi, — рассмеялся Захар. — Впрочем, ручку мне подарили. Не завидуй. Это просто спецодежда, вроде гимнастерки. Для идентификации “свой-чужой”.

— Хорошее дело, — одобрил я такую “спецовку” и пощупал рукав, — что сказали девчонки, когда ты входил сюда?

Захар достал из бара бутылку, плеснул в стакан, и только взяв его в руки, ответил:

— Кажется, они до сих пор держат глаза обеими ладошками – чтоб не выпали. — Он отхлебнул, — ничего вразумительного не сказали. Молчат. Как вы тут?

Он снял пиджак, ловко повесил его на спинку стула и плюхнулся в кресло:

— Рассказывай!

Мой доклад занял полчаса, я успел рассказать все: и про сенатора, и про журналистов, про “Тексако” и Софи.

— Жалко девчонку, — прокомментировал Майцев. — Может быть, зря мы так с Донованом и Блэком? Они ведь не были ничьими агентами.

— Если бы не мы их сейчас, они бы нас через пару лет. Триста миллиардов – слишком великое искушение, чтобы делить его с двумя молодыми щенками. Они бы не устояли. Все к тому шло. А были агентами, не были – неважно, главное, чтобы кроме нас с тобой никто не знал правды. И тогда подвернулся самый удобный момент. Позднее стало бы не в пример сложнее. Вязовски и остальные в это поверили – и уже хорошо. Мы не должны выглядеть в их глазах кончеными отморозками.

— Кем? — не понял Захар.

— Отморозками. Слэнг, понимаешь? Люди без головы.

— А, да, — он согласно кивнул, — не должны. И все-таки как-то неправильно это все. Еще и девчонка эта. Я вот не люблю, когда такие девчонки оказываются ответственными за то, чего не делали. Так и спиться недолго.

— Это мой грех, Зак, — ответил я. — Не твой.

— Какая разница, чей? — спросил Майцев. — По факту мы с тобой и есть отморозки.

— Не начинай. Зря я тебе это рассказал.

— Нет, не зря. Теперь, если что-то похожее будет, я просто стану готовиться тщательнее, чтобы исключить случайности. Я с тобой, Сардж, и ни на минуту не сомневаюсь, что все, что ты делаешь – нужно и правильно.

— Ну и хорошо, — я тоже плеснул себе чуть-чуть виски и бросил пару кубиков льда. — Что у тебя?

— Карнаух в деле, — Майцев чокнулся своим стаканом о мой. — Павлов каким-то образом подключил к созданию карнауховской конторы Международный инвестиционный банк. Его участие в капитале нашего лондонского “Gold Investment Found”, через который будет работать Юрий Юрьевич, составит четверть из ста миллионов, четверть – наша и оставшаяся половина – сторонние инвесторы. А кредитоваться он станет немного в том же МИБ и по большей части у нас.

— Зачем этот банк?

Международный инвестиционный банк был учрежден странами СЭВ в начале семидесятых как аналог МВФ в рамках социалистической системы. Полезное начинание, но мы не обговаривали раньше его участие.

— Это сам Юрий Юрьевич предложил. Под имя Карнауха многие джентельмены готовы дать деньги, но все они думают, что он все еще в системе СССР, и никакие доводы не способны их в этом разубедить. Попытайся мы это сделать, они бы начали детальное расследование всех запутанных акционерных отношений и вышли бы на наши трасты. А теперь первая же проверка покажет участие коммунистического банка и все всем станет понятно: Карнаух опять на рынке, работает от комми и ему можно доверить свои капиталы. Логично?

— Что-то в том есть, — согласился я. — В то, что он сам по себе, я на их месте не поверил бы никогда. А с прибылью что?

— Ну, как я понял, он нам нужен больше как инструмент манипуляции рынком? Поэтому какая-то прибыль пойдет и через него, но основное все же осядет в наших трастах. Чем больше снежный ком, тем больше к нему прилипает, так ведь? Пусть несут свои деньги Карнауху, пользоваться ими будем мы. Австрияки уже его навестили, люди в Сити забегали, звонили немцы и почему-то еще из Сингапура – я не вникал в подробности. Да и зачем? Какая разница, у кого отбирать деньги?

— Господи, что за циничного дельца я взрастил!

— Поздно причитать. Что выросло, то выросло, — довольно ухмыльнулся Захар. — В общем, часть денег будет оседать на счетах МИБ, а потом выводиться в Союз – на закупку всякой фигни вроде станков, которые заржавеют, даже не доехав до заводов.

— Жалко.

— Крохи, забудь. Нормальная плата за спокойствие. Но это еще не все.

— Что еще? — его инициативы начинали меня пугать, они становились непредсказуемыми.

— Нам уже по двадцать пять. — Он замолчал. — А тебе скоро вообще двадцать шесть.

— О да, закат жизни, пора подумать о пенсии.

— Нет, нам нужно жениться.

Я чуть не поперхнулся кусочком льда. Я ждал всего чего угодно, но только не этого. Чтобы Захар, редко пропускающий мимо любую слегка смазливую мордашку, по своей воле, находясь в здравом уме и светлой памяти, решил жениться? Должно быть его пытали электрическим током!

— Заболел, что ли? Зачем это еще? Нам без женитьбы не хватает геморроя? — выпалил я, когда смог выплюнуть из горла льдинку.

— Помнишь, что ты говорил о банках? Что пока у тебя нет банка – ты неполноценный?

— Ну, помню, и что?

— Так вот. Это только половина правды. Вторая ее половина как раз и состоит в женитьбе.

— Поясни.

— Не стать нам своими среди них, пока нет родственных связей. Никогда. Я был в Сити – мне улыбаются, со мной обедают, но я постоянно чувствую себя гостем. Мне не рассказывают слухи, только газетные новости, со мной не обсуждают тайны, я чужой. Но невозможно долго оставаться в гостях – либо меня попросят убраться и приложат все силы к нашему выдворению, либо заставят слиться с собой. Почему бы не сделать это раньше них?

Я задумался. Часто приходится делать что-то, что может показаться необходимым, но в итоге оказывается лишним, избыточным. Все зависит от целей. Нет нужды покупать Porsche 911, если нужно всего лишь ездить к теще на дачу. Красиво, престижно, но это просто глупая растрата. Нет смысла приглашать в дворовую футбольную команду Марадону. Даже на финал турнира “Кожаный мяч” – потом вся команда всю жизнь будет отрабатывать его двухчасовой гонорар.

— А зачем, Зак? Зачем ты хочешь стать для них своим?

— Резонов много, — рассудительно сказал Майцев. — Безопасность, влияние, власть…

— Ерунда, — оборвал я его. — В первом поколении своим ты для них не станешь. Не тешь себя иллюзиями. И на самом деле мы всегда будем для них врагами. Либо мы, либо они. По другому и быть не может. Я каждый день начинаю с плохого предчувствия, что мы вот-вот засветимся перед этими людьми, и нам станет туго, а ты хочешь сам выползти из тени к ним навстречу: вот он я, берите меня! Нет, Зак, если бы мы работали на себя, я бы первым ухватился за твою мысль, хотя, на самом деле она лежит на поверхности. Но дело в том, что все, что мы делаем, оно не наше. Вернее, не только наше. Понимаешь?

Он поднялся из кресла, прошелся до окна и замер перед ним.

— Если ты хочешь жениться, — продолжал я, — ради бога! Можешь даже поехать к какому-нибудь лорду и попросить у него руку внучки! Но не связывай с этой женитьбой каких-то особенных надежд. Ты будешь вечным приложением к имени жены. Даже со всеми твоими миллиардами. Есть один путь стать с ними вровень. Единственный. Нагнуть их раком и заставить с собой считаться. Этим мы и занимаемся. Все остальное – фантазии. Только с позиций силы. Они по-другому не понимают!

Я так возбудился, что налил себе больше половины стакана, забыв бросить в бурбон лед. В сердцах выругался.

— Ладно, забудь, — Захар, услышав, как я чертыхаюсь, повернулся. — Ты правее, чем я. Все это на самом деле временно. Долго, но временно. А коли так, то и смысла становиться постоянным во временном нет никакого.

— Временно – это очень хорошее и верное слово. Именно временно.

Я налил виски и в его стакан, и мы еще раз чокнулись стеклянными краями.

И проговорили до самого обеда, согласовывая свои дальнейшие действия. Я задумал выселить Захара в Европу – она должна была стать его основной ареной, местом, где он заработает авторитет и начнет им давить на определенных людей. И Майцев поддержал в этом.

— Я вот что думаю, — сказал он. — Горби уже пообещал вывести войска и из Германии, Восточной Европы и из Афгана. Только денег у него на это нет. Давай-ка создадим европейский частный консорциум, который по-тихому выкупит у него имущество уходящих частей, а потом перепродаст это все Коллю и прочим деятелям. Деньги хорошие. Отдадим Горби десять миллиардов марок за все, с исполнением после вывода войск, потом бундесам впарим за сто. Как думаешь, согласится?

— Зак, — я немного опешил от такой очевидной мысли. — Вот ты голова! А я-то думал, как мне к Михаилу Сергеевичу подкатить? Делай! Только перепродавать мы ничего не станем. Ни Коллю, ни всяким Валенсам. Пусть будут у нас земли в Германиях-Болгариях. А денег мы еще накосим.

Или он устал, или думал о чем-то своем, но привычного блеска в глазах я не увидел.

— Хорошо, — он снял пиджак со спинки стула, — тогда давай начнем для верности сразу с двух сторон эту тему давить. Отец пусть едет в Москву и ведет переговоры от лица фондов, а я начну подкапывать эту песчаную гору со стороны Германии. Восточной, разумеется. У моих итальянцев есть выходы на некоторых дельцов из ЗГВ, из Берлинской верхушки, должно получиться. В общем, я сейчас поеду домой отдохну после перелета, а вечером поговорим о текучке, да соберем меня в дорогу. Пора Японию почтить присутствием.

Майцев напоследок еще раз блеснул своими запонками, выпростав ладони из рукавов, и удалился со степенностью английского лорда.

Из приемной послышались какие-то невнятные визги девчонок, а потом в приоткрытую дверь заглянула Линда и стала выспрашивать – что это случилось с Захаром и почему он стал таким холодным.

Я отмахнулся от ее вопросов, сочтя их совершенно неуместными и ненужными. И, кажется, немного ее этим обидел.

А вечером Захар выложил на стол передо мной несколько прозрачный файлов – банковские выписки, протоколы собраний акционеров каких-то компаний. На французском, английском, немецком, итальянском, испанском, шведском языках.

— Что это? — я не понял смысла и десятой части этих документов.

- “Эрикссон”, восемнадцать процентов, Nokia – девять, Siemens – двенадцать, Volkswagen – одиннадцать, Carrefour – семь, Nestle – восемь с половиной, VEBA, VIAG – по девять, Total, Eni – по четыре, Tesco, Deutsch Telecom, по три. Ну и по мелочи, где один, где полтора процента: металлы, автомобили, самолеты, фармакопея, банки, страховые компании, пара портов – Амстердам и Киль, судовладельцы, табачные компании, бельгийское, немецкое, итальянское оружие. В общем, стоимость пакета уже в районе сорока ярдов и места в советах директоров десятка европейских лидеров. Если посчитать это все твоей собственностью, то и без американских и японских активов ты уже самый богатый человек в мире. Хватит пока? А то на рынке нездоровый ажиотаж, цены как космический корабль “Восток” на орбиту рвутся. Нужно их как-то приземлить немного, а то встанет нам эта собственность в копеечку. Возьмешься?

— Как ты это сделал? — спросил я, перебирая бумаги. — Ведь в Европе у нас было всего миллиардов пять?

— Элементарно, Ватсон, — хихикнул Майцев. — Покупаем пакет, кладем его в банк как залог кредита, получаем деньги, на которые мы снова покупаем другой пакет, опять в банк, опять кредит… В конечном итоге все в залоге у итальянских банков. Через несколько ручных фондов. А поскольку наши бумаги все время дорожают, то кредитное плечо все время уменьшается. Словом, взяли пять, сварили сорок. Несложное дело, если знаешь, что ничего падать не будет. Безрисковое.

Я отложил файлы в сторону, долго смотрел на своего друга. Передо мной стоял циничный, практичный и успешный “делатель денег”. Мастер построения прибыльных схем и настоящая акула финансовых течений. Нужен ли я ему?

— Знаешь, Зак, за будущее нашего начинания я теперь совершенно спокоен. Эти миллиарды в Европе – они твои. Делай с ними что хочешь. Их добыл ты и это только твое право – распоряжаться ими.

Я должен был так сказать, потому что начинал физически ощущать сомнения, терзающие Майцева. Да любому нормальному человеку не захочется долгое время быть чьим-то придатком, исполнителем. Тем более, что он давно перерос этот уровень и я уже даже и не знаю, кто был более полезен для наших целей – я или он?

— Брось, Серый, — усмехнулся он после едва уловимой паузы. — Вместе это ярмо на себя одели, вместе и потянем. Сейчас Юрий Юрьевич еще развернется, Снайл твой тоже не пальцем деланный. Мы их научим “делать деньги из воздуха”! В любой продолжительной игре выигрывает тот, кто лучше знает правила. А мы скоро начнем их устанавливать.

С этими словами он бросил на стол маленький картонный листок размером с новогоднюю открытку.

Красивой готической вязью золтом на белой поверхности было выведено:

“Досточтимый Закария Майнце!

Лорд-мэр Лондона имеет честь пригласить вас на аудиенцию в стенах Лондонского городского университета мая второго дня текущего года ровно в три часа пополудни.

С уважением,

Достопочтенный Гревиль Спратт, сэр, Ironmonger.

04.12.1988”

— Что это, Зак? — я не понял значения этого приглашения. — Что за кузнец?

— Это нынешний глава лондонского Сити желает, чтоб я предстал пред его светлы очи. Не кузнец, а торговец скобяными изделиями – так называется один из цехов Лондонской городской корпорации. Традиция для граждан Сити – принадлежать к какому-то цеху. Они все давно торгуют только воздухом и бумагой с разноцветными картинками.

— Зачем? Что от тебя нужно чиновнику?

Захар засмеялся и, сделав значительный вид, пустился в пояснения:

— Это не чиновник. Это символ. Это олицетворенная традиция. Флаг, знамя, фетиш. Каким чиновником может быть человек, избираемый всего на год? Это “посол мира” от лица финансовых кругов Лондона, понимаешь? В его власти только лишь доносить до масс решения своих хозяев. И все. Ну, еще носить красивую мантию и шапку. В общем, то, как мы представляли себе права английской королевы. “Царствует, но не правит”. Кстати, даже она не может соваться на территорию Сити без подобного приглашения. Финансы не любят символов власти, они сами власть посильней любых символов.

— И зачем он тебе? Вернее, ты – ему?

— Жители Сити желают лично свести знакомство с восходящей звездой рынка.

— Они отследили твои последние операции?

— Нет, вряд ли они смогли увидеть даже четверть, — скривился Захар. — Я как старая лиса следы путал. Если специально не искать по указке – никогда не найдешь концов. Но что-то, безусловно, они пронюхали.

Его настроение заметно приподнялось после того, как я “отдал” ему европейские капиталы. И, кажется, решение показать мне это приглашение возникло у него только что – после признания его очевидных заслуг. Потому что еще утром я не знал, что он собрался на эту аудиенцию. И в том будущем, что не началось, он мне о ней не рассказывал. Да и теперь – только в общих чертах: “встретились, поговорили, пустышка”. Что там было на самом деле, я не знал.

— В общем, схожу, посмотрю, — продолжал Захар. — Вдруг чего полезное подвернется? Или кто-то полезный?

Ненавижу это чувство подозрительности, которое стало все чаще подниматься во мне. Раньше мне казалось, что достаточно “посмотреть в будущее” и я все буду знать, но Захар знал о моей тайне и знал, что если мне о чем-то не рассказать спустя десять или двадцать лет, то я ничего и не узнаю. Он научился бороться с моим предвиденьем. И это меня беспокоило, потому что я печенкой чувствовал какую-то недосказанность.

— Сходи, конечно, не стоит пренебрегать возможностями, — вслух я согласился с его желанием.

Оставшееся до его отъезда время мы проболтали о всякой ерунде вроде моего желания попробовать настоящих трюфелей, о которых столько слышал, и никогда не видел. Захар пообещал мне и черных и белых, но после возвращения из Европы.

— Но лучше бы, — сказал он, — съездил туда сам. Хороший продукт испортить – большого ума не нужно. А здешние повара в сравнении с тамошними – как плотники супротив столяров. Так что подумай.

Мы посмеялись над моими гурманскими ожиданиями, и Захар стал собираться.

И, кажется, с этого вечера все пойдет по-другому. Не так, как мнилось мне еще сегодня утром. Захар стал способен противостоять моему всезнанию. И куда это умение могло его завести – мне оставалось только догадываться.

Конец второй части.

.

© Copyright Бондарь Дмитрий Владимирович (aswerta2@mail.ru)

08/11/2012

Взято из самиздата, http://samlib.ru/b/bondarx_dmitrij_wladimirowich/990-08-2.shtml

Content

Бондарь Дмитрий Владимирович Другой путь

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10