Валентина Андреева

Праздник покойной души

Роман

– Быстро дуй ко мне – очумеешь!

Наташкин телефонный звонок, разбудивший в восемь часов утра, восторга не вызвал. Я не планировала просыпаться раньше десяти. Именно поэтому, проводив вчера свекровь, мужа и сына в деревню, позволила себе разгуляться. До двух ночи мы с Аленой протряслись, не в силах оторваться от фильма ужасов, а еще целый час ушел на реабилитацию взбудораженной нервной системы. Не могу сказать, что позднее чаепитие с коробкой конфет, подаренной мне по ошибке, полностью сняло напряжение от ужастика. И я, и дочь с замиранием сердца прислушивались к каждому шороху в квартире и время от времени бросали тревожные взгляды на кошачье семейство, вольготно расположившееся в кухне на полу. К счастью, беспокойства оно не проявляло. Значит, нечистая сила у нас пока не поселилась. И это радовало истерзанные страхом души, заставляя их потихонечку возвращаться из пяток на место законной регистрации.

Содержимое коробки исчезло довольно быстро. Благо было не одинаковым. Собственно, конфеты предназначались для секретарши. Но ей повезло срочно улететь по горящей путевке в Таиланд (внешняя реакция ее состоятельной приятельницы на измену то ли своего, то ли чужого мужа), и я полдня совмещала свои прямые обязанности заместителя руководителя предприятия с секретарскими.

Во время, близкое к обеденному перерыву, пропустив к шефу внеплановую делегацию из трех человек за взятку шоколадом, молнией метнулась в свой кабинет на рабочее место. Естественно, спрятав коробку конфет в верхний ящик стола. Через три минуты вся делегация, возглавляемая Максимом Максимовичем, торжественно ввалилась ко мне. О выражении лиц делегатов лучше не говорить. Мое же выражало искреннюю доброжелательность.

С вопросом возможности и целесообразности искусственного выращивания для нашего предприятия радужной форели покончили быстро – не царское это дело выбрасывать большие деньги на ветер. Делегаты призадумались и немного уменьшили итоговую сумму расчетов. Макс задумчиво потер подбородок и предложил стандартный набор: «Чай? кофе?» Вот тут-то я с кислой физиономией достала презентованную коробку конфет. Делегаты с севера переглянулись и попросили разрешения явиться через пару дней с новой калькуляцией…

Вчера Дмитрий Николаевич заехал за мной немного пораньше. Возникла необходимость съездить в деревню, нашелся покупатель на двухсотлетнее наследство нашей бабушки – его матери. Старый рубленый дом, в котором раньше она и внуки регулярно проводили летние месяцы, тряхнул стариной, но не рассыпался, как следовало ожидать, а очаровал семью питерских пенсионеров.

В шесть вечера с превеликой суетой и нервотрепкой троица родных людей укатила, оставив после себя мелкую пыль глубоких разочарований в моих способностях оказывать действенную помощь при авральных сборах. Оно, конечно, где-то и справедливо – ну зачем было совать пакет с наполнителем для кошачьего туалета в их сумку с продуктами? Да если бы я сама знала…

– Ма-а-а, кто звонил? – пробормотала Аленка, не открывая глаз. – С ума сошли, в такую рань?

– Наталья Николаевна сбрендила, – мрачно пояснила я. – Зовет присоединиться.

Вылезать из-под одеяла не хотелось. Дочь, не решившаяся в эту ночь спать в собственной комнате, натянула свое одеяло на голову: – Присоединяйся, – послышался приглушенный голос, – а то сейчас в дверь начнет звонить. Спать хочется.

Я вспомнила про дверной звонок и очередной раз помянула мужа недобрым словом. Это исключительно по его велению и хотению у нас над дверью набатный колокол.

Колокол зазвонил, когда я уже почти доплелась до двери. Стая кошек, путавшихся под ногами в ожидании завтрака, прыснула в разные стороны. Плюшка, выбравшая неудачный маршрут на кухню, поскользнулась на керамических плитках пола и, перекувыркнувшись, рванула обратно, изрядно оцарапав мне ногу. Из спальни раздался грохот и негодующий вопль дочери:

– Ма-а-а, твоя лампа вдребезги!!!

Оплакивая в душе и лампу, и свой покой, я открыла входную дверь.

– С добрым утром, девушки!

По Наташкиной физиономии было видно, что она не врет, – оно у нее действительно доброе.

– Сколько можно спать?

Потеснив меня в сторону, подруга прошествовала в комнату дочери, где ее не было.

– О! Ленусик тоже проснулась! Слушайте, вас не дождешься…

– А ты не могла бы чуметь без нас? – зевнув, спросила я, еще на что-то надеясь… – Вчера поздно легли…

– Смотрели «Тайну склепа»? Я тоже. Только не до конца. На том месте, где Лоренцо хотел дать по башке своей прапрапрабабке лопатой, а из стены к его шее протянулась костлявая рука его покойной жены, я нечаянно завопила. Денька, как могла, поддержала. А вот Борис не поддержал. Спросонья не понял всего ужаса… А когда понял… Словом, до конца я не досмотрела. Кстати, удалось Лоренцо бежать из замка?

– Удалось. – «Показывают же, на ночь глядя, всякую муру», – подумалось мне. – Только не совсем. С рассветом он вместе со своей вполне живой возлюбленной удрал, у лошадей только пятки, в смысле подковы, сверкали, а ночью почему-то опять оказался в своей опочивальне. Рядышком с покойной женой.

– Все мужики козлы! Давайте кофейку попьем. – Наташка бодро прошлепала в кухню. – Где Ленусик? Деточка! – громко заорала она, насыпая кофе в кофейник. – Вылезай из укрытия, ночной кошмар кончился. Но есть новая серия.

– Здесь я…

Зевающая дочь, выбравшаяся на волю и застрявшая в проеме кухонной двери, удивительно походила на новую возлюбленную графа Лоренцо. Одеянием, ниспадавшим с ее плеч крупными складками и напоминавшим пышное платье Агнессы. И зачем надо было брать именно мое, двуспальное одеяло?

Наташка взглянула на нее, буркнула:

– Понятно… – и тут же распорядилась: – Десять минут вам на то, чтобы выйти из сонного оцепенения и сесть за стол в состоянии, готовом к прослушиванию информации, от которой запросто можно свихнуться. Графу Лоренцо с его побегушками от живой невесты к мертвой жене такое бы и в страшном сне не привиделось!

Мы с Аленкой разом засуетились. Как назло, активизировалось любопытное кошачье семейство. Дважды я спотыкалась о Гошку и падала на Плюшку. В последний момент та уворачивалась, а я, шипя от боли, потирала коленки. Дочь, устав вспоминать, где ее джинсы, надела задом наперед длинный белый свитер и успокоилась. Я – нет. Хотя бы потому, что Аленкины джинсы ошибочно приняла за свои. Они были мне слишком малы, а смириться спросонья с тем, что я за одну ночь катастрофически поправилась, не могла. Не распухла же от страха? То, что джинсы не мои, дошло не очень быстро. К тому моменту дочь совсем забыла о потере. Не стоило ее снова расстраивать.

Не прошло и получаса, как мы сели за стол. Наталья успела сбегать домой за горячими булочками. Хорошая вещь – хлебопечка!

– Ну вы знаете, где я вчера была… – сделав глоток кофе и прислушавшись к своим ощущениям, начала она.

Это мы знали. Даже слышали, как Наталья Николаевна возвращалась домой в двенадцатом часу ночи. И всего-то полэтажа не доехала – лифт застрял. Пока не появилась бригада ремонтников из двух человек, Наташка попыталась собрать как можно больше народа, но на ее усилия откликнулись только почти сроднившиеся обитатели квартир нашего этажа. Всего-то муж с сыном, Анастас Иванович со своим Степушкой, да мы с Аленкой. Денька не в счет. За человека ее не считаем, поскольку она собака. По-собачьи себя и повела. Для начала жалобно взвыла и принялась усиленно царапать бетонное покрытие у шахты лифта в надежде лет через десять закончить подкоп. Потом перешла на ожесточенный лай. Наташка ответила тем же, только отдельные слова мы все же различали. Но лучше всех смысл перебреха уяснили соседи с двенадцатого и четырнадцатого этажей, поэтому потребовали немедленно растащить обеих в разные стороны, обеспечив строгую изоляцию друг от друга. Уж куда строже? Тем не менее Деньку за недостойное поведение тут же убрали, и она бессильно постанывала за закрытой дверью квартиры. Убрать Наталью не представлялось возможным. Она продолжала повизгивать и ругаться. Мы с Аленой, как могли, уговаривали ее не паниковать. Едва ли кабина лифта способна оторваться. И потом, если чего… Она все-таки застряла не на семнадцатом этаже, а только на тринадцатом. В порыве сострадания я даже пообещала обязательно застрять в лифте в следующий раз. Не долго думая, Наташка предложила мне использовать вторую, грузовую, кабину. Она, мол, как раз свободна, вместе и выпустят. Пока я раздумывала о необходимости принести себя в жертву обстоятельствам, Анастас Иванович миролюбиво гудела басом, уговаривая Степана Ивановича пересказать Наталье пару новых анекдотов из сборника сканвордов. Он застенчиво отказывался. Ну пока она на него не прикрикнула. Сразу выяснилось, что Степушка их забыл. Борис время от времени интересовался, как Наталье живется в ее одиночке. Ответом были приглушенные рыдания.

В половине первого она вышла на волю. Но назвать ее счастливой я бы не рискнула. Вполне понятно: Наталья горела желанием срочно свести счеты со службой лифтового хозяйства. Бригада ремонтников свое уже получила, мы тоже, поэтому все быстренько и заслуженно разошлись. Как раз при входе в свою квартиру Степан Иванович вспомнил забытые анекдоты и захохотал. Анастас Иванович, женщина крупная телом и нежная душой, вполне ласково толканула его вперед. Судя по грохоту, остановился он, скорее всего, у кухонного окна, по пути прихватив кое-какую мебель.

Позднее возвращение Натальи в эту пятницу было вполне оправданно. Дней десять назад в переполненном троллейбусе она случайно не поделила место с какой-то мымрой, на поверку оказавшейся старой знакомой по прежнему месту жительства. Свою бывшую комнату в коммунальной квартире, где проживало четыре семьи, Наталья всегда вспоминала с тихой грустью, мечтая хоть одним глазком взглянуть на дом, где прошли ее детство и юность. Воспоминания заканчивались одинаково: подруга в ностальгическом порыве представляла свое возвращение в житейскую коммуну, да так явственно, что пугалась до потери сознания. Иначе чем же объяснить дикие движения ее рук, будто отталкивающих воображаемое видение, и отчаянные вопли: «Ни за что!!!»

Не дожидаясь ликвидации коммунального жилья как явления, противоречащего нынешнему уровню развития общества, семья Кузнецовых приобрела кооперативную квартиру и, тепло простившись с соседями, выехала на новое место жительства. Первое время еще перезванивались. В основном с Милочкой – Людмилой Станиславовной Угрюмцевой, тогда еще Дашковской, хорошо воспитанной дочерью хорошо воспитанных соседей из двадцатиметровки и ровесницей Натальи. Со временем звонки стали реже, а потом и вообще иссякли.

Мир, как известно, тесен. Судьба свела бывших соседок по коммуналке на одном сиденье троллейбуса тридцать первого маршрута. Процесс раздора быстро трансформировался в радостное узнавание. Жавшийся к окну мужичок с объемной пластиковой сумкой, не выдержав именно второй стадии встречи, добровольно освободил свое место.

Наталья услышала много нового и интересного. Дом как стоял, так и стоит. Их коммуналку давно расселили. В настоящее время единственной хозяйкой четырехкомнатных хором с потолками в три метра двадцать сантиметров и восемнадцатиметровой кухней является Милочка. Вместе с ней проживает взрослая дочь Марина, которую друзья в последние полгода почему-то называют Нэнси, и… собственно, все. Бывший муж, лупоглазый Эдичка из соседнего дома, он же Эд, он же Эдик и Эдуард Вениаминович Угрюмцев, в поисках более счастливой семейной жизни со временем забрел так далеко, что про его существование забыла не только Милочка, но и три последующие жены. Жаль только, что земля круглая: лет пять назад Эдик вновь начал свое вращение по жизненному кругу, усиленно пытаясь вернуться в самую первую семью.

У Милочки был собственный магазин готового платья плюс ателье, существовавшее при нем же. Денег вполне хватало. Наталья, оценив соболий полушубок Милочки, решила, что та не врет. Вот только почему бы ей при ее положении не возить свою шубу и себя в ней на личном транспорте? К примеру, на «Шкоде». Но задать бывшей соседке интересующий ее вопрос Наталья не успела. Милочка расстроенно пояснила, что по дороге на работу сломалась машина. Водителю пришлось вызвать техпомощь. Машину забрали в ремонт, вот бедной Милочке и пришлось добираться до места в таких варварских условиях.

– А я зимой вообще не езжу на своей «Шкоде», прекрасно обхожусь общественным транспортом, – заявила Наталья. – Так хоть какое-то общение с людьми. Масса впечатлений! Одним словом – жизнь! Во всех ее проявлениях.

Как назло, рядом примостилось одно из таких проявлений. Правда, дурно пахнущее. Мотающаяся на поручне молодая пьяная бомжиха норовила стать Наташке родной дочерью. Время от времени она отпускала поручень и заваливалась ей на грудь. Наталье это надоело быстрей, чем бомжихе подниматься. В очередной раз стряхнув невменяемую девушку с себя, подруга помогла ей улечься в проходе поудобнее и тем самым перевела стрелки на других пассажиров. В троллейбусе разгорелась дискуссия: выкинуть девицу на мороз или дать ей выспаться. Может, человеком проснется. Чем дело кончилось, не известно. Наташке надо было выходить, и она второпях обменялась с Милочкой телефонами.

Милочка позвонила Наталье три дня назад – вечером. Наташка как раз разбирала содержимое своей черной сумочки, вместительность которой была постоянным предметом моей зависти. Наткнувшись на визитку Милочки, подруга пустилась в тяжкие раздумья – оставить ее в кошельке или закинуть в коробку из-под подаренных мне когда-то конфет, где хранилась масса ненужных до поры сведений. Таким образом, Наташкино «О! А я только что о тебе вспоминала!» полностью соответствовало действительности.

Получив от Милочки приглашение на день рождения, Наталья слегка озадачилась: перспектива провести вечер пятницы в кругу незнакомых лиц, утомленных своими неограниченными денежными возможностями, не устраивала. Она уже открыла рот, чтобы сослаться на неотложные дела, но тут Милочка неожиданно всхлипнула…

Несколько минут растерянная подруга выслушивала прерывающийся рыданиями безрадостный монолог бывшей соседки. Выяснилось, что она одна-одинешенька. Во всем мире не найдется человека, которому она была бы нужна не как источник материального благополучия. Чувствуя, что глаза невольно наполняются слезами, Наташка шмыгнула носом и напомнила, что у Милочки есть дочь. Это замечание вызвало новый порыв отчаяния: с Маринкой они давно уже не только говорят на разных языках, но и живут на разных территориях. Бывшая коммуналка, после евроремонта засверкавшая престижностью, является собственностью Милочки лишь на бумаге. Фактически ее занимает дочь. И с кем?! С бывшим любовником матери! И ладно бы Милочка сама ему на шею бросилась! И в мыслях не было – десять лет разницы. Полгода около нее пресмыкался, усы отрастил, чтобы в ее глазах постарше выглядеть… Приспособленец! Все время жил в свое удовольствие за ее счет, а потом к Маринке перекинулся. И усы сбрил! Знал, что безденежье девчонке не грозит, мать не допустит…

– А ты допусти! – Слезы сочувствия у Наташки высохли, так и не пролившись.

– Не могу, – в свою очередь, забыв про рыдания, пояснила Милочка. – Она в РУДН на платном отделении учится. Сразу бросит. А куда потом? На панель? Да и столько денег в эту учебу вгрохано, не хочется терять. Вот закончит… Если я, конечно, до этого доживу.

– С чего бы тебе не дожить? – удивилась Наташка. – Попробуй посмотреть на проблему с другой стороны: ты абсолютно свободная, красивая, состоятельная женщина. К сожалению, у тебя есть непутевая дочь, которую, к счастью, ты не видишь. Просто оплачиваешь ее содержание, а фактически – свое безоблачное существование. Что касается приспособленца… Все мужики – козлы! За исключением ограниченного числа знакомых мне. Просто твой бывший козлее других. Тебе повезло вовремя скинуть его вонючую шкуру с собственной шеи. Учитывая, что Маринка, извини, стерва – они оба достойная сладкая парочка. И тем уже друг друга наказали. У тебя впереди сладкий миг расплаты. Жизнь сама все расставит по местам.

– Наташенька, твои слова, как бальзам на душу, хотя все не совсем так, как ты говоришь. Впрочем, я со злости тоже преувеличила… Но я тебя очень прошу, приезжай в пятницу. Мне надо с тобой посоветоваться. Поверь, больше просто не с кем. Я действительно одна. Все друзья – друзья по обязанности и по бизнесу… Ну договорились? Прямо ко мне на работу. Часикам к шести-семи…

Отказаться Наталья не смогла. Ее хлебом не корми – дай возможность прийти кому-нибудь на помощь. Даже если и не просят. А уж если просят – труба дело! Горы свернет.

Положив трубку, подруга вернула визитку Милочки в кошелек и решила выдать бывшую соседку замуж – чтобы не бесилась с жиру по пустякам.

Милочка не обманула. К семи часам магазин был закрыт и ни одной живой души, кроме уборщицы и ее самой, казалось, там не было. Впрочем, уборщицу Милочка быстро выставила.

Экскурсия по магазину много времени не заняла. Наталье не понравились цены.

В рабочем кабинете с уютной кожаной мебелью был сервирован одноразовой посудой незатейливый праздничный ужин, в основном нарезка. Ее быстренько смела голодная Наташка, в перерывах отвлекаясь на короткие тосты, подслащенные «Бейлисом».

– Забирай его с собой. Я все равно не пью, – предложила именинница, и Наталья согласно кивнула головой, предвкушая прекрасный субботний вечер в компании со мной и Аленой.

Милочка казалась вполне счастливой. И не мудрено – в одиночку, не отвлекаясь на закуску, «уговорила» полбутылки «Камю». При этом совсем натурально морщилась и вроде бы от чистого сердца ругала «эту дрянь», приводя в качестве примера, как эталон, молдавский «Белый аист». Мало того, после каждой пропущенной рюмки всерьез уверяла, что вообще терпеть не может крепкие спиртные напитки. Кончилось тем, что Наталья не выдержала и отняла живительный напиток из слабых рук Людмилы Станиславовны. Впрочем, отняла – не совсем точно. Бутылка сама выпала, подруга ее только подхватила, не дав пасть французской сногсшибаловке совсем уж низко – на пол. Проверив остатки содержимого на свет, решительно убрала в шкаф.

Почему-то Милочку это обстоятельство очень развеселило. Правда, ненадолго. Бессмысленный хохот плавно перетек в оханье и стоны, так сказать, предтечу синдрома перепития.

– Так мы пили за здравие или за упокой? – зло поинтересовалась Наташка, ругая себя последними словами за то, что согласилась на эту встречу.

– Я не пью… – простонала Милочка, резко побледнела, выпрямилась и нетвердыми шагами направилась к огромной вазе с цветами, куда не так давно пристроила и Натальин букет. Цветы веером полетели в сторону, живописно рассыпавшись на полу и на столе. Ваза, намеченная к использованию не по назначению, не сдалась и, грохнувшись с телевизионной тумбочки, покончила жизнь самоубийством.

Милочка немного расстроилась. Крепко зажав рукой рот, попыталась выскочить из кабинета, но не вписалась в дверь и мягко осела на пол. Предчувствуя катастрофические последствия, Наташка быстро подхватила «набравшуюся» приятельницу и точно вписала в дверь, открыв ее пьяной головушкой Милочки. Иначе не получилось. Свою совесть успокоила тем, что Людмила Станиславовна «почти под наркозом».

Оставив приятельницу в интимной обстановке наедине и в обнимку с унитазом, а также прекрасным набором только что подаренных махровых полотенец, Наталья прислонилась к стенке коридора, отделанного пластиком, облегченно вздохнула и подумала: «Как мало человеку надо для счастья. Вот умотать бы сию минуту домой, сесть с чашечкой кофе на кухне, пресекая на корню любую попытку мужа, сына и собаки нарушить единение с телеэкраном… И не забыть убрать визитку Людмилы Станиславовны на дно коробочки с ненужными документами!»

В принципе все исполнимо: выйдет Милка из заточения, решится вопрос с ее транспортировкой к месту жительства… Не на себе же ее переть!

Милка не вышла, а скорее выползла, опираясь руками о стену. Наташка успела подумать, что у них в реанимационном отделении все пациентки, независимо от возраста и тяжести перенесенной операции, просто красотки по сравнению с ней. Такое впечатление, что Милочку похоронили заживо, а потом опомнились и вернули на белый свет. При этом все, кто возвращал, скончались на месте при виде результата: крашеные белые волосы торчали в разные стороны, как наэлектризованные. Глаза в темных кругах от расплывшейся туши были неразличимы и на неестественно бледном лице казались черными провалами. Яркая губная помада, позволившая себе разгуляться далеко за пределы рта, довершала общую картину ужаса.

– Мама дорогая… – только и смогла вымолвить Наталья.

– Я не пью, – прошептала Милочка. – Это от страха…

– Конечно, – поспешила согласиться подруга. – Ты уж как-нибудь держись. Еще до дома добираться.

– Я здесь заночую… Ты извини… Все кружится…

Милочка сморщилась и потихоньку продолжила путь к кабинету. Наталья двинулась за ней, раздумывая над Милкиной пьяной бесшабашностью: ни за что бы не согласилась остаться одна в таком огромном пустом помещении.

– Я… не могу домой… Здесь…

Милочка благополучно добралась до дивана и, страдальчески скривившись, отвернулась от украшенных живыми цветами остатков праздничного ужина.

Десяти минут Наталье хватило, чтобы навести относительный порядок. В душе накопился изрядный запас раздражения, и она чувствовала настоятельную потребность его реализовать. Но не успела. Милочка, проглотившая по ее настоянию две таблетки фестала и одну церукала, удивилась: мир перестал вращаться.

– Ну так, может, все-таки поедешь домой? – с надеждой спросила Наталья.

Такой реакции на свое предложение она не ожидала.

– Не-е-ет!!! – истерично завопила Людмила Станиславовна, и пакет с осколками хрустальной вазы невольно выпал из Наташкиной левой руки. Правой она крепко прижимала к груди «Бейлис», который намеревалась положить в сумку.

В коридоре отчетливо послышались размеренные шаги. Наталья, еще раз помянув дорогую маму, но только шепотом, вопреки обыкновению не заорала. Грохнувшись на коленки рядом с пакетом, как завороженная, уставилась на закрытую дверь кабинета. Шаги смолкли. Наташка нервно оглянулась на Милочку и ошалела: именинница спокойно прихорашивалась перед зеркалом. Первой мыслью было: «Оглохла!» Вторая в голову прийти не успела – раздался противный скрип открывающейся двери…

Бутылка точно попала по назначению. Глухой удар, чей-то вопль и Наташкино «Сидеть!!!» раздались практически одновременно…

– Стучаться надо, Кирилл! – командным тоном произнесла Милочка, и Наталья осторожно открыла глаза. Молодой парень в камуфляжной форме, наполовину высунувшись из двери, пялил глаза на нее. Хотя и обращался к Милочке:

– Простите, Людмила Станиславовна. Услышал шорох, думал, опять к вам мышь проскочила. Нагнулся, дверь приоткрыл, хотел поймать, а тут… в лоб «граната»! Как только увернулся!

– Мы думали, это мышь дверь открыла. Поставь «гранату» на стол и иди.

– Через сколько примерно готовить машину, Людмила Станиславовна? Хотелось бы заранее прогреть мотор, да и салон. К вечеру значительно похолодало.

– Сегодня я остаюсь здесь. Ты свободен, отдыхай. Позвони Тимуру Георгиевичу, пусть через полчасика заедет и отвезет Наталью Николаевну домой.

Перед тем как закрыть дверь, Кирилл не преминул смерить Наталью весьма недовольным взглядом. А может, это ей только показалось.

– Хороший парень, – сказала Милочка. – Сын приятеля одной из моих клиенток. Она попросила его пристроить. Услужливый и душевный. Когда возит меня по делам, всегда точно определяет, в каком я настроении. Я из него прекрасного менеджера сделаю.

За оставшиеся полчаса до отъезда Наташка узнала такое, что ни за что не решилась бы выйти одна даже в освещенный коридор магазина.

– Я схожу с ума, – поведала Милочка. – Ты не представляешь, до какой степени я дошла! Главное, никому не могу рассказать о своих глюках – пойдут разговоры… Засмеют!

«Пить надо меньше!» – подумала Наташка, но вслух этого не сказала. Вспомнилась соседка по дому, крестоносица Зинаида. Крестом был вечно пьяненький муж Колька, которого она частенько таскала на себе домой. Вообще-то он был тихим алкоголиком, пьющим по окончании трудового дня. Больше всего на свете любил поговорить с чайником, именуя его время от времени то Зинулей, то Зинкой-дурой. При появлении на кухне настоящей Зинули сразу умолкнуть не мог, от души удивляясь, как так могло получиться, что женился на одной, а теперь на шее сидят две. Не иначе как от хорошей жизни расплодились… Отсутствие способности вовремя умолкнуть приводило к нехорошим последствиям – обе Зинули, то бишь настоящая и чайник, объединялись и-и-и… Бывало по-всякому.

– Понимаешь, я вынуждена жить на даче. Вернее сказать, в загородном доме. Причину ты знаешь… – Милочка, стараясь не смотреть на Наталью, нервно теребила пачку салфеток, то вытаскивая, то запихивая их обратно. Наталье надоело сидеть на полу, и она перебралась в кожаное кресло, украдкой посмотрев на настенные часы.

– Условия там не ахти какие, жилые пока только две маленькие комнатушки, но я твердо решила заняться благоустройством. Часть работ этим летом сделана… Все началось с того, что три месяца назад умерла моя мама. – Милочка с надрывом вздохнула, отбросила салфетки и вскочила с дивана. Наташка едва успела поджать ноги. Мила повернулась к зашторенному окну и глухо сказала: – А может, я и вправду рехнулась?… Понимаешь, последнее время почти каждую ночь просыпаюсь от одного и того же – маминого громкого укоряющего шепота: «Мила, мне плохо, Мила! Ну где же ты? Нечем дышать. Помоги-и-и-и…» – Милочка с трудом перевела дыхание. – Она ищет меня и зовет по всему дому… Я уже и священника приглашала. Дважды. Все без толку. Молитесь, говорит, за упокой души рабы божьей Антонины. Велика милость Господа, может, отпустит грехи вашей матушке. А какие у нее грехи, скажи на милость?

Наташка не то что ответить на вопрос, рот не могла разжать со страху. Ни средне-специальное медицинское образование, ни внушительный опыт работы в должности квалифицированной медсестры, по внешнему виду соответствующей кандидату медицинских наук, не смогли заглушить панический страх перед покойниками.

Милочка выражение Натальиного лица истолковала по-своему:

– Ну вот и ты со мной согласна. Мама была исключительно добрым, интеллигентным человеком. За всю свою жизнь никому не сделала ничего плохого.

Наташка еле-еле нашла в себе силы кивнуть головой. В принципе Антонина Генриховна ей не нравилась. Нет, она никогда не позволяла себе повысить голос или сделать обидное замечание. Но достаточно было губам этой дамы дрогнуть в презрительной усмешке, и Наташенька уже начинала себя чувствовать хуже некуда. Всю жизнь боявшийся высокомерной жены Милочкин отец Станислав Сергеевич под конец не выдержал напряжения и слегка запил. Раскрепощение тщательно прятавшегося мятежного духа наступало в субботние или воскресные дни сразу же после второй стопки, после чего соседи, несмотря на массивные стены между комнатами, невольно оказывались слушателями повести временных лет семейной жизни Дашковских. Антонина Генриховна никогда не отвечала на изысканные оскорбления мужа – преподавателя русского языка и литературы в средней школе. Молча выпроваживала из комнаты заплаканную Милочку, предлагая ей поиграть с Наташенькой или погулять во дворе. Мятежник изгалялся недолго. Осилить пол-литра слабый интеллигент не мог, засыпал прямо за столом.

Антонина Генриховна никогда ни на что не жаловалась соседям. Наталья хорошо помнила момент, когда ее сердобольная мама по доброте душевной попыталась высказать сочувствие. Ледяной взгляд непонимания заморозил на месте не только Валентину Михайловну, но и Наталью, стоявшую в противоположном конце восемнадцатиметровой коммунальной кухни. Лишь однажды подруге довелось увидеть другую Антонину Генриховну – на третий день после похорон Станислава Сергеевича, скончавшегося прямо в метро от сердечного приступа. «Железная леди» тайком плакала.

Рассказ Милочки Наташку не удивил. Такую даму, как Антонина Генриховна, даже смерть не выбьет из колеи. Очевидно, она и на том свете не смирила помесь высокомерия с гордыней и так всех достала, что места для успокоения ее души не нашлось ни в раю, ни в преисподней. Вот и стонет теперь на перепутье между тем и этим миром.

– У меня очень сложная ситуация, – между тем продолжала Милочка. – Жить в одной квартире вместе с Маринкой и этим… этим… Ну ты меня понимаешь, я не могу. Приобрести себе другую – пока не позволяют средства. Слишком много вложила в загородный дом. А находиться там одна – боюсь. Ты посмотри на мои волосы… – Милочка повернулась к Наталье и пальцами приподняла пряди волос. Наталье этот жест показался не очень понятным. Волосы как волосы. Но, на всякий случай, сказала, что они и правда не очень. – Я же почти вся седая! Это в сорок-то лет! Крашусь вот…

– А ты не пробовала кого-нибудь пригласить к себе из родственников… Ну… пожить немного, погостить…

– Каких родственников?! Вроде бы у мамы был какой-то брат, живший за границей, но он давно уже умер, а есть ли у него дети – не знаю. Мы сто лет ни с кем отношения не поддерживали, я даже никаких адресов не знаю. А папин брат, мой дядя, вообще терпеть нас с мамой не мог. Особенно маму. Еще при ее жизни. Считал, что она ему жизнь загубила.

– Да-а-а, – протянула Наташка. – В таком случае, он, конечно, не пожелает услышать ее снова. Даже посмертно.

– Не уверена, что он мог бы ее услышать. Даже при всем желании. Я ведь почему говорю, что одной ногой в сумасшедшем доме: за мамой, пока она болела, ухаживала сиделка. Очень приятная девушка лет тридцати. Умница, с хорошими рекомендациями. Я проверяла… Первое время после смерти мамы она согласилась пожить у меня, причем бесплатно. Так ей благодарна за участие! К ней я обратилась и тогда, когда начались эти слуховые галлюцинации. Девушка уже работала в другом месте, выбраться ко мне ей было весьма проблематично. Но все-таки она меня не бросала. Часто звонила, а иногда и приезжала с ночевкой. Так вот, – Милочка перешла на громкий шепот, – можешь себе представить, она ни-че-го не слышала! И это в то время, когда я рядом с ней затыкала уши от настойчивого маминого зова! Ты не смотри на меня так, пожалуйста, и… возьми вон там на полочке расческу, пригладь волосы… Да-да! Девушка стояла рядом и, недоверчиво улыбаясь, старательно прислушивалась. Мне даже показалось, что она искренне жалеет меня, во всяком случае, долго утешала и убеждала, что это чье-то хулиганство. Какое же хулиганство, если она ничего не слышала?!

Дальнейшее еще больше испугало Наташку: Милочка брякнулась перед ней на колени и убежденно заявила, что их встреча – подарок судьбы. Возразить против такого подарка Наташка не успела, Милочка тут же попросила приехать на дачу с ночевкой. Если и Наталья ничего не услышит, надо идти к психиатру. А это конец всему! Дашковская сошла с ума! Какой приятный сюрприз! Замечательная тема для разговоров среди клиентуры.

Наташка, у которой от страха заледенели руки, клацая зубами, попробовала вразумить несчастную именинницу, что является не очень подходящей кандидатурой для прослушивания потусторонних претензий. В качестве альтернативы предложила Милочке поселить на даче кого-нибудь из охранников.

– И спать с ним в одном доме?! – возмутилась Милочка, у которой был вполне безумный вид. – А наутро он растрепет всем моим подчиненным, что у боссихи съехала «крыша»?!

Подруга мгновенно уяснила одно: похоже, в настоящий момент лучшим другом для Милки действительно был бы психиатр. Но это не ее, Натальин, профиль. Поэтому следует успокоить безумицу и побыстрее удрать домой. Можно и без машины. Вполне даже ничего – среди большого скопления людей. Не так жутко.

Наталья, сложив за спиной кукиш, дала решительное согласие на поездку с ночевкой и, слегка отодвинув именинницу, начала одеваться. Повеселевшая Милка резво скакала по своему кабинету, пихая в объемистый пластиковый пакет презенты для Натальи и ее семьи. Этот вдохновенный порыв благодарности прервал дикий Наташкин вопль, в ту же секунду троекратно усиленный – само собой подключилась Милочка, а за ней от неожиданности и охранник, неслышно прибывший сообщить, что приехал Тимур Георгиевич с машиной. Похоже, этот Кирилл специально не ходит, а летает, чтобы подслушать разговоры директрисы.

Всю дорогу до дома Наташка давала себе установку не думать об откровениях Милочки. И не думала – слишком была занята установкой. Ни к чему такие страсти, на ночь глядя. Торопливо поблагодарив водителя, оказавшегося очень интеллигентным и не пристававшим с глупыми разговорами, быстренько рванула в подъезд, отметив, что свет люминесцентных ламп на этажах совсем не похож на дневной. Слишком уж неживой. Через минуту поняла, что хороши любые лампы, если они светят. На подходе к родному тринадцатому этажу лифт вздрогнул и встал. Одновременно потух свет.

Осознав весь ужас своего положения, Наташка плотно зажмурила глаза, правильно рассудив, что если в темноте лифтовой кабины и нарисуется покойная Антонина Генриховна в белых одеждах, все равно ее не будет видно. Со злости и развеется.

Утро было ясным и напряженным. Наталья долго лежала в кровати, следя за советами очередного кулинара-искусника по телевизору, в рекламных промежутках вспоминая вчерашний кошмар и отыскивая в себе хоть какие-нибудь признаки стандартного острого респираторно-вирусного заболевания. Борис, вставший намного раньше и выгулявший собаку, старательно закрыл дверь в спальню, чтобы не мешать Натулье утренней суетой. Именно он-то и подложил жене «свинью». В тот момент, когда кулинар-искусник с удовольствием наворачивал за обе щеки результат своего кропотливого труда, радостный Борис распахнул дверь спальни, докладывая Милочке по телефону, что Наташа прекрасно добралась до дома еще ночью и выглядит на редкость превосходно, и протянул жене трубку…

В наличии имелось два выхода: либо в категоричной форме отказаться от поездки, либо ехать. Отказаться – значит обречь свою совесть на долгие и тяжкие мучения. А если поехать в своем здоровом коллективе, вполне можно одну ночь и продержаться. На последнем варианте Наташка и остановилась, тем более что Борис, которому она пересказала «страшилку», весело над ней похохотал, пообещав, что все мы наверняка ничего не услышим. Во всяком случае, он лично никакого участия в этой дурацкой проверке принимать не желает. Милочке нужен квалифицированный психиатр. И чем скорее, тем лучше…

Борис был не прав! Квалифицированный психиатр в скором времени потребовался и нам…

Нельзя сказать, что Наташкино решение нашло отклик в наших душах. Вернее, отклик-то был: дочь, с которой свалилось одеяло, пискнула: «Мамочки!» Я тут же заявила, что ни при чем.

– Можно подумать, я при чем! – возмутилась Наташка. – Давайте в темпе… Нам еще за Милкой заезжать.

– Твоей Милке следует срочно обзавестись «милком», – чувствуя, как меня захлестывает волна раздражения, заявила я. – Мы, конечно, можем поехать, но я согласна с Борисом. Эта поездка – прелюдия к воображаемому торжественному маршу, с которым ей придется топать на лечение расстроенной нервной системы.

– А что, если мы скажем вашей Милке, что тоже слышим голос ее дорогой мамочки? Может, это ее успокоит? Поймет, что не сумасшедшая… – Алена подняла одеяло и опять накинула его на себя.

– Нет уж, меня увольте! – твердо заявила я. – Давайте сразу уясним задачу: Милочку надо избавить от навязчивых глюков.

– А если… эти глюки на самом деле существуют?

Опустив глаза, Наташка застенчиво крошила на столе булочку собственного изготовления.

Я невольно поежилась, но в порыве бесстрашия заявила:

– Ну, значит, и ее вылечат, и тебя вылечат, и нас с Аленой тоже.

Милочка мне понравилась. По первому впечатлению – милая интеллигентная женщина с доброй, слегка растерянной улыбкой. Ни грамма высокомерия или снисходительности, которыми, судя по рассказу Натальи, славилась ее покойная мать Антонина Генриховна. Общее впечатление привлекательности несколько портили темные круги под глазами. Зато сами глаза… Серые, большие, сияющие. Скорее всего – безумством. В то время, когда они сияли невзирая на темные круги, их хозяйка несла несусветную чушь: что-то про желание отравиться…

– Бу сделано! В лучшем виде! – Наталья решительно скинула куртку и приступила к активным действиям: – Ленусик, сделай милость, протяни ручонку помощи во-он в том направлении, – подруга указала на кресло. – Там в уголочке за этой громадиной недопитый мадам коньяк. Сейчас слегка отравится, и поедем.

Милочка в ужасе выставила вперед ладони – жест, как я поняла, означал, что хозяйка передумала.

– Я не пью! – с укоризной напомнила она Наталье и перевела сияющий взгляд на меня: – Вы психиатр, я догадалась, только мне это, честное слово, не нужно.

Я невольно оглянулась назад: за мной никого не было. Сомневаться не приходилось, психиатром обозвали именно меня. Дочь прыснула в кулачок, Наталья захохотала, но почти сразу же оборвала смех и серьезно сказала:

– Милка, ты точно не в своем уме! Ну где, скажи на милость, ты видела нормального психиатра? Любой психиатр должен быть слегка со сдвигом. Так сказать, с кем поведешься… А у Иришки вполне… У нее просто так рот открыт и глаза вытаращены… Рот закрой! – буравя меня совсем не сияющими стеклами очков, приказала Наташка и снова обратилась к Милочке: – Словом, это моя приятельница с дочерью Аленой. Еще более нормальной, чем сама мама. Я утром забыла тебя предупредить. Они поедут с нами. Я, как бы это сказать не очень обидно для самой себя… Словом, аномальные явления не мое хобби…

Людмила Станиславовна неуверенно хихикнула. Я сочла вполне уместным ее поддержать. Вот только мешал закрытый по велению подруги рот.

Почти до трех часов мы проторчали в кабинете. Я даже слегка вздремнула под телевизионную программу новостей. У Милочки случилась какая-то неприятность с безразмерной клиенткой, на которую не лез сшитый по ее спецзаказу костюм. Причина выяснилась не скоро: дама забыла надеть корсет.

Милочка была в приподнятом настроении, чего нельзя было сказать обо мне. В кои-то веки выдалась возможность провести выходные почти одной, Аленка не в счет, проваляться полдня или сколько выдержу в кровати с книжкой, просмотреть кучу дисков, в том числе с ужастиками… Нет, пожалуй, их-то как раз и не стоит смотреть… И вообще, зачем жалеть о невозможном?

– Это не наша машина! – рявкнула Милочке Наташка, притормозившая в дверях магазина в поисках перчаток.

И тут взвыла сигнализация: Милочка, слишком поздно поняла предостережение Натальи, а чья-то красная «Шкода-Фелиция», оскорбленная поглаживанием постороннего лица, возмущенно заверещала на разные голоса. Испуганная Милочка резво скакнула в сторону и обернулась к Наталье:

– Ты же говорила, у тебя «Шкода»…

– А если бы я сказала, что у меня еще и броневик? На сомнительные дела я езжу только на «Таврии» – БМП! Боевая машина придурочных… Но лучше заменить последнее слово на «подруг». Где ее только не носило!

Наташка, открыв багажник «Ставриды», скромно перегородившей въезд во двор, аккуратно укладывала пакеты и сумки.

– Хватит глазеть по сторонам, втискивайтесь! Ир, вы с Ленусиком – назад. Милка с непривычки мне переднее кресло снесет…

Ехали недолго. Вопреки обыкновению, движение по Москве было свободно, машин мало и подруге за рулем явно не хватало «романтизьма». Тема соответствия водителей установленному ею стандарту заглохла в зародыше. Вяло обругав какого-то залетного новгородца на «Форде» только за то, что он вообще прикатил в Первопрестольную, она смирилась с судьбой и полностью переключилась на цены в магазине Милочки.

– Контингент моих клиентов не покупает дешевые вещи. Любая тряпка приобретает вид эксклюзива, если цена на нее заоблачная, – отбивалась от Наташкиных нападок директорша престижного магазинчика. – Кстати говоря, мои товары расписаны вручную.

– «Тиккурилой»?

Подруга светилась от собственной находчивости.

– Да ну тебя! – легко отмахнулась Милочка и умолкла. Подозреваю, не хотела ссориться с благодетельницей.

Следовало как-то поддерживать разговор, но ничего путного, кроме погодной темы, в голову не приходило.

– Что-то погода портится… – опередила меня Алена.

– Да вам-то чего переживать? – сочла своим долгом вмешаться Наташка. – Не за рулем же. Снегом не заносит, а…

Последнюю фразу она зря сказала. Хорошо, что не до конца. Возможно, было бы еще хуже. Стекло дверцы со стороны Милочки возмущенно ухнуло вниз и легкомысленным треугольником торчало ровно посередине оконного пространства. Под общий визг вихревой снежный поток радостно устремился в салон. «Ставрида» растерянно завиляла, мы с Аленкой дружно схватились за шапку, лежавшую на сиденье, надеясь вместе прикрыться от снежной пыли. Шапка была не моя. Не помню, куда сунула свой головной убор.

– Подними стекло, блин! – прикрикнула Наташка. Визг сразу оборвался. – И хватит орать! – все же добавила она, съехав на обочину и остановив машину.

– Не поднимается! Ручка свободно крутится, – виновато оправдывалась Милочка. – Может, заложим окно сумкой? А я ее держать буду. Теперь уже недалеко.

Наташка с чувством вздохнула, подняла воротник куртки, не забыв взглянуть на себя в зеркало и, кряхтя, вылезла из машины. Вдвоем с Милочкой они кое-как подтянули вверх злополучное стекло. Теперь снег заносил только Наташку. Никто не знал, что делать дальше.

– Надо его как-то закрепить, – отличилась я сообразительностью.

– Так уже и закрепили. Натальей Николаевной, – порадовалась дочь. Теперь следует вылезти, впрячься в «Ставриду» и вперед! С ветерком…

– Мне бы какую-нибудь щепочку… – жалобно проговорила Милочка.

– Щепки летают только там, где лес рубят, – вздохнула я, а здесь – чисто поле. Да и топор мы не прихватили. Хоть бы какой-нибудь доброжелатель остановился…

Доброжелателей не нашлось, зато нашлось верное решение. Подозреваю, что именно его нам и пыталась навязать приклеившаяся с той стороны к стеклу Наташка. Аленка выбралась на переднее сиденье, слазила в «бардачок» и вытащила оттуда отвертку. С небольшими трудностями, вызванными в основном Наташкиными воплями, именуемыми «добрыми советами», закрепили стекло. Милочка осторожно опустила руки. Следом отлепилась Наташка. Вот только руки забыла опустить. Так и прошлепала на свою законную сторону, держа их на весу прямо перед собой. Тут-то и нарисовался на дороге потенциальный доброжелатель, но проявлять себя в качестве такового сразу не стал, лихо прибавил обороты и мгновенно скрылся с глаз. Его искренняя забота достала нас через полкилометра почти у поста патрульно-постовой службы. Нас встречали. Машина ОБДДешников мгновенно перегородила дорогу. Резко затормозив, Наташка заорала, одним духом выдав приказание держаться всем, держать стекло, отвертку и до полной остановки машины еще успела от души обругать встречающих. Впрочем, они на это не обратили никакого внимания…

Проверка длилась сравнительно долго. Наташка никак не хотела сознаваться в том, что ее, с поднятыми вверх руками и угрозами для жизни, силком усадили за руль собственной машины. Поверили только после проверки документов, досмотра машины и вещей, согласившись, что одноразовой посудой и съестными припасами в виде салатов и полуфабрикатов угрожать трудно.

К дому Милочки в деревне Панкратово мы приехали в половине пятого. Было темно. Свет горел только в нескольких домах, стоявших в отдалении. Возможно поэтому, приют Людмилы Станиславовны показался особенно мрачным и зловещим. На замок Дракулы он, конечно, не тянул, но все равно имел вид зловещий. Несколько минут мы сидели в машине, не решаясь вылезти. Следовало открыть ворота. Хотелось думать, что это сделает сама хозяйка. Но она не торопилась.

– В конце концов когда-то все равно надо вылезать, – обратилась я к своим спутникам, в душе надеясь, что они не вылезут, и мы вернемся в Москву. Алена прижалась ко мне.

– И что тебе в кабинете не живется, – проворчала Наташка.

– Зачем мне лишние разговоры? – вздохнула Милочка и взглянула на подругу детства: – Может, ты вылезешь. Я просто боюсь за стекло. Хлопнешь дверью, оно и улетит. Вместе с отверткой.

– Не улетит, – не очень уверенно заявила подруга. – Вылезай. Я сама дверь закрою.

При ближайшем рассмотрении дома очарования не прибавилось. В свете автомобильных фар окна казались большими глазами, прячущимися за затемненными стеклами гигантских очков. Метель не давала возможности определить точные параметры здания. Каждый из нас волен был рисовать в своем воображении любые картины ужасных сцен, происходящих внутри. И зачем только я смотрела вчерашний триллер?

Милочка исчезла, а Наташка никак не решалась выключить двигатель. Мы с Аленой нерешительно топтались рядом с машиной, готовые в любой момент рвануть обратно.

– Девчонки, ну вы чего там застряли? – раздался откуда-то голос Милочки. – Дом заинтересовал? Да завтра при свете посмотрите. Там еще работы-ы-ы! – пропела она на ходу. Подлетев к машине, подхватила сумки и предложила последовать ее примеру.

– Вы уверены, что мы доживем до завтра? – шепотом спросила у нас Наташка. – Лично я – не очень. Хотя следовало бы пугануть нечистую силу!

– Не г-говори г-глупостей! – заикаясь, заявила я, вытащила очередную сумку, но двинуться с ней следом за Милочкой не решилась. Порывы ветра играючи сбросили с меня капюшон куртки, щедро закидав пригоршнями снега. Свою шапку я так и не нашла.

Следующий забег Людмилы Станиславовны к машине оказался последним. Не было больше вещей. Наташка подозрительно медленно копалась с машиной. Как будто закрывала металлический сейф с миллиардным содержимым. Мы терпеливо ждали. За это время Аленка, обскакав нашу компанию по большому сугробу, нервно проорала, что возглавит шествие. Ну не нравится ей его замыкать! Я тут же направилась следом, надеясь увидеть где-нибудь за домом электрический огонек цивилизации. Последней шла Милочка. Быстро соображающая Наташка мигом обошла меня на повороте. Но, как говорится, не справилась с управлением. Слишком уж забрала в сторону. Вытягивали ее из снежного наноса, как репу.

– Поспешишь, в сугроб залетишь, – доверительно сообщила она Аленке, тщетно пытавшейся отряхнуть ее от излишков снега. – Хотела тебя предупредить. Так сказать, на наглядном примере…

Из-за угла дома, отвоевав у темноты небольшое пространство, действительно пробивался свет. Решив, что достаточно надышалась снежной пылью, я, как упакованный в меховую куртку трансгенный мотылек, полетела к источнику освещения. Страх улетучился. В отличие от снега, который, пользуясь излучаемым мной человеческим теплом, таял и весенними ручейками стекал по телу в разных направлениях. Именно это половодье и подстегнуло. Не раздумывая, преодолев ступеньки освещенного ярким фонарем крыльца, я влетела в дверь веранды, решив, что запросто отфутболю любой фантом, ненароком пожелавший проявить свое гостеприимство.

Фантому повезло. Не повезло кошке, об которую я споткнулась прямо за порогом. С душераздирающим воплем она метнулась на улицу и мигом взлетела на шапку, венчавшую голову согбенной Наташки, отряхивавшей снег с замшевых сапог. Подруга переорала кошку в два счета. Окончательно обалдевшее от страха домашнее животное метнулось назад. Как раз вовремя: я услужливо распахнула лбом дверь в жилое помещение…

Помнится, Людмила Станиславовна именовала это жилье «не ахти каким». Но мы с этим определением в корне не согласились. Уж очень от него не отдавало времянкой. Две большие комнаты, одна из них поменьше, небольшой холл и кухня, к которой примыкали ванная комната с душевой кабиной и туалетом, техническое помещение с газовым котлом и еще какая-то кладовочка были отделаны и обставлены так основательно и уютно, что создавали впечатление капитального жилья. Вплотную примыкавшая к нему мрачная громадина незавершенного строительства теперь казалась болезненным наростом. Соединялись оба строения одной дверью, расположенной в конце маленького коридора, отпочковавшегося от холла. Дверь была закрыта на ключ, торчавший в замочной скважине, мы с Наташкой по очереди проверили. В холл выходили двери еще двух комнат и кухни. Лестницы на второй этаж в этой части загородной резиденции не наблюдалось. И это радовало.

Суета с размещением длилась недолго. Не мудрствуя лукаво, все расположились в спальне Милочки. Наталья застолбила диван, а нам с Аленой достался надувной матрас, которому, если верить рекламе, кровать и в подметки не годится. Хотя бы потому, что ее не сдуешь и не закинешь куда подальше.

Несмотря на свет во всех помещениях, уютную обстановку и три телевизора, работающих на кухне, в холле и спальне на разных каналах и создающих эффект очень большой кампании, мы упорно держались вместе. Строем ходили мыть Фимкин лоток, уговаривать оскорбленную кошку спуститься с кухонной полки вниз, наступали друг другу на ноги, толкаясь у кухонной плиты… Словом, немного трусили. Глаза невольно устремлялись к двери, за которой… На этом разум спотыкался и напоминал, что лучше об этом не думать!

За ужином все невольно притихли. Из спальни доносились громкие советы, как сохранить свои сбережения. Сделали общий вывод – как ни храни, все равно потеряешь. У нас это хроническое. Сломленные нашей железной логикой советчики моментально спрятались за рекламу. Следом сразу же началась активная стрельба с руганью – пришло время какой-то очередной серии боевика. А в холле буйствовали юмористы, рассказывая поднадоевшие старые юморески так, как будто делают это впервые. У нас же под боком, на кухне, девица, одетая в одежду, похожую на вторую кожу, которая вот-вот лопнет, рискуя туфлями на тонких каблуках и стройными ногами, в полном молчании преодолевала завалы камней в пещере, преследуя какую-то благородную цель. Какую именно, мы не поняли – засмотрелись на туфли. В спальне продолжали стрелять…

Фимка осмелела, спустилась вниз и, выписывая замысловатые кренделя, в порядке очередности терлась о наши ноги, предлагая признать себя полноправным членом застолья.

Наташке, с мрачным видом поглощающей третий кусок торта и от этого все больше и больше расстраивающейся, неожиданно пришла в голову мысль тряхнуть историю материального благополучия Людмилы Станиславовны.

– Слушай, Милка, а откуда у тебя взялись деньги на магазин? Неужели в свое время твой ненаглядный… – Наташка взглянула на изменившуюся в лице Милочку и поправилась: – Ты не подумай чего, «ненаглядный» – это в том плане, что слинял, не дав, как следует, на себя наглядеться и тем осточертеть. Я хотела спросить, неужели Эд вышел в люди? На большую дорогу успешного бизнеса. И выкупил себя из семейного плена. Ты-то вроде иняз закончила. В школе много не заработаешь. Ну нервное расстройство, ну уважение коллег, но все это нематериальные ценности.

– Эдик ни при чем. – Мила поправила волосы и откинулась на спинку стула, наряженного в чехол из той же ткани, что и занавески. – Маринке и семи не было, когда он красиво ушел из нашей жизни с пустыми руками и карманами, полными моих и маминых недорогих золотых побрякушек – подарки моего покойного отца. Недалеко ушел – через дорогу. Помнишь, кооперативный кирпичный дом в двенадцать этажей на углу? Мы с тобой ходили туда в гости на день рождения к Таньке Веселовской.

Наташка широко улыбнулась:

– Это когда я на спор съела четыре пломбира за сорок восемь копеек?

Милочка кивнула:

– И заработала этим пятый… Так вот, в этом доме жила очередная «последняя любовь» Эдика. Я ее видела: девяносто-шестьдесят-девяносто не ее параметры. Везде сто шестьдесят! Не меньше.

– Вот те на! – удивилась я. – Верь теперь прописным истинам. Зря говорят, что нельзя объять необъятное.

– Объя-я-ял! – легко отмахнулась Милочка. – Вместе с продовольственным магазином, которым она руководила. Эдька вообще человек крайностей. До Зои Павловны он любил трогательную стропилину весом в сорок килограммов при росте метр восемьдесят…

– Мешок с костями! – фыркнула Аленка.

– Ну мешка там, положим, не наблюдалось. Скелет в оригинальной упаковке… Зато Зои Павловны, как понимаете, было очень много. Как сказано у Есенина: «Излишек нам был без тягот…» В смысле ему – Эдичке. Я думаю, его больше привлекала материальная обеспеченность Зои Павловны. Можете себе представить трехкомнатную квартиру, под потолок набитую вещественными доказательствами достатка? Этот достаток, кстати, не раз бил моего бывшего суженого своей материальной сущностью. Когда мы разводились, Эдик в суд явился с перебинтованной головой и синяком под правым глазом. Скромно пояснил, что спасал от бандитов женщину. Ну я-то его хорошо знала. Его под прикрытием ОМОНа зови на помощь – не дозовешься. Уже потом случайно узнала, что дома на него сверху пылесос упал. Из коробки вывалился. Эдик, когда Зою Павловну обменял на новую пассию, в сердцах мне жаловался. Все травмы подсчитал, суммировал и в возмещение морального и материального вреда прихватил с собой довольно большую сумму. Это уж Зоя Павловна со своей стороны тоже мне жаловалась.

– Ну хорошо, а откуда тогда на тебя деньги свалились? Клад нашла и двадцать пять процентов государству сдала? Для прикрытия неожиданного обогащения.

Аленка выразительно на меня посмотрела, я переадресовала полный негодования взгляд Наташке, но она его проигнорировала. Пришлось слегка пнуть ее под столом ногой.

… Кошки – удивительные создания. Попадаются под ноги в самый неподходящий момент. Фимка определенно должна была меня уже возненавидеть. Адресованный Наташке пинок в пути следования сменил адресата. Несчастная кошка опять душераздирающе взвыла и, приземлившись, пулей унеслась на шкаф, где, недовольно ворча, долго искала удобное положение. Милочка искренне переживала за любимицу, но врожденная интеллигентность не позволяла наорать на меня так, как это сделала Наташка:

– Садистка! Своих кошариков жалеешь, а над чужими, беззащитными, издеваешься!

– Не надо так говорить! Она не хотела! – запальчиво вступилась за меня дочь. – У нее… просто нога оттаяла и рефлекторно разогнулась.

Закусив губу, я молчала. Пользуясь этим, Наталья заметила, что моим мозгам следовало оттаять чуть раньше ноги. Это меня задело, и я сказала правду – очень жаль, что нога оттаяла не по назначению. Приношу кошке свои искренние извинения и соболезнования. Лично мне, в отличие от некоторых, нет никакого дела до источника финансового благополучия Людмилы Станиславовны. Мне даже не интересно, сколько денег у Березовского и тех, кто его переплюнул либо недоплюнул до его материального уровня. Считать чужие миллионы – занятие неблагодарное и вредное для собственного здоровья. Все равно никто ими не поделится. И вообще, чтобы безнаказанно воровать в огромных количествах, нужны не только возможности, но и очень умная голова. Позволяющая, кстати, спокойно проживать за границей, находясь в розыске в родной стране. Похоже, игра в прятки стала нашим национальным развлечением. Мы сами позволяем нашим нуворишам спрятаться, а потом ищем их по всему свету. Да с завязанными глазами. А они, от души веселясь, еще и колокольчиком позвякивают! Ну нет в нашей стране Биллов Гейтсов! Нельзя честным трудом накопить огромные деньги, да еще уплатить с прибыли большие налоги, чтобы спать спокойно!..

Я долго бы выступала. Просто какое-то наваждение… Но тут прямо перед моим носом оказалась коробка конфет. Испуганная Наташка приманивала меня ей, как какого-нибудь дворового Тузика килограммом говяжьей вырезки. Во всяком случае, моя реакция на эту коробку была не хуже. С трудом понимая, что происходит, я неотрывно смотрела на сказочную упаковку, а руки непроизвольно тянулись к ней. По мере ее удаления, вытягивалась и я, окончательно забыв про Березовского и иже с ним. Ничего не поделаешь, при виде конфет в коробках теряю всякое соображение и самообладание. Как Наташка от мороженого.

– Ну что я говорила! – торжествующе провозгласила Аленка. – Мамуль, ты как? Успокоилась?

– Митинг окончен, – буркнула я. – Дай сюда! – Не очень любезно выхватила из рук подруги конфеты и доложила, что успокоилась.

– Слушай, Милка, у тебя тут определенно склад, доверху набитый негативной энергией. Я, конечно, не очень верю во всю эту муру, от души боюсь только покойников, но что-то на твоей фазенде не так. Меня постоянно тянет хамить – ладно. Это где-то в пределах нормы… борьбы за справедливость. Ну-у-у, слегка зашкаливает… Но чтобы Ленусик голос повысила! И Ирка так разошлась! Кошку пнула! А ведь на ее месте должна была быть я… Вот что, дорогая Людмила Станиславовна, у нас впереди еще ночь. Сразу хочу предупредить, будут потусторонние вопли – особо не пугайтесь. Сначала убедитесь, что это не я ору. И не пытайтесь глушить меня спросонья подушкой.

Мне хотелось успокоить подругу.

– Я вообще спать не буду. На новом месте не могу. Алена, уверена, вся в меня – составит компанию. Так что спите спокойно, дорогие товарищи… Извините… Это цитата из выступления на другом митинге. Словом, мы будем охранять ваш сон. Хорошо бы на ночь посмотреть какую-нибудь веселую комедию…

– И не выключать нигде свет, – поддержала меня дочь.

– И не рассказывать никаких жутких историй. – Наташка почему-то посмотрела в мою сторону. Я недоуменно пожала плечами.

Милочка кивала головой и грустно улыбалась. Фимка, пользуясь воцарившимся на кухне спокойствием, легко спрыгнула на пол и, слегка помахивая хвостом, скрылась с глаз долой.

Улеглись мы далеко за полночь. В обстановке почти полной освещенности. Только в спальне ночник дежурил не на полную мощность. За окнами вовсю разгулялась метелица. Болтая на отвлеченные темы, мы чутко прислушивались к малейшим ночным шорохам, потрескиваниям и постукиваниям. Больше всего неприятностей было от Фимки. Обнюхав набор косметических средств Милочки, она пару раз чихнула, скинула отдельные предметы с туалетного столика и долго гоняла по полу. Пока не притомилась. А притомившись, принялась выбирать себе место для ночлега. Нашу с Аленкой надувную кровать проигнорировала не сразу. Пару раз, не обращая внимания на уговоры хозяйки, забиралась под одеяло и хватала Аленку за ноги. Та визжала и отбрыкивалась, усиливая охотничий инстинкт Фимки. Угомонилась кошка после прямого попадания на Милкино ложе. Оставалось удивляться, как Наташка в полумраке спальни точно рассчитала траекторию полета прелестницы, снятой за шиворот с моей больной головы. Я как раз шуршала таблетками, пытаясь выпить спазган. Милочка к тому времени успела сменить дислокацию и перелечь на другую сторону своей кровати, что оставалось тайной для Натальи. До тех пор пока киска с моей больной головы не перелетела на Милкину здоровую…

До пяти утра я так и не заснула. Без конца ворочалась, прогоняя пустые страхи и заставляя чуткую Наташку каждый раз интересоваться с дивана, сплю ли я и что слышно из-за границы с новостройкой. Время от времени заходилась в сдержанном хихиканье Аленка – результат просмотренных на ночь трех довольно удачных дисков с комедийными фильмами. Это, в свою очередь, опять будило Наташку, и она недовольно ворчала, сетуя, что зря не выбрали другой репертуар – из разряда ужасов. Лежали бы все с головой под одеялом и спокойно тряслись от страха, не мешая друг другу спать. Похоже, только Милочке спалось отменно. Вместе с Фимкой, вольготно дрыхнувшей рядом с хозяйкой.

В десять утра наметилось оживление. Фимка опять забралась к нам под одеяло…

Хуже всех себя чувствовала Милка – пригласила на ночь кошмаров, а их не было.

– Наверное, я и вправду умом тронулась, – оправдывалась она. – Спала и ничего не слышала. А может быть, ваше присутствие роль сыграло. Привидение не решилось о себе заявить.

– Оно, наверное, осипло, – предположила Аленка. – Людмила Станиславовна, мне среди ночи пришла в голову одна мысль… А как реагировала ваша Фимка на потусторонние призывы?

– Раньше вскакивала и бежала к двери. Там долго сидела неподвижно. Только уши ходили, как локаторы. А последнее время никак не реагировала.

– Значит, привыкла. Но если она вначале торчала у двери в почетном карауле, то ей тоже что-то казалось. Во всяком случае, если вы, извините, и сбрендили, то на пару с кошкой. Только она…

– Быстро поумнела, – вмешалась Наташка, задумчиво вглядываясь в окно. – У вас как тут с дорогами? Чистят?

– Чистят, не волнуйся. У одного деревенского жителя свой трактор. Мы ему платим. Кроме меня еще москвичи есть. Свои квартиры в Москве сдают, а здесь фактически круглый год проживают. У всех машины. Утром детей – в школу, сами – на работу. Пятнадцать-двадцать минут, и вы в Москве.

Наташка успокоилась. А мы с дочерью особо и не волновались. Ясное дело, подмосковное Панкратово – не какая-нибудь тундра. И как-то в голову не пришло, что в выходной декабрьский день, осложненный, судя по всему в последний раз, праздником – Днем конституции, даже трактору торопиться некуда. С Нового года гуляем по-новому! А пока, в понедельник, дарованный трудящимся за несостоявшееся воскресенье, положено отдыхать.

Погода мне понравилась. За окном вовсю бушевала метель, а в доме было тепло и комфортно. Через пару часов можно собираться в обратную дорогу. Кошки, наверное, все глаза проглядели. И как замечательно, что впереди еще один свободный день. Димка с сыном и бабулей вернутся только во вторник – после нотариального оформления сделки. Мой муж, конечно, оригинал! Пока свекровь выезжала на лето в деревню, палец о палец не ударил, чтобы подремонтировать мелочи, а непосредственно перед продажей понесся с топором устранять недостатки. Ему, видите ли, неудобно перед покупателями. Перед матерью неудобно не было…

При дневном свете и веселой метели в Милочкино привидение верилось с трудом. Мы не преминули заглянуть в недостроенную часть дома… Сруб из бруса, перегородки между отдельными комнатами, кое-где обшитые вагонкой, большие арочные окна, черновой пол, черновой потолок, лестница-времянка на находящийся в зачаточном состоянии второй этаж под крышей, вот и все. Нет… Еще аккуратно сложенные стройматериалы, затрудняющие свободное перемещение, и закрытая металлическая дверь – выход на новое крыльцо. Мы с Аленкой даже ухитрились слазить на второй этаж. С напутствием не провалиться на голову Наташке, не вовремя навязанным. Аленка так и осталась стоять на лестнице, вертя головой в разные стороны. Меня же, как магнитом, потянуло к большому – во всю стену – окну, начинающемуся прямо от пола. Захотелось взглянуть на окружающий мир: что там, в снежной пелене и сплошных ветках какого-то дерева-великана можно было разглядеть? Но ведь потянуло же… Повезло. Не вывалилась в окружающий мир, не долетев до окна сантиметров пять. Никогда не смотрю под ноги. И какой придурок додумался бросить ящик с гвоздями прямо на подходе к окну. Я и об спичечный коробок запросто споткнусь, а тут такая махина! В унисон с дочерью коротко помянув маму, рыбкой нырнула по направлению к оконному великолепию. По пути оседлала огромный нераспечатанный рулон утеплителя, «Урса» называется, с ним и припечаталась к черновому полу, ободрав пальцы. Аленка мигом пришла на помощь. С большим трудом оторвала меня от «Урсы», уговаривая, что с ней спускаться будет труднее. От запоздалого страха и поднятой при падении пыли жутко зачесался нос, зазудели щеки, заслезились глаза. Кое-как встала, потерла лицо руками и направилась к лестнице…

Первой мыслью Наташки, показавшейся мне самой умной, была мысль о том, что днем привидений не бывает. У них спячка. Это она мне и проорала снизу. При моем появлении и другие мысли потоком хлынули в ее голову, а рассортировать их она не успела. Басом помянула и свою маму, попятилась, заставив Милочку с грохотом завалиться на кучу стройматериалов, и выдала словесный пакет собачьей чуши:

– Немедленно спускайся! Но не подходи! Ленуська, если ты жива, откликнись?

Алена, водружавшая рулон утеплителя на место, откликнулась, но, как подруге показалось, не своим голосом.

– А кто покусал твою мать? Или кого покусала она? – продолжала нести ахинею подруга.

– Никто не покусал. Она чуть в окно не выпала. Зря вы стройматериалы раскидали.

Дочь встала рядом со мной, с интересом наблюдая, как Людмила Станиславовна в одиночку пытается выбраться из рассыпавшегося штабеля вагонки. Потом обернулась ко мне и ахнула:

– Боже мой! Да у тебя все лицо в крови! А руки… Ты их лучше опусти, не держи перед собой так, как будто собралась каждому гвоздю голову оторвать. И не хватайся за физиономию – достаточно вымазала.

В моем положении были и преимущества – пару дней можно не мыть посуду и не готовить. На совесть забинтованные руки выглядели внушительно. И внушали они мысли о страшных ранах, скрытых под стерильными повязками. На самом деле страшного ничего не было – кое-где на руках содранная кожа да с десяток заноз. До дома заживет. Не знаю, что угораздило Наташку принять меня за жертву фантома-шатуна, не ко времени разгулявшегося днем. Милочке пришлось хуже – разодранные брюки, приличная шишка и две здоровые ссадины на лбу.

Решив отвлечь хозяйку дома от грустных мыслей о временном физическом несовершенстве, Наташка выдала свое замечание по результатам обзора новостройки: весной на втором этаже будет темно. Листва дерева закроет все пространство мансардного окна. Оправдываясь, Милочка пояснила, что так и не решилась обрубить ветви дуба – любимого дерева покойной мамы. Вокруг его ствола построена беседка. Летом там просто чудесно. Не хотелось бы видеть дуб однобоким.

После завтрака, пришедшегося на обед, мы были готовы к отъезду. На прощание наговорили друг другу много теплых слов. В порыве искреннего благородства, подкрепленного туманными видениями родных квартир, до которых всего-то километров тридцать, обещали не бросать Милочку на произвол ее разыгравшихся нервов и время от времени наведываться. Кто ж знал, что это будет так скоро?

Успокоенная Милочка, накинув шубку, вышла нас проводить. Метель слегка поутихла. Открыв дверь на крыльцо, мы уверенно шагнули вперед. Когда ноги гораздо выше колен провалились в снег, стало понятно, что ступеньки крыльца кончились. Мы прочно застряли.

Это было странное зрелище – три намакияженных существа женского рода с сумками по пояс в белом снегу. Милка ойкнула и недобрым словом помянула какого-то Гришку, не удосужившегося почистить дорожку.

– Сейчас! – крикнула она нам и скрылась в доме. Но буквально тут же появилась снова, победоносно размахивая пластмассовым фиолетовым совком. Сойти вниз мы ей не разрешили, и она, размахнувшись кинула совок Наташке, сбив с нее шапку.

Сидеть в снегу и наблюдать, как подруга откапывает правую ногу, мне быстро надоело. Я попробовала добраться до крыльца по-пластунски. Голова и забинтованные руки нащупали ступеньку. Причем голова – в первую очередь. Ноги подзадержались, но тут на помощь пришла Милочка. Алену вытащили быстрее. Последней откопалась Наташка.

– Зря мы вышли отсюда, – посетовала Милочка, – надо было через главный вход. Там путь до машины короче.

Вытряхнув на крыльце весь прихваченный снег и собравшись с силами, мы отправились в недостроенную часть дома, с трудом перелезли через завалы стройматериалов и облегченно вздохнули, увидев, что дверь легко открылась наружу.

– А где машина? – растерянно спросила Наташка, с недоверием вглядываясь в большой сугроб и отказываясь верить своим глазам. – Я вчера ее, кажется, тут ставила…

– Тут ты ее поставить не могла, – убежденно заявила Милочка. – Тут стоят бетонные кольца в количестве пяти штук. В два этажа. Три снизу, два сверху.

– На фига ж мне знать, как стоят твои кольца? Я спрашиваю, где моя машина?

– Скорее всего вон в том углу… Темно было… Да. Определенно это она. Ты ее очень неудачно поставила. Как раз туда, где больше всего снега намело. Вот если бы на место бетонных колец…

– Там, где лучше, всегда занято, – вздохнула я. – Пожалуй, мы нашу «Ставриду» совком не откопаем. Ушла под снег с колесами. Как «Титаник» под воду.

– Что же нам теперь, до весны ждать? – нервно спросила Аленка. – Когда сама выплывет? Вы посмотрите – сплошное белое безмолвие. Похоже, трактор тоже утонул под снегом. Может быть, даже с трактористом…

– В таком случае, ему гораздо хуже, – заметила Наташка. – Только… что-то мне от этого не легче…

– Ничего страшного, – засуетилась Милочка, поочередно разворачивая каждую из нас обратно. – Проезжую часть почистят чуть позже. Как раз и Гришка проснется. С лопатой. Откопает все в лучшем виде. Вечером и уедете.

Милочка в своих предсказаниях частично ошиблась. Проезжую часть к пяти часам вечера действительно прочистили. Что же касается Гришки, то он пока так и не появился. Наверное, зачитался конституцией – особенно разделом, касающимся прав граждан Российской Федерации. Скорее всего, у него хватало денег на реализацию права на отдых, поэтому с правом на труд можно было и повременить.

К семи часам мы уже твердо решили: в любом случае отложим отъезд до завтра, чем несказанно обрадовали Милочку.

От вчерашнего напряжения не осталось и следа. Это был настоящий вечер отдыха. Скучала только Аленка, хотя и старалась не показывать вида. Прозвонившись Анастас Ивановичу, попросили ее покормить наше кошачье стадо.

– После ее визита кошарики до утра из потайных мест не вылезут, – мрачно предсказала дочь. – Ладно бы она по частям входила. А то вламывается в дверь, как… стихийное бедствие огромного масштаба, да при этом еще кискает зверским басом. Однажды мне пришлось услышать этот «ангельский» призыв – не ко времени вернулась домой, пока все умные в отъезде были. Так я вперед кошек за кресло сиганула! Потом уже как-то неудобно было показываться. А они вместе со мной прятались… Ой, как вспомню!..

После десяти меня окончательно стало клонить ко сну – несколько раз я сама себя будила детективом, падавшим мне на физиономию одними и теми же страницами – сказывалась почти бессонная ночь. Не выдержав, улеглась первая, отметив, что под дружный хохот, доносящийся из кухни, прекрасно спится.

Мне снилась снежная равнина без конца и края, наша «Ставрида» стояла на каком-то возвышении, подобном постаменту, а мы с Наташкой и Аленкой жались к ней, боясь свалиться в снежную, холодную мякоть. А все потому, что вчера не уехали.

– «Мила-а-а. Мне плохо, Мила-а-а. Ну где же ты-ы-ы?» – завыла вдруг Наташка не своим голосом.

– Нечего было вчера ржать до полуночи! – услышала я свой собственный голос. – Тогда и плохо бы не было.

– Мамуль, что это? – шепотом спросила меня Алена, подкатившись ко мне вплотную.

– Господи, вы тоже слышали? – трагически всхлипнула со своей кровати Милочка. – Какое счастье! Значит, я не сошла с ума!

«Сойдем вместе, – подумала я, окончательно проснувшись. – Если это не Наташка развлекается. Иначе давно бы заглушила этот жуткий призыв. Не зря в пионерском хоре запевалой была».

– Мила-а-а, мне душно-о-о. Где ты, Мила-а-а?…

То, что этот потусторонний голос принадлежал не Наташке, стало ясно буквально тут же:

– Заберите меня из туалета!!! – вопила она.

Не сговариваясь, мы рванули к ней. Впереди скакала обезумевшая Фимка.

Из-за закрытой двери в строящееся помещение продолжали нестись леденящие душу стенания…

– Эт-того не мож-жет б-быть, – довольно убедительно выговорила Аленка, крупно дрожа всем телом и прижимаясь ко мне. Милочка держалась лучше – за электрочайник и часто-часто потряхивала головой в знак согласия. Заледенев от ужаса, я убеждала себя взять ситуацию под контроль.

– Ирка! Сдвинься вправо, ты мне выход перегородила, я одна здесь боюсь, – тоненько провыла Наташка из туалетной кабинки.

– Мила! Почему не готов ужин?! – Голос покойной звучал громко, требовательно и решительно. – Хочешь, чтобы я сама поднялась и пришла на кухню?

Бледная Милка, обреченно уставившись в потолок и слегка приоткрыв рот, поливала из чайника пол. Пока я дрожащими руками не отняла этот чайник. И не начала поливать пол сама – никак не могла поставить его на стол.

– Лежите себе спокойненько, Антонина Генриховна, вам нельзя двигаться! – крикнула Наташка, выскакивая из туалетной комнаты, при этом ощутимо двинув меня дверью. Но я только слегка поморщилась.

Милочка шептала побелевшими губами «Отче наш…». Аленка требовала позвонить в службу спасения. А я вообще ничего не соображала.

Голос покойницы изменил тональность – стал низким, медленным, тягучим:

– Мила-а-а-а, – выдохнула она, и я не выдержала. Давно славлюсь безрассудными поступками. На то они и безрассудные, что разум в качестве консультанта и советчика не задействован. Мне вдруг показалось, что если я сейчас не прекращу это издевательство, то до утра не доживу. Сейчас выскочу в эту проклятую дверь, вцеплюсь в потустороннее «нечто» и буду рвать эту субстанцию на клочки. Ярость сильнее страха. Тем более когда соображения уже нет. Нечем бояться! Я рванулась в коридор.

– Не надо!!! Не ходи!!! – закричала Аленка, вцепившись в мою руку. – Я с тобой!!!

– Через мой труп!!! – гаркнула подруга, сверкнула глазами и уверенно добавила: – Пока живой! Лучше бежать на улицу… Там вместе и окочуримся. Зато не от страха!

Милочка ничего не сказала. Не смогла – удачно валялась без сознания: головой почти на диване, всем остальным – на полу. Странная какая-то… Уж ей-то пора бы и привыкнуть.

Я вдруг стала замечать некоторые детали: кухня какая-то слишком белая. На окна нужны более веселые занавесочки. Милка в одном тапочке, Аленка вообще босиком. А у Натальи волосы наэлектризованы… И черт с ним, с этим потусторонним завыванием. Ясное дело, уже на стрелку не побегу. Ярость прошла. Но и бояться устала.

– Милку верните в реальность, – проронила я спокойно. – Балдеет сама с собой наедине. Я чай поставлю.

Стенания, требования и призывы за дверью стихли. Теперь там что-то шуршало и возилось. Милочка очухалась и бессмысленно улыбалась, заладив одно и тоже:

– Я не сумасшедшая!

– Непонятно, чему радуешься? – разозлилась Наташка. – Все равно скоро сбрендишь, если не переедешь отсюда. Надеюсь, поймешь нас правильно, мы больше сюда не заявимся. Неизвестно, что взбредет в голову твоей… Интересно, у фантомов есть голова? Наверное, есть. А раз так, неизвестно, что в нее может взбрести Антонине Генриховне, царствие ей небесное. – Подруга перекрестилась. – Только бы у нас свет не погас, как в фильмах ужаса. Даю вам слово, если погаснет, я по сугробам в пижаме и тапочках до Москвы без передыха долечу. Милка, слушай добрый совет, сваливай отсюда! И чем скорее – тем лучше.

– Я не могу жить в рабочем кабинете!

– Сними квартиру, в конце концов! Либо себе, либо дочери.

Милочка протестующе затрясла головой:

– Да как я это людям объясню? Пойдут сплетни, снизится реализация…

– Господи, о чем она думает! – Наташка всплеснула руками, опрокинув на меня свой чай и меня же за это обругав – видите ли, путаюсь под руками. – А как ты объясняла то, что не живешь в своих московских хоромах?

– Ну-у-у, говорила, что нормально чувствую себя только в загородном доме.

– Людмила Станиславовна, вам действительно необходимо сменить обстановку, – вытирая лужу на столе, тихо сказала Аленка. – И необязательно всем говорить, что вы снимаете квартиру. Можно объяснить, что подруга попросила временно пожить у нее…

В строящемся отсеке что-то гулко грохнуло. Мы вздрогнули.

– Антонина Генриховна об раскиданную вагонку споткнулась! – прокомментировала Наташка. – Так ей и надо, не лежится спокойно на месте…

Я легонько дернула ее за пижаму, намереваясь призвать к совести. Но она у подруги спала. Время-то позднее.

– Что ты меня щиплешь? – разозлилась Наташка. – А кто там еще может шарахаться среди ночи? Милка, ты не пробовала оставлять в той части свет?

– Пробовала, он выключается.

– Может, стоит продать дом вместе с участком? – выдавила я из себя дельное предложение.

– Да я и сама уже задумывалась. Жалко, конечно. Деньги мне пока не нужны. Я имею в виду большие деньги. Не знаешь, в чем их хранить – то ли в рублях, то ли в долларах, то ли в евро… Недвижимость надежнее. – Мила вздохнула и провела рукой по столу, стряхивая невидимые крошки, видимые возила Наташка в чайной ложке. Любимое занятие при раздумье.

– Эти… скажем так, странности, начались сразу после смерти мамы? – спросила я, внимательно наблюдая за маршрутом ложки.

– Н-не совсем сразу… – Мила неожиданно всхлипнула и заплакала. Наташка вопросительно посмотрела на меня, я легонько покачала головой – не надо мешать. Может, легче станет…

Плакала она не очень долго. А потом, прерывая рассказ судорожными вздохами, рассказала, что мама умерла в ее отсутствие. В августе вконец измотанная Мила решила съездить на недельку по туристической путевке по маршруту: Хельсинки-Стокгольм-Хельсинки. Мама последнее время неплохо себя чувствовала, и именно она на этом и настояла. А тут еще ухаживающая за мамой сиделка Лиза поддакнула. Неделя – не велик срок.

Прощаясь с матерью, Мила не думала, что видит ее живой в последний раз. Антонина Генриховна была бодрой, улыбчивой и деятельной. «Поезжай с Богом, деточка. Вернешься, забот прибавится. Нам с тобой надо заняться старым фундаментом – до конца отстроить на нем то, что заслуживаем. Не умру спокойно, пока мечта не осуществится…»

– Что-то я плохо понимаю… – Наташка еще добавила в ложку крошек от бисквита и повезла ее в мою сторону. – Неужели твоей мамочке было мало места в этой, с позволения сказать, половине? Зачем ей, болезной, на старости лет огромная махина, с претензией на «дворянское гнездо»?

– Видишь ли… – договорить Милочка не успела. С улицы донесся слабый звук мощной техники. – Дорогу чистят! – обрадовалась она. – Я же говорила! Она еще раз прислушалась: – Вернее, уже почистили, возвращаются…

– Как замечательно осознавать, что кому-то в эту ночь тоже не спится. И не по собственному желанию… Честное слово, я бы и сейчас рванула домой, если бы нас здесь не замуровали… демоны! – Наташка возмущенно шарахнула чайной ложкой по столу, рассыпав весь груз крошек. – А почему со стола не вытерли?

– Мила, ты так и не пояснила, когда начались эти потусторонние явления…

Не очень хотелось возвращаться к прежней теме, но любопытство одолело.

– Ах, да… Мама умерла за день до моего возвращения. Я была уже в поезде, когда позвонила Маринка. Такую истерику закатила! Получилось, что я жуткая эгоистка, бросила ее любимую бабушку умирать и пустилась во все тяжкие… Хотя сама, паршивка, вообще у бабушки не появлялась. А ведь та ее вырастила! Но, честно говоря, Маринка кое в чем права – не следовало мне уезжать… И еще – Лиза говорила, что умерла мама тихо, во сне, а у меня такое ощущение… – Милочка замялась. – Словом, я думаю – это не совсем так. Ну просто уверена: мама не успела мне сказать что-то очень важное… Вот после смерти и разговорилась.

Наташка как-то странно выпрямилась и уставилась на Милочку немигающим взором:

– Так она… это… Она здесь умерла? В этой половине?

– Лиза говорила, что застала ее на кровати без сознания и почти без пульса. Смерть констатировала «скорая». Ее только успели вынести из дома. Соседка тетя Аня – она вообще-то Ася, но свое имя терпеть не может, ее все тетей Аней зовут, даже успела в одностороннем порядке с ней проститься у дома и пожелать счастливого пути. Мамина комната как раз напротив моей… Наташа! Ты меня пугаешь!

Наташка молча хватала ртом воздух, с трудом выдавая отдельные слова. Если связать их воедино и исключить некоторые восклицания, получался вопрос-упрек: «Ну почему же ты, Мила, не предупредила заранее, что рядом комната покойницы, блин?!

– Да она постоянно закрыта, – совсем растерялась Милочка. – И голос мамы доносится не оттуда. Вы же сами слышали! – обратилась она к нам за поддержкой.

– Ну да! – с жаром подхватила Аленка. – Он жалуется из недостроенной части. Наверное, строительство осуществляется не по планам Антонины Генриховны, вот она и выказывает недовольство. Но что удивительно – там такой холод, а ей душно…

– Так! Времени половина седьмого. – Наташка взглянула на настенные часы и весьма решительно продолжила: – Еще минут сорок, и идем на улицу откапываться тазиками, кастрюлями и крышками от кастрюль. А тебе, Ирка, хватит выяснять, когда начались эти ненормальные аномальные явления. Это чревато нехорошими подробностями. Я, например, уверена, что голосит покойница из недостроя, а гуляет, где вздумается. И днем спит в своей бывшей комнате. Вот если сейчас туда зайти… Только мне это на фиг не надо. А что, если она сейчас рядом с нами и все слышит?

За столом воцарилась идеальная тишина. Был слышен шорох собственных ресниц. Я понимала – необходимо немедленно сказать что-то умное и ободряющее, но, к сожалению, одно противоречило другому. Мысль о том, что привидений не бывает, расходилась с тем, что утром и днем они спят, поэтому бояться нам нечего. В результате выдала совсем другое:

– Алена права. Привидение в своей комнате не живет. Оно живет по месту нахождения голоса.

– Если ты такая храбрая, иди, открой комнату и посмотри, – издевательски предложила Наташка. – А я на выходе из дома в теплых носках покараулю.

– Между прочим, в маминой комнате всегда ночует Лиза, когда приезжает, – заметила Милочка. – Я вообще-то надеюсь, что она сегодня к вечеру появится. Лиза без предрассудков.

– И, судя по всему, глухая. Ты ей, конечно, платишь, – фыркнула взбудораженная Наташка.

– Раньше платила. За уход и помощь маме. Очень порядочная женщина, о себе мало рассказывает, но, насколько мне известно, у них в области тяжело с работой. В свободное время она еще и учится. Неделю после смерти мамы со мной возилась. Больше не могла – работа. На днях, когда оставалась ночевать, уехала аж в шесть часов утра. С ней очень легко. Кстати, когда она в первый раз приехала, мама была настроена против нее категорически. Ей ужасно не понравилось Лизочкино имя. Но стоило Лизе поговорить с мамой буквально пару минут, претензии были сняты. Но мама, смешной человек, упорно не называла сиделку по имени. Только Душенька.

– Ну тогда плати Душеньке больше и пусть она живет с тобой. Я не понимаю, почему ты раньше не решила этот вопрос? – Наташка недоуменно пожала плечами.

– У Лизы уход за пожилыми людьми как-то связан с учебой. И потом, Лиза очень ответственный человек. Если уж она устроилась к другим людям, то ни за какие деньги не решится их подвести. Говорит, что это будет крайне непорядочно с ее стороны, – кисло улыбнулась Милочка.

Наташка с шумом перевела дыхание:

– Уф! Ну и слава богу! Давай координаты ее хозяев. Мы сами решим все вопросы так, чтобы и овцы были сыты, и волки целы…

– Но у меня нет их координат. Только мобильный телефон Елизаветы. А ей, право слово, звонить не стоит. Я уже объяснила почему…

– Милка! Не тормози! Я не собираюсь тащить ее к тебе на аркане. Просто дай мне номер ее телефона.

К полному разочарованию Натальи телефон сиделки был мобильным. Подозреваю, что Наташка рассчитывала на домашний. По нему не составит труда определить адрес. Не сложилось…

Ночная тьма постепенно разбавлялась первыми признаками рассвета. На улице немного посветлело. На душе – тоже. Хотя оставался какой-то неприятный осадок – ощущение, что все не так просто, мы крепко застряли в нанесенном сегодняшней ночью жутком житейском сугробе.

К половине девятого сомнений в том, что на улице окончательно посветлело, не осталось. Все были кое-как одеты и снабжены подручными средствами для вызволения самих себя из снежного плена. Мне достался самый большой пластмассовый таз, в то время как Наташка играючи помахивала совочком. Для сокращения фронта работ следовало выйти через новостройку, но эта мысль даже при утреннем свете внушала ужас. Гурьбой вывалились из жилой части на крыльцо и недоуменно застыли: метель прекратилась. Только отдельно взятые отставшие снежинки падали вниз, довершая умопомрачительное кружевное убранство деревьев, о существовании которых мы и не подозревали. Крыши домов кокетливо принарядились в пушистые белые платки. Сказочное зрелище! Среди этого великолепия наша группа из четырех человек с двумя тазами, большой кастрюлей, веником и совком являла собой полную нелепицу. А самое интересное – аккуратно расчищенная дорожка пролегла прямо от крыльца и, изящно свернув за угол дома, оставляла простор для радостного предчувствия: путь домой свободен.

– Кто же это постарался?

По Наташкиному тону трудно было понять, одобряет или осуждает она действия благодетеля.

– Наверное, Антонина Генриховна, упокой, Господи, ее душу, – предварительно оглянувшись и не заметив рядом Людмилы Станиславовны (она выметала снег из веранды), предположила Аленка, – надоела ей наша наглая компания. Не всю ночь блажила. Успела и потрудиться, чтобы мы слиняли как можно скорее.

– О! Когда же это Гришка поработал? – сбегая с крыльца, весело заметила Милочка. – Может, и машину откопал?

Увы. Машина надежно маскировалась в снегу. Мила предложила позвать Гришку, но мы дружно отказались. Уж очень хорошо на улице! Звякнув пару раз своим красным тазом по металлу «Ставриды» и схлопотав от подруги пару сомнительных комплиментов в отношении своей силы, которую по причине отсутствия ума мне якобы некуда девать, я отошла в сторону и принялась изучать соседский забор. Он быстро надоел. Тогда исподтишка взглянула на дом – надо же, какие красивые арочные окна. Да и вообще дом красивый. В голову не придет…

– Мила! – вскрикнула я глухо, сама удивляясь – мой ли это голос. Раскрасневшаяся Милочка недоуменно уставилась на меня. Улыбка постепенно стекала с ее лица, и я поспешила продолжить вполне нормальным голосом: – Мила, ты вчера закрывала дверь в новостройке, когда мы возвращались с улицы?

– Да-а-а. А может, нет? Не помню, – жалостливо промямлила она и, переведя взгляд на дом, ахнула.

– Ленусик, ты была права! – заявила Наташка, отступая дальше к забору и таща за собой мою упиравшуюся дочь. – Это Антонина Генриховна над дорожками потрудилась. Только дверь за собой покойница закрыть забыла.

Входная дверь действительно была приоткрыта.

– Беги за своим Гришкой, – скомандовала я Милочке. – Панику поднимать не будем. Возможно, ты действительно забыла закрыть дверь, а остальное довершил ветер. Во всяком случае, красть в новостройке особо нечего.

Милочка кивнула, но с места не сдвинулась – во все глаза смотрела в образовавшуюся щель. Пришлось ее развернуть на сто восемьдесят градусов и слегка подтолкнуть к воротам. И она пошла.

Гришка, тридцатилетний молодой оболтус, выглядел лет на пять моложе. Скорее всего, из-за своей худобы.

– Че, бабы, испугались? Ну пошли, посмотрим… Только быстро. У меня мать на стиральной машине прыгает.

– Зачем? – оторопела я.

– «Зачем-зачем»… Балластом. Скачет зараза по всей бане как центрифугу включишь. От, неймется!

– Это не Вера Семеновна – зараза, стиральная машина, – торопливо пояснила Мила. – Ты иди, Гриша, к двери, а мы за тобой…

Единственная, кто последовал за Гришкой, была я. Да и то только до крыльца. Не услышав за собой скрипа снега, оглянулась и поняла, что все умные остались на месте. В доме что-то грохнуло, все на разные лады тихонько взвизгнули. Пока я мысленно боролась с желанием вернуться в коллектив, на крыльцо вылетел слегка пришибленный Гришка – на носу у него алела свежая царапина.

– У вас там гость! Или гостья. Ща все в штанах ходят и дубленках. Каменное уже. Видать, спьяну забрело и уснуло.

– Неужели Антонина Генриховна к утру рассеяться не успела! – ахнула Наташка.

Милка ойкнула и села в сугроб, значительно увеличенный после расчистки дорожки.

– Не… Генриховна померла-а-а, скажи, Станиславовна? – авторитетно заявил Гришка. – Да скорее всего это мужик. Сапоги-то мужские. Если бы оно голову вытащило, точно бы сказал.

– Откуда? – строго спросила Алена.

– Да под вагонкой спрятана. Видать, для тепла…

– Она что… отдельно лежит?

Аленка держалась молодцом.

– Зачем отдельно-то? Тогда бы сразу понятно было, что оно безголовое.

– Так, может, человек еще живой, ему помощь нужна, а мы тут время теряем! – Алена оттолкнула спустившегося с крыльца Гришку в сторону и полетела внутрь. Гришка плюхнулся в сугроб, выругался, поднялся и тут же кувыркнулся снова – за Аленкой пролетела в дом я. Вместе с большим пластмассовым тазом. Наташку Гриня пропустил, не поднимаясь.

Из-под кучи вагонки действительно торчали мужские ноги в коричневых сапогах. Раскидав доски, мы попытались вытащить тело, но оно было тяжелым и не поддавалось. Но тут подоспела Гришкина помощь. От Милочки, растерянно мнущейся в дверях, никакого толку не было.

Мужчина был мертв. Возможное орудие смерти – окровавленный молоток – валялось рядом с его разбитой головой. Кровью пропитался белый шарф, воротник дубленки, пол и некоторые доски вагонки.

– Хоть бы шапку себе под голову подложил, – жалостливо протянула Наташка.

– Ему некогда было думать об удобствах, – пробормотала я. – Удар был нанесен сзади, падал он без шапки. Скорее всего, ее предварительно сбили с его головы, вот она в стороне и валяется. Причем сбили мгновенно. Оглянуться он не смог – удар по затылку пришелся.

Я даже вскрикнуть не успела, как Гришка коротким рывком повернул голову убитого на бок. За меня это сделала Наташка, очередной раз помянув свою маму. Правда, у меня были другие мысли: ничего не трогать до приезда милиции – некогда было излагать.

Как оказалось, они были и у Наташки:

– Милка-а-а… – протянула она нерешительно, – это, кажется, твой милок… Окончательно бывший. Я имею в виду Эдика… А изменился-то как в профиль! Таким смазливым был. Надо же… Не знаю, что ты в нем хорошего нашла… И еще – при всем моем нерасположении к покойным лицам, я его не боюсь. Даже странно…

Противный скрип двери заставил нас разом обернуться. На наших глазах Милочка выпала в открывшееся пространство и улеглась через порог на крыльцо, откинув в стороны симпатичные маленькие валеночки размером с тапочки…

Следственная бригада и «скорая помощь» прибыли одновременно. Милочку сразу после общения со следователем забрали в больницу. Эдика в морг увезли позднее, оставив на месте его падения четко очерченный мелом силуэт. На прощание Людмила тайком шепнула мне, чтобы ни в коем случае не разглашали тайну дома. Мало ли, вдруг действительно придется продавать. И, передав ключи, со слезами на глазах уговорила нас время от времени навещать кошку. Гришкиным заверениям, что к ее возвращению он вырастит из Фимки поросенка, не поверила, хотя денег на пропитание любимицы ему оставила и напомнила, что он знает, где лежит запасной ключ. С этими деньгами его и «повязали» по подозрению в убийстве гражданина Угрюмцева Эдуарда Вениаминовича…

Этот день отдыха мы провели в общении с оперативно-следственными органами. Тогда-то меня, наконец, и освободили от пластмассового тазика величиной с маленькую летающую тарелку. Единственный приятный момент (исключительно для меня) – в очередную неприятность мы вляпались уже не по моей инициативе.

Вернувшись домой, я тихо радовалась привычной обстановке. Не вывело из себя даже отъявленное хулиганство кошачьей команды. Кто-то из возмущенных отсутствием хозяйской заботы кошариков устроил туалет прямо в холле на паласе. Естественно, я туда и вляпалась… Анастас Иванович, сдавая пост кормилицы, добродушно гудела, жалуясь на отсутствие у животных нормального аппетита – почти весь «Вискас» остался нетронутым.

– Он у них всегда ненормальный, – пояснила Алена. – На фига им «Вискас», если они слопали всю кастрюльку тушеного мяса? Мам, надо было в холодильник убрать!

– Я думала, ты убрала… Не слопали бы – испортилось… Дочь наша, тебе не пришла в голову мысль, как хорошо дома! – спросила я, отмывая в ванной над раковиной тапочки от кошачьего «сюрприза».

– Она меня посетила еще вчера. И с момента посещения стала навязчивой… Я вот думаю, может, и Фимку пока к нам перевезти? Анастас… сия Ивановна, вам случайно не нужна кошечка?

– Зачем? – испугалась колонноподобная соседка в домашнем платьице с рюшечками индпошива: ее размер в магазинах не продавался. – У меня Степан Иванович есть.

– Так он же не мурлыкает и не…

– Зато без конца есть просит! – отрезала Анастас Иванович. – Вы извините, я заболталась. Пойду ужин готовить. – Вильнула подолом, уронив при этом напольную вазу, и отправилась к себе.

А через полчаса прилетела сияющая Наташка и прямо с порога заявила о своем открытии:

– В гостях никогда не может быть хорошо, поскольку хорошо только дома. Нам надо принять все меры к вызволению Гришки! Иначе придется ездить в этот дом с привидением не один раз. Похоже, Фимка временно осталась круглой сиротой. Едва ли покойница о ней позаботится. Завтра и послезавтра Лиза ее, может быть, и покормит, а заодно оставит запас еды на следующие несколько дней. Но уверенности в этом нет. Я до нее не дозвонилась – телефон отключен. Бедная Фимка… – В глазах Наташки заблестели слезы. – Одна в пустом доме с сумасшедшим привидением. Совсем одичает. Нет, надо срочно выручать Гришку. Лично я не верю, что он долбанул Эдика молотком. Ну лопатой – куда ни шло. С молотком на расчистку снега не ходят.

– А зачем ему долбать Эдика лопатой? – спросила Алена.

Наташка задумалась:

– Ну вообще-то не за что. Если только за то, что нанес снега на прочищенную дорожку… Нет! Скорее всего, тут покойница постаралась. – Наташка перешла на громкий шепот: – Она там митинговала, а Угрюмцев помешал… Теперь, наверное, помирятся. Хотя едва ли… Антонина Генриховна Эдика терпеть не могла. Раньше, пока еще с Милкой перезванивались, та жаловалась, что мамочка постоянно Эдика плебеем называла и, кажется, лошаком. А какой он лошак? Чистошерстяной козел, прости меня, Господи! О нем, мертвом, лучше ничего…

– Едва ли Антонине Генриховне нужен был молоток, чтобы разделаться с бывшим мужем своей дочери, – засомневалась я. – Достаточно было взвыть погромче… Интересно, что привело его среди ночи к Милочке? Пока мне ясно только одно – Эдика убил вполне живой человек. Не боящийся привидений. Помните возню, а потом грохот после относительно долгого молчания покойницы? Наверное, осипла.

– Это когда Наталья Николаевна чай пролила, а я лужу вытирала? – спросила дочь.

– Я ничего не проливала. Пока в своем уме. Это твоя мамочка ручонками махала… Ну не важно. Я тоже помню этот грохот.

– Очевидно, в этот момент Эдика ударили, он упал. Еще один контрольный бабах молотком, и на него свалили ту часть вагонки, которую до этого не развалила Милка.

– Слу-у-ушайте, а не могла Милка сама все организовать? Может, Эдик достал ее так, что она наняла киллера, а нас пригласила, чтобы обеспечить себе алиби… Хотя тут две, нет, три загвоздки: потусторонний голос Антонины, а я подтверждаю его подлинность, затем «скорая» – потребовалась госпитализация Милки. Я сама говорила с врачом. Ей действительно было плохо. И наконец Фимка. Нет, Фимка, пожалуй, здесь ни при чем. Да, надо Гришку выручать!

Гришку действительно было жалко – парень явно пострадал ни за что. Почему-то следствию не пришлось по душе его редкостное рвение – ближе к ночи приняться за расчистку дорожки на участке Дашковской Людмилы Станиславовны. Оправдание, что с утра у матери намечалась большая стирка, где важно было его непосредственное участие в качестве балласта к стиральной машине, во внимание не приняли. Кроме того, не поверили, что, очищая от снега крыльцо, он не заметил открытой двери в дом. Сам-то он уверял, будто дверь была закрыта. Ни его мать, ни сестра не могли с точностью сказать, когда он вернулся домой. Да и Гришка точно не помнил. Утверждал только, что в начале второго ночи. Говорил, ему позвонили с завода и велели приехать – авария. Даже выслали за ним машину. Часы на кухне показывали один час и двадцать пять минут. Правда, они на пятнадцать минут спешили. Он подождал-подождал, оделся, да и пошел навстречу машине.

По результатам экспертизы смерть Угрюмцева Эдуарда Вениаминовича наступила в результате двух ударов тупым твердым предметом в затылочную часть головы. Этим тупым твердым предметом мог быть молоток, изъятый в качестве вещественного доказательства по делу. Точные данные о времени смерти устанавливались.

Гришка не признал молоток в качестве своего рабочего инструмента. Зато его легко опознала Вера Семеновна – Гришкина мать. Этим молотком она раньше колотила по спрессовавшемуся в мешке сахару. Когда пропал отбойник, не помнит – давно в кладовку не лазила, выручал запас из трехлитровых банок. Потом и Григорий молоток опознал – он пользовался им в ходе стройки у соседки Дашковской.

На второй день, во вторник, Гришку выпустили под подписку о невыезде. Все это мы узнали от него самого – подвозили к дому. Еще более похудевший и злой, он возвращался из места предварительного заключения, и, сойдя на автобусной остановке, по дороге домой остервенело месил ногами грязный снег, а мы с Наташкой, не выдержав укоров совести и слегка подрагивая от страха, ехали кормить кошку. Два предыдущих дня, как мы надеялись, за ней должна была ухаживать Лиза. Но кто ж знает? Ее мобильный номер по-прежнему молчал.

Милочку оставили в кардиологическом отделении больницы, расположенной на Ленинском проспекте как минимум на десять дней. За дополнительную плату она лежала в отдельной палате, заставленной банками с цветами, с телевизором, но неисправным. В короткие паузы между нашествием посетителей, опять-таки за дополнительную плату лезущих напролом с соболезнованиями в любое время, мечтала хоть немного поспать. Тем более что ей кололи релаксанты. Наша задача была простой – душевная терапия.

Перед нами она даже не стала прихорашиваться.

– Надоело! – заметила она с раздражением. – Корчу из себя томную идиотку, у которой «сердце прихватило». Причем сообщаю это так, чтобы посетители думали-дурью маюсь. А у самой Эдька из головы не идет… На похороны меня отсюда не выпустят, девчонки на работе обещали все организовать… А я ведь с ним даже не простилась! Боже, какой ужас!

Слезы ручейком потекли из разом покрасневших глаз.

– Мила, ты с ним простилась много лет назад. И тебе крупно повезло! – осадила ее я. – Хоть по ночам отоспишься без своих кошмаров. Кошка под надзором. А за десять дней…

Дальше я хотела сказать: «отдохнешь, придешь к правильному решению в отношении дома… Да и мало ли что изменится за эти десять дней?» Но вместо этого дала обещание, что мы с Наташкой сами разберемся в этом кошмаре. И только потом взглянула на подругу. Как мне показалось – уверенным взглядом.

Наверное, он был недостаточно уверенным.

– Ты сама-то веришь в то, что плетешь? – фыркнула подруга. – Я разбираться с покойниками не собираюсь. Лично у меня к ним нет никаких претензий. Зато у Антонины Генриховны претензий всегда было много. Она считала, что я дурно влияю на Милку. Но разве на больных обижаются? – Наташка покосилась на Милочку. – Ты уж извини, моя дорогая, но твоя мама просто помешалась на своем благородном происхождении. Ее, конечно, можно понять – всю жизнь крепилась, маскировалась под крепостную, а тут, со мной, как прорвало! Без конца учила меня хорошим манерам. Я как-то выдала собственному папеньке тираду о том, что он мужлан и ведет себя непозволительно грубо по отношению к маменьке – она вовремя слиняла в комнату к соседям от начинавшегося скандала и оттуда под прикрытием Тамары Викторовны, уменьшенной копии нашей Анастас Ивановича, вела скрытый бой. Папенька, будучи в достаточно сильной степени опьянения, моих слов не понял и слегка ошалел. Сел на стул, энергично потряс головой и поманил меня пальцем. Я, не будь дурой, вовремя удрала, успев закрыть дверь комнаты на ключ… Ох он и орал!.. В основном интересовался «за что боролись?!» и обещал выбить из меня всю дворянскую дурь. Я тогда сразу поняла, что Антонина Генриховна значительно отстала от жизни.

– Очевидно, папенька перестарался, – огрызнулась я. – Слишком много выбил из тебя. Нужного и полезного…

– Да он меня за всю жизнь пальцем не тронул! Мать гонял. Почему-то именно на ней вымещал злость то на коммунистов, то на демократов… Словом, кто под руку, точнее, на язык попадался, тому и доставалось. Но это недолго продолжалось. Нам повезло – соблазнился на Марго из какой-то деревни, а назад мы его не пустили, как она нас ни уговаривала… Милка, ты чего?

А Милка старательно боролась со слезами. Наташка, не доведя до конца повесть о своем детстве, мигом ее поддержала. И сквозь слезы стала уговаривать не расстраиваться и не обижаться, поскольку хорошо помнит ее родную маму как доброго и душевного человека. Просто эти качества в ней были хорошо замаскированы. Антонину Генриховну, единственную в коммуналке, побаивался Наташкин отец, к ней бегала за умными советами мать, и саму Наташку она не раз выручала…

Пора было вмешиваться, раз релаксанты Милочке не помогали, а Наташкина душевная терапия вызывала реакцию отторжения.

– Мил, ты на Наталью внимания не обращай. Это у нее прелюдия к началу проявления любознательности и как следствие – активному участию в расследовании. Сначала уверяет, что надо быть круглой идиоткой, чтобы влезть в очередное дело, а потом сама этой самой идиоткой и становится.

У Наташки мигом пересох источник горьких слез и открылось второе дыхание по выдаче на поверхность не очень лестных для меня отзывов. Но неожиданно ее заклинило. С открытым ртом она посмотрела в окно, перевела взгляд на Милочку, потом на меня и сказала только:

– Ага-а-а…

Слезный дуэт распался, Милке в одиночку плакать расхотелось. Вот тут-то я и поинтересовалась:

– Странное дело, Мила. Судя по твоей краткой характеристике Эдика, он постоянно искал место, где ему будет лучше. Почему же удрал от тебя?

Милочка, вытирая мокрые глаза, прогундосила:

– Мы тогда трудно жили. Папы уже не было, Маринка маленькая. Работала я одна. Эдик нигде долго не задерживался – любая работа не соответствовала его высокой интеллектуальной самооценке. Самое интересное, что тогда мне тоже так казалось. На полном серьезе за него, с ног до головы набитого талантами, обижалась. Сейчас понимаю – за дурака и приспособленца выскочила. Наталья интересовалась происхождением нашего материального благополучия… Это все благодаря активным действиям мамы. Она сама всем занималась. Десять лет назад ее известили о наследстве, разыскали через Инюрколлегию. Выяснилось, что ее родной старший брат, соответственно, мой дядя, о котором до этого в нашей семье всегда молчали, не пропал, как считалось, без вести на фронте, а попал в плен. После освобождения в Россию не вернулся. Бабушка, якобы только перед смертью, рассказала маме, что сразу после окончания войны через какого-то то ли военного, то ли иностранца получила от сына весточку. Он просил совета. Бабушка передала на словах, что семья его уже похоронила, поэтому он обязан в своей Америке жить счастливо и долго – за них всех.

С момента получения наследства наше положение резко изменилось. Удалось выкупить квартиру, открыть магазин, ну и вообще… ожить, что ли. Неиспользованная часть денег лежит на мамином счете, месяц назад я заявила права на наследство. Ну а магазин и дом давно оформлены на мое имя.

Что же касается Эдика, то он явился поздравить меня с переходом на новую ступень материального благополучия не сразу. Долго об этом не знал. А когда узнал, естественно, выразил желание воссоединить семью и помочь в реализации денежных средств, вложив их в верное дело, иными словами – на ветер. Мы отказались. С тех пор редко, но все же виделись. Дочь, конечно, чаще, они даже ездили вместе отдыхать за границу. Я субсидировала – не могла отказать Маринке. А вот поздравлял Эдик родную дочь с днем рождения исключительно по телефону. Экономил на подарках. Со мной предпочитал не разговаривать. Оскорбился. Но за последнее время атаки с его стороны усилились. И Маринку против меня настраивает. Я хотела сказать, настраивал… Требовал воссоединения семьи.

– Ну да, – очнулась Наташка, – ради «совместно нажитого имущества».

– Кстати, о дочери… – Милочка слегка запнулась. – Я… звонила ей… Сообщила о гибели отца. Она уже знала – от свекрови. Лучше бы не звонила…

– Маринка обвинила тебя в его смерти, – догадалась я.

Милка, сосредоточенно изучая наманикюренные ногти, кивнула головой.

– Не знаю, как ее убедить, что это не так. Скорее всего, это она от переживания брякнула. Очень отца любила… Наверняка Эдик пел ей при встречах про свою несчастную долю. Разумеется, несчастную по моей вине.

– Маринка знает, что ты в больнице? – спросила Наталья.

– Знает. И посоветовала мне как можно дольше отсюда не выходить. Иначе, мол, собственными руками…

– Фи-и-ига себе! – Наташка даже вскочила со стула. – Это кого же ты выкормила, вырастила и на шею себе посадила, а?! Да я ей!.. – Дальше подруга только жестикулировала, гримасничала и притопывала ногами. От возмущения не хватало слов.

– Извержение Натальи Николаевны, – спокойно пояснила я насмерть перепуганной Милке. – Ничего не поделаешь, «кипит наш разум возмущенный»… Сейчас лава иссякнет, и она затухнет. На морозе – быстрее. Мы, пожалуй, пойдем. А ты, дорогая, постарайся поспать. И ни о чем не волнуйся, все будет хорошо!

Последние слова выговаривала с усилием. Во-первых, чувствовала некоторую фальшь, во-вторых, трудно было выталкивать сопротивляющуюся Наташку. Уже в двери застала нас громкая просьба Милочки пощадить Маринку. На выходе мы столкнулись с медсестрой. Она испуганно вздрогнула, но быстро взяла себя в руки и строго пояснила, что больничная палата не место для бандитских разборок. Оправдываться не стали. Был уже шестой час. Специально удрали с работы пораньше, чтобы не только навестить Милочку, но и ее Фимку. Кроме того, вечером должны были вернуться мои муж, сын и свекровь, что требовало определенной подготовки.

По дороге к загородному дому Милы, недалеко от автобусной остановки, мы и встретили освобожденного после ареста Гришку…

Вначале он никак не хотел садиться в машину. И хотя мы ехали со скоростью, соответствующей его ожесточенному маршу, да еще с приоткрытой с моей стороны дверью, признак готовности немедленно пустить его в салон, парень упорно делал вид, что нас не существует в природе. Вместе со «Ставридой». Первой не выдержала Наташка – терялся шанс сбагрить Фимку в надежные руки и избежать встречи с привидением. А может быть, и двумя.

– Садись, придурок, и будь благодарен за то, что вытащили тебя!

Откуда, она не уточнила – не знала.

Гришка поскользнулся и шлепнулся в грязно-снежную кашу. Я почему-то подумала о стиральной машине с неисправной центрифугой. Вполне вероятно, что Гришкина мать неправильно загружает белье. Хорошо, что у нас «автомат».

– Меня сам следователь отпустил, – не делая попытки встать, снизошел Гришка до разговора с нами.

– Еще бы он не отпустил! Это после того, как мы до прокурора дошли! – продолжала врать Наташка. – Садись! Хотели тебя встретить, да немного опоздали. Ну чего там тебе наговорили?

Гришка встал, отряхиваясь, подождал, пока я перелезу на заднее сиденье, и уселся, подняв почти до подбородка коленки, нормально ноги не помещались. Рассказывал он долго. Подъехав к дому Милы, мы его не отпускали, ждали, пока выговорится. Одним заходить в дом не хотелось.

– А мы к тебе опоздали, потому что заезжали к Людмиле Станиславовне, – наконец вклинилась в его монолог Наташка.

– Ну и как она там?

– Все o’key! Не встает совсем. Велено лежать и поменьше двигаться. Отдыхает. Тебе привет! И благодарность за кошку.

Гришка помрачнел.

– У меня деньги в автобусе ссс… вистнули. А кошка набалованная. Одно молоко жрать не будет.

– Не волнуйся, Гриша, – поддержала я разговор. – Это вопрос решаемый. Ты уж извини нас бессердечных, но не мог бы ты с нами зайти в дом Людмилы Станиславовны? Как-то, знаешь, не по себе… Там и с деньгами разберемся. Кошкиными.

– Не по себе мне было! Ща зайду, а там опять «жмурик».

– Брось, Григорий, чепуху нести! – дрожащим голосом, но строго сказала Наташка. – Так все «жмуриками» и разбрасываются! И потом, мы же вместе зайдем.

– Только быстро, – процедил сквозь зубы Гришка, – мне еще баню топить.

Мы мигом вылетели из машины, оставленной у соседского дома. Гришка вылез последним, сложившись чуть не в три раза. Сунув руки в карманы телогрейки, он бодро пошагал к дому Милочки. Нормальным шагом мы за ним не поспевали, неслись трусцой. И при этом старались не отрывать глаз от дороги.

– Ключи есть, или запасной доставать?

Голос у Гришки был недовольным.

– Есть-есть, – торопливо сказала я и принялась рыться в сумочке. Как назло, ключей не было. Я почувствовала себя очень неуютно.

– Соберись с памятью! – скомандовала Наташка. – Куда ты их положила?

– Да сюда, в сумку, и положила, – оправдывалась я, по пятому заходу исследуя недра сумочки. Безрезультатно. Впрочем, какой-никакой результат все же был – нашла давно потерянную губную помаду. Вытащила ее и положила в карман – выкину где-нибудь, срок годности истек. В кармане и встретилась с Милочкиными ключами, сразу вспомнив, как в машине переложила их из сумки, чтобы были под руками. Но они уже не понадобились. Гришка открыл дверь запасным ключом.

Предчувствия не обманули. Фимка была страшно одинока и еще более страшно голодна. Судя по всему, Лиза не приезжала. Гришка зажег свет только в коридоре, холле и на кухне, по-хозяйски заявив, что в комнатах нечего делать.

Я вычистила кошачий лоток, заменила в нем наполнитель. Не раздеваясь, все уселись на табуретках и молча смотрели, как Фимка с урчанием наворачивает корм из банки «Вискас». Казалось, все вокруг было пропитано несчастьем.

– Григорий, надеюсь, ты не пьешь? – буравя его глазами, спросила Наталья.

– В каком смысле?

– В таком! Не оставишь Фимку голодной?

– А при чем тут пьешь-не пьешь? У меня батя от водяры помер. И свой букварь в первом классе на табачные самокрутки искурил. А я не хочу. Людмила Станиславовна меня знает. Бригаду строителей возглавляю. Между прочим, строительный техникум окончил.

– Хочешь бутербродик, Гриша? – засуетилась подруга. – Все равно продукты пропадут. Давай чайничек вскипятим.

– Да домой мне надо, – нерешительно протянул прораб.

– Всем надо! – весомо заявила я. – Пусть Фимка хоть ненадолго себя человеком почувствует. В коллективе.

За столом обстановка немного разрядилась. Гришка наворачивал подряд все, что вытащили из холодильника, и по скорости поглощения еды не уступал Фимке. Никто и не заметил, как кошка умяла весь корм, выложенный ей в миску и, решив проявить самостоятельность, сунула голову за добавкой…

Дикий грохот и приглушенные кошачьи вопли сорвали нас с места. Фимкина голова капитально застряла в банке. Ошалевшая от страха и ничего не видящая кошка, мотая железно-упакованной головой, шарахалась в разные стороны, ударяясь обо все, с чем соприкасалась, и еще больше шалела. «Инфаркт заработает!» – мелькнула у меня мысль, а я вслух крикнула:

– Хватайте «Железную маску»!!!

За кошкой рванули с разных сторон. Я пробежалась по тщательно вылизанной пластиковой миске, заставив ее сдавленно хрустнуть. Ахнула, но тут же нечаянно наподдала ногой пакет сухого корма. Рекламируемые «вкусные хрустящие подушечки» взметнулись ввысь и покрыли почти все свободное пространство пола. Реклама не обманула, они действительно хрустели. Под нашими ногами и довольно противно.

Даже втроем мы не могли поймать несчастное животное, уж очень неожиданным было направление его прыжков. А когда Фимка рванула в темные комнаты, я и Наташка невольно умерили прыть. Наконец Гришка пригнал кошку на кухню, и Наташка ловко накинула на нее мою шубу.

Фимкину голову с трудом вывинтили из банки. Во время спасательной операции она признательно ободрала всех когтями и, получив долгожданную свободу, понеслась прятаться в темноту. Скорее всего – в Милочкину спальню.

Я ликвидировала последствия, оставшиеся от вкусных подушечек, выкинула сломанную миску и, подумав, выбрала для Фимки красивое блюдце, расписанное ландышами. Кажется, это замечательное растение входит компонентом в успокоительные медикаментозные средства. Затем, вытащив наличный денежный запас, мы с Наташкой ссудили Григория деньгами на прокорм животного, двадцать раз напомнив, чтобы не оставлял банки на полу, от души насыпали Фимке сухого корма, рассказали, как ухаживать за кошачьим лотком и вконец благодетеля разозлили. Минут пять он ругался, доказывая, что не дурак.

– Оч-чень хорошо, что предупредил! – восхитилась Наташка. – Теперь запиши наши телефоны и, если что, звони. Нет. Лучше я тебе сама все напишу.

Она отодрала от журнала клочок и, высунув от старания язык набок, старательно записала цифры.

– Вот. Убери при мне… Куда ты пихаешь записку?!

Ответить Гришка не успел. Из коридора отчетливо послышался скрип открываемой двери. Резко потянуло холодом. Наташка брякнулась на диван и прошептала:

– А вот и Антонина Генриховна…

– Я же сказал, она померла, – стоял на своем удивленный Гришка.

– Ну тогда Эдик вернулся… За молотком… Дать сдачи Антонине Генриховне…

– Охренеешь с вами! – заметил Гришка и уверенно направился в коридор.

– Не ходи!!! – взвизгнула Наташка, а когда он обернулся, заикаясь добавила: – К-кошку н-некому к-кормить б-будет.

– Некому, – согласился Гришка, – ща она в открытую дверь улепетнет, ищи ее потом! – и резво рванул дальше, отмечая маршрут движения активным шумом.

Все это время я простояла памятником золоту. Иначе говоря, молчанию, которое, судя по поговорке, таковым и является. Собственного тела я не ощущала, работало только сознание. Вариант, который в данный момент вполне устраивал. Иначе я покинула бы этот дом. Причем очень быстро. Именно сознанием я и отметила, что Наташка собирается сделать это вместо меня. Без верхней одежды и в носках. Вероятно, решила, что одной оставаться страшно – мое присутствие в качестве упомянутого памятника за человеческую единицу не считалось.

– Куда-а-а! – заорал вдруг Гришка не своим голосом из глубины дома, Наташка тут же села на диван. – Фимка, домой! Зар-раза!

Взъерошенная кошка галопом проскакала мимо меня, сиганула на плечо к Наташке, не успевшей вовремя взвизгнуть и сделавшей это с опозданием – тогда, когда Фимка уже была на кухонном шкафчике.

– Сто-о-ой! Убью! – голос Гришки теперь доносился с улицы. Не только внутренняя, но и наружная дверь в новостройку была открыта. Холодный воздух, пользуясь безнаказанностью, с любопытством гулял везде, где хотелось. С громким стуком захлопнулась дверь спальни, что вывело меня из состояния окаменелости.

– Ирка, надо бежать, – трясясь то ли от холода, то ли от страха, прошептала Наташка.

– Там Гришка кого-то ловит… – едва выдавила я из себя, стараясь казаться спокойной и рассудительной и не признаться, что и шагу не могу ступить от страха. Поймает, убьет, как обещал, вернется, тогда и побежим…

– Нельзя убить покойников…

Входная дверь второй половины дома сильно хлопнула, раздались уверенные Гришкины шаги по вагонке и его же ругательства. Потом мы услышали скрип закрываемой внутренней двери и Гришкино:

– Ключи даются не затем, чтобы ими разбрасываться. Хоть на швабру закрывай! Че сидите, как клуши? Станиславовну обворовать хотели! Обе двери – и входная и внутренняя – открыты оказались. Неужели менты постарались?

Мы молчали, потрясенные неожиданным поворотом дела. Выходит, зря тряслись от страха? Воры – они живые, все не так жутко.

– А откуда они ключи взяли? Сам лично все позакрывал, перед тем как арестовали, а ключи Станиславовне отдал… – Гришка задумался.

Наташке захотелось ему помочь:

– Она – нам, а мы – тебе… Хотя тебе их Ирина отдать не успела. Только мне, – медленно соображала Наташка, роясь в сумке. – Вот они, здесь. Ты откуда-то запасные взял? Подожди… Получается, пока мы тут отрывались по полной программе вместе с кошкой, кто-то открыл дверь в строящееся помещение, прошел к двери, соединяющей обе части, приоткрыл. А она заскрипела, и этот «кто-то» удрал?

– Я бы его догнал, если бы не Фимка, – посетовал Гришка. – Выскочила прямо под ноги. Когда к воротам подбежал, он уже в проулок свернул. Там у него машина стояла. Удрал, сволочь! Ну ничего, я потом замки поменяю, а сегодня сам здесь заночую. Больше не сунется – испугался. Минут десять посидите, я домой наведаюсь. Тут недалеко, третий дом по этой же стороне.

Как по команде мы вскочили и одновременно гаркнули:

– Мы на улице покараулим!

– Как хотите, – пожал плечами Гришка и вышел из дома через новостройку.

– Или дурак, или герой. Действительно ничего не боится. Третьего не дано… – задумчиво проронила Наташка.

– Дано, но не про него: кажется, кто-то ловко пользуется смертью Антонины Генриховны, – высказала я свое предположение. – В таком случае, никакого привидения не было и в помине.

– В помине оно как раз было. Тот, далеко не ангельский голосок, что мы слышали ночью, точно принадлежал Милкиной матери…

– Я с этим не спорю. Наталья, нам надо еще раз осмотреть строящуюся часть дома!

– Да ни за что-о-о! У меня семья, ребенок… еще не женатый. Пусть лучше Гришка туда слазит. Я сейчас даже в бывшую комнату Антонины при полном освещении не пойду.

– Я тоже. А в новостройку наведаемся среди бела дня. Можно с твоим неженатым Лешиком.

– Лучше с твоим неженатым Славиком. Или обоими… неженатыми.

На этом спор прекратился. Мы, не торопясь, одевались. Фимка, забыв про свое недавнее бедственное положение, развалилась на полке и с любопытством следила за нами.

Гришка вырос перед нами бесшумно:

– А говорили, на улице подождете…

Мы даже не вздрогнули. Сколько можно бояться? Очевидно, наступил переломный момент…

– С вещами? – иронично поинтересовалась Наташка.

– Да вот, мать кое-какие шмотки сунула. – Он выкинул из пакета байковое одеяло, и оно аккуратно плюхнулось на диван. – Придется душем Станиславовны воспользоваться. Дом не оставишь.

– Гриш, а ты знал Лизу? Она сиделкой у Антонины Генриховны работала.

– А кто ж ее не знал? Мировая баба! Я бы на ней хоть сейчас женился, несмотря на то что мы не пара. Ох, Антонина над ней и поизмывалась напоследок! То не так, это не этак! А Лизка все со спокойной улыбочкой: «Извините, сейчас вам новую кашку сварим…» Вернется назад с этой же тарелкой и говорит: «Попробуйте новую, Антонина Генриховна». Бабка попробует и скажет: «Теперь другое дело…» А Лизок опять улыбается. Ни разу не слышал, чтобы ворчала там или ругалась. Жалела очень и Антонину, и Станиславовну. Ну Станиславовну хоть есть за что! Вкалывает с утра до вечера, добытчица. Добрая и порядочная. А дочь – оторва! Случись что со Станиславовной, на могиле канкан спляшет, а денежки в два счета распузырит. Сам ее два раза до дома волок – с местными отморозками тусовалась, самогонки нажралась. Ей еще и четырнадцати не было. Летом на каникулы она всегда сюда приезжала. Тогда Дашковские в сарае жили.

– В твоем? – удивилась Наташка.

– Зачем в моем? В своей собственной развалюхе на конце участка. Терраску к ней пристроили и жили. Большую часть времени Ольга Ивановна – бабка Станиславовны, одна жила. Говорили, что она то ли помещицей была, то ли из раскулаченных. Дом у них вроде тут стоял. На этом месте, где мы сейчас с вами находимся. С колоннами. Сожгли его в революцию. Моя бабуся рассказывала, что эту Ольгу все очень жалели. Она бесплатно детей учила. Больным, бедным помогала… Ну ладно, я к Станиславовне в душ пойду. Как в грязи вываляли…

Гришка выжидательно уставился на нас, уверенный, что мы намек поняли – пора и откланяться.

Я сделала вид, что ищу в сумочке срочно понадобившуюся записную книжку.

– Да у тебя ее сроду не было! – не вовремя влезла Наташка. – Пойдем… Если желаешь, я тебе свою подарю.

– В два кило весом? – откликнулась я, продолжая обдумывать занимавший меня вопрос.

– Зато не потеряешь! И раскопки в сумке не потребуются, – продолжала свои нравоучения подруга.

– Значит, Милочкина бабушка действительно была дворянкой… – пробормотала я себе под нос, решив прекратить поиски того, чего действительно не было.

– Дворянкой? – развеселился вдруг Гришка. – Вот приедете летом, увидите за деревней пригорок. Там родник бьет и по лощине разливается, где место поглубже. Моя бабуся рассказывала – она еще девчонкой была, эта Ольга Ивановна за свою жизнь три раза зимой с мостика в эту лощинку наворачивалась. Выбраться сама не могла, в лед вмерзала, ее деревенские топором вырубали, домой привозили, на печку закидывали. Оттает и хоть бы хны! До девяносто лет дожила! Какая ж она дворянка? Дворянка давно бы окочурилась.

– Ну и замечательно! – вклинилась Наташка. – Ирина Александровна, нам уже совсем некогда. У тебя дома голодный бунт начался. Будь здоров, Гриша. Звони, – и с этими словами подтолкнула меня к двери. – Мы, Гриша, с этой стороны выйдем. Привыкли уже.

Гриша понимающе хохотнул и закрыл за нами дверь на ключ.

Всю дорогу до дома мы с Натальей обсуждали новости. Получалась не очень приглядная картина: Дашковскую Людмилу Станиславовну хотят довести до сумасшествия, либо (не знаешь, что лучше) до могилы. Стандартный вопрос: кому это выгодно? Антонину Генриховну и Эдика с некоторыми сомнениями вычеркнули из списка подозреваемых в первую очередь. Затем вычеркнули Маринку, исходя из народной мудрости «не руби сук, на котором сидишь». По той же причине вычеркнули и бэушного гражданского мужа Милочки, перешедшего в качестве «секонд-хенда» дочери. Маринка ни в чем не нуждалась, и лишние заботы в виде наследственной возни едва ли ей нужны. Наследство и так не уйдет. В свое время. А Маринкин «друг» – явный приспособленец. Ему должно быть везде хорошо, где хорошо кормят, поят за чужой счет и одаривают любовью. Потом вычеркнули Лизу – а на фига бывшей сиделке сживать со свету бывшую работодательницу? И наконец, Гришку. На фига ему, прорабу строительства дома и помощнику по ряду поручений изводить свою работодательницу? Больше подозреваемых не осталось. В конце пути немного поспорили и в результате восстановили весь список подозреваемых заново. В том числе и Антонину Генриховну с Эдиком. Причина простая: перестали верить в смерть как в факт единовременный и окончательный. Не так давно имели возможность убедиться, что некоторые человеческие особи ухитряются отойти в мир иной дважды. Был такой «Краткий экскурс не в свое дело».

Дома ждала печальная новость: возвращение блудной части нашей семьи в количестве двух человек откладывается до субботы. «Блудной» – потому что она заблудилась в бюрократических проволочках, связанных с оформлением купли-продажи жилого двухсотлетнего дома и прилегающего к нему участка земли в десять соток. За небольшое по московским меркам вознаграждение ждали внеочередных визитов землемера и представителя Бюро технической инвентаризации. Только сын должен вернуться сегодня, на перекладных, часам к двенадцати ночи. Декабрь – время зачетов. Больше всего удивила Димкина предусмотрительность. Как в воду глядел, оформил на работе краткосрочный отпуск с понедельника по пятницу. А мне ничего про это не сказал. Удивительный человек: если бы прикатил сегодня, завтра торчал бы уже в своей больнице. Досрочно.

Аленка грустно стояла у окна, настроенная на минорный лад. Вокруг сидели такие же грустные кошки. Утешать никого не хотелось. На меня тоже напала зеленая тоска.

– Жаль, что бабулин дом заранее не развалился по собственной инициативе.

В голосе Аленки звучало раздражение.

– При бабушке не ляпни! – предостерегла я. – Для нее этот дом – часть жизни. Она там тоже школьные каникулы проводила. Плюс праздники, плюс отпуска, плюс заслуженный отдых на пенсии. Если его, конечно, можно назвать отдыхом. Вы со Славкой, как могли, превращали это времечко в тяжелые будни. Хуже, чем на шахте в забое.

– Мам, ты так говоришь, словно сама уголь добывала!

– Не-а. Я – сеятель. Разумного, доброго, вечного… В ваши со Славкой головы.

– То-то она у меня забита не тем, чем надо!

– Это результат отцовского вмешательства. Будем обсуждать дурную наследственность или устроим праздник?

– Пир во время чумы?

– И кто тут очумел?

Ответом была тишина.

Я решила оставить дочь в покое и молча занялась ужином. Славка не терпит пустого пространства на полках холодильника и в кастрюльках на плите. Хотя претензий по поводу отсутствия готового обеда никогда не предъявляет. Будучи голодным, просто сметает все подряд, исключая мороженые продукты. Вполне может заедать сосиску зефиром. Кроме того, отлично готовит сам.

– Мам, вы навещали Людмилу Станиславовну?

Дочь поняла, что перегнула палку, и пыталась завести разговор.

– У-гу-у.

Положительный ответ я выдала сквозь плотно сжатые губы.

– И как она?

– Нормально.

– А какой диагноз?

– Не знаю… – Я вдруг поняла, что следовало бы поинтересоваться у лечащего врача. – Думаю, ничего серьезного.

– С «ничем серьезным» в кардиологии держать не будут.

– А ты откуда знаешь, что ее положили в кардиологию?

– Позвонила и выяснила. Предварительный диагноз – прединфарктное состояние.

Руки у меня дрогнули. Мороженое мясо шлепнулось на ногу, причем тапочек оказался плохой защитой. Срикошетив, кусок отскочил. Кошек мгновенно как ветром сдуло! Скользя лапами по плиткам пола и перескакивая друг через друга, эта свора унеслась в глубину квартиры. Зажмурив глаза и прыгая на одной ноге, с перекошенным от боли лицом считала, сколько раз где-то что-то грохнуло, стукнуло, звякнуло и задребезжало. К концу первого десятка вся орава в том же темпе прискакала обратно, произведя дополнительные, но уже легкие разрушения: пролитое из плошки молоко, разбившаяся чашка с недопитым дочерью чаем, упавшая и лопнувшая по шву упаковка с соком… Назад, в комнаты, унеслись только Плюшка с Шустриком. Остальные притормозили у лужи с молоком, породив в моей душе надежду, что хоть ее вытирать не придется.

Подумав минутку, дочь решительным тоном сказала:

– Значит, так: я предполагаю – два горшка с цветами вдребезги, вазе с розой, которую тебе прикупил папик, дабы смягчить боль расставания, тоже ханык, безделушек на полке стало в пять раз больше, ибо все они теперь состоят из фрагментов, книжная полка – отдельно, книги от нее и от обложек тоже отдельно и ближе к полу, настольные лампы… Пока почитаешь с фонариком. Что еще… Может, сама прикинешь? Потом сверимся, у кого больше точных ответов.

– Хватит! С меня хватит, – остановила я дочерь, поднимая с пола мороженый оковалок. – Убытки подсчитаем позднее, тогда и расстроимся. А пока я сама жертва будущей отбивной.

– М-да-а-а. Отбивная отбивной рознь, – глубокомысленно заметила Аленка, исследуя красно-синий след на моей ноге. – Жить будешь. Сегодня и завтра не очень хорошо, потом полегчает. Как с ободранной рукой. Сейчас соорудим холодненький компрессик, и займешь мое место у окна, а я продолжу твое кулинарное дело.

Стадия тоски у Аленки сменилась стадией бурной деятельности. В знак признательности я поделилась с ней подробностями встречи с Милочкой и Григорием.

В одиннадцатом часу позвонила Наталья. Трубку сняла Алена и бодро доложила, что поздравлять с приездом пока некого. Мамочку вроде как поздновато – давно приехала и даже успела сесть на временную инвалидность. Основной состав семьи будут высылать из деревни по частям. Наташка юмора не поняла и всполошилась. В первую очередь по поводу моей инвалидности.

– Да я ей сообщила одну новость, – дочь слегка замялась, – она ее не очень адекватно восприняла. Предполагаемые потери: два керамических горшка с цветами, вазочка из голубого стекла… Ну да, та самая, которую вы подарили, сделав открытие по поводу дня ангела маменьки. Помните? У нас оставалось «Мартини», а у вас – апельсиновый сок, нужен был повод до них добраться… Новость? У меня секретов нет, если у вас, в свою очередь, нет под рукой ничего тяжелого. Мамуля как-то плохо отреагировала… Только утюг? Тогда уж лучше зайдите к нам – я сейчас дверь открою. Все равно до двенадцати не уляжемся, ждем свой «Славянский шкаф».

Наташка влетела вихрем, с налета поинтересовавшись, не перегрелась ли Алена. Дочь, плотно зажатая ею между дверью и ажурной вешалкой с венецианским зеркалом, вызывающим сомнение в подлинности, слабо пискнула.

– Тебе как раз уплотняться не надо, – мимоходом бросила ей Наташка. – Будешь похожа на камбалу, – и закрыла дверь. Алена выпала из своего укрытия, выразив сожаление, что Наталья Николаевна зря оставила дома свой утюг.

– Что ты с ногой сделала? – не обращая внимания на ворчание Алены, забеспокоилась Наташка и вознамерилась тут же стянуть с моей ноги повязку.

– Отбивные хотела сделать, на ночь глядя, – не дав мне и рта раскрыть, разминаясь, пояснила дочь. – «Славянскому шкафу».

– Ногами об стены? А при чем тут горшки с моим подарком?

– О, кстати… Мамуль, не пора ли подвести итоги погрому в нашей квартирке?

Я милостиво кивнула головой и захромала в большую комнату, пригласив Наталью следовать за мной. Дочь предусмотрительно прихватила совок и веник.

– Много шума из ничего. И всего-то DVDишник c телевизора шарахнулся. Да как удачно – прямо в кресло. Папик не прав! Не всегда следует ставить вещи на место! В данном конкретном случае – кресло. А вот часы, кажется, накрылись… – Дочь поднесла часы к уху, отняла, потрясла немного и опять прислушалась. – А все потому, что на месте стояли.

– Они там уже второй год стоят. Забыла? Никто не удосужится батарейку заменить.

– Да-а-а? Надо же, никогда на них внимания не обращала. «О сколько нам открытий чудных…»

– На вас что, полтергейстная зараза перекинулась? – внимательно оглядываясь по сторонам, спросила подруга. – Надо же, и моей вазочке каюк…

Я постаралась направить разговор в нужное русло:

– Ты знаешь, что у Милки прединфарктное состояние.

– Знаю, – медленно проговорила Наташка и уточнила: – Вот с этого момента и знаю. Ни фи-ига себе! Но как… К ней не зарастает народная тропа! Видела, сколько у нее цветов? А ей покой нужен. Завтра же к врачу смотаюсь! Хотя пролезут в обход, через охранников. Все равно смотаюсь, медсестры должны следить.

– А Лизе ты дозвонилась?

– Нет, МТС за нее отбрехивается: «Абонент временно не доступен».

– Я тут посидела на кухне, пока Алена у плиты вахту стояла, и решила, что нам надо увидеться с Милочкиной дочерью.

– Я на похороны Эдика не пойду! Еще приснится. Один раз виделись при опознании – и хватит.

– При чем тут похороны? Надо наведаться к ней домой. Вы же с Милочкой в детстве дружили? Дружили. Поводы – ностальгия по прошлому, рядом проезжала, появилось свободное время, решила навестить бывшую подружку. А я с тобой. Вроде как деть меня некуда. Повезет – и двоеженца увидим.

Наташка смотрела на меня с восхищением.

– Тебя точно по голове не треснуло? Что-то хорошо соображать начала! Придется завтра на машине ехать. Терпеть не могу зимние разъезды! Но иначе не успеем. В четыре… нет, в половине четвертого освобожусь. А может, и ты опять пораньше?

– Не обещаю. Посмотрим…

Сын приехал усталый, недовольный и голодный, выжав из сестры скупую слезу сочувствия. Подобрел после плотного ужина, разулыбался, так с улыбкой на кухонной табуретке и заснул. С трудом разбудили и препроводили к дивану, где он и устроился со всеми удобствами. Не раздеваясь.

– Как с каторги! – жалостливо вздохнула Аленка, укрывая братика пледом. – Кандалы сбросил, и силы иссякли. Разбуди его завтра пораньше. Пусть отмоется… от рудников.

Сын с трудом нас добудился. Мне казалось, что я только что прилегла – и часу не прошло, как заснула, а уже надо вставать. Глаза ну никак не хотели открываться. Славка с мокрой взъерошенной полотенцем головой, используя метод убеждения, красочно расписывал радость предстоящих мне трудовых будней. И заставил-таки спустить ноги с кровати.

– Если не поторопитесь – опоздаете! Время половина восьмого. Потом не жалуйтесь, что не разбудил. Через пять минут ухожу! – сообщил он нам с Аленкой.

Через пять минут я приняла вертикальное положение и, услышав голос сына: «А сейчас переходим к водным процедурам!», задумалась – неужели ныряет в ванну в одежде. Но тут Алена завопила не своим голосом – водные процедуры предназначались для нее. Источник бодрости из папочкиного поллитрового бокала. От холодной воды дочь вскочила как ошпаренная, затем хлопнула входная дверь. С опозданием против заданного времени на минуту сын вылетел из квартиры.

Окончательно проснувшись и прихватив полотенце, я понеслась спасать дочь от душевных и телесных мук, попутно обещая устроить Славке китайские пытки. Но дочь не успокаивалась и продолжала вопить что-то невразумительное, тыкая мне под нос свой мобильник. С трудом поняла, что от меня требуется взглянуть на время. Взглянула – двадцать минут четвертого.

– Не будем устраивать Славке китайские пытки, – пробормотала я, отмечая, что предчувствия меня, однако, не обманули. – Твой братик сошел с ума, а на больных, за последнее время не раз это слышала, не обижаются.

Сон пропал. Через двадцать минут заявился кающийся Вячеслав. Как он ни старался, в метрополитен его не пустили. Строгий страж порядка, проверив документы, посоветовал много не заниматься – дать голове отдых.

– Дурная голова другим покоя не дает! – вот ведь в чем беда, – с сарказмом заметила Алена.

– Да ладно, Ленка, не злись. Хочешь, я тебе завтрак приготовлю и подушку утюгом поглажу? В момент высохнет.

– Не надо мне твоих утюгов! Какая нелегкая тебя с койки сорвала? Теперь весь день буду чувствовать себя разбитым корытом.

– Ну если у самого синего моря…

– Балбес! В психоневродиспансере.

– Ма, ну что она меня шантажирует?

– Она не шантажирует, – зевнула я. – У них там занятия. И она права. Хоть иногда надо сверяться с часами.

Славка разделся и молча ушел в комнату. Вышел буквально тут же, торжественно выставив на обозрение китайский будильник без батарейки, недавно валявшийся на полу. Стрелки показывали пятнадцать минут восьмого. Мы с Аленкой переглянулись.

– Да-а-а! – протянула дочь. – Я бы не советовала тебе жить по этим часам. Они показывают точное время только два раза в сутки.

– Тогда зачем они там стоят?

– Затем, что им все равно где стоять. Отдыхают.

– Понятно.

И несчастные часы отправились в мусорное ведро… Утром Славку с трудом добудились.

В половине пятого Наталья заехала за мной на работу, и мы покатили к Милочке. Нас не пустили в палату даже за взятку. Справочная выдала скупые сведения: температура нормальная, состояние удовлетворительное. За расшифровкой – к лечащему врачу. Только у него рабочий день окончен.

Милкин мобильник был выключен. Ограничились передачей фруктов, соков и записки с пожеланием «включить» воображение и представить себя на Багамах. Прямо с койкоместом. Получили ответ: «Врач – цербер. Койку на «Багамах» могут украсть. Мобильник разрядился. Скука невероятная. Общаюсь только с капельницей. Пожалуйста!!! Поддержите Маринку – она любила Эдика. И напомните Владу – он дал мне слово ее не бросать».

– О чем только думает? – вздохнула Наташка. – Вот она, доля наша материнская! Только теперь понимаю свою дорогую мамочку… – Подруга шмыгнула носом: – Ну что ж, поедем утешать юный, но уже одеревеневший Милкин побег…

Это была экскурсия в прошлое. Взволнованная Наташка долго стояла перед своим домом, узнавая и не узнавая знакомый двор. Отметила новую детскую площадку, ревниво заявив, что в ее детские годы на этом месте торчали кривые ржавые качели да песочница, которую очень уважали местные собаки. А сейчас, несмотря на зимний период, все пестрит яркими красками горок и качелей-каруселей. Безошибочно определив светящееся окно своей бывшей комнаты, отдала должное и ему.

– Стеклопакет, блин! – И в конце концов, подвела грустный итог: – Мы растем, взрослеем, стареем, опять впадаем в детство, дальше – не интересно… Но никаких отпечатков этих изменений на бывших родных стенах не остается. Рисуй не рисуй на обоях, – бесполезно! Места, где все это происходит, нас не помнят. Какая жестокая штука – время…

– Наталья, не надо. Время совсем не жестокое, – также задрав голову вверх, поучала я подругу. Есть такое древнеиндийское изречение: «Время никого не любит, никого не ненавидит и ни к кому не равнодушно – оно уносит всех». А если ты тоскуешь по мемориальной доске в свою честь на подъезде – нацарапай чем-нибудь на двери: «Здесь жила Наташа!» Я тебя прикрою. Может, полегчает. Надеюсь, не думала, что тебя встретят с оркестром? Спасибо, если пустят в квартиру. Мы даже не подготовились к встрече.

– И тебе спасибо, ты всегда меня понимала лучше всех! А что касается встречи – только экспромт! Если я заранее готовлюсь к вступительной речи, то от волнения даже по бумажке слова перевру…

– Извините, я могу здесь пройти…

Мы оглянулись. Рядом с нами стоял невысокий кругленький толстячок с портфелем и вежливо улыбался.

– Можно подумать, мы вам мешаем! – возмутилась Наташка. – Спросите дверь. Вот в нее, если и протиснитесь, то только боком.

Улыбка у толстячка погасла.

– Я только хотел узнать, могу ли я здесь пройти к троллейбусной остановке? Не хочется, понимаете ли, делать крюк.

– Ну так бы сразу и сказали! Вон, видите арку между двумя домами. – Наташка ткнула рукой в перчатке в нужном направлении. – Прямо туда и идите. Но, честно говоря, – подруга критически оглядела фигуру мужчины, – вам лучше бы в обход.

– Простите нас, пожалуйста, – сочла я своим долгом вмешаться, – у нас здесь встреча с юностью. Подруга никак не может выйти из трудного подросткового периода, вот и хамит от души с колокольни тех лет.

Наташка вымученно показала все тридцать два зуба, что должно было означать улыбку от всей души, мужчина быстренько расплылся в ответной улыбке и откланялся. А мы решительно вошли в открытую дверь подъезда: кодовый замок не работал.

Наталья не скупилась на замечания: лифт, хоть и новый, но не уютный. Старый был ободранный, но родной. Шестой этаж не похож на шестой вообще. Как оказалось, он и не мог быть похож, лифт привез нас на пятый. Не ту кнопочку нажали. На шестой этаж поднимались пешком – подруга тянула время.

– Ну так я и знала! Новая дверь. Металлическая. В свое время была простая деревянная, закрывалась изнутри на цепочку ровно в одиннадцать часов. Если кто-то задерживался, пользовался табличкой: «Не закрывать!» Она всегда болталась на двери на отдельном гвоздике. А в коридоре на тумбочке стоял здоровенный черный телефон, общий на всю квартиру. Разговоры, естественно, тоже были общим достоянием.

Воспоминания грозили закончиться слезами. Это была своего рода пытка. Я жалела подругу, которая не могла решиться переступить порог в прошлое, когда еще была жива мама, не было исключительно взрослых проблем, и жизнь сулила массу приятных открытий. О неприятностях не думалось. Самая большая из них закончилась с уходом отца. Только потом, гораздо позднее, неприятности приняли оттенок горя. У каждого из нас свои потери…

Чтобы остановить Наташкины переживания, я дрожащей рукой слегка нажала на кнопку звонка. Было слышно, как его короткая, но забавная трель прозвучала за дверью.

Очевидно, нас предварительно изучили в глазок, опасности не заметили, поэтому дверь приоткрылась:

– Вы к кому? – раздался вежливый баритон.

– К тебе, к тебе, Мариночка! – так и не успев проронить слезу, отрапортовала Наташка.

– Вообще-то я не Мариночка, – внес поправку блондинистый парень лет тридцати с хвостиком, для убедительности продемонстрировавший себя из-за двери ровно наполовину. Одна вторая часть фирменных джинсов сверкала на коленке внушительной прорехой с лохматыми краями. Именно эта прореха намертво приковала к себе мой взгляд, а в голове возник вопрос: и зачем портить ножницами хорошую вещь? Раздумья над ответом заставили отказаться от приветственных слов и участия в разговоре. Отвлеклась!

– В таком случае возьмите наши сумки и помогите раздеться. И с дороги отойдите.

Наташка принялась расстегивать дубленку прямо на лестничной клетке.

– А вы, собственно…

– А мы, собственно, Наталья Николаевна и Ирина Александровна. Прошу запомнить и не путать! Терпеть не могу, когда путают мое имя с отчеством, – громко и доверительно сообщила она мне, рванула дверь на себя и, потеснив растерявшегося парня, шагнула в квартиру, не забыв протащить меня за собой. – Молодой человек, в конце концов, помогите нам повесить одежду! А где Марина?

– Марина? Ее нет, она… спит. А вы…?

– Мы-ы-ы-ы?! А вы кто такой?! Вы здесь прописаны?… О! Ирина, вот это моя комната! Ты ж смотри, какой широкий стал коридор! Ну да, раньше он чем только не был завален… К этому углу был старый шкаф прислонен. Пока отец не перепутал его с входной дверью и не раскрошил в щепки. Хотел успеть в магазин до его закрытия. Так вы здесь прописаны? Как, вы сказали, вас зовут?

– Меня зовут…

– Хочешь, я угадаю, как тебя зовут? – хитро усмехнулась наконец-то застопорившаяся на месте Наташка. – Хочешь не хочешь, а зовут тебя Влад. По кличке «Иуда».

Лицо парня перекосила злая гримаса. Не могу сказать, что она нанесла значительный урон его красоте. Атлетически сложенный парень являл собой выставочный образец идеального молодого мужчины. Он возмущенно взмахнул руками, собираясь дать достойный отпор, но Наташка приложила палец к губам:

– Ти-ихо! Маринка спит… Значит так: следствие располагает данными, что ты, голубчик, причастен к убийству отца Марины, он же в настоящий момент окончательно бывший муж Людмилы Станиславовны Дашковской, бывшей Угрюмцевой. Кроме того, именно ты рассчитывал загнать Людмилу в сумасшедший дом. Но пока загнал в больницу. С инфарктом. В крайне тяжелом состоянии. – Наташка порылась в сумке, вытащила Милкину записку и показала ему ту часть, где была отчаянная просьба позаботиться о Марине. – Мы здесь не просто так. А сейчас, сделай, пожалуйста, вид, что рад встрече с нами. Все-таки мы предупредили тебя о грозящей опасности. Кстати, захочешь смыться – не помешаем.

Влад был настолько ошарашен, что потерял дар речи. Да уж чего там Влад! Я и сама его почти окончательно потеряла! Вот до чего довел Наташкин экспромт, замешанный на ностальгии!

Одежду на вешалку нам пришлось вешать самим, поэтапно забирая ее из рук онемевшего Влада. Закинув шапку на полку, я, наконец, с большим трудом заставила себя вежливо поздороваться. Это сыграло роль определенного толчка. Глаза Влада зло прищурились, и, не ответив на приветствие, он потребовал объяснить более понятно, что мы имеем в виду. Откуда ж я могла это знать, если подруга не поделилась своим мысленным винегретом? Поэтому я просто еще раз с ним поздоровалась и рванула следом за подругой, проигнорировавшей вопрос Влада.

Наталья безошибочно прошла на кухню и там окончательно вынесла вердикт:

– Нет, это не моя квартира! Очень неуютно себя в ней чувствую. Хотя стены остались прежними, полметра шириной! Слышимости никакой. Иначе Маринка давно бы уже проснулась.

Удостоив вполне миролюбивым взглядом подоспевшего Влада, со сложенными руками картинно подпиравшего косяк кухонной двери, сказала:

– Садись, Влад. Поговорить надо!

– Ну что ж, поговорим!

Фраза была многообещающей, так же, как и взгляд, которым он сверлил Наташку. Но сесть не спешил. Да и нам не предложил. Временно оставив дверной косяк без своей поддержки, влез в холодильник, вытащил бутылку пива, демонстративно открыл ее об ручку двери, от чего меня слегка перекосило, и сделал большой глоток. После этого вернулся в исходное положение.

Воцарилось полное молчание. Очевидно, подруга решила, что пара минут, выделенная мне на адаптацию, истекла, наступила моя очередь вести сольную партию. Собственно, возразить было нечего – встреча устроена по моей просьбе. Следовало начинать разговор, и я его начала. Очень задушевно:

– Э-э-э-э…

– А поконкретнее? – сквозь зубы процедил Влад, еще раз отхлебнув из бутылки.

– Хорошо, – покорно кивнула я и неожиданно для себя разговорилась: – А можно присесть? Мне так удобнее излагать. – И, не дожидаясь разрешения, села. – Наташа, прикрой, пожалуйста, дверь, Марина проснется. Даже там, где она в настоящее время пребывает – вне этого дома.

Влад не дал Наташке выполнить мою просьбу. Нога в черном шлепанце и брючине с прорехой уперлась в дверь, молчаливо давая понять, что Иуда против. Наталья возмущенно пожала плечами, пробормотав, что ей и подавно все равно, сколько дырок останется в конечном итоге от Влада. Хотя бы и одни клочки по заулочкам. Отошла и уселась на маленький диванчик, демонстративно закинув ногу на ногу.

Я почувствовала раздражение к этому наглецу и желание любым способом поставить его на место. Место беспринципного красавчика-приспособленца, принадлежащее ему по праву. Конечно, Наталья первая начала… Но кто знает, пустил бы он нас в квартиру, если бы не ее наскок? Мог бы в конце концов проявить выдержку и тоже поставить нас на место. Например, гостеприимством и желанием потихоньку разубедить в ошибочности высказывания насчет его «иудаизма». Ну что ж, сейчас ему мало не покажется!

Я решила взять за основу Наташкину «входную» версию и для начала по примеру подруги закинула ногу на ногу. Тоже, как мне самой показалось, демонстративно. Недоработка в этом маневре проявила себя сразу. Правую ногу моментально свело. Где-то в районе бедра. В остальных районах ее просто парализовало. Не следовало начинать столь стремительно. В голове четко сформировалось высокое требование к самой себе: ни в коем случае не терять собственное лицо!

– Что это вас так перекосило? – последовал язвительный вопрос со стороны Иуды. Вопрос он захлебнул изрядным глотком пива, пролив часть его на желтенькую футболку с надписью на английском: «Пейте молоко!»

– Это печать страдания за результаты вашей, Влад, самодеятельности, – сквозь зубы процедила я, превозмогая боль и одновременно пытаясь с помощью рук непринужденно стянуть правую ногу с левой.

– У вас что, протез?

Язвительности у Влада поубавилось.

– Нет. То есть… да. Временный, съемный…

Я мельком взглянула на Наташкину вытянувшуюся физиономию. Подруга никак не могла понять, что я задумала, но на всякий случай решила подыграть:

– Ирина Александровна ждет операцию по пересадке чужой ноги. Пока размеры не подходят.

Я вздрогнула, злополучная конечность благополучно съехала на место, судорожная боль прошла, и я, возрадовавшись душой и телом, в особенности лицом, приступила к обвинениям. И не важно, что сама считала их ошибочными.

– По нашим сведениям, Влад, вам стало известно о наличии у Дашковской Людмилы Станиславовны крупных материальных ценностей, доставшихся ей по наследству от проживавших за границей предков дворянского происхождения. Долгое время принадлежность к привилегированному в прошлом дворянскому сословию в нашей стране считалась непомерной ношей, которую следовало скинуть, похоронить и само захоронение сровнять с землей. Чтоб никто не догадался. Соловки не лучшее место для знатных потомков, в массовом порядке подлежащих планомерному уничтожению. Впрочем, как многие другие, в том числе и лучшие люди того нелегкого времени. Чтобы стать обладателем этих ценностей, вы приложили некоторые усилия и очаровали Людмилу Станиславовну. Она, забыв про разницу в возрасте, позволила себе глупость поверить в искренность ваших чувств и влюбиться. Но неожиданно для нее вы стали вянуть от ее присутствия. Зато созрели для новой любви – к ее дочери. Такой фортель трудно объяснить. Поневоле напрашиваются нехорошие выводы: вы решили не обременять себя заботой о Людмиле в старости, оставив ее в своей памяти вечно сорокалетней. Причем форсированно. Но, переметнувшись к Марине, наверняка не рассчитывали, что ее дорогая мамочка умрет с горя. И решили ей помочь. Потусторонние голоса в загородном доме Людмилы Станиславовны – ваша работа!

Влад неожиданно поперхнулся и закашлялся. Я решила, что это от волнения, ведь к пиву он сейчас не прикладывался. Как-то в голову не пришло, что Иуда просто попытался возразить. Только неудачно – захлебнулся собственными словами.

Я с энтузиазмом продолжила:

– Бывший муж Людмилы и отец Марины под влиянием открывшейся перспективы прожить положенное ему время, купаясь в роскоши, в спешном порядке осознал многочисленные ошибки молодости и зрелости и решил завоевать бывшую супругу штурмом. С этой целью он к ней и заявился в воскресенье, на ночь глядя. Рассчитывал, что она его в такое время не выгонит, позволит переночевать. Вы его и освободили от мирской суеты. Молотком…

– Вон отсюда!!!

Голос прокашлявшегося Влада сорвался. Фразу он закончил на высокой ноте, хотя до Витаса ему было далеко. Что странно, вместо испуганного Иуды я увидела перед собой разъяренного быка в домашних тапочках. Хорошо, что один тапок слетел. Сверкая безумным взором, Влад яростно возил босой ногой по плиточному полу, пытаясь нацепить тапок. Наверное, выкидывать нас (начиная в порядке очередности с меня) в полубосом состоянии считал неприличным. От испуга и растерянности я примолкла. Мелькнула мысль, что перегнула с обвинениями. Маринка, будь она действительно дома, от страха наверняка бы в летаргический сон впала. После такого-то вопля с руладой!

– Не ори, а? – прозвучал с дивана Наташкин милый голосок. Она зевнула. – В своем собственном доме меня же еще и оскорбляют!

Нога Влада сделала замысловатое па и, очередной раз разминувшись со шлепанцем, застыла в третьей позиции. Он перевел ясные, может быть, даже синие, очи – не разглядеть – на Наташку, медленно осмысливая услышанное. Следовало исправлять положение, пока он вновь не вернулся на корриду. Быком, естественно.

– Мы специально пришли. Марину жалко, – всем своим видом демонстрируя благожелательность, буквально проблеяла я с табуретки, тихонько радуясь, что Влад не торопится одарить меня взглядом. Даже одним глазком – вполне бы хватило, чтобы заткнуться. – Чувствую, вам не понравилось мое выступление. Но Наталья Николаевна с порога предупредила, в чем вас обвиняют. Я просто изложила подробности. Неужели вы думаете, мы сами верим в эту белиберду?

– Что значит «в своем собственном доме?» – неадекватно среагировал Влад на мою попытку исправить положение. Вопрос, судя по напряженному виду Иуды, требовал немедленного ответа.

– Жила я тут. Долго, – буркнула Наташка. – Не понимаю, сколько можно объяснять! Мы с Людмилой вместе провели в этой коммунальной квартире счастливые детские и частично юношеские годы. И сроднились! – повысила она голос. – А потом еще больше и только по одной причине: чем дальше – тем родней. Народная мудрость. Я выехала в новую квартиру… Словом, Маринку берем на свое попечение. Это желание Людмилы. – Наташка неожиданно всхлипнула: – Бедная девочка! Вас, Влад, на свое попечение взять не можем. Да и арестуют вас скоро…

– Вы сбежали из дурдома! – радуясь своей догадливости, сообщил Влад, посмотрел на бутылку с пивом и одним глотком допил остатки. Потом определил точное местоположение шлепанца, нацепил его на босую ногу и окончательно успокоился. – Валите отсюда. А то свяжу и «скорую психиатрическую помощь» вызову.

Я хотела было сказать, что этим нас не запугаешь, но вместо этого произнесла совсем другое:

– Влад, зачем вам нужно было стравливать между собой мать с дочерью? – И сама поразилась участливости в своем голосе.

– А кто сказал, что я кого-то стравливал?

Кажется, Иуде надоело возмущаться. Он открыл дверцу шкафа под мойкой, выкинул бутылку в мусорное ведро. Шагнул к табуретке, намереваясь сесть, но раздумал и, засунув руки в карманы, остался стоять, прислонившись к кухонной плите. Я взглянула на Наташку, недоверчиво изучавшую какое-то пятнышко на плитке пола.

– Все, – машинально сказала подруга. – Чем это вы капнули здесь? Впрочем, не важно. В первую очередь Людмила, – наконец ответила она на вопрос Влада. – Думаю, при ваших взаимоотношениях она для вас не Людмила Станиславовна. – Наташка с сожалением оторвала взгляд от пола и уставилась на Влада. Он ей понравился еще меньше, чем пятно. Я сразу поняла это по налету брезгливости на лице. Хотя вполне возможно, что подруга не успела перестроиться, сменив объект пристального внимания.

– Бред! Вам, как «очень родной», должно быть известно, что последнее время у Людмилы Станиславовны не все в порядке с головой. Впрочем, если вы с ней из одного сумасшедшего дома…

– Из разных, – успокоила его Наташка. – У нас свой – у нее свой. Замечу, с добротными крышами. Но, побывав у Людмилы в гостях, мы едва не лишились разума.

– Заметно, – согласился Влад. – Но я никого не стравливал. Впрочем, догадываюсь, о чем шла речь. И чтобы прекратить все сплетни, сообщаю, что с Ненси… в смысле с Маринкой, познакомился гораздо раньше, чем с ее матерью. К тому времени мы с Нэнси с полгода поддерживали дружеские отношения. – Заметив Натальину ухмылку, раздельно повторил: – Дру-же-ски-е! Она не в моем вкусе.

– Где? – не удержалась я от вопроса. – Где вы познакомились с Мариной

– В стриптиз-баре, – последовал короткий ответ.

Я по-новому взглянула на Влада. Так вот почему я приняла его за выставочный образец… Он – стриптизер!

Налет Наташкиной брезгливости оказался заразным и со всей очевидностью проявился на моей физиономии. Именно поэтому Влад усмехнулся и, кажется, остался доволен эффектом. Я просчитала количество плиток от своей табуретки до дивана и обратно. Итог получился разным.

– Во, блин, дает! – развеселилась Наташка. – До сего времени была твердо убеждена, что все мужики козлы! А раздетый, в смысле без шкуры, козел, да еще приплясывающий, – зрелище вообще отвратное. Бр-р-р… Мама дорогая! У него тапок слетел, пальцы на ноге обнажились – у меня во рту кислый привкус появился. – Наташка указала на стриптизера кивком головы. – Нет, лично мне это зрелище противопоказано. Тебе, Ирка, тоже. Хотя спящие голые мужики в реанимации вызывают чувство сострадания. Все-таки Господь обделил братиков сложением. С другой стороны, против мужского стриптиза не стоит возражать. Конечно, это не очень эстетично, но не одному же сестринскому сословию унижаться. За деньги.

Влад довольно улыбался. Очевидно уровень полученных за вечер оскорблений поднялся до критической отметки, наступил момент пресыщения с несколько неожиданной реакцией – настроение у него заметно улучшилось. А может, он по природе мазохист, только вначале слегка об этом подзабыл. Я еще раз пересчитала плитки пола, убедилась, что количество их разнится с двумя первыми результатами, и спросила, сама не заметив, что обращаюсь к парню на «ты»:

– Людмила тоже познакомилась с тобой в стриптиз-баре?

– Да. Весной. Заявилась с какими-то упакованными чувырлами. Я сразу понял, что она в первый раз в нашем заведении и закомплексована-а-а… Хуже вас. Ее приятельницы реально вовсю изгалялись, деньгами швырялись, а эта даже на сцену старалась не смотреть. Если бы знакомая по работе меня на понт не взяла, слабо, мол, даму завести? Ну я в азарт вошел, решил сбить с нее придурь. От души работал. Такой визг стоял в зале! Но, что называется, облом! Глянула в мою сторону печальным взглядом из позапрошлого века, пошепталась с приятельницами и слиняла… Ну слиняла и слиняла. Ну проспорил… С кем не бывает? Мне-то что? Мало ли на свете «синих чулков»? Меня моя работа не парит. Деньги нормальные, на жизнь хватает. Ни у кого не ворую.

– А как же возрастные ограничения? – поинтересовалась Наташка таким тоном, что я невольно подумала – подруга решила рвануть на подиум. Вечно лезет в голову всякая ерунда. Хорошо хоть, не потребовала разъяснений.

– Надеюсь до пенсии институт закончить. – Влад хохотнул. – Последний год остался. Учебу, кстати, тоже сам оплачиваю. Не то что Нэнси… Между прочим, о том, что Людмила – ее мать, я не сразу узнал. Людмила после того первого раза зачастила в наш бар. Только «на задворках» старалась сидеть, чтобы ее не видно было. Я, когда это обнаружил, в душе посмеялся: надо же, моралистка! А тут такая фишка выпала – из квартиры меня турнули – бывшего мужа хозяйки из зоны лесоповала раньше срока выпустили. За примерное поведение. Ну и пришлось сматываться. Две недели у друзей и приятельниц кантовался. Людмила ко мне сама подошла – до начала выступления. По своим источникам выяснила личную жизнь «бедного студента». Предложила временно пожить у нее на даче. Я и обрадовался: машина есть, до Москвы рукой подать. Правда, там ее мать больная жила, свежим воздухом лечилась, но она из комнаты почти не выходила. Еще у них там стройка шла, но мне это «по барабану». Да я и не рассчитывал надолго задерживаться. Друзья обещали помочь с жильем… Когда о размере оплаты спросил, Людмила аж занервничала: что ты, говорит, какая оплата, живи сколько надо. Ну я это нормально понял. В наше время бесплатный сыр сами знаете где… Вел себя соответственно ее пришибленности. Как с тургеневской девушкой. Цветочки там, разговоры о смысле жизни… В постель не прыгал. Таких, как она, следует убедить, что веришь в их исключительную непорочность. Она к матери сначала три раза в неделю наведывалась, потом совсем переехала. Когда приезжала с ночевкой, я на веранде спал. В голову не приходило, что Людмила и есть строгая мамочка Нэнси. Сама Маринка вообще-то безбашенная, но это к делу не относится.

Деньги за проживание у Людмилы я действительно не платил, но и в долгу не оставался. Со стройкой помогал, с покупкой стройматериалов…

– Забудем о долгах, – торопливо перебила его я. – Как выяснилось, что ты у мамы с дочкой один на двоих?

– На похоронах бабули. Мы с Людмилой из турпоездки прямо на них и угодили. К тому времени Людмила вообще не выходила у меня из головы. Мне никогда не жилось так хорошо. Женился бы, не раздумывая. Она сама не хотела. Боялась разницы в возрасте. – Влад примолк, сосредоточившись на воспоминаниях.

– Фига себе! – вклинилась в паузу Наташка. – Могу себе представить, чьи кости перемывали на поминках!

– Плохо представляешь! – язвительно заметил Влад, в свою очередь переходя на «ты». – Исключительно бабкины кости и перемывали. В хорошем смысле. Все было чинно, благородно! Ч-черт!.. Нэнси по тупости решила, что я случайно прознал про смерть Антонины Генриховны и приехал выразить сочувствие именно ей. О нас с Людмилой она ничего не знала. Людмила тщательно скрывала нашу связь, боялась издевок. А девочка, похоже, не долго думая, решила убить двух зайцев: познакомить меня, так сказать, с матерью и на квартиру к себе определить – денег ей, видишь ли, не хватало. Ну и познакомила… Хорошо, рядом Елизаветы не было!

Людмила ничего не говорила, только головой кивала, пока Нэнси ей про мои успехи в области банковского дела заливала. Охренеть можно! Я тоже молчал. Столбняк напал. Одна Нэнси, забыв про покойную бабулю, соловьем разливалась о том, что мы с ней решили пожениться, поэтому она ставит мать перед фактом: отныне я буду проживать вместе с ними в квартире. Людмила кривовато так улыбнулась и сказала: конечно, мол. Раз такое дело. Ей давно Москва надоела. Она всю жизнь мечтала жить за городом… И все! Представляете? Все!!! Ни одного упрека! Да что там! – Влад пнул босой ногой опять слетевший с нее тапочек, и он, ловко угодив в открытую дверь, с громким шлепком врезался в стену. – Ну не дает возможности все объяснить! На телефонные звонки не отвечает, дверь на даче не открывает… Заявился к ней в магазин, так она залепила, что ничего не хочет слышать. И вообще, ей все равно, она замуж за своего бывшего мужа собирается и просит специалиста по банковскому делу ее не компрометировать… Ч-черт! А теперь вот еще за Маринку волнуется! Можно представить, за кого она меня принимает!

– За жениха своей дочери, – подсказала я, удивляясь тому, что Влад сам не додумался.

– Да на кой хрен ее дочь мне сдалась?! – буквально из глубины души выкрикнул Влад и уставился на нас в ожидания ответа.

– Тупой, что ли? – удивилась Наташка. – А сам не догадываешься, на кой хрен? Для создания семьи, ячейки общества…

Влад захохотал. Я нервно подхихикнула, насмешив этим Наташку. Она пару раз гоготнула, и мы успокоились. В отличие от Влада. Он не просто смеялся. Его прямо-таки трясло и корежило в унисон собственному дикому хохоту с повизгиваниями и похрюкиваниями. При этом Влад был настолько поглощен собственным сольным выступлением, что не обращал внимания на наши переговоры.

– У него истерика! – определила Наташка. – Надо же! Не иначе как спонтанно обрадовался перспективе создания семьи. Дай ему по башке вазочкой. Пусть успокоится. Радоваться надо осознанно.

– Сама дай. Рядом с тобой холодильник. Возьми что-нибудь оттуда и тресни. В вазочке конфеты.

– Самое оно! Подсластишь удар. И потом, ты ближе сидишь…

– А ты опять худеть собиралась. Тебе больше двигаться надо, лишних пару шагов пробежишься… И знаешь, что-то мне подсказывает: после нанесенного ему удара по башке мы с тобой вряд ли сможем увидеть положительный результат.

– Вечно мне выпадает черная работа, – проворчала Наташка, осторожно встала и боком, с опаской, приблизилась к холодильнику. Можно было и не проявлять осторожности. Вынеси мы из кухни агрегат целиком, Влад оставил бы это без внимания. Веселился сам с собой, до упаду.

Наташка выволокла из холодильника полбатона сырокопченой колбасы, соразмерила его с мотающейся головой стриптизера и вернула на место. Потом ее словно осенило. В руках у подруги оказалась бутылка розового шампанского, она капитально ее потрясла и принялась открывать. Я в ужасе зажала уши…

Такой залп вполне можно было принять за террористический акт. Пробка со свистом пролетела мимо меня, врезалась в оконный переплет, срикошетила опять же в мою сторону – я вовремя пригнулась, уронив с полки вазочку с засохшими цветами, и влетела в открытую дверцу холодильника. Там и осталась – Наташка мгновенно лягнула дверцу ногой, она и захлопнулась.

Истерический смех стриптизера был сразу подавлен мощной струей благородного пенистого напитка. Он отфыркивался и отплевывался. Совсем как я. Ибо часть шампанского досталась мне. Траектория направленности хмельной струи изменилась как раз в тот момент, когда Наташка ногой закрывала холодильник, но напор был уже не тот. Он даже не смыл букетик засохших ландышей, ставших сомнительным украшением моего правого уха. Я успела подумать, что ландыши занесены в Красную книгу и что стояли они в вазочке месяцев восемь, дожидаясь своего часа оказаться в мусорном ведре. Вазочка, увы, разбилась. Не об мою голову – о плитки пола. Об голову только споткнулась.

– О как! – удивилась Наташка результатам своего вмешательства. – Ну, будем здоровы! – и отправила пустую бутылку в холодильник, мотивировав это тем, что там ее пробка дожидается.

– Зачем? Что это было? – хрипло поинтересовался Влад, растопыренными пальцами стряхивая с лица излишки пенистой влаги.

– Не знаю, – искренне призналась Наташка. – Я этикетку не смотрела. Тебе лучше знать. Уж очень страшно ты ржал… Помнишь? Про семью с ячейкой…

– А-а-а… Да. Там, в ванной, розовое полотенце. Я его перед вашим приходом повесил. Как чувствовал. Надо же! Ячейка общества!

Я уже поднялась с намерением проследовать в ванную, когда меня остановили слова Влада:

– Да у Нэнси этих ячеек… Сплошная сотовая связь. С любым подвернувшимся мужиком. Гражданскими браками, на денек-другой. Не успеваю разводить!

– Почему же тогда здесь живешь? – притормозила я, вручая Наташке засохший букет, пропитанный ароматом шампанского. Капли напитка методично стекали с волос на одежду и место моей временной парковки.

– Выполняю функции охранника и вышибалы. Ты бы поторопилась, а?

– Не видишь, она наслаждается, – не преминула заметить Наташка. – Ванна из шампанского – это дурной вкус. Да и утонуть можно. А вот душ…

Дальнейшее я уже не слышала.

Вернувшись на кухню, обнаружила Наташку, пьющую кофе из огромного бокала.

– Присаживайся, – спокойно сказала она, – я тебе тоже налила. Влад сам о себе позаботится. Нам надо поторопиться. Пока ты отполаскивалась, ему позвонила Маринка. Во всяком случае, он так сказал. Ее надо откуда-то забрать. А как тебе удалось угадать, что ее нет дома?

– Элементарно. Мы так громко ломились в гости, что мертвый бы проснулся. Влад слегка и растерялся. Не был уверен в нашем знакомстве с Дашковскими, а также в наших исключительно добрых намерениях, поэтому и сделал вид, что не один дома. Мы ведь к тому моменту уже были в квартире, совсем в гостях. Рассчитывал – испугаемся, Маринка, мол, проснется и потребует вышвырнуть нас вон. Сам выкинуть не решался – а вдруг мы на самом деле полезные знакомые?

Проигнорировав предложенный кофе, я прошла к дивану и, включив в розетку фен, принялась сушить волосы, мечтая как можно скорее попасть домой. Свитер тоже нахлебался благородного напитка, запах от него шел мерзкий. Не выдержав липкой приставучести мокрой шерсти, я прошлепала в прихожую, стянула свитер, сунула его в свой пластиковый пакет и натянула на себя шубу.

– Ну ты, блин, как с панели! – прыснула Наташка, мигом уяснив ситуацию.

На секунду стало обидно, но доводы разума перевесили: состояние Влада в момент истерического хохота требовало неотложного вмешательства, но не бить же его по башке чайником.

– Что он еще успел сказать в свое оправдание по поводу проживания в этой квартире? – строго спросила я Наташку.

– Наш стриптизер теперь снимает здесь комнату. Официально платит за нее Маринке. Видятся они редко – днем он учится, она иногда – тоже. По вечерам, включая ночные часы, Влад вытанцовывает в своем стриптизбаре. В редкие, по его словам, часы свиданий вышвыривает из квартиры ее надоедливых друзей и подружек, которые не прочь погулять на халяву. Боюсь, что ребятки балуются не только спиртными напитками, но и наркотой. К тому же он контролирует процесс обучения Маринки в ее университете. Ты будешь смеяться, но Влад проживает здесь исключительно из-за Милочки и не оставляет намерений с ней объясниться. Через Маринку. Его самого обида гложет.

Я призадумалась. Странный способ оправдаться. Впрочем, кто может ему помешать надеяться на то, что Милка искренне поверит в его старания опекать ее великовозрастную дочь. Причем не в кровати. Правда, лично мне хочется в это верить. Вот только выяснить бы у него еще один момент…

Эта возможность предоставилась сразу: Влад как ошпаренный вылетел из ванной и понесся собираться. Я сразу поняла, что аудиенция окончена, сорвалась с места и полетела за ним. За мной неслась Наташка с недопитым кофе. Просто потому, что не поняла, что случилось.

Как оказалось, Влад обитал в бывшей комнате Натальи, не вызвав у нее восторга по этому поводу. Дверь была приоткрыта, и до наших ушей долетали чертыхания стриптизера по поводу «этой сволочи».

Я проорала из-за двери как можно громче:

– Влад, а зачем ты приезжал к Людмиле в ночь с воскресенья на понедельник?

В комнате что-то грохнуло, потом стало тихо. Мы с Наташкой, вытаращившись друг на друга, недоуменно прислушались, не решаясь войти. Вдруг появился стриптизер в более раздетом виде, чем я под своей шубой?

Он не сразу появился перед нами. Причем бесшумно, напугав нас этим до крайности. Лицо у него было странно вытянувшееся и на редкость идиотское. Наташка ойкнула и пролила кофе на ковровое покрытие, я просто замерла. Боюсь, что с не менее идиотским выражением лица.

– С чего вы взяли, что я в эту ночь ездил к Людмиле Станиславовне? – спокойно спросил он. И медленно, отделяя одно слово от другого, как будто вколачивал их в наши умные головы, добавил: – Я к ней не ездил. Я в эту ночь работал, потом поехал домой. Это могут подтвердить на работе и сама Марина…

– Ну ты и…! Слов нет! – заорала Наташка. – Одни жесты в запасе! Как начну ими объяснятся, мало не покажется! – помахала она пустой кружкой перед носом Влада. – Напугал, блин, так, что фирменный рецепт из тушеной индейки с черносливом из головы вылетел! Вместе с благими намерениями приготовить мужу и сыну изысканный ужин. Подкрался, как… Как мстительный индюк, на глазах у которого забрали эту самую индюшку…

Влад пришел в себя и велел нам поторопиться. Квартиру Дашковских мы покидали так спешно, что я только внизу обнаружила – мой свитер так и остался в гостях. Правда, подруга решила, что я оставила его специально – в стратегических целях. Влад возвращаться не захотел, сославшись на то, что пути не будет. Ну что ж, Наташка права – появился еще один законный повод навестить Маринку дома. После визита к Владу у меня возникла целая куча вопросов. Будет лучше, если на них ответит не он сам.

Стриптизер действительно торопился. Выходя из квартиры, дважды уронил брелок с ключами – самодельный, из старинной монеты. Первый раз я ему помогла поднять связку. Влад зачем-то сунул ее в карман, затем вытащил снова и, не успев вставить ключ в дверь, опять брякнул на пол всю связку. Но без брелка. Тот решил отдохнуть в кармане. Стриптизер ругнулся, сам подхватил ключи с пола и наконец закрыл дверь. Вылетев из подъезда, торопливо попрощался и сел в машину. Даже не прогрел как следует двигатель своей «Мазды». Машина, натужно воя, рванула с места, но тут же притормозила:

– Кремация Эдуарда состоится завтра в двенадцать часов, – услышали мы из окна «Мазды», и она исчезла из поля зрения быстрее, чем мы подошли к своей безотказной «Ставриде».

По дороге домой, не умолкая, обсуждали с Наташкой странные взаимоотношения, возникшие между сторонами сложившегося треугольника. Единогласным было только одно мнение: Маринка – оторва, Милка – дура! Не захотела разобраться в ситуации и бросила непутевую дочь на произвол ее же избалованности и разболтанности. Следовало проявить твердость и решительность, убрать с семейной дороги камень преткновения – стриптизера. Иначе говоря, вернуться для проживания в собственную московскую квартиру, попросив Влада немедленно освободить ее по собственному желанию. В оценке самого стриптизера возникли разногласия: Наташка по-прежнему считала его только хитрым приспособленцем и виртуозным мастером вешать посторонним лапшу на уши. Мне же интуитивно казалось, что парень не из категории подонков. Но у него определенно есть свой личный интерес к Дашковским. Задавая ему на всякий случай вопрос о причине появления в загородной резиденции Милочки в ту самую ночь, когда был убит Эдик, я не ожидала такой реакции… Думала, психанет в спешке сборов и от всей души пошлет нас куда подальше. На крайний случай, очень естественно удивится и переспросит – не ослышался ли? И ведь не настоял на ответе на свой вопрос, откуда у нас эти сведения! А что, если он знал, кто мог ими поделиться? Вдруг в ночь убийства заявился в деревню Панкратово не один? Исключая, конечно, Эдика… И потом, создается впечатление, что Влад заранее обеспечил себе алиби – переговорил с кем надо на работе и, разумеется, с Маринкой. Все готовы подтвердить: ночь с воскресенья на понедельник он провел у своего шеста в стриптизбаре, а под утро, уставший, но довольный, вернулся в арендуемую им комнату, доложив об этом специально разбуженной ради этого Маринке.

Голова шла кругом. Я хорошенько ею встряхнула, отбрасывая свои размышления, и услышала голос Наташки, болтавшей что-то про смесь риса с изюмом и черносливом.

– Это называется кутья! – авторитетно пояснила я. – Правда, сейчас не все готовят ее на поминки. Обходятся блинами и киселем.

Наташка умолкла, притормозила, свернула к обочине и остановилась. Резко развернулась ко мне и грозно спросила:

– Ты что, блин, совсем окосела от своего шампанского?

Я заартачилась – с какой стати оно мое и почему это я окосела – точно знаю, что этой кутьей поминают усопших, аккурат после захоронения…

Орали мы дуэтом, но, слушая исключительно только себя, а поэтому – долго. Я охрипла первой и замолчала. Мне и в голову не пришло, что до моего вмешательства Наталья самозабвенно делилась со мной памятными вехами процесса приготовления необыкновенно вкусной фаршированной индейки…

Охрипнув во вторую очередь, подруга со слезами уверила меня, что я своей кутьей на всю жизнь лишила ее возможности воспользоваться уникальным рецептом. Шепотом, но искренне, я попросила прощения и у нее, и у Бориса, и у Лешика.

– У них можешь не просить, – также шепотом разрешила Наташка. – Они простые истребители. Что приготовишь, то и съедят, не особо вникая в трудоемкость процесса… Может, оно и к лучшему. Далась мне эта покойная индейка! – Она вздохнула: – Сварю на ужин овсяную кашу. Сытно и полезно. Все равно колбасой заедят… Что дальше-то делать будем?

– Надо дозвониться бывшей сиделке. Попробуй, а?

Я взглянула на подругу и, получив кивок понимания и согласия, продолжила:

– А теперь самое неприятное, извини, что опять на ту же тему, о похоронах… Придется все же, так сказать, поприсутствовать… Я тут подумала – Марине может показаться странным, что мать просила нас о ней позаботиться, а мы даже не явились поддержать ее в трудный момент. И вообще, следует понаблюдать за людьми, которые приедут проститься. Вдруг там будет убийца? – Я поежилась: – Слово-то какое – «проститься»… Простить и получить прощение. В принципе нам его прощать не за что, ему нас тоже. Поэтому и говорю, мы просто поприсутствуем. Только цветы, пожалуй, надо купить.

Наталья, успокоенная моими рассуждениями, особо препираться не стала. Пробурчала, что к гробу и близко не подойдет. Я прекрасно знаю ее отношение к покойникам и должна понять. С моей легкой руки, вернее, языка без костей, просто вообразит в гробу не Эдика, а все ту же индейку.

Я и не думала оспаривать известный факт, что Наталья, квалифицированная медсестра, панически боится покойников. Хотя иногда проявляет редкие чудеса необъяснимого бесстрашия. В июле мы с Аленой, символизируя своим присутствием дружескую поддержку, ездили с ней на могилу ее родителей. Несмотря на официальный развод, смерть снова соединила их и, судя по снам, которые Наталья считала вещими, и мама, и отец против этого не возражали. У церкви нам преградил дорогу траурный автобус, из которого вышла толпа народа в черных одеяниях. Рабочие кладбища принялись выдвигать гроб. И тут Наталья, не говоря ни слова, резким движением каратистки заставила нас с Аленкой перескочить бордюр проезжей части и в буквальном смысле повиснуть на металлической, крашенной в черный цвет ограде ухоженной могилы какого-то Артура Ивановича Цехнадзе, безвременно покинувшего этот свет, родных и близких на восемьдесят девятом году жизни. Разумеется, наши лица счастьем не светились. Более того, у Алены, ударившейся коленкой, на глазах невольно выступили слезы. И все бы ничего, если бы не возмущенный крик молодой женщины – как оказалось, последней жены покойного, явившейся с розами навестить его. Две предыдущие жены покоились в Цхалтубо, третья, самая первая, – рядом.

Подробности были установлены в перепалке между подскочившей нам на помощь Наташкой и бедной, но цветущей вдовой. Наталья объяснила, что решила спасти меня с дочерью и себя, естественно, от крайне неприятного зрелища – выноса тела покойника из автобуса. Чтобы не приснился ненароком. Но немного не рассчитала силу. А бедная вдова приняла меня за одну из многочисленных любовниц мужа, оспаривающих наследство Артура Ивановича в пользу рожденных якобы от него детей. По ее словам выходило, что его и на законных детей не хватало.

Расстались мы вполне мирно. Даже помогли отнести в мусорный контейнер охапки свежайших цветов с могилы дедушки Цехнадзе. Наверное, от незаконных. Могила сразу осиротела. Шесть роз вдовы выглядели одиноко и потерянно. Но не навязывать же свое мнение…

В маленькую церковь мы заявились как раз в момент отпевания того самого покойника, фактически оказавшегося покойницей, встречи с которой Наташка хотела избежать. Гроб с телом был в поле зрения, прямо перед входом. Продвижению христиан он абсолютно не мешал, но невольно привлекал к себе болезненно-любопытные взгляды. Памятуя о Натальином предостережении, мы с Аленкой, не глядя на лицо усопшей, мгновенно повернули налево и пошли подавать поминальные записочки об упокоении душ умерших родственников и о здравии живых. В полной уверенности, что Наташка следует за нами…

Обнаружили и догнали ее с большим трудом: в невменяемом состоянии она в сплоченной кучке родных и близких следовала за тележкой с гробом, неотрывно глядя в лицо покойной. Да с таким выражением, что у нас возникла полная уверенность: Наталья случайно попала на похороны внезапно обнаружившейся родственницы…

Если бы не полный автоматизм движений Натальи Николаевны, граничивший с сомнамбулизмом и идиотизмом, отмеченный Аленкой, мы всенепременно поучаствовали бы в траурном мероприятии до конца. Может быть, включая и поминки. Просто Аленка слегка потянула Наталью в сторону, и та послушно подчинилась. Так же послушно она вышла вместе с нами из ворот кладбища, где нас чуть не придавил огромным венком лохматый амбал, опаздывающий к моменту прощания с другом. Это маленькое происшествие заставило Наташку вернуться в реальный мир. Как ни странно, амбал не пострадал даже морально. Подруга очнулась, озадаченно хлопнула глазами и возмущенно спросила у него:

– Ну зачем, скажите на милость, уродовать пожилую покойницу ярко-рыжим париком?!

Три последующие ночи Наталья спала со снотворным при свете ночника, заставляя Бориса ворчать.

Дома меня поджидал готовый ужин – сын расстарался, о чем радостно и сообщил, едва я открыла дверь. На кухне сидела Анастас Иванович и, судя по всему, уговаривала Алену выходить замуж за Лешика. Дочь вежливо ссылалась на свою молодость и неразумность.

Я приветливо поздоровалась, получила от соседки в ответ сомнительный, но все равно приятный комплимент о прекрасном цвете лица (это в слабоосвещенной прихожей!), и уже собралась снять шубу, когда вспомнила, что мой верхний этаж упакован только в нижнее белье.

– Мамуль, проголодалась? – слишком громко, чтобы это выглядело естественной заботой, спросила дочь. Скорее всего, хотела дать понять Анастас Ивановичу, что у той есть и собственная квартира со всеми удобствами, включая мужа, Степана Ивановича.

– Я не помешаю? – поинтересовалась соседка, не допуская мысли, что может помешать. – Забежала на минутку проконсультироваться у нашего будущего семейного доктора…

По-прежнему кутаясь в шубу, я, как могла искренне, пригласила ее отужинать с нами и торопливо прошла в спальню, громко пообещав вернуться. Почему-то на днях. Наверное, переволновалась. Крутившийся рядом со мной Славка подозрительно принюхивался сначала к окружающей обстановке, потом ко мне и проводил меня до самых дверей невинно поинтересовавшись:

– Чем закусывали?

– Ничем. И я ничего не пила. Помнишь присказку: «По усам текло, а в рот не попало»?

– А по чьим усам?

Я изобразила на лице возмущение:

– По моим, естественно.

Славка почесал макушку и, глядя себе под ноги, пробормотал:

– Ясненько. Это присказка. Сказка будет впереди…

– Никакой сказки! Просто Наталья Николаевна случайно облила меня шампанским.

– Ладно, не хочешь говорить правду, не надо. В конце концов ты взрослый человек, можешь сама отвечать за свои поступки. Вот только отцу едва ли понравился бы твой вид.

Ответить я не успела. Сын демонстративно ушел. В прихожей хлопнула дверь. Скорее всего, Анастас Иванович не стала ждать моего возвращения. На днях.

Погруженная в мысли о теплом душе, я моментально выхватила из шкафа халат и скинула шубу прямо на пол. С намерением почистить и повесить ее потом на лоджию. Пусть там очухается от алкоголя. Как в вытрезвителе. В этот момент в двери спальни показалась светлая головушка дочери. Да что ж за дети такие невыносимые!

– О-го… – протянула Алена. – Ты что, в таком виде ехала домой? А…

Продолжение повисло в воздухе. С помощью Наташки дочь влетела в комнату, шлепнулась на мою шубу и умолкла.

– Ну вот и правильно, – умилилась подруга, погладив ее по голове. – Не приставай к маме. А ты, мама, халатик-то накинь на себя, накинь… Так и знала, что тебе помощь пригодится, едва успела раздеться… Значит так, Ленусик, мама у вас теперь стреляный воробей. Мы заезжали в наш «Перекресток», решили заранее прикупить шампанского к Новому году, мне попалась некачественно упакованная бутылка. А бутылке случайно попалась Ирина Александровна. Такой выстрел был – не поверишь, весь ассортимент молочных продуктов смыло.

– Он же в противоположной от спиртных напитков стороне…

– А сдетонировало! Знаешь, что такое цепная реакция? Твоя мамочка головкой вместе с содержимым подмокла и с цепи сорвалась. Давай натягивать шубу прямо на мокрый свитер!

– Она что, в магазине шубу снимала?

– Н-не совсем. Она у нее, как кавказская бурка, на плечах висела. Жарко было… Кстати, фирменный свитер остался у администрации универсама. Выстирают и принесут. Еще вопросы есть? Впрочем, какие вопросы! У меня собака голодная. Заодно своих мужичков покормлю…

Наташка исчезла так же неожиданно, как и появилась. Но на обратном пути прихватила с собой Анастас Ивановича, испугав ее скоропостижно начавшимся у меня гриппом и плохой сопротивляемостью организма Степана Ивановича любой заразе. Уже по дороге узнала, что визит соседки был вызван необходимостью обсудить возможные последствия странного сна, приснившегося ей прошлой ночью.

Благоухающая чистотой и хорошим настроением от сознания того, что нахожусь дома, я наворачивала за обе щеки приготовленный сыном ужин – весьма вкусный суп-пюре из странного, на мой взгляд, набора продуктов: предварительно обжаренных овощей, бекона и креветок, заправленных бульоном из кубика и пакетом сливок. Славка монотонно делился впечатлениями от поездки в деревню. Ко мне с расспросами не приставали, если не считать одного вопроса Алены – по поводу самочувствия Людмилы Степановны. Услышав, что она спокойненько лежит в больничной палате, полностью изолированная от посетителей, дочь обрадовалась. Удивил сын, тем же монотонным голосом сообщивший, что четыре существа женского пола, объединенные общим паническим страхом, легко позволили себя одурачить. Не могли догадаться как следует осмотреть все помещение загородного дома на предмет поиска динамиков передающих голос бабули, записанный во время ее болезни. А уж если сами не решились – попросили бы специалиста – Лешку. Сомневаться не приходится, Алена уже все доложила братику.

– А мы и попросим! – вызывающе заявила я. – Просто решили не лезть в это дело, пока милиция с убийством разбирается.

– Одно другому не мешает. А как же природное любопытство? Я уже переговорил с Лешкой, он завтра во второй половине дня свободен.

– Завтра невозможно. С утра – работа… Впрочем, меня оттуда скоро выгонят. А потом похороны. – Аленкины ресницы испуганно метнулись вверх. – На двенадцать назначена кремация Эдуарда Вениаминовича Угрюмцева. Надо поддержать Марину. Это просьба Людмилы Станиславовны. Не знаю, как потом дело пойдет. Может, придется и на поминки ехать. Наверняка только к вечеру освободимся. Слав, будь другом, договорись с Лешиком на пятницу.

– Буду другом, – комично развел руками Славка. – Это все же лучше, чем быть тебе родной матерью.

Мы с Натальей опаздывали – слишком долго приобретали венок. Вернее, ждали изготовления нестандартной надписи на траурной ленте. Центр был капитально забит. «Ставрида» со скоростью черепахи переползала от одной пробки к другой. К тому моменту, когда терпение окончательно иссякло, а Наталья озверела, дорога неожиданно стала свободной. В результате к крематорию мы прибыли на полчаса раньше установленного срока. И смогли понаблюдать за происходящим. Появились две машины. Из джипа вылез мужчина в одежде, что называется «с иголочки», и в одиночестве, он решительно направился в здание крематория. Из второй – «Пежо» цвета мокрого асфальта, металлик, выходить никто не торопился. Количество сидящих в салоне людей из-за тонированных стекол определению не поддавалось. Через десять минут прибыл автобус. Мы решили с выходом для соболезнований повременить, – уяснить ход событий. А они стали развиваться совершенно непонятно. Из автобуса на привезенные катафалки выдвинули сразу два гроба.

– С чего бы это Эдьке, царствие ему небесное, – перекрестилась Наташка, и я за ней следом, – раздваиваться? Хотя… В синем гробу, наверное, он сам со своими грехами, а в розовом – его добродетели и нереализованные при жизни добрые намерения. Надо же, какой тяжелый! Синий легче пошел.

– Это не наши похороны! – догадалась я. И оказалась права: сбегав на разведку, выяснила, что хоронят двух пожилых супругов, умерших, как в сказке, в один день. Только причина не романтическая – перед смертью повеселились от души с помощью двух бутылок водки. Света не было – отключили за неуплату, зажгли лучину…

– Ясно! – прервала меня Наташка: – «Ты гори, гори, моя лучина, догорю с тобой и я…» А вот этот автобус наверняка наш! – Мы как по команде повернули головы и проследили за въезжающим в ворота автобусом. – Теперь бы Маринку ни с кем не перепутать. Давай еще подождем, пока она четко обозначится. И не забыть бы вытащить венок.

Из автобуса вышло двенадцать человек. Первыми – три молодые девушки в ажурных траурных платках, затем четверо разновозрастных мужчин без головных уборов и в темных костюмах. Они-то и помогли спуститься еще пятерым женщинам разной степени молодости. Две из них были одеты в изящные норковые шубки, широкополые черные шляпы и невольно приковывали к себе взгляды. Еще двух – самых старших по возрасту женщин в шерстяных черных платках и зимних драповых пальто темных оттенков буквально вытащили на руках. Очевидно, им было плохо. Последней вышла ничем особо не выделяющаяся, кроме сверкающего из-под кожаного пальто белого халата, маленькая худенькая женщина с несколько растрепавшимися черными вьющимися волосами. Влада почему-то не было.

Момент погрузки дорогого лакированного гроба на катафалк мы прозевали. Вздохнув и пожелав друг другу держать себя в руках, вылезли из машины и с траурным венком, на котором алела шелковая лента с надписью: «Дорогому Эдику от бывшей жены и ее друзей», направились к похоронной процессии.

Нас скорбно приветствовали те, кто был в состоянии обратить внимание на наше появление. Также скорбно мы ответили на приветствие. Затем всеобщая скорбь уступила место удивлению. Присутствующие с недоумением изучали надпись на нашем венке. Одна из молодых девиц решительно подошла к нам и поинтересовалась, кто мы такие и какого черта заявились на похороны? У Эдуарда Вениаминовича была только одна жена – мать Марины. Всякие шалавы вместе со своими друзьями могут не беспокоиться!..

Говорила же я Наташке, что лучше вообще обойтись без ленты! Эдик на том свете сам разберется, чей венок от кого. О чем с чувством раздражения подруге и прошипела.

– А в чем, собственно говоря, дело? – громко возмутилась Наташка, поправив на своей голове черный шарф. – Этот венок как раз от Людмилы – матери Марины и нас – ее друзей. Она, как вам должно быть известно, в больнице. А мы выполняем ее просьбу. Вот если бы Эдик мог открыть глаза… – Она царственным жестом повела в сторону гроба, с которого сняли крышку… и, икнув, тихо опустилась на колени. Прямо на очищенный от снега асфальт, нечаянно, но, как нельзя кстати, подстелив под себя венок. Над небольшой толпой присутствующих пронеслись сдавленные крики. У Эдика, отдаленно похожего на того, которого мы видели мертвым в загородном доме Милочки, вдруг приоткрылся один глаз. И он определенно смотрел на меня. От неожиданности я с ним поздоровалась, вызвав этим еще парочку истеричных вскриков.

Дальше началось невообразимое. Провожающие покойного шарахнулась в сторону от гроба, оставив без внимания и поддержки пожилую женщину в темно-сером зимнем пальто и сбившемся набок теплом черном платке. С громкими рыданиями она кинулась к гробу и обхватив голову Эдика руками, закричала:

– Сыночек!!! Миленький!!! Да что же это с тобой сделали?! Он уже проснулся! – не допуская возражений, заявила она, пытаясь поднять голову Эдика. Покойник открыл второй глаз, но восставать из гроба явно не собирался.

Женщины с новой силой принялись ахать и креститься.

Кто-то из присутствующих тихо произнес:

– Глаза открыл… Плохая примета – недалеко до следующей жертвы…

– Дядя! Да сделай же что-нибудь! – прозвенел в толпе звонкий женский голос, и тоненькая фигурка в пушистой шубке из чернобурки метнулась к старенькой женщине. – Бабуля! Оставь папочку в покое! Видишь, он не хочет с тобой идти!

Старушка тут же обмякла и упала прямо в надежные руки подскочившего на зов мужчины. Голова Эдика с леденящим сердце стуком улеглась на место. Двое мужчин моментально закрыли гроб с телом Эдика крышкой. К этому моменту с венка поднялась Наташка. Вполне самостоятельно. И начала смущенно отряхивать и поправлять венок.

Передав бабушку на попечение худенькой женщины с признаками принадлежности к врачебной специальности, Маринка с лицом, красным от негодования, подскочила к нам. Ни слова не говоря, выхватила из рук растерявшейся Натальи венок и, крутанув, запустила его в сторону с такой силой, что если бы он в процессе свободного полета не попал в рабочего крематория, увеличив количество царапин на его физиономии, то вообще скрылся бы из поля зрения в неизвестном направлении.

Не долго думая, Наташка отвесила Маринке оплеуху. Толпа очередной раз ахнула.

– Это тебе соболезнование! А еще – за мать! От всей души! И не смей нервировать папу!

Ошалевшая Маринка, схватившись за левую щеку и открыв рот, растерянно молчала. По толпе прокатился робкий рокот… Кто-то высказался, что похороны явно удались…

Скорее всего, нам пришлось бы отказаться от дальнейшего участия в траурной церемонии, если бы не ожила узревшая Наташку мать Эдика, бережно поддерживаемая все тем же мужчиной.

– Наташенька, деточка! Спасибо тебе, что пришла проводить Эдичку. Вы ведь вместе росли… Помнишь, какой он был красивый и добрый мальчик?…

Дыхание у старушки перехватило, и она зарыдала с новой силой.

Наташкины глаза мигом превратились в два фонтана, обеспечивающих бесперебойную подачу слез. Уж на что я не могу плакать, и то потянулась за носовым платком. Подруга с криком: «Римма Сергеевна! Не надо!» – резво кинулась к старушке, обняла ее, и они обе повисли на красном от натуги дяде Марины. Лицо его было добрым и очень несчастным.

Успокоили их с трудом. И то только с участием администрации крематория. Эдик задерживал очередь на кремацию.

Я скромно стояла позади всех, не мешая присутствующим. Сдавленные скорбные рыдания подавлялись строгой обстановкой траурного зала. Стараясь не слушать эти стенания, вызывающие в памяти страшные минуты прощания со своими родными, я принялась пересчитывать присутствующих. Их стало четырнадцать. С Натальей. Это отвлекло от скорбного процесса и озадачило. Принялась пересчитывать по половому признаку. Помнится, из автобуса вылезли четверо мужчин – они так и оказались при пересчете в наличии, и восемь женщин. Сейчас вокруг гроба находились десять женщин. Одна из них – Наташка, прикрывшись кружевным носовым платочком, блуждала взглядом по полу, стараясь не смотреть на покойного. Откуда взялась еще одна, не понятно.

На незнакомку никто не обращал внимания. Одетая в дорогое кожаное пальто на меху с поясом, в прозрачном темном шарфике, сквозь который виднелись светлые волосы, высокая и стройная, она стояла ко мне спиной и как бы в сторонке от других присутствующих. Я начала осторожно подбираться поближе, чтобы взглянуть на женщину в другом ракурсе, но успела заметить только темные очки. Как назло, откуда-то появился одетый в строгий черный костюм молодой человек и, предъявив мне несколько потрепанный венок, шепотом спросил:

– Ваш?

Определив венок в качестве нашего общего последнего «прости» Эдику по надписи на траурной ленте, я молча кивнула.

– Мы присоединим его к числу остальных, – вежливо и сочувственно сообщил он и понес венок к стене, где уже стояло довольно много других. Я невольно проследила за ним взглядом, окончательно упустив последний момент прощальной церемонии. Вытирая настоящие и мнимые слезы платками, народ двинулся к выходу. Незнакомку я не увидела. Впрочем, Наталью тоже. Судя по всему, они вышли первыми. Терпеливо дождалась своей очереди и фактически вышла последней. Оглянувшись, увидела, что широкие двери, в которые мы заходили, вновь распахнулись. Конвейер смерти не простаивал…

На улице было замечательно! Свежо, бело и торжественно. Тихо и медленно падали на землю крупные снежинки. Так и подмывало высунуть язык и поймать хоть одну. Мимо, плюясь и ругаясь, пронеслись двое условно-трезвых рабочих. Перепалка шла по поводу своевременности выноса венков из траурного зала. Вскоре ожидалось прибытие за ними машины. «Кругооборот венков в процессе кремации усопших, – догадалась я, но возмущения не почувствовала. – Покойным эти венки не нужны. Скорее только живым, да и то – временно. За что, собственно говоря, и заплачено. Не тащить же их, в самом деле, домой». – Меня передернуло от этой нелепой мысли.

– Ира! Ну что ты застряла на ступеньках? Я здесь! – гнусавя, проорала Наташка из середины толпы. Все как один с укоризной смотрели в мою сторону. Я быстренько сбежала вниз и послушно притормозила около Наташки, обнимавшей за плечи мать Эдика.

– Римма Сергеевна просит, чтобы мы поехали на поминки.

Возразить я не решилась, хотя и были свои планы на вечер.

– Мы совсем ненадолго, – добавила подруга и, оглянувшись, спросила стоявшую у входа в автобус с опухшим от слез лицом Маринку: – Ребенок, может, поедешь с нами на машине?

Та решительно отказалась и мигом исчезла в салоне автобуса.

Ресторан, где в отдельном зале проводилось поминальное мероприятие, носил неординарное название «Лунный камень». Занимая места, присутствующие заметно оживились. Первая рюмка далась с трудом. Маринкин дядя, взяв слово первым, говорил мало – мешали собственные рыдания и рыдания Риммы Сергеевны. Дальше пошло легче. Через полчаса мы с Наташкой визуально знали уже всех присутствующих. Ровесница Марины была ее однокурсницей, другая девица, сделавшая нам замечание о неуместности нашего присутствия в крематории, являлась закадычной подругой детства. Пожилая женщина оказалась женой родного брата Риммы Сергеевны. Сам он из-за болезни прийти не смог. Маринкин дядя, его сын, и, следовательно, – двоюродный брат покойного. Женщина, успевшая снять белый халат, – соседка Риммы Сергеевны по лестничной клетке, а по специальности врач-офтальмолог. При знакомстве назывались имена, которые моментально перепутались и забылись.

На похороны не приехала еще одна двоюродная сестра Эдика, которую родня ласково называла наша Ласточка. Ласточка отсутствовала тоже по уважительной причине. Будучи замужем за скуповатым, да к тому же очень ревнивым, человеком старше ее на тридцать восемь лет и, проживая на полном его обеспечении за границей, самостоятельно вопросы выезда на Родину не решала. Они, эти вопросы, тоже требовали финансового обеспечения. Ограничилась соболезнованиями по телефону. Генрих очередной раз плохо себя чувствовал, и его многочисленные дети, как всегда, в полном составе прибыли в роскошный дом супругов, надеясь, что больной папа оправдает общие надежды на скорое окончание собственных мучений. Все давно и дружно желали ему легкой смерти. В этих условиях, определяющих будущее, Ласточка не имела права покинуть супруга даже на несколько часов. Естественно, ее дружно простили.

Остальные женщины и мужчины были откомандированы с места работы – из магазина, принадлежащего Милочке. Одного из мужчин Наталья признала сама – тот самый охранник Кирилл, дважды основательно напугавший ее в кабинете Милочки. Ох уж этот ее день рождения! Кирилл почему-то сделал вид, что с Натальей совсем не знаком. Даже не ответил на ее приветственный кивок. «Наверное, я с тех пор помолодела. Он меня и не узнал», – подумала подруга. Но ради собственного успокоения решила сделать парню замечание на тему культуры поведения в общественных местах. Только не успела, отвлеклась на другие темы, а когда собралась обратиться к охраннику с нотацией, его уже не было.

Что самое интересное, никто из присутствующих, включая Маринку, не заметил присутствия на похоронах женщины под присвоенным мной порядковым номером тринадцать. Ну как приснилась! То ли женщина, а то ли видение… Скорее всего, это последняя любовь Эдика.

Я увлеклась разговором с Риммой Сергеевной. Она уже пришла в себя, и чувствовалось, что вся компания, забывшая, по какому поводу собралась, ей просто в тягость. Представляю, как бедной женщине хотелось поскорее остаться одной. Похоже, она искренне переживала за состояние здоровья Милочки. Меня же удивил тот факт, что Эдик ухитрялся по два, а то и три раза в год гостить у двоюродной сестры. Странно, что ее болезненный супруг не возражал.

– Да наш Эдик, пусть земля ему будет пухом, был таким же авантюристом, как и наша перелетная птичка. Это у них с детства. Меня, например, – Маринкин дядя доверительно нагнулся к моему уху, обдав замысловатым запахом коктейля из напитков, – она никогда к себе не приглашала. Хотя я… – держась правой рукой за спинку моего стула, он выпрямился и укоризненно повел глазами по столу, с которого исчезла выпивка, указательный палец сжатой в кулак правой руки нацелился в потолок, – родной брат этой вертихвостки! И ведь кем была-то – парикмахершей и маникюршей по вызову!

Дядю немедленно призвала к порядку пожилая мать, напомнив, сколько подарков от Ласточки он получает в каждый ее приезд. Он глубоко задумался, но тут же забыл, о чем. Широко улыбнулся, раскинул в стороны руки и пошел в очередной раз приветствовать худенькую медсестру.

– Переживает, – вздохнула Римма Сергеевна. – Ведь и не пил почти, а тут набрался. Он у нас добрый очень. Уж что с ним делалось-то, когда про Эдика узнал! Поймаю, говорит, всех сволочей и лично расправлюсь. Еле успокоили.

Маринка, с нескрываемым недовольством поглядывающая на всю компанию, пила исключительно по собственному усмотрению. И делала это довольно часто. В промежутках выходила покурить. Сначала с подругами, потом одна. Я решила не обсуждать с ней ничего. Чем больше она пьянела, тем больше становилась агрессивной. Но договориться о визите – следовало. И именно мне. Наташкина оплеуха, отвешенная девице, являлась серьезным препятствием к достижению нужного соглашения. Да и занята была Наташка. В свою очередь активно утешала Римму Сергеевну.

Выбрав момент, когда Маринка поднялась и не очень твердым шагом направилась на выход, я двинулась следом. В сверкающей белизной туалетной комнате невольно притормозила – в кабинке Марина вела яростные переговоры на хорошем английском языке. Подслушивать, конечно, не хорошо, но учитывая обстоятельства…

Я искренне порадовалась за жизненность знаменитого изречения: «Учение – свет…» Знание английского пригодилось не только на работе. В вольном переводе на наш родной язык, Маринкин монолог звучал примерно так: «Нет, падший ангелочек, ты немедленно заберешь меня отсюда, слышишь?! Это не оправдание! Ах, вот так, значит?! Ну пеняй на себя. И не надейся, что я не попорчу тебе карьеру! Что?! – Недолгое время Маринка молчала, я даже подумала – разговор окончен. Но она вдруг покорно сказала: – Хорошо. Через полчаса. Пока». – Последнее слово – «прид-дурок!» – было произнесено по-русски.

Я выскочила за дверь и через минуту вошла снова. Маринка мыла руки. Подойдя к ней, я доброжелательно сказала:

– Ты молодец, хорошо держалась. Столько посторонних людей, для которых все это просто мероприятие… Может, стоит спрятаться от всех и поплакать?

Не удостоив меня ответом, Маринка включила сушку. Переорать ее ровный гул я не могла. Скрестив на груди руки, молча стояла и ждала окончания осушительных работ. Несколько унизительное положение. Маринка, не дождавшись выключения сушки, еще раз взглянула на себя в зеркало и попыталась пройти мимо меня. Как мимо пустого места. С некоторым усилием я удержала ее за локоть.

– Извини, ошиблась. Тебе нужны соболезнования другого рода: со смертью отца план уехать за границу с бойфрендом или к милой двоюродной тетушке накрылся медным тазом? Сочувствую.

Нехорошо, конечно, но на пару секунд я почувствовала удовлетворение: Маринка растерялась и беспомощно хлопнула густо накрашенными ресницами. Я пошла ва-банк:

– Давно дуришь матери голову с учебой?

Пожалуй, переборщила! Маринка резко рванулась в сторону, ажурный рукав тонкой шерстяной кофточки растянулся до невероятных размеров и угрожающе затрещал.

– Пусти, дура ненормальная!

Она попыталась вцепиться мне в волосы. Такого я даже и представить себе не могла: чтобы какая-то соплюшка трепала меня, взрослую уважаемую и уважающую себя женщину! Не долго думая, изловчилась и врезала ей по туго обтянутой брюками заднице. Да так сильно, что ладонь «загорелась»! Надо же! Своих детей пальцем не трогала! Маринка взвизгнула от боли чуть раньше меня. В этот момент в туалетную комнату ввалилась Наташка с какой-то женщиной.

– О, как переживают! – пробасила подруга и торопливо подтолкнула женщину вперед. – Иди, Александра, иди, не расстраивайся, а то в унитаз не угодишь.

– Ну и что блажите? – снизила голос до шепота Наташка. – Договорились, когда нам приехать? – вопросительно взглянула сначала на меня, потом на Маринку.

– Куда еще? – потирая заднюю часть с гримасой страдания на лице, капризно спросила Маринка. – Что вы все руки распускаете?

– К тебе домой, в гости, – все еще злясь, пояснила я. – У меня там пьяный свитер в пакете валяется.

Маринка подняла большие накрашенные глазищи непонятно какого цвета на Наташку:

– Она чё, правда, дура?

– Правда, – с сомнением посмотрев на меня, подтвердила подруга. – Только очень умная. Откликается на Ирину Александровну и обожает конфеты в коробках. Замечательный человек! Я за нее кому угодно голову оторву.

Маринка силилась осмыслить ситуацию, оставив, наконец, в покое заднюю часть и переключив руки на виски. И сразу напомнила мне пухленького обиженного котенка. Вышедшая из туалетной кабинки Александра довольно долго мыла, потом сушила руки, но в конце концов была вынуждена ретироваться, окинув нашу троицу прелюбопытным взглядом. Мы с Наташкой проводили ее с широкими улыбками. Маринка, зажатая нами с двух сторон, смотрела исподлобья.

– В общем, так. – Я сбагрила девицу Наташке и слегка откашлялась. – Не похоже, чтобы Марина очень страдала, тем не менее предлагаю проводить ее домой. И немедленно. Есть опасения, что девочка откажется встречаться с нами когда-либо еще. Даже в слишком удобное для нее время. И мой свитер вылетит на помойку или будет бомжевать. Без всякой перспективы на лучшую участь. А он мне дорог как очередной не очень удачный подарок любимого мужа. Обращаю особое внимание, дорогая Нэнси, что наша встреча нужна тебе гораздо больше, чем нам. Надо втайне от всех вытаскивать тебя из неприятностей, в которые ты вляпалась исключительно в силу своей недоразвитой самостоятельности. Без денег ты долго не протянешь. А мама, судя по всему, скоро перестанет тебя ими снабжать…

Сама удивляюсь своей разговорчивости! А главное, я тараторила, почти не соображая, что несу.

Я сделала небольшую паузу, вопросительно взглянув на Маринку и Наталью, и поняла, что они не готовы принимать участие в разговоре. Вот тут, наконец, и задала Маринке дельный вопрос:

– Кстати, почему Влад не явился на похороны? Ведь родственники, насколько я понимаю, не знали о нем как об одушевленном предмете твоего раздора с матерью?

Маринка окончательно сникла. Наташка зря удерживала ее в железных дружеских объятиях. Девица возила модным остроносым сапожком по светло-серому плиточному полу, оставляя на нем темные полосы, и всхлипывала, всей душой жалея себя. И только я решила отвлечь девушку от страданий, повторив содержание вопроса, как она промямлила:

– Откуда я знаю, где Влад? Его и на работе не было. Всю ночь трезвонили – спать не давали. Утром тоже не приходил.

Я ахнула, как мне самой показалось тихо. Но и Наталья, и Маринка неожиданно вздрогнули и с напряжением посмотрели на меня, ожидая разъяснений. Наверное, это было не совсем тихо. Нервно поправила на Наташке угол шейного платочка, в меру сил изуродовав ее внешний вид, и спросила у Нэнси:

– Значит, вчера вечером Влад ездил не за тобой? И не ты по телефону просила его приехать?

Теперь уже мы с Наташкой смотрели на Маринку, открывшую от удивления рот.

– А зачем мне ему звонить? Он знал, что меня в десять вечера привезут домой. Позже он не разрешал. Ровно в десять, если его не было дома, всегда звонил на домашний телефон. Только вчера звонка не было…

Меня слегка затрясло. Пришлось набрать полную грудь воздуха и до момента выдоха убедить себя прекратить панику… Убедила! Голос слегка дрожал, но зубы уже не лязгали.

– Марина, – медленно, чтобы не сорваться на крик, начала я, – тебе крупно повезло. Мы не поедем к тебе сегодня в гости.

Девица заметно обрадовалась и украдкой посмотрела на часы.

– Наталья Николаевна запишет тебе наши номера телефонов, а мы запишем твой… Если тебе что-то покажется странным в окружающей обстановке или в поведении знакомых… Впрочем, незнакомых людей тоже – немедленно звони нам. Думаю, тебе особо бояться нечего, но лучше пока посидеть дома… Да! Не вздумай навещать маму. Хотя это предостережение излишне. Тебе наверняка такое и в голову не приходило. Если появится Влад, пусть немедленно с нами свяжется… Наталья! Запиши номер его телефона. Вчера в спешке об этом забыли…

С поминок мы с подругой ушли по-английски – не прощаясь. Правда, недалеко, за угол дома, в котором располагался ресторан. Устроились так, чтобы подъезд к нему, а также вход и выход контролировались. Идеальное место парковки, чтобы не привлекать внимания посторонних. Немного испуганная Наташка поинтересовалась только одним:

– Мы в засаде или ловушке?

Получив разъяснение, что в засаде, успокоилась и выключила двигатель:

– Не фига даром бензин лопать, – заявила она «Ставриде». – Засада легко может обернуться ловушкой. – И развернулась ко мне: – Я так понимаю, покойный Эдик глаза открыл не только себе, но и тебе? Ты в туалетной комнате столько всего наговорила, что просто теряюсь в догадках, когда на тебя снизошло озарение? И ради кого, мы, в конце концов, тут заседаем?

Я кое-как привела мысли в порядок и передала русский вариант телефонного разговора Маринки на английском языке. Правильный вывод по поводу абонента Наташка сделала сразу:

– Так он, козел, иностранец! Не иначе как Нэнси нацелилась выскочить за него замуж и укатить куда-нибудь в Африку, крокодилов пасти.

– Почему в Африку?

– Потому! При слове «иностранец» у меня перед глазами постоянно возникает Российский университет Дружбы народов. А как только возникнет, сразу заполняю его африканцами. Ну и остальным места не остается. Ты лучше скажи… Ой, даже не знаю, что меня больше интересует… Ладно, про Влада я сама догадалась: навешал нам вчера стриптизер лапши на уши про встречу с Маринкой и удрал. А разговаривал он с сообщником. Как ты его своим вопросом по поводу ночной прогулки к Милке прижучила! Аж растерялся. Эдика наверняка он молотком тюкнул… – Наташка захлебнулась собственным предположением и долго откашливалась, после чего тоненьким, не своим голосом протянула: – Ирка-а-а, неужели Милка сама всю эту комедию затеяла? И сообщник Влада, фактически сообщница, – Людмила Станиславовна?

– Обалдела? Милке не веришь? Она, между прочим, в прединфарктном состоянии…

– Сейчас за деньги по спецзаказу любой болезнью переболеешь. Смотри, что получается: Милку поместили в больницу в понедельник. Значит, ЭКГ сделали сразу же и сразу же поставили диагноз. Тогда какого лешего решительно ограничили посещаемость только со среды, а?

Я призадумалась.

– Вот то-то и оно! – Наташка заерзала на сиденье, стараясь застегнуть дубленку. В машине стало холодновато.

– Да, но мы прошмыгнули за взятку, – нерешительно возразила я. – Что мешало другим посетителям сделать то же самое?

– Ну ты с кем споришь? К тяжелым больным ни за какую взятку не прорвешься. Ладно, охранники при входе, но есть ведь еще и медсестры в отделении… Хотя если вспомнить наш с тобой полезный опыт… И все равно остаюсь при своем мнении. А то, что мои выводы правильные, доказывает еще тот факт, что между Владом и Маринкой нет интимных отношений. Помнишь, как она залепила: «Он мне не разрешает задерживаться после десяти!» Прямо отец родной! Не во гнев покойному Эдику сказано. Пусть себе покоится с миром в очереди на кремацию. – Наташка истово перекрестилась. Я подумала и тоже перекрестилась.

– Продолжаем разговор, – будничным голосом заявила подруга. – Что, если я с самого начала была права? Милка сама заварила эту комедию с потусторонними упреками собственной мамаши. Лешка, кстати, обещал выкроить время, поехать с нами и отыскать весь этот механизм в сборе… Мы обеспечивали ей алиби в убийстве. Влад вроде как тоже ни при чем – никто и не подозревал об их преступной связи… Ир, а что, если Эдика тюкнули случайно, а?

– Как это случайно можно несколько раз долбануть человека по голове молотком? Ты хочешь сказать, что кто-то среди ночи метил по гвоздю, да спутал шляпку с головой Эдика?

– Ты меня просто из себя выводишь своей бестолковостью! Имелось в виду, что хотели устранить кого-то другого… Мама дорогая! Почему бы, например, не устранить сиделку?

– Почему именно сиделку? И за что?

– А почему сразу ко мне с претензиями: за что-о? И кого ты вместо нее предлагаешь?

– Ну-у-у… я не знаю. Может… Эдика? Его все равно уже устранили.

– Да? А-а-а. Ну да!.. Ну нет!!! Что ты меня путаешь?

– Дорогая моя, в твоей цепи рассуждений есть одно слабое звено: метель! Если бы не она, мы уехали бы в воскресенье, так и не успев обеспечить Милочке алиби.

Наташкины подозрения мне мешали. Полностью необоснованными назвать их было нельзя, хотя очень непонятно, зачем именно Милочке заманивать Эдика к себе в новостройку, чтобы убить. У меня сложилось мнение, что каждый из них давно жил своей собственной жизнью, не испытывая друг к другу дикой ненависти.

Наташка вздохнула:

– Нет, придется Милку оправдать. Хотя бы частично. Не могу думать о ней как о соучастнице убийства. Давай поговорим на эту тему позднее… Во, блин, коз-зел! Видела?

Еще бы не видеть! Чуть не двинув нашу «Ставриду» боком, по соседству лихо притормозила какая-то темная иномарка с потушенными фарами. Наташка решительно открыла окно, собираясь рассказать водителю прошлое, настоящее, а заодно уж и предсказать отсутствие у него светлого будущего, но я вовремя дернула ее за рукав – из освещенного разноцветными лампочками входа в ресторан выбежала Марина и, невзирая на гололед, быстро засеменила к машине. Мы дружно пригнулись. Только услышав шум отъезжающей машины, я осторожно приподняла голову. А Наташку заклинило. И все эта непомерно толстая дубленка! До сих пор удивляюсь, как подруга ухитрилась втиснуться в ней за руль.

Все планы на преследование машины, увезшей Маринку в неизвестном направлении, рухнули.

– Я честно предупредила заранее, что наша засада может обернуться ловушкой! – заявила подруга, переводя дыхание. – Эк меня засосало! И раз уж мы стоим без дела, давай попробуем позвонить Владу и сиделке.

Оба номера не отвечали – были отключены. Интуиция молчала, и я почему-то подумала, что они уже и не ответят. Догадка требовала осмысления, и у меня невольно вырвалось:

– Боюсь, что с Владом случилась большая неприятность. Может быть, самая большая в жизни. Когда выпадают из жизненной колеи. А сиделка…

Наташка, едва тронувшаяся с места, хотела нажать на тормоз, чтобы спокойно подумать над моим высказыванием, не выезжая на большую дорогу, да вместо тормоза нажала на газ. Машина взревела, бешено скакнула, как необъезженная лошадь, сквозь рев до меня донесся Наташкин крик: «Держите меня все!!!», истошный женский крик и яростный собачий лай. «Ставрида» мгновенно умерила прыть и, взлягнув для порядка еще раз, резко остановилась.

За окном в полный голос надрывались женщина с таксой. С испугу было не разобрать, кто из них что гавкал. Наташка достойно ответить не могла – собиралась с силами. А я вообще была занята – пыталась приладить на место оторванную мной крышку «бардачка» и одновременно удивлялась, почему мне вообще пришло в голову посчитать ее «спасательным кругом»? Тем временем количество ругающих нас голосов удвоилось – добавился мужчина с овчаркой. Достойнее всех вела себя овчарка. Время от времени поглядывая на хозяина, она веско, с рычанием подгавкивала, а не брехала безостановочно, как такса. Впрочем, мужчина тоже не сыпал бесконечными оскорблениями, как хозяйка таксы. Четко отделяя одно слово от другого, пояснил, что баба за рулем – истребитель-бомбардировщик: если не обстреляет, так бомбами закидает. Чтобы наверняка.

Тут Наташка сразу созрела для отпора, отобрала у меня крышку «бардачка» и, обмахиваясь ею, как веером, проорала в окно контрдовод. Напомнила о статистике – она, родимая, точно знает, что транспортных происшествий на совести женщин гораздо меньше, чем на совести мужчин.

– Впрочем, – добавила она весомо, – совесть и мужчина понятия не совместимые в одном флаконе.

Овчарка склонила умную голову на бок и с интересом посмотрела на Наташку. Наверное, в прошлой жизни она была женщиной и кое-что помнит о мужчинах из собственного печального опыта.

Мужчина хохотнул:

– Вот уж вы, бабы, точно совестливые! Как и ваша статистика! Устроите на дороге аварийную ситуацию и даже не заметите, как сзади десять мужиков перебьются.

– А не надо пить за рулем! – сообщила на прощанье Наташка и, шваркнув крышку «бардачка» на заднее сиденье, красиво тронулась с места. Метров через десять-пятнадцать плавно остановилась рядом с мусорными контейнерами.

– Пусть теперь митингуют, пока собаки не описаются на месте. Надо бы в бачок водички долить с шампунем, погода мерзопакостная. Сейчас все стекло грязью залепит, – деловито сказала она, вылезая из машины. Хотела уже закрыть дверь, но опять сунулась внутрь: – Ирка, а не слабо мы встряхнулись, если даже крышка от «бардачка» отскочила!

Наташка вернулась очень тихая и без тосола. А главное, и не думала ехать. Наверное, до нее, наконец, дошел весь трагизм ситуации с несчастной крышкой. Я, как могла, попыталась сгладить неприятный момент, клятвенно пообещав, что буду блюсти содержимое «бардачка» в целости и сохранности, собственными руками предохраняя от потерь. Хотя, честно говоря, ничего ценного там не было. Если не считать карты Москвы и Московской области, расписания движения пригородных поездов с Павелецкого вокзала, пачки бумажных носовых платков и пары косметических средств для тараканов. Год назад в нашем доме выборочно, по желанию заказчика, морили этих всеядных насекомых. Застигнутые врасплох, они спешно побросали комфортные гнезда и разбежались осваивать целину. Мы с Наташкой предусмотрительно заранее прикупили средства для борьбы с тараканьим нашествием, но к нам они почему-то не прибыли. Скорее всего, из суеверия: не понравился номер нашего этажа – тринадцатый. Зато вольготно устроились у Зинаиды – соседки с шестого этажа, муж которой регулярно спаивал их по ночам. Тайком от самой Зинаиды. Пить в одиночку не хотелось – это, как он считал, признак алкоголизма. А с тараканьим коллективом было оправдано – все не в одиночку. Застав однажды ночью теплую компанию за столом, Зинка подняла хай и клятвенно пообещала уморить всех тараканов во главе с рассадником. Обещание принялась выполнять прямо с утра. Мы столкнулись с ней, спешащей на рынок за действенным средством против Колькиных собутыльников, прямо в лифте. В нем же и поднялись назад, решив, что наши дела могут и подождать, а вот Зинкино решительное наступление на пьянство – ни в коей мере! Передав ей купленные мной аэрозоли, судя по аннотации, с радикальным убойным средством против тараканов, тихо радовались будущему семейному благополучию в семье Зинаиды. Наташкины два баллончика на всякий случай оставили себе – а вдруг!

Как выяснилось через пару недель, Зинка действительно избавилась от дармоедов, но другим средством. Поливаемые, как из душа, нашим аэрозолем, тараканы на глазах крепли и хорошели. Зинка вполне серьезно уверяла, что у них в глазах появился особенный зажигательный блеск. Единственным положительным результатом регулярного применения нашего баллончика, как считала она, могло быть только одно: им не надо было копить денег на машину. Через год великолепная семерка тараканьих рысаков вполне могла стать красивым и надежным гужевым транспортом. Если этот аэрозоль и мог кого-то убить, то исключительно саму Зинку – она долго маялась аллергическими проявлениями его воздействия.

Наташка не решилась выкинуть «убойное» средство. Мучила жалость к бесцельно истраченным денежным средствам в размере двухсот сорока рублей за два баллончика. А Зинкина аллергия, как нельзя кстати, позволила найти подходящую область для их применения: защиту от непредсказуемых нападений в пути…

– Ир, выйди из машины и загляни в багажник, – прервала мои воспоминания Наташка. Причем странным, каким-то не своим голосом.

– Хорошо, – тоже не совсем своим голосом согласилась я, мучимая нехорошими предчувствиями. – И что я там должна увидеть?

– Знак особого нерасположения к нам Эдика…

Я внутренне сжалась до размеров одного из тараканов так и не взлелеянной Зинкой великолепной семерки и совсем уже не своим голосом глухо спросила:

– Надеюсь, твой багажник не показался Эдику лучшим местом, чем собственный добротный и уютный гроб? Господи! Все что угодно, только не это…

– Считай, что Господь тебя услышал и пожалел. Эдика там нет… А может, мне померещилось? Пойдем, посмотрим вместе. – Она решительно вылезла из машины. Приободренная последним высказыванием, за ней менее решительно вылезла и я.

Багажник был открыт. Света фонаря вполне хватило, чтобы я узнала варварским образом искореженный венок. Тот самый, который мы приобрели, обуреваемые мыслями о том, что это не самый лучший день в нашей жизни, и мечтая побыстрее отправить это событие и все, что с ним связано, в глухой тупик памяти. Наташка категорически отказывалась везти венок на машине в незапакованном виде, что явилось причиной второй, более длительной по времени перепалки с руководством магазина ритуальных принадлежностей. Кончилось тем, что продавец аккуратно загнал нам венок на заднее сиденье машины и, недовольно ворча, прикрыл мешковиной. Момент, когда посмертный подарок покинул свое место, я помнила, а вот когда Наташка избавилась от мешковины – нет. Скорее всего, сунула ее в какую-нибудь подвернувшуюся урну.

Я вздохнула с облегчением – ждала худшего. Стараясь не оцарапаться, с ожесточением принялась вытаскивать венок из багажника. Наташка активно помогала – двумя пальчиками взяла отдельно лежащую ленту с надписью: «Дорогому Эдику от бы…» на этом текст обрывался – лента была скомкана. Но продолжение я и так хорошо помнила. Это был первый повод для перепалки в магазине. Нас старались убедить в целесообразности выбора другого варианта надписи: например, «Дорогому Эдику от Людмилы и друзей». Короче, дешевле и Эдику приятнее. Наташка возмущалась и стояла на своем: не надо считать наши деньги, она никогда не кривит душой. Людмила на самом деле бывшая жена покойного, а мы, слава богу, никогда не были его друзьями. Одна из нас вообще до его смерти в глаза Эдика не видела, вторая, будь ее воля, постаралась бы вообще не играть с ним в свое время в одной песочнице. А вот к числу друзей бывшей его жены мы себя смело причисляем. Поэтому и венок должен быть от бывшей жены и ее друзей.

Так, двумя пальчиками, подруга и отнесла ленту в мусорный бачок. К тому моменту венок у меня окончательно застрял в багажнике.

– Ну ты, по-моему, делаешь все, чтобы этот шедевр навсегда остался тут! – разозлилась Наташка. – Отогни вон ту часть со своей стороны наверх. Только осторожно! Блин, искусственные гвоздики колются! Не гвоздики, а гвоздики, с ударением на первом слоге.

– Ну что, помочь? – раздался над ухом добродушный мужской голос. Я скосила глаза в сторону и увидела знакомую овчарку с умными глазами и готовностью немедленно оказать посильную помощь.

Я с благодарностью поспешила ответить на ее предложение.

– Если вас не затруднит.

– Сами справимся! – Благодарностью в Наташкином тоне и не пахло.

– Да ладно уж, больно самостоятельные!

Меня отодвинули в сторону, овчарка любезно подвинулась и села. Не обращая внимания на протесты Натальи, хозяин собаки легонько толканул неблагодарную и за несколько секунд аккуратно выволок согбенный венок из машины.

– Куда его вам? Наверное, внутрь? – спросил он и застыл с венком в ожидании ответа.

– Если вас не затруднит, – опять блеснула я вежливостью, – то в мусорный бачок.

– То есть как, в бачок? Так прямо и в бачок? – Мужчина явно сомневался в серьезности моей просьбы.

– Это не наш венок! – немного оттаяв, буркнула Наташка. – Мы его Эдику подарили. Покойному. Если не верите, можете вынуть из отбросов траурную ленту, на ней все написано.

Мужчина по-прежнему стоял истуканом. И неудивительно, наукой доказано, что мужская часть населения земного шара соображает гораздо хуже нашей, женской. Но было бы крайне непорядочно напоминать ему об этом, а мне показалось, что Наташка уже вполне созрела для подобных разъяснений… Поэтому я поспешила заговорить первой:

– Понимаете, кому-то наш венок не понравился – то ли покойному, то ли родственникам. Вот они и вернули его обратно. По-тихому, не поднимая скандала. Назад мы его вести не можем, поздно уже, да и не нужен он в таком виде в крематории. По второму заходу его не продашь, вот и…

Наташка дернула меня за рукав и, не давая опомниться, со словами: «Поехали!» – довольно сильно подтолкнула к машине. Я прикусила язык и нырнула в багажник. Овчарка испуганно гавкнула…

– Тебе там будет неудобно, – заметила подруга, вытаскивая меня за шиворот. – Пройди, пожалуйста, в салон. У вас замечательная собака, – она обернулась к мужчине. – А этот венок вам совершенно не идет. Впрочем, если вам не повезло с тещей, можете оставить для нее. На будущее. Он скрасит вашу жизнь. Решайте сами. И спасибо за помощь.

Мужчина все еще стоял с венком в руках, деловито его осматривая, когда мы окончательно отъехали. Вслед нам смотрела овчарка.

В машине я сразу начала хорошо соображать:

– Время пять часов. Давай смотаемся в загородную Милкину обитель.

– Я не полезу искать все эти штучки-дрючки, и не рассчитывай. Вот завтра Лешка освободится…

– Мы не будем ничего искать. Просто проведаем Гриню. – Я не стала пугать подругу своими подозрениями, хотя они тревожили меня все больше и больше. – Может быть, Лиза заезжала?

– Хорошо, – легко согласилась Наташка. – У тебя есть какие-нибудь предположения по поводу того, как венок оказался в нашей машине?

– Наверное, его туда запихнули.

– А то я такая дура, что не догадалась!

– Зачем тогда спрашивать?

– Затем! Кто мог это сделать? Маринка?

– Не думаю. Вроде все были на глазах. А наша машина на отшибе стояла. Этот венок следовало вынести из траурного зала, причем во время прощания с другим покойным, как-то открыть багажник, запихнуть венок туда… Незаметно и за короткий промежуток времени. Ты хорошо помнишь, все ли находились у автобуса после выхода из зала?

Наташка на короткое время задумалась.

– Нет, не обратила внимания. Но на поминках были все.

– Не все, – тихо поправила я. – Не было молодой, высокой, стройной женщины в пальто из тонкой кожи на меху. Лица я не видела. Она опоздала к началу прощания с Эдиком и стояла на отшибе, ко мне спиной. Точно помню, что она блондинка. Рассмотреть ее я не успела – помешал венок. Целый день с ним носятся, а? Он-то меня и отвлек. Его понесли присоединять к другим. Я не решилась спрашивать, кто эта блондинка, именно у Марины. Вдруг она какая-то очередная пассия Эдика? И что-то меня в ней беспокоит. Может быть, ее видел Григорий?

– С какой стати?

– Не знаю, – честно ответила я. – Интуиция. Так вот, Марина сделала на эту женщину стойку.

– Ты хочешь сказать, что она могла быть сиделкой, до которой мы никак не доберемся?

– Скорее «да», чем «нет». А может, и наоборот, – задумчиво ответила я. – Для сиделки она слишком… Даже не знаю, как поточнее сказать…

– Да так прямо и скажи: такие женщины сиделками не подрабатывают. Давай пока оставим ее в покое. Лучше ответь, от кого ты узнала, что Маринка бросила учебу и связалась с иностранцем?

– Ни от кого. Ляпнула наобум, сопоставив несколько деталей. Вполне могла попасть пальцем в небо. Помнишь, Влад говорил, что ездил к Маринке в институт? У нее какие-то проблемы с обучением? – Наталья кивнула. – Я решила, что она давно там не появлялась. По своим деткам знаю, что сейчас пора зачетов. Но не для Маринки. Ее отец, судя по высказываниям родственников, частенько гостил за границей у двоюродной сестры. У них с детства привязанность друг к другу и полное взаимопонимание. Оба предпочитают жить за чужой счет. Очевидно, эта привязанность у птички Ласточки… Странное имя… Скорее всего, кличка. Словом, Ласточка хорошо относится и к Маринке. Помнишь, Милка говорила, что он возил ее за границу? Так вот, Ласточка и Эдик решили осчастливить девушку перспективой заграничной жизни. Не знаю наверняка, но вполне возможно, что иностранец, который на наших глазах забрал Маринку из ресторана, и есть подобранный для нее жених. Во всяком случае, она с ним встречается. Но что-то там у них не получается. Маринка ничего не сказала матери и панически боится потерять те деньги, которые Милка отстегивает сдуру на ее содержание. Меня только одно смущает: жених-то придурок!

– Мало на свете придурков? Нашла чему удивляться!

– Да нет, это он со слов Маринки придурок. А еще она пригрозила, что прикончит его карьеру! Может, он иностранный шпион? Как бы поточнее разузнать, а?

– Тебе-то это зачем? У тебя уже есть муж. Нудный, но не иностранный шпион и не козел… Может, потому и не козел, что нудный?

– Оставь Димку в покое! В отличие от твоего мужа, он не женат на своей работе круглосуточно!

– Сравнила, блин! Да я бы и дня не выдержала с твоим Димкой!

– Можно подумать, я тебе его навязываю! Мучайся со своим!

– Да на фиг они мне все нужны! Кроме Бориса…

Какое-то время мы ехали молча. Пока Наташка примирительно не заявила, что нам с мужьями очень повезло в жизни. И тут же добавила:

– Но им с нами повезло гораздо больше! Возражать я не стала – все верно.

Ажурные ворота Милочкиного участка легко и гостеприимно открылись нараспашку, приветствовав нас металлическим лязгом. От неожиданности я втянула голову в плечи. Наташка обругала Григория за неприятный сюрприз – тщательно расчищенная территория дала возможность воротам полностью распахнуться.

Недостроенная половина дома больше не пугала своей мрачной неосвещенностью. Мы уже знали о существовании вполне рукотворных технических источниках стенаний с того света. Поэтому миновали ее с гордо поднятой головой. Жилая половина сияла теплым светом, пробивавшимся сквозь не полностью зашторенные окна. Наталья уверенно нажала на кнопку звонка. Было слышно, как он прозвенел внутри помещения.

С полминуты мы топтались на крыльце, ожидая, что нас все же пустят, по-хорошему. Потом предположили, что Гришка ушел на побывку домой, специально оставив везде свет. Боясь жуликов, создал иллюзию того, что у них с Людмилой Станиславовной все дома.

– Ну что ж, придется открывать, – вздохнула Наташка. Порывшись в сумке, достала ключи и со словами: «Сезам откройся!» – вставила один из них в замочную скважину.

«Сезам» не открылся.

– Нич-чего не понимаю, – честно призналась Наташка. – Замок, что ли, сменил? Тогда почему ключ вошел?

Этого я тоже не понимала. Просто легко толканула дверь, она и открылась. Вместе с ключом, так и оставшимся торчать в замочной скважине.

– Ты ее давно уже открыла! – в этом кратком возгласе сквозило плохо сдержанное торжество.

– Я бы так не сказала, – медленно проронила Наташка, и мне вдруг ужасно расхотелось переступать порог этого дома. За кухонной дверью послышалось жалобное мяуканье.

– Фимка! – ахнула я. – Голодная! Неужели Гришка весь корм сожрал… В смысле, деньги, выделенные на кошачье питание?

Мы рванулись на кухню…

Я всегда удивляюсь этой нашей странной способности – частенько застревать в дверях. Мы беспомощно барахтались в дверном проеме, пытаясь протолкнуться или протолкнуть друг друга. Больше всего мешала Наташкина дубленка. Вот если бы она из нее выскочила…

Перепуганная Фимка круглыми глазами взирала на эту неприглядную картину с кухонного шкафа и продолжала жалобно мяукать.

– На счет: раз, два, три ты вперед, я назад! – сообразила Наташка. – Начали: раз, два, три!..

Наташка вывалилась на терраску. Ей было лучше, чем мне, – дубленка обеспечила вполне мягкую посадку на еще более мягкую часть тела. Я же, как вырвавшаяся на свободу птица, бездумно полетела вперед. И наверняка опять выскочила бы на улицу через окно, прихватив заодно и раму, и шторы… Если бы не обеденный стол, который в достаточной мере сдержал этот порыв. На столе я и доехала до этого самого окна. Правда, без удобств и трех шубных крючков.

Фимка от страха выгнула спину дугой, шерсть у нее поднялась дыбом, хвост распушился до размеров хорошего воротника из чернобурки, и она отчаянно взвыла.

– Не бойся, киска, мы свои, – прошептала я, морщась от боли в ребрах.

В доме было холодно. В свое удовольствие разгуливал сквозняк. Наверное, из-за настежь открытых дверей. Вдоволь накувыркавшаяся в попытке преодолеть сопротивление дубленки и встать, Наташка уже водрузилась на коленки и ползком спешила к уличной двери, чтобы ее закрыть. Там, опираясь о стену, и поднялась. Охая и держась за поясницу руками, а чтобы в промежутках не молчать, поругивала Гришку. Потом она закрыла вторую дверь, на кухню, а я к тому моменту нашла в себе силы сесть на диван.

Пяти минут нам хватило, чтобы почувствовать себя относительно, как говорят американцы, «в порядке». Странные люди! Смотришь какой-нибудь американский боевик или тому подобный фильм и от души веселишься, когда один из героев спрашивает другого – ты в порядке? Этот другой только что упал с крыши трехэтажного (или выше) дома прямо на крышу проезжающей мимо на бешеной скорости машины. Не особо задерживаясь, бедняга прямой наводкой устремился дальше, к стволу могучего дерева и, переломив его пополам головой, наконец свалился на землю, где еще получил по хребту черенком садовой лопаты от человека, который когда-то это теперь уже сломанное дерево посадил…

Наташка хотела присесть рядом, но раздумала. По-прежнему ощутимо несло холодом. Мы переглянулись и поняли откуда.

– Надо закрыть дверь в новостройку, – деланно спокойным голосом заявила она.

– Надо, – согласилась я. Но никто из нас с места не сдвинулся. Только Фимка легко сиганула вниз и принялась нарезать круги между ногами Наташки. Благо, она удобно стояла, расставив их на ширину плеч.

– Надо покормить кошку, – машинально сказала я, неотрывно наблюдая за кончиком хвоста милого животного.

– Надо, – согласилась Наташка.

За кормом мы отправились вдвоем. Наталья, жалея мои пострадавшие ребра, расстегнула дубленку и заглянула в кухонный стол с намерением вытащить оттуда банку с кормом. Я просто стояла рядом. Именно в это время мы и услышали протяжный стон. Как и раньше – из района новостройки.

– О, блин! – Испуганно дернувшись, Наталья долбанулась головой о крышку стола и ругнулась.

– Динамик веселится! – радостно сообщила я, проявив осведомленность.

– Сама знаю. – Морщясь, Наташка потирала макушку. – Эффект неожиданности сработал. И прямо по башке!

Явственный стон повторился. Я могла дать голову на отсечение, он отличался от того, которым мы «наслаждались» у Милочки во вторую ночь. Это меняло дело. Забыв про боль в ребрах, страх и доводы разума, я ловко обошла Наташку и понеслась в коридор.

То, что дверь, разделяющая жилое помещение от новостройки, полуоткрыта, я увидела сразу – полное освещение давало себя знать. И притормозила. Из строящегося помещения тянуло зимним холодом и бедой. О ней безмолвно кричали две ноги в тренировочных брюках и серых валенках. Поняв, что обращаться к валенкам не стоит, все равно не ответят, я, уже не так резво, подошла ближе. И увидела телогрейку. А в ней Гришку. Голова его находилась на границе света и темноты, но я интуитивно поняла, что он далеко не «в порядке». Ибо его голова стала самым слабым звеном всего организма: на неструганых белых досках пола виднелось темное пятно. Пятно крови.

Американцы все-таки и меня попутали! Сдуру спросила:

– Гриша, ты в порядке?

Ответом был очередной протяжный стон.

– Ирка, что ты несешь? – раздался над ухом тревожный голос подруги. – Какой порядок?! Жив, и слава богу! Как же это он упал так неудачно?

– Звони в «скорую»! – активизировалась я. – Боюсь, его упали… то есть уронили… Словом, он упал не по собственному желанию.

– Ну-ка! – Наташка, не церемонясь, переместила меня на другое место, внимательно взглянула на Григория и рявкнула: – �Ирка! Уронили тебя! Скорее всего, в детстве! Но ты этого не помнишь. Немедленно вызывай «скорую»!

Было не до страха. В тот момент ни мне, ни Наташке и в голову не пришло, что кто-то может прятаться в темном строении. И, выбрав подходящий момент, уложить нас за компанию с Григорием.

Для начала я прозвонилась пожарникам. И этим окончательно вывела из себя подругу, пытавшуюся обеспечить освещение новостройки с помощью настольной лампы. Где только она выкопала этот тяжеленный раритет! Шнура до розетки не хватало примерно метров шесть, но Наташку трудно переупрямить, она злилась, не оставляя попыток растянуть шнур до нужных размеров. Заслышав мои препирательства с диспетчером, обругала за бестолковость, выхватила мобильник и… сама попала к пожарникам. «Мальчику» посоветовали не баловаться и пригрозили милицией.

Растерянные донельзя, мы стояли и беспомощно смотрели друг на друга. У обеих при этом тряслись руки.

– Похоже, я неожиданно сменила пол, – пытаясь совладать с голосом, пожаловалась подруга.

– Ну что ты, не принимай это близко к сердцу, – постаралась я ее утешить. – Скорее впала в детство. Тебя ведь не мужчиной обозвали. И Гришке, кажется, хуже, чем тебе.

– Да! И прекратили истерику. Меняем род занятий: я опять звоню в «скорую», ты обеспечиваешь свет.

Далее все пошло так, как надо. Или почти, как надо. Наташка вызвала «скорую медицинскую помощь» через милицию, а я, осторожно перешагнув через притихшего Григория, включила вилку настольной лампы в розетку переходника, спокойно лежавшего сразу у входа. Я его заприметила еще в момент первой экскурсии по стройке – Алена предупредила, что надо обойти его стороной.

Свет лампы направленно ударил по Гришке. Кажется, я заорала… Нет. Заорала Наташка, а я обреченно застыла на месте с лампой в руке. Заорала я чуть позднее. Правда, Наташка впоследствии уверяла, что не слышала. Ну, значит, это был мой внутренний голос. Крик души.

Гришка покорно лежал на досках пола, упершись лбом в коробку с гвоздями. Похоже, она и не позволила ему задохнуться. Волосы на голове слиплись от крови, она странными пугающими толчками продолжала вытекать из раны на затылке. Правая рука была неестественно вывернута, рядом валялся фонарик с разбитым стеклом. Левая рука пряталась где-то под телом. Но главное, он с трудом, но дышал.

Наташка, хоть и орала, но дело свое знала. Мигом улетела назад, далее я только слышала грохот выдвигаемых и падающих ящиков в комнатах. И разумеется, непрекращающийся Наташкин вопль. Совладать с собственным телом я не могла, но соображать – соображала. Подруга искала средства первой медицинской помощи и, разумеется, нашла. Как потом оказалось, в комнате покойной Антонины Генриховны. К моменту возвращения она перешла с бессмысленного вопля на осмысленный певучий речитатив. Уговаривая «Гришеньку» немного подождать, поскольку, в первую очередь, следует сделать «из этого ледяного безмолвия», то есть из меня, хоть на что-то способную идиотку-ассистентку, она молниеносно сунула мне под нос ватку, смоченную нашатырем. В знак стихийно возникшей признательности я треснула ее лампой в подбородок – уж куда пришлось: руки непроизвольно взметнулись вверх. Хорошо, что вообще удержала этот громоздкий источник света, а то Григорию помощь врачевания уже бы не понадобилась. Только сочувствие. Плохо то, что лампа погасла…

Нашатырь сделал из меня человека – ту самую идиотку, способную на ассистирование. Наташка, казалось, и не заметила моей реакции. Резко откинув голову от удара назад, заявила:

– Замечательно! Одна уже пришла в себя. Сейчас Ирочка заменит лампочку, и наш светильничек тоже оклемается. Дальше твоя, Гришенька, очередь…

Я рванулась в Милкину спальню, отфутболив в сторону валявшиеся под ногами шмотки и косметику, и мигом вывернула из ночника лампочку. Прохрустев на обратном пути остатками каких-то баночек и тюбиков с губной помадой, которые не удосужились убраться с первого раза, вернулась обратно.

Наташка дезинфицировала ножницы остатками водки из бутылки, непонятно где обнаруженной, и продолжала упоенно комментировать мои действия:

– Ну вот, Гришенька, не прошло и года, Ирочка вернулась, сейчас у нас с тобой будет свет. А мы подождем, куда нам торопиться? Нет, Гришенька, похоже, со светом придется повременить. Ирочка у нас дурочка, она принесла не такую лампочку. «Мини» нам не нужна. У Ирочки с головушкой еще хуже, чем у тебя, дорогой, но она терпит. И мы с тобой еще немножечко потерпим. Теперь на моей дубленочке тебе гораздо удобнее, чем на коробочке с полуметровыми гвоздиками…

К моменту моего нового возвращения Наташка при слабом свете из коридора смывала ватой, смоченной водкой, кровь с Гришкиных волос, не касаясь раны.

– Ну вот, сейчас мы будем со светом… Ох, какой яркий! Сейчас лишние волосики удалим… Ох, кто же это нас так приложил? Но мы его, Гришенька, накажем, накажем. Тоже колышком по головушке. А пускай знает, нельзя Гришеньку обижать…

Можно было подумать, что подруга «слетела с катушек», если бы не ее отточенные действия. Края раны были осторожно промыты перекисью. Сама рана от этого показалась значительно меньше, чем сначала, но вот кровотечение не останавливалось.

Сидя на коленках и не замечая холода, подруга время от времени меняла на ране тампоны из стерильного, судя по надписи на обертке, бинта и внушала Григорию, что он себя замечательно ведет.

– Такой умница, не брыкается, а вот Ирочке не фига здесь торчать без дела, Ирочке надо катиться на улицу и встречать Наташенькиных коллег, дай бог, чтобы они не оказались неопытными придурками. А там к нам и милиционерчики подоспеют…

Гришка протяжно застонал, и я, ловко преодолевая препятствия из разбросанных досок, пулей метнулась на улицу через металлическую входную дверь. Была уверена, что она открыта. И вылетела прямо к машине «скорой помощи», откуда уже вылезал врач в фирменной синей спецовке с массивным чемоданом в руках.

– Что случилось? – спокойно спросил он.

Неожиданно для себя я залепетала на Наташкином сленге:

– Там у нас Гришенька лежит с пробитой головушкой, Наташенька ему волосы выстригла с водкой и ранку обработала… – Окончательно растерялась от того, что несу, и добавила: – Он хорошо лежит. На Наташенькиной дубленочке…

– Показывайте! – не поверил врач моим заверениям, и я покорно повела его к двери, из которой только что вылетела. Он вошел первым, а я принялась старательно топать на крыльце, стряхивая с сапог снег: не хотела путаться под ногами у специалистов. Топот не помогал, поэтому нагнулась и помогла сапогам рукой. Совсем соображение потеряла. Не ко времени вспомнила Димкины наставления о необходимости этого действа, чтобы избежать белых разводов на обуви. Перед носком правого сапога тускло блеснул краешек какой-то маленькой фигушечки. Рассматривать ее было некогда, я просто подняла ее вместе с комочком снега и сунула в карман. Может, какая-то ценная для Милки безделушка?

Споткнувшись о доски, врач чертыхнулся и спросил, почему такой холод.

– Так зима на улице, – робко напомнила я.

Он еще раз чертыхнулся. А потом вообще замолчал – заслушался Наташкиным говорком. Но ненадолго.

– Спасибо, коллега, дальше я сам… Сам, я сказал… – настойчиво убеждал он Наташку, пытаясь оторвать ее руку, плотно прижимающую марлевый тампон к ране.

– Конечно, – неожиданно спокойно сказала она. – Вы за это деньги получаете. – Потом посмотрела на свою руку, не поддающуюся усилиям врача, и предупредила: – Осторожно, не сломайте ему голову. Он этого не переживет. – И заплакала…

Следственная бригада нам обрадовалась. Тепло поздоровалась, как со старыми добрыми знакомыми. Один из сотрудников, как ему самому показалось, весело пошутил:

– У вас прямо хобби, без конца нам мужские трупы сдавать.

Сам пошутил, сам и посмеялся.

– Во-первых, труп был всего один, – рассердившись, осадила его я, – а, во-вторых, они сами себе хозяева. До этого я пребывала в полной уверенности, что все мужики – безголовые. Теперь знаю, что у двух человек головы на плечах точно были. За это они ими и поплатились. Один – с окончательным расчетом, второй, к счастью, только авансирован. Надеюсь, не думаете, что нами?

– Вот второй прочухается и скажет, вами или не вами, – посерьезнел шутник. – Аж вся одежда запахом водки пропиталась.

– К вашему сведению, он вообще не пьет. Это я его ароматизировала. – Наташка обхватила голову руками: – Ир, поищи у себя анальгин, собственная голова разболелась…

Допрашивали нас долго и дотошно. И точно так же осматривали место происшествия, которым почему-то стал весь нижний этаж как жилого помещения, так и новостройки, и, разумеется, старательно истоптанная тропинка к двери последней. Рыдающие мать и сестра Григория, которых по нашей просьбе известили о несчастье с ним, отправились на машине «скорой помощи» в больницу вместе с раненым. В порядке исключения, им разрешили поехать вдвоем. На короткое время Григорий пришел в сознание, но тут же снова отключился. Травма головы была достаточна серьезна. И врач из «скорой» категорически запретил нам подходить к нему ближе, чем на три метра.

Следователя больше всего интересовала причина, по которой нас понесло в дом Людмилы. Он почему-то никак не хотел верить в искреннюю заботу о кошке, оставленной к тому же на попечение непьющего человека.

– А это была внезапная проверка! – запальчиво заявила Наташка.

– Которую Григорий Михайлович Совкин не прошел. За что и пострадал. По голове-то со слов врача получил почти одновременно с вашим приходом.

Следователь тоже оказался шутником. Я не сочла нужным с ним препираться. В мои планы не входило загреметь под арест. Тем более что процедура снятия отпечатков наших пальцев категорически не понравилась. Уж очень хотелось домой. Поэтому и позвонила другу семьи, помощнику прокурора Листратову. Мне не мешали – усмиряли разбушевавшуюся Наташку.

На счастье, Листратов ответил сразу и сразу вник в ситуацию. А вникнув, обругал. Но не меня, а Димку. Я спокойно восприняла известие, что мой любимый муж трижды дурак – оставил без присмотра магнит, притягивающий неприятности. Я это и сама прекрасно знаю. То, что Виктор Васильевич не предъявил претензии мне как организатору новой суматохи, меня даже порадовало. Значит, привык и примирился с неизбежным.

Словом, нас отпустили. Правда, достаточно поздно. И с намеками на то, что лучше бы мы здесь больше не появлялись.

– А кошка? – возмутилась Наташка. – У хозяйки дома прединфарктное состояние. Если с ней что случится! Заранее предупреждаем, завтра вечерком опять заглянем, так что готовьтесь… Пока кошку в хорошие руки на время не пристроим, будем ездить! – Подруга многозначительно погремела ключами. – Мы единственные, кому Людмила Станиславовна доверяет.

К моменту нашего отъезда отогревшаяся и объевшаяся Фимка вольготно валялась на диване, временами приоткрывая глаза до уровня щелочек. Похоже, ей изрядно надоели людская суета и толкучка в родном доме, но она с этим смирилась.

Уехали мы с твердым намерением уговорить Анастаса Ивановича взять на короткое время Фимку. И никогда больше не появляться в Милочкином загородном доме. Никогда… За исключением завтрашнего вечера. Заедем с Лешиком, удалим проклятую аппаратуру, вещающую из прошлого, заберем Фимку, и все! Людмилу, естественно, навещать будем, хотя к ней и не пускают. Ну переговорим еще с Маринкой. Надо примирить их с матерью. Пойдет обеим на пользу.

Минут через пятнадцать стало разбирать любопытство. Сначала Наташку. Я в это время еще копалась в доводах, которыми следует урезонивать Маринку.

– Ир, что-то у меня сегодня все смешалось в сознании. Ты не помнишь, почему мы поехали в этот капкан на мужиков, а?… Ах, да, выяснить, не заезжала ли сиделка… Или… ты что-то подозревала, Ирка?!

Я сразу решила, что отложу мысленный разговор с Маринкой. Она может и подождать. Наташка за рулем – нет.

– Извини, не хотела тебя сразу пугать, – начала я осторожно, памятуя о прыти «Ставриды», легко и бездумно следующей указаниям Наташкиных ног. – День сегодня и так нервозный…

Подруга свернула к обочине, остановила машину, обернулась ко мне и произнесла только одно слово:

– Ну?!

– У меня появилось подозрение, что Влад пропал не просто так. Ты и сама уверовала в то, что он откровенно нам врал. Фактически парень был у дома Людмилы тем поздним вечером, когда убили Эдика. Сейчас не будем делать предположения, почему Влад там оказался. Я боюсь одного – он видел убийцу. А убийца – его. Понимаешь, к чему я это говорю?

– Лучше бы ничего вообще не понимать. Мама дорогая! Как же мне хорошо жилось неделю назад! Хочешь не хочешь, а понимать приходится. Влад ведь нам и еще раз соврал, когда сообщил, что едет за Маринкой. А если он ехал на встречу с убийцей?

Наташка снова тронулась с места.

– Я тоже так подумала. И тут же закралось предположение, что и Григорий мог видеть убийцу, как убийца – его. Только Гришка нам не врал. Либо просто утаил, либо отметил видение бессознательно, ну не связал этого человека с убийством. Вот тот и постарался, чтобы наш Гриня больше никогда ни о чем не беспокоился. А если взять за основу то, что парень от нас что-то утаил… Словом, в таком случае он достаточно хорошо знал этого человека, в равной степени хорошо к нему относился и сознательно не желал подводить его под подозрение…

– Сиделка, блин!!! Лиза! Помнишь, как он ею восхищался? Даже был готов пойти на крупную жертву – жениться! Надо искать эту стерву! А я-то думаю, куда она пропала?! Почему телефон отключен?!

– И голос! Этот голос «с того света»! У сиделки была прекрасная возможность записать на диктофон стенания Антонины Генриховны перед смертью. Не удивлюсь, если эта таинственная сиделка ускорила момент смерти ее матери… Жаль, не можем поговорить с самой Милочкой. Нужны, ох, как нужны подробности о Елизавете. А какие ей Милка дифирамбы пела, а?!

– А что, если Милка и поручила сиделке избавиться от собственной матери? – брякнула Наташка, и мы разом умолкли.

С такой точки зрения я всю эту историю не рассматривала. Подумав, поинтересовалась:

– Зачем?

Наташка вообще не думала, ответила сразу:

– Действительно, зачем сиделке подгонять момент смерти Антонины, лишая себя хорошего заработка? Только за крупное вознаграждение! И вообще, кому и зачем все это надо? В первую очередь, зачем все это надо нам – во всем этом копаться?

– А мы больше и не будем, – легко согласилась я. – Решили же. Завтра уговорим кошку переехать… Нет, ее желание меня тоже не интересует. Переедет как миленькая! Меня даже не интересует желание Анастас Ивановича. Обеспечим Фимке принудительное вселение в ее квартиру. Пусть только попробует выселить несчастную сироту!

Наташка прыснула:

– Ага! Мы – принудительное вселение, а Анастас – принудительное выселение. И будет у нас переходящая черно-белая кошка. Нет! Мы пойдем другим, деликатным путем. Но пока еще не знаю, по какой дороге. Да, пожалуй, лучше и не знать. Возьмем Анастас Ивановича на абордаж экспромтом без предварительных переговоров. Для ее же пользы. А уж как ее муженек обрадуется! Хоть на пару минут, да без присмотра останется. Хлебнет свободы за счет кошки, а нам спасибо скажет. Лишь бы не захлебнулся. С непривычки-то.

Я тихонько засмеялась, представив счастливого Степана Ивановича на свободе безнаказанно спускающего в унитаз ежедневную порцию изрядно поднадоевшей овсянки. Но тут же вспомнила бледное до синевы лицо Григория с забинтованной головой. «Шапочка Гиппократа», как пояснил врач. Мне показалась довольно неуместной такая шутка. Милиция в этот вечер тоже неуместно шутила. Оказалось, что врач – человек достаточно серьезный. В ответ на мое резкое замечание так же резко заметил, что незнание медицинских терминов не освобождает от ответственности за оскорбления.

В суматохе мы не поинтересовались, в какую именно больницу повезли Григория, и от этого стало совсем плохо.

– Завтра надо выяснить, куда отвезли Фимкиного кормильца, – читая мои мысли, заявила подруга. – Кстати, тебе ничего не подсказывает кошкино имя?

Я добросовестно задумалась, но не выжала из себя ни одной догадки, позволяющей судить о связи с событиями преступлений. И правильно, что не выжала. Оно имело отношение к Анастас Ивановичу.

– Не мучайся зря. Даю наводящий вопрос: «Какая у Анастас Ивановича любимая передача?»

– «Аншлаг», кажется…

– Во-во! Вся в нее… Я точно знаю время передачи – у меня стена, примыкающая к ее комнате, в это время трясется в стремлении стереть все границы между нашими квартирами. Это Анастас тихо веселится. А кто у Анастаса любимый герой «Аншлага»?

– Н-не помню… Шифрин, кажется…

– Не кажется! Так и есть на самом деле. Это тебе ни о чем не говорит?

Я немного пораскинула умом и догадалась:

– Шифрин – Ефим, как-то слышала по телевизору, что друзья называют его Фимой. А кошка – Фимка.

– О! В самую точку! Они – два сапога пара! Вот тебе и версия для Анастас Ивановича: у Фимы Шифрина возникла тупиковая ситуация, не важно, что именно вызвало эту тупость… в смысле, тупиковость. Главное, что эта ситуация есть. Ему срочно нужно пристроить обожаемую им кошку Фимку на пару недель в исключительно надежные руки. Надежнее рук Анастаса нет на всем белом свете. Они у нее под стать габаритам тела – размером с совковую лопату. Завтра без проблем сбагрим ей кошку. Не посмеет она отказать любви всей своей сознательной жизни.

– Наташка, ты…

– Знаю, я – ужасный человек! На сей раз именно я втянула тебя в историю. Не обижайся.

– Долг платежом красен, – вздохнула я. – Потихоньку расплачиваюсь… Ладно, надо позвонить Алене, что скоро будем.

В поисках своего мобильного телефона я дважды перерыла всю сумочку. От третьей попытки отказалась – уже дошло, что, скорее всего, оставила его у Милочки на кухне. Ну что за невезуха! Завтра наверняка Димка будет звонить во все колокола о своем скором прибытии. Еще подумает, что специально не отзываюсь!

– Возвращаться не буду! – сразу предупредила подруга. – На всякий случай возьми мой мобильник и проверь, может, он у тебя из сумки выпал и балдеет где-нибудь в машине. Не отзовется, сразу станет ясно – это судьба! Лишний раз тычет носом – завтрашняя поездка в этот гостеприимный загородный дом необходима.

– Сейчас позвоню и напугаю Фимку до потери сознания, – проворчала я, набирая свой номер. Как начнет мой мобильник под музыку по столу скакать!

– Да ладно, она ко всему привычная. Голосок покойной Антонины Владиславовны, на мой взгляд, похуже будет. И то она лапы не откинула.

Веселая мелодия и радостная вибрация моего телефона раздались из кармана шубы. И обрадовали меня несказанно. Кошка могла спать спокойно.

Весьма довольная находкой, я сунула руку в карман, почему-то оказавшийся мокрым, и вытащила родной мобильник вместе с брелком и тремя ключами. Не моими. Вот эта находка меня и озадачила: где я могла ее подхватить? Ну шариковые ручки – понятное дело. В какой бы отдел на работе я ни заходила, все сотрудники мигом их прячут. Можно было бы обозвать мои действия клептоманией, но, во-первых, ворую я их неосознанно, а во-вторых, также неосознанно оставляю потом где попало. В том числе и свои собственные. Опытные коллеги наносят на ценные экземпляры какие-нибудь метки – например, лаком для ногтей. Это позволяет сэкономить время в спорах о принадлежности…

Брелок был самодельным – просверленная, основательно затертая старинная монета. Довольно тяжелая. И я ее видела не далее как вчера вечером. Влад в спешке уронил ключи у двери квартиры. Причем дважды… Память услужливо напомнила и еще один эпизод: вот я на крыльце новостройки наклоняюсь, чтобы смахнуть рукой снег с сапог и замечаю…

– Нет! Этого просто не может быть!

В моем голосе было столько отчаяния, что Наташка удивилась:

– Что-то я плохо тебя понимаю: ты своего телефона испугалась или жалеешь, что не оставила его Фимке? Успокойся, он ей на фиг не нужен. А тебе просто надо как следует отдохнуть… Ну ты ж смотри, все назло делают! Этому козлу приспичило именно сейчас поворачивать, а я забыла перестроиться… Но удовольствия обвинить меня в невнимательности ему не доставлю! Будем поворачивать вместе с ним, если уж этому типу так неймется свернуть налево. В последний раз иду на поводу у «чайников»!

Натальино выступление меня отвлекло, я быстренько сунула брелок назад в карман, а мобильник вернула на законное место, в сумку, и выглянула в окно: справа и чуть впереди нас стояла обшарпанная бывалая «пятерка», выказывавшая явное желание свернуть налево. За рулем сидел наглый тип в каком-то тулупе и знаками уверял, что мы обе жуткие кретинки. Ну ладно, если бы хорошо знал нас…

Переулок, в который мы свернули назло типу и вперед него, долго тянулся и неожиданно закончился тупиком. Я бы даже сказала – глухим. Ни одной живой души рядом. И поговорить-то не с кем. Свет фар услужливо демонстрировал высокий бетонный забор, а по бокам – роскошную свалку. Машины, которой мы утерли нос на повороте, не было видно. Вероятно, водитель предпочел остановиться раньше. Там, где имелись чистые, необремененные мусором следы цивилизации.

– Куда это мы заехали? – запоздало удивилась подруга. – Знаешь, как-то здесь неуютно. Через забор мы не перескочем, а развернуться невозможно. На свалку тоже рановато…

Я молчала, озираясь по сторонам. Глаз порадовать нечем! Вдруг взгляд уткнулся в какой-то валенок с галошей, торчащий под углом в сорок пять градусов над одной из мусорных куч, украшенных остатками трудно определяемых предметов. Валенок показался обитаемым. Прямо на моих глазах он изобразил почти прямой угол и закачался из стороны в сторону.

– Фи-и-га себе! – глухо вякнула Наташка, как выяснилось, вместе со мной наблюдавшая амплитуду колебания валенка. – Не-ет, хватит с нас неприятностей! – повысила она голос, включила заднюю передачу и резко тронулась с места. – Думаешь, это просто валенок с галошей?

Я ни о чем не думала, кроме как о том, чтобы побыстрее отсюда убраться.

– Это ловушка! – возвестила Наташка, стараясь куда-нибудь не врезаться. – Блин! Ненавижу ездить задом!.. Из валенка непременно торчит какой-нибудь мужик. Достаточно живой, чтобы выписывать ногой кренделя. О! Слышишь? Поет! Веселится. А вдруг ему для веселья подружки нужны?!

Наташка прибавила скорость, и мы пробкой вылетели на более-менее освещенное пространство какой-то стройки. Там абы как развернулись и рванули к шоссе, с которого так необдуманно свернули.

– Дался тебе этот мужик на повороте! – переведя дух, упрекнула я Наташку.

– Да! – легко согласилась она. – И ведь отлично знаю, что от них одни неприятности!

Дальнейшая дорога показалась автобаном. Только не очень хорошо освещенным. Зато «курятники» патрульно-постовой службы вызывали искренний прилив нежных чувств.

Прозвонившись Аленке и сообщив, что я одной ногой почти в прихожей, с удовлетворением выслушала пожелание по частям домой не возвращаться. Дочь скучала над комедийным фильмом, завидуя Славке, убежавшему на свидание.

– А что вам мешает сбегать с Лешиком на свидание? – попробовала я утешить дочь.

– В наш общий коридор? К себе, как девушка порядочная, я не могу его пригласить. У меня в комнате со вчерашнего вечера уборка, все аккуратно вытряхнуто и раскидано квадратно-гнездовым способом. Даже люстра занята – на ней хирургическая спецодежда висит. Сама-то я легко передвигаюсь по комнате – скачками. Славка тоже быстро освоил. А вот Лешке такой способ передвижения не знаком. Еще ногу сломает. К нему тоже идти не хочется. Скучно сидеть втроем. И даже не втроем, а в одиночестве. Вдвоем Лешка с компом сидит. И вообще, завтра у меня зачет, а вы мне все мешаете! Пока!

В оставшееся время до приезда домой мы с подругой уточнили планы на завтрашний день. Наталья заканчивает в половине четвертого, купит дружеский набор для передачи Людмиле, а если повезет, застанет ее лечащего врача и как-нибудь к ней прорвется. Если не застанет, тоже как-нибудь прорвется. Вопросы мы обсудили заранее и пришли к выводу, что Милкино здоровье от них только улучшится. Главное – ничего не говорить про Григория… Затем подруге надлежало подхватить меня на выходе у метро. Мы планировали заскочить к Маринке. Встречу с ней оговорим сегодня же. От Маринки летим за Фимкой и попутно навещаем Совкиных – мать и сестру Григория. У них уточняем место его госпитализации, и в субботу… Ах ты, боже мой, как же не кстати Димка в субботу возвращается. Какое счастье! Неделю не виделись. Похудел, наверное. Голодный. Но уж до воскресенья-то как-нибудь дотянул бы с возвращением?

– Привет! – весело поздоровалась я с кошачьей оравой, высыпавшей мне навстречу. Привычно пересчитала их по головам и вздохнула: – Нет, Фимку здесь с распростертыми объятиями не примут.

– Мамуль! – раздался из большой комнаты голос дочери. – Я сейчас выползу. Как похороны?

Интересный вопрос! Сказать «замечательно» как-то неловко, «ничего хорошего», более правильно – чего ж в них хорошего, но не совсем верно. – Так себе… Похоронили все-таки… – Я перевела разговор на другую тему: – Анастас… сия Ивановна не заходила?

– Попутного ветра не было!

– То есть?

– Говорю, попутного ветра не было, вот ее к нам и не занесло.

Дочь появилась из комнаты, и я невольно уселась на край только что пристроенной на плечики шубы. Не выдержав натиска, шуба слетела и накрыла меня с головой.

– Это называется, глаза б мои на тебя не смотрели, – пробурчала я, выпутываясь из меха, все еще напоминающего о брызгах шампанского. – Так понимаю, перезанималась?

В дверном проеме дочь демонстрировала донельзя ей великий костюм Санта-Клауса. Красные штаны складками ниспадали вниз к белым пуховым носкам. Лишку там было с метр, не меньше. Закатанные рукава образовывали чудовищные по толщине манжеты. А сама куртка была обернута вокруг туловища раза два и схвачена черным поясом. Довершали одеяние колпак с помпоном и борода.

– Ну как?

Вопрос требовал одобрения, и я честно ответила:

– Лучше, чем похороны.

– Класс!!! Мы хотели купить костюм Деда Мороза – сама понимаешь, он нам ближе к телу, роднее. Но страшно дорогой. А этот – почти задаром. Представляешь, нарядим папика на Новый год Снегурочкой, а я буду Сантой! Ладно, идем ужинать, я тебя ждала…

– Я сначала в душ. Никто не звонил?

– Звонили. Папика домогались. А мы с тобой никому не нужны. И не волнуйся, не буду тебя ни о чем расспрашивать. Чем скорее мы забудем всю эту историю, тем лучше.

Марину я застала дома после десяти. Девица со всей очевидностью плакала. О причине говорить отказалась. Решив ее не раздражать, я бодро поинтересовалась сохранностью своего свитера и возможностью завтра его забрать.

– Завтра я не могу, – поторопилась заявить Маринка. – Может быть, на следующей неделе…

– Можно, – согласилась я. – Тогда на том же месте, у крематория. Передай мою вещь человеку, которому доверяешь. Надеюсь, время мне и Наталье Николаевне сообщат дополнительно. Вот там и поговорим по душам – мысленно.

– Я постараюсь быть дома… Я думаю, завтра буду дома около семи. Если случайно задержусь, обязательно вам позвоню. А ваш свитер сейчас отполоскаю.

– Если тебя не затруднит. Завтра к семи мы обязательно подъедем. – Я хотела спросить, какие пирожные она любит, но помешал Гошик. Любопытный кошарик упорно старался взгромоздиться мне на плечо, и ему это удалось. Затем он изобразил из себя воротник вокруг моей шеи и окончательно сорвал дальнейшие переговоры. Я не очень огорчилась. Основная договоренность уже была достигнута. Надо решить, как лучше вести разговор. И я задумалась.

– Скорее бы папик приехал, – услышала я тяжкий вздох дочери. – С ним хоть есть о чем поболтать – о тех же результатах вскрытия больного уголовника.

Я стряхнула с себя оцепенение:

– Какого уголовника?

– Мам, ну ты хоть бы не притворялась, что слушаешь. Пять минут я толкую тебе про разборки в папиковой больнице по поводу больного уголовника, поступившего сначала в бокс до постановки диагноза, потом к папику в отделение. Все это время ты добросовестно таращишь на меня свои серо-зеленые очи и мимикой подтверждаешь полное понимание услышанного. Я задаю тебе прямой вопрос, справедливо ли, что больного, хоть и уголовника, с заведомо неправильным диагнозом, воспользовавшись отсутствием Ефимова Дмитрия Николаевича, сбагрили в хирургию? Сам уголовник в знак протеста помер. Еще по дороге – в лифте, на каталке. И теперь соратники этого уголовника собираются свести счеты с нашим папиком, который и понятия не имеет, что оборвал молодую жизнь семидесятипятилетнего вора. Говорят, у него были огромные нереализованные планы и вся семья – долгожители. А ты в ответ радостно улыбаешься и, как китайский болванчик, все время киваешь головой. Не хочешь слушать, так и скажи.

– Погоди, погоди, Алена, я что-то не пойму, откуда тебе все это известно?

– Ну при тебе же Лариса Аркадьевна звонила, спрашивала, когда приедет отец… И зачем ты опять мои тапочки подхватила?!

Я вдруг почувствовала себя очень несчастным человеком. Ну все не так! Вокруг меня столько людей, не важно – плохих или хороших. Но неприятности преследуют по пятам только меня. А если не преследуют, то я сама прилагаю все усилия, чтобы их найти и затем наперегонки нестись с ними к финишу. Более того, невольно втягиваю в этот процесс родных людей. Вот и сейчас: казалось бы, все началось с Наташкиного приглашения в субботнее утро зайти к ней и очуметь. Ничего особенного. Можно было просто зайти. Без последствий… А теперь вот нахожусь в крайне дурацком положении. В кармане у меня улика – брелок с ключами, доказывающий, что я зря опасалась за жизнь Влада. За несколько минут до того, как мы с Натальей обнаружили раненого Григория, он был в этом помещении и спешно ретировался через наружную дверь. Покойники так быстро не бегают. А закрыть дверь уже не успел. В спешке уронил брелок с ключами. Ему не привыкать. Похоже, руки – крюки. Хотя в первый раз, когда погиб Эдик, Владу удалось удрать бесследно. И что мне теперь делать с уликой? Нестись к следователю и признаваться, что утаила ее от следствия, позволив преступнику безнаказанно смыться? Ищи теперь, где именно на просторах Родины сверкают его пятки! Кто поверит, что сделала это неумышленно? Хотя… если как следует покопаться в моей совести, то вывод с утайкой правильный. Обнаружив брелок в кармане еще в машине, я даже не сказала о нем Наташке. Оскорбленная подозрениями в покушении на Гришкину жизнь, подруга заставила бы меня немедленно обеспечить торжество справедливости. Не задумываясь, что нас могут обвинить еще и в искусственной фабрикации улики – решили, мол, найти козла отпущения. А моя интуиция сомневалась в том, что Влад козел… В смысле, преступник… И потом, следует осторожно переговорить с Людмилой. Свою связь с Владом она тщательно скрывала. Если его, по моему, возможно, глупому разумению, – невиновного, сдать следствию, Милкина личная жизнь станет заманчивым поводом для сплетен. Ночные глюки этому событию по части интереса и в подметки не годятся. Пока у всех этих преступлений в Милкином загородном доме один диагноз – покушение на грабеж.

Может, оно так и есть, но тогда лишена смысла задумка с организацией регулярных ночных визитов покойной матери к Милочке. О цели я, кажется, догадываюсь. Впрочем, могу и ошибаться…

Я мрачно смотрела на рисунок ковра. И кому из нас пришла идея его купить? Слишком много в орнаменте завитушек. А эта пара ног на нем вообще не смотрится. Хотя тапочки красивые. Зачем Аленка их пустила? Не хочется ни с кем общаться.

Я медленно подняла голову. Гошик недовольно мяукнул и сиганул с моего плеча на диван. Ноги имели продолжение – знакомую фигуру с руками, упертыми в бока. Слава богу, это знакомые ноги! На них пришла Наташка. Можно было не расцветать притворным оскалом.

– О чем задумалась, детина?

Не отвечая, я повозилась на диване, устраиваясь поудобнее.

– Не иначе как о своей несчастной доле! – хохотнула подруга и, оглянувшись на Аленку, с несчастным видом торчавшую у кресла, тоном приказа попросила: – Ленусик, поставь, пожалуйста, чайничек. Выпьем за здоровье присутствующих… и родных отсутствующих.

Аленка нехотя удалилась, а Наташка плюхнулась рядом со мной и громко прошептала:

– Кончай меланхолию! Я только что по привычке позвонила сиделке и… как всегда, переговорила с информационной службой МТС… У тебя сейчас выражение лица, как у моей собаки, которой показали лакомый кусок и с чувством удовлетворения слопали его сами… Так вот, я другого и не ожидала. И уж совсем не ожидала ответного звонка. Ты ж помнишь, как долго я экономила на определителе номера – жаба душила платить. Месяц назад своим кошельком эту жабу и прихлопнула. Купила новый мобильник… А вот сейчас у тебя такое выражение лица, которое было у этой жабы… Короче, звонили с номера телефона сиделки. И весьма противным голосом велели позаботиться о своем внешнем виде.

– Как это?

– Так это! Если, мол, мы получим по башке, он будет безнадежно испорчен. Я возразила – против природы не попрешь. А наши внешности – выставочные образцы матушки природы. Испортить их невозможно… Сама понимаешь, не люблю, когда мне хамят…

– Это был мужской голос?

– Это был голос наглого придурка, приказавшего нам не лезть туда, куда не следует. Подумать о себе и своих родных. Уверена – звонил Влад.

– Это уже серьезно!

– В таком случае, я просто настаиваю, чтобы вы подумали обо мне, как о родственной единице, а заодно о чайнике, который уже вскипел!

В дверях стояла обиженная дочь. Я сразу заткнулась, решив не продолжать, а Наташка на всякий случай заявила, что пошутила – надо же было вернуть ее мамочку к реальной действительности.

Позднее чаепитие проходило в мрачной обстановке. Дочь никак не хотела верить, что никакого самостоятельного расследования мы не ведем. Просто в силу человеческого долга навещаем Милочку, кошку… А теперь вот придется навещать Григория, который себе лоб расшиб в стараниях как можно лучше выполнять свои обязанности смотрителя дома. Завтра заберем бесхозную кошку, подкинем ее Анастасии Ивановне и больше туда ни ногой! Тем более что своих неприятностей хватает. У Дмитрия Николаевича уголовник до операционного стола не доехал.

Дочь успокоилась, только получив обещание, что Милкина кошка будет изыматься из дома в ее присутствии. Ничего страшного, ведь с нами будет еще и Лешик. До кучи прихватим и Славку. Пусть стоит шкафом на охране наших внешних рубежей. Почему-то угроза, прозвучавшая с телефона сиделки, серьезно не напугала.

Ах, какое это было утро! Утро пятницы, сулившее на завтра выходной день. Солнечное, искристое! Честное слово, мир вокруг стал значительно ярче, а от вчерашнего плохого настроения и следа не осталось. Димулек приедет в субботу не раньше четырех. Значит, сегодня не имеет смысла готовить к встрече разносолы, мы с ребятами обойдемся содержимым холодильника. Ужин наверняка будет поздним.

Я с удовольствием носилась по квартире, перепрыгивая через кошек и создавая эффект присутствия в квартире большой толпы. Славка, заявившийся со свидания около двенадцати и просидевший на кухне у телевизора до трех часов ночи, никак не хотел верить в чудодейственное утро – не мог разлепить глаза. Аленка порхала мотыльком, ее голос был слышен повсюду. И этим голосом она с удовольствием перечисляла все недостатки братика, из-за которых, по ее мнению, Славкиной девице немедленно следовало оборвать с ним все контакты. Но даже это обстоятельство не могло заставить Славку оторваться от подушки.

– Сама такая, – время от времени бурчал он, высовывая нос из-под одеяла.

– Какой замечательный торт! – заорала дочь, убирая в пакет остатки черного хлеба.

Через полминуты сын был на кухне. Вполне вменяемый, чтобы сразу понять – его надули:

– Ну спасибо вам, ребята, за любовь, за ласку! Можно считать, день с утра не задался. Сделайте хоть какой-нибудь бутерброд.

– Нельзя быть таким сладкоежкой. К старости сахарный диабет заработаешь.

– Это у меня проклятое наследие. Мамочка крепкий фундамент заложила. В тебе, Ленка, оно тоже сидит. В магазине от стенда с коробками шоколадных конфет не оторвать. Глазки затуманиваются, ручонки дрожат, ножки не держат. Дай волю – все бы понадкусывала!

Перепалка за столом разгоралась, как утренняя заря. А у меня из головы не шли слова сына. Про проклятое наследие.

В три часа мне на работу позвонила Наталья. Она была настолько взбудоражена, что несла какую-то ахинею, из которой я поняла только одно – мне следует бросить все дела, одеться и немедленно вылететь на улицу, где она ждет меня на своей «Шкоде». «Ставрида» была на подхвате у Лешика. Подняться ко мне подруга категорически отказалась.

Гонимая неприятными предчувствиями, я слишком поспешно последовала ее указаниям. В результате пришлось вернуться, чтобы сменить туфли на сапоги. И ведь подумала – пути не будет.

Наталья перехватила меня на проходной – не в силах была переживать полученную новость в одиночестве. А она того стоила.

В начале третьего подруга прозвонилась в справочную больницы, чтобы узнать, как чувствует себя Дашковская из кардиологии. И получила странную информацию: сведений о состоянии здоровья Дашковской из отделения не поступало. Все справки у врача. Наталья предприняла еще две попытки, чтобы получить хоть какое-то разъяснение услышанного. И получила: ее обозвали телефонной террористкой, глухой на оба уха и дамой без совести.

Сидевшая рядом Полинка чуть со стула не грохнулась, предположив, что у Натальи намечаются новые похороны и на всякий случай заметила – пора бы и совесть знать. Сколько можно отпрашиваться с работы раньше времени?! Поневоле напрашивается вывод, что знакомые Натальи Николаевны идут на все, лишь бы за Наташку другие горбатились.

Подруга, которой и в голову не пришло подумать о такой причине отсутствия сведений о состоянии здоровья Людмилы, как отсутствие здоровья в принципе (какое уж там здоровье у трупа!), в отличие от Полинки, со стула навернулась. А все потому, что в состоянии сильного душевного волнения с него вскочила, сделала пару шагов вперед, шаг назад и села на самый краешек… Наталью под рукава дубленки проводили до самой машины. Заведующая отделением взяла с нее слово, что она будет держать себя в руках. Все мы смертны…

Меньше минуты мне хватило, чтобы сообщить шефу: у меня очередная душевная травма. Он был крайне поражен, но только тем фактом, что у меня есть душа. И посоветовал вывернуть ее наизнанку, простирнуть и хорошо просушить. Поскольку она у меня черная, в темноте ее не видно. Я ему испортила личную жизнь, лишив возможности через полчаса встретиться с женщиной мечты.

– С женой, что ли? – наивно поинтересовалась я у Макса. – Так я у нее мигом попрошу прощения. – И схватилась за телефонную трубку.

– С-с ум-ма сош-шла?! – прошипел шеф, с усилием вырывая трубку из моих рук. Зря. Я бы ее и добровольно отдала, а так он от усилий шарахнулся с трубкой об стол, обеспечив себе довольно большое свободное пространство за счет слетевших на пол документов. – С женой! – не успокаивался Макс, ползая вместе со мной по полу и собирая бумаги. – Разве жена может быть мечтой? Жена – это суровая реальность. Если она, конечно, не чужая жена. Ладно, иди. Одной мечтой больше, одной меньше.

Я невольно выпрямилась. Если бы не дефицит времени, сказала бы ему… Да что бы я ему сказала?! Макса не переделаешь. И как это в нем одном уживаются уникальный специалист с математическим складом ума и рядовой бабник?! А главное, как со всем этим уживается его жена? Ее ежовые рукавицы без конца приходят в негодность. Мне всего этого не дано понять. Поскольку эта пара, несмотря на бесперебойное извержение взаимных упреков, жить друг без друга не может.

По дороге к больнице мы с Наташкой перебрали все мыслимые и немыслимые варианты того, что могло случиться с Людмилой. Остановились на двух – ее куда-нибудь перевели. Морг исключили сразу – это уж слишком. Второй вариант нравился больше – сидящая на справках «квашня» уронила очки в унитаз, а невооруженным глазом читать не умеет.

Разделись мы прямо в машине. Наташка осталась в рабочем белом халате и, чтобы я не выделялась из нашей общей массы, протянула мне такой же. Для начала прошли в справочную. Опасения подтвердились – из окна на нас смотрело строгое круглое лицо полной женщины, больше похожей на повара, и подслеповато щурилось. Однако никакого сопротивления нашему желанию переговорить с лечащим врачом больной Дашковской она не оказала. Просто уточнила в отделении, на месте ли Евгений Борисович и, получив положительный ответ, молча выписала пропуск. Один! Не очень расстраиваясь, второй мы тут же купили у охранника.

Евгения Борисовича мы нашли в ординаторской. Выглядел он, как человек, замученный тяжелой неволей. Медсестра предупредила, что двое его коллег болеют и он, отдежурив ночную смену после вчерашнего рабочего дня, вынужден был очень напряженно работать и сегодня. Предупредить его о нашем визите она не рискнула.

Наташка решительно постучала в дверь кабинета, никто не ответил. Тем не менее мы вошли. Врач сидел за столом и был очень занят – оформлял истории болезни. На нас взглянул мельком и жестом приказал сесть на диван и не мельтешить перед глазами. Мы ему не мешали, потихоньку изучая кабинет и с тоской поглядывая на изрядную кипу историй болезни, лежащих у него с правой стороны. Путь на левую сторону у них был длителен и тернист. В процессе перекидывания очередной истории одного больного к готовым произведениям был задет бутерброд, лежащий поверх бокала то ли с чаем, то ли с кофе. Бутерброд оказался законопослушным и шлепнулся маслом вниз, оставив неизгладимый след на только что отработанном материале. Евгений Борисович чертыхнулся и с брезгливым выражением лица, схватив подпорченную «историю» с бутербродом, попытался смахнуть его в стоящую где-то под столом мусорную корзинку. Бутерброд не поддавался и цеплялся за «историю» всем своим маслом. Но силы были не равны. Врач окончательно озверел, выдвинул корзинку из-под стола и как следует встряхнул над ней папочку. Бутерброд отклеился и, сделав кульбит, шлепнулся мимо корзины на пол. Опять-таки по закону – маслом вниз. Мне показалось, что Евгений Борисович готов наступить на него ногой и долго-долго топтать.

Убедиться в правильности своего предположения мне не дала Наташка. Метнувшись к месту приземления бутерброда, ловко отодрала его от пола, вытерла остатки масла одноразовым платком и спокойно села на место.

– Здравствуйте! – сказал нам Евгений Борисович. – Горляеву я все равно переводить к себе не буду. Даже по указанию заведующего отделением. Мешаю – могу уволиться. Свято место пусто не бывает.

– Вам виднее, – равнодушно согласилась Наташка. – Лично нам все равно, переведете вы Гуляеву или не переведете…

– Горляеву, – поправив Евгений Борисович, кашлянул в кулачок и сел. – Ну так…

– Мы по поводу Дашковской Людмилы Станиславовны. Видите ли…

– В том то и дело, что не вижу! – вскипел вдруг врач, и мы слегка струхнули. – Два дня ее не вижу! Укатила ваша Дашковская в неизвестном направлении на каталке вместе с капельницей! Гм… Гм… Капельницу, потом, правда, нашли. Каталку тоже… Следователь к ней пришел, а Дашковской след простыл! Кстати, какое отношение вы к ней имеете?

– Косвенное, – пролепетала я, не в силах осознать случившееся. – Это мы ей «скорую» вызывали. У нее дома кошка одна осталась…

Наталья двинула меня мыском сапога, и я тут же закруглилась:

– Бог с ней, с кошкой. Пристроим.

Евгений Борисович в упор смотрел на нас и барабанил пальцами по столу. Мне вдруг пришло в голову, что следователь вполне мог попросить его проявить бдительность и запомнить лица, интересующиеся изчезнувшей Дашковской, и решила оставить о себе хорошее впечатление:

– В общем так: вам, вероятно, известно, что сердечный приступ у Дашковской спровоцирован убийством бывшего мужа. Мы обнаружили его в ее загородном доме вместе с ней, только сердце у нас покрепче оказалось. Людмила Станиславовна перед отъездом в больницу передала нам ключи и попросила присмотреть за дочерью и кошкой. Заодно мы поучаствовали в похоронах ее мужа. А вчера в доме Людмилы Станиславовны был найден тяжело раненный человек, которому поручено присматривать за домом. Как понимаете, сегодня приехали к Дашковской за советом… Евгений Борисович, а ее поведение вас не настораживало? Может, она нервничала, боялась?

– Это на успокоительных-то препаратах? Да нормально себя вела. А вот посетители ненормальные были. Путали больницу с балаганом.

– Как же Дашковская в прединфарктном состоянии могла укатить на каталке да еще с капельницей? И никто не заметил? – Наташка недоверчиво поджала губы.

– Представьте себе, не заметил! Ну что об этом сейчас говорить – свершившийся факт. И сразу после обеда, когда больным положено отдыхать. А уж ей – тем более. Только кто вам сказал о прединфарктном состоянии? Этот диагноз снят в день ее поступления. У нее был серьезный приступ стенокардии… Удивляюсь, даже записки не оставила! Надо же! Угнать каталку! Разумеется, Дашковской помогли. Каталка не аэросани. Вы как взрослые люди понимаете, чем чреват ее диагноз. Полное безрассудство! Преступное безрассудство! Увидите ее, скажите, что она выписана за нарушение больничного режима!

– Обязательно! Вот только где Дашковскую увидеть? Боюсь, что она покинула ваши, пусть не царские, но палаты не по своему горячему желанию, – постаралась я смягчить гнев Евгения Борисовича. – Ее украли.

– Из-за каталки? Какая чушь. – Врач даже сделал колебательное волнообразное движение от возмущения. – Посещения к Дашковской были строго запрещены. Вчера утром к ней пытался прорваться муж, но даже ему я пройти не разрешил – Дашковской следовало быть на процедурах.

– Доктор, она не замужем, – подтверждая свои слова отрицательным покачиванием головы, медленно проговорила Наташка. – Единственный и совсем бывший законный муж не мог к ней прорываться. У него твердое алиби – он на наших глазах готовился к кремации. И теперь пылится в собственной урне.

– Ну это, собственно, не мое дело. Поговорите со следователем. Он тут оставил свои координаты… – Врач стал рыться на столе, плавно перешел к ящикам, завершения процесса мы ждать не стали. Просто извинились за то, что оторвали его от работы, и почти на цыпочках вышли.

К лифту шли медленно – ноги не несли. Наверное, в силу последнего обстоятельства и присели в небольшом холле перед двумя лифтами. Казенный кожаный диванчик о двух сиденьях был приятно мягким и располагался под какими-то экзотическими растениями в кадках. Резные листья свешивались в разные стороны, создавая иллюзию тропиков.

Из лифта вышла пожилая полная женщина в зеленом байковом халате и, переваливаясь на полусогнутых ногах, подошла к креслу, стоявшему в проеме между двух кабинетов. Надписи на дверях отсутствовали.

– Ф-фу-у-у, задохнулася! – обмахиваясь платочком, миролюбиво пожаловалась она. – Восемьдесят годков, а все бы еще пожила…

– Ну и живите на здоровье, – хором откликнулись мы с Наташкой.

– На все воля Божья… Вчерася, вон, Петровна – не думала, не гадала, уснула и не проснулася. А к вечеру мне уж новую соседку подселили. И то сказать, долго Петровну не забирали. Сестричка вещи-то ее собрала, в пакетики сложила… Да какие там вещи у нас, стариков? Я, чтобы уж не мешаться-то, попрощалась с Петровной да вышла. Через какое-то время вижу, загружают мою болезную в грузовой лифт на каталке, а в палату иттить не хочется… Думаю, погуляю еще с полчасика. Сходила к знакомым в соседнюю палату, посидела… Вернулась к себе, а Петровна как лежала под простынкой, так и лежит… Ошиблась я. Долго ее не забирали…

Наташка вскочила первой, потом села. Зато вскочила я и бестолково затопталась на месте.

– Безобразие! – всплеснула руками подруга и опять поднялась. – А вы, бабушка, все-таки живите.

– Спасибо, деточка! – поклонилась старушка. – Назад-то оглянешься, вся жизнь, ровно один прожитой день. Уж так быстро пролетела – не заметила. А сейчас каждый денек ровно карамельку смакуешь… И ведь хорошего мало видели, война…

– Возьмите, здесь у меня в пакете мандарины, два граната, сок и очень вкусное печенье. Нашу больную… уже выписали. – Наталья положила на колени бабуле пакет, и та, растерянно хлопая глазами, схватила его, чтобы не упал.

– А я ведь думала, вы врачихи снизу… – начала было она фразу, которую мы не дослушали. На этаже остановился лифт, из него вышла серьезная женщина, врач, с бумагами в руках, и мы, залетев в кабинку, вместе нажали на кнопку первого этажа.

– Это, наверное, к Евгению… По поводу перевода Гуляевой, или как ее там… Ирка, ты поняла, как украли Милку?

– Похоже, Милкин вэй проходил мимо морга. По пути ее отлепили от капельницы.

В два счета мы долетели до своей машины, оделись, уселись и принялись трястись мелкой дрожью. В машине было холодно, но она довольно быстро прогрелась. Плохо только то, что «Шкода» по комфортности не сравнима со «Ставридой». Так хотелось расслабиться и думать только о хорошем. Хотя этот вечер нам явно ничего хорошего не сулил.

– Мы с тобой договорились не лезть не в свое дело. Причем чуть раньше, чем нам приказал мистер Икс по телефону сиделки.

Наташка была очень серьезна.

– Я не люблю, когда на меня давят, – тихо ответила я, забрасывая шапку на заднее сиденье. – Поэтому готова отказаться от условий договора… по причине форс-мажорных обстоятельств – незаконного вмешательства третьих лиц.

– Нашла лица! – фыркнула Наташка. – Там вместо лиц, как пить дать, наглые морды! И потом, если хорошо подумать и вспомнить этих отморозков… Ну я имею в виду мамонтов. Ведь какая толстая шкура была. Ни за кем не шпионили, никому не мешали. Словом, никуда не рыпались, а все равно вымерли! – Она посмотрела на часы. – Что будем делать? К Маринке рановато. А давай пока смотаемся и заберем Фимку? Заодно к Гришкиной матери заскочим, передачку для Гришки передадим. Только чует мое сердце, он пока в ней не очень нуждается. Но все равно, чего зря время терять? Тебе еще надо морально приготовиться к окончанию беспризорной жизни. Завтра с утра заедем в универсам. А Лешке позвоним, чтобы он прямо в деревню подскочил. Я вчера ему три раза план перерисовывала. Ничего, не заблудится.

Я не возражала. В крайнем случае, если будем опаздывать, предупредим Маринку по телефону.

Всю дорогу до Милочкиной деревни Наталья строила предположения по поводу ее исчезновения из больницы.

– Во, блин, себя не пожалела, дочь не пожалела. Может, она следователя испугалась, намекнул бедняге, что есть шанс сменить больничную койку на нары? Или шконку, я не знаю, как правильнее и на какой из них удобнее. А если ее украли, то… Ир, ты не знаешь, зачем Милку красть? Выкуп за нее давать некому. Может, на нее какой-нибудь джигит глаз положил? Вроде возраст… не совсем девичий. Если только он положил его, глаз я имею в виду, в пору Милкиной юности и до сих пор целенаправленно шел к своей мечте. Пешком, поэтому и долго. Знаешь, пока с Кавказских гор спустишься, пока то, пока се…

Подруга нервничала и, как всегда в таком случае, не замечала, что разговаривает сама с собой. Я, пользуясь моментом, тоже беседовала со своей интуицией. В результате стали рождаться более-менее понятные отдельные фрагменты всей этой запутанной истории. Связать бы их воедино!

– Огней так много золотых на улице Панкратова! – неожиданно заорала Наташка, сбив меня с очередной умной мысли. На единственной улице светился только один фонарь и тот где-то в самом конце. Там же светились жизнью и светом окна трех коттеджей. Первые два дома перед домом Людмилы стояли темные и нахохленные. Хозяева приезжали только летом. Подъехав поближе, увидели свет и в доме Совкиных. Очевидно, Вера Семеновна была дома. Решили сначала зайти к ней, жалко было держать Фимку в машине. Ей, бедняге, еще предстояло посидеть в гостях у Маринки.

Кнопку звонка мы не нашли и просто постучали в окно. Метнулась чья-то тень, занавеска откинулась, и мы увидели удивленное лицо Веры Семеновны. Открыла она сразу и растерянно засуетилась, не зная, что с нами делать. Чтобы она не мучилась, сразу предупредили, что на минутку – узнать, как там Гриша.

Вера Семеновна – худенькая женщина лет пятидесяти с роскошными темно-русыми волосами, слегка тронутыми сединой, вдруг закрыла лицо ладонями и горько заплакала. Мы толком и не поняли, откуда выскочила очень похожая на Гришку девочка (вчера впопыхах их и не разглядели) и прильнула к матери, пытаясь уговорить ее успокоиться.

Переглянувшись, мы без приглашения уселись на табуретки, не зная, что делать. Язык не поворачивался высказывать соболезнования. Наташка, не глядя, то поднимала пакет с передачей с пола к себе на колени, то стягивала его назад, пока не бросила там окончательно и не заревела в голос. При этом так зашлась в рыданиях, что легко переплакала Веру Семеновну. Я закрыла глаза и почувствовала, что моей душе становится тесно в моем теле из-за несправедливости, творящейся в этой жизни. В голове отчаянно звенели колокольчики. Гришку было нестерпимо жалко. Больше всех. Получалось, что именно мы его подставили. Именно из-за нас он погиб.

Кажется, моя душа слишком увлеклась самобичеванием и окончательно забыла про бренное тело, в результате чего оно вольготно расположилось на чистом крашеном деревянном полу. Но очнулась я, хоть и от мерзкого запаха аммиака, но в прекрасной обстановке! На стареньком зеленом диванчике, куда, как все меня уверяли, я дошла почти на своих ногах – они лишь слегка волочились следом за телом… И Вера Семеновна, и Анечка, и Наташка были с заплаканными лицами, но радостно улыбались. Я решительно закрыла глаза – только глюков мне не хватало!

– Дайте сюда ватку с нашатырем, сейчас окончательно оклемается! – решительно сказала Наташка.

Я моментально прозрела. Подруга – самый страшный глюк, который может привести в чувство. Слава богу, пока по физиономии не бьет.

– Я же говорю, оклемается! – победоносно заявила она. – Аннушка, поставь чайничек. Вера Семеновна, мы без претензий. Знавали всякие времена. У нас, кстати, свои сухарики есть. Можно Гришину передачу растормошить. Все равно ему пока нельзя, а потом мы еще привезем… Ир, давай вставай потихоньку. А то я уж испугалась, что тебе хуже, чем Гришке.

– А-а-а… разве мы не его оплакивали?

Я с трудом воспринимала резкую перемену обстановки.

– Как не его, его, конечно. От радости. Прикинь, как ему повезло! Голова крепкая оказалась. Причем и в районе лба тоже. Ну там ему коробка с гвоздями смягчила падение. Ряд гвоздей так на лбу и нарисовался! Только крови много потерял. И сотрясение мозга сильное. Придется помучиться головной болью. А еще жалуется на сильную тошноту и шум в голове. Ему даже полумрак обеспечивают.

Вера Семеновна, поняв, что мне полегчало, побежала накрывать на стол.

Наташка перешла на шепот:

– Вера очень стесняется. Я так поняла, у них дома шаром покати. У тебя с собой деньги есть?

– Да, около тысячи…

– Я возьму из твоей сумки, отдам Вере. Скажу, что Милка прислала в счет долга…

– Ну, конечно, возьми… Что-то у меня в голове гудит…

– Этот гудок – сигнал к чаепитию. Думаю, что пообедать ты не успела. Целый день на нервах, а они слабее ног. Сейчас Алексею позвоню, что мы уже опять нервничаем из-за его отсутствия. Ты не помнишь, во сколько я ему звонила?

– Н-не помню. Мы не опоздаем к Маринке? Мне хотелось бы кое-что выяснить у Веры Семеновны.

– Давай в следующий раз, а? Когда посвободнее будем. А сейчас просто чайку попьем. Еще ведь и Фимку забирать… А то Лешка приедет, начнет возмущаться – у него, как всегда, мало времени.

Нам повезло. Вера Семеновна с Аней вызвались нас проводить. И чем ближе мы подходили к Милочкиному дому, тем неприятнее становилось. И чем неприятнее становилось, тем громче переговаривались мы с подругой. Особенно у дверей новостройки. Темный дом казался сборищем нечистой силы, которая в ожидании нас радостно потирает ладони. Напряжение немного спало, когда завернули за угол – к проторенному входу в жилую часть дома.

«Бедная Фимка, сидит одна в темноте и одиночестве», – подумала я, представив себя на ее месте. Вот только телом никак не вписывалась на кухонную полку, где кошка чувствовала себя в безопасности. Даже мысленно с нее падала.

У входной двери на террасу на всякий случай оставили Аннушку. Вдруг подъехавший Лешик заблудится и начнет аукать.

Все страхи привычно отступили, как только включили свет. Все-таки у Милки хороший вкус. Переступаешь порог дома и попадаешь в царство домашнего уюта. Только не очень жилого. Но еще вчера он вообще казался угрюмым притоном несчастий. Сейчас же по нему хочется ходить в пуховых носочках. Обязательно белых. И в мягком белом свитерочке. Джинсы можно особо не выбирать, просто какие-нибудь старые, потрепанные и мягкие. Кстати, почему-то в доме холодновато. Отсюда и мысли о белом теплом свитерочке, носочках… Неужели так выстыло за вчерашний вечер из-за приоткрытой двери в пристройку?

– Фимочка-а-а! – засюсюкала Наташка. – Где ты, наша де-е-евочка?

– Вообще-то она мальчик, – внесла уточнение Аннушка, которой надоело стоять на холоде, подпирая дверь.

– А я-то все думаю, почему она такая бестолковая? Ну это дела не меняет. Все равно ее забирать надо. Ириша, пойди, посмотри в комнатах, а я в местах не столь отдаленных пороюсь. Может, застряла где?

Вера Семеновна с Анютой, как почетный караул, остались стоять по обе стороны двери. Я направилась в холл, ведущий в комнаты, удовлетворенно отметив, что дверь в строящееся помещение плотно закрыта. Почему же тогда так холодно?

Сделав пару шагов, я приостановилась, начиная догадываться о причине холода – в доме уменьшили или совсем отключили отопление. Нет, скорее всего, уменьшили. Совсем отключать нельзя – зима, трубы полопаются. Хотя если в них какой-нибудь антифриз… Но на всякий случай надо посмотреть газовую колонку…

Двери Милочкиной спальни и бывшей комнаты ее матери были аккуратно закрыты. Все это навело меня на мысль, что Фимку искать бесполезно. Верный кот отправился следом за своей хозяйкой. Вчера в сумятице мы оставили все как есть – двери нараспашку. Закрыли только ту, что вела из коридора в новостройку. Милиция долго осматривала помещение и внесла свою лепту в неразбериху.

Я открыла дверь в Милочкину спальню. Хаос, конечно, присутствует, не без моей помощи – вчера передавила на полу всю Милкину косметику. Но я точно помню, что ее платяной шкаф был закрыт. А сейчас он нараспашку. Весьма небрежно разбросаны какие-то вещи. На нашествие воровского содружества не похоже. А похоже… Похоже на то, что Милка зря времени не теряла. Каким-то образом ухитрилась тайком заехать домой, взять кое-что необходимое, в том числе Фимку, и опять удрать. Если она взяла Фимку, значит, у нее есть «крыша» над головой, и это радует. Радует и другое – ее не похитили из больницы силой, не взяли в заложницы. Какой же похититель будет выполнять дурацкие требования своей пленницы – немедленно привезти ей любимого кота и шмотки.

Пятясь задом, я вышла и закрыла за собой дверь. Из кухни доносился Наташкин голос, клеймящий позором нечистую силу, сожравшую у Фимки весь запас корма вместе с упаковкой. Не успела я выйти, как она накинулась и на меня:

– Ирка, ты вчера открывала новую упаковку с «Вискасом», куда ты ее дела?

– Ой, я ее куда-то швырнула с мыслью о том, что нельзя такими вещами разбрасываться. А ее, наверное, уже нашли и унесли… И вообще, не ищи Фимку. Она ушла.

– То есть как это она… он… ушла? Куда? – Наташка растерянно выпрямилась и встала передо мной с разведенными в стороны руками.

– Ох, ну откуда я знаю, – сморщилась я. – Надоело одной куковать, взяла и ушла куда глаза глядят…

Мне совершенно не хотелось обсуждать при посторонних этот вопрос.

– Вчера, наверное, убежал, милиции испугался, – подсказала Аннушка. – Но вы не волнуйтесь, Гришины ключи вы нам отдали, мы с мамой будем присматривать за домом. Внутрь заходить не будем, а кошачьи следы заметим, укараулим Фимку. Либо к себе возьмем, либо домой его пустим.

Я рассыпалась в благодарностях, помешав Наташке резко выступить с сообщением, что вчера, перед нашим окончательным уходом, довольный обильным ужином и полными мисками воды и корма кот дрых на кухонном диване и даже не мяукнул напоследок в знак признательности.

На улице послышался приветственный сигнал подъехавшей машины.

– Сынуля прикатил! – воскликнула Наташка и понеслась его встречать.

– Мила просила посмотреть проводку, боялась неисправности, а Лешик хороший специалист, – пояснила я Аннушке.

– Ну мы тогда, пожалуй, пойдем, – заторопилась Вера Семеновна. И уже на выходе обернулась и сказала: – Вы бы уговорили Людмилу Станиславовну продать этот дом. Деньги будут – новый где-нибудь купит. Нехороший он, и память у него нехорошая.

– Вера… Вера Семеновна, – кинулась я за ней, – что вы имели в виду под словом «нехороший»?

Но она не ответила. Просто махнула рукой и пошла, осторожно спускаясь по ступенькам. Анюта вприпрыжку неслась впереди нее. Наташка права – надо выбрать более подходящее время и приехать к ним. Скорее всего, вся эта «нехорошесть», какие-нибудь старые байки, но кто его знает?

Лешик и Славка заявились первыми. Оба не очень довольные замечаниями по парковке «Ставриды». Наталье не понравилось, что ее основная тягловая сила скромно прижалась к забору. По сути, ей следовало стоять наравне с гордой «Шкодой». И только довод Алены: «Ставрида» рядом с новой машиной будет чувствовать себя ущербной», поколебал Наташкину уверенность в правоте. Славка предложил сделать рокировку – «Шкоду» к забору, «Ставриду» на ее место, но Наташка снова возмутилась: ее что, за идиотку принимают? Ответом было молчание. Она сочла его за классический знак согласия и опять разошлась, упирая на то, что всем в матери годится и обращаться с собой по-хамски не позволит. С тем ее и оставили в конце шествия.

Алена влетела с автомобильной аптечкой. В надежде отыграться на ком-нибудь из ребят. Над ней всю дорогу издевались, пугая случаями из жизни привидений. С порога дочь спросила, где Фимка. Я молча развела руками – похоже, ее притомили незваные гости, вот она и решила отдохнуть в другом месте.

Дом сразу оживился – вот чего ему не хватало: жизни!

– Ма! – крикнул Славка, непонятно из какого отсека. – Тут газовая колонка еле теплится, я огонька прибавлю, а то что-то холодновато.

– Прибавляй! – разрешила за меня Наташка. Впрочем, если принять ее заявление, что она всем нам в матери годится…

Лешик выкопал откуда-то стремянку, удовлетворенно прислонил ее к двери туалета, а сам занялся проводом, которым можно было обмотать весь дом. Растянул его по свободному и не очень свободному пространству, включая кухню, и принялся за сооружение подвесного источника света для новостройки. Аленка тщательно вымела кухню, собрав в совок раскиданные везде подушечки с «Вискасом».

– Никто не хочет? – обратилась она к присутствующим. Вопрос остался без ответа. – Ну что ж, если никто не хочет, выбрасываю. Возникнет желание полакомиться, ищите в мусорном ведерке.

– Ма, можно включить музыкальный центр? – спросил Славка, прыгая на одной ноге, пытаясь освободиться из проволочной петли.

– Включай! – проорала откуда-то Наташка. Впрочем «откуда», стало понятно почти сразу. В унисон со словами песни Кристины Орбакайте «я же на минутку уходила…» на волнах «Авторадио» подруга вывалилась из туалета вместе со стремянкой…

Угадайте с трех попыток, куда они упали? Ни за что не догадаетесь! Стремянка, естественно, на меня, но Наташка проявила изобретательность и, сделав с помощью дверной ручки полуоборот вокруг двери и обратно, вернулась на унитаз. Дверь была на пружине! Закрывалась автоматически, хотя и без шума.

Получив стремянкой по уху, я, честное слово, наяву увидела то, о чем пела Кристина: «В небе парила белокрылая птица…» В этот момент из туалета выползла Наташка и машинально подпела: «Я уходила, чтобы возвратиться…»

– Талантливая девочка! Очень талантливая девочка! – забыв про петлю на ноге, заявил Вячеслав. – Эк вас под ее пение разбирает!

– Блин! Какой дурак к двери лестницу прислонил? – простонала Наташка.

Лично мне было не до сведения счетов. Ухо горело огнем, а слезы, помимо моего желания стекали по щекам и капали на пол.

– Ну я этот дурак! – с вызовом ответил Лешик. – Но ведь рассчитывал по-умному – здесь эта стремянка никому не мешала. В голову не пришло, что ты в разгар подготовительных работ решишь отлынивать от них в туалете.

– Славка, да забери ты у мамочки эту проклятую стремянку! – взвыла проникшаяся ко мне жалостью дочь. – Сейчас платок холодной водой помочу и приложу ей к уху. Мамуль, потерпи немного…

Дочь от всей души меня жалела. И сын ринулся мне на помощь.

Мне показалось, что весь дом сейчас рухнет. Стены раскатятся по бревнышку, а потолок обрушится прямо на голову. Такой был ужасающий грохот! Я обреченно закрыла глаза. Жаль, не было возможности заткнуть уши. Зря уронили Славика. Разноголосые вопли слились в единое целое.

Потолок на голову не свалился. Более того, моя правая рука была свободна от лестницы. Вопли не прекращались, мне стало интересно, и я открыла глаза. Верх пирамиды под острым углом венчала Аленка с мокрым белым платком в руках. Капли воды, стекающие с него, методично попадали за шиворот Лешику, лежащему поперек Славки. Славка валялся в самом низу – по сути, являясь основанием пирамиды. Наташка опять проявила строптивость, оторвалась от коллектива и, прихватив с собой стремянку, все не в одиночестве, в обнимку с ней, залегла поперек порога. С террасы несло зимой. Сама я на сей раз не пострадала. Наверное, сполна свое получила.

Методичные вопли издавались в основном Лешиком. Совпадая с методичностью капель холодной влаги. Славка только кряхтел и советовал всем как можно быстрее разойтись по рабочим местам.

Расходиться начали сверху. Забыв про ноющее ухо, я оторвала дочь от остальных живых составляющих пирамиды. Правда, вместе с рукавом от рубашки Лешика.

– Судорожный синдром, – пролепетала дочь, не в силах разжать кулак с захваченным, как в тиски, рукавом. – Слабые пошли рубашки, Турция, однако.

Дальше было немного сложнее. Славка, попавший в мертвую петлю провода, подал плохой пример Лешику. При падении тот ухитрился соорудить собственную да еще образовалась одна общая – на двоих со Славкой. Я не могла сообразить, как это все распутать. Аленка занималась Натальей Николаевной и для начала пробовала уговорить ее отпустить стремянку – она очень пригодится Лешику. Наташка требовала закрыть дверь на террасу – дует. И никак не могла въехать разумом в то, что главным препятствием этому служит ее голова. Вместе со стремянкой.

– Оставь Наталью в покое, – посоветовала я. – Она полежит-полежит, замерзнет и сообразит втянуть голову в плечи, как черепаха. Тогда и дверь закроем. А лестницу мы у нее силой отнимем. Как только повысим боеготовность.

Не успели мы распутать Лешика, как сработало адское устройство:

«Мила-а-а. Мне плохо, Мила-а-а. Ну где же ты-ы-ы…»

– Что-то рановато, – отметила я.

Наверное, от падения и грохота что-то сдвинулось…

– Отстаньте, Антонина Генриховна, не до вас! – рассерженно заявила Алена. – Неужели не видите – нет здесь вашей Милы. А здесь, у нас…

– Здесь, у нас, «Даунтаун»! – откинув стремянку, заявила о себе Наташка.

На завывания покойной никто уже не обращал внимания.

– Между прочим, «Даунтаун» – это деловой центр, – заметил Лешик, выпутываясь из общей петли.

– Во, блин, деловые! Ой-ой-ой… моя спина! Где вы здесь деловой центр нашли? Приехали по делу, а устроили балаган! Настоящий таун даунов! Да замолчите вы, Антонина Генриховна, в конце концов! Лешка! Скоро ты покойницу успокоишь? Прямо слова сказать не дает, перебивает и все тут!

– Сейчас. Уже иду. Елена! Будь добра, посвети мне фонариком, вон он, на столе лежит. Я свет проведу.

Дальнейшее происходило в таком быстром рабочем режиме, что я просто устала путаться у всех под ногами. Для начала Лешик вместе со стремянкой пронесся в конец коридора, заставив меня шарахнуться к двери. Затем поставил лестницу у этой самой двери, чуть не отдавив мне ногу. И, наконец, тихо бубня что-то себе под нос, принялся колдовать над притолокой, откуда мне, контролировавшей, как казалось самой, его равновесие, посыпались на голову какие-то опилки. Потом вдвоем со Славкой они помчались в новостройку, но тут же вернулись, чтобы потеплее одеться. На всякий случай мы стояли на страже – вдруг убийце придет в голову сюда вернуться? Стоять просто так надоело, и мне пришло в голову проверить, подходят ли ключи, висящие на найденном мной брелке, к входным дверям. И я упоенно занялась этой проверкой.

Два ключа из трех подошли: один к входной двери в новостройку, второй – к двери в жилую часть дома. Вот тут-то я и озадачилась. Моей версии это не соответствовало.

Примерно через полчаса мы сидели на кухне и удивленно таращились на то, что пугало голосом Антонины Генриховны. Страшилка представляла собой простейшее устройство – диктофон, соединенный проводочками с электронным будильником и миниатюрными колонками. «Примитив с дистанционным управлением, установленный на определенное время действия, – оценил его Лешик. – С помощью пульта можно было включать и выключать этот механизм. А сама запись смонтирована из отдельных частей. Фразы на диктофон записывали в разное время.

Жалко, что с нами не было Людмилы Станиславовны. Ей было бы приятно лишний раз убедиться в том, что до сих пор она пребывала в своем уме. Хотя… На данный момент ее фортель с исчезновением из больницы выходит за пределы разумного.

– Ничего, – следя за тем, как Лешик тщательно упаковывает находку в пакет, сказала Наташка. – Пусть Милка своими глазами убедится в том, что ее намеренно терроризировали. И она должна знать – кто и зачем.

Звонок мобильника отвлек меня от созерцания манипуляций Лешика. Звонила Маринка. Я с ужасом взглянула на часы и поняла, что уже половина восьмого. Но тут же обрадовалась. Маринка клялась, что опаздывает не по своей вине, и просила перенести встречу на завтра.

– В таком случае, – сурово сказала я, – тебе придется привезти мой свитер туда, где договоримся встретиться. В гости не поеду, слишком далеко. – Я явственно ощутила, как интуиция ласково погладила меня по голове и порадовалась моей предусмотрительности. – Только не позднее одиннадцати часов. Дня, разумеется. Завтра утром позвоню.

– Хорошо. Если я доживу до завтра. У меня украли маму.

«Не маму, а источник финансирования», – мысленно поправила я, но вслух сказала:

– Именно поэтому ты и доживешь. А там вместе подумаем, как быть. Но если боишься, приезжай сегодня. У нас и переночуешь. (Была уверена, что откажется.)

– Спасибо, не стоит беспокоиться. Я не одна.

– А вот это как раз меня и беспокоит. Постарайся не сообщать никому о предстоящей поездке.

На том и расстались. Я была уверена, что с Нэнси ничего не случится. А ей полезно поволноваться, может, поймет, что мать не только дойная корова.

Одеваясь, я никак не могла найти шапку. К поискам подключились все. Наталья первая пришла к выводу, что я оставила ее у Совкиных. Закрыв дверь в новостройку на ключ, для надежности подперев ее стремянкой, слаженным коллективом мы двинулись на террасу. Не стоило заранее радоваться. Выйти через террасу мы не смогли. Дверь была закрыта, но не на ключ. Кто-то старательно подпер ее снаружи. Похоже, колом.

– Антонина Генриховна мстит! – мрачно пошутил сын. – Не дали всласть покуражиться. Испортили праздник покойной души.

В темноте шутка никому не понравилась, на Славку зашикали.

– Пошли разбирать баррикады, – вздохнул Лешик. – Будем уходить «огородами».

Славка шел впереди, освещая дорогу фонариком. За вечер все достаточно накувыркались, больше не хотелось. Шествие замыкал Лешик с пакетом.

Неприятный сюрприз ждал и у второй двери – на новое крыльцо. Ее тоже чем-то подперли снаружи.

– Включите свет! – истерично крикнула Наташка, и в лицо ей мгновенно ударил луч фонарика. Она зажмурилась: – Славка! Сбрендил, вообще ничего не вижу! Выключи свет!

Славка нажал на кнопку, и наступившая темнота показалась, если можно так выразиться, еще темней. Не надолго. Лешик, ориентируясь в темноте, как кошка, добрался до переноски: ее так и оставили висеть на лестнице, ведущей на второй этаж. Она зажглась неуютным равнодушным светом.

– Раненых нет? Убитых нет? – торопливо спросила подруга, не открывая глаз. И, не дождавшись ответа, открыла их. – Ну и ладушки. Все равно после Славкиного прожектора не скоро прозрею. Какие будут предложения?

– Домой бы, – вздохнула Аленка.

– Ясно. Еще предложения будут?

Звонок моего мобильника заставил ее встрепенуться.

– Будут! – заорала она. – Со стороны всегда виднее!

– Сидите? – прозвучал в трубке незнакомый гнусавый и писклявый голос – то ли мужской, то ли женский…

Я посмотрела на номер. Он не определялся. Внутренне сжалась, но довольно бодро ответила:

– А что нам еще остается? Тепло, светло и мух нет. Надоест – выставим окно.

– Тепло, говоришь? – Гнусавый голос затрясся в язвительном хихиканье. – А не боишься, что жарко станет?

– Не боюсь, – вцепившись в трубку так, что стало сводить пальцы, как можно увереннее сказала я. Голос мой все же предательски вибрировал. И от страха и от негодования. – Тебе не выгодно сжигать все помещение, Людмила-то жива и не в сумасшедшем доме. Кроме того, сейчас же вызовем пожарную службу, пусть будут наготове. Да! Тут у нас в сумке еще голос с того света. Заодно врубим на полную мощность. Вот селяне повеселятся!

По нашей могучей кучке пронесся сдавленный ропот, грохнула пара досок. В трубке раздалась сплошная нецензурщина, и я, проорав, что абсолютно ничего не слышу, отключилась. Новый звонок, прозвучавший буквально следом, заставил несколько секунд поколебаться – стоит ли слушать оскорбления. Решила, что не стоит, но, может, абонент ими уже захлебнулся и скажет что-нибудь по существу? Он и прогнусавил:

– Зря венок выкинули. Он лично для вас двоих.

Я попыталась объяснить, что дареное не дарят. Тем более не сняв пояснительную записку. Но связь оборвалась. Неизвестное лицо пожелало оставить последнее слово за собой.

– Дважды ошиблись номером, – бодро пояснила я.

Ответом были недоверчивые ухмылки.

Буквально в ту же минуту за дверью раздался тоненький голосок Анюты:

– Кто-нибудь откройте дверь! Кол я уже отняла. Тетя Ира у нас шапку забыла…

Наталья опрометью кинулась к двери, впустила девчушку в валенках и накинутой кое-как Гришкиной куртке и принялась расцеловывать ее, вконец ошалевшую от такого приема, в обе щеки.

– Ой, я думала, вы уже уехали, а потом смотрю – машины стоят… Шапку возьмите, я ее за диваном нашла… А зачем вы колом дверь подперли? Лучше изнутри подпирать. А так я раз-два, откинула его, и все…

– Аня, если тебе не трудно, слетай к другой входной двери и там тоже: раз-два! Нас кто-то запер, – попросила я немного севшим голосом.

– Зачем? – сделав круглые глаза, удивилась Анюта. – У вас же ключи есть…

– Слава, сходите лучше вы с Лешкой, а Аня с нами постоит.

Аленка была очень серьезна.

– Похоже, здесь шутников хватает. Кому-то не терпится устроить фейерверк…

– Да без проблем, – откликнулись ребята и, заставив нас посторониться, мигом скатились с крыльца.

Анечку стало слегка трясти от холода, и она вознамерилась убежать домой:

– У меня дом открыт, а мамка к Ревякиным ушла. Пал Анатольевич обещал покупателей на наш дом с участком найти. Мы бы тогда квартиру себе купили. Ой, у нее так голова разболелась! Без конца плачет. А чего плакать, если наш Гришка поправится. Врач так и сказал: «Не волнуйтесь, его головой можно грецкие орехи колоть».

Мы вызвались ее проводить. Заодно выяснили, что Вера Семеновна собирается к сыну в воскресенье к двенадцати часам. В это время и мы решили подъехать в больницу. На вопрос, не видела Аня кого-нибудь по дороге к нам, она выказала откровенное удивление:

– А что сейчас на улице делать? Темно и слякотно.

Перед отъездом тщательно проверили машины, да и ехали со скоростью, не превышающей пятьдесят километров в час. Мало ли что хулиганы сделали с машинами. Работник патрульно-постовой службы долго смотрел нам вслед, не веря своим глазам. Не иначе как ожидал какой-нибудь пакости. Подозреваю, что именно поэтому нас и притормозил еще один представитель той же службы почти у кольцевой дороги. Но придраться было не к чему, обошлись простой проверкой документов. Именно в этот момент меня осенило: ведь так и не проверила свои подозрения. Я даже застонала от досады. Но не возвращаться же. Ограничилась тем, что позвонила Маринке по домашнему телефону. Трубку никто не снял.

– Ир, ну что ты все никак не успокоишься? – Голос подруги звучал ласково. Я бы даже сказала – умиротворенно. – Убрались восвояси, и ладно.

Обсуждать детали сегодняшнего вечера мы, по негласной договоренности, не стали – сзади сидела Аленка. Она-то и внесла свои соображения:

– Вам не кажется, что мы, лишив кого-то страшненькой игрушки, заставили беднягу круто рассердиться? Молчите? Значит, согласны со мной. Лично я уверена, что вашу Людмилу Станиславовну вынуждают продать дом и участок, быстренько и дешево. Лучше всего – задаром. Меня на это навело сообщение Анюты. Участочки-то скупают.

– Скорее всего, ты права, – согласилась я, и дочь удовлетворенно умолкла. Но ненадолго.

– Я не спросила про здоровье Людмилы Станиславовны…

– Оно пока все при ней, – вздохнула Наташка. – Ей полегчало.

– Не хотите разговаривать – не надо. Лучше бы к ребятам села. Вы сегодня какие-то замороженные.

Лешка, терпеливо тащившийся сзади, очевидно потерял всякое терпение. «Ставрида» резко рванула вперед и понеслась следом за другими машинами, моментально скрывшись из вида. Наташка, очередной раз сообщив, что сына ей подменили в роддоме, тоже прибавила скорость. Попутные машины испуганно уступали дорогу.

– Правильно! – одобрила Наташка. – Всем прижаться к обочине! Баба за рулем!

Домой наша «Шкода» прибыла первой: Лешика на Варшавке остановили и оштрафовали за превышение скорости.

Расставаясь у дверей, Наталья, многозначительно покосившись на Алену, открывавшую дверь общего коридора, ласково пропела:

– Иришка, ты не выберешь время зайти ко мне чуть попозже? Не могу разобраться с выкройкой дачных штанишек, ну тех, у которых всего один шов. Так и этак примеряла – не разберусь. А ведь время не терпит. Декабрь на дворе! Как говорится, готовь телегу зимой…

Я сделала страшные глаза и красноречиво повертела указательным пальцем у виска – нашла причину для тайной вечери! Наташка тоже ответила глазами, готовыми выкатиться из орбит – а что, мол, тебе не нравится?

За меня ответила дочь, гостеприимно распахнувшая перед нами коридорную дверь:

– Ваша «телега», Наталья Николаевна, хранится у нас в тумбочке под телевизором с прошлой весны, и то только потому, что на ней рукой папика нарисован научно-популярный план будущей отопительной системы нашего дачного дома. Для тупых и еще тупее – мамули с бабулей.

– Какая досада, – пробормотала Наташка, хотя ее физиономия говорила совершенно о других чувствах.

– Да никакой досады нет. Придете к нам, достанете выкройку и, склонившись над ней, будете шептаться по теме «Как поймать злоумышленника». Не понимаю, к чему все эти приемы заговорщиков? Честное слово, обидно становится. Как будто меня когда-нибудь уличали в разглашении тайны вашего самоличного следствия!

Наташка тут же обрела вид эмблемы печали, но уж очень пронзительной!

– Ленусик, если мы и скрываем, так для твоей же пользы. Ну что ты можешь, например, подумать, если я тебе сообщу: мы с твоей мамой собираемся пойти на мужской стриптиз?

– Ого!!! – Я внутренне вздрогнула.

– То, что маменьке после этого и рассказать-то нечего будет, – философски заметила дочь, по-прежнему придерживая открытую дверь носком сапога. – Продырявит скромным взором доступный участок пола, этим и ограничится. Вот вы – другое дело. Все внимание отвлечете на себя. Комментариями, конечно. Стриптизеры после этого на шестах удавятся.

Алена явно сердилась и хамила на грани приличия.

– Ленусик, иногда мне кажется, что ты моя дочь. Просто и тебя подменили маме в роддоме… Ладно, – заторопилась Наташка, – потом поговорим. Борис сегодня задерживается, мне собаку выводить. Надо успеть обеспечить передачу Деньки в Лешкины надежные руки. Наверное, подъехал. О! Слышите, Денька дверь обдирает? Вот зараза, а?

Она ошиблась. Дверь обдирал Борис. Во вторую после Деньки очередь и исключительно то, что она не успела. При Натальином появлении процесс коллективного творчества был прерван.

– Что это?! – глядя на остатки дверной обивки, не своим голосом воскликнула Наташка.

– Стриптиз, дорогая! – ответил муж. – Дверной стриптиз. Причем бесплатно! По-моему, тебе…

Дальнейшая разборка супругов проходила уже без нас. Задержись мы на секунду, вполне могли быть привлечены как арбитры.

– Судей на мыло! – скомандовала дочь, и мы мгновенно исчезли за дверью своей квартиры. А минут через десять прибыл и Вячеслав, порадовав нас новостью:

– Борис Иванович на весь коридор послал Наталью Николаевну в Лас-Вегас.

– А она? – разволновалась я.

– А она его за хлебом, Лешку – с собакой. Ей самой некогда. Наверное, чемодан собирает. Я так понял, до Лас-Вегаса у нас поживет… Ленка! Хочешь посмотреть «Челюсти-5»?

Алена мигом вылетела из ванной с мокрыми руками. Великовозрастные детки с превеликим удовольствием уставились на кошачью ораву, плотно облепившую разодранный пакет с «Вискасом». Одинаково прижав к голове уши, кошарики с громким хрустом наворачивали мясные подушечки, добытые нелегким трудом.

Я второпях жарила картошку, когда позвонил Димка. После долгих уверений в любви и дружбе, перешел к главному. Завтра планируют вернуться ближе к вечеру. С ними вместе приедет бабушкин сосед Анатолий Андреевич, которому нужно квалифицированное медицинское обследование. Это Димка берет на себя. Мне поручается всего ничего – продумать, где его разместить на несколько дней. На этом муж быстренько свернул переговоры. А я пришла в тихий ужас, грозящий перерасти в панику.

Анатолий Андреевич – потомственный алкоголик. Не стоило даже считать, в каком колене. По-моему, все это началось еще до Рождества Христова. Всем спиртным напиткам предпочитает самогонку собственного изготовления, которую довел до совершенства. Некоторые ценители специально меняли фирменную водку на его товар. Мастер вкладывал в свое детище всю душу, не забывая при этом изнурять дегустацией тело. К вечеру, по обыкновению, набирался по самые уши. Но никогда не хулиганил и не выгонял членов семьи из дома. Они сами убегали. Добровольно. Анатолий Андреевич, имея довольно приличный музыкальный слух, но весьма противный, какой-то «ржавый», скрипучий голос, каждую ночь солировал примерно до пяти часов утра, аккомпанируя себе на стареньком баяне. Если баян прятали так, что найти не удавалось, он доставал из кладовой самолично запрятанную балалайку. Но иногда, в случае особой расторопности членов семьи, балалайка тоже исчезала. Дело в том, что музыкальный слух Анатолия Андреевича не состыковывался с музыкальными навыками. Иными словами, он вообще не мог играть ни на одном музыкальном инструменте. Единственное, что ему удавалось – это роль ударника. В такт своему песнопению солист лупил сковородкой для блинчиков по алюминиевым кастрюлям и оцинкованным ведрам. Эффект был ошеломляющий – сбегались соседи и иногда били его. В основном теми же кастрюлями и ведрами по различным частям тела. От этого соседского произвола песни замирали в душе на несколько суток – пока залечивались синяки и шишки. Дальше все шло по проторенному пути: приходил участковый, составлял протокол по факту нарушения солистом общественного порядка, соседи, все как один, отказывались от первоначальных показаний, протокол рвался на четыре части, это дело отмечалось… И все шло заново: на волю появлялся баян, родные люди уходили спать в сарай с сеном.

После ужина Алена отправилась готовиться к очередному зачету, Славка оккупировал телефон, общаясь с «Зайчиком». А у меня не шла из головы Наташка, необоснованно уличенная мужем в развратных намерениях. Надо бы сразу зайти и объяснить ему, что произошла ошибка. Как-то нехорошо получилось – сбежала, сижу тут спокойненько, а Наташку – насильно в Лас-Вегас… И завтра такой трудный день!

Убедившись очередной раз, что разговорная тема ни о чем у сына с «Зайчиком» не исчерпана, и, походив кругами у мобильника, лежавшего на зарядке, решила не транжирить деньги зря и отправилась к Наташке. У двери немного помялась, напряженно прислушиваясь. Очевидно, разборка себя исчерпала, но с моим приходом наверняка возобновится…

Звук открывающегося замка в двери однокомнатной квартиры показался громом небесным. Я так и подскочила на месте, судорожно сцепив руки и неотрывно наблюдая за медленно открывающейся дверью. Из темноты выглянула заговорщицкая физиономия Анастас Ивановича и лихо подмигнула мне правым глазом. Приложив указательный палец к губам – жест, приглашающий к молчанию, она аккуратно перешагнула порог и, щурясь от дневного света коридорной лампы, тихо закрыла дверь.

– Ирочка, извините меня, пожалуйста… Я стала невольным свидетелем… Невидимым! Но я не советовала бы вам бросать Дмитрия Николаевича, ведь у вас дети. Та женщина быстро ему наскучит. Странно, что он вообще заинтересовался пожилой дамой. Поверьте, он вскоре вернется и покаянно припадет к вашим ногам. Не слушайте Наташу…

Моя нижняя челюсть первая не справилась с изумлением от услышанного. Она отпала как раз в тот момент, когда бесшумно распахнулась дверь Натальиной квартиры.

– Добрый вечер, Анастасия Ивановна, – громко приветствовала ее подруга. Анастас Иванович вымученно кивнула и моментально скрылась в недрах своей квартиры.

– Что это она? – Наташкины брови удивленно приподнялись, и подруга уставилась на меня в ожидании вразумительного ответа. – О! Еще лучше! Ты куда на ночь глядя с разинутым ртом, краса ненаглядная?

Рот я, конечно, закрыла. Но вот сообразить, куда мне теперь податься, уже не могла. Все планы на завтрашний день вылетели из головы. Сообщение Анастас Ивановича требовали разъяснений, но, судя по всему, она сейчас стойко оберегает ночной покой Степана Ивановича. У него режим. Не прорваться.

– Наталья, – с трудом проглотив комок в горле, спросила я, – меня что, муж бросил?

– Чей? Твой? А разве нет? – совершенно искренне удивилась подруга. – Как будто ты сама не выпроваживала его неделю назад! А я к тебе иду.

– С чемоданом? – Мысли еще никак не могли встать на свои местам.

– Зачем он тебе? Впрочем, если хочешь, забирай. Все равно на антресолях без дела валяется. Борису все шмотки в спортивную сумку упаковала. И пакет разносолов отдельно. До утра в холодильнике побудет… Так я иду к тебе или нет?

– Идешь, идешь… – Я пропустила подругу вперед и двинулась следом, решив, что Гидрометцентр сегодня оставил без внимания сильнейшие магнитные бури. И сосредоточились они, главным образом, на нашей лестничной клетке. Вот уж не думала, что они заденут и Бориса. Надо же, собрался из дома уходить! Было бы из-за чего! Но почему Наташка не рвет на голове волосы?… У себя, у Бориса, в конце концов… Кстати, надо спросить, какой шампунь Наташка ему покупает. Такие густые волосы – просто позавидуешь…

Наталья, заглянув на кухню и убедившись, что там никого нет, кроме Гоши, уснувшего, положив морду на миску с кормом, жестом пригласила следовать за ней.

– Вот умная скотинка! – замечание относилось к Гошке. – Проснется – поест. Поест – заснет… Где ребята? На фига вы дверь на кухню аркой заменили? Не скроешься толком. Так, где ребята?

– Все при деле…

– Ир, у тебя вид… Не понимаю, о чем скорбишь? О Димке? Так он завтра прикатит и за полчаса замумукает тебя поучениями. Хотя я тебя понимаю. За неделю отсутствия весь негатив не хочешь, да забудешь. Вот Борис завтра с утра улетит в командировку, а к вечеру я без него уже обревусь.

Мне сразу полегчало:

– А какой шампунь ты ему покупаешь?

– При чем тут шампунь? Ну детский. «Кря-Кря» называется. Мне запах нравится.

– Значит, вы помирились?

– Ирка, я не могу уследить за ходом твоих мыслей. Да мы и не ругались… А-а-а… Ты про мое возвращение домой… Ерунда! Ну виновата… Забыла, что Борису в командировку именно завтра. У нормальных людей командировки с понедельника начинаются. Но собрала его в дорогу в лучшем виде – быстро и качественно. И хватит об этом. Давай-ка обсудим результат наших изысканий. И сооруди чайку, чашки я возьму сама.

– Да погоди ты с чаем! – Я встрепенулась, сбегала в коридор, вытащила из сумки брелок с ключами и брякнула его на стол: – Вот!

Наташка посмотрела на брелок, нерешительно потрогала пальцами монету и подняла на меня недоумевающий взгляд:

– Это от комнаты, где деньги лежат?

– Вглядись повнимательнее в брелок! Хотя ты могла его и не видеть. Помнишь, Влад, закрывая дверь московской квартиры, впопыхах уронил ключи? – Наталья кивнула и, не отрывая взгляда от меня, машинально поправила волосы. – В отличие от тебя, я брелок хорошо разглядела, поскольку сама подняла связку и передала Владу. Вот это, – я подхватила ключи и помахала у Наташки под носом, – обнаружила рядом с входной дверью в новостройку, когда бегала встречать врача «скорой». Извини, сразу не сказала. Когда подняла – не разглядывала, просто сунула в карман и забыла.

Наташка снова пригладила волосы, но тут же их взъерошила.

– Слушай, пора прекращать эти игры в «кошки-мышки»! Надо ехать к Листратову. Получается, что это Влад Гришку… И он же убил Эдика. Господи! И он же организовал Милке «приветы с того света». А ведь я и раньше догадывалась! Милка его намахала, так? Так. Маринка ему на фиг не нужна, сама на иждивении у мамочки. А мамочка – прекрасный объект для женитьбы. Разница в возрасте не главное. Главное – ее денежки. А то, что она старше, даже хорошо – быстрей помрет… И Эдик! Эдик не вовремя надумал брать Милку измором. Влад его убрал как конкурента. А Гришка пострадал… Не знаю, за что пострадал Гришка. Надо же! Ни за что парень пострадал!

Подруга нервно теребила рукой ворот блузона.

– Самое страшное, что Влад гуляет где-то на свободе. Я уверена, это он нам грозил по телефону сиделки. Чтобы не лезли, куда не просят… – Тихо ахнув, Наталья шлепнула себя рукой по лбу: – А ведь сиделка его любовница! Именно поэтому-то он с ее мобильника и звонил. Это она по его просьбе быстренько уморила старушку и вела запись на диктофон ее предсмертных страданий! Сейчас эта стерва где-то затаилась, Влад у нее теперь и прячется. А слинял он сразу же после нашего визита. Навешал нам лапши, что торопится встречать Маринку, а сам прозвонился этой Лизе, велел залечь на дно и ждать его! Во-о-о! Гришку решил убрать потому, что тот мог его случайно заметить в ту ночь, когда убили Эдика… Все сходится! Нужен Листратов. Пусть вылавливает эту сладкую парочку, где хочет! – Наташка невольно повысила голос: – Я обещала Борису к моменту его возвращения фирменный борщ с пампушками. И обязана сдержать обещание. Еще не хватало, чтобы Влад со своей сообщницей этому помешали!

В принципе Наташке не стоило увеличивать громкость. Ее и так было достаточно хорошо слышно. И мне, и Аленке с Вячеславом, дружно загораживающим арочный вход в кухню. Даже Гошка проснулся и опять принялся за еду.

– Так что же вы сидите! – всполошилась Алена. – Немедленно звоните Виктору Васильевичу. Славка! Отдай трубку! Как все замечательно разъяснилось, а главное – до сессии. Одной проблемой меньше!

… Меня никто не хотел слушать. Впрочем, и слушать-то было нечего, мне не удавалось вставить ни одного слова. Наталья с Аленкой, обсуждая детали, трещали так, что даже Славка сморщился. Выбрав момент, я выхватила из рук подруги телефонную трубку и спрятала ее за спину. Сразу стало тихо. И в этой тишине я наконец высказалась:

– Почему Анастас Иванович заявила мне, что меня бросил мой муж и ваш, дети, отец?! – А ничего умнее в голову не пришло. Не могла же я при них ляпнуть, что проблема с раскрытием преступления еще не решена. У них экзамены на носу. А Аленка так радовалась, что теперь за дело возьмутся специалисты… Но невозможно же допустить, чтобы Наталья со своим видением картины преступления дозвонилась до помощника прокурора Листратова. Пока ловили бы невиновных, преступник точно бы слинял либо успешно довершил начатое.

– Слушайте, с ней весь вечер что-то непонятное творится, – медленно выговорила Наташка, так, как будто я не стояла рядом с ней.

– Мамуль, мы завтра пойдем к Анастасу и спросим, почему она так сказала, ладно? Если, конечно, тебе не почудилось…

– Нет! – запальчиво заявила я. – Она сказала, что он променял меня на старуху, от которой скоро уйдет, если я не буду слушать Наталью.

Наташкин хохот всколыхнул занавески. Гошка в испуге жалобно мяукнул, скакнул через плошку с едой и, набирая скорость на скользких плитках пола, унесся прятаться. Никому и в голову не пришло поддерживать ее смех. Не хватало еще, чтобы потолок рухнул. Все терпеливо ждали, когда в горле у Натальи Николаевны пересохнет. И дождались:

– Ленусик, дружочек, дай водички. Только кипяченой, из-под крана не пью…

Вода подругу остудила.

– Ну, блин, Анастасия Ивановна-а-а-а… Это она из коридора подслушала… Борис ворчал, что я неизвестно где мотаюсь после работы, не удосужившись даже позвонить и напрочь забыв про его командировку. В голове только шуточки со стриптизом. У тебя, дорогая моя Ирина, он уверен, такого бы никогда не случилось… Ну я и наорала на него, что в отличие от Ирины Александровны всю неделю кручусь как белка в колесе, совмещая семейные обязанности с общественной нагрузкой, тогда как Ирина Александровна эту же неделю балдеет без мужа, удравшего из семьи ради старой развалины. Но я же имела в виду вашу деревенскую хибару…

Телефонная трубка в моих руках заверещала не своим голосом как нельзя кстати. Нежный, похожий на детский голосок вежливо попросил позвать к телефону Славу.

– Тебя Зайчик ищет, – радостно возвестила я.

– О, дед Мазай, как говорится, опять в натуре, – хохотнула Наташка.

– Слава, – прервала я ее смех, передавая трубку сыну, – можешь особо не торопиться. Болтай, на сколько ума хватит. Мы позвоним Виктору Васильевичу от тети Наташи.

Славка, заполучив трубку, унесся не хуже Гошика – искать потаенное место. Алена вздохнула и, отлепившись от арки, поплелась к конспектам. Наталья многозначительно посмотрела на две пустые чашки на столе и с вызовом спросила, стоит ли ей считать, что ей предлагают выйти вон. Сквозь стиснутые зубы я процедила, что здесь много посторонних ушей, а моя информация строго конфиденциальна.

– Все верно, – подруга с тоской взглянула на чайник, – мои уши не жалко, даже если и завянут от твоих сведений. Ну что ж, пойдем на мои квадратные метры.

Натальина кухня – постоянная среда ее обитания в доме, очень уютное помещение, но она значительно меньше нашей. По непонятной причине, как только мы стараемся там уединиться, начинается постоянное хождение взад-вперед Бориса и Лешика. Но самое большое беспокойство от собаки. Денька не терпит закрытых кухонных дверей. Немного позаседав с нами, рвется к остальным членам семьи. Минуты на две-три. Потом возвращается обратно и, жалобно поскуливая, лапами пытается обеспечить себе проход через закрытую дверь. И так – до тех пор, пока Наталья окончательно не выходит из себя, а я, наоборот, наглухо не ухожу в себя.

– А знаешь, пойдем к мусоропроводу. – Моя идея показалась мне оптимальной. – Там, конечно, похолоднее, чем здесь, но я тебе дам свою шубу. Быстренько обсудим все и вернемся назад, пить чай.

Наташка легко согласилась…

Никогда не митинговала на лестничных клетках и не знала, что по этажам может гулять такое эхо. На всякий случай спустились вниз и вышли на лестницу, причем Наталья сделала это, демонстрируя легкое раздражение.

– Мы не будем звонить Листратову, – перешла я к главной теме. Подруга возмущенно передернула плечами, сжала губы в ниточку и, не долго думая, показала мне фигу. В ответ я показала две. Наташка и успокоилась. Отошла к перилам лестницы, изящно оперлась на них правой рукой, а левую базарным жестом уткнула в бок. Свой, разумеется.

– Излагай! – требовательно заявила она. Причем тоном, не допускающим и мысли о компромиссе.

– Особо излагать вроде нечего… – Я старательно потерла макушку, заметив, как брови у Наташки выгнулись дугой. – Словом, я с тобой согласна, что Влад был в Милкиной резиденции в тот вечер, когда шарахнули по голове Григория. Возможно, даже видел, кто это сделал и как преступник уходил. В панике растерялся – то ли оказывать помощь пострадавшему, то ли ловить бандита. Скорее всего, плюнул на последнего и решил помочь Григорию. Но тут заявились мы с тобой… шумною толпою. Влад испугался. Поняв, что избежать обвинений в нападении на Гриню ему не удастся, более того, могут приклеить ярлык убийцы Эдика, – я просто уверена, алиби на ту ночь у него нет – он удрал. Разумеется, понимая, что Гришка без оказания помощи не останется. На крыльце у двери поколебался – стоит ли ее закрывать на ключ. Мы в это время уже отвозмущались холодом в доме, и я направилась к источнику сквозняка. Нервничая, Влад выхватил из кармана ключи, сразу две связки. Тогда, в Москве, я не поняла странный маневр – сунуть в карман ключи, которые я подняла ему с пола, и снова их вытащить. А у него просто-напросто ключи от дачи лежали отдельно от ключей квартиры. Не было необходимости держать их вместе. Милочка не желала видеть его у себя. Странно только, что она их не забрала. Врочем, вполне допустимо, что забрала. В таком случае, Влад добыл другие, например Маринкины. Пожалуй, это даже больше похоже на правду. Короче, обе связки ключей были в кармане. Выхватив их, Влад не заметил, что одну уронил. Но дверь закрыть не успел – еле унес ноги. Следы мы вместе с врачом и водителем «скорой» неумышленно затоптали. Вместе со следами преступника. Хотя, по совести говоря, какие там могли быть следы, когда еще и следственная бригада потопталась?

Теперь о том, почему не стоит пока звонить Листратову. Милка исчезла из больницы не просто так. Она спасалась. Вернее, ее спасали. Кто, пока узнать трудно. Ясно, что Людмила побывала на своей фазенде сегодня, как раз перед нашим последним решительным выездом за кошкой и адским устройством. Темнеет-то быстро, а наблюдать за домом, кроме преступника, некому. Кто-то еще с ней был и ее охранял. Мы с тобой вроде бы определились с тем, что она не виновата в организации убийства Эдика. – Я вопросительно взглянула на Наташку, та изобразила на лице гримасу, означающую не то чтобы «да», но и не то чтобы «нет». – Скорее всего, в спасении Милочки, пока непонятно от кого конкретно, принимает участие Влад. Давай вернемся к ключам от загородного дома… У Милки ключей нет. Она перед отъездом в больницу отдала их нам. Можно предположить, что ключи, которые Милочка забрала у Влада, хранились у Григория до момента… Словом, мы сами передали их Гришкиной матери. Вполне вероятно, что Влад позаимствовал ключи у Маринки. Это мы у нее завтра и уточним… Во всяком случае, я уже не сомневаюсь, что именно Влад привозил Милочку за вещами и за кошкой. Естественно, не силком.

– Ты вообще-то соображаешь, что говоришь? – Наташкина левая рука оторвалась от бока, изобразила замысловатый жест, подлежащий расшифровке как ответ на собственный вопрос. – Милка с больничной койки срывается за шмотками и кошкой!!!

– Хорошо, – покорно согласилась я. – Влад срывается один, а Милка отлеживается на другой койке. Со всеми удобствами. Главное не в этом. Плохо верится, что хладнокровный убийца поедет спасать кошку, страдающую от одиночества, в угоду грымзе, на которой намерен жениться помимо ее воли.

– И хладнокровные убийцы могут быть сентиментальными! А какого черта этот Влад катался по ночам к Милке? Причем тогда, когда был убит Эдик, ранен Гришка?

– Этого я пока не скажу. Сначала следует отыскать таинственную Лизу. И я тебя очень прошу, давай повременим со звонком Листратову. Завтра встретимся с Маринкой. Я думаю назначить ей встречу в маленьком кафе около универсама. Часов на одиннадцать, если ты не против.

– За Борисом придет машина в восемь. Потом я свободна, как вольный ветер. Кстати, хорошо, что рядом с универсамом. После встречи пополним твой товарный запас.

Судя по Натальиным словам, вопрос со звонком Листратову временно заглох, чему я тайком очень порадовалась.

– Сделаем так: в одиннадцать я буду торчать у входа в кафе, а ты со стороны понаблюдаешь, на чем и с кем подъедет Маринка. И что будет делать человек, который ее подвезет. Только после этого присоединишься к нам. Второй момент. Нам надо поговорить с окружением Влада. Он ведь где-то учится… Уточню у Маринки. Возможно, в группе у него есть друзья.

– А если их нет?

– А если их нет, наведаемся в стриптиз-бар. Это не дальше Лас-Вегаса. Для тебя поездка не проблема, раз Борис в командировке. Я же выберу момент, когда Димка будет дежурить.

– Надо изменить внешность. Вдруг столкнемся с кем-нибудь из знакомых? Представляешь, мы их узнаем, а они нас нет! – возрадовалась подруга. Но лично я была уверена, что наши знакомые проводят досуг иным образом. Наталья довольно улыбалась, строя планы легкого шантажа недолюбливаемых знакомых лиц женского пола, которых по непонятным причинам мысленно уже рассадила на лучшие места в злачном заведении. Я невольно ей помешала, пригласив на чай. Подруга мгновенно вернулась в суровую реальность, нахмурилась и спросила:

– А какая же, не побоюсь этого слова, бяка звонила нам и пугала?

– Убийца, – спокойно пояснила я. – Наверное, рассчитывал, что вина, за содеянное им, падет на Влада. И не иначе как с нашей помощью. А мы не торопимся его закладывать. Вот он и сорвался. Только одного не пойму, каким образом мы оказались в поле его пристального внимания с самого первого момента?

– Слушай, а ты не пробовала рассуждать на тему, зачем ему все это надо?

– Пробовала… – уныло ответила я. – Но этого даже сама Милочка не знает. А может, и знает, только не отдает себе в этом отчета. Надеюсь, кое-что выяснить завтра у Маринки. Скорее всего, разгадка таится в самом доме.

– Зарытый клад? Милкины предки – дворяне постарались, закопали как раз там, где сейчас ведется стройка. Замечательно! Обнаружить тайник, закопать его снова, соорудить над ним строение, а потом тайком лазить и любоваться на сокровища при свете карманного фонарика. Знаешь, есть такие ручные жужжалки… Нет. Нормальный искатель клада так не сделает. Вот я бы, например…

– Давай это обсудим за чаем. У меня тапки примерзли.

Возвращение на нашу кухню вызвало удивление: удивлялся Борис, пришедший позвать жену к телефону – три раза звонила какая-то настырная баба, удивлялась Аленка. Борис удивлялся тому, что его жена вроде как дома вместе с Ириной Александровной, Алена – тому, что нас там нет. И уже вместе они удивлялись нашему вечернему прикиду – зимней верхней одежде и тапкам на босу ногу. Не удивлялся только Славка. Он все еще вел задушевный разговор с Зайчиком.

– Ну и что вас так поразило, родные? – ласково проворковала Наташка.

– Вы Листратову звонили? – Аленка буравила меня подозрительным взглядом.

– А як же! – не меняя тона, ответила подруга. – Вам всем горячий привет и наилучшие пожелания. Боря, ты, кстати, хоть иногда обращал бы внимание, кто открывает входную дверь. Вынесут тебя вместе с компьютерным столом и компьютером, и не заметишь. Все в работе, в работе, аки пчела…

– Мам, а зачем Наталья Николаевна ходила домой в твоей шубе? Да и на тебе теплая куртка… Борис Иванович, у вас в квартире ледниковый период?

– Ленусик, не говори глупостей, – ответила за Бориса Наташка. – Просто мы потом решили прогуляться… к мусоропроводу. А там соседка с нижнего этажа подошла. Словом, пришлось одеться потеплее. Боря, а кто звонил, не уточнял?

– Какая-то Лиза. Она с вокзала звонила. – Борис взглянул на часы. – Сейчас она уже в поезде.

– И что сказала? – Этот вопрос мы задали вместе.

– Сказала: «Значит, не судьба».

У меня сразу свело челюсти, а Наталья кинулась к телефону на кухне, как ледокол, расшвыряв нас в стороны… Зря торопилась. Даже нам было слышно, как Зайчик вполне человеческим голоском перечислял Вячеславу преимущества вегетарианства.

– Этому союзу суждена судьба СССР, – мрачно предрекла подруга, шваркнула трубку на место и собралась всплакнуть. Но вовремя узрела мой мобильник, спокойно отдыхающий на зарядке.

Номер сиделки она набрала по памяти, с красным от волнения и невыплаканных слез лицом. Впрочем, они у нее пролились на пару секунд позже, когда потревоженный мобильник вернулся на место.

– Натуля! Ты можешь внятно объяснить, что происходит?

Борис зря приставал к жене. Ей было не до него – она глотала злые слезы и посылала проклятия в разные направления.

– Ну уехал человек, не попрощавшись с тобою лично, что здесь страшного?

Не дождавшись ответа, Борис оскорбился и, заявив, что его завтрашний отъезд, судя по всему, будет событием гораздо меньшей значимости, ушел с гордо поднятой головой, в результате чего и отдавил хвост любопытному Шустрику. Душераздирающий вопль кота был последней каплей, переполнившей чашу моего терпения.

– Не могу больше! – устало сказала я и отправилась в спальню, где улеглась на кровать, так и не сняв теплую куртку. Заснула сразу же.

Проснулась среди ночи от сознания того, что рядом кто-то есть. А еще было страшно неудобно и жарко. Почему-то показалось, что сплю в туристической палатке, запакованная в спальный мешок. Но глаза уже уловили знакомые очертания знакомой мебели спальни. Полнолуние плюс городское освещение не давали ночной темноте разгуляться. Кое-как вытянув руку из рукава куртки и плохо соображая, включила ночник.

– Что? Что такое? Папик приехал? – еще хуже соображая, спросила дочь, оторвав голову от подушки.

– Нет, просто меня от жары разморило. Спи. Сейчас выключу свет. Ты случайно не знаешь, кто и зачем меня одел в куртку?

Но Алена, пробормотав что-то нечленораздельное и уронив голову на подушку, уже заснула. Выключив свет и переодевшись в ночную пижаму, я почувствовала, что выспалась. Часы равнодушно миновали отметку – пятнадцать минут второго и спокойно продолжили свой бег. Время работает на всех и на каждого в отдельности, не отвлекаясь ни на события глобального масштаба, ни, тем более, на мелочи.

Немного порассуждав о том, как порой бездарно расходую ценные секунды, я вспомнила, что сама себя уложила с вечера в кровать в почти полной готовности на выход. И еще не позвонила Маринке в отношении места встречи. А Наташка наверняка обиделась на мой странный демарш в спальню. Интересно, что хотела сказать перед отъездом сиделка Лиза? И как ее мобильник попал к Владу? Почему нам не позвонила Милочка?

На последнем вопросе я застряла, придумав кучу обоснованных ответов. Один из них, как оказалось впоследствии, был правильным, хотя и невероятным. Но я не выделила его, как основополагающий. Переключилась на другие: как, например, Лиза узнала Наташкин домашний номер телефона? Собственный ответ заставил меня мигом вскочить с кровати. Он сразу породил четыре версии, одна из которых мне ужасно не понравилась и, разумеется, оказалась верной.

Чтобы не мешать дочери спокойно спать, я осторожно покинула комнату, старательно избегая стыковки с кошками, и обомлела… Из кухни пробивался свет, оттуда же доносился тихий голос сына.

Сначала я решила, что он разговаривает сам с собой, затем – просто зазубривает какие-то постулаты. Угадала с третьей попытки – Славка трепался с Зайчиком. Бедная девочка! Хотя почему бедная? Наоборот, самый счастливый период, когда на протяжении доброй половины суток есть о чем поговорить с человеком, по собственному почину наделяемым самыми немыслимыми добродетелями. Это уж потом, в процессе семейной жизни, когда число их неуклонно стремится к понижению, удивляешься – как человек мог так измениться?

Приняв обличье глухонемой, я прошлепала на кухню, мимоходом отметив про себя, что опять «махнулась» с Аленкой тапками, и включила чайник. Сын удивленно взглянул на меня и глазами красноречиво указал на часы. Жестами дала ему понять: что хочу, то и делаю. И он мне не указ. Впрочем, как и я ему.

– Ну ладно, Зайчик, я тебя, наверное, утомил своими рассуждениями…

– Ты всех ими утомил, – зевнув, заявила нарисовавшаяся в дверях дочь.

«Вся в меня, – мелькнула мысль. – Очень чуткая».

– А у меня, наоборот, уже выспались и встали, – скроив для Аленки из собственного лица морду монстра, ласково сообщил Славка в трубку. – Ночной дозор. Сестра и маманька дозором обходят владенья свои…

Чай мы с дочерью пили в большой комнате. Чтобы не мешать ни себе, ни Славке. Без особого приглашения приплелись и кошки. Бутерброды с колбасой, к которой никто не притрагивался три дня, пошли «на ура». По телевизору шел фильм о семье, отправившейся в морской круиз на яхте.

– А давайте купим такую же посудину!

Сын вошел в комнату незаметно. Не иначе как на запах. Надо же! Зайчика на колбасу променял… Славкин отец такого бы не сделал. В молодые годы, конечно.

Аленка расторопно схватила последний бутерброд и, предусмотрительно от него откусив, предупредила, что новые делать не будет. Но Славка на это не среагировал.

– Вот что любовь с людьми делает! – филосовски заметила дочь. – Видишь, мамуль? И реакция уже не та, и хватка отсутствует, и идеи бредовые в голову лезут. Славик, я уж не спрашиваю, какой банк ты ограбил за то время, пока мы спали, но ответь хотя бы, зачем нам яхта?

– Балда! Умный человек сам бы догадался. На даче в бассейн запустим.

– Ты прав. Четыре метра на восемь самое подходящее для нее море. Или гавань. На яхте и жить можно.

– Не только. А малый каботаж?

– По кругу? Голова закружится. Лучше с палубы в бассейн нырять…

Рассудив, что фильм мне посмотреть не удастся, я обреченно поднялась и опять отправилась в спальню, решив усыпить себя с помощью какой-нибудь нудной, читанной не один раз книги. Прихватила первую попавшуюся – оказалось, то, что надо. Какая-то немыслимая фантастика из серии Славкиных увлечений. С первой страницы герои вели раскопки – искали клад, спрятанный три тысячи лет назад. На пятидесятой странице они докопались до ручки. Настоящей, из чистого золота. Им бы ею и ограничиться, отпилить и дело с концом. Так нет, принялись упираться и за нее тянуть. Подхваченные неведомой силой, так втроем и загремели в открытое темное пространство. На протяжении еще двух страниц герои все летели и летели. Уж лучше бы копали… Мне это окончательно надоело. Я выпила снотворное, выключила свет и добросовестно стала ждать наступления сна. Мысли невольно возвращались к кладоискателям. Полезли за одним, получили другое… Совсем как все участники истории, связанной с Милочкой и ее загородным домом.

Я вздохнула и поворочалась, укладываясь поудобнее. Может, Наталья права? Насчет клада… И моя интуиция на сей раз спит беспробудным сном. Без всякого снотворного. Надо более серьезно подойти к теме спрятанных сокровищ. Почему-то в голову пришел только один вариант серьезного к ней отношения. Я воочию представила себя и Наташку в теплых куртках и валенках, методично перекапывающими огромными лопатами Милкин участок. Снег был невесомым и перелопачивался довольно легко. Но само занятие довольно нудное. Со стороны перелеска со знакомым мне Милкиным красным тазиком на помощь спешила женщина в красивом платье образца 1812 года. Прямо с первого бала Наташи Ростовой. Но когда она подошла ближе, я увидела, что женщина закована в плотный панцирь льда. И не идет, а ледяной статуей скользит по снежному насту. Где-то уже слышала – таких, как она, надо немедленно положить на теплую печку. Но где ж ее, эту печку, взять? Невольно дернувшись бежать к Совкиным, я проснулась, обрадовалась этому обстоятельству и опять заснула. С мыслью, что упускаю что-то важное. Но уже ни о чем не хотелось думать…

Ровно в восемь утра за Борисом пришла машина. Я не поленилась рано встать, чтобы от души пожелать ему доброго пути. Еле вклинилась со своим пожеланием. Наталья с красными от слез глазами, почти не соблюдая знаков препинания, давала мужу последние наставления. Было похоже на автоматную очередь, только не страшно. Если бы он дослушал до конца – опоздал бы на самолет. В ожидании лифта Борис гладил жену по голове и время от времени нацеловывал, с гордостью ощущая свою незаменимость. В квартире за дверью стонала собака.

Минут пять после его отъезда подруга плакала, медленно осознавая преимущества временной свободы. Потом без всякого перехода заявила:

– Я вчера Маринке прозвонилась и назначила встречу. Как хорошо! Сегодня никакой готовки! Лешка уедет к приятелю на дачу. Там и заночует. Если бы Дмитрий Николаевич еще на один день задержался… Ты ведь толком и не отдохнула. Как думаешь, нам лучше на машине подъехать или автобусом прокатимся?

– Мне все равно. Лишь бы успеть к Димкиному возвращению.

– Тогда на машине. Еще же и в магазин! – И опять без всякого перехода: – Не знаю, как я без Бориса проживу эту неделю… Тебе-то хорошо, Димка сегодня заявится. Вот бы у Бориса командировка сорвалась! Только… на фига ж мне это надо, а?

Денькины стоны за дверью переросли в вой.

– Во! Даже собака сошла с ума от моих душевных шараханий. Только Лешку ничем не вышибить с дивана. Давай разбегаться. Встретимся, – она посмотрела на часы, – в половине одиннадцатого.

Маринка опаздывала. Часы показывали семь минут двенадцатого, а девушки не было. Скорее всего, проспала.

Я топталась у кафе с соответствующим названием «Топотушки», пытаясь не замерзнуть. Как назло, с ночи грянул мороз. Термометр за окном ехидно показал отметку в двадцать градусов. Натальина машина еле завелась.

Пока я выделывала замысловатые па, подруга, сидя в машине, маскировалась напротив в переулке между двумя рядами домов. Возможно, стоило позвонить необязательной девушке, но не хотелось снимать перчатки.

Она появилась с опозданием на пятнадцать минут и даже не подумала извиниться. Откуда появилась, я не заметила, объясняла двум женщинам, как пройти к метро, затем, где остановка сто сорок седьмого автобуса и, наконец, место расположения нотариальной конторы, которая им, собственно, и была нужна. До нее – рукой подать. Половина остановки пешком. Но женщины к моим объяснениям отнеслись с недоверием. В конце концов, они как пенсионерки имеют право на бесплатный проезд. И не все ли равно, в какую сторону идти им пешком, рассудила я, и спорить не стала. В этот момент и появилась Марина.

Ее трудно было узнать. Макияж отсутствовал полностью. Лицо было простеньким и осунувшимся. Странно… Даже на похоронах отца она была тщательно накрашена. Вывод очевиден – Маринка приехала без своего иностранца.

– Это ваш свитер, – сказала она, протягивая мне пакет. – Нам туда? – кивнула головой в сторону кафе.

– Ты завтракала?

Неудачно перехваченный пакет выпал из моих рук на снег прямо к ее ногам. Она и не подумала нагнуться.

– По утрам я пью только сок. О еде даже думать противно.

– Замечательно! – подхватив пакет за ручки, сообщила я. – Нам именно туда, куда ты показала. И судя по твоему высказыванию, мне удастся на тебе сэкономить.

«Топотушки» нам с Наташкой нравились. Внутреннее убранство стилизовано под русское подворье. Обстановка менялась с изменением времен года. В настоящий момент главным украшением кафе являлись зимние сани на полозьях, возвышающиеся на импровизированной горке. Они, наплевав на некоторое смешение стилей, являли собой шведский стол. Его особенно жаловала молодежь, не имеющая неиссякаемого источника финансирования. За двести рублей можно было не вылезать из кафе целый день и до момента полного отвращения к еде в любом виде, включая деликатесы.

Благодаря Алене, нас хорошо знали в этом заведении. Просто в один из дней ранней осени, когда на месте горки с санями стояла телега, также игравшая роль шведского стола, мы забежали в «Топотушки», спасаясь от неожиданно хлынувшего ливня. Легкая на ногу и на собственный вес Аленка, спасая заготовленную для театра прическу, опередила нас с Наташкой. Именно поэтому мы, остолбенев, и могли лицезреть дальнейшее ее действо… Керамические плитки пола при соприкосновении с мокрыми от дождя подошвами Аленкиных туфелек проявили жестокое коварство. Дочь поскользнулась, пару раз взбрыкнула, пытаясь удержать равновесие, и, пролетев мимо ошалевшего официанта с подносом, на котором красовался пузатый графинчик с тремя стопками, наконец, успокоилась ровно на середине истинно русской телеги со шведским столом. Телега дрогнула, но устояла. Бедный официант, проявивший чудеса ловкости, дабы избежать столкновения с сорока пятью килограммовым «метеором», уронил свой поднос с драгоценной влагой в тот момент, когда Алена вынула физиономию из какого-то салата…

Это был настоящий спектакль! Веселились все, кроме Аленки да нас с Наташкой, – и кто сидел за столиками, и кто сбежался, безответственно покинув рабочие места. Дочь поэтапно отрывали от разносолов, а потом увели в кафешные недра, дав в руки массивный судок, куда в пути следования надлежало падать ошметкам трудноузнаваемых салатов.

Мы с Наташкой не могли веселиться вместе со всеми. Не было с собой «золотого запасу» для возмещения ущерба. И не с собой – тоже не было. А наш общий денежный профицит на момент появления в «Топотушках» составлял восемьсот сорок два рубля с копейками. Усевшись бедными родственниками за столик у двери, мы, все еще плохо соображая, следили за ловкими действиями работников кафе, устранявших последствия Аленкиного «наезда» на телегу.

В тот момент, когда практичная Наталья придумала два повода для того, чтобы уйти от ответственности «несолоно хлебавши», но с гордо поднятой головой, нам вернули умытую Алену. В костюме официантки, только без кокошника и в сопровождении директора заведения. Массивный руководитель, похожий на Тараса Бульбу, извинился за причиненные неприятности, обещал постелить перед входом соответствующие половички, дабы избежать травматизма посетителей в будущем, проводил нас к столику, который, как он считал, расположен в наиболее удобной части кафе, и рекомендовал заказать несколько фирменных блюд за счет заведения.

Как только мы ими не подавились – не помню. Впрочем, не помню и их вкуса. Помню только, как Вячеслав, по моему звонку притащивший сестре сменную одежду, переживал по поводу того, что не он грохнулся в телегу. Уж его то так легко от салатов не оторвали бы.

С тех пор мы иногда появляемся в «Топотушках», здороваясь с обслуживающим персоналом, как с родными…

Вот и на этот раз меня признали. Улыбчивая Танечка, имеющая на иждивении десятилетнюю дочь и безработного мужа, доброжелательно поинтересовалась, буду ли я, как всегда, заказывать пирожные и кофе или что-нибудь еще. Ограничившись привычным ассортиментом «как всегда», я попросила повременить с выполнением заказа до появления Натальи. Танечка приветливо кивнула и убежала.

Маринка безучастно жевала жвачку. Лицо при этом казалось несколько туповатым. Взгляд лениво блуждал по посетителям, пока случайно не наткнулся на меня. На мгновение жевательные движения застопорились, она демонстративно взглянула на изящные часики на руке и зажевала с удвоенной энергией.

– Я расскажу тебе о некоторых последних событиях в твоей жизни и постараюсь доказать, что кое в чем ты ошибаешься.

Нэнси издевательски улыбнулась:

– Вы ясновидящая?

– А ты не знала? – вполне правдоподобно удивилась я, несколько поколебав ее самоуверенность. – Положим, в поисках еще лучшей жизни ты собралась замуж за иностранца, лелея надежду покинуть Родину и покорить заморские страны роскошью и богатством. В этих условиях дальнейшее продолжение обучения в твоем университете является дурью несусветной. Зачем будущей жене миллиардера наши академии? Да тебе не нужна даже недвижимость. Пусть мать единолично владеет своей безвкусной квартирой и старой дачей. Ты себя чувствовала гораздо умнее и опытнее ее, но, к сожалению, пока финансово от нее зависимой, что отнюдь не добавляло любви к ней. Людмила Станиславовна не смогла бы одобрить твое решение, тем более что о существовании заезжего жениха она и не подозревала. Выделяемой тебе суммы постоянно не хватало. Приходилось тратиться еще и на своего миллиардера. У него, судя по всему, была неразменная купюра, как раз достоинством в этот миллиард…

Маринка наконец выкинула жвачку в салфетку.

– У него украли все деньги, пластиковые карточки и документы!

– А визитки остались?

Маринка промолчала и закусила нижнюю губу.

– Как ты с ним познакомилась, чудачка?

– Он голосовал на дороге, а я с приятелем возвращалась домой из загородного ресторана. Был очень прилично одет, но весь в грязи. Если бы мы с Киром не поцапались, ни за что не потребовала бы остановиться… Молодой мужчина говорил по-русски не совсем правильно. При свете фар приняла его за кавказца-альбиноса. Волосы у него светлые были и брови… Что-то лопотал, понять не возможно. Да тут еще Кир над ухом зудел – надо сматываться, надо сматываться! Он у отца новую машину тайком увел – покататься. А я назло время тянула. Решила приколоться и выдала торчавшему на дороге парню на английском – если, мол, хочешь, чтобы подвезли, гони правду-матку, о том, что случилось, и сто баксов сверху…

Он так обрадовался «родному языку»! На нем и объяснил, что иностранец, что его ограбили и выкинули из машины. И если мы довезем его до отеля, он обязательно с нами расплатится… Мы полгода встречались. Он меня называл по имени своей любимой мамочки – Нэнси. Мне нравилось. Друзья тоже перешли на эту кликушку.

– Его что, каждую неделю грабили? Сколько же можно «владельцу заводов, домов, пароходов» сидеть на твоем иждивении, соблазняя предстоящим замужеством и несметным богатством?

– Уже не сидит.

– Ясно. Здесь наша помощь не нужна. Со временем у тебя накопились определенные подозрения, и ты, используя его визитную карточку, проверила факт проживания данного господина в отеле, в котором он якобы расположился. В баснословно-дорогом номере, в который, увы, тебя не приглашал. Ну и как? Такая знаменитость там не заселялась? Апартаменты оказались маловаты для многочисленных чемоданов?

– Заселялась… – с шумом вздохнула Маринка. – Два раза за последние полгода на короткие сроки. Только фактическому владельцу визитной карточки – Фрэду Миллеру за пятьдесят, он имеет молодую жену и сына от первого брака – компаньона по бизнесу, и он никогда не был миллионером. Но фишка в другом – мой дорогой жених-иностранец работает в этом же отеле лифтером. Вернее, мастером лифтового хозяйства с двумя высшими образованиями и двумя дипломами: настоящим – об окончании иняза и липовым – из Бауманки.

– Ты узнала об этом накануне похорон отца?

– Я узнала это от отца накануне его убийства. Он вообще был против моего замужества. Случайно оказался свидетелем одного моего телефонного разговора… Ну-у-у, короче, отец умел заниматься разведкой. Потом наведался в отель и не смог отыскать «господина Миллера», который месяц назад выбыл в Австрию. А всего неделю назад просил меня о встрече. В московском ресторане, разумеется… Ирина, – обратилась она ко мне после небольшой паузы, – закажите, пожалуйста, и для меня пирожное…

– Девочка моя, да ты голодная, как стадо тараканов после изгнания из райской помойки! Какое счастье! Оторвемся по полной программе. Знаешь, как-то неловко одной объедатся. Только без вина. Я не могу в пьяном виде предстать перед мужем после недельной разлуки. Не поверит, что это от радости.

– Во-о-от вы где! – ласково пропела Наташка. – Общий привет. Уже что-нибудь заказали? Нет? Ну и замечательно… Танечка, нам что-нибудь повкуснее и побольше. Ирине можно поменьше – у меня впереди семь разгрузочных дней, а она свой шанс упустила. Марина, ты своим ходом или тебя кто-нибудь подвез?

– Да какой-то частник. Пора уже привыкать к общественному транспорту. Материальные трудности. Влад пропал, мама пропала, отец умер…

– Это похоже на исповедь нищенки с паперти, – сочувственно сказала Наташка. – Ты совсем без денег?

– Да нет… Баксов восемьсот осталось… Мой «иностранец» отвозил меня после поминок домой и после крупного разговора твердо обещал на днях часть долга отдать. Так что проживу…

Официантка принесла салаты, и беседа несколько застопорилась, а при появлении жаренной на гриле семужки окончательно погрязла в отдельных междометиях, как в тине.

– Ир, зря ты не ограничилась одним греческим салатом, – добродушно сказала Наталья, отодвигая свою пустую тарелку. – Ведь за что переживаю: Димка прикатит, а ты все еще сыта по горло. Естественно, кухонная плита вызывает раздражение, мучает желание брякнуть мужу на тарелку десяток покупных пельменей, объяснив, что в стране опять кризис. Просто он в пути его проглядел.

Подруга выжидательно посмотрела на меня, намекая, что пора бы вспомнить, зачем сюда пришли. Пришлось последовать ее примеру и отставить тарелку в сторону. С недоеденным куском семужки… Я недолго поедала его глазами. Наташка в два захода с ним расправилась, заявив, что грешно не понимать вкуса в таких вещах. Но если уж в меня не лезет…

Свой очередной вопрос Маринке я задала несколько напряженно – девушка еще не разделалась со своей порцией. Одолевало желание помочь ей, опередив Наташку.

– Тебе удалось уладить проблемы в институте? То есть в университете, все время обзываю вузы по старинке…

– Более-менее… Влад был там два раза. Семестр оплачен, но у меня нет зачетов – прогулы. Не думала, что придется учиться дальше… Да может, и не придется. Куда угодно и с кем угодно уеду, лишь бы не видеть Людмилу Станиславовну. Пусть подавится своими деньгами!

Это было сказано почти с ненавистью, никак не сочетавшейся с недавней жалобой Марины на то, что у нее пропала мама. Наталья под столом осторожно наступила мне на ногу. Я оторвала напряженный взгляд от фарфорового чайника, удивившись, когда это он появился?

– Откуда вы узнали про Фрэда? Точнее сказать, про Родиона Тряпицына? А не хилая могла бы быть у меня фамилия! Марина Эдуардовна Тряпицына! Как звучит?

– Малек похуже, чем Угрюмцева, но чего не бывает на свете! – вклинилась Наташка.

– Я Дашковская, – внесла коррективы Маринка. – После развода мама вернула нам девичью фамилию.

– А кто такой Фрэд Тряпицын? – полюбопытствовала Наталья.

– Потом объясню, – с ударением на первом слове сказала я, одновременно нанося ответный визит Наташкиному сапогу. И, взглянув в глаза Маринке, задушевно пояснила: – Ясновидение – великая сила. Я тебе и другое скажу – ты зря считаешь, что твоя мать исчадие ада. Она стандартная мать стандартно-набалованной дочери.

Маринка сделала протестующий жест, но ее рука вместе с вилкой была ловко перехвачена Натальей и со словами: «Слушай! Это голос свыше!» – аккуратно возвращена на стол.

Я продолжила:

– Давай ты пока просто послушаешь. Возразить всегда успеешь, перебивать не буду. Долгое время ты была вполне довольна своей жизнью с мамой и бабушкой. Бабушка была немного странной, приставала к тебе по поводу хороших манер, но это можно было терпеть. Главное – тебя любили. Через какое-то время из небытия появился твой папа, сплошное очарование. Виделись вы довольно часто. Отец компенсировал тебе тот недостаток внимания, который накопился за время его отсутствия. Допускаю, что у него в душе на самом деле расцвели цветы запоздалые отцовских чувств. Вот только почва, на которой они росли… Мама отказалась принять его назад. Едва ли не впервые твое желание не было исполнено. Тебе искренне было жаль отца. Что он, кстати, сообщил о причинах своего отсутствия в твои детские годы?

– У него так сложились обстоятельства. Работа такая. Он не мог распространяться на эту тему. Мать его просто не дождалась. Мне же попыталась объяснить, что отец сам выбрал свою дорогу. Бабушка со стороны отца просила маму не осуждать его, невозможно было спокойно смотреть на унижения отца. Бегал за ней, как… как…

– Волк за зайцем! – подсказала Наташка, но взволнованная Маринка юмора не поняла:

– Ну да! Сколько себя помню, эта ее чопорность, доставшаяся от бабки! Сбрендить можно! Бабка вообще была помешана на своих дворянских корнях. Считала себя потомком рода Воронцовых-Дашковых. Слышали о такой княгине Екатерине Романовне Дашковой, урожденной графине Воронцовой?

Я усмехнулась:

– Еще бы не слышать! Редкостный по уму бриллиант периода восемнадцатого – бабьего века правления.

– Вот-вот. У ученого «бриллианта» была беспутная дочь и сын, не способный оставить потомство. Чтобы «бриллиантовая» фамилия не угасла в памяти народной, Дашкова пала в ножки Александру Первому и попросила передать эту фамилию своему внучатому племяннику Ивану Илларионовичу Воронцову. Дальше я совсем запуталась в бабкиных объяснениях. Как и когда прабабуля стала Дашковской, не очень внимательно слушала – слишком длинной была родословная, я и подустала. НКВД, на счастье, тоже плохо разобралось, или там у них рук не хватало. Поэтому прабабулю в отличие от деда не репрессировали. А сейчас кому эти дворянские корни нужны, если они не на деньгах растут?!

– Но именно эти корни обеспечили твоей, как ты говоришь, «бабке» наследство из-за границы, от брата, – возразила я. – И пожалуйста, потише. На нас обращают внимание…

Тот факт, что на нас глазели с соседних столиков, меня не очень беспокоил. А вот то, что обслуживающий персонал с профессиональным интересом ждал развития событий, рождало неприятное чувство. Боюсь, остерегались нечто похожего на Аленкин фортель. Тем не менее Маринка мою просьбу уменьшить громкость вещания проигнорировала.

– Чего-о-о! – завопила она так, что я невольно прикрыла ладонями уши, а Наташка подпрыгнула на стуле, опрокинула чайник и облила свое пирожное. Со всех ног к нам летела официантка. Не иначе как уточнить, не собираемся ли мы покинуть кафе, а если не собираемся, то как долго еще рассчитываем орать.

– Все хорошо, – успокоила ее Наташка. – Девушка узнала радостную новость, отсюда такие эмоции. Она вся на нервах: недавно похоронила отца, после этого пропала мать, а сейчас, к счастью, у нее расстроилась свадьба.

Танечка растерянно покивала головой и, заручившись нашими заверениями в том, что больше радостных новостей нет, улыбнулась и убежала.

– Если ты еще раз заорешь, я тебе действительно материализую пару радостных новостей, – прошипела Наташка экс-невесте и в доказательство серьезности своих намерений полила из чайника и Маринкино пирожное. – Так, наверное, вкуснее. Но я еще свое не пробовала… Ир, тебе полить?

Я вежливо отказалась.

– Слушайте, – почти шепотом доверительно сказала Маринка. – Да вы… Вы просто чокнутые!

Мы спорить не стали. А я даже вежливо согласилась.

– Откуда у вас такие заморочки про какого-то там заграничного брата и наследство? Да у нашей Антонины Генриховны никаких братьев и сестер в помине не было. Она в тридцать втором году родилась. Я-то в своем уме. Моя прабабка до девяносто лет дожила. Мне тринадцать лет было, когда она умерла, все ее рассказы хорошо помню. Прадеда репрессировали за несколько месяцев до рождения Антонины. Несмотря на то что бабкину фамилию взял – Дашковский. Вот он действительно сразу родился каким-то там то ли графом, то ли князем. А предки его – немецкие графья Келлеры. Дед, хоть и носил фамилию Дашковский, но прозывался Генрихом Густавовичем. Его как немецкого шпиона и забрали. А прабабку звали Ольгой. И была она простой гувернанткой в поместье моего прадеда. Хотя и очень образованной. Дворянских кровей, но без титула. После смерти родителей одна осталась. Единственная тетка и та погибла в Новороссийске. Не удалось эмигрировать на Запад – задавили в толпе при попытке сесть на пароход… Про себя баба Оля мало рассказывала. Но вот то, что моя сумасшедшая бабушка одна у нее была – точно. Прабабуля всегда переживала, что Бог ей больше деток не дал. Хорошо, когда детей несколько – поддержка друг другу.

Меня охватило некое подобие лихорадки. Как же это я могла так промахнуться?! Пока я пыталась оформить в словесную форму созревший в голове вопрос, Наташка напрямую спросила:

– А на какие тогда, извини, шиши твоя мамочка открыла свое прибыльное заведение?

– Вот у нее и спросите, – резко ответила девица и решительно отодвинула от себя плавающее в зеленом чае пирожное.

– Спросили, – не отставала Наташка. – Она сослалась на наследство…

– В таком случае, можете так и считать… Нашли прибыльное заведение! Два-три заказа в месяц, да с десяток покупателей в магазине. Вот стриптиз-бар «Фламинго» действительно дает хорошую прибыль.

Мою лихорадку как рукой сняло. Голову можно было сравнить с пчелиным ульем. Только вместо пчел там роились вопросы. Но они роились и в Наташкиной голове, вылетая в виде отдельных звуков:

– А-а-а… Э-э-э… О-о-о-о-о…

Наконец ее прорвало:

– Не фига себе!!!

– Не фига! – уныло подтвердила я. Такого поворота мы не ожидали.

Маринка, видя наши вытянувшиеся физиономии и то, как Наталья старательно поливает зеленым чаем букетик мелкоцветковых хризантем, а заодно и стол, фыркнула:

– Ну вы, ваще, даете!

Я тут же отняла у подруги чайник и сунула ей в руку чайную ложку. Пускай уж лучше собирает крошки и возит по столу. У нее это замечательно получается.

– Ты знаешь, как погиб отец? – перевела я разговор в другое русло.

Маринка бросила на меня удивленный взгляд и пожала плечами:

– Сказали, что убит при попытке ограбления дома неизвестным лицом.

– А зачем он туда поехал?

– Я же говорила, он маму всю жизнь любил. Мне звонил как раз перед поездкой. Был такой радостный… – «Уверен, она согласится начать все сначала!» Я его отговаривала, но отец сказал: то, с чем он к ней едет, не позволит ей не оценить его любовь и порядочность в полной мере. Все дело в Дашеке. И многозначительно добавил, что едет даже без машины, доберется на такси, поскольку надеется остаться. Раньше он только на своей машине ездил, чтобы удобнее было отступать.

– У него был свой ключ от дома?

– Не было. Одна дикая уверенность в том, что ему не укажут на дверь, как обычно.

Маринка помолчала, проследив за маршрутом Наташкиной чайной ложки. Дождавшись временной остановки и сверля ее взглядом, четко выговорила:

– Его убила мать! – И прямо посмотрела мне в глаза. Странным, изучающим взглядом.

Я свои не опустила. Даже несмотря на Наташкину суету. Подруга старалась всыпать собранные в ложку крошки в носик чайника, но руки у нее подрагивали, и крошки опять сыпались на стол.

– Ты ошибаешься. – Я постаралась сказать это, как можно убедительнее. – В ту ночь мы у нее заночевали. Причем внепланово – сами того не желая. И спали, между прочим, в одной комнате с ней.

– То-то и оно, что спали… – Маринка первая отвела глаза в сторону.

– Ты уверена, что мама знала о предстоящем визите отца?

– Во всяком случае, думаю, он должен был позвонить.

– Не пойму, – бросив пустую ложку в чашку, заявила освободившаяся от перевозок Наталья, – разрази меня гром… Впрочем, это лишнее. Не пойму, с какой стати Милке убивать Эдика?

Подруга явно была раздражена. Как будто сама не выдвигала подобной версии.

– А это тоже надо у нее спросить, – усмехнулась Маринка.

В глазах девицы стояли слезы, но непонятно от чего – от жалости ли к отцу или от ненависти к матери. Судя по всему, ненависть застарелая – железобетон…

– Матери ты специально объявила, что Влад твой любовник? Из-за отца?

Маринка не ответила.

– Понятно, – вздохнула я. – Не рискну тебя осуждать. Тем более что свою вину перед Владом ты частично загладила, выделив ему комнату в квартире. Правда, за плату.

– Лично я его к себе жить не приглашала, да он и сам не собирался. Мамочка сдуру поверила тому, что я со злости наплела. Как и в то, что я понятия не имела, какие у них с Владом отношения. Вот она и настояла – взяла с него слово, что он меня не бросит, как котенка. Такую дурь поперла! Я уж и сама не рада была, что соврала. Представляете, знакомым на бабушкиных похоронах представила Влада как моего жениха. Он мне потом чуть голову не отвинтил, не говоря уже о «ласковых» словах. Так этого мало! Моя безумная мамуля, не желая ничего слушать, потребовала, чтобы Влад поселился вместе со мной. Это было что-то! Он ей про то, что я все сочинила, а она ему: «Тише, Мариночка услышит, она меня правильно ненавидит, не хочу думать о тебе плохо и допускаю, что твои чувства к ней могли быть ошибкой, но Мариночка этого не переживет. Ты не обижай ее, пожалуйста. Я на тебя надеюсь, не давай ей сбиться с правильного пути». Короче, обломала его. Мне случайно это удалось услышать, я чуть в осадок не выпала. Ну просто речь тургеневской девушки.

Казалось, вот, наконец, выбралась из-под опеки, обрела свободу, а получила жизнь по расписанию. Чуть что не так, этот придурок меня вечером в комнате запирал. Я и торчала там наедине с учебниками, даже без мобильника. А деньги за проживание Влад сам на стол выложил. Я их не требовала. Сначала тошно было, занудный он жутко, а сейчас привыкла. Он вообще-то ничего… Мне как старший брат… Но дурак! Ждет, когда я честно и откровенно признаюсь матери, что обманула ее. Да пусть она до конца жизни мучается! Это ей за отца…

– А ты помнишь, где он учится?

– По-моему, в МАИ… Или в МАДИ.

– Будет замечательно, если ты скажешь, на каком курсе и как его фамилия.

– Зачем мне его фамилия? Влад и Влад. По фамилии к нему никто не обращался. Какой по счету курс, не знаю, но помню, что последний.

Я вздохнула – придется уточнять все сведения по месту работы Влада.

Наташка шлепнула ладонью по столу, намереваясь напомнить о своем присутствии. Только ладонь угодила в собственную порцию пирожного с подмоченной зеленым чаем репутацией. Но цель была достигнута. Маринка замолчала и передернулась от отвращения. Впрочем, не больше, чем я или сама Наташка.

Не меняя брезгливого выражения лица и осторожно стряхивая в тарелку бесформенную коричневую массу, подруга разразилась гневной тирадой, глядя при этом на вишенку, обособившуюся на краю:

– Не смей говорить о матери плохо! Профурсетка! Твой отец настолько задурил тебе голову, что ему не мешало бы в гробу перевернуться! Да-да!

Наташка перепачканной ладонью сделала в мою сторону жест, подразумевающий не что иное, как: «Вот такая я зараза! Несмотря на то что до смерти боюсь покойников». – А если Эдуард Вениаминович слышит меня и решит среди ночи высказать свои претензии, пусть вспомнит про свое пепельное состояние! По ветру развею!

Я пыталась успокоить подругу. И шикала на нее, и махала салфеткой, и дула, как на чашку с кипятком. Бесполезно! Если представить себе мухомор с чуть более крупными островками белых горошин, то этот окрас полностью соответствовал бы физиономии подруги. От Маринки помощи ждать не приходилось. На девушку столбняк напал… Зря мы вообще выбрали кафе для этих посиделок.

Испугались не только я и Маринка. Слишком поспешно покинули столик и соседи. Всевидящее Наташкино око отметило этот факт, а ее трубный глас: «А вы рассчитались?!» – заставил четверку молодых людей невольно притормозить и вразнобой ответить что-то непонятное.

– В таком случае, свободны!

Я с удовлетворением отметила, что гнев подруги пошел на убыль.

– Пойду приведу себя в порядок, – уже значительно тише заявила она. – На мой десерт не посягать! – Преданным взглядом я пообещала строго стоять на страже ошметков в ее тарелке. – Десерт закажу по пути. Может быть, даже и на вашу долю…

– Что это с ней? – ошалело поинтересовалась Маринка. – Что-то я плохо поняла, зачем ей среди ночи нужен мой покойный папа?

– Видишь ли, – собралась я с духом, – у нас сегодня День знаний. Голова Натальи Николаевны оказалось немного ими переполненной. Кое-что надо сбросить «в корзину». Как в компьютере. Кроме того, она росла с твоими родителями в одном дворе. Детские впечатления – самые сильные. Возможно, папа треснул ее лопаткой в песочнице или же проявил себя не джентльменом в период совместного обучения в школе, но она его терпеть не могла. И, ты уж меня извини, у нее идеальный нюх на… – я немного помялась, – словом, на нехороших людей. Раз уж сегодня у нас такой день, тебе тоже не мешает пополнить запас знаний. Но только в том случае, если я с первой попытки кое-что угадаю. Если нет, считай и дальше нас идиотками.

Я подозреваю, что и мама, и бабушка с детских лет твердили тебе: папа уехал в длительную командировку. Наследственная дворянская спесь и любовь к милой очаровательной девчушке, которой ты когда-то была, не позволяли сказать правду. Девчушка не должна была чувствовать себя ущербной и комплексовать по поводу того, что папа бросил семью в поисках лучшей жизни. Бабушку со стороны папы попросили придерживаться той же версии. На всякий случай. Хотя росла и развивалась ты с мамой и «бабкой», как сама ее обзываешь… По истечении какого-то времени папа обнаружил в себе непреодолимое желание вернуться к первой жене и дочери, поскольку выяснились два момента: один не очень приятный, второй – полностью заглушал негатив первого. Итак, оказалось, что в поисках лучшей доли он поторопился. У твоей мамы неожиданно зафонтанировал денежный источник, теперь уже и не знаю, какой именно. Нам она говорила о наследстве… Так или иначе, но она, засучив рукава, открыла свое дело – здесь тоже много непонятного, не будем на это отвлекаться… Ваша неполная семья обрела возможность жить, ни в чем не нуждаясь. Это открытие повлекло твоего отца в бывший родной дом, где он обнаружил очень похожее на себя чудо – взрослую дочь. С ней не надо было ходить в зоопарк, играть в игрушки, читать на ночь книжки, переживать за детские болезни и так далее… Готовый объект для отцовского обожания. Людмила Станиславовна, не в силах огорчить дочь правдой, шепнула бывшему супругу свою версию его долгого отсутствия. Он ее на свой манер приукрасил, обретя ореол мученика и низвергнув бывшую жену до положения спесивой самодурки. Скорее всего, твой отец тебя искренне полюбил. Это чувство оказалось взаимным, но каменным забором высотой выше человеческого роста и твоего понимания на пути воссоединения семьи стояла мать. Ты бы с удовольствием ушла жить к отцу, но мешала неустроенность его жизни. Скажи, пожалуйста, ты ездила с ним за границу к двоюродной сестре отца… не знаю как ее зовут.

– Ее зовут Элиза, – пробормотала Маринка, глядя на меня большими глазами, выражающими и негодование, и сомнение, и веру в мои слова.

– Вот это да! – Это возникло у меня невольно. Ясное дело – от Элизы до Лизы, а от последнего имени до профессии сиделки было рукой подать.

Марина поняла меня по-своему:

– Вообще-то она Лиза, Елизавета. Но ее муж привык называть ее либо Элиза (в торжественные моменты), либо Элизабет (когда был недоволен), либо Бетти (кроватный вариант).

– Она, случайно, не приезжала на похороны твоего папы?

Я даже слегка охрипла, вспоминая красивую даму индпошива, стоявшую в сторонке от основной массы участников прощальной церемонии.

– Нет. У ее мужа как раз момент кроватного варианта, и он называет ее Бетти. Опять занемог. Дядя с ней разговаривал по телефону.

– Ну да, наследники сбились в стаю и прилетели в ожидании счастливого конца наследодателя, – проявила я некоторую осведомленность. – Наверное, тетка к тебе очень хорошо относилась. Впрочем, как и к отцу.

– Она… немного странная. Но четыре раза делала нам вызов к себе в Интерлакен. Вы не представляете, какая там красота. Такой уютный чистый швейцарский городок, окруженный горами. Если подняться на подъемнике вверх на смотровую площадку, вид открывается просто сказочный. В том числе и на снежную шапку горы «Юнген фрау» – в переводе с немецкого «Молодая женщина». Отец просто мечтал поселиться в этом городке. Лизавета обещала пристроить меня в местную туристическую компанию, там нужны гиды со знанием русского языка.

– Прекрасная перспектива! – Я постаралась сказать это как можно убедительнее. – Только не очень понятно, на какие деньги рассчитывал твой отец, собираясь осесть в Швейцарии?

– Ну, конечно, средств у него не хватало. Занял бы. Мама не могла отказать, сознавая, что отец окончательно скроется с глаз долой. Он, наивный человек, не переставал надеяться уговорить маму на повторный брак, но с этим вышел облом. А знаете, что самое смешное? В Интерлакене все старались побыстрее выдать меня замуж. Лизавета нашла для меня местного жениха. И ее престарелый муженек сватал своего сына. Только сын сопротивлялся. Если бы я вышла замуж в Интерлакене, мамочка все равно бы прикатила. Из чувства любви к родной дочери. Только отец просил меня повременить с замужеством – надо закончить учебу. А на фига гиду в Швейцарии наш университет?

– Ничего не понимаю… Говоришь, в Швейцарии женихов хватало. А с какой стати ты собралась выскочить за господина Миллера, нечаянно оказавшегося Тряпицыным?

Маринка посмотрела на меня с изумлением:

– Так говорила уже – он меня обманул. Говорил на английском с небольшим акцентом, как и положено немцу. Встречались мы раза два-три в месяц. Только последнее время каждую неделю. Он здесь бывал якобы наездами. И часто звонил. Почти каждый день. А самое главное, я в него влюбилась! Рассчитывала не огорчать отца, укатить с Миллером в Австрию, выйти за него замуж и обосноваться в Вене. А отцу на деньги Миллера приобрести маленький домик в Интерлакене. Этот городок действительно хорош для него, но мне было бы там скучновато. А самое главное – жениху, которого сватала мне Лизка, целых сорок пять лет! А сыночек ее престарелого мужа, которого тот упорно прочил мне в мужья, всего на три года его моложе. Кому такое старье нужно? Да и потом мне показалось… Впрочем, что об этом говорить!

– Бабушка знала, куда вы с отцом ездили отдыхать?

Маринка задумалась. Поэтому и с ответом помедлила:

– Этого даже мама не знала. Папа просил не говорить, боялся отрицательной реакции. Объяснял это тем, что они с Елизаветой одинаково ненавидели друг друга. Так что для мамы мы ездили просто в Швейцарию по приглашению папиных друзей-эмигрантов. А бабушка была уверена, что я отдыхаю на море в Крыму. Мама ее не разуверяла – знала нелюбовь бабушки к «дикому Западу».

– Надо же! Ну а возвращаясь к господину Тряпицыну: как он объяснил тебе свой мерзкий поступок?

– «Как-как»… Весьма практично. Какой трезвый кретин, а тем более кретинка, остановил бы ночью машину, для того чтобы подвезти голосующего на дороге мужика? Он и сам на это не надеялся. И мы бы его ни за что не подвезли, если бы он не заговорил на английском и не попросил подкинуть к отелю. На самом деле, господин Тряпицын возвращался с дачи своей девки, у которой сломалась машина. Шел дождь, и он достаточно накувыркался в грязи. А ему надо было торопиться в отель на рандеву к своим лифтам в ночную смену. Дальше все пошло-поехало… Обмен любезностями и номерами телефонов, рестораны, в которых расплачивалась я. «Миллера» то грабили, то он терял наличные рубли. Противно вспоминать. Тем более что я поставила точку. А сейчас, вообще, такая каша в голове. Вам не понять. Хочется скорее добраться домой и выспаться.

– Хорошо, сейчас вернется Наталья, и разбредемся. Кстати, что-то она задерживается… Но у меня еще несколько вопросов, которые я просто вынуждена тебе задать. Тебе приходилось видеть сиделку, которая ухаживала последнее время за твоей бабушкой?

– Всего один раз – на бабулиных похоронах. Но, честно говоря, я ее не запомнила. Много народа было. Я на дачу перестала ездить еще три или четыре года назад. Надо же, мать упорно называет дачу «загородным домом»! Достали меня обе: что мамочка, что бабуля. Не знаю, как сиделка с ней высидела? Наша графиня Антонина даже пыль протирать в своей комнате разрешала только под присмотром. И без конца жаловалась, что у нее лекарства воруют с раритетной, дышащей на ладан этажерки, принадлежавшей еще прабабуле.

Этим летом мы с отцом два месяца были в Интерлакене. Тетка собралась снять нам домик, чтобы не злить своего муженька. Он всё деньги считал и экономил. Мы на свои ездили, мамочка с барской руки отстегивала. Да только господин Винтер – Лизкин муженек резко воспротивился ее решению. Он предпочитал, чтобы мы все время торчали в его доме.

– Вот теперь мне понятно, почему тебя так испугало мое намерение рассказать матери правду о твоей самодеятельности в эпоху относительной самостоятельности. Несмотря на нелюбовь к сорокалетним старикам, ты все же решила сбежать в Швейцарию и попросить там семейного убежища. И не далее как во время студенческих каникул. Мать могла этому воспрепятствовать, закрыв перед твоим носом кошелек.

– Вы дали слово ничего ей не рассказывать!!!

– Да мы при всем желании не можем этого сделать – она исчезла в неизвестном направлении. И потом, мне кажется, что, хорошо осмыслив наш сегодняшний разговор, ты не захочешь быть марионеткой в чужих руках. Мамины понадежнее будут. – Лицо девицы скривилось, пришлось добавить: – Я на тебя не давлю, сама разберешься. А пока следующий вопрос: ты знаешь, что в четверг вечером на вашей даче и почти на том же месте неустановленной личностью предпринята попытка убить Совкина Григория Михайловича? К счастью, он остался жив.

– Гришку? – удивленно спросила Маринка, и кислое выражение лица мгновенно сменилось на весьма наивное. – Зачем? – последовал не менее наивный вопрос.

– Судя по твоему обвинению в адрес матери, она, прикончив отца, не должна была успокоиться на достигнутом. Через пару дней тюкнула по голове и Гришку, сбежав для этой цели из больницы. Наверное, ей не очень понравилось, как он ухаживал за вашим котом. Кота она, очевидно, просто придушила, поскольку он оказался не кошкой. Во всяком случае, это милое домашнее животное исчезло из закрытого помещения, и мы не устаем его оплакивать, как кота Ефима Шифрина.

– Что? – окончательно перестав соображать, спросила Маринка.

– А ничего, – ответила за меня Наташка, возвращаясь на свое место. – Отмылась и ладно. С директором встретилась, поговорили по душам. Вашим, разумеется. Моя-то чистая и шелковистая. Где мой заказ? Слопали?! Ох, кажется, я забыла его сделать.

– Не надо, – попросила я. – Посмотри на часы. Мы же торопимся, да и Марине нужно ехать. У меня к тебе, ребенок, последний вопрос, – обратилась я к девице, – кому ты передала свои ключи от дачи? Ну такие, с брелком в виде монетки…

Маринка, собравшаяся было встать, плюхнулась на место. Глаза забегали по сторонам, и я сразу поняла, что сейчас она соврет.

– Никому. Мои ключи… у меня дома. Висят на вешалке. Без всякой монетки. Они мне вообще-то не нужны. Поэтому и не таскаю с собой. Да и кому ключи могли понадобиться? Влад на дачу не ездит, ждет, пока я маме правду поведаю. – Маринка оттараторила это буквально скороговоркой. – Извините, но мне нужно бежать. И не забудьте! Вы обещали… Обещания надо держать. Это я усвоила с детства. Да, забыла предупредить – мне придется переехать в общежитие к девчонкам. Уже почти разрешили. В квартире одной жутко. Если понадоблюсь, звоните на мобильный.

Она торопливо одевалась, не обращая внимания на удивление, вызываемое поспешностью сборов. При этом даже не удосужилась ни разу взглянуть на часы. «Значит, сбегает», – решила я и посоветовала ей не пропадать, звонить хотя бы один раз в день, независимо от того, есть новости или нет.

– Ты правильно решила выполнить просьбу мамы о переселении в общежитие. При случае передавай ей привет и успокой насчет нас – в ее загородный дом мы соваться больше не будем.

Крючки на шубке Маринка застегивала уже медленно – обдумывала мое заявление, поэтому и с ответом несколько задержалась.

– Ну-у-у, если вдруг мы случайно встретимся или она мне позвонит… Наверное, вы сами с ней увидитесь раньше.

– Ни в коем случае, только после вас, – заявила Наталья. – Думаю, у тебя это получится быстрее. Пока мы в круглых дурах сидим, как раз успеешь.

Маринка криво улыбнулась и быстро вылетела из кафе, так и не застегнув последний крючок.

– У нее что, внутри таймер сработал? Эк ее подхватило и понесло! Между прочим, после вопроса о ключах.

– Поэтому-то я и задала его напоследок, – задумчиво проронила я. – Надо было раньше с ней встретиться. У девушки раздвоение сознания. Определенно она находится или находилась под чьим-то влиянием. И на эту встречу явилась не только по собственному желанию. Кстати, на чем она приехала?

– На частнике. Я видела, как она расплачивалась. Но за ней наблюдала не только я. Какой-то мужик на серебристом «Фольксвагене» прикатил позже нас и так старательно маскировался на противоположной стороне, что въехал в помойку. Ну не совсем, конечно, но стоял прямо за мусорными контейнерами. Недалеко от меня. Когда он оглянулся, я сразу нырнула в подъезд.

– С машиной! – ахнула я.

– Увы, она там не помещалась. Я ее за угол дома загнала. Можешь быть спокойна – мужик ни меня, ни «Ставриду» не видел. Кажется, ему тоже не о чем беспокоиться, блин! Я его тоже не успела рассмотреть. А самое интересное – за ним еще кое-кто наблюдал. Точно сказать не берусь, сама понимаешь, от всего этого в зобу дыханье сперло, но мне показалось, что это баба. Машина «Пежо», темно-серая, металлик, стекла тонированные. Сестра-близнец той, что мы видели у крематория.

– Я так и думала! А почему ты решила, что за рулем именно баба?

– Да откуда ж я знаю? Такие вопросы задаешь! Ну показалось мне… Там в салоне что-то белое серебрилось. Редкий мужик белую шубу натянет. И не сбивай меня с мысли. Вышла наша Нэнси, оглянулась по сторонам, перешла на сторону кафе и остановилась. Ты как раз выбрала самое подходящее время для разборки с двумя скандалистками. Девица постояла в сторонке, посмотрела и только хотела уйти, как ваш треугольник распался. Только после этого она решилась подойти к тебе. Точно тебе говорю – боялась слежки. А после того как она встретилась с тобой, машины, одна за другой, разъехались. Я, естественно, припозднилась… Теперь рассказывай, что я пропустила…

Еще с полчаса мы мусолили новости, единодушно сойдясь в одном – о-о-о, как все запутано! Милочка скрыла, что является владелицей стриптиз-бара. Новость изрядно поколебала наше мнение о ней. В принципе сокрытие этого факта можно понять – не богоугодное дело. С другой стороны, скромность и щепетильность Милка должна была проявлять в тот момент, когда принимала решение о его приобретении. И как убедительно врала – попала в стриптиз-бар случайно…

Было над чем задуматься. Да еще это слово «бар»… Постоянно об него спотыкаюсь. После незабываемого путешествия на речной барже, именуемой сухогруз «Окский», речная терминология намертво укрепилась в сознании. А в соответствии с ней бар – не что иное, как прибрежная морская отмель, образованная наносами. И расположена как-то странно – поперек течения… С трудом усвоив это определение, я запомнила его на всю оставшуюся сознательную жизнь. Господи! Сколько же в моей голове разного мусора!

– Забыла спросить, – подруга сделала последний глоток чая, с сожалением посмотрела на чайник, в котором осталась добрая половина напитка, и уставилась на меня: – С чего ты решила, что Маринка общалась с матерью после ее исчезновения?

– Здра-а-авствуйте! Ты же сама меня поддержала в этом вопросе. Думала – догадалась.

– Я тебя всегда и во всем поддерживаю. С налета. Соображаю уже потом. Поэтому в неприятностях как рыба в воде. А свыклась!

– Ну хорошо. Неужели ты могла поверить, что Людмила, будучи хоть и не совсем здоровой, но вполне живой, бросит свое ненаглядное чадо на произвол судьбы? Тем более сейчас. Да и Маринка мало хамила – с натугой. Не заметила, как слово «мать» плавно трансформировалось в «маму»?

С ужасом отметив на часах начало третьего, я не стала обсуждать с Наташкой детали предстоящего похода в стриптиз-бар. О каком стриптизе может идти речь, когда муж передними колесами машины почти у Московской кольцевой!

Дальше все шло в безумном темпе. И если бы не Наташкина помощь, я второпях и относительном беспамятстве от волнения наверняка бы истратила кучу денег не по целевому назначению. В универсаме подруга трижды вышвыривала из моей тележки совершенно не нужные мне, на ее взгляд, продукты. Часть из них не соответствовала ее изысканному вкусу. Димкин и мой вкус, как испорченные, были не в счет. Но кое-что мне удалось отстоять.

На обратном пути к дому выработали единую версию причины завтрашнего похода в больницу к Григорию. Не особо затрудняясь, решили сказать Димке, что Совкин не кто иной, как сотрудник моей фирмы, на которого нечаянно свалилась с крыши сосулька. Ей же все равно, куда падать. Димка хорошо знает последствия производственной травмы для руководства предприятия. Сопоставимо с двумя сосульками, одновременно упавшими на одну и ту же начальственную голову. Моя задача – достигнуть договоренности с пострадавшим об изменении места получения травмы, допустим, по дороге на работу. Ну свалилась, негодница, прямо с крыши соседней фирмы, в тридцати шагах от родной проходной. А свидетелей нет. Уже не докажешь.

Я и не подозревала, что так соскучилась по мужу. Хотя самой первой реакцией была реакция отторжения. Тот, кто целовался с ежиком, меня поймет. Димка на свободе оброс колючей щетиной, и я с несвойственным мне громким визгом мигом от него отскочила, мимоходом подумав, можно ли считать полученные физиономией повреждения бытовой травмой?

Дальнейший обмен радостью по поводу недельной разлуки проходил на безопасном расстоянии в два метра. Димка упорно старался его сократить, поэтому радовались мы в процессе постоянной беготни по всей квартире. В перерыве я успела тепло поздороваться со свекровью и Анатолием Андреевичем, с размаху не глядя присевшему на кухне прямо на противень с яблочной шарлоткой. Приготовленная Аленкой загодя и накрытая салфеткой шарлотка спокойно полеживала на табуретке в ожидании освобождения достойного для нее места за столом. Виновата, конечно, я. Плохо воспитала дочь – не приучила ее убирать за собой все по стадиям приготовления: продукты, использованную посуду, готовое произведение. Что и явилось причиной травматизма шарлотки. Дочь, в отличие от меня, предпочитает осуществлять уборку по окончании процесса производства изысков, поэтому на кухонном и обеденном столе даже таракану разгуляться негде. Они и перевелись. К соседям ниже этажом.

Пока Славка с Аленкой отлепляли гостя от шарлотки, Димка успел вставить пару замечаний:

– Дом, милый дом! В нем, как всегда, сплошной Содом! Только зря продукты переводите. Толик, тебе тоже не мешало бы смотреть, куда садишься.

– Все идет по плану, – вмешался сын. – Пирог надлежало утрамбовать, чтобы влез в одно блюдо. Анатолий Андреевич в один присест уложился.

Свекровь, изрядно перепуганная, ожила:

– Подумаешь, какое дело! Сама видела, как квашеную капусту в чанах солят – шляются по ней в резиновых сапогах.

– Еще не хватало, чтобы по ней на задницах прыгали! – опять возмутился Димка.

Большой разницы я не заметила, дав себе слово никогда в жизни не покупать готовый товар и этой же весной высадить на даче рассаду капусты. И чтобы прервать неприятный разговор, загнала мужа в ванную. Через полчаса он вышел человеком. Следом за ним туда, благоухая ванилью, отправился Анатолий Андреевич…

За столом гость, жалуясь на многочисленные недуги, в одиночку «уговорил» почти полную поллитровую бутылку самогонки собственного производства и розлива (под пробку) и проявил недюжинный аппетит.

Аленка, от удивления забывавшая про еду, лишилась очередного бифштекса – Славка не дремал, гулял по ее тарелке, выборочным путем перетаскивая к себе лакомые кусочки. Бабуля взывала к его совести и время от времени шлепала по рукам. Но, похоже, совесть у него дремала.

– Что-то у меня сегодня какая-то ненасытность, – бормотала дочь, отправляясь за очередной порцией.

– Не в коня корм! – заметил сын. – Ты нас всех объела… Извините, но я вас покину. Уже забрезжил свет в конце тоннеля. Учение называется. – Он взглянул на часы: – О-о-о, давно уже пора тянуться к свету. Бабуля, долго не задерживайся. Я ночую у тебя. – И удрал, прихватив с собой телефонную трубку.

Алена, продолжая удивляться, напряженно ждала проявления у гостя кучи болезненных симптомов, о которых он говорил. Дождалась только одного – лицо Анатолия Андреевича исказила истинная печать страдания, когда он, побултыхав остатки «зеленого змия» в бутылке, тяжело вздохнул и с укоризной заметил:

– Эх, Николаич, зря ты разрешил открыть только один пузырь. Почти кончилось мое лекарство-то. Теперь боли замучают.

– Тебе, Анатолий Андреевич, нельзя. Все твои болячки исключительно от твоего лекарства, – наставительно заметил мой умный муж, не отрываясь от еды. – Пора переходить на минералку.

Аленка наконец-таки расслабилась:

– Дядя Толя, да вы постоянно под наркозом! А как только его действие заканчивается, начинаются боли. Наркоз сокращает жизнь. Запасы вашей «Анатольевки» переживут вас ненадолго, быстро пойдут в расход на семейной распродаже с уценкой, чтобы оплатить расходы на погребение. Я имею в виду – ваше. – Она осторожно, но настойчиво отняла у мученика остатки самогонки и поставила на пол, рядом с собой.

Анатолий Андреевич вздрогнул, недоверчиво улыбнулся и икнул. А дочь однотонно, как пономарь, вещала дальше:

– Вечной памяти не будет, поскольку постоянная клиентура найдет другой источник самогоноварения. И в лучшем случае, ругнут вас как мастера, не во время сгоревшего на работе. В худшем – вскоре составят вам компанию на небесах. И будете вы вечно слушать лекции о вреде алкоголя. Без перерыва на еду и сон…

– Кстати, про сон, – удачно вклинилась я, – вам, Анатолий Андреевич, с дороги надо как следует выспаться, да и Дима…

– А давайте споем! – радостно предложил больной, широко раскинув руки в стороны. – Вот только… – он обернулся по сторонам, – сыграть не на чем… Ну ничего, я на расческе!

Он ловко выхватил ее из кармана Димкиной рубашки. Следом потерявшая бдительность Аленка лишилась шоколадной конфеты, которую легкомысленно болтала за фантик. Сама конфета точным броском угодила в раковину мойки на грязные тарелки, а фантик был торжественно водружен на зубья расчески.

– Николаич, а ну-ка, угадай мелодию!..

Полчаса мы своими силами боролись с талантом самородка-мученика. Потом появились «поклонники» – Наталья с Денькой, которых тайком призвала на помощь Аленка. Я облегченно перевела дух. Забрезжила надежда избавления от творчества народного артиста.

– В чем дело?! – строгим голосом участкового уполномоченного спросила Наташка, для большего эффекта сдвинув брови к переносице и уперев одну руку с собачьим поводком в бок. Другая была занята каталогом цветочных растений. К ее ногам жалась испуганная собака. Мне показалось, что Денька была готова облобызать заезжего солиста, а если надо, то и подвыть ему.

Анатолий Андреевич приветственно улыбнулся вновь прибывшим, подмигнул боксерихе и вдруг с размаху шлепнул рукой по бежевому шелковому заду Наташки. Пижама у нее такая – бежевая.

– Садись, подруга, споем!.. «Сп-поемте, друзья, ведь зав…»

Звук соприкосновения каталога цветочных растений с темечком народного артиста был похож на выстрел. Даже уши заложило. Солист свалился с табуретки налево, Денька в полуобморочном состоянии – направо. Из холла донесся слаженный кошачий вой. Неведомым способом вырвавшийся на свободу из закрытой Аленой спальни хор кошариков вел свою собственную партию. Денька тоненько взвизгнула и сделала попытку сорваться с поводка и выскочить в окно с тринадцатого этажа…

Орали все! Кроме Деньки, Аленки и гостя. Денька – понятно почему, была занята приготовлениями к полету. Алена понеслась устранять кошачью угрозу, а гость просто валялся на полу. Сам по себе. И на его не очень артистичном лице было написано глубокое удивление.

На секунду стало тихо. Димка нагнулся протянуть низвергнутому артисту руку помощи, да так в этой позе и застрял – не знал, куда эту руку приложить. Гость лежал на боку в позе эмбриона. И в этой просто сказочной тишине задушевно прозвучала мелодия «Гренады». Только слова были Наташкиными:

– Он упал возле ног гостевого стола, и закрылись уста на недельку…

Я просто не могла не поддержать:

– Ты, сосед дорогой, на двухдневный постой, но сегодня – последний день «в стельку»!

Анатолий Андреевич песню не подхватил.

– Эк меня шандарахнуло-о-о, – обеспокоенно протянул он. – За последний месяц третий раз так шибает. Ноги совсем не держат. Верите, стал и слова песен забывать. Вот вы поете, а я слов-то и не знаю… Да-а-а… Пожалуй, Николаич, твоя правда. Лечиться мне надо.

Надежды на спокойную ночь после благотворного влияния цветочных растений, собранных в каталог, не оправдались. В два часа ночи Анатолий Андреевич запел. Не так громко, как в деревне. И ладно бы разнообразил репертуар. Нет! Он зациклился на «Гренаде». Как только доходил до слов «Он упал…» сразу терялся:

– Упал… Нет, упал между ног… Против ног… – Долго перебирал возможные варианты, меряя шагами комнату, потом возвращался к первому куплету и так до пяти утра.

Ровно в девять часов Димон, я и Аленка, не выспавшиеся и полностью разбитые, выползли на кухню, чтобы поспорить о том, кто из нас самый несчастный. Истину выяснить не удалось – не успели. В проеме арки с пустой бутылкой из-под своего вчерашнего зелья вырос довольный жизнью народный артист.

– О! – восхитилась Аленка и слегка охрипшим голосом пропела: – Ночью прыгал и скакал, нам всем спать не давал, а сегодня, как ни в чем, похмеляется!

Димка, пробормотав что-то про дурные примеры, распространяемые вирусоносителями, зевнул и заявил гостю, чтобы он готовился на выезд. С обследованием до понедельника лучше не затягивать. Болезнь не дремлет. Несмотря на воскресный день. Час на сборы, завтрак – и «по коням!».

Радость скорого избавления от болезненного самородка смешалась с чувством жалости к мужу. Ради спокойствия семьи он жертвовал собой. Устроив Анатолия Андреевича в больницу, наверняка проторчит в своем отделении до вечера. Но радость была такой огромной, что затопила жалость полностью. Этому послужило еще и эгоистическое чувство удовлетворения. От того, что теперь мне не придется оправдываться перед Димкой за поездку в больницу к Григорию.

Забыв про бессонную ночь, я вихрем носилась по квартире, собирая вещи Анатолия Андреевича, успевшего ночью под мотив «Гренады» растащить их по разным углам в поисках своего «лекарства». Не дремавший разум бедняги отказывался верить в отсутствие запасных вариантов из собственного самогонного погребка, самолично запакованных в дорогу. Ему и невдомек было, что они не прошли таможенный контроль при выезде. Этим же вечером счастливая женушка заправила самогонным шедевром китайскую лампу и та, признательная за чистое горючее, затмила по своей яркости трехрожковую люстру. Так же добросовестно она работала и в последующие вечера. Тати наездом в деревню срезали и украли электрический провод, протяженностью в два километра.

В половине двенадцатого мы с Натальей приехали в больницу. Большой холл, предназначенный для посещений больных, способных ходить, дразнил пустыми рядами кресел у стен и чистотой светло-серого плиточного пола. Это мы хорошо разглядели с улицы через большие окна. Час свиданий еще не настал. Вместе с нами старательно таращились на пустое помещение еще с десяток посетителей.

Наверное, невозможно привыкнуть к больничной обстановке. Такое впечатление, что больные и здоровые находятся по разные стороны невидимой границы. И она на амбарном замке. Жизнь в палате замедляет свой ход и ограничивается стенами лечебного заведения. Люди за окном с их повседневными заботами, вечно куда-то спешащие, вызывают разные чувства – у кого из больных легкую зависть, у кого-то раздражение, но у большинства – скорее всего, равнодушие. Пока ты на больничной койке, мир за стеклом кажется далеким и нереальным. От болезни не убежишь и не спрячешься. Я невольно подумала о Людмиле. Что же такого она узнала, если решила удрать из больничной палаты? По всей видимости, новость была убийственной. В том плане, что болезнь, худо-бедно, может еще и подождать, а вот полученное известие сулило скорое и далеко не романтическое путешествие следом за родной матерью. Людмила удрала от собственной неминуемой смерти…

Было ужасно холодно. Наташка слегка пританцовывала под собственное «бу-бу-бу», мотив был невнятным. Воротник дубленки скрывал ее по уши. Не долго думая, я запрыгала рядом. В больнице, где лежала Милочка, все гораздо проще. Посетителей на улице не морозят. Можно было, конечно, пересидеть до начала посещения в машине. Но там, увы, не теплее. У «Ставриды» с утра нечаянно отказало «печное отопление». В дополнение к этому стекло у дверцы с моей стороны опять уползло вниз. К счастью – только до середины. Обалдевшая Наташка, сама не понимая, что несет, попробовала меня подбодрить:

– Ничего! В буквальном смысле поедем с ветерком!

«Ветерок» оказался довольно студеным. От холода я вообще плохо соображаю. Тем более когда ухо отмораживается и глаза слезятся. Схватив с заднего сиденья машины какую-то попавшуюся под руку шмотку, мигом сложила ее пополам и, как платок, натянула прямо на шапку. Шмотка оказалась половинкой байкового одеяла, преодолевшего долгий путь развития со времен младенческого возраста Лешика до звания собачьей подстилки для Деньки. И хотя этот факт меня нисколько не огорчил, Наташка машину остановила, заявив, что я позорю себя, ее, а главное – машину.

Пришлось опять с двух сторон подтягивать вверх стекло. Как ни старались, но оно упорно не желало подтягиваться.

– Да тащи же… – мычала подруга, со стороны улицы пытаясь устранить перекос. – Ну ты можешь подтянуть с левого края сильнее?! Давай, со всей дури! Р-р-раз!

– Н-не могу-у-у, – чувствуя, как леденеют пальцы рук, простонала я. – Дури не хвата-а-ет! – И была неправа. Стекло стронулось с места, покорно скользнуло вверх. Дальше уже было легче, благо отвертка лежала наготове.

Гришкину мать мы едва не прозевали. К двенадцати часам у дверей больницы семенила ногами от холода солидная толпа, в которой легко было затеряться. Вера Семеновна сама окликнула нас и приветственно помахала рукой. Прекратив пляски на отшибе, мы подхватили сумки с гостинцами для Григория и присоединились к ней.

В толпе наметилось оживление. Началась сверка часов. У кого-то время уже зашкаливало за двенадцать, кто-то уверял, что до открытия еще три минуты. Спор захлебнулся, поскольку двери больницы открыли, толпа ринулась внутрь, и свободных сидячих мест вмиг не стало. Но мы не переживали. Едва ли Григорий был в состоянии передвигаться.

Пропуск на его посещение выдали только на Веру Семеновну, разъяснив, что посетители к больному проходят строго в одном экземпляре. Двое оставшихся могут навестить больного поочередно только тогда, когда вернется первый экземпляр. Мы даже не расстроились. Охрана, она и в ближнем Подмосковье охрана. И каково же было наше удивление, когда нас с Наташкой категорически отказались пропустить внутрь даже за деньги.

Толкаясь и суетясь, мы торопливо разъясняли Вере Семеновне (было не до сантиментов, и не заметили, как стали «тыкать»), где, что и в каком пакете лежит. В результате у пластиковых сумок оторвались ручки, мандарины весело покатились в разные стороны, и стало ясно – донести все это одной худенькой женщине невозможно. Охрана равнодушно взирала на нашу возню.

Помощь пришла со стороны туалета. В лице полной и добродушной нянечки с ведром и шваброй.

– Веруня, ты чё тут колготишься? Аль, заболел кто?

Охране наскучило наблюдать за нами.

– Освободите проход! Дайте людям пройти!

– Шохин, не хами, а энто что, не люди? – возмутилась нянечка, махнув шваброй в нашу сторону. – Зять мой, Сережка, – доверительно сообщила она нам. – Дак кто приболел-то, Веруня?

Веруня плакала, стоя у стены в обнимку с пакетом. Мы с Наташкой, собирая мандарины, наперебой говорили за нее.

– Давай, милая, я тебе помогу, – убрав в подсобку свое техническое снаряжение, предложила нянечка, а нам шепнула: – Вы, девчатки, сейчас на улицу выйдите и сверните за угол. Это если прямо ко входу стоять, по левую руку будет. Там у нас благодетели сидят – арендаторы. На двери у них вывеска. Заведение их «Благо» называется. Бесплодие за деньги лечат, вход свободный. Зайдете и сразу на второй этаж – на первом этаже закрыто. Через фирму пройдете, разденетесь в гардеробе, скажете – в гинекологию. Нас, мол, Надежда Васильевна проводит. Тама я вас и встречу. Бахилы купить не забудьте.

Минут через двадцать Надежда Васильевна доставила нас в двухместную палату к Григорию, где уже сидела Вера. По пути мы узнали, что сегодня обходов нет – воскресенье, а дежурных врачей всего трое на всю больницу, да и те практиканты.

Вера уже не плакала, хотя момент был самый подходящий. На Гришку было страшно смотреть. Я все никак не могла понять, почему у него под глазами синяки. Били-то по голове. Бледное лицо отдавало в желтизну и жутко контрастировало с белейшей бинтовой повязкой на голове. Кисть правой руки была загипсована и лежала поверх одеяла на груди. Левая рука – под капельницей. Я, конечно, не рассчитывала на оживленную с ним беседу, но представляла его состояние значительно лучше.

– Спит он, – улыбаясь нам во все четыре зуба, пояснил сосед Григория по койке. – Его все снотворным накачивают, чтобы, значит, не мучился. Я вот, меня Феликсом зовут, тоже через такое прошел – под машину попал. У нее тормоза отказали, а у меня, значит, мозги. Главное дело, вижу, она на меня прет, знаю, что надо уносить ноги, а они – как деревянные… Мы с этой машиной фонарный столб пополам перегнули. Машина на списание, а я вот – ничего. Только зубы вставить, да ходить научиться. На металле. Одна нога теперь, крепче некуда, с железным-то штырем. Голова тоже с металлической заплаткой. С месяц трещала, как с похмелья. Главное, никакое лекарство не помогает.

– Давайте потише, – миролюбиво попросила Наталья. – А то наш Гришенька проснется. Вам вашу голову никак напрягать нельзя – вдруг заплатка отскочит. Не гвоздями ведь прибивали.

– Скучно тут, – понизил голос частично железный Феликс. – Гришку не особо разговоришь, спасибо, что слушает.

– Да-а-а… Сюда бы сейчас диджея… Я пойду переговорю с постовой сестрой, – заторопилась Наталья. – Боюсь, что Гриша нам пока не улыбнется от радости встречи.

Уступив мне стул, Вера пересела на кровать и осторожно взяла сына за левую руку.

– Он сегодня лучше выглядит, чем вчера, – шепнула она мне, и я невольно содрогнулась. Как же он тогда выглядел вчера? Но нашла в себе силы ободряюще улыбнуться и шепнуть в ответ, что теперь у него с каждым днем будут прибавляться и силы, и здоровье. И неожиданно для себя сама в это поверила.

Так мы и сидели молча. Вполне хватало монотонного бормотания Феликса. Я уже не пугалась вида Григория, показалось даже, что он порозовел. И чуть со стула не упала, когда очередной раз перевела глаза с капельницы на его лицо и встретила ответный осмысленный взгляд. Запекшиеся губы Гриши попробовали улыбнуться, но не смогли.

Не отрывая от него глаз и не в силах проронить ни слова, я, тихонько подвывая с закрытым ртом, дернула за юбку Веру, наклонившуюся к тумбочке сына, чтобы взять и помыть и без того чистый бокал. Она испуганно оглянулась и тут же вспыхнула от радости. Гриня все-таки разлепил губы и чуть слышно прошептал:

– Ма-ма-а-а…

Я не выдержала. В момент слетела со стула, боялась испортить матери и сыну эту встречу своим нелепым поведением. Одолевало желание всплакнуть, что удавалось очень редко. Но момент был неподходящий. Так и стояла часовым за дверью палаты, поджидая Наташку. Та, чего доброго, могла и зареветь в полную силу, вызвав колебаниями воздуха рецидив сотрясения мозга даже у Гришиного соседа. Точно бы заплатка отскочила.

Наталья вернулась вместе с медсестрой – кругленькой пышечкой наших лет, удивительно похожей на санитарку Надежду Васильевну. «Семейный подряд, – мелькнула мысль». Другие появиться не успели.

– Здрассьте, – пропела сестричка. – Позвольте-ка мне пройти. – И, не дожидаясь, пока я добровольно покину свой пост, вместе с дверью меня подвинула.

В палату я зашла первой, но, закрывая дверь, оказалась последней. Сразу стало как-то тесно. Не хотелось думать, что это от моего присутствия, но меня, собственно говоря, никто и не спрашивал. Бодрым голосом медсестра велела мне еще немного покараулить снаружи, пока она не снимет капельницу и не освободит значительную часть помещения.

Стоя за неплотно прикрытой дверью, я терпеливо провела в подслушивании довольно долгое время.

– Ну что, симулянт несчастный, – непонятно к кому обращаясь, заявила сестричка. – Тебе уже давно пора в футбол гонять, а ты все валяешься… Отлично, Григорий! Через пару дней бегать будешь. Новую дрель купишь. Получишь еще раз по башке, милости просим, снова к нам. Жениться тебе надо, голубчик. Вон у нас какие красотки в гинекологии – глаз не оторвать. Хочешь с Таиской познакомлю? Она там процедурной медсестрой работает. Не хочешь… Ну, значит, действительно на тебя дрель неудачно упала. Вера, ты не переживай. Смотри, какой молодец! Я только сегодня на смену заступила, на больничном была, с Машуткой. Теперь твой Григорий у меня под особым контролем будет. На выписку женатым выйдет. Держись, боец!

Последние слова прозвучали уже у самой двери, я едва успела отскочить. Хорошо, что дверь открывалась внутрь, оказывается, это предусмотрено правилами.

– Не нравится мне его температура, – обращаясь ко мне, задумчиво произнесла медсестра. – Как бы воспаления легких не подхватил…

И побежала по коридору, навстречу какой-то женщине в спортивном костюме:

– Корицына! Тебе кто разрешал вставать?!

На мой взгляд, за время, проведенное мной за дверью, Гришка стал выглядеть значительно лучше. Нет, черные провалы под глазами никуда не исчезли, желтый цвет лица тоже сохранился, но вот впалые щеки украсил легкий румянец. Правда, настораживало несколько хрипловатое дыхание…

Я дала себе твердое слово не терзать больного вопросами. Да и вклиниваться в неторопливый рассказ Веры о делах семейных было верхом нахальства. В тоже время стоять у кровати столбом и без конца улыбаться не хотелось. Хотелось принести хоть какую-то пользу. Наташка, например, насильно поила Гришку из маленького чайничка с носиком собственноручно приготовленной смесью гранатового сока с апельсиновым и яблочным. Когда успела сделать? И с чего я решила, что мои домашние котлеты Григорий сможет разжевать? Даже сок глотает, морщась от боли. Или это результат передозировки?

– По-моему, Гриша больше не хочет, – я вырвала из добрых рук подруги поилку и сочла, что все-таки принесла пользу: больной взглянул на меня с благодарностью. Котлеты с удовольствием умял Феликс, запивая моим же куриным бульоном. Не сговариваясь, такой бульон притащили все трое.

Стараясь не показаться назойливыми, мы убрали часть продуктов в холодильник, полагаясь на Верину знакомую медсестру. Выберет время и покормит нашего бедолагу. Следовало уходить. Вере наверняка хотелось побыть одной с сыном. Мы решили подождать ее на выходе, о чем ей и сообщили.

Прощаясь, я наклонилась, чтобы поцеловать Григория в щеку, и услышала слабый шепот:

– Не ходите больше в дом. И ко мне… Не надо. Убьют.

– Что он сказал? – всколыхнулась Наташка.

– Сказал, что не надо утруждать себя посещениями. Он и так поправится, – пробормотала я. – Наши заботы его убьют. Достала ты его своей автопоилкой с соком.

– Это он бредит. Температура поднимается. Не мудрено, травма все-таки. Ну, Гришенька, держись. Пока, Феликс, жди с оказией котлет!

В фойе было уже не так людно. Мы с Наташкой уселись в уголок ждать Веру Семеновну. Я – мучимая предостережением Григория и вопросом, стоит ли пугать им подругу, Наташка – весьма довольная результатом сегодняшнего посещения.

– Эта Тамара… Ну медсестра, – заметив мой недоуменный взгляд, пояснила она, – тайком показала мне Гришкину историю болезни. Похоже, он в рубашке родился. Травма головы без осколочного повреждения костей черепа и ушиба головного мозга. Но рана в затылочной части обширная. В районе лба еще одна – три шва наложили. Большая потеря крови. А еще сломаны кисть правой руки и нос. Заштопали его на славу, симптомы сотрясения не ушибленного головного мозга недели за три пройдут, рука за месяц срастется. Нос… А кто его не разбивал? Или кому его не разбивали. Еще в детстве… Но что самое интересное, Гришка сообщил врачу, что никто на него не нападал, просто с деревянного настила второго этажа случайно дрель упала.

– Врет! – не выдержала я. – Либо кого-то покрывает, либо боится.

– Ну ты ляпнешь, так ляпнешь! Чего ему еще бояться – он свое получил. Кроме того, человеку по башке шарахнули, чуть не угробили, а он будет покрывать «благодетеля»? Подожди… А что, если это «благодетельница»? Лизавета, блин!!!

– А вы заявите на нее в милицию и дело с концом, – раздалось откуда-то сбоку. – Может, они оба влезли стащить эту дрель? Пусть там и разбираются. Им за это деньги плотют.

Голос принадлежал сидевшему рядом краснощекому мужику в расстегнутом драповом пальто с хорошо выраженной лысиной на голове. На нас он не смотрел – с высунутым от усердия языком, тщательно протирал очки маленьким женским платочком с множеством аляповатых неестественно голубых цветочков.

Как по команде мы смолкли и уставились на развернувшееся перед нами действо. Мужичка никак не устраивала степень прозрачности вторых глаз. Казалось, он протрет их до дыр. На нас советчик не обращал больше никакого внимания. Добившись, наконец, желаемого эффекта, он несколько раз полюбовался стеклами на свет, завернул очки все в тот же платочек и метким броском отправил их в урну.

– Менять надо, – вздохнул он. – Диоптрии не те…

Не сговариваясь, мы встали, на всякий случай, отошли к противоположной стене. И там завели разговор о болезни тюльпанов, стараясь не смотреть в сторону очковытирателя.

Вера не заставила себя долго ждать, удивившись, что мы не уехали. Настроение у нее после сегодняшнего посещения явно улучшилось. Поблагодарив нас за помощь, она заторопилась домой, неуверенно пригласив нас к себе. Наталья уже успела ответить отказом, когда я нанесла ей ощутимый тычок в спину, одновременно заявив, что она у меня очень застенчивая по натуре и с первого раза приглашение просто не распознает.

– Да нет же! – заупрямилась подруга. – Просто я хотела предложить куда-нибудь зайти. Ну, кофейку попить…

– Нет-нет, мне домой надо. – Вера даже порозовела от смущения.

– У меня бензина мало, – Наталья сосредоточенно нахмурилась, исподлобья буравя меня взглядом. Я его стойко выдержала. – Но, в принципе, если заправиться по пути… Пошли, Вера Семеновна, мы тебя довезем!

По дороге повеселевшая Вера в сотый раз благодарила Бога за то, что с Гришенькой все так удачно обошлось. Еще в пятницу он даже глаз не открывал, а уж как стонал-то! И совсем уж хорошо, что числится электриком на местном молокозаводе. Там администрация порядочная. Он даже получит зарплату по больничному листу полностью. Теперь они выкрутятся. Аннушка учится на печатника. Закончит, будет работать в Москве в типографии. Вообще, они на Гришеньку молиться должны. За любую работу хватается. И если бы не долг, который оставил в наследство непутевый муж, прости Господи, не тем будь помянут, они бы сейчас хорошо жили.

Долг для семьи Совкиных оказался очень серьезным: две с половиной тысячи долларов за разбитую фару иномарки любимой женщины интеллигентного, но не любящего шутить владельца фирмы «Сулико», торгующей стройматериалами. Плюс моральный ущерб.

Около года назад пьяный Совкин-старший, возвращаясь на тракторе с пикника по случаю дня рождения тещи своего закадычного друга и собутыльника, решил сплясать. Вместе с трактором. Повод был подходящий: его собственная теща вместе с семьей сына жила почти в тундре – где-то под Архангельском и к ним в гости не собиралась. А вот у друга и собутыльника теща жила в одном с ним доме, но у нее начался благоприятный период окончательного старения. Поэтому друг искренне радовался, торжественно отмечая ежегодную прибавку в ее возрасте.

Послушный рукам Совкина трактор лихо вальсировал по проселочной дороге. Сам тракторист так не умел. Вальс его собственным ногам не был доступен. В какой-то момент техника не выдержала одиночных выкрутасов и пригласила на тур изгородь, огораживающую территорию земельного участка, недавно приобретенного владельцем фирмы «Сулико» на имя упомянутой любимой женщины. Изгородь слегка застеснялась, оказала легкое сопротивление, но трактор уверенно ее подхватил, да плохо удержал. Она упала, саданув железной щеколдой калитки прямо по фаре стоявшей во дворе иномарки. От удивления трактор замер.

Выскочившая из дома полуодетая красотка, за несколько секунд четко объяснив Совкину, что он теперь не жилец, принялась куда-то названивать по мобильному телефону, без конца поминая слово «ущерб».

Совкин опешил и попытался втолковать бестолковой девице, что ни о каком ущербе речь идти не может. Подумаешь, дал машине в глаз! Вот если бы дал в глаз самой крале, тогда – да! Месяц с такой мордой на улицу не высунешься.

Красотка завизжала в трубку, что ее хотят убить. Ну что взять с истерички? Совкин плюнул, подал назад и покатил домой, перекрывая матом рев трактора.

Через час к нему приехала делегация на трех машинах. Официального приема не было. Неофициальный занял десять минут, после чего узнать тракториста родным и знакомым было проблематично. Он выглядел намного хуже, чем в последний раз, когда, упав с крыльца, расквасил физиономию о рядок кирпичей, украденных у соседей. Но хуже всего было условие о выплате упомянутых двух с половиной тысяч долларов в трехдневный срок.

На следующий день Вера Семеновна вытащила заначку, стараясь не думать о целях, на которые она копилась, и с десятью тысячами рублей кинулась в ноги владелице поврежденной иномарки, рассмешив ее этой суммой до колик в животе. Тем не менее красотка деньги взяла и милостиво (по-соседски) согласилась принять остальную сумму в рассрочку.

Через месяц с небольшим Совкин-старший умер. Официально – от сердечной недостаточности. Неофициально – от перепоя. Любимая женщина фирмача скостила долг на сумму материального ущерба, справедливо рассудив, что покойному Совкину лично она уже не судья. Оставшуюся сумму Вера рассчитывала возместить к наступлению лета. Как деньгами, так и работами в доме и на территории участка кредиторши.

– Вер, а почему Гриша не женится? Все-таки тридцать лет, – спросила я, предположительно зная ответ.

– Да как же жениться? Семью содержать надо. Вот подзаработаем немного… И потом… Ну не везет парню! В армии служил – невеста не дождалась, замуж выскочила. Выбирает-то все не по себе. Вот и Лиза тоже… Вы-то ее не знаете. Она сиделкой у Людмилы Станиславовны работала, за ее матерью Антониной Генриховной, царствие ей небесное, ухаживала. Ничего не могу сказать, девушка приветливая, уважительная. Не то чтобы красавица, но хорошенькая. Одевалась всегда со вкусом. Вещи на ней все такие… Чувствуется, дорогие. И образованная – медицинский институт закончила. Врач по специальности. И дальше учится. Квартира у нее где-то далеко за городом. Она у нее там то ли пустует, то ли сдается… А здесь, в Москве, Елизавета Сергеевна живет у того, у кого за родственниками ухаживает. Деньги большие получает. Гриша и сам понимает, что не пара ей. Ничего… Как-нибудь переболеет…

– Да мы его женим без проблем! – живо включилась в разговор молчавшая до этого момента Наташка. – Пока на больничной койке отдыхает, устроим конкурсный отбор кандидатуры невесты. Такую найдем, что мигом про свою Лизавету забудет.

– Кажется, я эту Лизавету на похоронах Эдика видела. – Прозвучало это у меня не очень уверенно. Девица стояла ко мне спиной. – Высокая такая, стройная… Волосы у нее светлые…

– Наверное, это Лиза и была, – сразу подхватила Вера. – Волосы у нее очень красивые. Длинные, вьющиеся. Правда, она их все время в узел на затылке скручивает.

– А она после смерти Антонины Генриховны заезжала к Людмиле?

– А как же, не один раз. Даже ночевала. Жалела ее… Гришка мой все бегал туда, предлагал что-то отремонтировать. Потом я ее долго не видела. Может, и приезжала, да мы не заметили. Сейчас темнеет-то рано.

– Верунчик, мне не очень удобно спрашивать, но в прошлый раз ты обмолвилась, что дом Людмилы Станиславовны «нехороший». Что ты имела в виду?

Вера рассмеялась:

– Ляпнула вам в сердцах. Сказки все это стариковские, скорее всего. Хотя не зря ведь говорят: «Сказка ложь, да в ней намек…» Я еще от своей бабушки слышала, что на месте нынешнего дома Дашковских до революции была усадьба обрусевшего немецкого графа. Точно фамилию не помню, что-то похожее на «Киллера»…

– Келлер, – машинально поправила я и, обругав себя за вмешательство, добавила: – Наверное.

– Да. Скорее всего, Келлера… К моменту революции у них был взрослый двадцатилетний сын Генрих и десятилетняя дочь. Мать Антонины Генриховны, и всего-то семнадцати лет, у этих Келлеров была и служанкой, и гувернанткой – все в одном лице. Как говорила моя бабушка, а она очень сдружилась с Ольгой, жадные были эти Келлеры до предела. И очень высокомерные. Сама Ольга Ивановна от нужды в услужение к ним пошла – на теткиной шее сидела. Родители у нее – обедневшие дворяне откуда-то из-под Смоленска, а тетка здесь, в Москве, проживала. Не хочу врать, не знаю точно, за кем замужем была. Кажется, за генералом. Во время беспорядков семнадцатого года усадьбу Келлеров в нашей округе первой подпалили. Беда в том, что двери с парадного и черного входа кто-то кольями подпер. Сгорел дом вместе с супругами Келлерами. Спаслись только кошки – у них свой лаз был. Еще хорошо, что Келлеры одни дома были. Прислуга разбежалась за неделю до этого. А Генрих в Англии был – учился, девочка гостила у родственников в Германии. Назад так и не вернулась. Кажется, впоследствии вышла замуж за какого-то немца или шведа, а может, и американца. Ольга Ивановна когда-то давно и потихоньку поделилась с моей бабушкой вестью, что ее бывшая воспитанница теперь в Америке живет. Сама Ольга за день до пожара уехала к родителям – сами Келлеры уговорили.

Назад уже с большим трудом доехала. И застала пепелище. Пожар-то сильно разошелся, от дома остался только фундамент каменный да печки с дымоходами. Попутно еще два дома сгорело, но, слава богу, без человеческих жертв. У Келлеров остался только маленький домик для дворни, на задворках. В нем потом Ольга Ивановна и жила. После того как к тетке в Москву съездила и застала всю квартиру разоренной. Сбежала ее родственница, а куда – неизвестно. С тех пор Ольга Ивановна вроде о ней никаких сведений не имела.

После революции в деревне школу открыли, Ольга Ивановна первой учительницей была. А году в двадцать пятом Генрих приехал. Его как хорошего специалиста пригласили из Англии устанавливать оборудование на каком-то московском заводе. Вскоре они с Ольгой Ивановной поженились. Она к нему в Москву переехала. Бабушка говорила, они хорошо жили. И надо было им уехать отсюда назад, в Англию, да Ольга Ивановна не хотела. Хотя к тому моменту и родители у нее умерли – ничто не держало здесь. Уж очень сильно было развито чувство долга. Не могла предать Родину. Родина ей и отплатила! Генриха арестовали и расстреляли. Как шпиона-диверсанта. Ольге Ивановне еще повезло. Бросила квартиру и назад, в свою дворницкую. Здесь Антонина и родилась…

Погодите, про что вы у меня спрашивали? Ах, да! Про «нехороший» дом! Старики говаривали, что там по ночам бродят тени сгоревших Келлеров. Стонут и проклинают живых. Мы, когда детьми были, всегда стороной это место обходили. Даже днем. А Ольга Ивановна ничего не боялась. Сильная была женщина. После того как вернулась из Москвы, учительницей уже не работала – вдруг обвинят в распространении антикоммунистических идей. К ней ребятня тайком бегала, за помощью. А еще она хорошо шила, позднее закончила курсы медсестер, затем выучилась на фельдшера. В больнице, где Гриша лежит, работала. До девяноста лет все на своих ногах бегала… Ну вот, опять я на нее переключилась… Внутри фундамента этого проклятого пепелища три мужика свою смерть нашли. Один решил путь сократить, полез через кладку, а в этот момент одна из кирпичных труб развалилась, ну и насмерть его… Вторым какой-то неизвестный был. Его уже мертвого привезли и подкинули. А третьим отметился мой муж. Так с бутылкой в руках и помер. Многие советовали Дашковским сровнять фундамент с землей, да Антонина Генриховна воспротивилась. Надоело жить в убогой избенке. Хотя сама Ольга Ивановна до самой смерти в ней и жила, Антонина с дочерью и внучкой только на лето приезжали. Участок они в собственность оформили и на части старого фундамента домик возвели. Людмила удачно устроилась на работе, деньги позволяли. А сейчас вот пристройку затеяли. Антонина Генриховна все не могла успокоиться. Считала, что должна построить этот дом в память о своих предках. Но все-таки они с Людмилой немного побаивались жить в этом доме. Иначе зачем же им охранника у себя селить – Влада. Кажется, Людмилина дочка за него замуж вышла. Или только собирается…

– Интересно, на какие деньги они ухитрились построиться?

Наташка, ехавшая со скоростью, не превышавшей шестидесяти километров в час, решила прийти мне на выручку, чтобы я не показалась слишком любопытной.

– Так вы ж, наверное, знаете, – удивилась Вера. – Кто-то из потомков той самой тетки, которая благополучно сбежала из Москвы, оставил им небольшое наследство. Антонина Генриховна сама с моей матерью делилась радостью. Вот все его в строительство и вложили. Да и Людмила хорошо зарабатывает. Только сами видите, что получается. Антонина здесь умерла. Теперь вот Людмилиного мужа в этом доме убили, она в больницу загремела, а заодно и моему Грише досталось. Наверное, за то, что постоянно дорожки к дому чистил.

– Ну, положим, Антонина Генриховна в этом списке лишняя. Она умерла от болезни.

– Не зна-а-аю, – задумчиво протянула Вера. – Болезнь-то болезнью, она очень ногами мучилась, суставы так болели, что иной раз криком кричала, ходить не могла. Да только Лиза ей какую-то особую мазь придумала да хорошее лекарство подобрала. Еще массаж делала. Я к ним как-то летом забежала, коту корм занесла, они просили купить, батюшки! Смотрю, Лиза ее поддерживает, а она стоит! И потом пару шажочков ко мне – шлеп-шлеп. И смеется так радостно – значит, не больно шагать-то было, хотя и ноги колесом стали… А два последних месяца едва ли не бегала по участку. Правда, иногда капризничала. Нравилось ей восседать в своей каталке. Усядется в кресло, а Лиза ее возит на нем по всей деревне. Ну прямо старая барыня с зонтиком! И уж умирать-то Антонина точно не собиралась. Всегда говорила, что у них семья долгожителей. И вдруг через четыре ли – пять дней после отъезда Людмилы на отдых, к вечеру, Лиза к нам прибегает сама не своя, вся в слезах – умерла, говорит, Антонина Генриховна…

– А умерла она, конечно, в отсутствие Лизы…

Я и не заметила, что сказала это вслух. Что-то за последнее время со мной такое частенько случается.

– Да ведь как получилось… Лиза в этот день бабушку обедом покормила, уложила отдыхать и поехала за продуктами да лекарствами. С Людмилиной работы машина пришла – она такое указание оставила, чтобы по первому звонку водитель был у матери. А машина у них по дороге и сломалась. Да еще на проселочной дороге, где помощи не дождешься. Шофер хотел, как быстрее, вот и покатил напрямую – через поле. В общем, до шоссе Лиза три километра на своих метровых каблуках шлепала, все надеясь, что машина ее догонит. На автобусе до Москвы своим ходом и пришлось добираться. Потом уж ей шофер из автосервиса звонил, чтобы и обратно так же ехала – машину на тросе в ремонт оттащили.

Словом, приехала Лиза назад на такси, а бабушка уже без сознания. Только она «скорую» вызвала, как Антонина Генриховна и скончалась. Сердечная недостаточность! Да хотя чему тут удивляться, на семьдесят третьем году недостаточности во всем организме хватает. Просто она не в свою мать пошла. Ольга Ивановна-то никаким трудом не брезговала. Совсем старенькая была, а грядки сама перелопачивала, огородик у нее был всегда. Антонина Генриховна уже на пенсию пошла, а сюда приезжала летом, да на выходные. И только гуляла да загорала под зонтиком. Зато после смерти Ольги Ивановны так здесь и приклеилась. Сама зимой печку топила, сама за водой ходила. Но они почти сразу строиться начали. Сейчас-то у них и отопление, и водопровод. Только вот Маринку сюда палкой не загонишь. Антонина-то, жива была, жаловалась, что вырастили, выкормили, воспитали девчонку, а она добра не ценит – к отцовской родне привязана. Ну а что ж такого? Он с виду мужчина порядочный, не пьяница. Видела его один раз, правда, давно – приезжал Антонину Генриховну навещать. Людмила Станиславовна его не очень жаловала, так он днем приезжал, когда она на работе была…

Дальше я уже ничего не слышала: сопоставление деталей событий, догадки кружились и складывались то в одну, то в другую головоломку. Хотелось одного – скорее добраться домой, спрятаться в укромный уголок… Впрочем, где ж его взять-то?

Аленкин звонок отвлек от поисков места обетованного. Дочь интересовало состояние Григория и где нас носит. Ответила ей обобщающее: все гораздо лучше, чем в прошлый четверг и прошедшую ночь.

– Если ты боишься возвращения «народного артиста», то можешь быть спокойна. Папик укатал его в свою больницу как дальнего родственника, оплатил его содержание за две недели, остался без денег и казался очень счастливым по телефону. Будешь возвращаться, купи, пожалуйста, хлеба. Мне на батон трех рублей не хватает. Пошла с протянутой рукой к Лешке, он меня не пустил. Только зря Деньку расстроила. Поговорили мы с ней, поплакались друг другу и разо-шлись.

– Лешика нет дома. Его Наталья Николаевна к друзьям сбагрила – экономит. А я скоро буду…

«Вот у кого сейчас можно найти укромный уголок! Величиной с двухкомнатную квартиру со всеми удобствами», – позавидовала я подруге.

Наташка, перетянув инициативу разговора на себя, учила Веру Семеновну жить. А для начала – правильно разбираться в людях. На этом первое занятие и закончилось. Мы приехали.

Уже вылезая из машины, Вера вдруг спохватилась:

– Ой! Я же забыла вам сказать! Мы с Анюткой в доме Людмилы Станиславовны все окна изнутри фанерой заколотили, к железной двери засов сделали. Тоже изнутри, а у входной двери со двора еще и замок поменяли. Ревякины дали – выручили. Какой-то хитрый. Их же рабочий и врезал. Я вам, кстати, сейчас новые ключи отдам…

Вера порылась в сумке, вытащила два ключа и передала их мне.

– Ну прямо облюбовали воры этот дом!.. А может, все-таки зайдете?

Мы дружно запротестовали – времени много, дома ждут неотложные дела, завтра на работу… И это было правдой.

Уже почти на выезде к скоростному шоссе Наташке приспичило объехать какую-то невзрачную ямку. Она и объехала. Не сбавляя скорости. Мы вмазались в придорожный сугроб, который подруга в сердцах обозвала потенциальной апрельской лужей, и попробовали выбраться. Как бы не так! Машина все больше зарывалась передними колесами в «потенциальную лужу». Задние скользили по ледяной корке дороги.

Окинув мои короткие сапожки критическим взглядом, Наташка вздохнула:

– Не понимаю, зачем покупать усеченную обувь? Вдвоем нам «Ставриду» не вытянуть.

– Да ты что?! – возмутилась я. – Мне надо прискакать домой раньше Димки.

– Надо – скачи, – глубокомысленно заметила подруга. – Для начала – в сугроб, к передку машины. Может, и правда вытолкаем… Если сама не завязнешь. Вообще-то машина легкая. Помнишь, в прошлом году она у меня на пень уселась? Из-за тебя, между прочим. Ты первая заорала: «Опята, опята!»

– Так они ж были ложные.

– Ну и на фига тогда было орать?

– Росли красиво. Не надо было задом на пень наезжать.

– Кстати, о пне… «Ставриду» тогда четыре мужика вместе со мной с пня сняли и поставили на дорогу.

– Где ж я тебе в воскресенье, ближе к вечеру, да еще в декабре на второстепенной дороге четырех мужиков возьму?… Погоди – погоди. Одного, кажется, добудем.

Навстречу нам двигалась какая-то машина, постепенно замедляя ход. Не знаю, зачем я выскочила на дорогу, сорвала с головы шапку и радостно принялась ею размахивать? Просто какой-то порыв щенячьего восторга от сознания того, что не одна буду толкачом. И без этого было ясно, что водитель мимо не проедет. Машина явно тормозила.

Водитель, в самом деле, мимо не проехал. Серебристая иномарка (расстояние уже позволяло это определить) мягко остановилась и ни с того ни с сего, не разворачиваясь, подалась назад. Да так резво, что через пару секунд снова стала непонятной машиной непонятного цвета. А затем и вовсе скрылась из глаз.

От растерянности я все еще махала шапкой, только радости как не бывало. Наверное, поэтому и утратила прежнюю хватку. Шапка вырвалась из рук, сделала пару кульбитов в воздухе и недовольно шмякнулась на капот «Ставриды», давая понять, что освободится из плена только вместе с машиной. И им вместе глубоко наплевать на мои «усеченные» сапоги.

Наташка, успевшая занять место за рулем, открыла дверцу, оперлась ногами на снег и, чтобы меня хоть как-то утешить, от души поливала «трехрогого козла» словесными помоями. Жаль, что он этого не слышал. Подруга просто превзошла самое себя. Переорать ее не было никаких шансов. Даже в редкие паузы, когда ей требовался дополнительный приток воздуха.

Я попробовала запихнуть Наташку на ее законное место целиком, но она не поддавалась. Буквально на одном дыхании обвинила меня в том, что намереваюсь переломать ей ноги вместе с дверцей, и вернулась к избранной теме. Мне же хотелось только одного: как можно скорее удрать с этого проклятого места. Начинало темнеть. А я хорошо помнила, что прошептал напоследок Григорий.

Оставался только один выход, и я им воспользовалась: утопая в снегу, отчаянно проложила себе путь к «стойлу» «Ставриды», не разбирая дороги, напялила шапку на голову и, чуть не укладываясь в снег, двумя руками уперлась в середину капота.

Наташка, мгновенно смолкнув, села за руль, и, уговаривая машину не дурить, принялась подавать назад…

То ли машина не завязла капитально, то ли во мне проснулась сила трех былинных богатырей сразу, но «Ставрида» из сугроба вытащилась. В отличие от меня… Увязнувшие ноги не дали пасть физиономией в снег, хотя он и был в опасной близости, зато руки погрузились в него почти по плечи. О проявлении хоть какой-то самостоятельности не могло быть и речи. А главное, в голове, с которой опять слетела шапка, гуляла загадка: «Без рук, без ног, а ворота отворяет». И никак не могла вспомнить отгадку, но точно знала, что лично я этого сделать не в состоянии.

Практичная Наташка начала спасательную операцию с моей шапки. Закинув ее в машину, принялась вытаскивать и меня. Вдоволь накувыркавшись, мы, наконец, ввалились в машину. И тут подруга, вместо того чтобы немедленно сматываться домой, полуобернулась ко мне и, обретя второе дыхание, принялась костерить удравшего водителя с новой силой.

Я протянула руку к рулю и с силой нажала на сигнал. Машина заблажила со страшной силой. Не дав подруге опомниться, я не своим голосом рявкнула:

– Это был убийца!!! Сматываемся, пока он не опомнился и не устроил нам аварию на этом месте.

Наташкино «Мама!!!» прозвучало на несколько секунд позже того, как мы сорвались с места. До основного шоссе долетели за несколько минут и исключительно молча. Только там подруга заметалась, не зная, куда повернуть.

– Дуй к Москве, – продолжала я командовать. – Убийца уверен, что мы его знаем, поэтому и удрал, сверкая передком своей машины. Не хотел засветиться перед нами своей поездкой к дому Людмилы. Но едва ли он откажется от нее совсем. Наверняка свернул не к Москве, где по дороге нет ни одного поворота, чтобы затаиться и переждать, а проехал немного вперед. Пока ты надрывалась по поводу его воображаемых внешних и внутренних данных, он спокойненько отсиживался в машине и, боюсь, мог додуматься до плана устранения нас с тобой с дороги. В обоих смыслах разом: и со своей стратегической, и с той второстепенной, где мы застряли. Что ему стоило сбить нас с пути истинного? Причем насмерть, а машину сбросить в кювет. В темноте-то? Да запросто! Ее всего-то надо было через сугроб перекинуть.

– Влад! Я же тебя предупреждала, что это он убил Эдика и шарахнул по башке Гришку. Единственный мужик, который знает, что и мы его знаем. Блин! А что если это Маринка? Или сиделка? Или Милка?

– Мы же вроде как решили, что они ни при чем? Впрочем, все хороши! Главное сейчас – поскорее унести отсюда «Ставридины» колеса вместе с нашим собственным здоровьем и активным участием в общественной жизни.

Наташка, не переча, только кивала головой, разворачиваясь в сторону Москвы. Попутных машин было мало, и мы упорно ехали в крайнем левом ряду, не желая никому уступать место – панически не хотелось быть ближе к обочине, хотя я и была уверена, что преследования не будет. В этот момент убийца, скорее всего, на машине с потушенными фарами, без слез, но достаточно громко, оплакивает наше отсутствие в сугробе. А какой сюрприз ждет его в Милкином доме?!

Пару раз нас серьезно подрезали справа, но подруга была предельно собранна и спокойна. «Тьфу на вас! – каждый раз бормотала она, уворачиваясь от столкновения. – Не видите, баба за рулем. Ну что можно требовать от бедной испуганной женщины, придурки?»

Домой мы прибыли на ватных ногах. Мои к тому же были насквозь промокшие. И, несмотря на горячую ванну, я никак не могла согреться. К семи часам вечера налицо были первые признаки простуды – легкая трясучка, именуемая ознобом, насморк, небольшое повышение температуры и полный пофигизм. Пусть члены семьи ужинают в порядке самообслуживания. Тем, что найдут, и кто вперед съест находку. Совершенно не задело замечание дочери о том, что зря на меня надеялась в плане покупки батона.

– Позвони отцу, пусть забежит в универсам и купит. Скажи, что я заболела и целый день из дома не вылезаю. Вот и весь мой сказ.

– Он уже знает, что ты вылезала. Ездила навестить сотрудницу, упавшую с велосипеда и подвернувшую ногу.

– Алена! Зимой? С велосипеда?

– Мамуль, ну что ты, в самом деле? Имелся в виду велотренажер. Помнишь, как Анастас Иванович с нашего навернулась, зацепившись ногой за педаль? Еще соседи прибегали, думали, перекрытие рухнуло… Кстати, кому бы эту железяку подарить? У тебя нет врагов? Мам, а ты, кажется, и вправду заболела. Вот повезло! Теперь точно из дома не выберешься.

Я с тоской подумала о намеченном походе в стриптиз-бар. С высокой температурой от меня будет мало толку, только обуза для Наташки. В лучшем случае примут за маньячку. А одной ей будет некомфортно. На этом и уснула.

Среди ночи одолели кошмары. Мне снились белоснежные ковры Арктики, которые я, трясясь от невыносимого холода, обреченно пылесосила, удивляясь столь плотному насту. От напряжения жутко ломило все тело. А ноги вообще выкручивало то в одну, то в другую сторону. Следом за мной по вычищенному пространству носился Димка в одних трусах и пытался напоить меня какой-то гадостью, уверяя, что сразу станет легче. Нет бы взять пылесос…

Не помню момента, когда я со своим пылесосом в ударном темпе добралась до Сахары. И, что называется, сразу почувствовала разницу. Мне показалось, что арктический холод все-таки приятнее, чем изнуряющая жара пустыни. От холода можно было прикрыться. На худой конец – пылесосом. Или Димкиными трусами. В долг. Судя по всему, ему в Арктике холодно не было. Нестерпимо хотелось пить, но в ближайшем обозрении оазиса с холодной ключевой водой не наблюдалось. Зато опять объявился настырный муж в трусах с вкрадчивым предложением испить из чашечки тепленького напиточка. Тепленького! В такое-то пекло! Высказать свой протест я не успела: во-первых, чашка уже сама лезла в рот, а во-вторых, уж очень хотелось пить. Потом, откуда ни возьмись, появилось живое одеяло, которое методично набрасывалось на меня само по себе, как только я ухитрялась сошвырнуть его на бескрайние пески, жалея, что оно не ковер-самолет. Если послать его куда-подальше, может, и улетело бы? Последнее, что запомнилось – высокомерная морда верблюда, время от времени тыкающаяся мне в лоб. И еще – такая досада, я потеряла пылесос…

Два дня и две ночи я без всяких усилий со своей стороны вызывала чувство сострадания родных и близких друзей. На третий кое-какие усилия пришлось приложить. Температура уверенно поползла вниз, не в силах противостоять активным действиям современной медицины и фармакологии. Обнаглевший шеф, приводя многочисленные примеры героизма из собственной практики, по телефону пытался доказать, что только за рабочим столом можно окончательно победить болезнь. Я покорно согласилась и тут же пожаловалась на Макса мужу и Наташке. Тоже по телефону. Через час Макс перезвонил и велел мне на этой неделе ни в коем случае не появляться на работе. По подпольным сведениям в Москве началась эпидемия куриного гриппа. Похоже, все его признаки у меня налицо. Наталья сообщила, что по ночам я тревожно кудахтаю во сне.

В четверг Димону надлежало дежурить в больнице, в пятницу прилетал из командировки Борис. Возможность безнаказанно посетить злачное место, принадлежавшее Людмиле Станиславовне, тормозилась из-за моей болезни.

Я решительно сорвалась с постели в намерении бороться с остаточными проявлениями простуды, но поняла, что ноги держат меня не очень хорошо. Они дрожали. А в теле ощущалась сильная слабость, заставившая плюхнуться на кровать. Через полчаса ощущения не изменились. Хотя нет. К ним добавилось новое – в горле как будто поработали чистящим порошком «Комет». После горячего кофе оно исчезло, но только затем, чтобы через короткое время напомнить о себе с новой силой. В принципе боль можно заглушить, были бы силы. Перед походом в стриптиз-бар выпью анальгинчика, зажую его стрепсилсом, запью эффералганом-упсой, или что-там еще рекламируют, – и порядок! Кроме того, у меня в запасе еще более суток. Оклемаюсь… Вот только как избежать объяснений с дочерью по поводу вечерних побегушек, намеченных на четверг?

Но судьба сама распорядилась событиями. Утром позвонил Вячеслав и сообщил, что у бабушки высокое давление. Димка, радуясь тому, что мы додумались произвести обмен бабулиной квартиры на квартиру в нашем доме, мигом улетел к матери. Следом за ним полетела Аленка в своих, но разных сапожках. Вернувшись, с ворчанием переобулась и, наказав мне наслаждаться свободой, отдыхом и полосканием для горла, обещала позвонить и доложить результат тайфуна, именуемого визитом к больной бабушке.

Результат оказался плачевным – гипертонический криз. Через полчаса, благодаря инъекциям, криз перешел в категорию условно-затухающего, и я выразила естественное желание поухаживать за любимой свекровью.

– А заодно и угробить ее своими вирусами, – саркастически заметил муж. Наверняка подслушивал телефонный разговор дочери со мной. Я даже явственно представила, как он возмущенно всплеснул руками. Впрочем, это не его жест. Скорее всего, он просто издевательски хмыкнул.

– Передай отцу, что могу и покинуть дом, если он такого мнения о моих вирусах, – прохрипела я, с удовольствием слушая, как Димка обещает достать меня даже из-под земли. Не для того он лелеял меня столько лет, чтобы я сбежала вместе с нажитым имуществом. Хотя бы и в виде вирусов. В этот момент я и представить не могла, что очень скоро муж с честью выполнит свое обещание.

На семейном совете было решено, что Алена после занятий забежит домой, чтобы убедиться в прогрессирующем процессе моего выздоровления, а ночевать отправится к бабушке. Ущемленный в свободе Славка волен уматывать ко мне, либо ночевать у бабушки на кухне, где к его услугам раскладушка. Главный распорядитель, Дмитрий Николаевич – сын, муж и отец в одном лице будет осуществлять неусыпный контроль за всем, и за всеми.

– Не надо неусыпного, – попросила бабуля. – Ради бога, не трезвонь, пожалуйста, ночью…

Я по телефону добавила, что тоже выключу все средства связи, после того как закончится передача «Спокойной ночи, малыши».

Аленка прибежала в начале пятого, убедилась, что я телом и душой прикипела к дивану и телевизору, переоделась и улетела. В половине пятого ворвалась Наташка, убедилась, что я роюсь в шкафу в поисках подходящего наряда для выхода в это безобразие, именуемое стриптиз-баром, посетовала на мой хриплый баритон и тоже улетела, напоследок посоветовав мне немного вздремнуть.

К месту назначения с птичьим названием «Фламинго» надлежало прибыть к одиннадцати часам.

Около десяти мы были уже готовы: Наташка – в вечернем платье, лохматом парике и боевой раскраске независимой и богатой бездельницы, и я – в образе сельской учительницы начала прошлого века, случайно затесавшейся на панель. Минут через десять с помощью подруги мне уже стало казаться, что моя сельская учительница не могла затесаться на панель волею случая. Она была рождена для нее!

Отразившийся в моих глазах ужас при взгляде на себя в зеркало несколько поколебал уверенность Наташки в том, что «и так сойдет». Прогулявшись по моему шкафу, она вытащила давно забытое мной длинное платье с открытой спиной, именуемое Димкой «нахальным», и заставила меня в него влезть. Сделала я это с трудом и потребовала сверху «меха».

«Мехов» ни у меня, ни у Наташки не было. Правда, у Анастас Ивановича была лисья шкурка с жалобной мордочкой и безвольно болтающимися лапками. Но она и в прошлые годы вызывала у меня стойкое желание придушить производителя этого изделия. В конце концов, Наташка притащила свой широченный, переливающийся всеми цветами радуги шарф. Он и стал главной частью моего наряда. Даже если бы я отправилась в одном нижнем белье, но с шарфом, все обратили бы внимание исключительно на этот аксессуар.

В считанные минуты парик обрел надлежащее место на моей голове, а косметика успешно довершила образ ангелоподобной стервы…

Именно в таком виде нас и узрел мой родной сын, прибывший на побывку с ночевки у бабушки.

– О! – растерянно вякнул он и выронил учебники и конспекты. Но поднимать их не торопился – во все глаза таращился на нас, пытаясь осмыслить увиденное.

– Да-а-а. Так вот… Уж… – прохрипела я, разводя руки в стороны и сама себя испугалась.

– Славик, подними с пола источники знаний, – опомнилась Наташка. – Мы это… Немного прогуляемся перед сном.

– Ну да, – растерянно согласился сын, но освободить дверной проем не догадался. – А вы куда?

– В стриптиз-бар. Только никому об этом не рассказывай, – строго сказала Наташка, а я довольно противно захихикала, давая понять, что это всего лишь шутка.

– Я с вами! Хоть немного развеюсь, – мигом отреагировал сын. Не допуская и мысли о сопротивлении, легко отодвинул ногой книги и тетради в сторону и решительным шагом отправился в комнату – переодеваться.

Мы молча стояли и соображали, как найти выход из положения. Я еще к тому же мучилась мыслями о том, что подумал сын о дорогой мамочке. Зря только головы ломали. Он, этот выход, был один – через входную дверь. И вышли мы в него втроем.

По дороге напряженно молчали. Сын ничего не спрашивал, а я продолжала мучиться, придумывая разные, самые фантастические объяснения. До тех пор пока Наташка коротко и ясно не изложила нашу задачу.

«Фламинго» сверкал и переливался огнями, как сказочная Жар-птица, и назывался не стриптиз-баром, а по-солидному – стриптиз-клубом. Имелась и собственная площадка для парковки машин заезжих посетителей. Свободное место нам помог отыскать одетый в униформу сотрудник «Фламинго». Ради выхода в свет и частичного приобщения к бомонду Наташка «запрягла» свою «Шкоду».

Бывалыми посетительницами мы уверенно направились к стеклянным дверям, где нам вежливо преградили дорогу:

– Просим нас извинить, но по правилам клуба до полуночи вход предусмотрен только для женщин. Своего мужа или друга, если вы сочтете нужным его пригласить, мы пропустим только после двенадцати часов.

– А разве уже не двенадцать? – расцвела Наталья улыбкой цвета облицовочного кирпича дачной печки.

– Только двадцать семь минут. – Молодой человек у входа был вежлив и непреклонен. – Пожалуйста, пропустите посетителей, вы случайно перегородили вход.

Мы поспешно отступили, освободив место для прохода. Коротконогая, похожая на колобок, толстушка, окинув нашу троицу сочувствующим взглядом, посоветовала оставить «мужика» дома. Пусть занимается домашней работой и воспитанием детей.

– Это не мужик. Это наш сын, – заметила Наташка ей вдогонку.

– Наша «крыша» и водитель, – добавила я.

Хотелось задушевности в голосе, а получилось хрипло и угрожающе. Вежливый постовой наконец-таки проявил интерес и удостоил всех нас внимательным и настороженным взглядом.

– Сынок, – ласково пропела Наташка Вячеславу, стараясь сгладить впечатление от моего неповторимого голосочка, – ты пока посиди в машине, а мы сейчас найдем администратора. Все-таки родственные связи с собственницей клуба что-нибудь да значат.

Швейцар на посту будто бы ничего и не слышал. Славка забрал ключи и отправился в машину, а мы переступили порог заведения.

Как и театр, клуб начинался с вешалки, где мы и разделись. Далее можно было выбирать, куда податься. Ничего фривольного и предосудительного не было. Даже картин легкомысленного содержания. Женский контингент также не вызывал мыслей о грехопадении. Обыкновенный. Всех возрастов и полной разношерстности в одежде. Это придало уверенности.

На нескольких уровнях располагались довольно приличные залы. Один из них являл собой ресторан, в другом шла концертная программа. Мы с удивлением услышали и увидели выступление знаменитой поп-дивы. В дальнейшем мой взгляд приковался к зашторенным кабинкам, но не успела я открыть рот, чтобы поведать подруге, что нечто подобное видела в кинофильмах, как она, схватив меня под руку, притянула к себе и прошипела:

– Не глазей так! Это VIP-кабинеты, мне сегодня все утро о них один больной взахлеб рассказывал. Они его и довели до больничной койки. Ты же у нас этого не хочешь? – В ожидании положительного ответа она даже приостановилась. С ней вместе остановилась и я, возмущенно закатив глаза, что означало – «как такое могло прийти в твою дурную голову?».

Наверху оказался еще один ярус. Время от времени там сновали люди, не похожие на гостей заведения. И я сразу вспомнила о деле. Но вмешалась Наташка:

– Сначала Славика втащим, потом поужинаем. Он у тебя к этому подвигу всегда готов. Нечего суетиться. Ведем себя как завсегдатаи… Скоро двенадцать. Я за ним сбегаю, а ты, если желаешь, можешь попсу послушать. Впрочем, как раз в двенадцать концерт и закончится. Ну тогда на народ поглазей. Все равно всех не переглазеешь. Клуб на двести человек рассчитан. Я заранее все выяснила. Ужин на троих нам где-то в полторы тысячи обойдется. Кухня – любая. Почти. В смысле, европейская и итальянская. Нам хватит. До часа ночи все будет прилично. Потом начнется эротическое шоу. Вот тогда мы и выберем время, чтобы пообщаться с коллегами Влада. И запомни главное: в мое отсутствие считай себя немой. Если только каркнешь своим ангельским голоском – примут за транссексуалку. Поняла?

– Еще бы не понять!

В ожидании подруги и сына я слонялась по фойе, не зная, куда деть руки. Зря не взяла с собой сумочку. Пробовала вытянуть их по швам, но моя поступь при этом выглядела слишком неестественной – как у солдата на плацу. Переплела руки на груди – стала похожа на инквизитора. В конце концов, сцепила их за спиной и несколько успокоилась – пока не взглянула мимоходом в большое зеркало. Оттуда на меня напряженно взирала идиотка в ошейнике из шарфа. Перед отъездом Наташка специально завязала мне шарф на спине – чтобы не потеряла ненароком, стаскивая шубу. В профиль было видно, что на шее со стороны голой спины свисает безумный бант непонятного назначения.

«По крайней мере нашлось, чем руки занять, – утешила я себя, пытаясь развязать «украшение» и окончательно стягивая его в узел. В голову пришла новая, не очень радостная мысль: кажется, в этом ошейнике мне придется ходить долго…»

У входа скопилась небольшая толпа. Народ прибывал на ночную развлекаловку. Очевидному большинству не надо было вскакивать с утра на работу. Не принадлежавшие к нему Наташка с Вячеславом вошли не сразу.

– Отлично выглядишь, – церемонно поклонился сын. – Только зачем тебе эти вожжи? – Он слегка потянул за болтающиеся на спине концы шарфа. И я, чуть не плача, басом попросила выпрячь меня немедленно.

– Ну что не доверь, обязательно испортит! – рассердилась Наташка. – Кто тебя просил лезть в петлю?! Не дергайся! Ну надо же так удавиться! И шарф весь смяла. Не знаю, – стягивая с меня удавку, с сомнением проговорила она, – по-моему, без этой веревки будет лучше. Блин! И зачем покупать полуголое платье, если знаешь, что носить его невозможно? Ну не идет оно к постоянному выражению твоего лица. А глядя на тебя со спины, приходит в голову мысль, что ты живая реклама этого стриптиз-заведения! Ладно, накинь шарф – может быть, отвисится…

Кое-как я промучилась в ресторане до момента начала эротического шоу. Небольшая температура плюс комплекс неполноценности вызвали озноб и отвращение к еде. Поэтому была несказанно рада, когда перешли в помещение бара, где ожидалось эротическое шоу. С его началом и воспряла духом. Куда уж моему открытому платью, подаренному Димкой на Восьмое марта (второпях приобрел, без тщательного досмотра и анализа), до костюмов стриптизеров, которые еле прикрывали тела. Сами тела просто пугали рельефностью мышц. В каждом мне виделся Шварценеггер, который мне, мягко говоря, не нравится. Хорошо, что мое мнение никак не повлияло на выборы его губернатором штата. И все-таки нельзя было не отметить артистизм и пластику стриптизеров. Воспринималось зрелище мной не совсем равнодушно – все время боялась, что шест переломится и стриптизер полетит с ним в одну сторону, а артистизм и пластика – в другую.

Наташка с выражением лица, присущего кровожадному критику, в голове которого рождались первые, пропитанные хлорной известью язвительные фразы, демонстрировала неподдельное внимание. Славку, похоже, шоу вообще не интересовало. Довольно жмурясь, он потягивал безалкогольный коктейль и с удовольствием взирал на окружающих. Было на что!

Вначале сестры по разуму вели себя довольно спокойно, а вот чуть позднее… Мама дорогая! Мне никогда не приходилось видеть, как женский отборный коллектив сплоченно теряет голову. Некие полупьяные особи старались добраться до сцены. Кое-кто в зале принялся срывать с себя одежду. И все это под музыку исполнителей, дикие женские крики, визги и даже плач. Массовый психоз!

– Организуется толкучка, и меня окончательно выкинут из платья. В лучшем случае, останется шарф, – со страхом шепнула я Наташке. – Пора на дело. Только я ни за что не пойду к этим стрипмальчикам. И ты тоже. Наверняка там охрана. Примут за сбрендивших почитательниц и… Не знаю, что будет дальше, и знать не хочу!

– Слава! – Я повысила голос, и, на счастье, угрожающего хрипа в нем не было. Зато звучал он на запредельно высокой ноте. – Дуй в закулисье и делай вид, что ищешь Влада. Фамилию мы не знаем, но, думаю, он тут один такой. Скажешь, что ты его институтский товарищ. Владу грозят неприятности за непосещаемость занятий. Ему срочно нужно сдать зачеты. Любящие его однокурсницы договорились с преподавателями. Владу надо только появиться на нескольких занятиях. Любыми путями требуй все координаты, по которым его можно найти… Ну я тебя озадачила, а дальше ты уж как-нибудь сам…

– Понял, не совсем дурак.

– Есть в кого, – восхитилась Наташка. – Твоя мамочка, не совсем дура, придумала гениальное решение. Слава, мы на тебя надеемся… Как и на то, что тебя по дороге не примут за стриптизера другой смены. Если что, мы – рядом. Вставай, достойная мать своего сына, – обратилась она ко мне. – Видишь, что с бабами делается? Можем мы от восторга совершить немыслимый поступок? Хотя бы в туалетную комнату наведаться. Там ближе, как ты говоришь, к закулисью.

Сын убежал на спецзадание, а мы восторженно, похлопав неведомо кому и неведомо за что, двинулись следом. Навстречу попалась доброжелательно улыбающаяся сотрудница заведения в фирменном, короче некуда, платьице с бейджиком на кармашке, украшенном изображением фламинго. Судя по бейджику, звалась она Кристиной Юрьевой.

– Все в порядке? – спросила она, ничуть не сомневаясь в положительном ответе.

– Не совсем, – ненормально тоненьким голоском ответила я. – Заранее договорились сегодняшним вечером встретиться с Людмилой Станиславовной, а ее нигде нет.

– Будьте добры ее фамилию. Возможно, я ее знаю.

– Не сомневаюсь, – вмешалась Наташка, жалея мои голосовые связки. – Дашковская ее фамилия. Людмила Станиславовна. Владелица вашего кабаре.

На лице девицы мелькнуло легкое удивление:

– Простите?

– Не за что… – Наташка удивилась не меньше.

– К сожалению, фамилия Дашковской мне ни о чем не говорит. А владелец и основатель нашего клуба – Барковский Ашот Владиленович сейчас занят переговорами. – Взгляд сотрудницы невольно скользнул в сторону одного из VIP-кабинетов.

Чувствуя, что подруга собралась поспорить, я решила красиво выйти из ситуации и, опять снизошедшим на меня хриплым баритоном, прокаркала, что стриптиз-клубов по Москве и области пруд пруди, скорее всего, мы с приятельницей уже запутались, в каком из них владычествует госпожа Дашковская. Одну ночь – в одном, другую – в другом… Никакой личной жизни! Не мудрено и заблудиться.

Девица посмотрела на нас с сочувствием. Мы милостиво кивнули и двинулись дальше, чувствуя спиной (особенно я), как она смотрит нам вслед. Впрочем, Кристина вскоре вернулась обратно и вошла в закулисную дверь за пару минут до то того, как оттуда вышел Славик.

Сыну наша помощь не понадобилась. Мало того, он вышел не один, а в сопровождении рослого парня в белом махровом халате и, прощаясь с ним, делал вид, что абсолютно с нами не знаком. Не долго думая, мы тоже дали понять, что и он нам на фиг не нужен.

– Надоели все эти мужики! Каждый раз одно и то же! – капризно заявила Наташка. – Позвони водителю – пусть немедленно подает машину.

И это не соображая, что мобильников у нас с собой нет. Значит, нельзя создать даже видимость, что звонишь…

– Алё-ё-ё… – нахально пропел Вячеслав, расставшийся с собеседником и шагающий мимо нас с отсутствующим видом. – Вы мне звонили? Перезвоните позже, в машину.

Минуты две мы стояли, хлопая глазами. Потом подхватились и рванули одеваться. Постовой охранник на выходе улыбнулся до ушей и с недостаточно старательно маскируемым удовольствием сообщил:

– Ваш один на двоих сынок уже изволил сбежать.

– Поставим в пятый угол, – отрезала Наташка, выталкивая меня на улицу.

– Угу, – хрипло промычала я на лету.

Первая фраза, рожденная сыном за рулем «Шкоды», содержала слова сожаления о том, что ему еще ни разу не приходилось видеть столько сумасшедших женщин, собранных в одну кучу.

– Зато сразу почувствовал разницу между нами и ими, – попробовала нарваться на комплимент Наташка.

– Да вы, не во гнев будет сказано, ничуть не лучше. Просто каждый сходит с ума по-своему. А у вас этот процесс постоянно в стадии обострения. И зачем занялись расследованием семейных неурядиц Дашковских? Что, больше некому?

– Какие же они семейные, Слава? – опять перешла я на писк. – Сосед Гришка ни сват ни брат, а по башке получил. Хотя всего-навсего кота опекал. Ты нам лучше поведай, что удалось выяснить.

Славка мотнул головой и фыркнул:

– Да-а-а, заслали вы меня… Для начала чуть по шее не схлопотал. Потом, когда прониклись, велели подождать, пока Мустанг не освободится. Он минут пять еще на сцене копытами бил, а когда вышел, сразу послал меня… Ну это все «колеса»… «Мустанг» – не кто иной, как однокурсник вашего Влада, поэтому разработанная мамочкой легенда так и осталась тайной. Пришлось срочно импровизировать на ходу. – Сын примолк, внимательно следя за дорогой.

– И что ты соврал? – не выдержала Наташка.

– Не соврал, а сымпровизировал, – поправил Славка. – Странно, откуда здесь «кирпич» взялся?

– Он соврал, что Влад обещал трудоустроить его в этот стриптизклуб, – догадалась я.

– Ма, ты феномен! Меня, можно сказать, почти приняли, учитывая, что я все детство якобы прозанимался в Ансамбле песни и пляски Советской армии. Сказал, сейчас, мол, дворником работаю. И очень хорошо, что не стал задавать глупых вопросов на тему, куда Влад делся и когда будет. Поблагодарил «Мустанга» и ляпнул, что сам скатаю к Владу. Две недели не виделись, думал, он на месте. Паренек меня и спрашивает: «Ты знаешь, где он живет?» Ну я и скумекал: раз в Москве по съемным квартирам, значит, иногородний. С другой стороны, в московском вузе учится, на дневном… Ну и сказанул загадочно – знаю, мол, на перекладных доберусь. В это время его срочно к телефону позвали, он попросил меня подождать и отчалил. Я сначала хотел слинять, да раздумал. Наверняка к Владу кто-нибудь когда-нибудь обращался по поводу протекции.

Вернулся «Мустанг» такой же озадаченный, как и уходил, но с добрым советом хорошо подумать о смене работы. Деньги большие, но лично он заканчивает в этом учебном году свою академию и уже приглядел работу непосредственно по специальности. Как и Влад. Потом приоткрыл немного дверь и показал на вас: видишь, две озабоченные уже караулят ребят у выхода. А что попозже будет! На прощание просил передать привет Лизоньке… Кто, кстати, она такая?

– Элизабет! Бетти! Лизка-стерва! – вскинулась Наташка.

– Сиделка, блин! – пропищала я, закашлявшись на слове «блин». Как подавилась.

– Ни себе фига! То есть ни фига себе! Не меньше трехсот килограммов на одно имя! Что же Лизоньки у вас так бесконтрольно расплодились? Да и Снежков ваш хорош. Зачем ему столько Лизонек?

– Тебе, Мазай, с твоим единственным Зайчиком этого не понять. Там банда! С международным уклоном. А откуда ты фамилию Влада узнал? – спросила Наташка, не глядя напяливая мне на физиономию мою же шапку. – Урна для бацилл, – пояснила между делом.

– А это умный охранник, который сначала хотел меня вытолкать в шею, крикнул закончившему выступление «Мустангу», чтобы он подошел. Тут, мол, Снежкова спрашивают.

Сын заразительно зевнул:

– Скорее бы домой. Спать хочется, сил нет. А ведь я еще не все рассказал…

– Нет, Славка, ты не наш сын, – вздохнула Наташка.

– Да знаю! Вам меня в роддоме подменили, как Лешку. Тот всю сознательную жизнь в приемышах ходит. Когда в магазин за хлебом бежать не надо. В общем, Влад Снежков зарегистрирован в городе Орехово-Зуево по адресу…

– Все-таки ты очень похож на свою родную маму, – пробормотала растерянная Наташка. – И как же тебе удалось…

– Это не мне, это вам удалось. Помните симпатичную девочку, с которой вы заговорили в фойе?

Я хотела сказать, что помним, но меня никто не услышал. За меня ответила Наташка. Правда, несколько не так, как мне хотелось:

– Девочку помним, ничего симпатичного не помним.

– Как говорится, на вкус и цвет… – пожал плечами сын. – Когда «Мустанг» вышел к телефону, влетела она и с порога накинулась на охранника: «Почему здесь посторонние?!» Тот оскорбился и заявил, что я друг Влада и собираюсь к нему ехать, а сейчас жду возвращения «Мустанга», которого отозвали к телефону.

– Скажешь Владу, что две очень загримированные дамы в париках ищут Дашковскую. – Она тоже немного приоткрыла дверь и указала на вас. – Будешь проходить мимо, постарайся получше запомнить. Опишешь Владу их личности.

– Уже запомнил… – заявил я. – На всю жизнь, как родных.

– И скажи ему, за место пусть не волнуется, может пока не высовываться из своего Орехова…

– С Зуевым, – услужливо подсказал я.

– Ну да. Ашоту Владиленовичу сказали, что Влад болен. Пусть хоть изредка позванивает…

– Она ушла, но тут же, почти бегом, вернулась и протянула мне книгу, которая якобы пришла на имя Влада – он по Интернету заказывал. На бланке заказа, в книге, паспортные данные Влада и его точный адрес… Ма! Ты на ней сидишь!

А мне было уже все равно, на чем сидеть. Поэтому и прошептала, что с места не сдвинусь. Так надежнее – не пропадет. Закончилось действие анальгетика, и горло драло со страшной силой. Опять начался озноб, к тому же разболелась голова.

– Кажется, у твоей матери кончилась батарейка «Энерджайзер», – изрекла подруга. – То-то, я смотрю, она притихла и не реагирует на то, что я жую конфеты из ее сумки. Ну книгу-то, я думаю, общими усилиями до порога мы дотащим, но вот приложение… Ир, тебе совсем плохо? Или ты еще способна себя жалеть?

Я слабо отмахнулась, что всерьез озаботило Наташку.

– Славка, она уже не способна на жалость к себе. Мы ее доконали! Отцу, Ленуське и Лешке – ни слова. В эту ночь нас вместе никуда не ездило! Молчишь за взятку – можешь завтра занятия прогулять. Сделаю справку от зубного.

– Мне к третьей паре, высплюсь… И зачем мать на себя этот безумный наряд напялила? Вот в спину и надуло. А честно говоря, я ее такой красивой давно не видел. Может, ей дома не переодеваться? Пусть папик завтра полюбуется.

– Мы же договорились! И потом, до вашего папика она так хорошо не сохранится. Ему же после ночи снова «к станку»… Раньше шести вечера не ждите. Все-таки хирург – дурацкая профессия. Что? Уже приехали? Тогда сейчас сразу к вам. Помогу уложить твою мамочку и убрать следы разгульной ночи. Ир? Ты меня слышишь? Впрочем, не важно. Платье я пока заберу к себе – померить хочется. О! Родные не облупившиеся стены! Так! Слава, я вытаскиваю твою мать, а ты не забудь прихватить книгу.

Момент кризисного перелома в течение своей болезни я успешно проспала. Встала с ощущением прямого курса на поправку. Даже попробовала спеть, но уже после первых хриплых звуков у самой от страха волосы встали дыбом. «Рано! – мелькнула в голове умная мысль. Поздно!» – мелькнула вторая такая же, когда заглянула в большую комнату. Славка мирно проспал третью пару. Будить не стала. Позже проснется – позже расстроится. Позже запросит есть.

У входной двери все в том же порядке, вернее, беспорядке, валялись учебники и конспекты сына. Аккуратно сгребла их в кучу, но поднимать не стала, чтобы не обвинял потом в пропаже ценной информации.

Просмотрев сведения о неотвеченных вызовах, заварила кофе и принялась по порядку радовать Димку, Аленку и Наталью почти полной готовностью к ведению здорового образа жизни. В ближайшее время – у кухонной плиты. Не очень возрадовалась только Наталья, заявив, что мое черное платье сделало свое черное дело. Примерив его, она ощутила себя так, как будто в нем и родилась, зато сейчас у нее активный насморк, собирается с работы домой. Жаль, что Борис вынужден задержаться до вторника. К тому моменту она уже наверняка поправится и не сможет встретить его в состоянии героини, жертвующей собой ради хлебосольной встречи любимого.

За окном медленно, как бы нехотя, опять падали снежинки. В который раз за последнее время радуют глаз! Ветра не было, и на запланированную встречу с землей они летели неестественно ровно. Лохматость некоторых увеличивала их до размера рублевой монеты. Равнодушный термометр показывал два градуса мороза. Декабрь, называется…

Не в силах оторваться от завораживающего зрелища, прилипла носом к стеклу и ощутила неприятную холодность. Ассоциировав ее с могильным холодом, вздрогнула, шмыгнула носом и немного отодвинулась.

Крупногабаритный «монетный» снегопад усиливался, прямо на глазах превращаясь в разматывающийся безразмерный рулон белой ткани. Кстати, о монетах…

Я прошлепала в коридор, вытащила из сумочки брелок с ключами, чуть быстрее наведалась за лупой. А все потому, что споткнулась о самолично сформированную кучку из Славкиной институтской макулатуры и часть пути преодолела буквально на лету. Затем, уже не обращая никакого внимания на метеорологические условия за окном, уселась на кухне перед остывающей чашкой кофе изучать монету, искусственно превращенную в брелок.

Она не изменилась – все тот же десятирублевик в основательно потертом виде с датой выпуска 1755 года. Без лупы и не определишь. На оборотной стороне монеты пять картушей с гербами, расположенные крестообразно. В середине центральный герб, российский государственный. Остальные четыре герба тоже были явно российскими, но какими-то странными. В углах креста еле заметные цифры даты.

Результат тщательного осмотра вылился в поток жутких оскорблений, которыми я наградила себя за бестолковость. Мой личный словарный запас их ограничен, поэтому пришлось импровизировать и повторяться. Обозвав себя, не помню уже в какой раз, кретинской дурой и махровым валенком, я вынуждена была остановиться. На кухне появился заспанный сын и внес свою лепту:

– Ма! В твоей голове День открытых дверей? Не могла пораньше разбудить? И странный, однако, у тебя метод побудки! Сидит, поливает себя! Может, помощь нужна?

– Сама справлюсь, – буркнула я. – Не помнишь, как проверяется золото на подлинность?

– Свой собственный Клондайк застолбила? А это все, что намыла? – Славка подхватил освобожденную от ключей монету и с интересом ее осмотрел. – У нас соляная кислота есть?

– У нас, как в Греции, все есть!

– А азотная?

– Нету! Зачем тебе вся эта кислятина?

– Не мне, а нам. Смешаем, получим царскую водку. Капнем на монету, если не зашипит, значит, она золотая.

– А без азотной кислоты нельзя обойтись? Ну будет царский самогон…

– Нельзя. Да что там проверять? И так ясно, что золото. У нас завтрак есть?

– У нас, как в Греции… Славка, там они в обед не завтракают. Придумай что-нибудь, а я пойду на поиски.

Соляная кислота нашлась чуть раньше, чем была готова яичница с морожеными шампиньонами из пакета. Вкусная штука, надо ввести в практику. Главное, что грибочки толком и обжаривать не надо. Шлепнул комком на сковородку с маслом, рассредоточил, залил яйцами – и объедайся. Наверное, это дополнительные знания, полученные сыном при обучении в порядке обмена опытом с сокурсниками, проживающими в общежитии.

Изрядно намучившись с кислотой, мы условно подтвердили принадлежность монеты к благородному металлу. Дальнейшее уже труда не составляло. Влезли в справочную систему Интернета и выяснили, что брелок – не что иное, как русская золотая монета империал. В широком обращении она не применялась, использовалась в основном для внутреннего дворцового оборота. Объяснилась и загадка с непонятными гербами вокруг центрального – государственного. Ими являлись, соответственно, московский, казанский, сибирский и астраханский. Чеканка монеты началась с 1755 года, а содержание чистого золота в ней составляло два золотника или – 11,61 граммов. Даже золотые луидор, английский соверен и гинея содержали в себе чистого золота в пределах 6,5–8 граммов, не говоря уж об испанском дублоне в 6,2 грамма золота и несчастном флорентийском флорине – всего-то 3,5 граммов. Правда, благодаря своему Клондайку выпендрились американцы, выпустив золотую двадцатидолларовую монету с золотым содержанием аж в тридцать с хвостиком грамма, но и их переплюнули мексиканцы. Их сентарио содержал свыше 37 граммов благородного металла. Но как бы там кто ни изощрялся, мы сделали один-единственный, но правильный вывод: надо быть махровым валенком, свалянным из отборного дурацкого кретинизма, чтобы испортить такую историческую и материальную ценность, как империал, приспособив ее в качестве брелка для ключей. Пусть даже от квартиры, где деньги лежат.

Сын, умчавшийся за остатками знаний, отмеренных на этот день институтским расписанием, оставил меня в тяжких раздумьях о судьбе монетной системы Руси, а от нее я прямо перешла к кофейной церемонии и обобщению разрозненных домыслов об истоках преступлений, совершенных в загородном доме Дашковских.

Начала с того, что Людмила Станиславовна умышленно нас обманула по поводу наследства, свалившегося на ее мать от заграничного брата. Спрашивается, почему? Ответ: возможно, потому, что боялась назвать источник мгновенного обогащения, либо не знала истины его происхождения. Бабушка Ольга – не факт, но вполне могла быть отпрыском древнего титулованного рода Дашковых, но о титуле упорно молчала, прикрываясь несколько измененной фамилией Дашковской. Например, в период смутного революционного времени…

Девушкой Ольга поступила в услужение к графу Келлеру гувернанткой не от хорошей жизни. Имелась бы заначка в виде золотого запаса или старинных драгоценностей, занимала бы другое положение в обществе. После революции тоже не разбогатела. Так и прожила в старом домике для прислуги в усадьбе Келлеров, не гнушаясь крестьянской работы. Дочь от брака с младшим Келлером назвала простым именем Антонина. Оно хоть и не немецкого, но латинского происхождения.

Судя по всему, богатство к ней ниоткуда не привалило. Была, правда, тетка-генеральша, да и та погибла во время массового бегства из Новороссийска белогвардейцев и гражданского населения Руси, спасавшихся от большевиков.

Тем не менее дочь Антонина выросла достаточно высокомерной и спесивой, с манией собственного величия. Значит, Ольга Ивановна делилась с ней определенными сведениями о предках… Стоп! У репрессированного и расстрелянного мужа Ольги Ивановны была младшая сестра. Как же ее звали? Не помню. Скорее всего, мать Григория не называла ее имени. Девочка, на свое счастье, пережила революцию у родственников в Германии и после замужества поселилась в Америке. По сути, она родная тетка Антонины Генриховны. В семнадцатом году ей было одиннадцать лет. Милочка говорила, что наследство свалилось на них десять лет назад. Нехитрые вычисления привели меня к тому, что тетке к этому моменту должно было исполнится никак не меньше восьмидесяти восьми лет. А то и больше. Неужели и она долгожительница? Во всяком случае, у нее было время напомнить русско-язычной родне о своем существовании заранее…

– Ладно, оставим пока тетушку в покое, – решила я, опрокинув чашку давно остывшего кофе на стол. Да так и застыла с тряпкой в руке: даже если наследство действительно было получено и Маринка просто об этом не знает, зачем убийце форсировать смерть Антонины Генриховны, сводить с ума Милочку, убивать Эдика, калечить Григория и угрожать нам? Если он очередной претендент на денежные ценности, к тому же не очень значительные и лежащие на личном счете в банке, как говорила Милка, достаточно устранить троих Дашковских. Остальные-то при чем?

Тряпка выпала из рук: я поняла, при чем могут быть остальные – Эдик, Гриня и мы.

Нечаянно добавив к кофейной луже сахарного песку из сахарницы, удивилась содеянному и схватилась за телефонную трубку.

Звонок в квартиру Дашковских остался без ответа. Сразу и не сообразила, что Маринка должна была переехать в общежитие к сокурсницам. Ведь предупреждала, что, учитывая ее сиротское положение, ей разрешили временно пожить вместе с сокурсницами. Мобильник девушки тоже не отвечал. Вероятно, взялась за ум и наверстывает упущенное.

Оставив телефон в покое, я понеслась в прихожую. Славка наверняка швырнул приобретенную Владом по Интернету книгу на самое удобное для этого место – сиденье под вешалкой. И оказалась права.

Книга не имела ничего общего с будущей профессией нынешнего стриптизера на отдыхе. Она была тоненькой, в мягком переплете и касалась вопросов геронтологии – науки о старости. Надо думать, заказывал ее Влад для Лизы. Сиделка с высшим медицинским образованием, очевидно, занималась между делом и научной работой. Прекрасно знала, как контактировать с больными старичками и старушками.

Ну как же нужна Маринка! Зачем она соврала, что стриптиз-клуб принадлежит ее матери… Или не соврала?

Я принялась вспоминать наш разговор в кафе. Даже глаза от усердия зажмурила. Нос сморщился автоматически. Маринка тогда сказала, что магазин матери много прибыли не дает, а вот… Да-да, она сказала, что не стриптиз-клуб, а именно стриптиз-бар «Фламинго» – прибыльное дело. Но не говорила, что он принадлежит ее матери… С чего тогда мы всполошились? Это обязательно нужно уточнить.

Честно говоря, мне совершенно не хотелось верить, что организатором и исполнителем преступлений в загородном доме Милочки является Влад. А вместе с ним и Лизавета. Но назло самой себе попробовала рассуждать от противного. И получила следующее: если Милочка, не являясь владелицей клуба, познакомилась с Владом не случайно, а по его воле и в конце весны-начале лета, то сиделку для матери она наняла позднее. И конкретную личность, а именно Елизавету, навязал ей не кто иной, как Влад. Действовали они заодно. Но вот с какой целью? И почему не обеспечили ее достижения в течение столь длительного времени? Людмила ведь днем отсутствовала на работе… Что или кто им мешал? И в каких отношениях между собой они состояли? Если были любовниками, то их совместное поведение крайне цинично и абсолютно не укладывается в ту характеристику, которую дали та же Милочка, Маринка, Вера…

«Ерунда какая-то получается», – с неприязнью поглядывая на кофейный ручей с сахарными берегами, решила я и принялась за уборку. Кошачье семейство в полном сборе сидело у батареи под окном и вертело головами в такт движению тряпки. – Действительно ерунда: Антонина Генриховна умирает, когда дочь и ее любовник на отдыхе. Допустим, их отъезд был спланирован Владом и Елизаветой. Значит, смерть старушки и есть конечная цель парочки? Ну и зачем им это? Работают по собственной инициативе и безвозмездно. Ради экономии денежных средств пенсионного фонда? Впрочем, если они убили Антонину Генриховну, предварительно записав ее голос, то им же должна принадлежать инициатива выживания из дома Милочки. Именно выживания. Убивать ее не собирались. Опять-таки зачем? И зачем, куда ей «выживаться», если она сама отправила Влада к дочери, исключив таким образом совместное с ними проживание… И не успела Милка попасть в больницу, как Влад ее оттуда украл – угнал прямо на каталке и с капельницей. Не сомневаюсь, что он, интуиция подсказывает. И она этому не сопротивлялась! Никто в больнице не слышал душераздирающих криков о помощи… Украл, потом выкрал из дома ее одежду и любимую кошку. Зачем? И зачем им с Лизаветой убивать Эдика и Гришку? Да!!! Но ведь он угрожал Наташке по телефону! И мне тоже!

… Нет, это я уж слишком увлеклась – занялась прямой подтасовкой фактов. Наташка не могла ошибиться. Точнее, не она, а определитель номера. Ей действительно звонил Влад, использовав мобильный телефон Елизаветы. Но не угрожал, а предупреждал об опасности. А вот мне звонил другой человек – какая-то пискля наговорила гадостей и пыталась напугать. С какой стати Владу грозить Наташке своим голосом, а мне – не своим?

Решив, что обвинений против Влада и Елизаветы недостаточно, я решила согласиться с собственным выводом о непричастности обоих к преступлениям. На душе сразу полегчало.

Еще раз заварив себе кофе, по привычке попыталась уловить его аромат из чашки, но так и не побежденный до конца насморк не дал этого сделать. Тем не менее я с довольным видом уселась за стол. Но выпить кофе в этот день мне, пожалуй, было не суждено. Резкий звонок телефона (опять я ненароком ухитрилась прибавить громкость!) заставил меня подскочить, и новая порция напитка по проторенному пути вольготно разлилась на столе, на этот раз предпочтя стекать мне на джинсы. Кошарики в непобедимом страхе, перепрыгивая друг через друга и привычно скользя лапами на плитках пола, с дико вытаращенными глазами унеслись в глубину квартиры. Живут, бедные, исключительно в вечных бегах.

От растерянности я схватила трубку домашнего телефона и не тем концом поднесла к уху. Надрывая подживающие голосовые связки, безуспешно пыталась доораться до еле слышного абонента, чтобы говорил громче. Спохватившись, перевернула трубку, но там уже были короткие гудки. Ну что за неудачный день!

Только успела вытереть стол, как задребезжал и запел мобильник. Надо бы и у него немного приглушить звук. Тряпка привычно полетела на пол, кошки, собравшиеся было вернуться на кухню, мигом ускакали обратно.

– Ирина Александровна? Это Марина. Вы мне звонили?

– Да, Мариночка. Что же ты пропала?

Наверное, в моем голосе было очень много страдания. Еще бы, горячий кофе просочился через джинсы!

– Я звонила. Мне сказали, что вы больны.

– Ты по-прежнему в общежитии?

– Пока да.

– Марина, я тебя очень прошу, поживи там еще немного. Скоро вся эта история кончится. Ты, кстати, можешь говорить свободно?

– Я в комнате одна. А что вы хотели сказать?

– Скорее спросить… Скажи, ты знаешь, кому принадлежит стриптиз-бар «Фламинго»?

– Точно – нет. Какому-то мужику, вместе со всем клубом, а что? Если надо, уточню, у меня там подруга работает.

– Да нет, мне этот мужик даром не нужен, – обрадовалась я. – А как ты ухитрилась притащить собственную мамочку на представление в стриптиз-бар? Позабавиться решила?

– Вроде того. Она иногда такой правильной бывает, аж противно. Я заехала к ней на работу, а у нее в кабинете две поставщицы тканей сидели. Из Белоруссии, что ли. А сама она в торговом зале была. Ну они сразу поняли, кто я такая, и спросили, как мою родительницу можно отблагодарить за хорошую сделку. Я и сказанула, что она всю жизнь мечтала посмотреть мужской стриптиз, только одной неловко, с близкими знакомыми – тоже. И еще ей это надо сюрпризом сделать, вроде как она врасплох застигнута. Привезти и поставить перед фактом… Вот мы с подругой повеселились! На следующий день спрашиваю, почему так поздно домой вернулась, а она: «В театре была, балет смотрела».

– Там она и с Владом познакомилась?

– Скорее, он с ней. Его моя подружка подзавела… Он и понятия не имел, что стеснительная женщина – моя мать.

– Ну и ладушки. А скажи, пожалуйста, не помнишь ли ты из своего детства или юности примерно такой эпизод: бабушка или мама, а может, обе вместе ожидают приезда какого-нибудь гостя или гостьи из-за границы? Но особой радости по этому поводу не испытывают.

– Подождите минутку… Рит, ты уже сбегала? Твой кошелек на твоей кровати валяется. Возьми деньги из моего, потом разберемся. Алло… Ирина Александровна, вы меня слушаете? – Я мгновенно подтвердила. – Это Ритка прибегала – понеслась в магазин без кошелька… Лет пять назад бабушке пришло какое-то письмо. Мы с ней спустились на лифте вниз – за ней пришла машина, чтобы отвезти на дачу. Конверт из почтового ящика вынимала она. Я тащила сумки, поэтому и не остановилась. Только пинком дверь подъезда открыла, слышу, она мне кричит: «Марина, будь добра, скажи водителю, что он свободен. Я никуда не еду, что-то плохо себя чувствую…» Вот так, вмиг занедужила! И велела ничего не рассказывать матери о конверте. Очень мне надо! А через две недели мой папа ее куда-то возил. Прямо с дачи. Единственный раз за все время она к нему обратилась, что-то у нее не получилось с поездкой на другой машине. Ну а больше я ничего не припомню.

– Да и этого достаточно. А прабабушка тебе, случайно, не говорила, как звали ее воспитанницу – родную сестру твоего прадеда?

– Генриха? Эльзой. Бабушка звала ее Лизонькой… Алло? Ой, извините, кажется, у меня зарядка кончается. Я…

На этом разговор и закончился. Зарядка Маринкиного мобильника закончилась одновременно с деньгами на моем абонентском счете. Я не успела уточнить последний вопрос. А за окном, словно из солидарности с моим душевным состоянием, носились кругами подхваченные ветром снежинки. Такие спокойные еще совсем недавно. Глядя на эту снежную путаницу, я подумала, что Антонина Генриховна не зря терпеть не могла имя Лизонька. Именно поэтому упорно не называла им сиделку.

Наташка приплелась с работы, измученная насморком.

– Пятница, тринадцатое… – гнусавя, сказала она.

Точно так же гнусавя, я утешила ее тем, что этот день почти прошел.

– Значит, жди неприятностей к ночи, – скептически заметила подруга. – У тебя остался антипростудный запас? Веришь, не было сил даже в аптеку заглянуть. Даже упаковка анальгина заставила бы ноги согнуться в коленях – от тяжести. Это у меня запоздалая резко-отрицательная реакция на ночное зрелищное мероприятие.

Я заверила подругу, что она может болеть в полную силу – медикаментозных средств достаточно, в подтверждение чего я принесла внушительный пакет, заварила очередной раз кофе и, с опаской поглядывая на телефонную трубку, поставила на стол две полные чашки. Уменьшить звук звонка я так и не успела…

Наташкина реакция оказалась в два раза нервознее моей. Резкий трезвон еще не успел оборваться, а на столе две отдельно взятые лужи кофе из опрокинутых чашек быстро объединились в одну и целеустремленно полились на мои джинсы. Уже другие, совсем старые…

Заорали мы вместе с кошками. Я – от того, что ногам горячо и больно. Не первый раз все-таки за сегодняшний день. Кошки-балбесы – сдуру. Могли бы уже и попривыкнуть. А отчего орала Наташка – долго перечислять. Но по телефону она, слегка отдышавшись, ответить додумалась – надоел трезвон. Мне-то в ванной комнате он не очень мешал.

Когда я направилась в спальню переодеться, Наташка все еще разговаривала с Димкой, уверяя его, что моя простуда дала осложнение. На четыре уха сразу. Прямой наводкой – на два моих, а два ее собственных пострадали за счет побочного эффекта. Не уверена, что муж ее понял правильно, поскольку немедленно потребовал меня к телефону и велел сделать компресс на два часа на четыре уха. Возражать не стала. Какой смысл – в полураздетом состоянии и босиком?

– Ты помешалась на вчерашнем походе, – бубнила Наташка. – Вчера с голой спиной, сегодня уже с почти голой задницей, а завтра…

– Это ты накаркала неприятности своей пятницей с тринадцатым ближе к ночи! – прошипела я в ответ, успевая следить за усталым монологом мужа, сетовавшего на легкомысленное нарушение мной режима лечения. Ну зачем мне лишний раз врать? Я и с этим замечанием согласилась. Димка подозрительно примолк, а потом сразу резко спросил, что случилось? Я промямлила, что с утра вся в делах и даже не включала телевизор, поэтому все случившееся за этот день прошло мимо меня. И подумала, что пролитый кофе не в счет.

Очередная неприятность, предсказанная Наташкой, ждала за ужином:

– Привет тебе от Виктора, – позевывая, сказал Димка, и мы с Аленкой насторожились.

– Спасибо, – нерешительно поблагодарила я. – И ему от меня тоже.

Димка на мгновение замер с открытым ртом, не успев очередной раз зевнуть, и с сомнением уставился на меня.

– Вообще-то он просил тебя позвонить… Кстати, что там за история со сторожем вашей приятельницы, которую чуть не обворовали?

– Не знаю, – не глядя на мужа, заявила я, делая вид, что в данный момент лично меня очень интересует кончик моей вилки. – Я же всю неделю болею дома.

– Это случилось чуть раньше, в мое отсутствие. – Муж даже не повысил голоса, но мне сразу стало как-то не по себе.

– Пап, да ничего особенного там не случилось, – торопливо вмешалась дочь. – Даже я знаю. Приятельница Натальи Николаевны, перед тем как лечь в больницу, попросила ее взять под опеку кошку. А Наталья Николаевна нашла Гришу, который из-за этой кошки и пострадал. Если бы он ее так сильно не опекал, все прекрасно обошлось бы. Людмилу Станиславовну спокойненько обворовали бы, и дело с концом. А наша мамочка замешана во всей этой истории постольку, поскольку вместе с Натальей Николаевной в тот вечер завозила кошке корм. К тому моменту грабители от растерянности уложили Григория с пробитой головой и, перепугавшись, скрылись. Мамуле опасаться уже было некого.

– Кошка размером с бегемота?

– Нет. Размером с кота.

– Тогда зачем везти пакет с кормом вдвоем, да еще на машине? Боялись надорваться? Неужели нельзя было дать Григорию денег, чтобы он сам приобрел этот корм?

Алена хотела что-то сказать, но раздумала. Я старательно поискала глазами свою вилку, не нашла и тихо пояснила:

– Мы пообещали Милочке навещать кошку, вот и навестили… А нашу бабушку я сегодня навестить не рискнула. Хватит и того, что Наталью заразила. Слава звонил, сказал, что с бабушкой все в порядке – перекладывает в шкафу вещи и поет песни времен гражданской войны. Ее, наверное, Анатолий Андреевич заразил.

– Завтра все расскажешь потолковее, – требовательно заявил муж и, как фокусник, вынул мою вилку из кармана моей же пижамы, несказанно меня этим удивив. – А сейчас я отправляюсь спать. Глаза слипаются. В отличие от вас, у меня иногда бывают очень напряженные не только дни, но и ночи.

Утром я добросовестно решила позвонить Листратову, даже половину цифр его номера набрала. Но в коридоре замаячила тень отца моих детей. Боюсь, решил принять негласное участие в переговорах с человеком, в котором частенько конфликтовали звание друга нашей семьи и должность помощника прокурора. Надо отдать справедливость – в основном по моей вине.

Жалея Димку больше, чем себя, и понимая, что все он равно не оценит мой поступок правильно, со вздохом повесила трубку и направилась проведать Наталью. Димкина тень мгновенно материализовалась и спросила меня не совсем человеческим голосом (можно было и понежнее, поласковее):

– Ку-у-уда?! А завтрак?

В мгновение ока в голове промелькнули все разумные варианты отговорок, но ляпнула, конечно, дурацкий экспромт:

– Мы же вчера ужинали!

Лекция о системе рационального питания была рассчитана не меньше чем на час. Но в связи с тем, что я ее несколько раз искусственно прерывала – звонила Наташке, беспокоясь о ее самочувствии, пела песни из репертуара Анатолия Андреевича и тем разбудила Аленку, дважды формировала мужу на вынос ведро с мусором, выполнив годовую норму разборок в кухонных шкафах, – лекция по времени удлинилась. И ей не помешал даже сам процесс завтрака. В моем Дмитрие Николаевиче бездарно пропадали задатки депутата Государственной Думы, а во мне с годами росло чувство самообладания и способность к релаксации, успешно совмещаемая с общественно-полезным домашним трудом.

После завтрака и некоторых колебаний по поводу возможности инфицирования Григория своим ОРЗ или ОРВИ я все же собралась ехать к нему. Наталья составить компанию не могла – лежала в кровати с температурой, насморком и плохим настроением. Причина его была основательной: нормальные люди, такие, как я, заболевают исключительно с понедельника, а не на выходные дни. Боксериха вполне разделяла мнение своей хозяйки, ибо сегодняшним утром ей не удалось оторваться на прогулке по полной программе. Гулял с ней невыспавшийся Лешик, которого Денька не смогла заставить таскаться по торчащим из-под снега кустам, перемахивая через них так, как это научилась делать Наталья. Более того, было значительно сокращено время самой прогулки.

Уехать из дома проблемы не составило. Для Димки, уютно пристроившегося на диване перед экраном телевизора, демонстрировавшего прекрасный мир технологического процесса переработки промышленного мусора, громом с небес прозвучало мое требование немедленно одеваться и ехать со мной по магазинам в поисках новогодних подарков для членов семьи и друзей. Время поджимает!

Сказать, что я сошла с ума, он не рискнул. Просто его физиономия приняла такое выражение, что у меня во рту появилось ощущение, как от дольки лимона без сахара.

– Мамуль, лучше я с тобой! – радостно взвизгнула не вовремя просунувшаяся в дверь Аленка. – Ну какой от папика толк? С такой-то «счастливой» физиономией олигарха, спасшегося после кораблекрушения на необитаемом острове! – И, взглянув на меня, значительно медленнее добавила: – Впрочем, остров оказался немного обитаемым. К моменту его прибытия там уже тусовалась с москитами его жена… По настоянию которой и было совершено экзотическое морское путешествие.

– Алена, ты молодец и у тебя очень хороший вкус, – воспрял духом Димка. Иришка, у тебя он тоже ничего. Без меня даже лучше. Я потом обругаю все, что вы приобретете. А то вообще пустыми вернемся. Идите, иди-и-ите, девочки, спокойненько. Погода на улице хорошая, прогуляетесь. За обед не волнуйтесь. Я его сам съем. Если надо, сынка призову…

Фактическое направление и цель поездки я сообщила дочери по дороге в метро, рассчитывая, что она передумает меня сопровождать. Особой радости Аленка не выказала, но и заламывать руки от отчаяния не собиралась. «Действительно, необходимо проведать Григория», – вот и вся реакция.

В палату к Грише мы проникли тем же путем, что и в первый раз. Только уже вполне самостоятельно. Выглядел он без своей бинтовой шапки на голове несравненно лучше. Цвет лица стал ближе к нормальному, да и черные круги под глазами почти исчезли. Даже был тщательно выбрит. И явно скучал. Такое впечатление, что все свободное время изучал белый потолок и крашенные светло-зеленой масляной краской стены. И это занятие уже изрядно наскучило. Его жизнерадостного соседа на месте не оказалось. Нам повезло.

Но нашему появлению Григорий, прямо скажем, не обрадовался. Сначала испугался, не узнав меня. И не мудрено, попробуйте опознать знакомого человека, в медицинской марлевой повязке от подбородка до глаз. Откуда ж ему было знать, что это способ избежать его заражения вирусами простудного заболевания. И откуда я могла догадаться, что он тоже вирусоноситель ОРЗ или ОРВИ в стадии ремиссии. Вполне мог и сам заразить окружающих, без конца шмыгая остатками насморка.

Испуг быстро сменился удивлением. Григорий сдержанно поздоровался, поочередно глазея то на меня, то на Аленку.

На тумбочке была чистота и порядок. Бокал с чайной ложкой да книжка под названием «Как построить сельский дом». А вот сама тумбочка не закрывалась. Оттуда буквально вываливался белый пластиковый пакет.

– Сейчас шмякнется на пол, – предсказала Аленка, и пакет с этим действием не замедлил. Помогая себе здоровой рукой, Гришка сел на кровати и, глядя на меня широко открытыми карими глазами безумца, тихо попросил забрать пакет, а заодно и еще один, ждущий в тумбочке своей очереди навылет, и выкинуть в любую мусорку на обратной дороге.

– Ты уверен в том, что хорошо соображаешь? – спросила больного Аленка, заглядывая в пакет. – Тут гранаты, мандарины…

– Оставьте, – со злостью сказал Гришка. – Сам выкину. Просто до прихода матери хотел…

– А вдруг это от Елизаветы? – спросила я.

Здоровой рукой Григорий опять оперся на кровать, осторожно лег и прикрыл глаза загипсованной рукой.

– Ты ошибаешься. – Мне было трудно говорить, одновременно отплевываясь от марлевого слоя, липнувшего к губной помаде. – Она совершенно ни при чем. В тот поздний вечер или ночь, когда убили мужа Людмилы Станиславовны, ты видел Лизу и Влада рядом с домом Людмилы и решил… В общем ты неправильно решил.

Гришкина загипсованная рука мигом улеглась параллельно туловищу. Стараясь не шокировать себя лишний раз реакцией Григория на свои слова, я с интересом посмотрела на потолок и попросила Аленку проверить, нет ли в пакете записки, доказывающей принадлежность передачи Лизе, Владу или Милочке.

– Выкинул, – односложно пояснил Гришка.

– Дурак! – также односложно оценила я его действия. – Алена, посмотри следующий пакет, от кого он?

– Ни от кого. Не знаю, от кого, – разговорился больной.

– Вот его-то мы и выкинем, – обрадовалась я так, как будто осуществилась моя заветная мечта внести свою лепту в дело утилизации отходов. Надо же! Зря не подзадержалась и не посмотрела вместе с мужем передачу на эту тему.

Заглянув в очередной пакет и понюхав его содержимое, дочь с сомнением взглянула на нас обоих:

– Может, лучше кому-нибудь отдать? Тут тоже мандарины, яблоки…

– Оставь! Сама выкину, – выплевывая изо рта надоевшую марлю, сердито заявила я. – И как только они работают в таком наморднике?!

– А зачем он вам? – спросил Гришка.

– Для конспирации, – буркнула я в ответ и с удовольствием стянула повязку вниз. – В общем, так, Григорий: передачи без опознавательных знаков ни от кого не принимаешь. Ни от каких тетей, ни от каких дядей. Мать, сестра и мы приносим их сами… От Елизаветы, Влада и Людмилы Станиславовны… Впрочем, пожалуй, мы и их пакет выкинем. Они же не сами его принесли. Это вполне мог сделать и убийца… А тебе, преодолевая лишнюю головную боль, придется напрячь свою бедную головушку и вспомнить, кого еще ты мог видеть в ту убийственную ночь. Помимо Влада и Елизаветы. Кстати, у тебя нет ее фотографии?

Больной до того забылся, что потянулся за книжкой, лежавшей на тумбочке, загипсованной рукой. Я его опередила, заметив, что при сотрясении мозга не только читать, но и думать вредно. И осеклась… Но тут же легко отмахнулась и уверенно заявила, что бездумно все равно не проживешь, поэтому ему все-таки надлежит вспомнить убийцу Эдуарда и собственного палача. Пусть пока расследуют это дело как попытку грабежа. Еще спугнут настоящего виновника. Его следует брать только с поличным…

На фотографии Елизавета была не одна. Летний снимок – на фоне кудрявой березы и какого-то поля, непонятно чем засаженного, позади коляски, в которой, как на троне, восседала – по-другому и не скажешь – пожилая женщина со строгим лицом, стояли, принужденно улыбаясь, три человека – Милочка, Влад и Лизавета.

– Боже мой! – невольно вырвалось у меня так, что Алена, сунувшаяся через мое плечо посмотреть фотографию, испуганно отпрянула назад. – Да они же родственники! Просто родные брат и сестра, – потрясая фотографией, не удержавшись, пискнула я. – Вот он – последний оплот в предположении об их виновности! Рухнул! Замечательно! Ох, уж этот мне Орехово-Зуевский «лопух» Влад! У меня просто редкостная интуиция! Гриша, а у тебя нет Лизиной фотографии со спины? Впрочем, зачем тебе ее спина? Достаточно того, что она блондинка с длинными волосами. Так! Алена, хватай сумки! Я тебе помогу. Гриша, будь здоров, мы тебя покидаем. Ты хорошо запомнил все, что я тебе сказала?

– Да… Они брат и сестра… А я думал…

– Ну и опять дурак. Впрочем, я тоже сначала так думала. Но запомнить ты должен другое…

Пришлось повторить мои наказы.

Мы долго ждали автобуса, и уже при посадке я обратила внимание на то, что в руках у дочери не два, а три пластиковых пакета. Все правильно, не нашли мусорного контейнера на выходе из больницы, а бросить пакеты в урну не решились. Вдруг кто-нибудь возьмет, съест содержимое и отравится. Но почему все-таки три, а не два?

Ответ был прост. Мы случайно прихватили и свой собственный пакет с передачей. Его в качестве оправдания за беспредметное шатание по магазинам в поисках новогодних подарков и привезли домой. Содержимое двух других щедрыми руками раскидали по разным мусорным контейнерам, одолеваемые мыслью о том, что, возможно, вершим глупое дело.

Дома ждал сюрприз. Едва Аленка вставила в дверь квартиры ключ, как она сама гостеприимно распахнулась. Растерявшаяся дочь, вместо того чтобы шагнуть вперед, шагнула назад, натолкнувшись на меня, обернулась и пропела:

– Ой, здра-а-а-авствуйте!

– Привет! – отозвался из квартиры друг семьи Листратов.

– Ага! – попридержав дочь, потерявшую пространственную ориентацию, бодро сказала я и протиснулась вместе с ней в дверь.

На кухне гремел кастрюлями Димка.

– Иришка! Слава богу. Виктор плов делает по фирменному таджикскому рецепту. Иди посмотри, правильную емкость я ему дал угробить?

– А где жена Виктора? – строго спросила я, позволяя Листратову стянуть с меня шубу. Аленка оперативно разделась сама и юркнула в свою комнату. У Димки на кухне что-то грохнулось, и он не ответил. – Ладно, я сама догадалась: он вместе со своими таджиками выжил ее из дома.

Листратов был настроен миролюбиво:

– Это она меня выжила. При поддержке тещи. Один я у них остался… здоровый. – И оглушительно чихнул. – Зачем тебе этот намордник на шее? От холода или в разведку ходила?

– В логово друзей… Вить, а ведь это дело в твою подведомственность не входит. Область! – сообщила я, старательно причесывая вместо собственной головы шубу.

– Друзьям надо помогать, – нравоучительно заметил Листратов, и я задумалась. Друзья бывают разные. – Всем друзьям! – уточнил помощник прокурора.

– Меня муж бросит. Может быть, даже на весь завтрашний выходной.

Как бы в подтверждение моих слов грохот на кухне усилился. Виктор Васильевич недовольно поморщился и громко сказал:

– Хирург называется! Дима, у тебя все операции с подобным шумовым эффектом проходят?

Димка вякнул что-то неопределенное, и Листратов посветлел лицом:

– Это, наверное, эксклюзивный метод реанимации. Мертвого поднимет! А за себя, Ириша, не волнуйся. Я уже сообщил Дмитрию Николаевичу, что ты стала жертвой обстоятельств и, сама того не подозревая, главным свидетелем по делу.

– Так вот почему он кастрюлями гремит! – догадалась я.

– Не волнуйся. Это с непривычки – в шкафу заблудился. А новость он воспринял вполне спокойно, привык, однако.

– Хорошо. Но два условия: рассказывать буду только при Наташке, она хоть особа и заразная, но, в случае чего, поправит, и умолчу про поход в мужской стриптиз-клуб…

– Куда?

Я замерла, прервав формирование на шубе прямого пробора. Умолчала так умолчала!

– Мне бы… руки помыть. И переодеться…

– Не имею права задерживать, – съехидничал Листратов. – Пойду к приятелю, пока кухню не разнес.

Я прошла мимо Аленки, глаза которой таращились на меня из вроде как закрытой двери ее комнаты.

– Про ночной кошмар потом расскажу, – процедила я мимоходом. – Мы со Славкой тебя будить не хотели…

Что такое таджикский плов в целом, я не помню. Хотя кое-что в памяти сохранилось: это когда отвлекалась от рассказа, сплевывая шкурки чеснока. Оказывается, в этот плов чеснок кладут, не очищая!

Наташка со своей субфебрильной температурой, в толстенной жилетке, не уступавшей плотностью бронежилету, с осторожностью рылась в своей тарелке и время от времени перебивала мой рассказ. Напоминала об исторической родине плова, представители которой разных возрастов, но одинаково жуткого вида пристают к москвичам с требованиями о материальной помощи. Может быть, даже на такой же фирменный плов.

Я постаралась как можно быстрее и суше изложить события, начиная с того самого утреннего звонка Наташки, которым она пригласила меня очуметь вместе с ней. Косясь на Листратова, осторожно сказала, что некоторые сведения получены совершенно случайно, без всяких усилий с нашей стороны, но перейти к выводам не успела. Виктора Васильевича интересовали подробности. Делясь ими, я лавировала, как по минному полю. Димка удивленно качал головой, не веря собственным ушам. Его гордость – родная дочь как будущий врач, ясное дело, должна была абсолютно невозмутимо отреагировать на «голос с того света» и такую нестандартную находку, как труп, ночевавший в соседнем помещении. Но вот почему жена с подругой не сошли с ума от страха?! Вывод напрашивался сам собой – а не было его, этого самого ума-то. Не с чего было сходить.

Я умолкла, выразительно глядя на Листратова. Впереди отчетливо замаячила перспектива стать брошенной женой. И может быть, не на один выходной день.

– Ну вы, надо сказать, все молодцы, принимая во внимание, что выхода у вас не было. Жаль, конечно, что Дима отсутствовал, а Борис не воспринял всерьез Натальин рассказ. Ну и что ты обо всем этом думаешь, Ирина?

Что обо всем этом думала, я принялась рассказывать с большой осторожностью. Неоднократно предупреждая, что многие мои выводы могут и не подтверждаться фактами, ибо появились интуитивно. А начала с того самого момента, когда революционные веяния заставили семью обрусевших графов Келлеров задуматься о будущем. Трудно сказать, собирались ли они бежать из России, но часть имевшихся в доме ценностей, возможно золотые монеты, ювелирные украшения, документы, боясь разграбления, спрятали в надежном месте. Детей, на всякий случай, отправили к родственникам за границу. Даже находящуюся в услужении гувернантку, а заодно и в какой-то мере служанку, Ольгу Ивановну Дашковскую (не исключено, что и Дашкову), отпустили домой – погостить. Возможно, надеялись пережить революционную бурю, как временную непогоду. Не пережили. Сгорели в огне революции в собственном доме в результате умышленного поджога.

Не знаю истинных намерений возвращения Генриха Келлера в Россию. Но думаю, что он руководствовался истинно благородными целями – помочь сошедшей с ума, но все-таки Родине наладить новую жизнь. И чувства, которые он питал к Ольге Дашковской, оказались настоящими. Иначе почему бы ему сразу не удрать за границу, прихватив те самые спрятанные родителями материальные ценности? Вне сомнения, он о них знал. Знала и его родная сестра Эльза. Или Лизонька, как звала ее Ольга, искренне любившая девочку. Впрочем, как и Генриха.

Фамилию Келлер на фамилию Дашковский Генрих, скорее всего, сменил в момент регистрации брака. Раньше ведь не было такого строгого порядка регистрации, как сейчас. Наша бабуля, например, рассказывала, что дед один бегал по этому поводу в сельсовет и все оформил. А это было уже в пятидесятые годы. Что же говорить о тридцатых?

Перед своим арестом в качестве очередного «немецкого шпиона и врага народа» или раньше Генрих поведал жене историю о спрятанных ценностях и попросил после окончания смутного времени поделиться ими с сестрой, к тому времени проживавшей с мужем где-то в Америке.

Смутные времена для Ольги Ивановны Дашковской затянулись до самой ее смерти. Эльза не объявлялась, а воспользоваться своей долей «наследства» графов Келлеров она так и не решилась. Боялась возможных вопросов о неожиданном достатке, а то и ограбления. Да и с реализацией ювелирных украшений обращаться к кому-нибудь за помощью – проблема. Не было в ее окружении соответствующих знакомых. Кроме того, привыкнув за свою жизнь к скромному существованию, Ольга Ивановна считала, что живется ей вместе с дочерью, внучкой, а потом и правнучкой не хуже других людей. Без хлеба не сидели.

Антонина Генриховна, воспитанная на невероятных рассказах о своих предках, выросла совершенно иной, нежели мать. Считала себя, по крайней мере, на голову выше окружающих. Даже скромное материальное положение не повлияло на ее представление о собственном величии. Не исключено, что по материнской линии она сама себя наградила титулованным дворянским положением. Я не историк.

Собственную дочь Людмилу и внучку Марину Антонина Генриховна воспитывала в выработанных самой, но не без помощи соответствующей литературы правилах. В меру сил они обе сопротивлялись, но в разной степени. В Людмиле Станиславовне еще заметен налет «титулованности». А Маринке, похоже, ее происхождение, не подкрепленное материально, по фигу!

Перед смертью Ольга Ивановна поведала дочери тайну клада. И наверняка взяла с нее слово выполнить условия, завещанные Генрихом Густавовичем, как распорядиться ценностями. Можно себе представить, что всколыхнулось в честолюбивой душе.

В отличие от родной матери, у Антонины Генриховны не было опасений по поводу возможности превращения запрятанных сокровищ в реальные и так необходимые для укрепления ее дворянского самосознания деньги. Да и время другое было. И она, тайком от дочери и внучки, но ради них тоже, запускает руку в благословенный источник стремительного улучшения материального положения. Надуманную причину появления большой суммы денег раскрывает только дочери, считая, что внучка до таких новостей еще не доросла. Преподносит как приятный сюрприз: за границей якобы объявился давно считавшийся без вести пропавшим брат ее матери, завещавший им достаточно крупную сумму. И якобы инюрколлегия долго разыскивала Антонину Генриховну как наследницу, поэтому все растянулось на долгие годы. Теперь, когда все формальности пройдены, она сочла возможным признаться дочери, что они состоятельные люди. Тот факт, что дочь не была извещена о наличии у нее дяди, вполне оправдан. Бабушка Оля всего боялась. И предпочитала особо молчать о заграничном сыне. До самой смерти опасалась репрессий.

Проживать деньги просто так Людмила не захотела – открыла свое дело и впряглась в воз. Мать не возражала – меньше любопытных вопросов по поводу возросшего достатка семьи. Сама же с удовольствием их проживала, позволяя себе определенные капризы. Не отставала от нее и Маринка. Обе, в конечном итоге, сели на шею Людмилы.

Через некоторое время спокойной и счастливой жизни грянул гром возможных перемен к худшему: объявился претендент на половину спрятанных ценностей. Наследник, скорее всего, сын Эльзы Густавовны, посвященный в тайну наследства, предварительно заявил о себе письмом, вызвав в душе двоюродной сестрицы бурю смешанных чувств. Она даже слегла, отменив запланированную поездку на дачу, когда машина уже ждала ее у подъезда. Маринка вытащила бабулины вещи, втихаря радуясь временному избавлению от нее.

Для начала Антонина Генриховна вполне могла объявить иностранного родственника самозванцем, делиться ей не хотелось. Он с этим не согласился и посетил сестрицу помимо ее воли. Встреча происходила на нейтральной территории, и факт ее был сокрыт старушкой от дочери. Но Маринка хорошо помнит тот день, когда бабуля после долгих лет игнорирования бывшего зятя Эдуарда Угрюмцева вытребовала его к себе на дачу исключительно вместе с машиной. Допустим, у нее из-за неисправности Людмилиной машины срывалось важное мероприятие. Не иначе как от удивления Эдик прикатил по ее зову, не проявив ни малейшего сопротивления. Не исключено, что решил заручиться поддержкой тещи в деле воссоединения с состоятельной женой.

Теперь мы уже не знаем, какой разговор между ним и Антониной Генриховной происходил по дороге и как Эдик узнал о существовании и цели приезда в Москву ее двоюродного брата, но с этого момента он начинает свою собственную партию в игре, конечный результат которой можно условно обозначить «тайник».

– Угрюмцев, несмотря на то что его плохо помнили в рабочем коллективе, все-таки числился на подработке за мизерную зарплату в фирме, клепающей разные интересные штучки, включая подслушивающие устройства. Наверняка подсуетился и приляпал куда-нибудь тещеньке одно из творений фирмы, – пояснил Листратов.

Я от удивления забыла закрыть рот.

Наташка, уронив на пол вилку, не заметила этого обстоятельства до того момента, пока Листратов ловко не закинул ее в мойку.

– А вилку-то зачем у меня отняли? – прогундосила подруга. – Так вот откуда в воображении Эдика родились легенды о собственной таинственной деятельности, которыми он пудрил мозги дочери! Эк фирма-то на него подействовала!

– Продолжай, Ирина, пока не будем о покойном плохо… – Листратов был сама любезность.

Трудно не ответить тем же. Но я сдержалась и не ответила. Просто продолжила повествование о том, как Эдик привлек в сообщницы двоюродную сестру Елизавету, близкую ему по авантюризму. Не зная, как закончится тяжба между Антониной Генриховной и ее иностранным двоюродным братиком, он подстраховался: заключил с Елизаветой соглашение, по которому он берется содействовать ей в знакомстве с престарелым гражданином Швейцарии, а она, в случае бракосочетания с ним, обязуется пристроить Эдика вместе с дочерью в этой сказочной стране и поделиться частью наследства, полученного из России. Обворожительная и умная Елизавета моментально схватывает суть предложения Эдика. Уже одно то, что она, девушка, обремененная не по заслугам обязанностями рядовой парикмахерши и маникюрши по вызову, покинет эту неблагодарную страну, грело ее душу солнечным светом далеких тропических стран. Она обязательно посетит их все. Но не обязательно с будущим мужем. Ему в его годы резкая смена климатических условий только во вред. Что же касается доли наследства из России, которую следует отвалить Эдику, то там видно будет. Его еще и получить надо.

Так или иначе, но Елизавета сумела очаровать пожилого мужчину и подтолкнуть его, скорее всего, вдовца, к мысли, что он не проживет остаток отмеренных ему Богом лет без нее – искренне любящей молодой женщины, носящей такое же имя, как и его покойная мама. Это судьба.

А Эдик преследовал свои цели: Мариночка закончит учебу, они с ней поселятся в каком-нибудь замечательном швейцарском городе и будут спокойно поживать на те деньги, что отстегнет любимой доченьке Людмила. Имея хоть и российское, но высшее образование, а также обладая, благодаря спецшколе, прекрасным знанием английского языка, Мариночка найдет хорошую работу. Молодежи нельзя бездельничать. А там и «упакованный» жених найдется. Едва ли теща уступит конкуренту хоть медный грош из своих залежей, но у него в Швейцарии появится свой человек, который обеспечит им с дочерью вызов. Он постоянно будет держать сестру Елизавету на коротком поводке, обещая озолотить. Кроме того, Эдик подстраховался и с другой стороны, представившись старичку по всей форме и представив также, но заочно, свою дочь. Пусть пожилой человек лелеет мысли о возвращении в семью почти утраченных ценностей.

Елизавета, она же Элизабет, Лиз и Бетти, в зависимости от настроения и состояния здоровья супруга, выяснив у брата общие сведения о предполагаемом источнике обогащения и поняв, что у ее мужа взрослые и решительно настроенные на наследство сыновья, решила вести свою собственную игру. Партнер подобрался на редкость обаятельный и сообразительный. Став любовником Бетти, он согласился выполнить обязанности потенциального жениха ее двоюродной племянницы Марины. К чему возражать, если это сулит баснословное приданое. Правда, неизвестно, что он планировал дальше. А Елизавета рассчитывала, что, прибрав к рукам тайно перевезенные Мариной и Эдиком через границу ценности, партнер и любовник поделится с ней либо они объединят капитал, чтобы жить вместе долго и счастливо. Лучше всего – вечно. Бэтти не учла только одного: Маринка хотела выйти замуж по любви. Ей не нравился престарелый сорокапятилетний жених.

Впрочем, не понравился ей и сорокадвухлетний сын Елизаветиного мужа. Старичок, с помощью Эдика разобравшись, кем, по сути, является молодая девица, дал прямое указание одному из сыновей обольстить ее. Пусть девочка опомнится только в законном браке.

Теперь вернемся в Россию. Судя по рассказу соседки Дашковских Веры Семеновны Совкиной, Антонина Генриховна даже перед смертью чувствовала себя довольно хорошо. Если не считать пораженные артритом ноги. Но даже на больных ногах позволяла себе прогулки по участку. Для полного счастья ей не хватало прислуги. И она потребовала от дочери найти квалифицированную сиделку и служанку в одном лице. Зная привередливость матери, Людмила подошла к делу со всей ответственностью. Ну, скажем так, близкий друг рекомендовал ей одну особу, которая была в этом прямо заинтересована. Закончив медицинский институт, ударилась в науку. Возможно, работая над темой геронтологии – науки о старости. Материал для диссертации добывала собственным непосильным трудом, ухаживая за пожилыми людьми в качестве сиделки и помощницы по хозяйству. Работала честно и очень ответственно. Даже никому не сообщала адреса и номера домашних телефонов своих клиентов – чтобы никто лишний раз их не беспокоил. Имела железные нервы и такую же выдержку, поскольку была научно подготовлена к возможным капризам подопечных. Выдвигала только одно условие – постоянно жить рядом в ними. Будучи зарегистрированной по фактическому месту проживания в Орехово-Зуеве, девушка не имела возможности ежедневно кататься туда-сюда. И естественно, ее услуги хорошо оплачивались. Учитывая последнее обстоятельство, друг Людмилы постеснялся представить ей Елизавету как родную сестру. Словом, он скрыл от всех Дашковских, что сиделка – родной ему человек.

Антонина Генриховна была очень довольна девушкой. Кроме одного обстоятельства: она терпеть не могла имя Елизавета, и понятно, по какой причине – лишнее напоминание о том, что нарушила слово, данное матери. По взаимной договоренности звала сиделку Душенька.

Дальше начинаются непонятные вещи. Однажды, еще с утра рассчитывая на долгую жизнь, Антонина Генриховна во второй половине дня ни с того ни с сего умирает. Сиделка, вернувшись с покупками, застает ее без сознания. Причина смерти – сердечная недостаточность. Оснований для подозрений по поводу естественной кончины нет. На теле никаких следов насилия.

После похорон Антонины Генриховны сиделка Лиза какое-то время живет с Людмилой, дабы та могла немного прийти в себя. А затем переходит к новому клиенту. Но природная доброта не позволяет ей вычеркнуть бедную женщину, мучающуюся комплексом вины за то, что мать умерла в ее отсутствие и в тот момент, когда она наслаждалась отдыхом в туристической поездке за границей с… другими туристами. И однажды, позвонив очередной раз, она выслушивает истеричные жалобы Людмилы на то, что мать по ночам постоянно зовет ее к себе.

Постаравшись успокоить женщину, Лиза находит возможность приехать к Людмиле и остаться там ночевать. Причем неожиданно. В тот вечер Милочка ее не ждала. Естественно, Лиза слышит голос покойницы, на мгновение пугается, но тут же соображает, что это просто какое-то техническое устройство. Причем далеко не новое. Но убедить в этом Людмилу она не смогла. Та наверняка билась в истерике от страха. Тогда, вопреки раздающимся воплям «с того света», брякнула, что ничего не слышит. Не очень удачно решила убедить Милочку, что ее страхи беспочвенны. А потом, уже когда Людмила поверила, что сходит с ума, может, и пробовала успокаивать ее по-другому, да Людмила ее уже не слушала. Поблагодарила за помощь и пообещала, что временно куда-нибудь переедет.

Для проверки своей психической состоятельности Людмила призывает Наталью, считая, что их случайная встреча – подарок судьбы. Подруга детских лет не связана с тем окружением, в котором вращается она сама, а кроме того, умеет хранить тайны. Лиза в это время озадачивает ситуацией своего брата. Ну… в общем, друга Людмилы, в московской квартире которой Влад снимает комнату.

Вместе с сестрой Влад приходит к выводу, что кто-то пытается заставить Людмилу Станиславовну покинуть дом и в принципе, судя по выраженному ею желанию, она готова это сделать. Впрочем, я тоже думаю, что ее пытались временно нейтрализовать, чтобы иметь возможность детально обследовать пустой дом. Может быть, долго и по бревнышку. Убийство Милочки в планы преступника не входило. Кстати, Антонину Генриховну, скорее всего, тоже не хотели убивать. Она сама умерла – от страха. Вспомните «Пиковую даму»! Наверняка были нацеплены на голово-морду черные колготки с прорезями для глаз, сатанинский образ дополнен еще какими-нибудь «фенечками», а потом эти страшные вопли…

Наташка взвизгнула. От этого визга вскрикнула Аленка. Мне отставать не пришлось. Тоже выдала что-то наподобие писка и мигом, обхватив Димку за шею, очутилась у него на коленях. Отрывали меня долго и с уговорами. Пока Наташка не заорала:

– Вот кто украл мою вилку! – и демонстративно взяла ее с моей пустой тарелки, положив в свою – такую же пустую.

Спор был недолгим и бесполезным. Я сама отлепилась от Димки и взяла себе чистую ложку. Не понятно только зачем. Но не суть важно. И продолжила рассказ:

– Мы, в ассортименте, заявляемся к Людмиле за-планированно. Об этом было известно у нее на работе. Именно поэтому адское вещательное устройство в эту ночь отдыхает. И мы с Натальей и Аленой с возросшим подозрением поглядываем на Людмилу Станиславовну. По-хорошему надеясь, что ее страхи не что иное, как результат расшалившихся нервов. Не подозревая, что трансляцию просто-напросто отключили. Срабатывает она только на следующую ночь, которую мы по метеоусловиям вынужденно провели у Людмилы. Неизвестный специалист полагал, что наш дружный коллектив уже с утра укатил домой, как и собирался. Можно было решить, что это жестокие шутки Эдика, но не мог же он дошутиться до того, что сам помер. Не от смеха же…

– Ну да, – на полном серьезе заявила Наташка, – получил молотком по голове и развеселился до упаду. А как залег, так и успокоился.

– Я думаю, убийца заметил неладное, а именно, две фигуры, мужскую и женскую, которые проникли в помещение новостройки и долго наслаждались там потусторонними призывами Антонины Генриховны. Он понял, что дело плохо. Проследив за Владом и Лизой, убедился, что вышли они встревоженные, переговаривались едва слышно, а поэтому понять их планы было невозможно. Но было ясно, они довольны, что Людмила в доме не одна.

– Минутку! – подняла руку Наталья. – Давай до конца уточним, откуда у Влада ключи? Свои он сдал Людмиле. Брелок, положим, она ему подарила… Кстати, откуда у нее брелок в виде старинной монеты, если она про тайник ничего не знала? И откуда ключи у киллера?

– Наталья, ты меня не путай и не сбивай с мысли. Золотой империал, да-да, это был именно золотой империал – сейчас покажу…

Я стремглав полетела в прихожую, одним прыжком перепрыгнув двух развалившихся там котов (в обычное время обязательно бы о них споткнулась!), вывалила содержимое сумки на самое удобное место – сиденье под вешалкой и через пару секунд явила взору присутствующих старинную монету. Ее долго рассматривали и вертели в руках, а я со снисходительностью широко образованного человека поясняла все, что на ней было изображено и полустерто.

– Думаю, Антонина Генриховна не выдержала и сделала своей дочери подарок из заветного клада. Людмила, в свою очередь, передарила монету Владу и в момент расставания наотрез отказалась брать подарок назад. Попросила только вернуть ключи от дома. Именно после этого он демонстративно испортил ценную монету, приспособив ее в качестве брелка для своих ключей. Кстати, о ключах… Думаю, он воспользовался теми, которыми пользовалась его сестра. Людмила не сочла нужным их забирать, поскольку Лиза обещала наведываться. Не ждать же ей хозяйку до посинения на улице?

Ну а киллер свистнул их у Маринки. Прямо с вешалки, где они пылились без дела. Только девочка решила, что это дело рук Влада, но не призналась, боясь, что его могут обвинить в убийстве ее отца. Впрочем, по подозрению в убийстве задержали Григория, успевшего расчистить дорожки к дому для всех.

Итак, киллер… Парочка уехала, а он, имея на руках ключи, проник в новостройку, надеясь разобраться, почему ребятки не заявились к Людмиле и не раскрыли ей глаза на источник искусственного кошмара. Ему было невдомек, что они просто обнаружили в доме дополнительных свидетелей форменного безобразия и решили подкараулить хулигана. Киллера заботило другое: вдруг эти двое – конкуренты и знают, где то, за чем он явился? А интересно, почему у него не было подслушивающего устройства? Чего проще – приляпал «жучок» в укромное место и наслаждайся. Наверное, на него денег не хватило. Или он в нем раньше нужды не испытывал. Правда, потусторонний передатчик тоже самоделкой выглядел. В таком случае, убийца – самоучка. Но талантливый. Топтался он в новостройке под дверью в жилую половину недолго. Среди ночи заявился Эдуард с расчетом на то, что в такое время бывшая жена не посмеет его выгнать. Тем более что он обременен какими-то знаниями… – Тут я немного споткнулась и замерла. Поняла, какими именно знаниями и откуда пополнился арсенал Эдика.

Сделав вид, что заминка произошла случайно, махнула рукой и сказала:

– Кыш! Разлетались тут! – Заметив, что именно эта фраза насторожила присутствующих – поторопилась, не подумала, что зимой мухи спят, спокойно пояснила: – Моль привиделась. Да так явственно… Словом, Эдик спешил к Людмиле с хорошими новостями – он догадался, где могла быть спрятана заначка с драгоценностями. Учитывая, что бывшая жена, как и дочь, вообще ничего о них не знала, подумал, что та, на радостях, наконец его простит. Ведь с какой-то точки зрения его можно будет рассматривать как добытчика. В результате они единой семьей поедут налаживать новую жизнь в Интерлакен. Не бобылем же ему, в конце концов, за границей жить. Представляю, как он удивился, дернув за ручку двери и выяснив, что она открыта. Не знал, что удивляется в последний раз в жизни. Удар молотком по голове уже не успел его удивить. Едва ли он почувствовал боль…

– Пусть земля ему будет пухом, – прослезилась Наташка. – Как жил честным приспособленцем, так и умер, не строя из себя работягу. Главное, он не убийца.

– Наталья, давай, если можно, не отвлекаться, – занервничал Листратов, поглядывая на часы.

– Ну ты, Виктор Васильевич, креме-ень! – огрызнулась подруга. – Для тебя что человек, что… моль.

На нее зашикали, и она обиженно замолчала.

– На убийство подонок пошел не случайно – боялся быть опознанным. Перед тем как скрыться, отключил свою самоделку. Некого было пугать. И два дня, вторник и среду, на месте преступления не появлялся. Опасался слежки. И у меня есть подозрение, что кое-кто в деревне его неосознанно заприметил до или после убийства. В четверг хоронили Эдика. Убийца там тоже присутствовал. И выбрал подходящий момент, чтобы вернуть из траурного зала в багажник нашей «Таврии» венок, который мы с Наташкой приобрели для Эдика. Но не сам лично. Скорее всего, подкупил местных работяг. Венок мы обнаружили после поминок и, скажу прямо, были не очень ему рады.

Убийца решил наведаться в дом к Милочке, как он полагал, пустующий, вечером после похорон Эдика. Все были заняты поминками и желанием скорее попасть после них домой. Зная, что Людмила в больнице, и, не зная, что Гриня временно поселился в ее доме как лицо, ответственное за кота, киллер даже не удосужился зайти за угол, чтобы убедиться в отсутствии в доме света. Временно утратил бдительность. Довольно смело он вошел в строящееся помещение. А это значит с легким шумом. Может, для начала окончательно решил убрать свой передатчик? Но тут, на свою голову, из жилой части дома с фонариком выскочил Гришка…

В этот вечер Влад тоже был в доме. Но убийцу, скорее всего, не застал. Явился прямо перед нами и вынужден был быстро ретироваться. Так быстро, что, закрывая дверь в новостройку, не заметил, как обронил брелок с ключами. Ну дальше вы знаете. В пятницу Влад крадет из больницы Людмилу, а из загородного дома – необходимые ей вещи и кота Фимку. Вместе с кошачьим кормом. И именно он предупреждает Наталью по мобильнику Лизоньки, чтобы мы немедленно прекратили все визиты в этот дом. Ведь время наших наездов он контролировать не мог. Они втроем – он, Людмила и Елизавета, возможно, уже заподозрили в ком-то убийцу, но доказать не могли. И пытались уберечь нас от опрометчивых поступков.

Собственно, наезды мы прекратили. Только в пятницу вечером последний разок заехали – ребята сняли адский громкоговоритель. Вот. Он у Лешика. И не смотри на меня, Виктор, как крокодил. А то убийца такой дурак, что работал не в перчатках. Сейчас дом со всех сторон заколочен. Так что никто туда не проберется. Для убийцы, кстати, это наверняка было очень неприятным сюрпризом. А в тот вечер, в пятницу, он для нас в последний раз свою страшилку врубил. В неурочное время, и на всякий случай, чтобы мы не покидали спектакль раньше времени – ну, знаете, есть определенная категория зрителей, еще до конца зрелищного мероприятия стремящаяся занять первые места в очереди за пальто… Словом, он нас немножко замуровал в доме. Подпер колами обе двери. Вот идиот. Я ему почти так и сказала по телефону, когда он справлялся о нашем самочувствии. Сейчас же не Средние века. Есть мобильники, а значит, и возможность вызвать помощь.

Свой рассказ я подкрепляла отчаянной жестикуляцией, но было такое впечатление, что Листратов все равно не понимал. Смотрел в упор на меня и сквозь меня. А еще буравил меня взглядом собственный муж. Довольно противное положение. Хотелось хоть на минуту провалиться куда-нибудь. Останавливало только то, что там, где я сейчас торчала, у соседей снизу был большой стол… На десерт я не потяну, на гарнир тоже. И вообще, зачем им нужна незваная гостья?

– Что-то у меня голова разболелась, – посетовала Наташка. – Не иначе как от тишины. Вить, ты что, онемел? Да не расстраивайся, сейчас притащу тебе мешок с этим дурацким устройством. Надо убийцу ловить, а не сидеть… столбом.

И тут я опять заговорила. Скороговоркой, не глотая слова. Лишь бы чем-то себя отвлечь и не ежиться в душе от этих крайне неприятных взглядов:

– Убийца – человек, работающий в штате Людмилы Станиславовны, имеющий машину и часто находящийся в разъездах, в связи с чем место его нахождения трудно контролировать. Он хорошо осведомлен об обстоятельствах личной жизни Милочки и о наследстве. Возможно, пользуется ее особым доверием. Если бы она была здесь… Но я даже не знаю, где ее искать. Думаю, что она особо никому не доверяет и держит связь только с дочерью. А та фиг скажет. В смысле… Ну вы поняли. Единственная зацепка, по моему мнению, – Лиза. Она была на похоронах с определенной целью – вычислить, кто убийца. И вычислила. Влад ждал ее в машине. После этого Людмила и исчезла из больницы. Лиза помогла ей освободиться от капельницы, а Влад наверняка вынес к машине на руках. Не зная мотивов преступления, парочка ее спасала… Лиза как-то пыталась прозвониться Наташке, но неудачно. Наверное, она время от времени наведывается в свое Орехово-Зуево. Цветы поливать… Или еще за чем-нибудь. И у меня есть план!

Я с опаской посмотрела на мужа. Используя правую руку в качестве опоры для подбородка, он мрачно изучал пол. Листратов же как смотрел на меня и сквозь меня, так и смотрел. Я осторожно отодвинулась, открыв его бессмысленному взору более достойное зрелище – угол навесного кухонного шкафа. Пусть на него таращится.

– Надо нам с Наташкой заехать на работу к Милочке и, не таясь, повыспрашивать у персонала, что это за тип, а потом…

– Этот тип – Кирилл, охранник Людмилы, – не своим голосом проговорила Наташка. – А я дура. И ты дура! – вдруг рявкнула она, кидая на меня взор, отнюдь не прелестный. – Не могла дать краткую характеристику убийцы заранее? Я бы сразу вспомнила. Это серебристый «Фольксваген»! В тот вечер, когда Милка ухрюкалась в честь своего дня рождения и не поехала домой, нас все время подслушивал этот Кирилл Мефодьевич… Нет, у него было другое отчество… Точно – другое… Вернее, у него совсем его не было. Просто Кирилл на «Фольксвагене». Как чувствовала, а? Уже на поминках Эдика не было у меня никакого желания с ним разговаривать! А потом эту же машину я заметила у кафе. Кирилл у помойки следил за появлением Маринки на встрече с нами. Ир, а помнишь, мы врезались в сугроб и какая-то машина, заметив нас, усвистала прочь? Точно этот тип за рулем сидел. Вовремя удрали, размазал бы по дороге – и точка на личной жизни!

Мы с Наташкой уже ни на кого не обращали внимания.

– А на похоронах? Ты видела эту машину на похоронах? – теребила я подругу за бронебойную жилетку.

– На похорона-а-ах? Не-а. Машины не видела, а мужики там были: Эдик, потом… Нет, наверное, Эдика нельзя брать в счет как мужика… Но с Милкиной работы их хватало, только никого конкретно, кроме этого охранника, не помню.

– Мужик обязательно должен быть с машиной, он же потом к Милке домой на ней поехал.

– Ну хватит, хватит… – неожиданно миролюбиво сказал Листратов, поднимаясь. – Я поеду. Надо связаться с ребятами из области – обещал. Кстати, в обмен на то, чтобы не таскали вас зря на допросы. И не надо никаких ваших планов. Убийцу сами задержим. Только его еще надо в этом уличить.

– Так это просто! – с воодушевлением завопила я. – Говорю же, мы с Наташкой приезжаем к Милке на работу, вешаем лапшу на уши, что убийца вычислен и объявлен в розыск через Интерпол. Он иностранный родственник Людмилы. Мотивы еще не ясны, на днях Людмила выйдет на работу, а главное, вернется в свой загородный дом. Скажем, что сегодня снимем с него всю фанеру, сделаем уборку, проветрим… Нет, сначала проветрим, потом сделаем уборку… А вы устроите там засаду. Только нужна специальная экипировка – шлемы, например.

– Дим, ты свою жену можешь увлечь чем-нибудь интересным?

Димка молча пожал плечами.

– Своди ее куда-нибудь на экскурсию. В морг, что ли… Я не знаю. Ира, я с тобой драгоценное время теряю. Вникни, наконец, в мои слова – спасибо тебе. Спасибо вам всем вместе с Аленкой. Дальше работают профессионалы. Я понятно говорю?

Завороженные интонацией Листратова, мы послушно кивнули.

– Ну и слава те господи! Наталья, Лешка свой мешок с доказательствами пусть побережет. Потом ребята оформят как надо.

Уже поздно вечером позвонил из больницы Григорий.

– Не напрягайся больше, дружок, – уныло сказала я ему, совершенно не таясь от Димки, просидевшего целый вечер на кухне. – Ты вспомнил, что видел серебристый «Фольксваген» в неположенном ему месте.

– Ну да. Помните тот день, после вьюги?

– Помню, конечно.

– А вечер помните? Хотя зачем вам его помнить? В общем, ночью меня вызвали на завод – авария там была. Обещали машину прислать, я навстречу вышел. Смотрю, а из ворот Людмилы Станиславовны вылетают Влад с Елизаветой. Поздороваться хотел, но уж очень быстро они убежали в проулок. И меня не заметили У них там машина стояла. Дошел до следующего проулка, смотрю, там этот «Фольксваген». На таком Людмилу Станиславовну домой привозят. Но мне даже в голову не пришло, что это та же машина и есть. А тут как раз Витек подъехал. А с ним в машине муж Людмилы Станиславовны был. Он его на повороте от шоссейки подхватил… Что-то у вас голос грустный?

– Спасибо тебе, Гриша. Выздоравливай…

Радоваться было нечему. У Алены, ранее имевшей собственное, но более поверхностное представление о том, что случилось в доме Людмилы, после моего рассказа поднялась температура. Сразу после ухода Листратова она незаметно исчезла, улеглась в постель, и в девять вечера бесстрастный термометр оценил ее болезненное состояние в тридцать восемь и восемь! И никаких проявлений гриппа или простуды, на которые можно эту температуру списать. Мне уже было ни до Димкиных упреков, ни до Натальиных обид. Точно приклеенная, сидела я рядом с дочерью, обуреваемая самыми мрачными мыслями о своей непутевости и несостоятельности как матери и жены. Впрочем, про жену – это лишнее.

К утру Аленкиной температуры как не бывало, а я, уснувшая у нее в ногах, с трудом собралась с силами. На этом мне бы и успокоиться. Но успев убедить себя, что мать из меня, пожалуй, тоже ничего, я время от времени возвращалась к вопросу, который так и не успела выяснить у Маринки. Димка, со всей очевидностью, забегал среди ночи пожалеть нас обеих. Иначе кто же мог накрыть меня одеялом?

Навестив Наталью, еле отбилась от собачьих приветствий и застала подругу в лучшем состоянии здоровья, чем вчера, но в худшем настроении. Похоже, она всерьез на меня обиделась. В ход пошли знакомые обвинения в том, что, зная приметы убийцы, я раньше ими с ней не поделилась.

– Эти приметы – для Листратова, – пояснила я с расстановкой. – Нам с тобой они ни к чему. Зачем приметы, если мы видели убийцу в лицо и знаем, кто он? Положа руку на сердце, я назвала не все отличительные особенности убийцы, которые мы выяснили. Но Листратов их быстренько додумает. А нам надо выполнить свою миссию до конца. Он ведь не захотел принять наш план.

Оглушительный Наташкин чих чуть не сдул меня с места. Денька, внимательно следившая за ходом нашего разговора, не одобрила эту выходку хозяйки. Вскочила и пару раз на нее серьезно гавкнула. В дверях мамочкиной спальни показался взъерошенный Лешик и, забыв спросонья поздороваться, спросил:

– Ну и что вы тут разгавкались? Сами не можете дверь открыть?

Спросить «зачем?» мы не успели. Лешик уже распахнул входную дверь, обалдело посмотрел в пустой коридор и, не закрывая ее, так же обалдело спросил у нас:

– К нам никто не приходил?

Не мучить же парня, я и ответила:

– Приходил. Это я приходил.

– Здравствуйте, – приветствовал меня Лешик.

Я милостиво поздравила его с «добрым утром».

– Спокойной ночи, – ехидно пожелала сыну Наташка. Он кивнул и послушно отправился досыпать.

– Надо же, как чутко стал спать! И не гавкни! А о каких дополнительных приметах ты говорила?

В Наташкином вопросе сквозило непонимание, и я слегка удивилась. Вчера вечером, когда мы с ней препирались по поводу присутствия убийцы на похоронах, мне показалось, что Наташка все поняла и просто мне подыгрывала. Щадя ее самолюбие, постаралась как можно мягче объяснить:

– Круглому дураку понятно, что убийца был прекрасно осведомлен о тайнике в доме Дашковской. Определим круг людей, от которых он мог получить эти сведения: Антонина Генриховна никому ничего добровольно не сказала бы. Кроме дочери. Да и той не успела сказать в связи со скоропостижной смертью. И только убийца мог поинтересоваться, где именно запрятаны ценности. Понимаешь, к чему это я…

Наталья напряженно кивнула, лицо у нее почему-то было испуганное. Наверное, не до конца поняла то, что я сказала.

– Между прочим, вчера я особо подчеркивала, что убийца был знаком с тайной Келлеров. Листратов сразу задумался. Не ду… Впрочем, это естественно, что дураку делать в прокуратуре.

– Их везде хватает, – бесцветным голосом прошелестела подруга.

Я незаметно покосилась на нее – не обиделась ли? И продолжила:

– Ну вот, прежде чем искать тайник, необходимо знать, что ценности вообще имеют место быть! А где источник этой информации?

Впрочем, спрашивать это у Наташки не стоило…

– Иностранную ветвь Келлеров я исключаю. Бэтти с ее любовником – тоже. Все они, разумеется, знали о наличии сокровищ, но не знали, где они спрятаны. Делиться тем, что знают, не собирались. Остается…

– Эдик! – с шумом выдохнула Наташка и перекрестилась. – Царствие ему небесное… По дури! Или ради того, чтобы вызвать чувство зависти… И он, покойник, мог поделиться сведениями…

– На! – Я протянула ей пару грецких орешков, с неделю болтавшихся в кармане. – Заряди мозги… А я пойду уговорю Димку прокатиться к Людмиле домой. Ключи от нового замка у нас есть. Даже не вынимала их из сумки. Вот не хотел Листратов принять наш план! Взяли бы убийцу на месте преступления вместе с драгоценностями. С поличным, так сказать. Он, как и Эдик, знает, где они хранятся. Надо его опередить. А то, как стемнеет, заявится, хапнет золото-бриллианты, перепрячет и… сменит фамильный тайник хозяев…

– Я тоже поеду, – засуетилась подруга. – Температуры у меня нет, может, на счастье, от этой поездки появится. В понедельник врача на дом вызову. Оденусь сейчас потеплее, а то окончательно простыну. В вашем русском «джипе», как в кибитке кочевой. Удивляюсь, почему Ленуську не сдувает?

Наташка вихрем носилась по комнате, удивляя даже собаку.

– Ну ты не очень торопись, – притормозила я ее. – Димка еще с часок мне нотации читать будет. Впрочем, это время можно совместить с завтраком… Я тебе позвоню.

Муж спокойно спал, растянувшись по диагонали кровати. Свободные места были заняты кошками. При моем появлении они только лениво приоткрыли и снова зажмурили глазищи. Все правильно: «Свято место пусто не бывает». Эта картина привела к выводу, что в час мы, пожалуй, не уложимся. А будить Димку не хотелось. Выспится как следует и подобреет. На этой правильной мысли я с грохотом уронила на пол жестяную коробку из-под печенья, в которой хранилась всякая лабуда – старые и новые пуговицы, кольца для штор, неиспользованный бисер… Одним словом, гремучая смесь. Зря я надеялась, что там лежат маленькие ножницы. Наверное, они в корзиночке с нитками для вышивания.

Я замерла на месте, наивно полагая, что в результате этой предосторожности Димка не проснется. Но он рывком сел на кровати, пытаясь понять, что случилось. Одеяло слетело, кошки тоже, а я, глядя на полуобнаженного мужа, подумала: «Какое счастье, что он у меня не стриптизер!» – И пожелала ему доброго утра.

– Спасибо, что разбудила.

Мне показалось, Димка сказал это от души. И не ошиблась.

– Такая мура снилась! Представляешь, пришла повестка с вызовом на целину, картошку окучивать. Я думаю, если за получение ее не расписывался, могу считать, что не получал?

– Никто из нас не расписывался. Можешь не ехать.

– А что у нас взорвалось?

– Спи спокойно. Это мое терпение не ко времени лопнуло.

Не обращая внимания на недоуменный взгляд мужа, я, приложив палец к губам, призвала его к тишине и на цыпочках вышла из комнаты, нисколько не сомневаясь, что минут через несколько Димка будет на кухне.

Так оно и вышло. Муж появился с торжественным сообщением, что не будет за меня поднимать разбросанное мною по комнате безобразие. Странно, что на этом его выступление завершилось. Хотя что тут странного – человек торопился в места общего пользования.

На завтрак я сделала любимые Димкой блинчики, чем вызвала прилив безмерной благодарности. Он не стал с утра наставлять меня на путь истинный, ошибочно надеясь, что я уже сама свернула на него с кривой дорожки. Так и не пойму, почему он считает процесс приготовления блинчиков очень трудоемким и каждый раз искренне уговаривает меня не мучиться их приготовлением. А что там такого невыносимого? Раз, два, разболтал миксером и готово. Самый легкий вариант после яичницы. За исключением процесса выпекания… Но мне и в голову не приходит разубеждать мужа в обратном.

Только когда Димка замедлил темп поедания блинчиков, отодвинул от себя сметану и лениво придвинул блюдце с медом, я ошарашила его своей просьбой. Он еще не успел подавиться откусанным блином, как в двери нарисовалась Наташка с вопросом: «Ну скоро вы там?!» – и уверенно прошла на кухню.

Первый раз за все время я подумала, что зря наши с Наташкой квартирные двери запираются только на ночь… Ведь можно считать, что мирный этап подготовки Димки закончен, а к военному – я еще не была готова.

– Блинчики вредны для желудка, – заявила подруга, хватая с тарелки румяный кружочек и шлепая на него сметану. Жертвуя собой, решила доказать на практике свое высказывание. Одного блина для этого явно было маловато. Поэтому Наташка, пододвинув табуретку к столу, уверенно принялась уничтожать вредный продукт.

Димке сразу похужело. Только, боюсь, не от блинчиков. И он начал массированное наступление «на остатки нашего разума». Я так поняла – одного на двоих. И не стала вмешиваться. Общение с двумя сковородками больше радовало.

Приняв облик самой умной, но самой нелюбимой учительницы в школе, Наташка пыталась донести до Дмитрия Николаевича те рациональные мысли, которые я сама излагала ей с раннего утра. Получалось довольно толково, но Димке мешал образ нелюбимой учительницы. Сломил сопротивление мужа только один довод: глотая слезы, Наташка заявила, что никогда не бросала меня в страшные моменты моей с ним жизни. А вот теперь поняла, что ей самой помогать некому. Подругу детства готовится обворовать какой-то подонок, уже полстраны угробил и руки от радости потирает, а некоторые сидят и ищут любые отговорки, лишь бы только не утереть подонку нос. Родная жена в первый раз честно рассказала некоторым о своем намерении, а они, некоторые, вместо того чтобы оправдать ее доверие…

Этого оказалось достаточно. Димка вскочил, табуретка с грохотом – тоже. С опозданием в секунду я пролила блинное тесто мимо сковороды на пол: половник дрогнул вместе с рукой. Недоумевающая от неожиданно переполнившегося рога изобилия Плюшка мигом сорвалась с места и понеслась разбрызгивать несостоявшиеся блинчики куда попало.

В первую очередь попало на других кошариков. Могу сказать только одно – самой меньшей неприятностью во всей этой истории была дымовая завеса от сгоревшего у меня на второй сковородке блина…

– Вот, Дима, надо было сразу, по-хорошему, протягивать руки помощи, – сетовала Наташка, старательно вытирая со стен капли теста. – Видишь, что получилось? И кто теперь может мне возразить, что блинчики есть вредно?

Перед отъездом мне удалось связаться с Маринкой и выяснить у нее тот самый последний вопрос, который меня так интересовал. Она даже развеселилась, когда я заявила, что по этому же поводу к ней за последнее время обращались два человека, один из которых – отец. Определенно, девушка стала верить в мое ясновидение.

– Бабуля сказала, что никакого секрета нет. Деньгами нам дубовый Дашек помогает, – пояснила Маринка. – А кто это или что это, не знаю. Лично я уверена, что она так шутила, имея в виду какую-нибудь нечистую силу. Как кикимора болотная или леший. Именно это я уже говорю третьему человеку. Только все просили больше ни с кем не делиться, а вы не просите.

– А мне это и не надо, – ответила я, недовольная тем, что вовремя не обратила внимание на ключевое слово раньше, когда его произнесла Маринка.

Влезть в «Яндекс» было минутным делом – никто из нас не знал, кто такой этот Дашек. Но с получением расшифровки все приуныли. Умный компьютер выдал информацию, требующую размышления: Дашеком являлся выходец из Золотой Орды, являющийся родоначальником дворянской фамилии князей Дашковых и просто дворян Дашковых – без титула. Первые носили свою фамилию с ударением на первом слоге, вторые – на втором. Кажется, где-то мы с этим встречались…

– «Зимняя вишня», блин! – заорала Наташка. – Многосерийный фильм «Зимняя вишня»! Там тоже бедный Виталий Соломин маялся со своей фамилией Дашков, отпочковавшейся от бедных родственников. Впрочем, он был не богаче…

– Точно! – обрадовалась я. Но и те и другие были исторически знатными ветками и имели общие геральдические данные на гербах – центральный щиток с крестом над полумесяцем и звездой. Эмблема перехода обладателей гербов из ислама в христианство. Родоначальник – исламист Дашек в какой-то период с 1505 по 1533 год рванул из Золотой Орды к Великому князю Василию Ивановичу. У него и окрестился – стал Даниилом. В процессе развития истории каждая из ветвей рода росла и развивалась по-своему. Остается непонятным, почему Дашек был дубовым и каким образом, уснув вечным сном много веков назад, ухитрился снабжать семью Дашковских деньгами… Телекинез из шестнадцатого века?

– Вы теряете время на абсурдные выводы, вместо того чтобы определить значение имени Дашек, – спокойно заметил мой умный муж и отодвинул меня вместе с креслом в сторону. Наташка иронически фыркнула.

– Ну вот что мы получаем… А получаем по заслугам – прежде чем, сломя голову, нестись искать зарытые сокровища, надо хорошо изучить вопрос.

– Дим, – вмешалась я, роняя на пол тапочки, но все равно восседая на кресле, как на троне, – а если их найдут сотрудники оперативно-следственной бригады, это может считаться обнаружением клада? Милка-то о нем, вместе с дочерью, понятия не имеет. Значит, они и положенные в этом случае проценты не получат?

– Еще чего! – возмутилась Наташка.

Мы тихо, но яростно спорили по теме, до тех пор пока сосредоточенный и не обращающий на перепалку никакого внимания муж с торжеством в голосе не заявил:

– Вот оно! Распечатывать не буду, запоминайте. У слова Дашек несколько значений: «наводнение», «переходящий через край» – имеется в виду человек чванливый, зазнайка…

– О! Теперь уж точно я не сомневаюсь в происхождении Антонины от Дашека! – обрадовалась Наташка, но покосившийся на нее Димка заставил ее умолкнуть и поджать губы.

– Ну тут еще написано, что у алтайцев это слово обозначало «мошонка». Не думаю, что это значение нам пригодится… А вот здесь кое-что интересное. Прозвище Дашек и фамилия Дашковых может восходить к словам «пробитый», «проколотый», «дыра», «отверстие», «щель»…

– Дубовое отверстие, дыра в дубе!

Меня буквально сорвало с места. Как всегда в минуту сильного душевного волнения, я не очень соображала, что делала. Именно поэтому принялась носиться из одной комнаты в другую, поражая присутствующих своими активными действиями, имитирующими быстрые сборы в поездку. Димка попеременно выхватывал из моих рук то свои брюки, то Аленкину дубленку, то Славкин тапок. Да много чего он выхватывал… Пока я не обиделась.

– У Лукоморья дуб зеленый, понимаете? – раздраженно пискнула я.

– Златая цепь на дубе том, – с пониманием отозвался только один человек – дочь, которую я разбудила. – Похоже, именно с этой цепи ты и сорвалась, – потягиваясь на пороге двери в большую комнату, предположила она. – Новый фильм ужаса, «Кошмар на улице дубов» называется…

– Алена, ты сегодня, пожалуй отлежись, – тоном, не допускающим возражений, заявил Димка. – У нас тут кое-какие дела наметились. Мы с мамой скоро вернемся.

– Коробка конфет с ликером, два граната за вредность, и езжайте, куда хотите. Торг не уместен.

… В Милочкину деревню мы ехали в приподнятом настроении. Светило солнце, пели… Нет. Птицы не пели. Пару раз каркнули вороны. И то со стороны мусорных контейнеров, числящихся на балансе нашего дома, мы тогда еще только садились в машину. Но все равно было чему радоваться. Я же говорю: светило солнце, небо радовало голубой чистотой, а главное – я рядом с мужем чувствовала полную уверенность. В его силах. Уже по дороге, любуясь голубоглазым солнечным морозным днем, я спокойненько и поведала, каким боком к нашей истории прилепился зеленый дуб у Лукоморья.

– Это просто для того, чтобы пробудить ваше воображение. Ну еще пословица есть такая: «В огороде бузина, а в Киеве – дядька». Да. Хотя не-ет… Пословица к другому случаю. Который наоборот… А я про то, что у Лукоморья дуб зеленый, а у Милки во дворе, с северной стороны дома, тоже дуб растет. Только у дуба могут быть такие кряжистые ветки. Они даже над крышей торчат. Я в окно видела. Помнишь, мы с Аленкой на второй день после первой ночевки лазили на второй этаж?

– Это когда ты чуть в окно не вывалилась вместе с утеплителем? Вот бы повисла на дубе том…

– И ты помнишь! – обрадовалась я. – Дубовый Дашек именно где-то там… Дупло!

– Надо быть либо очень безалаберным, либо излишне самонадеянным человеком, чтобы прятать что-либо ценное на открытом месте, – заметил мой умный муж.

«Ну да, конечно, – подумала я. – Следовало положить ценности в шкаф под белье, никто бы и не догадался». Наташка в собственных рассуждениях о самом лучшем месте захоронки меня обошла, предположив, что лучший вариант – вообще выставить сундук с драгоценностями на всеобщее обозрение. Есть широко распространенное мнение, что самое надежное – маскировать ценности на видном месте.

Чтобы не привлекать лишнего внимания, машину мы поставили во двор к Совкиным. Вера Семеновна уже успела съездить к Грише в больницу и в хорошем настроении возилась по дому, довершая вместе с Анютой перестановку. Основная работа по перетягиванию мебели с места на место была завершена, грубая мужская сила не требовалась, а не грубой у них самих хватало. Во всяком случае, от нашей помощи Вера отказалась.

Мы бодро вышли из дома, вооружив Димку лопатой. Забыв что-то, Наташка метнулась назад и догнала нас почти у дома Людмилы.

– И зачем двум женщинам такие хоромы? – не удержался от язвительного замечания муж.

Легче было согласиться с ним, нежели возражать, но соглашаться тоже не хотелось:

– Нам-то какое дело?

– Обходить далеко, – рассудительно пояснил муж. – Дорожки давно не чищены. Впрочем, пройти можно. Все силы бросим на подход к дубу.

Сам великан стоял в беседке. Снега там было меньше, но вот проход к ней действительно был проблематичен. В снежной целине можно было зарыться по уши. Мой энтузиазм резко пошел на убыль. А Димкин – наоборот. Он так лихо начал махать своей снегоуборочной лопатой, что мы с Наташкой только диву давались.

По мере продвижения к дубу муж постепенно раздевался.

– Стриптиз на природе, – пошутила Наташка, но я даже не улыбнулась. Димке было жарко, нам – холодно.

– Надо было взять ключ от дома, – в минуту передышки заметил муж. – Пошли бы и погрелись.

Я внутренне сжалась. Ключи от дома в сумке, а сумка отдыхает на туалетном столике в нашей спальне.

– Запросто! – обрадовалась Наташка, вытянув из кармана ключ. – Как чувствовала, за ним к Совкиным вернулась! Димочка, а тебе скучно не будет?

Муж только многозначительно вздохнул, всем своим видом показывая несуразность вопроса…

Заколоченные окна погрузили дом в сумеречную, неприятную темноту. Сразу пришлось включить свет. После нашего последнего визита вроде бы ничего не изменилось. Кроме одного: теперь даже при включенном свете почему-то казалось, что мы в доме-музее.

– Такое впечатление, что мы отрезаны от остального мира, – пробормотала я. Почему-то было страшновато говорить в полный голос. – Все правильно, в доме обязательно должна проживать хоть какая-то живая душа. Иначе он становится неодушевленным.

– Зря ты про нашу отрезанность болтаешь, – проворчала подруга. – И так довольно неуютно. Надо включить свет в остальных комнатах. Иначе я лучше на мороз пойду. Все равно завтра на больничный. Уже и Полинку разозлила. Ничего, одна поработает… Смотри-ка, сколько пыли в комнате Антонины Генриховны. Больше, чем везде. Или это оттого, что я люстру на все шесть ламп включила?

Наташка медленно ходила по комнате Милочкиной матери, удивляясь тому, что Милка не выкинула то, что прямо-таки просилось на выброс – сухие букеты, например.

– Говорят, до года ничего выбрасывать нельзя, – тихо проронила я, почти физически чувствуя запах тления и страдая от того, что не могу как можно быстрее унести ноги из этой комнаты: перепугаю подругу до смерти.

– Ну хорошо, – надрывалась та, застряв у старой этажерки, стоявшей рядом с кроватью покойной. – Могу примириться с тем, что это касается обстановки и вещей, но зачем нужно держать никому не нужные и наверняка почти просроченные лекарства. Блин! До чего тяжелая шкатуленция, прямо стационарный сундук с годовым запасом тушенки…

– Дай-ка сюда!

В момент забыв о всяких мерещившихся мне запахах, я подлетела к подруге и попыталась выхватить у нее старую резную шкатулку, по площади равную подаренной мне Димкой Энциклопедии огородника: тридцать пять-сорок сантиметров в длину, двадцать в ширину, да и высота ее была никак не меньше тридцати пяти сантиметров. Она была доверху набита лекарствами в различного вида упаковках, включая коробочки с ампулами для инъекций. От моих попыток сдвинуть с места шкатулку крышка, сверкнув остатками облупившегося лака, с громким хлопком вернулась на место.

– Успехов тебе желаю. – Наташка так и светилась удовольствием. – Если уж я ее не могла с места сдвинуть… Такое впечатление, что она приколочена к этой рухляди гвоздями.

– Дубовая! – ахнула я, так и не сумев поднять шкатулку. Мы переглянулись и плюхнулись прямо на тщательно убранную кровать, забыв, что не так давно она была смертным одром. – У шкатулки наверняка двойное дно, – прошептала я.

– И она оторвется только с этажеркой, – кивнув, дополнила Наташка. – Хотя теоретически можно допустить…

Я решила пойти на поводу у теории и начала тщательно исследовать верхнюю полку этажерки. Первый этап поисков ознаменовался большой занозой и сожалением об отсутствии соответствующих перчаток. На втором этапе я толкнула старую бронзовую лампу, но она даже не пошевелилась. Тоже раритет. Надо было снять ее заранее и по-хорошему. Непонятно, зачем она здесь вообще, если над кроватью висит хрустальное бра.

Из чистого любопытства включила, надеясь, что лампочка от толчка не стряхнулась. Она действительно не стряхнулась – ее в лампе вообще не было. Для порядка еще раз нажала на выключатель – пусть все остается по-старому. Затем пришла в голову мысль, что лучше уж включить. Будет Милочка вворачивать лампочку, она сразу и загорится. С другой стороны, это ее может напугать. Я решительно вернула выключатель в прежнее положение.

Тихий мелодичный звон раздался одновременно с Наташкиным замечанием не трогать чужие вещи. Звон, естественно, шел не от Наташки. Это, подпрыгнув на месте, звякнула шкатулка.

– Да-а-а-а… – протянула я, вмиг растеряв подходящие к моменту слова.

– Сезам открылся! – торжественно возвестила Наташка.

– Ноу-хау Генриха Густавовича. Рассчитано на посторонних и нежелательных визитеров. Если шкатулку оторвать силой – это тот случай, когда ума не надо – второе дно останется в этажерке. По-моему, Генрих был очень талантливым человеком.

Шкатулка уже не была неподъемной, но оставалась достаточно тяжелой. На дне был еле заметный паз, назначение которого мы поняли совершенно случайно – когда на кровать высыпалась куча монет, ювелирных украшений и каких-то бумаг. Очевидно ценных. Кто из нас на что нажал, было непонятно. Знаю только, что я прищемила палец.

Дно шкатулки каким-то образом само закрылось. Верхняя крышка, предохранявшая лекарства от судьбы валявшихся на кровати драгоценностей, после нашего варварского обращения со шкатулкой вообразила себя воротами осаждаемой крепости и вообще не открывалась. И тут мы явственно услышали в коридоре шаги. «Димка! – мелькнула у меня быстрая догадка. – Пришел передохнуть. Сейчас подойдет и даст по шее за свои бездарные, безрезультатные и тяжелые раскопки. Подумает, что специально от него отделались».

– А мы еще ничего не нашли, – шепнула Наталья, мигом плюхнув на кучу сокровищ две легкомысленные подушечки, разрисованные невиданными цветами. – Прямо с этой штукой и идем к нему. Не забудь ласково улыбнуться…

Я не забыла. Не переставала улыбаться даже тогда, когда, выходя из комнаты, мы встретили совсем не Димку. В теплой темно-синей куртке с однотонным искусственным меховым воротником и расстегнутой молнией, держа руки в карманах перед нами стоял двоюродный брат Эдика, родной брат Элизы и прочая, прочая, прочая… В том числе и личный водитель Людмилы Станиславовны Дашковской, по родственному задействованный ею в поездках из дома на работу и обратно. За очень большую зарплату. Надежный и хорошо понимающий ее человек. Человек, осуждающий родную сестру и брата за крайний эгоизм и погоню за легкой жизнью. И разумеется, заботливый дядя единственной племянницы Марины. Жестокий и крайне завистливый.

В отличие от нас, он не улыбался. Но в его полноватом с неправильными чертами лице ничего страшного не было. Само добродушие.

– Здравствуйте, Тимур… Извините, не помню отчества. – Звуки собственного голоса напомнили мне шедшие на убыль капли из остатков лужи пролитого мной кофе на кухонном столе. – А я была уверена, что вы придете ближе к ночи. Надо же…

Он ничего не ответил. Молча протянул руки, молча забрал у меня шкатулку и молча кивнул головой, призывая нас следовать за ним. Словно зомбированные, даже не пискнув, мы отправились следом.

Дальнейшее тоже происходило, как на телевизионном экране, по которому демонстрируется фильм ужаса. В самые жуткие моменты я всегда выключаю звук. И страха как не бывало.

Наш проводник аккуратно поставил шкатулку в кухонный стол и приложил палец к губам, приказывая соблюдать тишину. Лишняя предосторожность, поскольку расстегнутая куртка позволяла увидеть за поясом брюк монтировку. Не сводя с нас добрых маленьких глаз, «Сусанин» открыл дверь кладовки и подтолкнул нас внутрь. Там он немного оживился, с бормотанием открыл сбоку маленькую узенькую дверцу и в буквальном смысле заставил нас по очереди скатиться куда-то вниз по ступенькам. Дверца захлопнулась. Мы с Наташкой остались в полной темноте.

Самым первым чувством было обоюдное чувство радости от того, что мы живы и благополучно долетели со ступенек до самого низа, не переломав себе и друг другу конечности. Ушибы и порванные шмотки не в счет.

– А Димка-то, дурак, все копает…

Наташка начала приходить в нормальное состояние.

– А вдруг этот урод его убил? – жалобно пискнула я, делая попытку встать на первую ступеньку. Рядом что-то звякнуло.

– Не шевелись! – прошипела Наташка. – Зачем этому гаду его убивать? Человек занят – при деле: копает себе и копает. Чувствуешь, как труд может стать орудием спасения? И Тимуру без отчества сейчас просто некогда отвлекаться на чужие головы. Свою бы спасти. Шкатулка у него, куда он рванет, мы знать не можем, Димка – тоже. Какой смысл ему нас убивать? То, что следствие вышло на него как на убийцу, он уже знает. В Милкином магазине вчера или сегодня менты наверняка интересовались его персоной, кто-то из доброжелателей ему позвонил или он сам это как-то понял… Во всяком случае, убить нас он всегда сможет в другой, более удобный момент.

Наташкины доводы звучали разумно, пока она не отвлеклась на анализ нашего собственного положения и мои просчеты в прогнозировании поведения Тимура. Вскарабкавшись вверх по лестнице, мы убедились, что дверь капитальная и закрыта наглухо.

– Замуровал, вольный каменщик! Хоть бы свет включил напоследок… Тут у Милки, наверное, бомбоубежище с запасом соленых огурцов. И на фига ей столько?

– Тихо!!! – отчаянно прошептала я. – Кажется, он возвращается…

С лестницы мы скатились почти так же, как в первый раз. Ну может, чуть помедленнее.

– Нащупывай все, что есть по сторонам, любые банки – будем отстреливаться! – скомандовала Наташка. – Не уступим гаду ни одной ступеньки!

– Иришка?! Ирочка?! Где вы?! – доносился сверху еле слышимый зов.

– Ишь, сволочь, как заговорил! Наверх заманивает. А как высунешь голову…

– Дима-а-а!!! – заорала я так, что самой стало страшно. При этом еще ухитрилась отпихнуть подругу, попытавшуюся меня заткнуть. Не знаю, где она присела, но ряд каких-то стеклянных банок снесла точно. Пока она не опомнилась, я опять во все горло призвала мужа на помощь и только потом пояснила кряхтевшей где-то справа подруге, что на днях муж обещал достать меня из-под земли. А он всегда держит слово.

Дверь под сильными ударами не открылась, а сразу оторвалась и загремела вниз по ступенькам, заставив меня отскочить в сторону. Наташку я, как уже было сказано, обезопасила чуть раньше. В глаза ударил мощный свет фонарика, я непроизвольно зажмурилась.

Наташка сидела в деревянной кадушке, безуспешно стараясь оттуда выбраться. Рядом валялись банки с непонятным содержимым. С чем именно, меня не интересовало. Со своими старыми запасами бы разобраться…

– Иришка, родная, с вами все в порядке? – заглушая чье-то формальное предложение выходить, дрожащим от напряжения голосом, проорал сверху муж. Я радостно сообщила, что выносить нас не надо. Выйдем сами, как только выну Наташку.

– Где она?

Беспокойство в голосе мужа не проходило.

– Абсолютно уверена – не на своем месте!

Наташка никак не могла вылезти, несмотря на мою помощь и уговоры оставить чужую собственность в покое. Невзирая на мое заверение о том, что помощь не нужна, сверху подоспел Димка с парочкой профессионалов.

Нервный подъем быстро сменился таким же спадом. И с чего я решила, что найду убийцу пристегнутым наручниками к одному из оперов прямо на кухне. Там вообще никого больше не было.

– Убийца украл у нас шкатулку с лекарствами и удрал, – пожаловалась я Димке. – Шкатулка и лекарства принадлежали покойной Антонине Генриховне.

– Часть из них просрочена, – сердито добавила Наташка. – Что бы вам пораньше заявиться! А ты, Дмитрий Николаевич, всю целину докопал?

– Не думаю, что ты в таком состоянии можешь продолжить мой трудовой подвиг. А убийца… Да пусть подавится просроченными медикаментами! И потом, он недолго надрывался со шкатулкой. И ста метров не прошел пешком. Поехал отдыхать в изолятор. Шкатулку изъяли как вещественное доказательство. Ребята его уже целую неделю в соседнем сарае караулили.

– Я хочу домой.

Получилось у меня тихо, но внятно. Но я повторяла это снова и снова. Собственно, все хорошо услышали с первого раза. Но меня будто заклинило…

– Дим, ты ее тряхни, как следует, а я сейчас – только возьму свои вещи и ключ от дома. – Окончание Наташкиной фразы долетело уже из спальни Антонины Генриховны.

Прошло три дня. Целых три дня спокойной мирной жизни на нашем тринадцатом этаже. Приехавший из командировки Борис не уставал удивляться царившему в наших семьях спокойствию. Все разговаривали друг с другом, расточая приветливые улыбки и не повышая голоса.

Вернувшаяся домой Милочка долго плакала по телефону, не в силах выжать из себя даже слова благодарности. Вместе с Наташкой они составили прекрасную пару. Полчаса сплошных рыданий, прерываемых только междометиями. Я за это время ужин приготовила. Договорились встретиться только тогда, когда все будем окончательно спокойны и готовы к нормальному разговору. Димка вместе с Вячеславом отвезли Дашковским свалившееся на них наследство, по взаимной нашей договоренности умолчав об имеющихся на него претендентах. Сами разберутся. У каждого свое собственное чувство справедливости.

И ведь действительно разобрались. Да так, что мы с Наташкой только ахнули! Месяцев через десять Людмила Станиславовна Дашковская прибавила к своей фамилии еще две: Винтер-Келлер. Вместе с Фимкой вышла замуж за внука госпожи Элизабет Винтер-Келлер, которую Ольга Ивановна – бабушка Людмилы, ласково называла Лизонькой. За того самого старика Генриха, сорока двух лет от роду, который, в свое время, напрочь отказался выполнить волю отца и жениться на Маринке. Живут молодые в замечательном Австрийском городке Зальцбурге – родине Моцарта.

Елизавета Угрюмцева, она же госпожа Винтер-Келлер, неожиданно для самой себя обрела спокойное счастье в новом статусе вдовы и перестала стремиться в жаркие страны. Хотя строгий режим экономии, рухнувший в связи со скоропостижной смертью супруга прямо у телеэкрана, время от времени позволяет ей швырять деньги на ветер странствий и перемен. С Людмилой они практически не общаются.

Как удивительны фортели судьбы! Маринка приняла твердое решение закончить свой РУДН и ни при каких обстоятельствах не выходить замуж за иностранца. Объясняет это аллергией.

У сестры Влада – Лизы на носу защита кандидатской диссертации. Сам Влад закончил институт, работает программистом в крупной рекламной кампании и осенью намерен посетить Зальцбург, чтобы убедить Людмилу в своей правоте: она нигде не будет счастлива и ни с кем. Кроме него.

Ох уж эти третьи лишние… Я попыталась убедить Влада в бесперспективности решения – для Людмилы он, без вины виноватый, всегда будет страшным напоминанием о трагедии Дашковских. Не убедила. Наташка пошла своим путем. Отыскала девицу, удивительно похожую на Людмилу. Увы, только внешне…

У Григория Совкина открылись редкие способности: он научился видеть предметы в полной темноте. Даже читает по ночам, не зажигая света и радуя свою мать экономией постоянно дорожающей электроэнергии.

«Народный артист» Анатолий Андреевич, пройдя курс лечебной терапии, вернулся в родную деревню, где в первый же день дал большой сольный концерт. Увы, последний. Потерял голос. Вернувшаяся с ночевки у соседей семья потерю компенсировала лишь частично. С песнями ушла радость жизни. В знак траура было ликвидировано производство «Анатольевки». Душевную пустоту заполнили заботы об организации пасеки. Музыка пчелиного роя открывает страдальцу новые грани искусства жить в ладу с окружающим миром.

Угрюмцев Тимур Георгиевич осужден к длительному сроку лишения свободы с отбыванием в исправительно-трудовой колонии строгого режима. Нарисованная мною картина преступления подтвердилась полностью. За исключением незначительных деталей. Самой страшной новостью, вызвавшей у Тимура нервный срыв, было сообщение о том, что заветная шкатулка содержала только лекарственные препараты. Он так не переживал даже смерть Эдика, которого убил, якобы спутав его с Владом.

Загородный дом Дашковских продан. Содержимое перекочевало к Совкиным. Теперь внешнее содержание их дома не соответствует внутреннему. Куда делась этажерка, мы не знаем.

Новый владелец участка снес все построенное вместе с фундаментом, хранившим печальную память об истории семьи Келлер-Дашковских. Там уже начинает пробиваться трава – трава забвения. Фундамент нового строения заложен на месте старенького дома, бывшей дворницкой.

Наши семьи – моя и Натальина – получили приглашение погостить в Зальцбурге. Боксериха Денька и кошки его не получили. Но до августа времени хватает. С кошками, надеемся, проблем, благодаря нашей бабуле, не возникнет. Главное, заранее бабушку в этом убедить. А еще недавно в программе «Розыгрыш» мы своими глазами видели, насколько Александр Абдулов истинно по-собачьи, то есть, не допуская и мысли о предательстве, привязан к собакам, эталону верности и преданности. Со всей ответственностью доброго и порядочного человека. А у него так много почитателей! Наташка права, найдется кто-нибудь пригреть на пару недель боксериху Деньку. На всякий случай, следует приучить ее отзываться на кличку Алекс.

Content

Валентина Андреева
Праздник покойной души
Роман