Женатые холостяки

Э. Нетесова

Глава 1. ДРЕЗИНА

В этом микрорайоне города, будто в насмешку всем названным Молодежным, жили люди разных возрастов, преимущественно пожилые, и вовсе старики. Оно неудивительно, ведь все семь многоэтажек были построены в пригороде, где еще недавно корявые, кривые улочки состояли из кособоких, подслеповатых изб и домов построенных неведомо когда. Все они были до отказа забиты горластой, беспорточной ребятней, бабами и старухами, полупьяными дряхлыми стариками и мужиками, какие с раннего утра уходили в город на работу, а возвращались лишь по сумеркам. Потому, многие даже в лицо не знали друг друга. За делами и заботами не до знакомства. И только ребятня и бабы знали о каждой семье все доподлинно. Но… Решило начальство города изменить облик окраин, и вскоре в пригороде появилась первая многоэтажка. В нее вселили целую улицу бывших частных хозяев, переселили их в новый дом, научив как пользоваться газом и прочими коммунальными удобствами. Что и говорить, большинство этих жильцов никогда не мечтали о лифте и мусоропроводе, о телефоне и ванне, о газе и теплом туалете. А тут все блага цивилизации как из рога изобилия на голову высыпались. Вот и обалдели иные от удивления. Ну, как же это выдержать живой душе, если раньше сосед жил как на ладони, за ним хоть из окна или из-за забора можно было целыми днями подсматривать, а теперь как? Что увидишь через замочную скважину? Да и в лоб дверью получить можно. Раньше возле каждого дома скамейки и лавочки имелись, старухи на завалинках, как куры на нашесте собирались. Все судачили о невестках и зятьях, о соседях. Душевно жили. А теперь что? С кем поговоришь, где соберешься? Распихали людей по квартирам, как кур по клеткам. На первый взгляд, все хорошо. Тепло, светло, все удобства под рукой, никуда бежать не надо, а вот душе тоскливо. Скулит она по своему привычному, по потерянному общению. Что ни говори, не терпит человечья душа одиночества. От того верно и птице не поется в золотой клетке.

Не тосковала детвора. Выйдя во двор, ребятня вскоре сдружилась, а и как иначе? Ее примеру последовали взрослые. Куда деваться, кому-то щепотка соли понадобилась или луковица, другому невтерпеж узнать, чья это кошка повадилась гадить на половик перед его дверью? Так и знакомились. Живя в частных домах, иные даже не знали, как зовут соседа через десяток изб. Теперь на одной лестничной площадке по многу раз у лифта встречались. Поневоле подружились. А тут через год еще многоэтажка появилась. За нею другая, и пригород вскоре превратился в городской район, со своими магазинами, детским садом, поликлиникой и парикмахерской. Даже свое кафе открылось. А когда заселили седьмую многоэтажку и заасфальтировали все дворы, в микрорайоне стало совсем комфортно.

К тому времени и люди перезнакомились меж собой. Ремонтирует мужик машину под своим окном, глядишь, к нему соседи потянулись. Одни на помощь, другие с советом. Старики, не выдержав, лавочки поставили, чтоб вечерами свежим воздухом дышать. Оно, конечно, у всех балконы имелись. Но вместе куда как лучше дышится. Дома внуки галдят, старуха ворчит, а во дворе никто не мешает. Рядом такие же старики, им есть что вспомнить. За разговорами время летит незаметно. И на душе тепло. Здесь все друг друга понимают. Никто не оборвет, как внуки, мол, кончай толкать свои лозунги, время нынче иное, похорони свою память… И умолкали старики, вот только ночами плохо спали. Отчего-то болело сердце и тяжело становилось на душе. Но до этого не было дела домашним и все хвори, недомогания, списывались на возраст. Шутка ли! Аж на девятый десяток повалило! — удивлялись парни. И добавляли:

— Наши пацаны и до двадцати не дотянули. Помнишь, только из нашего класса… Восемь ребят погибли в Чечне…

— А разве мы виноватые, что жить остались? Тоже могли сгинуть. Сколько в ту войну полегло, ни счесть, — моргал слезящимися глазами старик.

— Каждому свое отмеряно. Не обижайся, дед! У всех память болит, пойми и нас, — успокаивали старика мужики, прошедшие Афган.

Мужчины не любили вспоминать прошлое. Оно еще снилось по ночам. Его глушили. Говорили о работе, о детях, родителях. Эти темы были близки и понятны всем.

Со временем мужчины во дворе стали появляться чаще. Одни выходили отдохнуть, другие пообщаться или посоветоваться. Ведь в многоэтажках жили не только работяги, а и врачи, учителя, юристы, даже милиционеры, патологоанатом, свой хирург-травматолог, стоматологи и даже начальство города, какое решило уехать подальше от шума и пыли в чистый район, где движение транспорта не было столь оголтелым и можно было спокойно отпускать детей во двор, прогуливать возле дома четвероногих любимцев, зная, что никто их не обидит и не обзовет грязным словом.

Жили в этом районе тещи и свекрови, свои невестки и внуки, даже правнуки, самых разных возрастов и характеров. Недостатки старались не замечать, их у всех хватало. Надо было мириться. Хотя короткие ссоры то и дело вспыхивали на разных этажах. Без того не умели жить люди. Но зло недолго помнили, вскоре забывали. Вот только эту бабу невзлюбили все жильцы домов. Как только увидели, сразу насторожились. Никто не предложил ей присесть рядом, особо, когда узнали что работает она надзирателем в женской тюрьме. Оттолкнула от нее не только должность. Все люди понимали, что где-то нужно устроиться человеку, чтобы иметь на кусок хлеба. Ведь вот живет в доме милиционер — Лешка Свиридов. И ничего, нормальный мужик, от него никто не шарахался, даже уважали, значит было за что. А эту никто не признал. Поначалу людей удивили громоздкие размеры бабы. Они были пугающе огромными. Ее будто специально вырастили для работы в тюрьме именно надзирателем. Стоило ей появиться во дворе, все разговоры стихали. Умолкали даже словоохотливые старухи, дети прятались за спины взрослых, мужики отворачивались, чтобы не видеть бабу, свалившуюся в Молодежный неведомо откуда. Жила она на девятом этаже в трехкомнатной квартире, вместе с дочерью и внуком, с зятем. Слышали люди, что имела эта баба свою квартиру в другом районе города. Но сдавала ее внаем. Вот и жила у дочки. Звали надзирательницу Ниной Федоровной Быковой, вроде совсем человечье, женское имя, но кроме него ничего от бабы не осталось. Как только она входила в лифт, из него не только люди, собаки выскакивали с визгом, забывая о прогулках. В лифте кроме нее не могла поместиться ни одна живая душа.

Ладно бы размеры бабы, ими никого не удивила бы, списали б на болезнь. Другое за нею узнали. Это. как ни закрывай двери, от людей не спрячешь. Соседи, не напрягая слух, знали, как живет семья, и что за человек Нинка, какую кто-то прозвал Дрезиной, видно за могучие габариты.

Эта баба в свои годы занималась борьбой дзюдо, чем нимало удивляла всех жителей микрорайона. И только один дедок, узнав, что такое дзюдо, одобрил Нинкину придурь, сказав, что это занятие специально для нее придумали.

Чтобы там ни говорили соседи, Федоровна жила своим укладом. В семье дочки она была полной хозяйкой и ей никто никогда не перечил. Да и попробовали б, баба быстро нашла бы управу на любого. Это она заставила дочь и внука заниматься йогой, вот только зять не соглашался ни на что. Толик не признавал спорт. Не болел за футбол и бокс. Он работал на инструментальном заводе, был лучшим станочником, прекрасный фрезеровщик и токарь, шлифовщик, он считался универсальным специалистом, каких было немного и на заводе его уважали. Он хорошо зарабатывал, но и уставал к концу дня так, что с работы домой шел шатаясь. Оно и немудро — все восемь часов как заведенный, ни на минуту не отойди от станка. Возвращаясь домой, подсаживался во дворе к мужикам — перекурить, отдохнуть любому нужно. Тут к нему соседи подвигались:

— Толик, выручи! Выточи у себя на станке вот эту детальку. Мелочь, но без ней машина ни с места. В магазинах искал, нигде нет. Помоги! Я в долгу не останусь! — клялся человек.

— Будет тебе заходиться. Попробую выточить, а уж как получится, не знаю, — забирал деталь без лишних слов. Сам он никого ни о чем не просил. Посидев с мужиками, накурившись вдоволь, поднимался на свой этаж, не спеша. А и куда ему было торопиться? Толик знал, что теща уже дома, а у него с нею вот уж несколько лет шла непримиримая война.

Человек хотел жить в своей семье спокойно, без ссор и обид, чтоб все в доме понимали и любили друг друга, чтобы в квартире всегда было уютно и чисто, было бы вдоволь еды и жена с сыном радовались бы ему. Ради этого он целыми днями вкалывал на работе, забывая о себе. Но не получалось в семье так, как хотелось. Едва переступал порог, снова видел жену и сына в позе боевых кузнечиков — теща заставила заниматься. И теперь зорко следит за обоими.

— Светка! Хватит дурью маяться! Я жрать хочу! Целый день на работе вламывал! Давай пообщаемся! — поднимал жену.

— Не мешай им, не срывай, пусть занимаются. Чего тебе от них надо? Я тебе пожрать дам. А и сам положишь в тарелку, не переломишься, не велик барин. Все на плите стоит! — недовольствовала теща.

— Слушайте, зачем я женился? И по какому праву вы тут командуете? Кто вы здесь? — возмущался Толик.

— А ты перья не распускай! Я мать своей дочери. Одна от бога! Доперло или нет? Вас мужиков до хрена! А меня не поменять. Будешь шайку отворять, закрою в ванной до ночи, въехал иль нет? Ишь, хозяин выискался! Замолкни, чтоб шороху твоего не слышала! — наезжала на мужика горой, готовой вдавить в стену.

Мужик, молча, ел стылый ужин, давился каждым куском. Конечно, он мог бы сказать многое, но не хотелось скандалить при сыне и жене. Поев, сам мыл за собою посуду убирал со стола. Теща смотрела передачу по телевидению и даже не заглянула на кухню.

Поев и прибрав за собою, Толик сел перекурить, и тут влетела на кухню Федоровна:

— Совсем сбесился? Почему тут вонь разводишь, иль посеял, что не один живешь? Каково ребенку твою бздюху нюхать? Он и так слабый! Вовсе в гроб вгоняешь всех! — шипела злобно.

Мужик, молча, уходил на лоджию, открывал окно, закрывал дверь в комнату.

— Ты что? Совсем ослеп? Не видишь, здесь белье сушится, цветы растут! Сыскал курилку, весь дом провонял своим дымом! Спасенья от тебя нет нигде! Всех достал! У внука — легкие слабые, у дочки — бронхи заклинивают, а ты все смалишь свою вонючку! Никому жизни нет в доме от тебя!

— Я вас сюда не звал. В конце концов, кто тут хозяин? Что мне указываете? Забирайте свое белье, цветы, оставьте нас в покое! — взрывался человек.

— Светка! Ты слышишь, как этот хам пасть отворил? Велит уходить мне! Надо же какой козел! На человека не похожий. Недоносок, недоучка, козья смерть, а туда же, гонорится, козий геморрой! Хоть бы раз на себя в зеркало глянул!

— Кто бы визжал, да не ты, старая кадушка. Ты не то в зеркале, в озере себя не увидишь. От тебя со страху не только люди, собаки разбегаются, заикаясь. Тебе ли шайку отворять. Тобою во дворе детей пугают! Тоже мне баба! Глянув на такую, мужики в импотенты мигом сваливают. Детям по телику страшилки смотреть не надо. Пьяные старики, завидев тебя, трезвеют мигом! Еще ты тут кобенишься! — ядовито смеялся Толик.

— Ну, вот что, зятек! Еще слово, и отправлю тебя во двор без парашюта прямо с лоджии. Чтоб не воняло здесь суслячьим геморроем! Кто ты есть, недоучка корявая! Кила гниды недобитой, огрызок старой мандолины! — придавила Толяна в угол лоджии и хотела ухватить его за шиворот, но услышала сверху голос соседа:

— Эй, Дрезина! Сбавь обороты, пока саму за жабры не прихватили. Чего на мужика наезжаешь, кобыла стоялая? Вовсе человека извела, иль думаешь, мы тут глухие? Отвали от него, покуда самой рога не свернули! Мне твою дверь вышибить легче, чем два пальца обоссать! — пригрозил сосед Женька — грузчик с железной дороги.

Его самого и жены Ольги Нина Федоровна опасалась не случайно. Эти соседи будто следили за каждым ее словом и шагом, никогда не молчали, открыто ругали бабу, называли домашним деспотом, и все грозили пожаловаться на нее в милицию. Дрезина отбрехивалась. Вот и теперь, послала соседа матом, но от зятя отошла. Тот вернулся с лоджии в комнату и велел жене с сыном:

— Хватит дурью маяться. Сколько будете торчать кузнечиками кверху лапами? Я уже ваши лица забывать стал! Вернитесь в семью, давайте жить нормальными людьми. Устал от вашей йоги! Ни одной чистой рубашки нет! Все носки грязные! Постельное белье забыл, когда менялось в последний раз! И это притом, что в доме две бабы! Толку ни с одной. Надоело жить холостяком в семье. Приношу такие деньги, а давлюсь единой картохой! Сколько можно надо мною изгаляться? Я не железный и мое терпение не бесконечно! Меня любая баба с радостью примет! — взорвался человек.

Светлана встала на ноги, за нею и Андрей. Оба с укором оглядели бабку. Та насупилась. Поражений не терпела:

— Выходит, я тут лишняя? — глянула на дочь. Светланка лишь голову угнула молча. Что скажешь, когда ругаются двое дорогих людей. Мать, конечно, жаль. Но и муж прав. Ведь он заставил ее поступить в институт, сам оплачивает учебу, одел и обул, как куклу. Все деньги ей приносит, не обижает, не пьет и не гуляет от нее, все время после работы дома сидит. Но мать его почему-то ненавидит. А за что, Светка никак понять не может. Сколько спрашивала Дрезину, та ничего вразумительного не ответила. Видимого повода не было. Казалось, мать заботилась обо всех. Но слишком назойливо и грубо навязывала свои взгляды и отношение к жизни. Ее обижало, что зять откровенно высмеивает за занятия дзюдо, и ни разу не пришел на соревнования. Стыдился Толик и работы тещи. Откровенно высмеивал бабу. Та с кулаками кидалась на зятя. Но он отбрасывал или ускользал. Он никогда не прислушивался к советам и все делал наоборот. Не льстил, никогда не хвалил и откровенно пренебрегал ею. Это бесило.

Случалось Дрезине видеть, как зять отдыхает во дворе после работы рядом с мужиками. И тогда, высунувшись в окно, орала:

— Иди жрать, отморозок! Сколько ждать тебя буду? Что ты там сопли жуешь, придурок, иль дома дел нет?

Толик ничего не отвечал. Не вступал при чужих в перепалку с тещей. Он только дома высказывал ей все. Нина Федоровна не отмалчивалась. Привыкшая к полному послушанию на своей работе, требовала это и от домашних, считая, что только она права.

Остальные — просто тупоголовые упрямцы, не знающие жизнь и людей. Свою дочь Дрезина не воспринимала всерьез, и все годы ругала и упрекала Светлану за поспешное, необдуманное замужество. Она не посоветовалась с матерью, и, воспользовавшись ее длительным отпуском, поездкой к дальней родне, не только выйти замуж, расписаться, а и забеременеть успела, уйти от матери в квартиру мужа, прописаться в ней, и даже не предупредила Нину Федоровну, зная заранее, что та обязательно будет против. Скольким парням отказала Дрезина в руке дочери. Запретила им ступать на порог, подходить к Светланке. Упрекала дочь, что та совсем глупая и собралась связать судьбу с зеленым сопляком, или с человеком без профессии и заработка, другой, и вовсе голожопый босяк, пришел знакомиться с тещей в рваных носках, еще один, вовсе без роду и племени — нагулянный, за такого выйти — стыда не оберешься.

Нина у каждого находила изъяны и минусы. Один — много пьет, другой болтлив, следующий откровенно глуп и не умеет вести себя в гостях. Толик стал полной неожиданностью. Нет, он не приехал к ней на поклон. Все уже состоялось, и Дрезина впервые приехала в гости к дочери. Ее покоробило, что Светка так поспешила, потому не радовалась, появилась насупленная, злая.

Зять, уловив недовольство, лишь слегка кивнул головой, назвав по имени и отчеству, пригласил к столу. Он ничего не говорил о себе. И посидев с тещей совсем немного, ушел спать, сказав, что рано утром ему нужно идти на работу. Она даже не успела хорошенько разглядеть зятя. А дочка осыпала его похвалами. Показывала, что муж купил, какой он заботливый и добрый. Мать слушала, не веря восторгам, и сказала сквозь зубы как плюнула:

— Не верь козлу! Все они поначалу хорошие. Погоди, пройдет немного времени, увидишь настоящее рыло. Не обольщайся, не развешивай сопли и не верь.

Конечно, плохо, что повисла ему не шею, поспешила замуж. Этим он тебя всю жизнь попрекать будет.

— Нет! Мы любим друг друга! — не согласилась дочь.

— Глупая! Каждая весна кончается. Доживете ли до зимы? Говорить про любовь проще, чем доказать ее в жизни. Уж слишком поторопились вы. Не к добру это!

— Чего ты нас заранее разводишь, что не нравится? Да я о таком мечтала!

— Черная кость твой муж! Обычный работяга! Примитивный лапоть, выходец из деревни. Освоил станок и вкалывает. Чуть в сторону, ничего не понимает. Ограничен, никакого интеллекта и воспитания. Разве такого себе искала в попутчики жизни? С ним лишь на время. Скоро соскучишься с этим мужем, тогда послушаю, что скажешь, — усмехнулась криво.

— А я люблю его! — упрямо повторила Светлана.

Нина Федоровна каждую неделю навещала молодых. Присматривалась к зятю, поняла, что человек он спокойный, тихий, дорожит семьей, не любит ссор, заботится о жене, помогает ей во всем, заставил поступить в экономический институт. И не пустил на работу.

Нина Федоровна отчаянно завидовала Светке. Ведь вот и не красавица. Сама из себя тщедушная. Рядом с нею даже громко чхнуть нельзя, улетит куда-нибудь, если не закрыть вовремя форточку. А ведь вот повезло ей, да еще как! Конечно, зять не из красавцев. Не блещет образованностью. Да и к чему? Он на своем станке зарабатывает в шесть раз больше любого врача или учителя, в четыре раза больше самой Дрезины, хотя она гордилась своей зарплатой. Но этот корявый отморозок и тут ее обошел. Светку обновками засыпал. Куда ж ей с ним потягаться. Всякий месяц, то золотой браслет, то серьги с драгоценными камушками купят.

— Наверное, этим и приманил мою дуру. Теперь такие подарки немногим по карману. Конечно, я не могла ей дать такое. Да и учебу в институте вряд ли потянула. Ну, на жратву, на одежду как-то тянули. Хотя на дорогие вещи, понятно, не хватало. А этот из кожи вон лезет. Мне даже дешевых духов не подарил. За человека не считает. Хотя и я ничем его не порадовала. А за что? Он даже за Светку не отблагодарил. Я ему чем обязана? Ишь, как они устроились, родную мать свадьбой обошли. Хотя была ли она у них? Оба молчат, наверное, поскупились. Хотя и верно, лишних расходов избежали. Коль разбегутся, жалеть не о чем.

Нина Федоровна помнит, как все эти годы она пыталась обломать зятя. Как только Светка родила Андрейку, Дрезина потребовала, чтоб зять все деньги отдавал ей, ведь за продуктами сама ходила по магазинам и на базар. Но Толик, услышав требование тещи, чуть заикой не остался от удивления:

— Чего? Всю получку? Теща! Ты не иначе как звезданулась! Или меня за глумного держишь, так просчиталась. Ни на того лоха нарвалась! Слышь? Пупок порвется!

— Тогда сам себе готовь! — крикнула зло.

И вскоре в семье появилась домработница. Она ходила за покупками на базар и в магазины, в аптеки, оплачивала коммунальные счета. Все эти траты не превышали и трети от получки Толика. Дрезина, обидевшись на дочь и зятя, целых полгода не ходила к ним.

Когда Светлана сдавала зачеты, домработница оставалась с ребенком. Андрейка встал на ножки и начал ходить, когда Дрезина решила придти в гости. Мальчонка, отвыкший от бабки, испугался и закричал, потянулся к домработнице. Нина Федоровна ударила внука по заднюшке, назвала дураком, мальчишка зашелся в крике, отвернулся от бабки и отказался даже смотреть на нее. А вечером, узнав о случившемся, Толик впервые всерьез поругался с тещей. Предупредил, если та хоть пальцем обидит малыша, он навсегда закроет перед нею дверь квартиры. Но Дрезина была хитрой бабой. Стащила у дочери золотую цепочку и свалила ежою шкоду на домработницу, ту мигом уволили, не став выслушивать оправданий, и Дрезина осталась единственной, кому могла доверять семья.

Нина Федоровна вскоре совсем перебралась к дочке с зятем. Она после работы забирала внука из садика, занималась с ним вечерами напролет, а когда мальчонка подрос, и Светлана закончила институт, убедила обоих заняться йогой. Зачем? На этот вопрос зятя ответила, усмехнувшись недобро:

— Человек должен развиваться гармонично, а не крутиться у станка, как катях в портках!

— Нахалка! Живешь под одной крышей, ешь с одной ложки и гадишь в мои руки! Что ты за свинья? — возмутился тогда Толик и вспомнил, что за все прошедшие пять лет они с тещей не сказали друг другу ни единого доброго слова.

Уставшая от постоянных ссор и склок, Светлана часто плакала от бессилья, она никак не мота примирить мужа с матерью. Толик, случалось, замолкал на неделю, не отвечал на колкости тещи, уступая просьбам жены, скрывался от Федоровны в спальне, но она и там доставала:

— Чего в постели одетый валяешься? Даже носки не снял. Вовсе как свинья в катухе! Ведь в доме живешь, средь людей! Опомнись! Захрюкаешь скоро! — стояла в дверях, подбоченясь.

— Да сгинь ты отсюда, чума лягушачья! На себя глянь! Хуже пугала! Не зря в тюряге пашешь. Кроме нее никуда не взяли. А и зэчки, завидев тебя, со страху недвижимостью становятся. На всем свете страшнее нет. Ты посмотри на свою харю! Те, что в джунглях на деревьях живут, против тебя писаные красавицы! — терял терпение Толик и поворачивался к теще спиной, положив подушку на голову, чтобы не видеть и не слышать Дрезину.

Мужики во дворе сочувственно вздыхали, когда потеряв терпение, человек выскакивал во двор, чтоб не наломать дров. Его трясло как в лихорадке. Только после пачки выкуренных сигарет, немного успокаивался. Прислушивался к разговорам соседей, какие без слов понимали, что происходит в семье.

— Ты, Толян, не единый, кто с тещей мается. Туг разгадка простая. И выход из ней имеется, если умом подраскинуть, — перхал старый дедок, плутовато оглядывая притихших мужиков, разинувших рты:

— Теща твоя, за что ее не ухвати, опрежь всего баба! А знамо депо, что бабе надобно! Мужик! Его у ней сколь годов нет! Во и посуди, легко ли ей жить вприглядку. Ить баба она здоровая, при всех желаниях и страданиях…

— А я тут причем? — недоумевал человек.

— Во, чудной! Нешто не дошло? — рассмеялся старик скрипуче, и сказал уже в лоб:

— Нинке тоже ласки хочется. Вона как другие приловчились, и с женой, и с тещей спят…

— Чего?! Да ты дед соображаешь, что лопочешь? — вспотел и покраснел Толик.

— Ради мира в семье поедешь на все. Вон мой кореш, додул с чего теща наезжала, зажал ее как-то в углу и поверишь, все наладилось. Теща ангелом стала. Да и не только он, много мужиков враз с обоими живут, и ничего. Никто не в обиде. Вс» тихо и спокойно. Жена не станет позорить мать. Поначалу злится, — поддержал дедочка хмурый, костистый мужик. И, повернувшись к милиционеру Лешке Свиридову, спросил:

— Ты ж помнишь Пашку Степанчука? Их с тещей водой разливали. Дрались, что два барбоса. Думали, поубивают один другого. Все их мир не брал. Тут жена с ребенком в больницу свалила на неделю, а Пашка домой возник, бухой вдрызг. Вс» забьш и перепутал, завалил тещу в постель и отодрал. Та вмиг лапушкой стала, и Пашка для нее — главный человек в семье! Теперь и ты, Лешка, не ходишь их разнимать. А то всяк день вызывали тебя утихомиривать обоих. Нынче на три голоса поют и пьют! Разве я сбрехал?

— А и верно! Было такое! — вспомнил Свиридов.

— Мужики! Да лучше в петлю башкой сунуться, чем с моей тещей в постель лечь! — возмутился Толик.

— Думаешь, другие лучше? Хрен там! Все стервы одинаковые!

— А я свою в стардом отправил, из-за нее чуть с бабой не развелись. А ведь трое детей в семье. Как только увезли ее, сразу все наладилось! Дышим без базара. Баба человеком стала. Слушается, не ворчит сутками. А ведь теща вовсе жизни никому не давала, дети из-за нее из дому убегали. Теперь полный порядок! И я пить бросил, бабу не колочу…

— А мой кореш чище придумал, свою тещу замуж отдал в деревню за старика-вдовца. Вот уж седьмой год с той мартышкой в ее избе мается. Вроде ладят меж собой. Хотя когда в городе жили, тоже до милиции дело доходило. Жаловалась, будто зять у нее пенсию ворует. А ее вслух назвать совестно. На поход в аптеку не хватало. Путанки за ночь вдесятеро больше имели.

— То путанки! У них запросы шире мандолины. Тещи поскромнее. Им деньги не нужны, сами дадут за сердечное отношение. Слышь, Толян, мотай на ус!

— Это не мое! — отмахивался зло.

— Слушай, сосед! Отправь свою Дрезину на курорт или в санаторий. Хоть месяц отдохнете. Там глядишь, хахаля себе сыщет. Дураки еще не перевелись в свете, может и вам повезет, — предложил сантехник негромко.

На юг теперь опасно ехать. Самолеты один за другим падают с неба, автобусы и машины разбиваются даже за границей, поезда тоже ненадежные, пароходы тонут. Люди едут отдыхать, а их возвращают в гробах.

— Да кто заплачет по Дрезине? Накроется, Толян вздохнет, хоть руки ему развяжет. Совсем замордовала мужика! — поддержал говоривших верхний сосед Толика грузчик Женька. И продолжил через паузу:

— Вечером вышел покурить на лоджию, так тепло и тихо вокруг. Я, понятное дело, расслабился как на подушке. Вдруг слышу, снизу Дрезина орет:

— Чего без тапков шляешься по лоджии? Иль с волосами мозги просрал, козья грыжа? Сам носки стирать будешь, рахит безмозглый! Уже вовсе лысый, а ума как не было, так и нет. Чего тут жопу сушишь? Иди дрыхнуть, не воняй куревом. Не только лоджию, весь двор пробздел!

— Знаете, мужики, у меня наверху кулаки сжались. Ни на того нарвалась лярва, я б ей все расквасил. А Толян ушел молча. И ни слова в ответ той медузе, — вздохнул Женька сочувственно.

Толик слушал и не слышал. Что там носки? Домой давно идти не хотелось. Вроде имеется семья, и нет ее. Пытался говорить с женой, та плачет, умоляет помириться с матерью, понять и пощадить. Но как? До того достала теща, хоть ночевать оставайся на заводе.

Вчера при сыне скандал закатила. Ногами топать стала на Толика. Да так, что у нижнего соседа люстра с потолка упала и разбилась. Пришлось ущерб возмещать. А все потому наехала, что рубашку не туда положил, оставил на спинке стула. Но куда приспособишь, не повесишь в шкаф грязную, в ванную не мог войти — там теща мылась. Так вот и оставил в зале, забыл о рубашке. Теща, скрутив ее в жгут, огрела Толика по лицу. Тот подскочил, хотел отвесить пощечину, но баба отшвырнула ногой к стене, да так, что мужик влип со всего маху, а Нина наступила ногой на грудь, слегка. Толяну дышать нечем стало:

— Размажу, как клопа по стене! — услышал едкое. Хорошо, что в это время позвонили соседи снизу, иначе кто знает, чем закончилась бы очередная стычка.

— Вруби ты ей один раз по зубам. Поставь мозги на место. Бабу если не колотить, она наглеть начинает. Так хоть кулака бояться будет, — подзуживали мужики.

— Она специально меня провоцирует на это. Если ударю, тут же милицию вызовет. Те на пятнадцать суток, потом на два года в зону упекут. Останусь без семьи и угла…

— Эх-х, ты, бедолага! Сыщет тебе Дрезина угол на погосте. Чую, что это она задумала, — отозвался водитель-дальнобойщик.

— Ладно вам отпевать человека загодя. Толян мужик крепкий, отмахнется от бабы, хоть она сама Дрезина. У других тещи не лучше, разница лишь в габаритах, — утешал человека стоматолог, какой много лет жил под одной крышей с тещей и хорошо понимал Анатолия.

Во всем микрорайоне не было совершенно счастливых семей. У одних родители допекали, других — дети, иные сами меж собой не ладили, гнули людей нужда и болезни, одолевала близкая и дальняя родня, обижало начальство на работе. А потому, жили люди здесь, как и повсюду, со своими радостями и горестями.

Нина Федоровна тоже не всегда была Дрезиной. Когда-то и о ней вздыхали мечтательно и, смеясь веселой глоткой под окном дома, звала ее на улицу гармонь трехрядка, пела о любви. Что и говорить, Нину тоже не обошла весна. Была она красивой девушкой, высокой, стройной, как березка, с косой русой ниже пояса, с глазами синими, лучистыми, с губами алее мака. На ее румяное лицо даже солнце заглядывалось. А какая светлая была улыбка. В хороводе деревенских девчат, краше ее не сыскалось бы. Всем казалось, что счастье будет идти с нею по жизни рука об руку. В своей деревне Нину любили все. Веселую, ласковую, добрую девчонку называли голубкой и лебедушкой. Никто не сказал о ней худого слова, никто  не обидел. Любовались Ниной и в своей семье, и в деревне. Колокольчиком, звонким ручейком пела она песни, верила в свое счастье и ждала его трепетно.

А встретила судьбу нежданно и негаданно. На лесной тропинке увидела парня. Он тоже удавился, повстречав в лесной чаще девушку. Нина пришла наломать березовых веток для веника, чтоб попариться в баньке от души, вместе с подружками. На такие веники желанья загадывают Девица не успела березку приглядеть, как увидела меж деревьев человека. Он уверенно шел по лесу, но увидев Нину, удивился, поздоровался, спросил, какая нужда привела в чащу, узнав, разулыбался, решил помочь.

Вдвоем они быстро наломали веток, познакомились, разговорились:

— Мой отец здесь лесником работает. Он всех тут знает, давно живет в зимовье. А я, со старшей сестрой в городе. Учился в школе, потом институт закончил. Теперь работаю по специальности, самостоятельно. Детство закончилось. Отец обижается, что не по его пути пошел. Но что поделаешь? В лесу тоже тропинок много, а человек только одну выбирает, свою.

— Кем же работаешь? — спросила Нина.

— Инженером связи, — начал объяснять Александр премудрости своей работы, но девушка ничего не поняла. Она закончила деревенскую среднюю школу, где учителя месяцами болели, и ни один из выпускников не поступил даже в техникум, все застряли в деревне двумя ногами. Нина не была исключением. Впрочем, из деревни девок не посылали учиться в город. Смысла в том не видели. И говорили:

— Зачем лишняя морока на голову? Выйдет замуж, пойдут дети, только успевай справляться с ними, по дому, с хозяйством. Не успеешь лоб вытереть, как пройдет молодость. Умела бы готовить, прибрать, семью доглядеть. Вот и вся наша бабья наука. Для того диплом не нужен, только лишняя трата денег, да глумленье голове. Имей хоть десяток дипломов, а коли не сумеешь жрать приготовить, в огороде и с хозяйством справиться, детей рожать, мужик не посмотрит на грамотность. Даст пинка под задницу и не велит в дом вернуться…

С этим соглашались многие. Нина понимала, что и ее ждет такая же доля. Не ждала и не мечтала о сказочном принце. Училась ладить с чугунами, сковородками, кастрюлями. Умела печь куличи и пироги, жарила отменные блины, варила борщи и каши, стирала на ораву младших сестер и братьев, ухаживала за скотиной и огородом. Ни на что не сетовала. Знала, так живут все. О городе не мечтала. Она еще не успела полюбить, никого из ребят не присмотрела. Не открылось сердце никому навстречу. Нина только присматривалась.

— А у тебя есть парень? — спросил Александр.

Девчонка растерялась от такого вопроса. А человек рассматривал ее, откровенно залюбовавшись.

— Пока нет, — ответила тихо, и покраснела.

— А кто-нибудь нравится?

— Да я на гулянье всего два раза была. Делов дома много. Некогда праздновать. Семеро младших в семье. Их на ноги ставим, — стушевалась вконец.

— Ну, а со мною станешь встречаться?

— Зачем я тебе нужна деревенская? Ты в городе, а я здесь. Как сможем дружить?

— Приезжать буду, — сказал уверенно и добавил:

— Деда часто навещаю, каждую неделю.

— Разве в городе мало девчат? Или нет у тебя никого? Ведь ты уже совсем взрослый.

— Нинуля! Все они не в счет. С тобою всерьез встречаться хочу! — взял руку Нины в свою.

Тогда она вздрогнула, испугалась:

— Саша, но ведь я и в городе не была ни разу. Скушно тебе будет со мной.

— Если ничего не получится, ни ты, ни я ничего не потеряем…

— А людская молва? Знаешь, как могут опорочить сплетнями? Лучше не надо, — взяла свою руку из его ладони, связала березовые ветки в одну вязанку и сказала:

— Пойду я домой. Не серчай, прощай, мил человек! Да сохранит тебя Бог!

— Нинуля, выйди ко мне вечером. Ждать стану. Только скажи, куда придти? Так хочу увидеть тебя снова.

— Не надо, Саша! Это лишнее! Не забивай себе голову, выбрось из памяти. Мы шибко разные.

Но Александр оказался упрямым и уговорил придти на свиданье.

Они долго бродили по роще. Говорили без умолку обо всем. Он о своей жизни в городе, она о деревне, о своей семье, о младшем, самом забавном и шкодливом братишке:

— Знаешь, он рядом с дедом долго сидел, все ждал, когда же у него такая же борода вырастет. В мужики скорее хочет, во взрослые. Все отцовские рубашки примеряет, а они до пола. Тогда вздумал в отцовские штаны влезть. Ремень как раз на макушке оказался. Ох, и напугал бабку, та не поняла, как это портки сами ходят по избе, в нечистого поверила! Пока разобралась в чем дело, весь подол юбки замочила! — хохотала Нина, вспомнив.

— А у меня сестренка Динка с детства в медики готовилась, всем, кто под руку попадался, уколы и клизмы ставила. Случалось, подойдет с каким-нибудь сучком, как ткнет им в бок и говорит, что укол сделала, да еще спрашивала:

— Ну как, полегчало тебе?

— Отец ее за это часто наказывал, в угол ставил, но не помогло. Она с людей на животных переключилась. Целыми днями за собакой и кошкой бегала. Бывало, наберет из лужи воды в клизму и за собакой несется вприскочку. Та, бедная, не зная как от Динки задницу спасти, под койку, под печку, под коряги пряталась. Потом до того дошло, что сидя спать научилась. Мы удивлялись поначалу. Сидит псина и храпит на все зимовье, лечь боится, задницу бережет. Вот до чего довела сестренка животину. Случалось, в сарай зайдет, корова мигом на ноги вскочит и к Динке рогами поворачивается. Не подпускала к себе. Но все ж врачом сестра стала. Она всегда настырной была. Три года подряд в мединститут поступала, все баллов не набирала. О другом ВУЗе слышать не хотела. И добилась, взяли ее, наверное, за упрямство. Она и на работе и дома такая. Что-то задумает, обязательно сделает.

— Она замужем? — спросила Нина.

— Нет. Тот, кто ей нравился, другую любил. Не повезло сестре. Так вот одна осталась, не признает замужества без любви. Многие ей в мужья предлагались, она всем отказала. А чего ждет непонятно. Тот парень женился, у него родился сын. Он счастлив. А моя сестра все вздыхает по нем, что делать, сердцу не прикажешь. Жалко мне Динку, да помочь ничем не могу, — вздохнул парень.

— А у меня сестренка влюбилась в учителя по физике. Даже сама ему письмо написала о том. Призналась. Он к нам домой пришел. Долго они говорили. Не знаю, как теперь, наверно себя переламывает. Вслух о нем ни слова не говорит. Ранняя она получилась, в тринадцать лет полюбила.

— Ну и что тут такого? Я в семь влюбился в свою учительницу. Жениться на ней хотел. Отец разубедил, объяснил все верно. Стал к одноклассницам присматриваться. Ни одна не понравилась, — признался вздохнув.

— А мне все некогда было ка мальчишек смотреть. В школу бегом, обратно пулей летела. Все дела, заботы. Да и на кого смотреть? Я в классе самой длинной была. Другие мне до плеча не доставали. А кому охота с маломерком дружить? Конечно, есть в деревне высокие ребята, но они не нравятся. Пьют, ругаются, и встречаются сразу с несколькими. Кому такие нужны? — пожала плечами.

— Сами девчата знают о том?

— Конечно! В деревне секретов нет, все на виду друг у дружки живем. Просто гордости нет. Я бы не стала с таким дружить.

— Но ведь дружба еще не жизнь, каждый должен иметь право выбора, а как его сделать без сравнений?

— Тогда зачем обещать, сказал бы честно, не связывал бы руки девке. А то мелят пустое, держат как на цепи словом, сами гуляют, как хотят. Мой старший брат тоже так повадился, но вовремя в армию взяли. Все деревенские девки его провожали. Но отец ему сказал, что подружек может иметь хоть целое море, а жена должна быть одна. Так-то предупредил брата. Но ему и в армию все девки пишут. Каждая ждет. Думают, что на нее глянет и поведет под венец. Все меня спрашивают, кого же он любит больше других? А я как могу отвечать за брата. Мы с ним о таком не говорили никогда.

— А мы с Динкой всем делимся. У нас нет секретов друг от друга. Она мой тайный советник.

— Значит, про меня тоже расскажешь? — ахнула Нина.

— Непременно! — подтвердил парень.

Они стали встречаться каждую неделю. Потом Саша пошел в отпуск и встречи случались всякий вечер. Кто-то из деревенских приметил Нину с городским парнем, пустил слушок, он дошел до отца, тот осерчал, запретил дочке дружить с приезжим, но та уже полюбила.

Сашка, узнав, почему Нина не приходила на свидания, сам пришел к отцу девушки, поговорил с ним. А осенью сделал предложение. Девка теряла голову от счастья. Какими ласковыми словами называл ее любимый. Какие клятвы давал, даже сердце замирало. Обещал любить ее одну до самой смерти. И она поверила. Вскоре Нина переехала в город к мужу, быстро сдружилась с Динкой.

В двухкомнатной квартире всем хватало места. Но Сашка предложил разменять на две однокомнатные:

— Не хочу твою жизнь ломать и мешать твоей судьбе. Может, ты еще встретишь человека по себе. И Динка действительно скоро вышла замуж. Устав ждать, дала согласие человеку какого знала и уважала. Ее муж работал начальником женской зоны, он и взял к себе Нину, сказав, что особого ума от нее не потребуется, а вот о доброте и сострадании придется забыть. Что в тюрьме отбывают сроки преступницы, осужденные за разбой, грабежи и убийства. Им нельзя доверять, с ними нельзя расслабляться. Нина запомнила, и постепенно стала грубеть.

Сашка упрекал, потом стал поругивать жену. Она обещала взять себя в руки, но не получалось. Он уже хотел уйти от нее, но узнал, что жена беременна, и остался в надежде на ребенка, поверил, что дитя выправит характер матери. Но не тут-то было.

Нина ждала сына, а родилась дочь. Слабая, крикливая, ни на кого не похожая, она часто болела, орала все ночи напролет, никому не давая покоя. Она извела обоих родителей. Их по утрам шатало от недосыпаний.

Сашка, из сочувствия, не оставлял семью понимая, что одной Нине не справиться со Светкой. Баба сбивалась с ног. Ее характер окончательно испортился от усталости. Она стала раздражительной, злой и грубой. Врачи предупредили Сашку, что роды у Нины прошли с осложнениями и ему нужно запастись терпением.

Облегченье наступило лишь через три года, когда Светку взяли в садик. Характер дочки вскоре выровнялся, она спокойно спала ночами. Но прошедшие три года не прошли бесследно для Нины. У нее заболело сердце. Баба неузнаваемо изменилась. Еще недавно стройная, подвижная, веселая, она стала хмурой, грузной, двигалась с трудом.

— Боже мой! Что с тобою стало, Нина, ты хоть покажись врачам, обследуйся, это же ненормально так набрать вес! — уговаривал муж, но Нину раздражали его замечания. Она отвечала грубой бранью и во всех своих бедах винила его. Дочь она не любила. Та росла худою, низкорослой и серой. Сторонилась матери, предпочитала отца. Рано научилась читать и писать, развлекала саму себя. И если Нина забывалась, Светланка целыми днями играла с подружками во дворе, даже не вспомнив о матери.

Сколько раз просил Александр Нину сменить работу. Та ни о чем не хотела слышать:

— Я за спасибо и за лозунги вкалывать не стану. Уж мучиться, так хоть знать за что! Я чуть меньше тебя получаю, другие бабы, как послушаю, вовсе дарма пашут. Так что не уговаривай, дурных нет. А если тебе не нравится, где и кем я работаю, вспомни кто муж у твоей сестры! Если хочешь знать, без нас вам не продохнуть на этом свете. Мы не меньше милиции пашем. И нам достается каждый день по самое горло. Мы не просто охраняем, а перевоспитываем наш змеюшник, делаем из гадов людей. Хотя, честно говоря, уложить бы их всех из одной обоймы, никого не пожалела бы, ни одну.

— За что так ненавидишь их? — удивлялся муж.

— Чего мне их любить? Вон сколько убийц парятся в камерах. Одна мужа завалила, застала с любовницей. Зачем убила? Ну, если разлюбил ее, пусть бы уходил к той. Так ни себе, ни любовнице не оставила, во дура заполошная! Сама в тюрьме сгниет заживо. Вторая, того не легче, сестру отравила, тоже с мужем застала. Еще одна мать убила за деньги. Та машину выиграла и отдала брату, эта дура потребовала половину стоимости машины деньгами отдать. Ей брат по локоть показал. Она с матерью расправилась. Во, детки пошли! Таких под пулемет не жаль ставить. И главное, ни одна стерва не считает себя виноватой, никто не раскаялся. Так и звенят, будто ни за что их осудили. Послушал бы, как они нас полощут. Поневоле кулаки горят, никакие нервы не выдержат этого базара. Да им не сроки, а расстрел дать! Толку-то с них! Коли на мать руку подняла, что стоит убить чужого? Она же без стопоров. Выйдет от нас, если доживет, тем же и займется. У нас таких гадюшниц целый барак. Попробуй, слово скажи, такие зубы покажет. Вот так достала одна и меня, до самых печенок. Я как скрутила ее в три погибели, отмудохала классно. Она же, стерва, едва зенки продрала и лопочет.

— Погоди, падла, встретимся с тобой на скользкой дорожке. Не вырвешься из моих клещей…

— А там бабенка, плюнуть некуда…

— За что ж ее приловила, в чем провинилась она? — спросил Александр.

— Сидит за разбой! Магазин средь бела дня тряхнуть решили втроем. Три бабы! Ворвались, всех продавцов и покупателей на пол уложили. Сами к кассе. Какая-то продавщица успела нажать кнопку вызова милиции. Их на выходе затормозили, дали смешной срок, по семь лет лишения свободы.

— А теперь за что ты ей вломила?

— За наркоту. Застала с иглой. Она так и не раскололась где взяла. В три дуги ее гнула. Шею ломала, ноги, руки выворачивала, по почкам молотила, все равно не раскололась. Бросили ее в одиночку на месяц. Через пару недель, думаю, поумнеет. Нам главное узнать, откуда наркота в зону просочилась?

— Ну и работа у тебя, Нинулька, злому врагу не пожелаешь, — посочувствовал жене Александр.

— Ой, Сашок! А сколько раз в меня булыжники, ножи летели. Зэчки из гвоздей такие финачи делают, не поверишь, что бабами сработаны. Ни всяк мужик так сумеет. При шмонах — наших обысках, то под матрасом, иль в подушках находим. При себе почти каждая имеет. А вот, как и против кого применит, это вопрос.

— И на тебя кидались с финками?

— С ножами, финачами, кастетами, свинчатками, как и на всех других. Никого вниманием и заботой не обходят, — усмехнулась невесело.

— Но за что?

— Наивный ты, Сашок! За стремачество, как они говорят. По-нашему — за охрану! Не даем сбежать из зоны, держим в строгости, наказываем, коли кто провинится. Вот и бесятся, пытаются оторваться на нас, но не получается. Хотя случались у нас проколы. Иногда доставали наших ножами. Бывало, всерьез ранили. Находили, и тогда уже мы отрывались на виновной. Они не щадят и мы не жалеем.

— Уйди ты с этой работы? Лучше дома сиди. Послушаешь, не только волосы, шкура дыбом встает. Подумай о нас со Светкой. Неужели мы тебе не нужны? Ведь на мою зарплату, если постараться, можно прожить.

— Сашок, жить тоже приходится по-разному. Я не хочу, чтоб мы голодали, нуждались в чем-то. Да и не смогу сидеть дома без дела. Не умею жить без работы. И не хочу бегать с места на место. К тому ж уже льготы пошли. За выслугу недавно добавку к зарплате получила. Ты стерпись с моей должностью, она называется плохо. Зато работа нужная. Видел бы, кого охраняем, сам бы понял. Не злись, что порой срываюсь. Ни с добра такое. За день так нервы надергают, ничему не рад, — призналась тогда грустно. И рассмеялась, вспомнив:

— Ну, я говорила, что наши фурии шьют в цехе маскировочные костюмы. Они нарасхват идут. Так и вздумали стервозы на двадцать третье февраля из сэкономленного материала сшить в подарок костюм начальнику зоны. И, что б ты думал, именно меня попросили передать этот подарок. Я, конечно, ничего не подозревая, взяла сверток и вперед. Но Иван сразу смекнул и предложил мне развернуть подарочек. Я разрезала ленточку, разложила костюм и ахнула. Там на брюках такой гульфик пришит, с рукав по размеру, у меня глаза по тазику окрутились. А Иван взахлеб хохочет:

— Переоценили меня бабы! Великовато приспособление. Тут на десяток детородных органов хватит. Ишь, озорницы что нафантазировали, чувство меры потеряли! Верни им, скажи, что размерами ошиблись. Но не ругай и не ори, за шутку не наказывают. Ее достойно воспринимать нужно.

— Ну, я пришла в цех, вижу мои стервы по кучкам собрались, шушукаются. Положила костюм на стол, сказала, что размером обмишурились. Они мне вопрос на засыпку:

— Где не подошло? В верхней части иль снизу?

— Я и ответила, что на восьмое Марта придет вас поздравить, тогда мерку снимете. Вслепую шить не годится.

— И что? Приходил он к ним?

— Ага! Всех, как есть, поздравил, по внутреннему радио. Зато целый день давали им компот и какао с булками. А вечером кино смотрели про любовь. Они до полуночи не спали. Каждой свое вспомнилось.

— Нина, а ты вспоминаешь наше начало?

— Зачем? Ты много раз пожалел, что женился на мне. Я это знаю, вижу. Сама себя ругаю, что согласилась. Жила бы в деревне, никто б меня не судил и не упрекал, что такою стала. Разве виновата в своей болезни! Роды всех меняют и не красят никого. А ты стыдишься меня. Никуда с собою не берешь и не зовешь как раньше. Все вижу, как хмуришься, глядя в мою сторону, давно отдельно спишь, говоришь, будто тесно и жарко со мной. Но не в том дело. И если бы ни Светка, давно вернулась бы в деревню. Но дочка Очень любит тебя и не поедет со мною. А я без нее не смогу, да и старики не поймут. К тому же ей в городе учиться надо, а ни в деревне. Хочется дать ей хорошее образование, а не такое, какое сама получила. Потому терплю, хоть и обидно.

— Придумала ты все, Нинулька. Ну да, грубой стала, вспыльчивой, конечно, бывает досадно. Но к размерам твоим я давно привык. Не в них беда. Недавно я проверился в нашей поликлинике. Не хотел говорить, думал, ошиблись. Но пришло подтверждение из Москвы и там сказали то же самое. А значит, дальше молчать нельзя. Рак штука опасная…

Нина смотрела на Сашку, не веря в услышанное.

— Ты Дине сказал?

— Сестренка давно заподозрила неладное. Потащила на анализы, по специалистам. Ну, что толку, предлагают лечение химией, другого не придумали. Гарантий, понятно, никаких. Все сходятся в том, что виновата моя работа. Но ведь я не один, другие в порядке. А врачи свое накручивают. Им важно свое доказать. Требуют сменить работу, лечь в больницу, короче кучу условий поставили. Одно не понимают, как мне жить? Ты уж прости меня. Но когда сказала, что хотела уйти, мне больно стало. А сколько осталось мне? Врачи отмерили лишь полгода, с условием, что оставлю свою работу. Но как жить? Хотя и впрямь чувствую, что слабею.

Нинку трясло от страха. Она попросила приехать Дину, долго говорила с нею, закрывшись на кухне. Сколько сил, души и денег вложила баба, чтоб спасти мужа, но все старания оказались тщетными. Александр умирал на глазах, превращался в слабого, худого старика. Незадолго перед смертью он позвал Нину поближе к постели и сказал тихо:

— Я очень любил тебя. И теперь еще сильнее. Прости, что все так коротко. Я хотел бы всегда быть с тобой. Но я и там, на небесах, буду любить тебя, мое солнышко, моя радость, мое счастье…

Нина после похорон поседела, стала угрюмой, замкнутой, и если бы не дочь, кто знает, что утворила бы с собой. Смерть Александра сблизила и сдружила их. Нина стала молчаливой, и Светке стоило больших усилий растормошить ее.

Она жила, как во сне, не зная и не понимая, что происходит вокруг нее. Светлана с Динкой возили ее в санатории, пытаясь хоть как-то отвлечь Нину от случившегося. Та медленно приходила в себя и все удивлялась, зачем она осталась жить?

Нет, она не поехала в деревню, не захотела вернуться к родне, в безвозвратно ушедшую молодость. Здесь в городе она жила памятью, тут она была счастлива и любима. Она дорожила прошлым и не видела для себя будущего.

Нина Федоровна очень удивилась, узнав, что дочь давно работает, и стала совсем взрослой.

Ей не верилось, что прошло много времени, как умер муж. Ведь вот совсем недавно он говорил, что любит ее, называл голубкой и счастьем…

— Мам, тебе нужно сменить обстановку, поехать куда-нибудь отдохнуть. Давай отвлекись, развейся, ведь ты еще совсем молодая женщина. Не надо себя мучить. Горе случается у многих, но люди живут, берут себя в руки и не распускаются. Неужели ты слабей всех?

— Светка! У меня потеряно главное, смысла в жизни не стало, — оправдывалась Нина.

— А я? Или сбросила со счетов? Или ради меня жить не стоит, а ты мне очень нужна. Ведь мы вдвоем друг у друга остались, остальные ни в счет, случись что с тобой, одна на всем свете останусь. Я не выдержу и уйду следом. Ты моя жизнь, — уговаривала Светлана мать, та, вслушалась в слова дочери и поверила ей.

Постепенно она стала оттаивать. А тут Дина пришла. Завела разговор о дзюдо.

— Займись, Нина, спорт никому не помеха. Секция дзюдо новая. В нее берут не всех. У тебя хорошие данные. С руками отхватят. Там, помимо занятий будет общение с людьми, отвлечешься. В эту секцию приходят такие, как ты. Появятся друзья, подруги, не станет свободного времени. Надо о жизни думать, вспомнить о своем здоровье. Мой тебе совет, не упускай эту возможность.

И Нина послушалась. Поначалу она чувствовала себя неуверенно. Ей казалось, что другие выглядят гораздо лучше. Но эта мнительность скоро прошла, Нине понравились занятия, появилась уверенность, улучшилось самочувствие. Ее уже хотелось вытолкнуть из круга напарницу. И это часто удавалось. Нину  брали на соревнования, у нее даже свои болельщики появились. Они подбадривали бабу из зала восторженными криками, переживали за нее, поздравляли с победой, даже цветы дарили. Ей это льстило. И только Светка никогда не приходила на соревнования. Придя однажды на занятия, брезгливо сморщилась и никогда больше не говорила о дзюдо.

Нина не обиделась. Поняла, куда дочери до занятий дзюдо. Она была слишком хрупкой и слабой. Такой только через прыгалку скакать в безветренную погоду. О серьезном виде спорта с дочерью говорить не стоило.

Но при всем этом, Светка работала кулинаром, и кажется довольно успешно. Она никогда не жаловалась. Возвращаясь вечером домой не валилась с ног от усталости, ни на что не сетовала. Она была довольна всем и всеми. И, несмотря на свою внешнюю хилость, находила в себе силы выдергивать мать из хандры, в какую та иногда еще впадала.

Нина не обзавелась подругами, но охотно общалась в своей секции с борцами дзюдо. Многие из них раньше страдали одышкой, ожирением. Со временем их болезни отступили. Прошла одышка и у Нины. Отступили медлительность, заторможенность, она научилась быстро концентрироваться, стала подвижной.

— Нинка! Да ты просто ракета! Вон как легко научилась ходить. И на ковре борцом стала, — заметил как-то тренер. Ох, и вовремя похвалил бабу. Та на себя в зеркало смотреть стала, следить за собою взялась.

— Мам! Да ты красивая женщина! И еще молодая! — обронила дочь. Нина расцвела от похвалы. Как давно не слышала в свой адрес добрых слов. А разве за них платить нужно? Но почему родные люди скупятся на них? Или боятся потерять собственное тепло? Но ведь доброе всегда возвращается сторицей. Вот только почему в это никто не верит.

Нина чаще стала появляться на людях. Но к ней почему-то никого не потянуло. Случалось, выходила во двор, садилась на лавку возле дома. Но получился конфуз. Присела на край лавки, а бабки, шушукавшиеся на другом конце, вверх подлетели и попадали на землю — Нина их перевесила. С того дня старухи, завидев бабу, мигом пересаживались на другую скамейку. Ни одна баба не решалась присесть рядом с нею. Нинка везде и всюду оставалась в гордом одиночестве, как неприступная скала.

Мужики дома, завидев ее, пробегали мимо трусцой, даже не допуская мысли приостановиться, присесть рядом на минуту, пообщаться. Нинка и сама провожала их презрительным взглядом, ни с кем не знакомилась и не здоровалась. Она дышала свежим воздухом. Иногда вслушивалась в голоса дома. Вон опять соседи по этажу брешутся. Мужик из своей получки сделал заначник на пиво, а жена нашла. Теперь грызет мужа, как блоха. А не станет мужика, в голос взвоет, все будет рада отдать, чтобы вернуть его. Да как воротишь вчерашний сон?

Там наверху, бабка с дедом грызутся. Давно золотую свадьбу справили им внуки. А старик все обзывает бабку грязными словами, упрекает, что не девушкой взял в жены. Та уже запамятовала, правду ли бормочет дед, или наговаривает на нее старый склеротик. А дедок ворчит, не может простить то, что давно пора забыть. Ведь скоро правнуки появятся. Они и не поймут, за что дед бабку больше полвека грыз.

На пятом этаже молодая пара бесится. Включили какую-то бесшабашную музыку, и плевать им на всех соседей. Хохочут на весь белый свет, жизни радуются. И плевать им на пасмурную погоду, главное, чтобы в душе солнце светило.

— Нин! Хочешь на море съездить в санаторий, путевка имеется горящая, за полцены. Заодно родню навестишь. Ты сто лет у них не гостила. Поезжай, я с мужем поговорила. Он согласен на твой отпуск. И деньгами поможем, — позвонила Динка неожиданно.

— А что? Это здорово! На море съездить давно мечтала! — вспомнила Нина. Одно ее удручало, как оставит дочку одну, та совсем взрослой стала. Мало ли что случится. А вдруг подруги подвернутся шелапутные, или какой-нибудь дурак голову вскружит, собьет с пути. Теперь ни на кого нельзя положиться, никому довериться, — думает, вздыхая.

Дочь, вернувшись с работы вечером и узнав о предложении Дины, даже обрадовалась:

— Не раздумывая, поезжай. Когда еще такой шанс обломится? Там на море позагораешь, отдохнешь у родни. Ты сто лет с ними не виделась. А все же свои, хоть и дальние. Нас так мало осталось. Я тут обойдусь сама. За меня не переживай и не бойся.

На том и порешили. Через два дня Нина укатила на юг. Вначале, она почти каждый день звонила домой. Светка отвечала, что все у нее идет нормально, живет хорошо и спокойно, о ней не стоит тревожиться, и Нина верила. Время на отдыхе летело быстро. Женщина отдыхала на море впервые в жизни. К ней даже повадились вздыхатели. Особо один проходу не давал, Али из Азербайджана. Этот не отходил от бабы. Как сядет на корточки с самого утра, до вечера не отойдет. Все смотрит на Нину жадными, горящими глазами. То мороженое принесет, то шашлыком угощает. Все на округлости бабы пялится, давится горячей слюной. Не бойся он крепких, сильных рук женщины, набросился б на нее зверем. Но понимал, с этой спешить нельзя. И как-то, засидевшись до самой луны, ущипнул за тугую ягодицу. Что делать? Осмелел человек, ударил жар в голову. В следующий миг уже барахтался в море, по самое горло влетел. Поддела баба ногой слегка, наказала за шалость. Решила остудить мужичью прыть. Она давно все приметила, но вида не подавала. Не отозвалась на вечный зов.

Весь костюм испортило море Али. Уж, какой красивый был, настоящий хамелеон, всеми цветами радуги отливал на солнце. Лакированные туфли и вовсе расклеились. От них одни шнурки остались на память. Ладно бы только одежда. Сама женщина так обругала, что весь пляж, каждый отдыхающий узнал, какой Али козел и недоносок. Он уходил от Нины в трусах и бабочке, с гордо поднятой головой. Он с такими оценками не согласился. Да и Нина на пляже не одна отдыхала, имелись и другие женщины. Али знал, он при желании найдет себе бабенку, не все строптивые как эта.

Нинка долго смеялась ему вслед. Связь с мужчиной не входила в ее планы, и все же, в глубине души, бабе было приятно, что и ее пожелал мужик, очень видный, симпатичный и на целых пять лет моложе ее. Он красиво ухаживал за нею, но поторопился. Нина не признавала спешки ни в чем, потому не ответила взаимностью.

Али больше не подошел к ней. Уже на следующий день демонстративно прошел мимо Нинки с молодой девушкой, уже в обнимку.

Баба сразу поняла, кого снял ее недавний вздыхатель. Таких девок по побережью было много. Они приезжали «на охоту», на весь сезон. Ездили от курорта к курорту, заманивали мужиков, местных и отдыхающих. Им было все равно, лишь бы платили кучеряво.

Но и Нина не осталась одна надолго. К ней пришел отдыхающий, лег рядом на свой резиновый коврик, они разговорились, познакомились и общались до самого ужина. Оба и не заметили, как жестоко сгорели на солнце. Им было интересно вдвоем, они не замечали окружающих. Человек взахлеб рассказывал о себе. У него в прошлом году погибла жена-альпинистка, и мужчина делился, как он переборол себя, ведь у них остались дети. Они заставили жить. А уж как вытаскивали из горя, бабе не надо было говорить, свое помнилось. Нина рассказала о своем горе. Человек искренне ей посочувствовал и удивился:

— Столько лет прошло после смерти мужа, а вы все одна живете? Не завели семью? Это неправильно. Поверьте, я знаю, что говорю! В жизни нельзя допускать пустоту. Вы воюете с самой природой. Она вас согнет. Нельзя ей бросать вызов. Природа всегда сильнее человека.

— И что вы предлагаете? — смеялась Нина.

— Немедленно обзавестись мужем!

— Да где ж его возьму? И зачем он мне нужен? Я отвыкла от семьи, — призналась честно.

— Но вы женщина! Или забыли о своем предназначении? Совсем молодая, а уже крест на себя поставили. Это даже грешно! Потерю нужно восполнять, а не убиваться до гроба, так и мои дети говорят. Они очень умные…

Нина вспомнила, что целую неделю не звонила Светке. Как-то там у нее? — кольнуло беспокойство.

— Да что у нее может случиться? Самая большая неприятность — порвались колготки. Великая беда, новые купит. Другого не случится, мой серый воробышек такой невзрачный, что на нее внимание никто не обратит. Домой с работы приходит засветло, никуда не высовывается, нечего надумывать чепуху, — успокоила саму себя.

Месяц санаторного отдыха прошел мгновеньем. Нина хорошо загорела и, поговорив по телефону со Светкой, поехала к родне. Она не уловила в тоне дочки ничего подозрительного и решила продлить свой отпуск еще на месяц.

Родня встретила ее приветливо. Оно и понятно, больше десятка лет не виделись. Общались дотемна. Бабу закормили фруктами, поили самыми лучшими винами, кормили сыром и сметаной, рыбой, шашлыками, всем, чем славился курортный приморский город.

Летело время. Нина совсем оттаяла в кругу родни. Здесь ей и впрямь были рады. За разговорами просиживали до полуночи. Никто не спешил уходить из-за стола. И Нина поняла, что она здесь никому не в тягость. Может потому вместо месяца прогостила почти два, и собралась домой, когда позвонила Динке, а трубку поднял Иван и буркнул недовольно:

— Слушай, Нинка, кончай камбалу жопой давить, она и так плоская. Пора о работе вспомнить! Иль забыла, что это такое? Так вот, чтоб в три дня управилась. Я больше ничего слышать не хочу…

Нинка, конечно, обиделась на Ивана, но спешно засобиралась домой. Вылетела на следующий день — с билетом родственники помогли.

Когда открыла квартиру, поняла, что Светка здесь давно не живет. Пыль и сырость осели в каждом углу.

— Куда же делась дочь? — огляделась потеряно.

О Светке здесь ничего не напоминало. Нинка растеряно присела к столу, она не знала к кому обратиться, чтоб спросить о дочери.

— Где она? Что с нею? — дрожат руки.

Нина невольно вздрогнула от телефонного звонка, подняла трубку:

— Мам! Это ты? Ну, наконец-то вернулась!

— Где ты? Почему не дома? — спросила Светку строго.

— Я дома! Только у себя! И нечего на меня покрикивать. Кончилась твоя власть. Я замужем. Живу отдельно от тебя в квартире мужа. Можешь приехать в гости, но без скандалов и упреков. Оставь их дома. К нам приезжай налегке. Познакомишься с зятем. Он прекрасный человек. О таком только помечтать.

— Как его зовут?

— Толик!

— Где он работает и кем?

— Ну, ты мать даешь дрозда! Как будто на зону определить собралась. Может, дома обо всем поговорим, а не по телефону?

— Светка! Я тебе морду набью!

— Не обломится! Во-первых, за меня муж вступится, а потом, я беременная…

— Что? Ты, мандолина, шутишь? — не поверила Нина в услышанное.

Зачем? Я все в натуре выложила, как есть. Так что остынь, целиком успокойся, а утром я позвоню тебе…

Нина, прибирая в квартире, злилась:

— Сучка скороспелая, зеленый выкидыш! Жертва аборта! Сопли на коленях, а она уже замужем, да еще успела запузатеть, дура стоеросовая! Куда так спешила? Не иначе, как глумные подружки подбили на это! Всего-то девятнадцатый год. Она уже в мамки намылилась! Ну не глупая! — протирала пыль, ворча на все углы.

— И какой это отморозок решился испортить моего ребенка? Увижу, башку на задницу сверну своими руками. Не иначе какой-то зеленый сопляк охмурил девку. Поди вовсе бездельник, нигде не работает, только детей стружит, прохвост! — мыла полы.

— Ну, погодите! Доберусь до обоих! Ишь, женатики сопливые! Все успели, обстряпали! Воспользовались моим отпуском! — помыла руки. Открыла форточку, чтоб проветрить квартиру. И вдруг ей стало обидно. Родная дочь, единственная, как жизнь, не посоветовавшись с нею, своей матерью, устроила судьбу втихаря, даже не предупредила, не позвала.

— Чем же тебя обидела, что так презрела? Никогда о подобном не слышала. Какой позор! Как родне и знакомым в глаза смотреть? Так и подумают, что брюхатой взял, сжалился. А может, оно так и было? Господи! Почему не сын у меня родился, а глупая девка? — звонит Динке и с первых же слов поняла, что та все знала и была в курсе событий.

— Нин! Не валяй дурака! Толик прекрасный парень, трудяга, не пьющий, спокойный. Светку любит. Не лезь ты к ним. Они счастливы, разве этого мало? Радуйся, что дочь беременна. Теперь на такое не все способны. Умоляю, не мешай им, не суйся в их семью, там все в порядке, они созданы друг для друга.

Светка, как и обещала, позвонила утром, но к себе не позвала. Отложила встречу на выходной, сказав, что после работы все устают, а до утра надо успеть отдохнуть.

Нину такой поворот обидел. Она думала, что зять поспешит познакомиться с нею, ведь поступил как вор, увел девку, не спросив разрешения у матери.

— Так хоть бы постарался загладить свою вину. А этот барбос еще кобенится. Он не спешит. Он свои делишки обделал! Ну, гниды сушеные, доберусь я до вас! — грозит Нина в пустоту квартиры. Она уже все перестирала, помылась, а Светка все не звонила, не спешила приглашать к себе Нину.

— Небось живут в лачуге голожопыми. Ни в себя, ни на себя натянуть нечего. Сущие босяки, шпана, вот и совестится звать, чтобы не опозориться, — думает баба, заранее готовя упреки молодым, понимает, что надо будет помочь им на первых порах встать на ноги и подсчитывает, сколько сможет отслюнить.

— Все ж дочка, кто еще ей поможет? Родни много, а приди лихая минута, поддержать будет некому. Небось, на полу спят. Хорошо, если матрас с одеялкой есть. Но если б не имелось, свое отсюда взяла бы. Ну, могла из гордости не тронуть. Норов у ней крутой. Характер отцовский, она сама ни за что не попросит ничего. Вона как ушла, ни единого полотенца не взяла, только тряпки свои подобрала. Надо отнести все, что на приданое ей собирали. Лишним не будет, — складывает в сумки простыни, пододеяльники, наволочки.

Когда Нина подъехала к дому, увидела, что дочь живет в высотке, а не в лачуге, и подниматься к ней нужно на лифте, аж на самый девятый этаж. Когда дочь открыла ей дверь, баба, оглядевшись еще в прихожей, поняла, что здесь живут далеко не босяки. Даже тут хрустальная люстра, а на полу ковер, зеркальный шкаф встроен в стену. И дверь оббита красивой кожей.

— Ну, здравствуй, беглянка! Что ж это ты так непутево замуж вышла, почему меня не дождалась?

— Мам! Я взрослый человек. Кончай отчитывать. Детство закончилось, и у меня теперь своя жизнь. Хватит учить. Проходи, познакомься с мужем. Знай, он прекрасный человек и я люблю его.

Невысокий, плотный человек вышел из кухни в зал, оглядел тещу, коротко кивнул головой, назвал имя:

— Анатолий…

Посидев за столом совсем немного, вышел на лоджию, прикрыл за собою двери в комнату.

— Чего это он от нас сбежал? — удивилась Нина.

— Покурить вышел.

— А сколько ему лет?

— Немного старше меня.

— Годочков на десять?

— Ну что ты, всего на шесть лет.

Нина узнала, где и кем работает зять, сморщилась. Но, когда услышала о заработке, замолчала удивленно.

— Давно ли он на том заводе пашет?

— Еще до армии. Отслужил и вернулся. Его там все знают.

— Как же вы сумели снюхаться?

— На заводе наш цех открылся, рабочих кормим. Так и познакомились, год назад, еще до твоего отпуска. Решили тебе сюрприз преподнести. Вот и успели. Как видишь, я живу нормально. О чем заранее прошу, не обижай Толика. Знай, он — это я! Обидишь его, потеряешь нас обоих.

— А чего мне надо? Ты довольна и хорошо. Я не зверь, не придумывай лишнее. Другое обидно, замуж вышла по-сучьи. Опозорила всех. Вот этого я никогда тебе не прощу и не забуду. Меня, родную мать, обошла советом, своим умом жить решила? Ты для начала заимей его. Замуж выходят, не теряя чести и имени, не прячась от родни. Ты мной пренебрегла, и я от 1ебя отказываюсь, — пошла к двери без оглядки.

— Мам, погоди, послушай! — остановила Светка.

— Чего слушать, если твой муж убежал от меня, как от прокаженной. Ни слова не выдавил. Он устал на работе! Хоть бы приличие знал. Разве так к матерям относятся? Свинья твой Толик, а не человек! Ноги моей в вашем доме не будет. Ты не только в лицо, в душу мне наплевала. А и этот не лучше, даже проститься не вышел. Где только берутся такие придурки, ну да живите, как знаете! — вышла в дверь и, опустившись в лифте во двор, поспешила от высоток без оглядки.

Когда вернулась домой почувствовала, как болит голова. Хотела прилечь, а тут телефон заорал. Звонила Дина:

— Ну что? Навестила своих?

— Побыла, отведала, лучше б не приезжала, — пожаловалась на дочь и зятя. В конце разговора расплакалась:

— Устроили встречу такую, будто я к ним побираться пришла. Так унизили, что хуже некуда. Была у меня дочь, и не стало, отказалась от нее, впрочем, она раньше отреклась. Поменяла меня на корявого козла! Хорошо, что Саша того позора не видел.

— Да успокойся, Нина, не принимай близко к сердцу. Все наладится, помиритесь, подружишься с зятем. Ну, нет у него тонкого воспитания, кондовый человек. Что ты хочешь от работяги? Зато он хороший муж и отмененный хозяин. Таких теперь мало. Светке повезло. Толик от нее ни на шаг. А какой заботливый, внимательный, пылинки со Светки сдувает. Живут дружно, любят друг друга, что еще нужно. Нам теперь в сторону отступать надо. И не обижаться, когда о нас забывают. Пусть друг о друге помнят, это важнее всего. Ведь ради них живем, какие могут быть обиды? Их ошибки — наш недосмотр, на себя и обижайся, что такую вырастила и воспитала. А дочь прости…

Нина, обдумав этот разговор, понемногу успокоилась, перестала кипеть и ругать дочь. Но на зятя затаила злобу. Она не смогла простить ему пренебрежения. Усмехаясь недобро, решила мстить мужику при каждом удобном случае. Она не умела забывать обит ды. С самого детства была злопамятной. Это качество пыталась вытравить из себя, но ничего не получилось. Зло родилось раньше ее, и девчонка не смогла поймать его и задушить, оно всегда бежало впереди.

Нина не оставила занятия в школе дзюдо, чтобы напугать зятя, выделиться изо всех, заставить окружающих бояться и уважать себя. От части, ей это удалось. Ведь выпихнуть соперницу с ковра, оттеснить за его пределы, было основной чертой ее характера. Она и в жизни не терпела помех на своем пути. Тут же, и вовсе, получала истинное наслаждение. Она не вытесняла соперниц за пределы ковра, а выбрасывала с лютой злобой, за что получала замечания от тренера. Но на соревнованиях, за свою лютость срывала аплодисменты зрительного зала, болельщикам нравился ее стиль борьбы. Бабой восторгались, она для многих стала кумиром. В городе Нину знали как неукротимую, сильную женщину, с какою лучше не встречаться на узкой тропинке.

Не знали о том двое мужиков, сбежавших из зоны. И в потемках, решив поживиться, напали на бабу, почти у дома. Решили отнять сумку. Знай, они о Нинке хоть что-нибудь, никогда бы к ней не подошли. У нее была бульдожья, мертвая хватка, а потому, отнять или вырвать из ее рук хоть что-то, было нереально. Нинка поймала обоих стопорил. Оторвав от земли, стукнула лбами, да так, что у мужиков искры из глаз посыпались. Потом колотила об асфальт, и, устав, швырнула обоих на угол дома, даже не поинтересовавшись, живы ли они или нет. Мужиков подобрала милиция, решив определить в вытрезвитель. Оба не могли встать. Что случилось с ними, вспомнили лишь на третий день. В милиции сразу поняли, на кого нарвались беглецы. Те долго провалялись в гипсе, проклиная тот незадачливый день и злополучную встречу с бабой.

Уже через годы, вспомнив об этом случае, без труда уговорила дочь заняться йогой. Та не любила спорт, считала его развлечением бездельников. Но довод матери убедил. К тому же и Андрейке понравилось, он тоже хотел быть сильным и непобедимым.

Зять даже слушать не стал Нину. Ответил, что ему на работе мало не кажется. Он высмеивал домашних за спортивную эпидемию и все ждал, когда они ею отболеют.

Сын с женою подолгу сидели и стояли в каких-то немыслимых позах. Андрейке запретили мороженое и пирожные. Все жили на диетах. Толик устал от холодных, постных щей и пустого риса. В доме зачастую не было хлеба. Когда человек возмущался и напоминал, что работает на заводе и хочет, чтобы семья жила нормально, не болея дурью, теща всегда отвечала, что жить желаниями пуза — не только стыдно, но и безнравственно:

— Ты сам себя приравниваешь к животным, какие целый день жуют. А человек обязан еще думать, мыслить. Ведь он творение Божье! — говорила Нина.

— Слушай, теща! Каждый на земле должен жить так, как он хочет. Я не желаю изводить себя. Мне завтра на работу. А в холодильнике пусто. Ни куска мяса. В семье, кроме меня, ребенок растет. Пора бы о нас вспомнить!

— Твой сын счастлив и здоров. Если тебя допекает ненасытное пузо, то это издержки деревенского воспитания, где все без меры. Надо научиться управлять своими инстинктами. Вон смотри, как помолодела и похорошела твоя жена! Светку просто не узнать. Рядом с нею ты кажешься древним стариком. На тебя смотреть страшно.

Толик уходил во двор, подсаживался к мужикам и, перекурив, спрашивал:

— Неужели я на старика похож?

— Кто тебе сказал такое? — усмехнулся врач-травматолог Александр Петрович Порва.

— Теща все уши прозудела. Как только жрать попрошу, так наезжает, продыху нет, — признался в отчаянии Толик.

— Это психологическая атака началась на тебя. Требуй свое, найди выход, или не отдавай всю зарплату, ходи после работы в кафе. Иначе подомнут бабы. Сделают придурком. Стань хозяином, не позволяй командовать собою, — советовали мужики.

Но теща оказалась настырнее:

— Зачем столько колбасы купил? Мясо вредно для организма человека, оно старит, пища должна быть растительной, легкой, щадящей. А ты что жрешь? Смотри, сколько колбасы сожрал, хлеба полбуханки умолотил, даже кабану с избытком хватило бы! — говорила Нина и добавляла:

— Так от свиньи хоть какой-то прок!

— Но она зарплату в семью не приносит каждый месяц! — возмущался Толик.

— Зато и мороки с нею никакой, не надо стирать вонючие носки и грязные рубашки, не требует масла и мяса. Никому не мотает нервы, — парировала Нина.

— Да мне плевать! Все люди живут в семье нормально. А мне как зайцу определяете на неделю вилок капусты, пару морковок и десяток картох. Я, когда один жил, питался по-царски в сравненьи с нынешним. И в квартире был порядок, одежду носил чистую, никто ни в чем не упрекал и не указывал. И до вас со Светкой путево жили. Каждому дню радовались. Теперь сплошные муки… Зачем на нашу голову свалились? Вернитесь к себе, давайте как раньше жить, всяк по своему.

— А ты Светку спроси! С тобою она изболелась. При мне выздоравливает. Ребенок на человека стал похож. И только ты никак ума не наберешься.

— Как я устал от вас, Нина Федоровна! Домой с работы возвращаться не хочется.

— А ты всегда был козлом! Ишь, сколько лет холостяковал! С добра ли?

— Обо мне во всем городе никто плохого слова не скажет. Ни то, что вам вслед плюют люди, во дворе никто не здоровается. Собаки и коты, завидев, уссываются со страху.

— Чего ж тебя не проняло, чума корявая? подбоченивалась баба, становясь напротив зятя. Светлана, услышав, что обстановка накаляется, вскакивала на ноги, спешила успокоить, примирить ругавшихся. И уговаривала мужа:

— Толик, родной, она о нас заботится. Ну, уступи, промолчи, не груби ей. Ведь она мать, посчитайся с человеком. Будь к ней потеплее.

Мужик пытался переломить себя. Молча ел пустой гороховый суп, квашеную капусту, давился слабеньким чаем без сахара. Ел хлеб из отрубей. Но к концу недели взрывался, и снова в доме вспыхивала ссора:

— До каких пор терпеть буду? Зэки в тюрьме живут лучше, хоть раз в день мясо едят. Я за всю неделю даже не нюхал! Сколько можно? Слышь, Светка, или ты приведешь себя в чувство, или давай разойдемся. Я больше так жить не могу. Вчера возле станка чуть не грохнулся от слабости. До чего довели! Надо мной уборщица сжалилась, рубашку постирала. А для чего ты у меня имеешься? Если мозги не сыщешь, возвращайся к теще навсегда. Мне не нужна такая семья!

— Во! Наконец-то проявил себя, свиное рыло! Показал, какой он есть на самом деле! — ликовала Нина Федоровна.

— Мам! Чему радуешься? Толик развод предложил. Видеть нас не хочет. Разлюбил, надоели ему. А ведь Андрей, когда вырастет, не поймет обеих, назовет дурами и будет прав, — говорила Светка матери на кухне.

Та с бранью на дочь накинулась:

— Такое сокровище, только во двор выйди, хоть ведрами черпай!

— Я не о мужиках! Он отец! Его сыну никто не заменит.

Но ни зять, ни теща не хотели уступать друг другу. С каждым днем их стычки становились все яростнее, ожесточеннее. Светка уже плакала от обоих. И мать, и муж во всем винили ее одну.

— Зачем ты вышла замуж за этого ублюдка? Почему меня не дождалась, не посоветовалась? — орала Нина Федоровна.

— Да прогони же ты эту навозную муху! Не могу больше ее видеть. Есть у нее своя квартира, пусть уходит. Нет сил терпеть нахалку, она мне в моем доме указывает, как надо жить. Нет бы, благодарила, что терплю. Другой давно взашей вытолкал! Неужели самой не надоело? Ну, хоть ради семьи решись! — уговаривал Толик жену ночами. Та обещала, но все никак не могла решиться на последнее слово.

…В тот день человек вернулся с работы, как всегда подсел к мужикам, отдал кому-то выточенную деталь, покурил:

— Ну, как дома? Не обломал Дрезину? — спросил Лошка Свиридов. Толик отмахнулся.

— С этой бабой самому бы уцелеть, — задумчиво обронил травматолог Александр Порва.

— Да выкинь ее, стерву! Коленом под задницу! — сказал сосед Женька.

— А коленку потом в гипсе держать придется, — гнусавил старик с третьего этажа.

— Ладно бы только так отделаться, Дрезина и похлеще отмочит, — заметил травматолог задумчиво.

Толик пошел домой не спеша. Войдя в прихожую, уловил забытый запах котлет, жареной картошки. Настроение сразу поднялось, понял, жена всерьез испугалась развода.

Он вошел на кухню, Светка спросила:

— Ты опять забыл, что у мамки сегодня день рождения, я праздничный стол готовлю, а ты даже цветов не купил ей, — упрекнула мужа.

— Только этого не хватало мне. Купил бы ей подарок, будь моя воля! — сел к столу и, не ожидая никого, принялся за котлеты с жадностью.

— Ну, дорвался свинота! — заглянула теща на кухню, человек не ответил — рот был забит до отказа. Поздравить Нину Федоровну и не подумал, даже когда вышел из кухни, зато жену поцеловал в щеки, поблагодарил за вкусные котлеты, сказал рассмеявшись:

— Хорошо, что не развелись, оказывается, ты не разучилась готовить и когда захочешь, умеешь порадовать.

Жена улыбнулась, погладила мужика по плечу, ответила звонко:

— Стараюсь для всех!

Человек вышел на лоджию, глянул вниз. Там старушка на третьем этаже собирала лук с металлической сетки, натянутой впереди лоджии на швеллерах. Ругали старую за то, что вид дома портит. Но она никого не слушала, сушила на сетке подушки, матрацы. Вот и теперь пуховое одеяло положила просушить и проветрить. Глянув вверх, попросила Толика:

— Сынок! Ты цигарку свою на одеялку не сбрось. Мне другую куплять не на что.

— Не бойся, мать, я сигареты гашу в пепельнице. Не в пещере живу. Знаю, как что дается. Сам с зари до зари пашу, — успокоил бабку и, сев перед открытым окном, закурил, поставив перед собою пепельницу, смотрел на мужиков, собравшихся во дворе у стола.

— Опять бздишь здесь своей вонючкой! Вовсе задушил всех своим дымом, хорек облезлый. Совсем от тебя в доме жизни не стало никому, — внезапно появилась за спиною теща. Толик даже вздрогнул от неожиданности:

— Тьфу, принесло ж тебя как привидение. Ну, хоть на свой день рождения посиди спокойно, не мотай нервы никому. Дай и мне отдохнуть. Ведь не железный, хочу расслабиться дома. Не доставай, посиди тихо, — попросил Нину.

— Да разве с тобой можно сидеть рядом. От тебя как из отхожки несет. Одно наказанье жить с таким под одной крышей.

— Сколько мужиков курят, да и баб таких теперь нимало. Никого не ругают. Ведь вот на лоджии курю, белье здесь не сушится, двери в комнату закрыл, что още нужно, чего базаришь? Не забывайся! Ни я у тебя, ты у меня приклеилась!

— Я твоего сына ращу!

— Он и без тебя выходится! Благодетельница нашлась, глаза б не видели!

— На себя посмотри, ублюдок!

— Слушай, ты, уродина! Давай выметайся отсюда! Тебя, страшилище, из зоны даже на цепи отпускать нельзя.

— Я уродка? — вдруг привиделось лицо мужа и словно впрямь услышала запавшие в самую душу его слова:

— Красавица, солнышко, счастье мое…

— Чего вылупилась? — поздно заметил побагровевшее лицо, налившиеся кровью глаза бабы.

Нина Федоровна сделала всего один шаг, схватила зятя за шиворот и одной рукой, словно перышко, подняв в воздух, выбросила в окно, с лоджии, даже не оглянувшись, что стало с зятем, вернулась на кухню к Светке и сказала спокойно:

— Сама себе подарок сделала, избавила всех нас от козла!

— Что натворила? — побледнела Светка.

— Выпустила погулять во двор, прямо с лоджии. Достал отморозок до печенок…

— Сволочь! Что ты натворила? — кинулась баба но двор. Ее трясло, она была на грани срыва.

Мужики, сидевшие за столом во дворе, все видели и теперь собрались под сеткой, закрепленной на третьем этаже, где бабка положила сушить одеяло. Толик угодил прямо на него.

Не случись этой сетки, от Толика осталось бы мокрое пятно. Он и теперь кричал от боли. Падение не прошло бесследно для человека.

— Толик! Родной мой, прости! — склонилась Светка над мужем. Его уже увозили в больницу на неотложке, вызванной Александром Петровичем Порва. Сам травматолог сел рядом с Анатолием и приказал водителю:

— Быстрее, братан! Этого мужика спасать нужно. Хороший человек!

Следом за «скорой помощью» выехала со двора милицейская машина. Ее вызвал Алешка Свиридов. Еще в квартире, нацепив наручники, вывел из дома Дрезину. Он не уговаривал, подталкивая бабу, рявкнул зло:

— Живей шевелись!

А вслед им звенело на весь двор отчаянное:

— Будь ты проклята! Чтоб ты сдохла! — орала Светка, заламывая руки. Она билась головой об асфальт. Она кричала так, что Дрезина долго слышала ее проклятья.

— Доченька, угомонись, живой будет твой мужик! Ить на пуховое одеяло упал, повезло человеку. Будто знала заранее, постелила ему, — уговаривала Светку бабка.

Мужики помогли женщине вернуться в квартиру. Кто-то подал ей стакан воды, другие дали корвалол.

— Не заходись, баба! Нынче зажги свечу Господу и молись, чтоб все обошлось. Могло случиться страшное, сама понимаешь. Оно и теперь неведомо, как обойдется. Ведь шесть этажей пролетел родимый. Жаль мужика!

— И зачем ты ее у себя держала? Ведь поедом ела человека. Зачем допустила такое глумленье над мужем? — укоряли соседи.

— Да кто ж думать мог, что на такое решится, ведь мать, родная! — ревела Светка.

— Эх, девонька! Она надзирательницей в самой тюрьме работает. От такой добра не жди. Она к зверствам свычная! Ну, да теперь дорогу к тебе не сыщет. Надолго упекут Дрезину, до воли не дотянет.

— Пусть ей каждая боль Толика сторицей отзовется, — говорила сквозь всхлипы.

Уже к полуночи вернулся домой травматолог. Его ждали с нетерпеньем, сразу окружили, засыпали вопросами:

— Живой?

— Здорово повредился?

— Он в сознании?

— Все будет в порядке. Конечно, полежать ему в больнице придется. Пусть оправится от шока. Да и гипс ему наложили на колено и на локоть. Но уже завтра можно навестить. Он в сознании, просил передать тебе, Светлана, чтоб избавила от тещи навсегда. Я сказал ему, что Дрезину увезли в милицию. Знаешь, как Толян на это ответил? Я своим ушам не поверил, сказал, что не собирается с нею судиться и заявление писать не будет, что он прощает ее. Но пусть Нина навсегда забудет порог вашей квартиры. И тебя просил не проклинать ее. Понял, что спас его Господь и Толик не хочет сеять зло. За спасение нельзя мстить… Мудрый он у тебя человек. Береги его! — сказал улыбнувшись.

— Ну, накрылась Дрезина! Пришлось ребятам вломить ей малость, прежде чем в камеру запихнули эту кадушку, — смеялся Свиридов, вернувшийся из милиции.

— Она ж в «браслетках» была, чем драться могла окаянная? — удивился дедок.

— А всем что осталось незавязаным. И ногами, и пузом, головой поддеть пыталась, даже сиськами в стену вдавила дежурного, он чуть не задохнулся. Там не Дрезина, а целый паровоз. Ребята втроем еле одолели. Нинка их ягодицами чуть не раздавила. Начальник как раз домой уходил, мимо шел. Увидел, как Дрезина с его сотрудниками борется и удивился, где взяли такую бабищу? Мол, ее вместо бульдозера можно использовать. Та обиделась. Сама вошла в камеру, узнала в начальнике бывшего одноклассника. Он даже не оглянулся в ее сторону, только велел в одиночку поместить, когда узнал, что утворила, жалость потерял. А у Нинки вдруг сердечный приступ начался. Я не поверил, что у Дрезины сердце было. Но к ней вызвали врача. А я ушел. Мне эту стерву ничуть не жаль, — пошел домой Леха.

Глава 2. КРУТОЙ ВИРАЖ

Степан еще на работе мечтал, как проведет эти выходные.

— Конечно, для начала высплюсь как сурок. Говорят, что этот зверюга поспать здоров. Наверное, в прежней жизни, будучи человеком, тоже на нашем инструментальном заводе вкалывал и до сих пор не отоспится. Видать семейку имел нималую. У каждого только зубы и животы выше носа. А руки, как лапки сурка, ничего удержать не могут, только в свою пасть жратву успевают забрасывать как в топку печки, — хохочет человек и уговаривает себя дальше:

— На базар с женой не уговорюсь. Это считай, что весь день пропал. Даже если пиво пообещает, не уломаюсь. И еще! Ни по каким знакомым, ни к кому в гости не пойду. И к себе никого не позову. Сам стану кайфовать, с самим собой, дорогим и любимым. Сегодня отлежусь в ванне, отмоюсь, отпарюсь, даже зубы почищу, побреюсь на радость Наташке, пусть поверит заново, что за человека замуж вышла. А то вместе с Маринкой — дочкой-шелапугой, уже прикалываться стали, что если меня на кухне без света увидят, поверят, что в квартире сам Сатана прижился, или туземец в окно влез. Вот хохотать они умеют, да только какой туземец приносил бы им такую получку, да еще на даче весь отпуск вламывал бы ровно черный негр? Ни одна обезьяна на такое добровольно не согласилась бы. А я вкалываю и молчу, только поддакиваю, что все хорошо. Ну а что хорошего, когда лоб в поту, спина в мыле, а жопа в пене! Целыми днями полешь, поливаешь, окучиваешь. От колорадских жуков уже искры из глаз летят, а жена с дочкой банку в руку суют, мол, собирай, спасай картошку. Да на мою получку, если положа лапу на сердце, всю квартиру картохой завалить можно до самого потолка. Сколько раз говорил Наташке, чтоб продала дачу к едрене-фене. Так никак не уламывается. О-о, эта бабья жадность! Помирать будет, соседу копейку не одолжит. Все они такие. Вон сколько лет живем с нею, а до сих пор не говорит, сколько денег в сберкассе у нее на счету лежит. Это военная тайна! Но от кого? От меня! Кто на ту тайну первым вкалывает? А попробуй спросить настырно или грубо, тут же сопли до колен распустит, развоняется, вроде, хуже меня во всем белом свете нет никого. Ну и ладно, пусть себе зудит. Все бабы одинаковы. Зато в эти выходные никуда меня не сдернете. Как завалюсь нынче, до понедельника не велю будить. Звонок в двери отключу, телефон выключу. Всем отдых и покой, всюду тишина, — мечтает мужик, подходя к дому, его соседи позвали:

— Степушка, иди к нам, промочи горло, только что свежее пиво принесли, холодное! Утоли, побалуй душу.

Сварщик подсел. Спросил у мужиков, что слышно нового? Ему подвинули бокал пива, кусок воблы.

— Что нового? Да вон Толик, станочник наш, уже на ноги встать пытается. Светка от него ни на шаг. А Дрезину в дурдом на обследование отправили.

Знаешь, до чего додумалась, сказала, будто она от своей работы свихнулась.

— По-моему, она всегда звезданутой была. Ее весь двор считал такою.

— Не-е, мужики! То у нее от половой голодухи. Сдвинулись мозги и все на том.

— Да хрен с ней! Иль ты ей помочь хочешь по мужской части, из сочувствия?

— Чур меня, мужики! Что базарите? Мне через два месяца семьдесят лет. Я со своей едва управляюсь.

— Так ты еще мужик? Ну, молодчина, дед!

— Степан! Может, ты поможешь бывшей соседке, все ж на одной лестничной площадке жили?

— Типун тебе на язык — встал человек обидевшись.

— Степ, да мы пошутили. Посиди, побудь с нами, — просили мужики, спохватившись, но человек даже не оглянулся, вошел в свой подъезд.

Степана в своем микрорайоне знали все как отменного труженика. Немногословный, спокойный человек был хорошим семьянином, прекрасным отцом и мужем, отличным соседом. Он никогда ни с кем не ругался и не спорил. Его за все годы жизни в многоэтажке никто не видел крепко выпившим даже по большим праздникам. Этот человек всегда и во всем знал меру. Может потому, из его квартиры за все годы никто из соседей не слышал ни шума, ни ссор. Его жена Наталья жила улыбчиво и спокойно, никогда не кричала, не хмурилась, не ругала и не обсуждала мужа с соседками, никому на него не жаловалась. Потому в доме эту семью считали самой дружной и спокойной. Знали о Смирновых очень немного, что растят они единственную дочь Маринку, какой совсем недавно исполнилось пятнадцать лет. Девчонка училась в школе. Она никогда не прошла мимо соседей не поздоровавшись, не водила домой оголтелых ребят и подруг, никого не обидела, ни одному не досадила. Об этой семье не судачили даже самые ядовитые старухи, просиживавшие у окон целыми днями, видевшие все и всех.

Степан часто помогал соседям, но никогда, ни разу не брал за это деньги, считая такое грехом, и всегда говорил, что взять деньги с соседа, все равно, что ограбить брата. Но при том, крайне редко сам обращался за помощью. Не любил быть обязанным людям хоть в малом. Впрочем, Смирновы не единственные, большинство жили так же, не выделяясь и не высовываясь, не горланя и не хвастая. Чем незаметнее и тише, тем дольше живешь, считали жители микрорайона и, по-своему, были правы.

Смирновым многие втихаря завидовали, что жили они без тещи и свекрови, без старых родителей и докучливой, назойливой родни, какая виснет на руках и плечах, одолевая постоянными просьбами о помощи. Видно, от того не любят люди родню, за какую приходится платить из своего кошелька, отдавать им часть души, кучу сил и времени. Смирновы никого не имели, кроме друзей и знакомых, но и те бывали у них не часто, лишь по большим праздникам. Но и тогда не засиживались допоздна, не вываливались глумной сворой на лестничную площадку или во двор, не горланили песни, продолжая застолье.

Степан выбирал себе друзей по своему характеру, не уважал крикливых хвастунов. Жил ровно, тихо. Вот и теперь, поднявшись на свой этаж, позвонил в дверь. Ему, как всегда, открыла жена. Наталья возвращалась с работы раньше мужа и всегда успевала приготовить ужин, накрыть стол. Нынешний день не стал исключением. Женщина привычно чмокнула Степу в щеку, слегка приобняла, не дожидаясь пока переоденется и умоется, пошла на кухню. Наташа работала продавцом в универмаге, может, потому была в курсе всех городских новостей и сплетен. О них она рассказывала часами, когда „было хорошее настроение и не душили домашние заботы.

Вот и сегодня, все шло как прежде, без изменений. Степа вполуха слушал жену, охотно ел все, что поставила перед ним, сказал, что на этих выходных решил отдохнуть и никуда не высовываться из дома.

— Вот досада! А я думала, что побродим по городу. Теперь ярмарки открылись, там на все товары скидки. Можно повыгоднее купить многое. Вон цены на обувь наполовину сбросили, и это на импортную! — уговаривала мужа.

— Наташка, угомонись. У меня три пары новых туфлей, куда больше? Эти ни разу не надел, а ты еще навязываешь. Если тебе нужно, поезжай и купи. Я для себя не хочу набирать гору, — отмахнулся Степан, добавив:

— Отдохну. За эту неделю вымотался как барбос. Не знал, как дотянуть до выходных, измотали, — прилег на диван, включил телевизор, но передачи были скучными и мужик, повернувшись спиной к экрану, вскоре задремал.

В квартире было тихо. Жена убирала со стола, мыла посуду, позвенькивала чашками.

Степан уснул. Ему снова привиделся завод. Вон мужики суетятся у станков, там мастер возле них крутится, что-то требует, объясняет.

— Степ, вынеси мусор! — дергает кто-то за плечо.

— Какой еще мусор? При чем я? Есть на это уборщица! — свернулся человек калачиком и захрапел в подушку.

— Степка! Вынеси мусор, — просит Наташка, дергает мужа за плечо. Тот нехотя открывает глаза. Нет, он не на заводе, дома, в семье. И говорит:

— А почему Маринка не вынесет, зачем меня дергаете? Ведь отдохнуть прилег. Надо было будить меня по такому пустяку? — ворчит человек.

— Ты что, не видишь, я занята! — ответила дочь обидчиво.

— Чем? — удивился мужик, проснувшись, и увидел, как дочь, положив нога на ногу, делает на руках маникюр, старательно рисует на ногтях какие-то замысловатые узоры.

— Это ты занята, черт тебя возьми! Я с работы пришел, устал, а ты тут дурью маешься? Занятие себе сыскала! — возмутился громко.

— Мы с девчонками на дискотеку сегодня собрались, не пойду же я неряхой, хуже всех!

— Что? Так трудно вынести ведро? Мусоропровод, смешно сказать, этажом ниже! В домашних тапках за две минуты доскочить можно, — сердился Степан.

— Я же маникюр испорчу! — упрямилась дочь.

— Неужели сраный маникюр дороже моего отдыха? Ведь, вот только задремал!

— Подумаешь, велика беда на пару минут проснуться! — фыркнула Маринка и, полюбовавшись маникюром на одной руке, взялась за другую.

Степан уже ни на шутку разозлился:

— Кому говорю, вынеси мусор!

— Чего наезжаешь? Или ослеп? Не могу, сам вынеси, не облезешь! — ответила грубо. Она и не глянула на отца.

— Ах ты дрянь! Как со мною разговариваешь? Как смеешь дерзить, соплячка? — вытащил ремень из брюк и пошел на дочь. Та, увидев ремень в руке отца, откровенно рассмеялась в лицо Степану:

— Это мы давно проходили! В последний раз три года назад бил, когда меня мальчишки целоваться учили, с тех пор хорошую подготовку прошла в других подъездах, гаражах. Чего ты добился? Да ровным счетом ничего! А теперь с чего прикипаешься? — взвизгнула, получив ремнем по заднице.

— Марш в угол, дылда! И никаких дискотек! Сиди дома, мартышка корявая! — крикнул на дочь срывающимся голосом.

— Ты пахан не опух часом? Меня в угол? Да я уже ростом длинней тебя на полголовы! А ты так и остался в пещере. Оглянись, на улице другой век! Теперь не предки детей в угол ставят, а плесень на коленях перед детьми дышит. Врубайся! Я уже давно не ребенок!

— А кто же ты? — изумился Степан, глядя на совсем юную дочь.

— Я уже сама взрослая и ты с этим должен считаться и уважать во мне личность! А не махать тут ремнем как дикарь!

— Это я дикарь? — возмутился человек и снова вплотную подступил к дочери. Та опять вскочила со стула:

— Нормальные люди не распускают руки! А тем более, на своих детей!

— Когда по жопе получаешь, ты ребенок! Когда брехаться, мигом личностью становишься? Как ведро с мусором вынести, вовсе цыпа! Так кто ты есть?

— Твоя дочь!

— Если ты моя дочь, почему потеряла совесть?

— С чего взял?

— Почему нас с матерью позоришь? Как одеваешься? Идешь в школу, как на пляж! Юбка короче трусов! А и трусы ли это? Сплошные тесемки! На голове воронье гнездо, на плечах одни лямки, все остальное наруже! Мне от стыда хоть провались, не знал, в какую сторону отворачиваться. Морду изукрасила, как будто в дикарях канала. Ничего своего не осталось. Брови выщипала, под глазами фингалы намалевала, губы, как у покойницы в черный цвет покрасила, волосы как у курицы, все разноперые. Старик Антон, завидев тебя, со страху креститься стал. Слова вымолвить не мог. Это что? Тоже мода?

— Да! Теперь все так ходят. Прикольным считается, современным!

— И ты вот в этом на дискотеку собралась?

— А как еще? Я не хуже других! Оглянись, ведь среди людей живешь, оденься я иначе, на меня все будут пальцами показывать и осмеивать. Ты того хочешь?

— Мне плевать на других! Я не хочу и не позволю, чтоб моя дочь была похожа на сучку. Как ты смеешь в таком виде показываться во дворе? Даже проститутки скромнее тебя выглядят Хоть им уже терять нечего. Ты хуже любой дешевки, малолетняя секс-бомба!

— Что? Я хуже путанки? Сам ты козел, старый отморозок, придурок с завалинки! Неумытое чмо! — подскочила к отцу, влепила громкую пощечину и, вылетев в прихожую пулей, сорвала с вешалки куртку, сунула ноги в туфли, хотела выскочить на лестничную площадку, но Степан поймал. Втолкнул в комнату, нахлестал по щекам, приговаривая:

— Это тебе на сдачи! Чтоб мое говно на меня руки распускало? Ты еще на ногах не стоишь, засранка, а уже меня поучаешь? На панель не терпится паскуднице? — бил по щекам, по спине, по заднице.

— Вы что? С ума сошли? С чего взвились, что случилось? — выскочила из кухни Наталья.

— Достал меня, козел! — взвыла Маринка от очередной оплеухи, ударилась плечом о дверной косяк и крикнула хрипло:

— Уйду из дома от этого придурка! Вовсе с головой не дружит старый идиот! — взвыла от крутой оплеухи, хотела выскочить в прихожую, но Степан кулаком вернул ее в комнату.

— Бешеная сучка! Я покажу тебе, что такое фунт лиха! А ну, живо переодевайся в халат и сиди дома, мартышка облезлая! — гремел Степан, швырял дочь из угла в угол.

Та вначале держалась на ногах, потом стала падать, но оговаривалась, пыталась отмахиваться, обзывала отца психом, подонком и дебилом.

Человек за всю свою жизнь так не злился. Родная дочь ударила по лицу. Обливала презреньем, обзывала грязно.

Наталья стояла, вжавшись в стену, бледная и дрожавшая. Таким разъяренным она не видела Степана никогда. Она боялась вмешаться, понимая, что может получить от обоих. Наталья не знала, с чего поднялся скандал и кто в нем виноват

— Люди! Вы же родные! Угомонитесь, успокойтесь. С чего взвились? Какой позор на весь дом, чего не поделили, кого не хватает? Остановитесь! Постыдитесь соседей, ведь не в лесу живем. Как людям в глаза смотреть завтра будете? — причитала баба. Но ее не слышали.

Маринка, изловчившись, вырвала из рук отца ремень и ударила им Степана по голове изо всей силы. Тот упал на пол будто подкошенный, мигом затих, перегородил собою выход в прихожую.

— Убила отца! Что ж ты наделала стерва! — запричитала Наташка, бросившись к мужу. Тот лежал без движения, молча, закрыв глаза.

— Когда он меня убивал на твоих глазах, что ж молчала? Его жаль, а я хоть сдохни? Ну и оставайся с ним, мне с вами делать нечего! Чужие оба! — переступила через отца и выпорхнула в дверь.

— Маринка! Ты куда? — повисло в пустоте прихожей. Лишь загудевший лифт подтвердил, дочь ушла.

— Степушка, родной мой, как же так случилось, единственная дочь от нас сбежала, не оглянувшись, покинула. Неужели нельзя было миром договориться? — услышала звонок в дверь. И тут же вошли соседи. Увидели Степу на полу, молча перенесли его на диван:

— Что случилось? С чего базар подняли? — спросил Алеха Свиридов, оглядевшись вокруг.

— Маринку жучил. Видно достала. Она вырвалась и убежала, не знаю, куда и к кому.

— А почему он на полу оказался? Чем Степана оглушили? — вызвал Александра Петровича, сказав ему, что Смирнов либо умер, или без сознания.

Травматолог мигом поднялся в квартиру. Вызвал неотложку, спросил Наталью, что произошло. Та поняла, что скрывать случившееся нельзя, хотя очень боялась, что милиция по всему городу начнет разыскивать Маринку, ей наденут наручники и увезут в милицию, а потом в тюрьму, быть может надолго.

— Степа, как же так? Ну, открой глаза! — просит баба, обливаясь слезами.

— Так хорошо и тихо жили! Очнись, родной!

Степана привели в чувство лишь на следующее утро. Врачи установили сотрясение мозга и осуждали дочь:

— Такую из дома надо гнать. Мало, так ударила, что чуть жизни ни лишила, еще и смылась, сволочь. А если б умер человек?

— Нашли бы шалаву, куда денется? Жрать захочет, сама вернется. Чужие люди держать не станут. Если какой-нибудь мужик снимет. С неделю подержит, потом пинком выкинет. Хорошо, если пузо не успеет набить. А вдруг заряженная вернется, что тогда? — обсуждали врачи вслух сложившуюся ситуацию.

Наталья, едва успокоившись за Степана, теперь не находила себе места из-за Маринки. Она звонила домой, но никто не поднимал трубку, а значит, дочь не вернулась.

— Знаете, Наталья, вам самим нужно как-то определиться в отношении дочери. Ведь какою жестокой нужно быть, чтобы до сих пор не поинтересоваться, жив ли он? А ведь ей всего пятнадцать лет, что ждать дальше, ведь лучше она не будет. А и вы постареете…

— Что предлагаете? — глянула на врача.

— Не ищите, не умоляйте вернуться. Такая еще заставит просить прощения. Одержав верх однажды, возьмет в шоры, и будет издеваться над обоими до самой смерти. Радости от нее уже не получите. Дождитесь, чтоб сама вернулась. Не заставляйте милицию найти ее и вернуть домой насильно. Она вскоре снова сбежит. Поверьте, она не единственная такая. Может, ей нужен был повод, и она им воспользовалась.

— Нет! Она была хорошей, послушной девчонкой, много скромнее других. Никогда не грубила нам с отцом. Уж я не знаю, с чего она сорвалась?

— Грубыми в один день не становятся. Такое зреет годами. И уж коли выплеснулось, иного отношения к себе не ждите. Нынешняя молодежь жесткая. Живет не душой, а выгодой. К родителям без тепла, друг к другу без любви. Можно было бы принять случившееся у вас за эмоциональный взрыв, но в этом случае Марина давно вернулась бы домой и, конечно, постаралась бы узнать о здоровье отца. К сожалению; такое не произошло. Соседи следят: в окнах нет света. Значит, где-то гуляет ваша дочь. Не болит сердце о семье. Значит, надо призадуматься, стоит ли вкладывать силы в бездушную. Сами знаете, жизнь не бесконечна. Маринка, конечно, объявится. Но, когда и какою? — говорил на раздумье Александр Петрович.

— А если она уйдет к бомжам? — вздрогнула Наталья в ужасе от своего предположения.

— Это плохо, но может приклеиться к наркоманам. Хотя, что мы тут мудрим и придумываем? Маринка, скорее всего живет у какой-нибудь из подруг.

— Я всех обзвонила. Ни у кого ее нет, и даже не видели нигде.

— Она могла попросить не выдавать, те и молчат.

— А может все же обратиться в милицию, пусть помогут разыскать дочку!

— Свиридов все притоны проверил, был у бомжей, побывал у наркоманов, Маринки там нет. Надежно спряталась, да так, что и в городе никто не встречал девчонку.

— Вдруг руки на себя наложила?

— Ну, это вы круто нафантазировали. Марина не предрасположена к самоубийству. Она, отца перешагнула, не дрогнув и не оглянувшись. Он ей не дорог, свою задницу от ремня спасала. Задумавший умереть, боли не боится и не бежит от нее, говорю вам об этом как врач. Нет людей, какие, решившись на смерть, прикрывали бы задницу подушкой, — усмехнулся травматолог.

— Саша, как вы думаете, где теперь дочь?

— Вы мать, вам лучше знать ее пути, — ответил уклончиво. И спросил:

— Есть ли у вас друзья, какие хорошо относились к Марине, и кого она уважала особо, кто часто в гости звал, к кому она не прочь была наведаться?

— Таких особо близких не было.

— Наташа, кто у вас справлялся о здоровье мужа, кому вы сами ничего не говорили о случившемся?

— Ой, и не помню. Многие интересовались. Но я точно не могу сказать, — призналась женщина.

— А вы попробуйте вспомнить и сами найдете ответ на свой вопрос, — посоветовал Порва и сказал уходя:

— Через пару дней выписываем Степана из больницы. Но он еще побудет дома несколько дней. Пусть окончательно окрепнет, а уж потом на работу выйдет. Там, в привычной обстановке, человек быстрее успокоится, забудет случившееся, и вы поберегите мужа, не напоминайте ни о чем, все само собою образуется. Что кому на судьбу отмеряно, то и переживет каждый. Если моя помощь понадобится, звоните, я никогда не откажу.

Наталья, поговорив со Степаном, вернулась вечером домой. Убрала в квартире, и только залезла в ванну, зазвонил телефон. Женщина подняла трубку и, едва сказала алло, в трубке послышались короткие гудки.

— Конечно, Маринка! Проверяет, хочет отца услышать. Понятное дело, беспокоится, а у кого узнает? Наверное, каждый день звонила, бедная моя! А я со Степой была в больнице, уж очень плох он был. Да разве медсестры и няньки доглядят как надо? У них конвейер. К больному без души подходят. Вот и не могла оставить человека ни на минуту. Это уж теперь, когда сам на ногах держится, отойти можно. А то ведь и не спала как надо, все вполглаза. Хоть нынче высплюсь, хорошо, что на работе отпуск дали. Иначе, что делать? Маринка сбежала, а Степу на кого доверишь? бросилась к зазвонившему телефону:

— Здравствуйте! Марину можно позвать? — услышала мальчишеский голос.

— Ее дома нет, — хотела положить трубку на рычаг.

— А где она?

— Я сама хотела бы узнать, — ответила досадливо. И спросила:

— С кем говорю?

— С Глебом! Мы с Маринкой в одном классе учимся. За одной партой уже три года сидим. Она почему-то давно в школу не приходит. Я хотел узнать, может, заболела она? Вот и позвонил. Маринка вам, наверное, говорила про меня. Мы с ней классно дружбанили. Она мне по русскому, я ей в математике помогал. А куда она делась?

— Не знаю, Глеб! Ничего не сказала мне.

— А может она у Ольги Сотниковой или у Инны Зозули? У нее много подруг…

— Всех обзвонила, ни у кого ее нет, — призналась Наталья, всхлипнув в трубку.

— И не звонит? Тогда в милицию надо пойти, пусть они помогут. Вон в параллельном классе девчонку изнасиловали сбежавшие зэки! Хорошо, хоть не убили. Но целую неделю не отпускали. Все тешились. Им сроки добавили, а девчонку уже три раза из петли вытаскивали, от позора умереть хотела, — вздохнул мальчишка трудно.

— Ой, Глеб, не надо страхов на ночь нагонять. Маринка не сунется в руки тюремщиков, она человек осторожный.

— У них на лбу не написано. Вон моей сестре уже двадцать пять лет, она, чуть стемнеет, одна на улицу не выходит, боится. Вдруг, и в нашем городе маньяк объявится? Где гарантии? Ищи потом, где закопает труп?

— Глеб! Ты злой мальчишка! Почему мне такое говоришь? А еще называешь себя другом дочки.

— Мы с ней не дружили. Просто за одной партой сидели. Я предлагал ей дружить, а она меня назвала отморозком и осмеяла, что ростом ниже ее. Ну, я с другой теперь кентуюсь, а Маринка со взрослыми тусуется, на дискотеку возникает. Ей даже старшеклассники стрелку забивают…

— Что? Что ты сказал? Кого забивают? — не поняла, испугалась Наташка.

— Ну, это значит, свиданья назначают, теперь так о том говорят, чтобы поприкольнее.

— Если все как говоришь, чего ж звонишь Марине?

— Но ведь ее давно в школе нет. А Маринка классная, натуральная девчонка. Жаль, если она в переделку влипла. Ладно, когда возникнет, пусть позвонит мне. У нее есть мой номер, — попрощался мальчишка.

Вскоре телефон зазвонил снова. Это с завода о Степане спрашивали. Интересовались, что случилось, нужна ли в чем-то помощь, как чувствует себя человек, когда выйдет на работу?

Наталья только положила трубку, телефон снова закричал призывно. Это соседи увидели свет в окнах и решили спросить о Степке. Как он нынче? Все ли у него в порядке? Если что-то нужно, только слово скажите! Когда он из больницы придет? Уже вот-вот! Обязательно его навестим! — пожелали спокойной ночи.

Наталья уже легла в постель. Она поговорила с мужем, узнала, что у него все нормально, Степан посоветовал жене ни о чем не беспокоиться, не переживать, а хорошенько выспаться, восстановить силенки.

— Пойми, Наташка, не будет здоровья, ничего не станет нужно. Не рви душу в клочья, подумай о себе. Все идет своим ходом. Реку не остановить, она снесет течением. А потому, пусть все идет, как идет. Главное, что мы с тобой есть друг у друга, и я тебя люблю.

Наталья, улыбаясь, засыпала. Но под утро вновь проснулась от телефонного звонка. Кто-то тяжело дышал в трубку, молчал.

— Алло! Куда звоните? Кто нужен? — спросила хрипло. Ей не отвечали. Подышав, откашлявшись, звонивший бросил трубку на рычаг. У Натальи не осталось сомнений, что это Маринка трезвонит, не рискует говорить, стыдно ей.

Наталья занялась домашними делами. Почему-то вспомнился вчерашний разговор с Глебом.

— Да ну его! Глупый мальчишка, видно потому Маринка отвергла его. Он слишком труслив, что поделаешь, такие в друзья не годятся, — оправдывала дочь.

— Но где искать Маринку? Степка о ней даже говорить не хочет, обиделся, охладел и простит не Скоро, если вообще сумеет забыть. Говорить о дочери запрещает. Отболело, а ведь любимицей отца жила, все ее прихоти выполнял, ни в чем не отказывал, никогда не обижал и не бил. Тут же, как озверел. А и она оборзела, дура, отцу по морде влепила. Подумаешь, ведро вынести велел. Знала б такое дело, молчком сама справилась бы, а то вон что получилось из-за чепухи, — укоряет себя баба.

А в пять часов утра кто-то заполошно позвонил в дверь. Наташка в ужасе отпрянула от двери. Пожилая дворничиха вместе со своим стариком-мужем ввели в квартиру почти голую, едва державшуюся на ногах, Маринку.

— Во, подле дома на нее наткнулась, сидела голой жопой на земле, помирала. Домой не хотела вертаться. Помереть там решилась, глупая. Мы ее с дедом сгребли в охапку и приперли глумную. Сама с ей разберись, а мы пошли, — заспешили из квартиры.

— Я не хотела к вам, они насильно притащили, — сказала дочь слабым голосом. Она сидела на полу, оперевшись спиной на стену, и клонилась в разные стороны, с трудом удерживая равновесие.

Наташка молча затащила ее в ванну.

— Оставь меня, слышишь, я не хочу ваших забот, — сопротивлялась обессилено. Наташа не слушала. Помыла Маринку, обтерла, притащила на кухню, заставила поесть. Она ни о чем не спрашивала, хотя любопытство раздирало. Маринка ела жадно.

— Теперь иди спать, — уложила в постель, укрыла одеялом и только тогда, присев рядом, спросила:

— Где же ты была?

По щекам девчонки полили слезы. Ее затрясло. И она попросила:

— Мам, можно потом. Я не верю, что жива! Это чудо, что уцелела. Меня хотели убить, но я слиняла.

— Кто хотел убить? За что? — схватила Маринку за плечи, тряхнула, не давая уснуть. У дочери закрывались глаза.

— Те двое, они меня взяли в городе. Посадили в машину, предложили покататься и увезли за город. Там они в роще остановились. Выволокли меня, предложили повеселиться. Достали пиво, водку, велели пить за знакомство. Я отказывалась, они мне насильно влили полбутылки. А потом велели раздеться. Я не стала. Они сами сорвали всю одежду. Я уже опьянела и не могла оттолкнуть. Да и куда там! Они оба здоровые, настоящие амбалы. Я против них соплячка, — закрыла лицо руками.

— Тебя изнасиловали? — похолодела баба.

— Сначала избили как собаку. А уж потом оторвались по полной программе, оба! Да еще смеялись надо мной за то, что девушкой была. И базарили, что в такие годы стыдно канать в целках, в мое время все ровесницы уже бабы, а я домостроевка и они меня осчастливили, сделали современной. Теперь я гордиться должна, что стала, как все! — взвыла от воспоминаний и продолжила, всхлипывая:

— Меня драли по очереди. Отдохнуть не давали. Сначала один, какого Колькой зовут, потом Андрей мучил.

— Все дни с ними была? И не могла уйти? — удивлялась Наталья.

— На второй день они увезли в деревню, мы там никогда не были. Там в какую-то избу приволокли. В ней одни мужики, ни одной женщины не было с ними. Отдали как овцу, чтоб потешились. Те, как с цепи сорвались.

— Боже мой! — всплеснула руками Наталья.

— Меня пользовали все, кто сколько и как хотел. Знаешь, как измывались?

— Кто тебе виноват? Разве гнали из дома? Отца обидела. Он и теперь в больнице лежит с сотрясением мозга. Его ты перешагнула. Да недолго прыгала, саму беда поймала! — упрекнула дочь.

— Мам, не надо! Я и так жить не буду, не хочу, не могу. Для меня все кончено, уйду от вас насовсем. Мне нельзя жить такою, — посуровела Маринка:

— Не хочу жить опозоренной и вам горе добавлять. Я за все сама отвечу. Что случилось уже не исправить, только смерть мой позор смоет.

— Совсем дура! Мало горя, еще добавить надо! — возмутилась Наталья.

— Горе и позор понятия разные. Горе пережить можно, а позор нет. Он и за гробом плетется.

— Замолчи, глупая! Давай поспи, успокойся. Через два дня вернется отец из больницы, подумаем, что дальше делать, как найти тех козлов, сдать их властям, — трясло Наталью. Она успокаивала дочь, а у самой заболело сердце.

Над ее дочерью надругалась мужичья, оголтелая свора. Бабе хотелось непременно найти всех и наказать каждого:

— Как же тебе удалось уйти от них? — спросила Маринку.

— Все время хотела сбежать от них, но не получалось, козлы стерегли. Те первые двое через день уехали и велели мужикам закопать меня живою или мертвою, когда им надоем, но не отпускать, чтоб ментам не засветила. Те, понятно, согласились, и мучили меня всей сворой, они все время пили самогонку, но кто-то из них был трезвым, оставался на атасе. Возле меня все время лежала колотушка. На всякий случай. Я все поняла. Мужики не скрывали, что живою не выпустят, я сидела на бычьей цепи. А тут они все перепились вдрызг и валялись, где попало. На мое счастье в избу пришел человек, по каким-то делам заявился. Увидел всех и меня приметил. Я ему все рассказала. Он расстегнул цепь, вывел из избы, посадил в свой грузовик и повез в город. По дороге сказал, что у самого три дочки растут. Старшая из них моя ровесница. Спросил, где мой дом и привез, высадил и велел скорее уходить. А как? У меня ноги отказали, на цепи сколько дней продержали без движения. Тут дворничиха вышла вскоре, увидела и привела вместе с дедом. Тот человек уехал на своем грузовике, я даже номер не увидела, темно было, и человек спешил смыться, боялся, чтоб его не прихватили и не притормозили, не повесили б чужую вину на его шею. Но если б не он, урыли бы меня те недоноски. Я всю дорогу не верила, что от них уехала. Веришь, не смерти боялась, не хотелось сдохнуть в их лапах. Это уже было б слишком больно! Ты не переживай, я все решила для себя. Надолго не задержусь. Вам не придется за меня краснеть, — сказала уверенно.

— Замолчи! Хватит дуреть! Была б умной, того не случилось бы! Но ума у тебя как не было, так и не появилось. А пора взрослеть! Теперь отдохни, хорошо, хоть живой вернулась, — глянула в окно, за ним уже рассвело, наступило утро. Наталья решила вздремнуть хоть на часок, и пошла в свою спальню. Но сон не шел. Женщина ворочалась с боку на бок, все думала, как скажет о случившемся мужу, не усугубит ли его болезнь, но и молчать нельзя.

— Надо посоветоваться с Александром Петровичем. Порва подскажет правильное, — думала баба и услышала осторожные шаги за дверью спальни, подумала, что Маринка пошла в туалет.

— Нужно Лешке Свиридову рассказать, написать заявление, пусть найдут и возьмут в милицию всех подонков. И тех двоих, и деревенских, каждого за жабры! Жаль, что расстрелы отменили. За такое жалеть нельзя. Нужно под корень их рубить. Совсем озверели сволочи! — сама того не замечая, плачет баба. И вдруг, будто кто в бок толкнул, встала, пошла в туалет, там пусто. Заглянула на кухню, никого, дернула дверь в ванну, та закрыта:

— Маринка, ты чего там застряла, открой! — попросила дочь. В ответ молчание.

— Маринка! Живо отвори! — потребовала строго. Но за дверью тишина.

Наталья схватила топорик, отжала дверь и онемела. Маринка уже влезла в петлю.

Баба мигом срезала веревку, затащила дочь в зал, сняла петлю и позвонила Порве:

— Саша! Скорее! Спаси Маринку! Она повесилась! Я только что сняла ее из петли, — кричала Наталья не своим от страха голосом.

— Бегу! — ответил человек.

Он влетел, не звоня, не постучав, сразу подскочил к Маринке, стал делать искусственное дыхание, щупал пульс, массировал горло, сердце, легкие.

Наталья смотрела, не зная, как и чем помочь врачу.

— Не суетись, не мешай, — одерживал врач женщину. И вскоре Маринка открыла глаза, не понимала, что происходит. Врач тормошил ее, заставлял дышать.

— Дай ей попить, — подавала стакан с водой Наталья.

— Сейчас нельзя, рано! Не суетись, отойди в сторону. Ну и вовремя ты подоспела! С чего это Маринка в петлю сунулась? — спросил удивленно.

— В беду попала девка. Умереть вздумала глумная! Я ж не думала, что она всерьез…

— Где ее постель? Давайте перенесем туда, — убедился, что дыхание восстановилось.

Наталья мигом приметила записку на столе дочери, прочла, подала врачу:

— Не ругайте! Я сама во всем виновата. Жить в позоре не смогу. Живую не простите, а мертвую долго ругать не станете. Я ухожу, не успев попросить прощенья за все. Знайте, я очень люблю вас обоих. Не хотела опозорить, живите светло и счастливо. Я буду молиться за вас. Простите и прощайте! Ваша Маринка…

— Вот гадость как наказать хотела родителей! — возмутился Саша и, выслушав, что произошло с девчонкой, помрачнел:

— Скажи, ты помнишь номер машины тех отморозков, какие увезли тебя из города? — спросил девчонку.

— Да, все помню, — ответила, едва продавливая слова.

Александр Петрович стал куда-то звонить. И вскоре к Смирновым приехали из милиции.

С Маринкой долго говорил следователь, ее осмотрели, что-то обсуждали. Потом задали несколько вопросов. И обратились к Порве:

— Вообще ее нужно отвести в психбольницу, сам знаешь, этого требуют правила.

— Не стоит, ребята! Не надо усугублять. Я сам с нею побеседую. Психушка тут только навредит.

— А ну, как моча в голову стукнет, вздумает еще что-нибудь над собою утворить, а мы отвечай!

— Я ее с самого детства знаю. Поговорим, уверен, что психдиспансер не понадобится, — сказал врач и, дождавшись, когда сотрудники милиции уехали, подсел к Марине.

— Спасибо, что в психушку не отправили, — сказала тихо.

— Оно, может, и стоило! Я не тебя, родителей пожалел. Свалилось на них в последние дни. Хуже не придумать. Скажи честно, чего в петлю полезла? Ведь все обошлось, домой живая вернулась. Это главное!

— От позора! Как мне жить теперь?

— Как и жила!

— Не получится. Меня оплевали, сделали проституткой. Наверное, с ними лучше обращаются.

— Не путай себя с этими девицами. Ничего обще го у тебя с ними нет. Для них это работа, повседнев ная и оплачиваемая. Они согласились сознательно ты влетела по недоразумению. Ни согласия не давал, и платы не получила. Твои обидчики собирались по кончить с тобой. И ты сама хотела им в том помочь Ведь вот уйди на тот свет, как бы их нашли? Неужели без наказания хотела оставить? Те негодяи только помечтали б о таком, а тут сама… Простить вздумала!

— Александр Петрович, но когда их поймают и начнут судить, весь город узнает, и надо мной все смеяться будут. И не только я, родителей осмеют, из квартиры не выйти, все отвернутся. Как жить будем, ума не приложу, — опустила голову девчонка.

— Ну, а теперь посмотрим на ситуацию с другой стороны. Положим, ты смолчишь. Скольких девчонок еще испортят безнаказанно эти ублюдки? А и тебя, находясь на воле, могут подстеречь. Чтобы продолжить развлеченье! Где гарантии, что не подстерегут средь бела дня. Сама знаешь, у них колеса. Затолкают опять в машину как овцу и увезут. Только вернешься ли в этот раз живой? И еще! Ты знай одно, над человечьей бедой могут смеяться только очень мерзкие и подлые люди. Поверь, у наших горожан случаются беды покруче твоей. И большинству просто не до тебя. Куда там высмеивать кого-то, самому бы удержаться в жизни на ногах. Ведь ни у кого нет гарантий, что за первым же углом самого прихватит беда за горло. Только в этом году в нашем городе бесследно исчезло больше десятка горожан. Среди них шестеро девушек. Где они, что с ними? Их всех до сих пор ищет милиция. Может, твоя участь настигла.

— А может они у бомжей?

— Искали и там. Безрезультатно. Теперь уж хоть бы тела найти, чтобы похоронить по-человечески. В то, что живыми найдутся, уже никто не верит, слишком много времени прошло. И только родные в их смерть не верят. Живыми ждут.

— Я кричала, когда меня в рощу завезли. Но рядом никого. Некому было помочь и выручить. Хотя, кто бы мог справиться с двумя отморозками. Они как два зверя. Эх-х, было бы у меня оружие, ни одного не пожалела б!

— Марина! Есть наказание хуже мгновенной смерти. Перед ним зверь дрогнет. Поверь, они скоро пожалеют о своем шабаше. Кровавыми слезами заплачут. Ведь даже на зоне не прощают зэки таких преступлений и отрываются на осужденном всем бараком. Петушат в очередь. Редко кто выживает после этого конвейера. Там тоже все без отдыха. И как ни следи охрана, каждого не углядишь, а и не жаль подонков, — отвернулся в сторону Александр Петрович, сказав, будто извиняясь:

— Ни мне бы такое говорить, но уж рассказываю как есть. За тебя сполна ответят все, только бы их нашли всех до единого! Ни одного нельзя оставлять на воле, чтоб никто не вздумал расправиться, отомстить тебе.

Маринка невольно вздрогнула, смотрела на врача испуганными, затравленными глазами.

— Зачем ты в тот день из дома сорвалась?

— Обиделась на отца. Он обозвал, а случилось так, будто печать на судьбе поставил. Вправду стала такою! — покраснела густо.

— Куда ты бежала, к кому?

— К подружкам. Хотела с ними на дискотеку сходить, потом пожить у них дня три. Я знаю, мать искала меня. Ну, я вернулась бы домой. Но обломала бы отца. Он на меня так наехал, что мало не показалось. И все во мне плохо, и одеваюсь хуже путанок, и сама дрянь, даже по морде надавал. Никогда раньше не бил, а тут в натуре взъелся, я и смылась, пока пополам не переломил.

— Все наладится, забудется. Вот только одно плоха. Ты так ничего и не поняла. Пережила жуткий стресс, а в корень не глянула. Из-за чего сыр-бор разгорелся. Сама кругом виновата, а винишь кого-то. Подло это Маринка! Непорядочно. Не знай тебя, поверил бы, что круглая дура! Не умеешь выводов делать, значит, еще можешь в беду влететь, пока окончательно не прозреешь. Уйти из жизни не так уж сложно. И не надо тем бахвалиться. Уйти, значит отступить перед чем-то непреодолимым. На такое обычно решаются те, кто никем и ничем не дорожит, кто согласился, что он не человек, а полнейший идиот и ему от жизни ничего не взять, и не ждать. Кто сам себя назвал последними словами и поверил в каждое из них. Ты же, глупая, не выполнила свое предназначение и даже никого не успела полюбить. Тогда скажи мне, для чего ты жила?

— Откуда знаю! Меня родили, вот и все на том!

— А зачем тебе дискотека?

— Ну, все прикольные там тусуются. Я себя не считала хуже других. Да только обломали мне кайф, больше на дискотеке не нарисуюсь. Ни для меня она.

— Маринка! Почему на себе крест ставишь?

— А как иначе? Кто я теперь? От меня все отвернутся. С кем тусоваться стану.

— Наивная! Среди твоих подруг слишком мало непорочных девчонок. А те, кто стали женщинами, помалкивают, как потеряли невинность. Многим признаться совестно, сказать честно, где и с кем обабились, язык не поворачивается. Их обстоятельства не лучше твоих. Только, боясь огласки, молчат в кулак. И ты не кричи на весь свет. Ведь судебный процесс по изнасилованию несовершеннолетней всегда проходит в закрытом режиме, и в зал судебных заседаний никогда не допускаются посторонние люди. Это делается специально, чтобы предотвратить огласку, не дать опорочить имя юного человека. Потому о тебе по городу не пойдут ни сплетни, ни слухи. Ни газетчики, ни теле- и радиожурналисты на эти процессы не допускаются по моральным соображениям. Говорю тебе совершенно определенно, живи спокойно и убеди саму себя, что ничего трагического не случилось. Главное, что ты жива и не успела осиротить родителей. Вот это горе было бы непоправимым. А ну умри отец! Что делала б? — смотрел врач на девчонку пристально.

— Вот тут точно ушла б! Саму себя не простила бы, — заплакала навзрыд.

— Успокойся, все обошлось. Теперь береги родителей и себя для них. Вы родные люди, нельзя терять друг друга. Это не просто больно, а и страшно, — говорил человек, и Маринка увидела седину в висках врача, она знала, такое бывает лишь от горя.

Маринка невольно посочувствовала человеку и сказала вздрогнув:

— Если б отец в тот день не покатил бы на меня бочку, ничего бы не случилось. Он сам толкнул в беду, своими руками, а я теперь всю жизнь его срань расхлебывай. Вот вам и родной человек…

— Да как ты смеешь Степана винить? Так-то ты одумалась, свою пакость на его голову вылила! А я о тебе как о порядочном человеке беспокоился. Открыла мне глаза, раскололась по задницу! Не стоит тебе помогать, бессовестное, бездушное создание, нахалка и дрянь! — вскипел Александр Петрович и заторопился покинуть Смирновых.

— Что-то он даже до свиданья не сказал. Вылетел пулей без оглядки. Что случилось? Или он за лекарством убежал? — поторопилась Наталья в комнату дочери. Та передала матери весь разговор, женщина села потеряно:

— Ты что, впрямь дура! Хоть думай, что лопочешь! Отца чуть не убила и его же винишь в своем дерьме! Кто тебя гнал из дома? Сама сбежала, перешагнула отца. Приключений захотела, ты их получила по самое горло! Лицемерка! Я прочла твою записку, поверила, что ты все осознала. А на деле, как была пустоголовой, так и осталась!

— Ну, вот теперь ты наезжаешь! Хочешь, чтоб я ушца от вас насовсем? Я понимаю, что возвращаться не стоило. Не нужна никому, — хмурилась девчонка.

— Ты что? Всерьез винишь отца? — не верилось бабе.

— А по чьей милости я удрала? Он убивал меня.

— Тогда за что прощенье просила в записке?

— За все сразу. За расходы на похороны и пересуды знакомых и соседей. Конечно, я не подарок, но другие еще хуже. Но их терпят и даже любят в их семьях. Вот только я всем чужая.

— Маринка, хватит нести чушь, давай поговорим о другом. Кстати, тебе звонил Глеб, одноклассник. Просил позвонить ему. Спрашивал, почему тебя нет?

— Да ну его! — отмахнулась девчонка и спросила:

— Больше никто не звонил?

— Нет.

— Девчонки приходили, спрашивали меня?

— Я сама всех обзвонила, искала тебя. Они не интересовались. Никто не навещал.

— Вот так? Загодя похоронили. Ну и ладно, буду знать им цену, — поджала губы, обидчиво отвернулась к окну, в глазах закипели слезы.

— Чего заходишься? Нашла о чем печалиться. Ты лучше подумай, как с отцом помириться. Он родной человек. А ты так его обидела, — напомнила Маринке.

— С ним-то чего? Пусть бы сам задумался. Мало было отлупить, а как обозвал, матом! Ну, за что? Будто впервые глаза открыл! Весь город одевается как я. И никто никого не позорит, он меня с путанами сравнил, сукой назвал. Или воспользовался правом отца? Я это никогда не забуду и не прощу, — пообещала жестко.

— Даже так? — удивилась Наталья.

— А как думаешь? Я не заслужила такое, а он отец, унижал как последнюю. Разве можно так базлать в своей семье? Оторвался на мне хуже некуда, еще из меня виноватую изобразили.

— Отец из-за тебя до сих пор в больнице лежит с сотрясением мозга. Ты даже не спросила о нем.

— Мне тоже досталось. Уж лучше в больнице отваляться, чем пережить то, что я перенесла. Его лечат, а меня убить хотели. Чудом спаслась, — заплакала Маринка. И внезапно обе переглянулись, услышали звонок в дверь. Наташа посмотрела в глазок, ахнула, руки задрожали. Увидела мужа. Тот не предупредив, сам вернулся домой.

— Не ждала? А я у Саши выпросился. Так устал от больницы! По дому наскучался, по тебе! — увидел дочь, решившую поздороваться. Степан кивнул ей, оглядел настороженно. Наташка сжалась в комок, ожидая, помирятся ли отец с дочерью или навсегда останутся чужими.

Женщина суетилась вокруг мужа и попросила дочь:

— Марина, накрой на стол!

Девчонка неохотно пошла на кухню, загремела посудой, что-то ставила разогреть в микроволновке, выглядывала в зал. Торопилась. Она давила в себе тревогу и очень боялась, как отреагирует отец на случившееся с нею. Оставит в семье или выгонит прочь из дома.

Степан сразу заметил, что дочь еле держится на ногах. Она здорово похудела, выглядела усталой, измученной. Увидел красный след от веревки на шее, удивился, но спрашивать не стал, хотя внутренне испугался, решил дождаться, пока сама расскажет.

Человек не спеша умылся, сел за стол и спросил обоих:

— Ну, как жили без меня?

— Ты ешь, потом поговорим! — ответила Наталья, Маринка опустила голову.

— Когда домой вернулась? Где тебя носило? — глянул отец в упор. Маринка чуть куском не подавилась от этого сверлящего, пронзительного взгляда. Ей сразу стало холодно и неуютно. Это с матерью могла девчонка позволить вольности, распустить язык, отца она побаивалась и стыдилась, знала, он никогда не смолчит. Но как сказать ему, язык немеет.

— Так чего стряслось? Иль секреты от меня завелись? — спросил мрачно.

— Степ, ты поешь, поговорить успеем. И ты не празднуй, — глянула на дочь.

— Так что молчите? Когда домой вернулась?

— Нынче утром, — дрогнул голос жены.

— Мам, не надо, я сама расскажу, так будет лучше. Это очень серьезный разговор, он не для кухни. Поговорим в зале. Хорошо? — спросила отца. Тот согласился, кивнув, и сказал:

— Я еще немного побуду дома. Надо успеть съездить на дачу, пока там бомжи не похозяйничали.

— Если сможем, — неопределенно отозвалась жена.

— Что случилось, чего загадками говорите? — не понимал Степан. Мать с дочерью переглянулись:

— Беда у нас стряслась, Степушка! Еще какая! Сущее горе! — разрыдалась Наталья.

— Да что приключилось, сказывайте, не томите душу! — встал человек, вышел в зал, напряженно вгляделся в лица жены и дочери, пытаясь угадать, что же произошло?

Маринка ни села рядом с ним на диване, устроилась в кресле поближе к выходу, на всякий случай. И попросила мать тихо:

— Я сама расскажу…

Степан слушал дочь молча, не перебивал. Теребил кисти на скатерти. Пальцы выдавали человека. Они, то сжимались в кулаки, то вдруг хрустели со стоном.

Человек покрывался потом, бледнел. В глазах загорались искры лютости, а Маринка говорила обо всем подробно. Нет, она уже не плакала. Степан не выдержал. Вскочил, заходил по комнате, выругался сквозь зубы, слушал дочь.

— Если б ты не обозвал и не бил, я не ушла бы из дома, и ничего бы не случилось. А теперь не знаю, как жить, да и стоит ли? — уронила голову на руки.

— Я сегодня ее из петли вытащила, Порва спас, откачал нашу дурочку. В ванной повесилась, — добавила Наталья, всхлипнув.

Степан остановился напротив дочери. У жены и Марины заледенело от страха. Ждали, что озвереет хуже, чем в тот день, измесит девчонку в котлету. А человек схватил дочку на руки, как когда-то в детстве, прижал к груди, из какой стон вырвался:

— Малышка моя! Крошка наша родная! Да как же тебе в голову такое стукнуло уйти от нас? Ну, кто мы друг без друга? Песчинки жалкие! Вон видишь, до чего глупость довела всех! Разве по серьезному поводу поругались? По мелочи! А до чего она всех довела. Я чуть ни сдох, ты чудом жива осталась. Обидно, что пустяк едва семью не погубил. Счастье, что все живы остались. Теперь успокоиться надо. Ну, а я разыщу тех козлов, всех до единого. От меня они не сбегут и не скроются, — пообещал мрачно и расспросил дочь о каждом насильнике. Саму Маринку уже никуда не отпускал одну. Человек стал внимательно следить за машинами, всматривался в номера и марки. Но милиция опередила. Задержала «Волгу» и, доставив к следователю двоих мужиков, радовались сотрудники, узнав, что даже машина числилась в угоне.

Марина сразу узнала обоих на опознании, указала следователю, сказав:

— Вот эти! Один Колька, второй Андрей!

— Мы эту «метелку» впервые видим, — заявили оба в один голос.

— Этот, что Николай, первым был, говорил, будто осчастливил меня. А как бил, так мужиков не колотят. Я не уступала, так этот отморозок звенел, что убьет, если не отдамся, и когда насиловал, под моим боком держал нож. Андрей кулаком бил в морду. Как только начинала кричать, локтем в сердце бил. И говорил:

— Еще пикнешь, тут навсегда останешься.

Вскоре в милицию доставили свору деревенских мужиков. Узнав Маринку, не скрывая, удивлялись, что она выжила и сумела добраться до города. Они были уверены, что ее порвали волки, их вокруг развелось столько, что безоружному человеку из дома не выйти, на крыльце зверюги караулили и набрасывались всей стаей.

Они, эти деревенские, были уверены, что Маринки давно нет в живых.

Еще до процесса один из насильников, тот, самый первый, Николай, поняв, что дело принимает серьезный оборот, предложил Маринке выйти за него замуж. Случилось это на очной ставке, куда девчонку пригласил следователь, вместе с матерью.

— Послушай, Марина, зачем нам судиться? К чему друг друга дергать за усы? Я предлагаю кончить это дело миром! — с усмешкой глянул на удивленного следователя, тот даже очки уронил от неожиданности.

— Выходи за меня замуж! Я у тебя был первым! Так что хочешь или нет, помнить будешь всегда, до конца жизни. Понемногу привыкнем, а там и полюбим друг друга. Пойдут дети, ты простишь и забудешь с годами мою шкоду. По молодости все ошибаются. Давай, решайся. Честное слово, я не хуже других, мы с тобой поладим, вот увидишь. Соглашайся…

Девчонка дара речи лишилась на время. Она растерялась от наглости, а когда взяла себя в руки, ответила зло:

— Замуж за козла? Я еще не чокнутая по фазе и не сыскала себя на свалке, чтобы связаться с отморозком. Какое замужество? О чем базар? Единственное чего для тебя не пожалела б, так это обоймы. Всю всадила бы, до единой пули. Замуж выходят за людей, а ты придурок! Негодяй и подонок, дебил и недоносок, корявый рахит, выкидыш гнилой хварьи! — кричала девчонка, забыв приличие.

— Ну и дура! Над тобою весь город смеяться будет. Думаешь, кто-то поверит в твою порядочность? До самой смерти одна будешь жить, никто тебе не предложится и не оглянется на тебя. Этот шанс первый и последний. Ты еще не раз меня вспомнишь, — усмехался Колька.

— Снова вздумал осчастливить? Ну и барбос! Понял, что не миновать зоны. Знаешь, что там ждет. Вот и закрутился, будто голой жопой на раскаленную сковородку сел. Но, погоди! То ли еще будет! Я знаю, что ждет тебя на зоне!

— Тебе от того станет легче?

— Конечно! С тобою за меня расквитается весь барак. И никто не пощадит, потому что у всех на воле есть матери, дочери, жены, сестры! Ты получишь за все разом, — улыбалась злорадно.

— Я переживу. Но тебе с того какой навар? Сама подумай! Ну, не хочешь замуж, давай договоримся по-другому. Может, это больше устроит…

— Что? О чем ты? — не поняла Марина.

— Назови сумму, какая устроила бы тебя в качестве компенсации за моральный ущерб!

— Ты что? Совсем стебанутый! За проститутку считаешь? — вскипела девчонка.

— С путаной говорить проще. И поверь, до милиции дело не дошло бы! Тебе я предлагаю выбор и выход. Подумай и реши! — назвал сумму, от какой мигом вспотел лоб следователя. Он глянул на Маринку, качая головой, и сказал, не выдержав:

— А ведь стоит подумать. За такие деньги, ого! Пока он не раздумал, надо соглашаться. Не стоит упрямиться. Случившегося уже не вернуть. Но вы-то живы! А если получите такие бабки, вам все завидовать будут. А иначе сами посудите, стукнет в голову судье устроить показательный процесс, и тогда не только весь город, а и вся пресса будет на суде. Представляете, напишут в газетах, расскажут по радио, покажут по телевидению. Тут уже не только город, вся Россия вас в лицо запомнит. Такой известности никому не поделаешь, — вытер лоб следователь и предложил:

— Я думаю, вам Марина не стоит спешить с ответом, хорошенько подумайте сами, посоветуйтесь с родителями. С последним словом спешить нельзя, оно должно быть обдуманным и взвешенным со всех сторон. Выберете какое-то из предложений Николая, и мы благополучно закроем дело, прекратим его по согласованию и примирению сторон.

— Так что, выходит, вы всех отпустите? Если я, к примеру, выйду замуж за Николая, они при чем? — изумилась Марина.

— Поймите, уголовное дело может быть прекращено в отношении одного человека, но тут, как я понимаю, речь пойдет о прощении всех, — глянул на Кольку, тот спешно закивал головой.

— Никогда такого не будет! Я никого не прощу! Пусть все до единого идут под суд! И не пугайте оглаской. Не имеют права судьи устроить показательный процесс, не предупредив меня. Да, огласка неприятна. Но еще хуже, если все козлы окажутся на воле. Кого они припутают завтра? Ведь вон по городу пропадают люди, может то дело рук этих придурков. Не хочу имя за деньги продавать, пусть каждый за свое ответит.

— Сегодня у нас не допрос, а очная ставка. У вас в запасе есть время на размышление. Посоветуйтесь с отцом, матерью. Если вы откажетесь, будем судить, если договоритесь, прекратим дело, — трудно брал себя в руки следователь.

Маринка рассказала отцу о предложении Кольки. Не смолчала, как отреагировал следователь. Степан возмутился и позвонил следователю, пригрозил жалобой, потребовал не навязывать дочери своего мнения, и человек пообещал быть беспристрастным и объективным. Прошли три месяца, но милиция не спешила передавать дело в суд. Степан постоянно интересовался, но ему отвечали, что о дате процесса их обязательно известят.

А время шло. В семье все стало успокаиваться. Маринка уже не сидела целыми днями, нахохлившись, в своей комнате. Она снова вспомнила об учебе, о подругах. Жизнь вернулась в привычное русло. Понемногу успокаивался и Степан. Он вернулся на работу, среди своих работяг забывал о случившемся. И только вечерами, когда Маринка подолгу засиживалась у подруг, человек начинал беспокоиться за дочь. Она и взрослеющая оставалась для него ребенком. Он несколько раз ходил встречать Марину, пока та не попросила не позорить ее. Тогда человек ждал ее во дворе, присев к мужикам на лавку.

Никто из них не спрашивал о Марине. Не дергали человека за душу и нервы. Ни слова никому не сказал о случившемся врач травматолог. И даже Лешка Свиридов молчал. Лишь сочувственно смотрел на Степана, понимая беспокойство человека за дочь.

Дети… Большие или маленькие, они всегда были счастьем и радостью, слезами и переживаниями, бессонными ночами для родителей. Чего больше выпадало, не считал никто. Потому что детей любили, они были до безотчетного дороги отцам и матерям, их считали жизнью, и никто не признавался вслух, насколько дети укоротили им эту самую жизнь.

— Сами тоже подарком не были. Пока выросли, да поумнели, нимало за нас слез пролили. Кого по заднице не лупили, не дергали за уши и не ставили в угол? Таких попросту не имелось. Вон, нынешний старший лейтенант милиции Свиридов, давно ли был первым сорванцом городской окраины. Его подранную задницу и теперь помнят редкие уцелевшие заборы и палисадники.

Все те же веснушки на лице, хитрющие озорные глаза в память о детстве, вот только в огненно-рыжих волосах нет-нет да и сверкнет седина, а значит, случались и в его жизни горькие дни. О них молчит. Не дергает ни свою, ни чужую память. Повзрослел человек, изменился до неузнаваемости. Вот и теперь, подсел к Стерану, предложил перекурить. Сидят рядом, усталые плечи опустились, в глазах редко загорается смешинка, все чаще грусть да беспокойство, заботы одолевают. Не до смеха мужикам.

— Как у тебя? — повернулся Степан к Лешке.

— Все бы терпимо, да мать разболелась. Страшно мне за нее. Слабой стала. Хотя возраст небольшой. Не приведись ее лишиться. Я ж не выдержу, свихнусь. Она и мамка, и кореш. Все в одной обойме. Мне всегда казалось, что она будет жить вечно. А теперь вижу, как болезни косят. Получай я по-человечьи, на курорт отправил бы, хоть раз в жизни отдохнула б. Но как? Моей зарплаты едва на жратву хватает. Ну, еще за свет и газ, за телефон выворачивают и каждый месяц оплату повышают. Как дальше жить, ума не приложу. Мамка в этот раз из-за этих подорожаний на выборы не ходила. Зато на базаре побыла. Полдня плакала, ничего купить не смогла. Все вздорожало так, что словно на выставке побыла. Вот и вернулась с пустой сумкой. Раньше уговаривала жениться, теперь молчит. Горько видеть, как она переживает, — вздохнул тяжко.

— Мои вчера на ярмарку ходили. Поверили в обещанные скидки. А они лишь на лежалое старье, что давно пора выбросить. Совсем из людей дураков лепят. Маринка хотела себе джинсы купить, а они в улетную цену. Ну, девка глянула на ценник и потащила мать от павильона. Глумят нам головы! Все говорят, что о нашем благе заботятся, зарплаты, пенсии повышают. В магазинах и на базарах еще больше о нас пекутся. Там цены растут ни по дням, а по часам. Не приведись вернуться во времена Ельцина. Все нищими стали. В один миг народ обобрал.

— А сейчас чем лучше? Налогами задушили, поборами, куда ни повернись, только и слышишь:

— Позолоти ручку, касатик!

— Тьфу, чертовщина! Будто в большом таборе живем. А самое обидное, что нас еще заставляют говорить спасибо своим грабителям. Так надоело все, глаза бы никого не видели, — возмущался Степан.

— Эй, мужики! Слышали новость? Дрезину помните? Ну, тещу Толяна, станочника с завода! Так вот эта самая Нинка Федоровна, когда узнала, что зять не захотел законопатить ее в тюрягу, машину ему купила! Да ни какую-нибудь бросовую, а новую «Ауди»! Толик от подарка не посеял мозги и попросил наших ребят проверить, не откусила ль теща у машины тормоза! — хохотал сосед Борис.

— А знаешь, у него есть основания для сомнений! — смеялся сосед Женька.

— Откуда у Нинки такие «бабки» выискались, самую крутую машину взяла! — удивлялся Борис.

— Она ж не пальцем делана. Квартирантов в своей квартире держала. У Толяна кайфовала на всем готовом, свою копейку берегла, все годы в надзирательницах, там, понятно не без навара. Вот и скопила, чему ж удивляться? Если эту колоду тряхнуть хорошенько, еще на пару «Мерседесов» наскрести можно. Жаль, что Толян стеснительный. Уж я на его месте Дрезину расколол бы как орех, все до последней копейки выгреб бы из ее кубышки. У меня она не дзюдо, а только дзю-после занималась! — смеялся Лешка Свиридов. Он мигом подскочил к оперативной машине, въехавшей во двор, подошедший оперативник что-то тихо сказал ему.

— Не может быть! Это ужас! Что же будет? — вскочил в машину и уехал, не сказав никому ни слова.

— Опять что-то в городе стряслось, — догадались мужики.

Свиридов перед отъездом оглянулся на Степана. Тот сидел на краю скамьи, чуть поодаль от мужиков, внимательно следил за каждым входившим во двор. Он был похож на сжатую пружину.

— Бедный человек, — сочувственно вздохнул Лешка, все еще не веря в услышанное.

— Сбила машина, — говорил постовой дорожник, дежуривший на месте происшествия. И добавил торопливо:

— Водитель сразу остановился, но было поздно. Она сама виновата. Бежала на красный свет. Мало того, говорила по мобильному. Не смотрела куда прет. Напропалую мчалась. Будто она одна в городе.

— А водила слепой, не мог притормозить? — процедил Лешка сквозь зубы.

— Ты машину не водишь. Там же поворот! Она выскочила на дорогу пулей. Никто не ожидал…

…В морге было сумрачно и тихо. Патологоанатом смотрел на следователя все еще не верившего в случившееся. Он растеряно дергал Маринку за руку в надежде, что та откроет глаза, встанет с этого стола и скажет по-девчоночьи звонко:

— Куда это привезли меня козлы?

— Нет, не может быть случайности! — глянул Свиридов на Маринку. Он отвечал за тот участок, где случился наезд. Ему до последнего не верилось, что сбили Маринку, и она умерла на месте происшествия. Девчонка так и погибла с сотовым телефоном в руке.

— Как скажете отцу? — спросил Лешка следователя.

— Что делать? Известить придется. Смерти на дорогах в нашем городе, к сожалению, не редкость. Сколько гибнет за год и не счесть. Она не первая и, увы, не последняя.

— Это верно, человечество платит за цивилизацию своими жизнями и до сих пор не поймет, что нужнее и дороже! — вставил патологоанатом.

Следователь, осмотрев труп Маринки, поспешно вышел из морга. Ему часто приходилось приезжать сюда по работе. Но покидал это место с тяжелым чувством. Ладно, когда умирали своею смертью старики. Но вот такая, нелепая, случайная, любого расстроит.

…Степан, устав ждать, позвонил подруге дочери, во дворе уже стемнело, и пора бы девчонке вернуться домой. Подружка удивилась:

— А чего ей самой не позвоните?

— Не отвечает. Наверное, в сумку положила и не слышит.

— Может быть. Но от меня она давно ушла. Еще засветло, хотела домой пораньше вернуться.

— До сих пор ее нет, — пожаловался отец.

Степан не сразу увидел вернувшегося Лешку. Тот подошел, сел рядом, положил соседу руку на плечо:

— Степан, крепись, ты мужчина. Не жди Марину. Нет ее…

Человек оглянулся на Лешку, не веря в услышанное. Отодвинулся на самый край лавки:

— Ты чего это несешь? Она у какой-нибудь подружки застряла. Знамо дело, девчонки! Расщебечутся, разговоров на всю ночь хватит.

— Не у подружки Марина. Не ищи и не звони. В морге она, — сорвался голос Свиридова.

— Где? Почему в морге? Она домой идет! Вот-вот вернется!

— Я своими глазами видел, — охрип голос Свиридова. Мужики, услышав, подсели к Степану. Молчали.

— Почему она там?

— Машина сбила. Она переходила улицу на красный свет. Говорила по телефону и по сторонам не смотрела.

— Подстроили! Подкараулили! Расправились! — обхватил руками голову.

— Не знаю! Это дело следствия, — глухо отозвался Лешка.

— Ребята! Кто-нибудь! Отвезите меня в морг! — простонал человек.

— Уже поздно. Там никто не откроет. Рабочий день давно закончился для людей.

— Для людей, но не для смерти, — отозвался кто-то из темноты.

— Крепись, Степан. Конечно, жаль, что все вот так повернулось. Ее уже не вернуть. Все мы в жизни кого-то теряем. И с «такою бедой никак не свыкнуться. Хотя именно смерть никого не обходит.

— Ну почему она погибла? Уж лучше бы я!

— Нас не спросят и не посоветуются, кого забрать вперед. Но мы всегда в очереди. Когда нас возьмут, не знаем. Одно верно, никого не минет та чаша. Раньше или позднее, все там встретимся, — сказал Александр Петрович, добавив:

— Утром я отвезу тебя…

Степан не хотел говорить Наталье о смерти дочери, пока сам не увидит. Все лелеял надежду на ошибку, но ее не случилось.

Он сразу узнал дочь. Долго смотрел ей в лицо. Оно не было изувечено ни машиной, ни гримасой боли. Только рот был открыт, будто не успела сказать при жизни что-то очень важное.

— Когда я могу забрать дочь?

— Вскрытие уже сделано. Сами видите. Можете забирать. Справку я подготовил, в ней все указано. Если хотите, наши женщины подготовят ее к похоронам, — предложил патологоанатом.

— Да, конечно, — откликнулся Степан. Вернувшись домой, понял, жена все знает. В квартире полно соседей, все собрались вокруг Натальи. Одни утешают, другие уже обговаривают поминальный стол.

— Подруг ее надо позвать! — предложили старухи.

— Зачем? Подруги для радости, на похороны согласятся ли придти? — словно накаркала жена Женьки. Так оно и получилось. Ни одна не согласилась появиться на похоронах. У каждой своя причина оказалась. Лишь десяток одноклассников мальчишек пришли уже на кладбище, положили цветы на могилу и поспешили к выходу.

С Маринкой они учились, но никогда не дружили.

Степан уже на сороковой день зашел к следователю милиции. Решил узнать, как движется дело по насильникам.

Следователь, увидев Смирнова, сам встал навстречу, подал руку.

— Примите и мое соболезнование. Очень жаль девчушку! Хорошим человеком стала бы!

— Вы лучше скажите, когда судить будут козлов? — перебил Степан.

— Дело уже направлено в суд. Так что скоро вас известят о процессе!

— Скажите! Этот наезд на дочь случайный или умышленный?

— Умысел не доказан. Водитель иногородний, в нашем городе впервые. Никого не знал. Это случайность, дикая и нелепая. Так бывает. Но, независимо от происшедшего, суд состоится. И каждый виновный будет наказан за все! За живых и за мертвых. Поверьте, никому с рук не сойдет.

— Я не верю в случайность наезда! — сказал Степан.

— Это дело взял к своему производству другой следователь. Оно выделено в отдельное производство. Я свою часть работы выполнил, — вытер лоб и красноречиво указал взглядом на дверь кабинета.

Глава 3. РЫЖИК

Так Лешку Свиридова называли все. Звали или дразнили, трудно было определить правильно. Да и не заботило это человека. Если кличка, то не обидная. Оно и впрямь, конопушки и веснушки густыми букетами расцвели от макушки до пяток, рыжие клочки волос торчали из ушей и носа. Рыжими были глаза и даже зубы. Лешка был таким с самого детства.

Сколько ни старался мальчонка отмыть свою рыжесть, ничего у него не получилось. Ни хозяйственное, ни туалетное доыло, ни едучие стиральные порошки не справились. Даже керосин не помог. Ну, хоть вой, ни одного кота и собаки не было рыжее Свиридова. Ему само солнце завидовало, одуванчики за родню принимали.

Лешку злила собственная огненность, но куда от нее денешься, если она ничем не выводилась. И только мать, гладя Леху по голове, приговаривала тихо, будто мурлыча:

— Не бедуй, сынок! Ты такой один. Рыжий цвет у счастья бывает, а значив жизнь твоя будет радостной и легкой, как облачко. Не омрачат печали и беды голову и душу. Всю жизнь в тепле и в сытости проживешь, люди тебя любить станут, — говорила Лешке мать, гладя плечи, спину, руки сынишки. Пацан замирал от удовольствия под теплыми, ласковыми руками матери. Он любил эти руки, добрый, тихий голос, саму мать, спокойную, улыбчивую. Она почти никогда не ругала, не кричала и не била сына.

— Ты мужчиной растешь. С детства про то должен помнить. Это честь от самого Бога в мужики на свет объявиться. На мужиках, что ни говори, вся жизнь и земля держится.

Лешка довольно сопел. Только почему о том не знала соседская старуха бабка Лизавета? Вчера поймала Лешку в клубнике, всю задницу крапивой настрекала. А уж руки и ноги так отделала, что пацан до вечера на чердаке выл не своим голосом. Матери не стал жаловаться. Заранее знал, она не любила ссор с соседями, и коль мальчишка был виноват, ставила его в угол до самого вечера.

Свиридовы жили на окраине города в небольшом частном доме, где были свой огород и сад, имелась своя скотина, корова, свиньи и куры, даже кошка с собакой прижились и никогда не дрались меж собой, хлебали молоко из одной миски, вместе гонялись по огороду за птицами и мышами, вдвоем охраняли дом от чужих. Конечно, у Свиридовых как у всех была клубника. Но ворованная казалась слаще. Тут Леха ничего не мог поделать с собой. Ноги сами несли его к кому-нибудь из соседей. Он доподлинно знал, где и что растет у них в огородах. Клубнику мог найти даже в кромешной темноте. Ну, а если его все же ловили, да еще давали взбучку, мальчишка мстил. Он подбрасывал в сарай ужа, какой до утра до капли высасывал молоко у коровы. Или забрасывал в печную трубу ежа. Попробуй его достать, все пальцы покусает колючий бес. Самой крикливой соседке повесил над крыльцом крысу, какую у своего кота отнял. Бабка целый день из дома боялась выйти, крыса долго визжала и грозилась отгрызть бабке голову.

Леха дружил со всей детворой окраины и считался самым главным хулиганом. Он никого не боялся. Его никто не мог наказать всерьез. Детвора слушалась его беспрекословно. Дружить с ним считалось за честь. Мальчишка никогда не давал в обиду никого из своей оравы. Вступался и защищал каждого. Попробуй, тронь кто-нибудь чужой, получит так, что навсегда запомнит, больше не появится на окраине.

Лешка плохо учился. Наука не шла в его голову. Он скучал на уроках. И чтобы не заснуть, обстреливал одноклассников из рогатки и тогда его выгоняли из класса. Свиридов не огорчался, довольный уходил домой, а вечером к матери приходила учительница.

Лешка мигом отпускал с цепи собаку. Выгонял во двор кота. Вдвоем они набрасывались на учительницу, та убегала без оглядки, грозя мальчишке отчислением из школы. Пацана это обстоятельство ничуть не пугало. Лешка, едва закончив семь классов, сам ушел из школы, считая, что учиться дальше нет никакого смысла. Он решил стать взрослым и пошел в совхоз, какой был совсем неподалеку от города, стоило только мост через реку перейти, прошагать с километр и ты уже в деревне.

Леха здесь был своим. На совхозные поля прибегал как на собственный огород. И знали Свиридова в деревне от стара, до мала.

Ох-х, и нелегко пришлось тут парнишке. Взяли его прицепщиком на трактор, а Леха столько огрехов наделал, что тракторист на третий день прогнал его прямо с поля, до самого правления с заводной ручкой гнался и обещал сделать горбатым со всех сторон. Называл рыжим мудилой, говном и еще хуже, так, что даже воронье, заслышав, давилось смехом. Лехе запретили появляться вблизи мехпарка. Но управляющий сжалился и взял Свиридова пастухом колхозного стада. Ох-х, и зря он так раздобрился. На второй день доярки не досчитались восьми коров. Их искали три дня подряд, днем и ночью. Нашли, но Свиридова и отсюда вытолкали взашей.

Взялся развозить воду в бочках для полива капустной рассады полеводам. Но и тут не повезло. Заупрямившуюся кобылу огрел кнутом, она и поперла по прижившейся рассаде помидор и капусты. Столько поломала и попортила. Но полеводы избили не кобылу, а Лешку. Велели никогда на глаза не показываться.

Больше Свиридову места не нашлось. С ним потеряли терпение в деревне и сказали, что его руки выросли из другого места, и в деревне ему лучше не показываться. Он не согласился, но на работу больше никуда не просился.

Впрочем, манила в деревню вовсе не работа. Имелся другой магнит. Жила в совхозе девчонка, какая очень нравилась Лешке. Он видел ее во снах, а когда везло повстречаться, робел и немел, краснел и смущался, не знал, как себя вести и что сказать ей. Слов для нее накопилось много, но как собрать их в один букет. Станет ли она слушать его корявого? — думал человек, сгорая от собственной нерешительности.

— Аня, Аннушка, Анюта, — называл ее, молча, вслед, боясь сказать вслух. А что если высмеет? Она вон какая! Я против нее пыльный лопух. За нею сколько ребят увиваются. Куда мне до нее? — молча наблюдал за девчонкой на танцах. Пригласить ее не решался. Так и стоял весь вечер, подпирая стену, глядя на чужое веселье.

Аннушка танцевала со всеми, она никогда не посмотрела в сторону Лехи, не замечала его. Узнай девчонка, что только из-за нее он пришел сюда, чтобы увидеть, полюбоваться ею, очень удивилась бы. Да и кто он такой, чтобы обращать на него внимание. Лешка об этом и не мечтал.

О его душевных муках знала только мать. Ей единственной рассказал, что полюбил Анну на свое горе.

— Не печалься сынок, любовь, она всегда в подарок. Если даже ничего не получится промеж вами, сердце согретое любовью, завсегда доброе. Встретишь и ты свою любимую, ту, какая станет твоею. Эту встречу не минешь, — говорила мать.

— Лучше Анюты никого нет, — не соглашался Леха.

— Сынок! Все девчонки хороши! Но откуда плохие жены берутся? Ты не смотри на пригожих, девичья краса, как утренняя роса. После первых родов так изменится, не узнаешь. Ищи для жизни, хозяйку в дом, чтоб руки были умелыми, характер покладистым. А то вон глянь, привел сосед в дом девку, а она ни приготовить, ни убрать, сама хамка наглая. Ну, так-то не прожив года, разбежались. Тот человек и поныне на баб не глядит. Уверен, что все стервы одинаковые. Никому не верит. Мать его вовсе в коромысло согнулась. Он сам ей помогает. То-то как не повезло. И ты не спеши в хомут. Еще совсем молодой. На ноги встань сначала, не торопись, твоя от тебя никуда не денется.

Но легко только советовать. А если она на каждом шагу перед глазами стоит? И зачастил парень в деревню. Пришел на парники, где Анна работала, и, насмелившись, отозвал в сторонку:

— Анюта! Мне скоро в армию!

— А я при чем? — тянула удивленно.

— Хочу попросить, чтоб ждала меня и письма писала, — сказал заикаясь.

— Да ты что? У меня есть свой парень. Я ему слово дала. Скоро вернется. Я его жду. А ты-то кто? Из тебя еще мужика лепить надо. Да и получится ли? Нигде у тебя не склеилось, всюду лишний, никчемный человек. Разве за таких выходят замуж? Ты хоть не смеши. И больше никогда не подходи, не позорь меня, — поспешила уйти.

Лешка сам себе поклялся никогда больше не приходить в деревню.

Он ругал себя за глупую любовь. И решил доказать себе и всем, что он человек, личность.

Лешка очень гордился, что попал в пограничные войска. А уже после присяги, вместе с такими же, как сам недоучками, сел за парту. Он уставал в дозорах и на тренировках, на стрельбищах и занятиях на границе, он возвращался в казарму уставший до изнеможения, но никогда не пропускал занятия, какие бездумно оставил в школе. Он уже редко вспоминал Анну и конечно не писал ей. От матери узнал, что девка вышла замуж и живет со свекровью и многочисленной родней в доме мужа.

— Ну и ладно! Пусть будет счастлива! — пожелал ей парень и с того дня запретил себе вспоминать свою незадачливую деревенскую любовь.

О строительстве микрорайона и сносе их дома Лешка тоже узнал из письма матери;

— Сынок! Я согласилась не спросимши тебя. Уж и не обессудь. Так устала ковыряться в говне всю жизнь. Не столько получаем, сколько теряем. Без тебя и вовсе лихо стало. Некому дров нарубить, перенести уголь с дороги в сарай, на покосе и вовсе невмоготу. А сколько мне одной надо? Здесь же нам с тобой дадут двухкомнатную квартиру со всеми удобствами, с телефоном и даже с уборной. Они вместях с корытом, где можно мыться, стоять станут рядом. Люди брешут, что это удобно и смотрится хорошо. Ну, да увидим сами. А про корову, свиней и кур не жалей. Их в квартиру не загонишь, сараюшки тоже нет. Но люди с радостью на те квартиры соглашаются. Они не дурней нас. Обещаются к осени другого года нас уже вселить. Как раз к твоему возвращенью домой. Так хочется порадовать тебя. Авось и мы заживем культурно. Вылезем из своего катуха в люди. Свет увидим. И утрешь ты носы всем деревенским. Может они в ноги тебе поклонятся и величать станут по имени и отчеству. Это мне гадалка так просказала, когда карты разложила на тебя. Сказала, что в начальство пролезешь и станешь жить в уважении и почете…

Лешка невесело усмехнулся тому письму, но согласился с командиром и после службы в армии поступил учиться в школу милиции.

Конечно, не все гладко сложилось у Лешки на службе в армии. Получил он там за свое неуменье и неряшливость, за расхлябанность и хамство. Остался дневалить и не навел порядок в казарме, не помыл полы, не протер пыль с тумбочек, не приготовил чай к возвращенью ребят из дозора. Те вернулись продрогшие, усталые. А в казарме грязь, холод, беспорядок, а Свиридов безмятежно спит. Ох, и вломили ему сослуживцы стальными, тяжеленными ложками по заднице. Что там соседская бабка с пучком крапивы! О том вспомнить было смешно. Вот после стальной ложки целую неделю ни лечь, ни сесть не мог. Только в дозоре стоять неподвижно, прикинувшись мумией. Задница в брюки не помещалась. Втрое толще подушки распухла. И, главное, даже пожаловаться некому, мамка далеко, а командиру жопу не покажешь, не поймет. А узнает причину, еще «на губу» отправит.

Нет, ему никто не надавал по морде, не дали в ухо, ни одного фингала не получил, обругали не унижая. Сказали, если до него не допрет, в другой раз с ним обойдутся круче. Лешк^ не хотелось испытывать судьбу. Оно и первого наказания хватило с лихвой. Когда его оставили дневалить в следующий раз, сослуживцы ахнули вернувшись, казарма сверкала чистотой.

Леха даже букет цветов поставил на вымытом столе. К чаю печенье достал, какое прислала из дома мать. Ребята поставили варенье, конфеты, полученные из дома, получился настоящий праздник, словно каждый из ребят ненадолго побывал дома.

— Лешка! Мы все через эту ломку прошли. Нельзя нам мужикам до старости в недоносках оставаться. Мы сами себя обязаны обслужить. И ни от кого ни в чем не зависеть. В себе человека пора уважать, в следующий раз пойдешь дежурить на кухню. Не в наказание, на учебу, ты и там должен справиться, как мы, чтоб в любой ситуации не ударил лицом в грязь.

— Ну, я же не баба у печки возиться! Я служить пришел, а не кашеварить! — взмутился парень.

— А если жена пойдет рожать, кто жрать приготовит?

— Мамка! Она классно на кухне управляется! Было б из чего готовить!

— Леха! Мамки не вечные! Чем старше, тем болезненнее становятся. Самому надо уметь. Не стоит на бабьих плечах висеть, это стыдно.

— Вот ты как жену себе выбирать станешь?

— А черт меня знает! Какая понравится, ту и возьму, — ответил неуверенно.

— Ну, а чем понравится? — хохотали ребята.

— Знамо, чем бабье охмуряет нашего брата!

— Да я не о том. По ночам все кошки серы. Я про жизнь спросил. Знаешь, как я себе жену выбирал?

— А ты уже женатый? — удивился Свиридов.

— Конечно! Сыну уже годик!

— Чего ж ты в увольненье ходишь?

— Во, чудак! Я живой человек, с меня не убудет. Сколько ни прыгай, едино к жене вернусь. Девки для веселья, чтоб кровь не плесневела, а жена на всю жизнь. Я с нею долго встречался, всю насквозь изучил, видел что умеет, знал родителей и родню, решил не медлить, чтоб не увели ее, пока служить буду. Теперь с моими родителями живет. Старики довольны, не нахвалятся. Все умеет. Стирает и готовит, убирает, короче, ничему учить не надо. Ну и у меня руки не из задницы росли, маманя с детства ко всему приучила. Спасибо ей за это великое. О завтрашнем моем дне позаботилась. И всегда говорила, что нельзя разделять в семье работу на женскую и мужскую. На сколько сил хватает, за то и берись. Не сиди бездельно, когда баба потом заливается, она твое доброе сторицей воротит. Дошло до тебя? Это каждого из нас касается. Моя мамка знала жизнь.

— А меня мать жалеет. По дому сама управляется. И всегда говорит, чтоб не спешил жениться, — сказал Свиридов.

— Тут как повезет. От самого много зависит, — не соглашались сослуживцы.

— Вон мой отец с матерью поженились, когда обоим далеко за двадцатник было, а все жалели, что нагуляться не успели. Ругались часто. Я бы не хотел так жить, — вздохнул один из ребят.

— Лешка, а у тебя есть отец?

— Конечно, был, иначе как бы я получился?

— Он с вами живет?

— Нет. Уехал в Белоруссию, там его мать жила. Приболела на то время. Позвала помочь, сил у нее не стало. Тот как поехал, так до сих пор не вернулся, все помогает бабке, — отмахнулся парень.

— А ты к нему не ездил?

— Зачем? Я в родню не набиваюсь. Если он про нас забыл, знать ненужными стали. Насильно не навяжешься, так мамка говорила. И не писала ему, не звала, ни алиментов, ни помощи никогда не просила. Считала, что баба, рожая, должна взвесить, сумеет ли сама поднять дите. Коль не по силам, не должна в постель с мужиком ложиться. Так то и вырос я, с отцом но без него.

— Ты хоть о нем что-нибудь знаешь, переписываетесь?

— Нет. Он про нас забыл, мы про него.

— А деньгами помогал?

— Ни разу. Сами бедовали как могли. Мать говорила, что он с самого начала скупым был. И радовалась, что мало пожили. Уж очень любил выпить. Мамка, когда он уехал, даже радовалась. Без него лучше стало.

— Ты его помнишь?

— Смутно. Всего три года было. Он, чтоб на водку выклянчить, все помирающим прикидывался, хворым. Ну, а нажрется, враз кулаки в ход пускал. Мужики с нашей окраины не любили его. Он все время деньги в долг клянчил. Возвращать не умел. За то его колошматили.

— Ты даже не знаешь, живой ли он?

— Я не любопытный! — отмахнулся Свиридов.

— А наш козел к любовнице сбежал насовсем. Настругал пятерых и смылся. Братья матери нашли его. Ну, вломили, велели домой вернуться, чтоб хоть нас подрастил. А он с той своей стервозой насовсем уехал куда-то на Север. Ну да ништяк, дядьки помогали не пропасть с голоду. Так вот перед самой армией, а я младший из детвы, письмо от него получили. Домой просился, к нам. Жена его померла, одному невпротык. А мы отказали. Кому нужен старый кобель! Мамка про него слышать не хотела. Да и к чему он, когда мы все повыросли…

— А у меня ни отца, ни матери. Дед с бабкой вырастили. Я даже не помню родителей. В аварии погибли, в машине, на дороге, — вздохнул недавний призывник и умолк. Достал из тумбочки банку меда:

— Вот, дедовский, он у меня пасечник. Ешьте, ребята. Мой старик говорит, что мед самое первое лекарство от всех болезней, я ему верю.

Лешка в армии научился многому. Сам изменился до неузнаваемости. Куда делась его лохматая шевелюра, неспешная, ленивая походка. Он стал аккуратным, подобранным, быстрым. Потому, когда пришел в милицейское училище, это был совсем иной человек.

Перед учебой ему разрешили отпуск, и Леха приехал домой на целых две недели.

Мать так и не поняла, зачем сын вздумал стать милиционером. Все отговаривала его, советовала найти приличную работу. Но сын заупрямился, вздумал поступить по-своему.

Уже учась в школе милиции, узнал из письма, что мать переселили в многоэтажку, и теперь она не топит печь, пользуется газом. Не надо ходить по воду, она есть в кране. Даже туалет и ванна имеются. Там все чисто и красиво, нет ни мух, ни запахов.

— Милый мой сынок! Вот и дожила до светлого дня, жаль, что ты далеко, вот бы нынче порадовался! Какая благодать в квартире! Даже телефон есть. Напишу номер, а вдруг сумеешь позвонить, вот радость будет! Да, все забываю прописать про Аньку, ну, про ту, какую любил. Она родила дочку. Но не совсем здоровую. Та вскоре померла. Анютка запила после того, видать с горя. Мужик ее колотить начал, а потом вовсе со двора прогнал. Она ушла к своим родителям. Как теперь мается, уж и не знаю. А помнишь, тебе брехала, что ты плохой, никчемный совсем. А ты в сокола вырос. Она же, судивши тебя, на то бревно и напоролась. Какая страшная сделалась, теперь и не узнать…

Свиридов в душе пожалел бабу. Он давно забыл обиду на нее, благодарил за теплый свет в душе, оставшийся с тех лет.

У Лешки за прошедшие годы было много девчат. Он не любил, но каждая нравилась ему по-своему, ни одну не обидел и, став мужчиной, никогда не осуждал, ни об одной не сказал плохого слова, никому из них не врал, не объяснялся в любви, не обещал жениться. С этим он не cneuflin.

Когда приехал на работу в свой город, даже удивился. Его с трудом узнавали. Леша не просто повзрослел, он стал совсем иным человеком. Вот так по форме приехал он в совхоз вместе со следователем, конечно, по делу нагрянули. Вышли из «оперативки», зашли в правление. Лешку никто не узнал. Здоровались с ним уважительно, но как с чужим.

Все тот же управляющий, только постаревший, провел в кабинет. Пожаловался на проворовавшихся кладовщика и бухгалтера, сказал свое коронное:

— Пока людям платим гроши, они будут воровать. Мы сами их к тому вынуждаем. Ведь разве можно прокормить семью на такие копейки? Конечно, нет! Одному не протянуть на такую получку. А у кладовщика пятеро детей. Их голодными не оставишь. Я не поощряю воровство. Но и оно случается разным. Один тащит на пропой, другой семью кормит, детей растит. В таком деле мы помогать должны, а все не получается. Только говорим о нашей заботе, мол, повышаем людям пенсии и зарплаты, а на деле все это брехня. Пенсии повысили на копейки, а цены подняли до небес. Гляньте, почем нынче продукты?

— А бензин как вздорожал! На газ и свет, на все коммунальные услуги подняли оплату, — невольно поддержал следователь.

— У нас в деревне больше половины пенсионеров. Дети разъехались кто куда. Их в совхоз дубинкой не вернуть. Оно и понятно, помимо нормальной зарплаты хорошее жилье нужно, приличные дороги, школы и детсад. А где деньги на эту самую инфраструктуру? Нет их, и не будет. Всюду нищета, убожество и пьянство, мы еще долго не избавимся от этих пороков, — вздохнул человек грустно.

— Не только у вас, повсюду так. В отчетах сплошная показуха, а чуть копни, кругом проруха, — согласился следователь и все же до глубокого вечера скрупулезно допрашивал кладовщика и бухгалтера.

Свиридов, управившись со своими делами, вышел из правления подышать свежим воздухом. Когда-то в детстве он до безотчетного любил запах деревни. В нем было все, большой букет жизни. В него влились ароматы садов и лугов, лесов и полей. Уж что только ни вплелось в тот букет. Запах парного молока и блинов со сметаной, душистых ягод и свежесбитой сметаны, первого майского меда и цветущей гречихи. Как он соскучился по этим запахам, Лешка и не подозревал.

— Смотри! Будешь ныть, отдам тебя милиционеру! — донеслось до слуха.

Свиридов глянул, узнал одноклассницу. Та тащила за руку хнычущего мальчонку лет пяти. Он просил купить конфет.

— Верка! Иль не узнала? — рассмеялся Леха. Баба удивленно разглядывала человека:

— Чур меня! Никогда с ментами не была знакома.

— А вот и брешешь! За одной партой в школе три года сидели. Сколько кнопок под зад тебе сыпал, ты об мою башку все учебники истрепала, — напомнил смеясь.

— Лешка? Неужели ты? Гля, какой вымахал? Не узнать нынче! Уже в хорошем звании. И сам из себя орел! Теперь с тобой покуролесить можно, — глянула озорно.

— А ты замужем?

— Была! Да выгнала алкаша. Он зараза, даже нижнее мое белье чуть не пропил! Сынкину коляску загнал за бутылку. Пришлось самого вытряхнуть из дома. Теперь вдвоем живем. Найдешь время, заходи. Я все там же канаю, — помахала рукой приветливо и скрылась за поворотом.

Мимо Лешки проходили доярки и птичницы. Оглянувшись, перешептывались. А вон какая-то баба плетется. Эту он не знает. Но… Она внезапно остановилась, вгляделась:

— Лешка! Это ты? — спросила удивленно.

— Я!

— А меня узнаешь?

— Нет!

— Эх, ты! А еще просил ждать…

— Аня? — не верил глазам.

— Не узнал? То-то и оно! Ничего от меня не осталось. Небось радуешься, что не на мне женился. Эх, Леха! Дурой я была! Думала, что главное в жизни любовь. Чепуха все это! Никакой любви и в помине нет! Есть глупая молодость. От нее одно горе в жизни!

— Ну, это кому как!

— Чего? Не так брехнула? А ты счастлив, рыжик?

— По-своему, даже очень!

— А я как муха на куче! Всюду полно, но только говна. Ни единого человека рядом. Как надоело жить, слышь, Лешик, ты уже совсем большой, даже звезды на плечах носишь, видать, в начальство пролез. В совхозе дурак дураком был, а в милиции пригодился. Зато из меня ничего не состоялось, слышь, Леха? Хоть ты возьми меня замуж. Я даже бухать брошу. Не веришь? А зря.

— Не могу на тебе жениться!

— Почему?

— Я женат. У меня семья, — соврал, не краснея.

— И дети есть?

— Конечно!

— Ну, дай тебе Бог! — пошла к магазину, шатаясь, что-то напевая себе под нос.

Свиридов сел на скамью возле правления совхоза. Сколько он переплакал на ней, когда его выгнали с трактора, потом из пастухов, даже из водовозов. Сколько лет с тех пор прошло, а все помнится.

Лешка улыбается, вспоминая, как вернулся домой после окончания милицейской школы. Он не узнал окраину. Почти все частные дома были снесены и на их месте уже росли коробки многоэтажек. Уже обрисовывалась будущая улица. В ее начале стояла первая многоэтажка. Там уже жила его мать.

Свиридов остановился перед домом, пытаясь угадать окна квартиры, и вдруг услышал:

— Леша! Лешенька! Сынок!

Парень забыл о лифте, взлетел на свой этаж одним духом, прижал к себе мать.

— Мама! Мамуля! Вот я и вернулся к тебе, уже насовсем. Больше никуда не уеду. Я так соскучился по тебе, родная моя! Как же ты здесь без меня бедовала?

— Входи, сынок! Что же мы в коридоре застряли? Глянь, как хорошо у нас теперь. Вот твоя комната! Совсем отдельная. Я уж не стану будить своим храпом. И окно хорошо открывается. Я в углу зала себе койку поставлю, чтоб ненароком не разбудить.

— Никаких раздельностей! Спать станем в одной комнате. Не стоит меня придумывать. Я за время службы ко всему привык. Там были чужие люди. А и то служили как братья, ты же совсем родная, своя. Не придумывай меня. Я не пущу тебя в зал— оглядел всю квартиру. Она ему очень понравилась.

Три дня отсыпался человек, а на четвертый пошел на работу.

— Хорошо, что ты Алексей из местных, знаешь город и людей, жильем обеспечен. Думаю, втянешься быстро. Хотя работы невпроворот, предупреждаю сразу. Отдыхать не приходится, людей не хватает. Желающих много. Да только не всякого возьмешь. Одни пьют, другие были судимы, у нас с подмоченной репутацией работать нельзя. Вон одного взяли, а он драку на рынке затеял. Ему, видите ли, продавец в цене не уступил, решил с ним на кулаках поторговаться. Дошло до нас, и на следующий день уволили. А ну как все начнут свои цены диктовать. Да еще на целый город опозорил всех…

— Я не любитель рынков. По магазинам не хожу. А торговаться не умею вообще. Не скажу, что я пай-мальчик. На заставе служил. Там, в дозоре случалось всякое. Не только за себя умею постоять. Уговаривали остаться на сверхсрочную, но отказался.

— В каком звании демобилизовался?

— Старшина!

— У нас начнешь оперативником. Присмотришься, мы к тебе приглядимся. Найдешь дело по душе. Может, в уголовном розыске понравится, или криминалистом, сам определишься. А пока на трудном себя покажи, на что способен. Договорились? — подал руку начальник РОВД. И Свиридов в этот же день заступил на дежурство.

До самой полуночи ни минуты отдыха. Не присел, не перевел дух. То драку с поножовщиной нужно погасить в баре, то гараж вскрывают грабители, машину вздумали угнать. Там в подворотне женщину раздели, отняли сумку с документами и деньгами. А в подвале снова подростки скучились, наркотой развлекаются. Баба за картошкой пришла, сделала замечание, ее обматерили, всю облапали, осмеяли и выгнали. Там в подъезде юные путанки с мужиками бесятся, смущают жильцов. А под самый конец дежурства пришлось гасить драку на дискотеке. Лешка вернулся домой, едва переставляя ноги. Какой там ужин! Повалился в постель как подкошенный. Умыться сил не хватило. Только и успел попросить мать, чтобы к восьми утра разбудила.

И снова вызовы один за другим. И крики по телефону:

— Помогите! Спасите! Убивают!

Казалось, весь город сошел с ума. Живут ли здесь люди нормальной жизнью? Там на базаре у продавца из палатки внаглую унесли три куртки. Там в магазине из кассы выхватили подростки горсть купюр. У другого с прилавка увели магнитолу. Где-то вора накрыли, прямо в квартире, через форточку влез. Хозяин грозится ворюге голову свинтить и в задницу вставить. Там мужик жену с хахалем накрыл, просит забрать, пока не облил обоих бензином.

Вернулся домой, голова котлом кипит. Пошел в ванную, мать кофе принесла.

— Отдохни сынок, нынче везде тяжко. Я вон лестничные площадки убираю в нашем доме. Тоже нелегко, а что делать, жить-то надо.

В конце месяца принес зарплату. Там и за переработки. Но когда посчитали с матерью, Лешкиной зарплаты хватало только на оплату коммунальных услуг и на питание. На костюм, какой хотел купить, ничего не оставалось.

— Ладно, мам. Это только начало. Все сразу не бывает, — успокаивал себя и мать. Он уже знал, другим мужикам приходится не легче.

Через полгода парень втянулся, а через год привык к своей работе, хотя никогда не знал, где начнется и чем закончится каждый новый день.

Сколько раз слышал Свиридов в свой адрес грязные оскорбления от хулиганов, алкашей, наркоманов, от людей, доставленных в райотдел милиции. Ох, как было обидно!

— За что вот так отрываются на нас? Иногда кулаки горят, но приходится сдерживаться. Вот сегодня увезли мужика из дома за дебош. Он всю посуду разбил на головах детей, жены и своей матери. Разве он мужик? Такого в клетку к приматам и не выпускать до конца жизни.

— С чего это ты к нему так раздобрился, ишь, к приматам определять гада! Между прочим, обезьяны не работают, а их бананами кормят. А у тебя, когда в последний раз на столе бананы были?

— О чем ты завелся, о каких бананах? — отмахнулся Свиридов.

— Во, и я о том! Не хрен жалеть отморозков!

— Что ему сделаешь? Он как был козлом, таким и останется. Побереги себя, не жги свои нервы, не трать на всякое дерьмо. Лучше подумай о чем-нибудь хорошем, — пытались отвлечься ребята.

— Я недавно своей жене норковую шапку купил.

— Это как ты сумел? — удивились оба оперативника.

— Так ведь не за свои. Мать с отцом дали. Накопили из пенсий. Даже сознаться стыдно. Не мы им, они нам до сих пор помогают. Не знаю, ^ак бы я без них сына в школу отправил.

— Мой сын смеется, что если его и на будущий год в старом костюме отправим в школу, то он мою форму наденет.

— Видно и мой так скажет.

Леха слушал ребят. Он понимал их озабоченность.

И завидовал по светлому, что несмотря на трудности, никто из них не пожалел о том, что завел семью, а значит, в жизни не все так плохо.

Лешка быстро привык к новой квартире и Почти не вспоминал свой старый дом, где прошло детство. Единственное, что часто вспоминал, так это качели в саду. Их поставил отец давным-давно. Мальчишка любил на них кататься. Нет, он не чувствовал за спиной птичьих крыльев, ему так хотелось увидеть Белоруссию, куда уехал отец, насовсем забывший Лешку. Неужели там отшибло память, а может ослепла душа и не смогла найти обратную тропинку к семье…

А мальчишка так ждал его, как сказку, но она не сбылась…

Этот телефонный звонок поступил уже под конец дежурства, когда оперативники собирались по домам.

— Дежурненький! Помоги! Меня только что накололи прямо в своем подъезде! — кричала женщина в трубку заполошно.

— Изнасиловали? — уточнял Свиридов.

— Какой там? Разве я на такое жаловалась бы? Вторую серию заказала б! Нынче мужиков нет! Одни ворюги! Во! Прижали меня к стене, аж трое козлов. Я ж тоже подумала, что они под юбку полезут. Эти ж отморозки враз к горлу! Золотую цепку сдернули с шеи, серьги с жемчугом, золотой браслет и сумку с деньгами и документами. Я даже крикнуть не успела, как они смылись. Не увидела куда смотались! Во! Вернулась домой, звоню вам, у самой руки дрожат! Помогите вернуть, это что такое? Почти дома ограбили!

— Заявление от вас нужно. Укажите сумму отнятых денег, список документов и украшений, свой адрес и номер телефона.

Через десяток минут женщина влетела в милицию, написала заявление и, обещающе оглядев Свиридова, сказала вкрадчиво:

— Я в долгу не останусь.

Лешка не расслышал. Глянув на адрес, свое обдумывал. Он знал доподлинно, что в том районе города орудует шайка Васьки Хлыста. Промышляла эта банда налетами, квартирным воровством, стопорили горожан в сумерках, не брезговали грабить стариков и подростков. Теперь вот бабу приловили.

Свиридов лично знал главаря банды. Тот когда-то жил на окраине и частенько встречался с Лехой на кулаках, прикипался Хлыст к друзьям Свиридова. Вот и выясняли, чьи кулаки крепче. Лешка частенько видел Васю в городе. Знал, где он живет, где прячется и с кем кентуется. Не выпускал его из поля зрения. Но тот никогда не шкодил там, где жил и работал Свиридов. Случайно это или нет, он не давал повода для встречи с милицией. Тут же будто вызов бросил.

— Ну что, Леша, нам с тобой ехать? — переминались с ноги на ногу оперативники.

— Не стоит, я сам справлюсь, — ответил уверенно и, сев в «оперативку», умчался на другой конец города, почти вплотную примкнувший к свалке. Здесь, в частном секторе, списанном под снос, ютились все, кому в городе не стоило показываться, только в темноте. Сюда, даже по крутой пьянке не появлялись обычные люди. Тут не было улиц и тропинок. Окривелые избухи стояли как попало и походили на разругавшихся соседей. Несведущему человеку здесь невозможно сориентироваться. Ни в одной хижине не было света. А потому попасть в ловушку тут стало проще, чем чхнуть. Именно сюда неохотно выезжала милиция. Оно и понятно, дурная слава за этим районом города закрепилась издавна, надежно. Как определить, в какой именно избе живет Васька Хлыст, было совсем непросто. Даже опытные следователи и криминалисты не могли найти главаря шайки и часто сами попадали в его руки.

Свиридов остановил машину подальше от хижин, чтоб не всполошить банду заранее. Знал, что сорвав свой навар в городе, налетчики не сдвинутся с места, пока не пропьются до копейки. А значит, сегодня у них шабаш.

Ленька прислушался к звукам. Когда-то подростком вот так же выслеживал Васю и всегда находил. Случалось Леху избивали так, что он ночи отлеживался под чьим-нибудь забором. Бывало, доставалось Васе.

Свиридов вслушивается. Вот уловил приглушенные голоса, топот ног, напрягся, выждал, пошел следом за двумя мужиками. Они свернули к хмурой избе, из окон которой просачивался скупой свет. Лешка заглянул. Увидел Хлыста. И быстро вошел в дверь.

Вася, увидев его, тряхнул головой, глазам не поверил, с губ сорвалась грязная брань.

— Что? Не ждал? Давно с тобой не виделись! — вошел Лешка в полосу света и без приглашения сел напротив Хлыста.

— Ты что это Вася мозги сеешь? Иль тебе дышать надоело? Опять беспредел гонишь? Соскучился «по браслеткам» и казенным харчам?

— Рыжий! С чего наезд? Чего базаришь, падла? Думаешь твоего прикида зассап? Ни на того напоролся. Меня «на пугу» не взять, — рассмеялся раскатисто и предложил:

— Вали, базлай, где у тебя прокол?

— Твои стопорилы отмочили! — рассказал о женщине, ограбленной в подъезде.

— Ну и что с того? Тряхнули ее мои кенты, тебе какое дело до нее? Иль она твоя чмо?

— Вася! Это мой участок! Я отчитываться не стану, кто она мне! А вернуть навар придется. Иначе будет больно! Ты мое слово знаешь! Ждать не стану, уламывать тоже.

— Леха! Ты звезданулся! Иль я «бабки» под жопой держать стану. Они уже у кентов. А я обратно не беру! Нельзя! Это положняк!

— Мне плевать на твои правила! Бери, где хочешь. Если теперь не вернешь, завтра будет поздно!

— Ты глумной! Берешь за жабры! Сеешь, что мои кенты с тобою утворят! Не успеешь перднуть, окажешься на том свете!

— Не смеши Хлыст, не первый раз видимся. А уж сколько грозился ожмурить, счету нет!

— Слушай, Рыжик, сдалась тебе та баба! Хочешь, сваливай к нам! Кенты таких «телок» приволокут, всю ночь будешь кувыркаться. А и долю дадим кучерявую.

— Не уломаешь. Не обломится тебе. Давай по моему слову. Не базарю впустую, но знай, поплатитесь круто. Завтра, случись что, всех накроют до единого. Никто не слиняет. Ты будешь первым. Мне тебе не базарить как поплатишься! Из-под земли выковырнут. И свои же тебя уделают за этот прокол.

— Не дергай Рыжий Васю за усы, не доставай. Я и покруче фраеров ломал.

— Вася! Та баба знает «смотрящего». Он ее хахаль. Стоит ей вякнуть, он вас как клопов, всех по стенке размажет.

— Смотрящего знает? Ну и загнул Рыжий! Она для него старовата! Он с малолетками тусуется давно, зачем ему плесень? — не верил Хлыст.

— С чего бы возник к тебе среди ночи? — усмехнулся Свиридов и Хлыст умолк, думал, соображал.

— А почему она к тебе прихиляла, а не к «смотрящему»? — прищурился Вася.

— Я ее притормозил. Сказал, что сам улажу. Но она долго ждать не станет. Бомба, не баба! И мне не с руки тянуть это дело.

— Со «смотрящим» кентуется и с тобой!

— Не тяни резину Хлыст! Времени остается мало! — торопил Свиридов Васю, но тот не спешил. Он все спрашивал Лешку, получит ли он от навара свою долю, в каких отношениях он со «смотрящим», один ли возник или с оравой. Незадолго до полуночи

Вася решился и, позвав двоих мужиков, велел им вернуть отнятое.

Те вскоре, молча, принесли сумку, в ней лежали все украшения, деньги Хлыст достал из стола и сказал, отдавая:

— Слышь, Рыжий! Стемнил ты много. Но смотри, если завтра устроишь на нас облаву, не сносить тебе головы. Я тебя достану везде!

Лешка утром позвонил женщине, сказал, что она может забрать отнятое грабителями в отделений милиции. Женщина влетела фурией. Глянула в сумку, разулыбалась крашеным ртом и повисла на шее Лешки:

— Красавчик ты мой! Как быстро справился. А я всю ночь не спала. Все переживала, найдешь ли тех козлов! Ну, разве можно таких называть мужчинами? Это же надо с чем нынче подходят к женщине! Вот ты — сущий мужчина! Теперь таких мало! — целовала Леху в щеки, губы, нос. И все приглашала в гости:

— Встречу, как лучшего друга. Это знакомство никогда не забудешь, — обнимала, прижималась к Лехе так, что оперативники смущенно отворачивались. Женщина, словно не видя никого вокруг, гладила Свиридова, висла на человеке, будто была с ним знакома всю свою жизнь. Лешка уже не знал, как отделаться и выпроводить ее из кабинета. Ребята — оперативники откровенно смеялись над нелепой ситуацией, а баба все захлебывалась похвалами:

— Солнышко ты мое! Ненаглядный красавец! Я так буду ждать тебя! Скажи, когда мне ждать? Счастье мое!

Лешка едва вырвался из ее рук, сказав, что надо ехать на срочное задание. Баба неохотно расцепила пальцы и, глядя на Свиридова, томно сказала:

— Я стану жить ожиданием…

Когда она вышла в коридор, оперативники дружно рассмеялись. Один из них запел:

— Ах, какая женщина! Мне б такую!

И в это время в кабинет заглянул начальник милиции. Глянув на Свиридова, спросил заикаясь:

— Алеша! Что это с тобой?

Свиридов глянул на себя в зеркало и покраснел до самой макушки. Все его лицо, будто у клоуна, было в губной помаде, следах от множества поцелуев.

— Это его посетители благодарили! — ответили оперативники за Леху.

— Хорошие следы! Молодец парень! Ни то, что другие, с заданий в синяках возвращаются. И еле держатся на ногах.

— Если б нас не было, его на руках бы уволокли. В гости! — расхохотались парни.

— Да хватит вам! — злился Лешка. Он едва отмыл лицо от губной помады, а парни указали на шею:

— Лешка, она и там автограф оставила! Если б нас не было, окольцевала бы и фамилию не спросила! — хохотали дружно.

Напрасно Свиридов думал, что навсегда распростился с женщиной, ограбленной в подъезде. Уже утром следующего дня она позвонила и потребовала:

— Дайте мне к телефону вашего рыженького. Он у вас один такой милый!

— Возьми трубку, тебя просят! — ухмылялся сотрудник, озорно подморгнув.

— Это ты, мой котик? — услышал Леха и удивился:

— Что общего у меня с котами? Вы куда и кому звоните?

— Ой, не злись мой хороший! Я так мечтаю о нашей встрече. Запиши адрес, где тебя всегда ждут.

— Некогда мне по гостям ходить. Работы много. Не докучайте. Не надо быть назойливой. Вам помогли. На том моя работа закончена! — хотел положить трубку, но услышал торопливое:

— За что осерчал? Разве чем обидела? Ты мне пришелся по душе. Хотела предложить общенье. Если тебе это в тягость, прости. Не стану надоедать. Но если вдруг станет грустно или одиноко, либо потребуется помощь и поддержка, можешь всегда рассчитывать на меня. И, знай, мой Рыжик, друзья иногда появляются неожиданно. Их не надо искать. Они находятся сами, без выгоды и притязаний, по зову сердца. Не спеши оттолкнуть и прогнать. Ведь мне от тебя ничего не нужно кроме понимания и капельки тепла. Это не стоит ничего, но без того невозможно жить. Я слишком одинока, потому несчастна. К счастью, ты того не испытал. Солнышко согрело тебя снаружи, дай Бог, чтоб свет его всегда жил в твоей душе, — сказала грустно.

Лешке стало ни по себе. Он вспомнил скамейку у правления совхоза, как плохо было ему тогда, одинокому и обруганному всеми.

— Скажите адрес, я запишу, хотя ничего не обещаю. И номер телефона дайте. Если надумаю навестить, позвоню заранее.

Лешка, записав адрес, тут же забыл о бабе. Ее выбила из памяти работа, срочные вызовы, новые задания. Лишь спустя время рассказал оперативникам, как сумел вернуть женщине отнятое налетчиками.

— Короче, ты соврал насчет «смотрящего», а он поверил и струхнул?

— Вася не пальцем делан и как раз в «смотрящего» не поверил. Но увидел мою форму. Понял, что не «маскарадная», и не захотел рисковать. За налет он получил бы немного, а за меня — на всю катушку. Он не поверил, что я возник один. Забыл наше с ним детство, я всегда встречался с ним один на один, он так не поступал. Боялся… Налетал с кодлой по-шпановски, потому до сих пор нет у него приличной банды, все временщики, сплошная перхоть, нет у Хлыста уважения средь своих бандюков. За него, случись что серьезное, никто не вступится, а вот подставить Васю, засветить, желающие всегда найдутся. Нет у него кентов. Держатся за навары. Часто меж собой грызутся и махаются. Это уже не банда, не группировка, где есть главарь, свои законы, общак. Это шайка беспредельщиков, какие сбегаются и разбегаются в один день. Вася для них прикрытие, когда самих ловит милиция. Есть на кого все свалить. Он все понимает, потому никому не верит и ни на кого не полагается.

— Но ведь вот ты сам мог бы давно взять его.

— А зачем? На его место придет другой из той же своры. Но если Вася не убивает, а лишь грозит, новый может и замокрить. Вася никогда не поднимет руку на милицию, а другой — гарантий нет. Если в том районе кого-то убивали, это случалось без ведома Хлыста.

— Да брось заливать! Нашел паиньку среди шушеры! Кто тебе поверит в такие басни, чтоб шпана не трогала милицию! — не поверили Свиридову оперативники.

— Я говорю не о его своре, а только о самом Хлысте. За всю кодлу даже он сам не поручится. Но о Васе базар отдельный. Он рос с отчимом. Куда подевался родной отец, никто не знал. Одни звенели, что родила его мать от вора, его по бухой прирезали за то, что навар поделил нечестно, другие трепались, будто нагуляла мать мальчишку неведомо от кого. Поговаривали, что родился от фартового, какой на зоне откинулся. Так или нет, я часто видел Васю зимой босого и полуголого. Он всегда был голодным и воровал жратву всюду и везде. Конечно, ему влетало, когда ловили. Его мать, на горе мальчишке, частенько влетала в запои и редко вспоминала о сыне. Уж и не знаю, как удалось ей схомутать мужика, или он ее откопал средь алкашек, но в руки взял крепко. Купил ей барахло, велел отмыться самой и привести в порядок дом. Она, было, заупрямилась, но получила взбучку, мужик заставил слушаться себя и пригрозил урыть, если баба снова потянется к бутылке. Та бросила бухать и даже устроилась на работу. Проблемой в этой семье оставался Вася. Он уже привык к улице, свободной, вольной жизни и никого из домашних не признавал. Но… Его отчим работал в милиции и драл пацана ремнем так, что у того шкура была черной. О методах тех мы слышали нимало, а то, что я видел, вызывало ужас у нас. Так он вколачивал Васе уважение к себе и милиции, а вдолбил страх. Мальчишка до дрожи боялся милицейской формы. Этот страх, как вам ни смешно, живет в Васе и поныне. Отчим колотил пацана до потери сознания и никто никогда за него не вступился и не защитил. Хотя и это не помогло мужику, не переломил мальчугана и вместе со страхом внушил отвращение к себе. Чему тут удивляться, оно и нынче каждый защищается по-своему. Устал от колотушек и Вася. Подкараулил, когда отчим перебухал, и прирезал его в своем доме. Тогда ему было двенадцать лет.

— А ты говорил, что не убивал ментов!

— На его месте никто не выдержал бы! Когда в суде Вася задрал рубаху и показал, как над ним издевался отчим, даже судья замолчал, государственный обвинитель в процессе перезабыл все свои аргументы. А что началось в зале, говорить неохота. Люди материли и проклинали милицию, требовали освободить пацана. И его из зала суда выпустили на свободу, признав у мальчишки состояние аффекта. Вот тут-то он стал настоящим героем города и окраин. Он не просто убил, а и сумел защитить себя, оставшись при этом на воле. Это убийство мента было первым и пока что последним в его жизни. Васька жестокий человек, о том известно давно. Те, кто попадал к нему, навсегда запомнили тяжеленную лапу бандюги, недаром кликуху дали Хлыст. Он арматурным прутом избивал тех, кто досадил гаду. Случалось, калечил. За свое золотое детство мстил всем, потому что в мальчишестве никто не защитил самого.

— Жаль, что отчим его не прикончил еще тогда, сегодня с ним мороки не было бы никому, — процедил сквозь зубы оперативник Сергей.

— Знаешь, я так не скажу. Из Васи мог получиться нормальный человек, сложись судьба иначе. Зверем его сделали люди, А и только ли Хлыста? Сами знаете, сколько по городу развелось бездомной ребятни. И это при живых родителях! С добра ли? У одних родители алкаши, других из семьи прогнали.

— Лешка, ты посмотри на этих детей! Едва на ноги встал, уже курит, к бутылке тянется, ворует даже дома. А сколько «на иглу» сели! Убеждения не помогают, кулаки тоже. Что делать? Еще как-то пытаются справиться отцы, но не всегда получается. Вон, родного отца и мать вместе с младшими сжег в доме старший обормот после очередной взбучки, бензином со всех углов облил избу и подпалил, никто не успел выскочить, все сгорели, А тот змееныш ушел не оглянувшись. Да разве из такого человек получится? Какая зона исправит? Ему пулю в лоб пустить надо, чтоб землю не засирал, не сеял зло вокруг! — возмущался второй оперативник.

— А у нас в деревне другой случай был. Остался хлопчик один, родители от самогонки померли. Сгорели или отравились, кто их знает. Никого кроме старого деда у мальчишки на всем свете не осталось. А и пацан не сахар. Озорством целую деревню достал. Когда родителей не стало, пришел к деду. Тот церквушку сторожевал. Она одна на все пять деревень была. Ну, много ли там сторож получал, конечно, гроши колотые. Но не только сторожил, всю территорию в порядке держал. Ни соринки во дворе не было. Спокойный, добрый старик. Он много лет одиноко жил. Никого не обидел. Вот так и прилепился к нему внук. Дома родители частенько вожжами гладили. Оно было за что. Тут же вовсе иное. Старик мальца на святой родник сводил. Брал с собою в церковь на службы. Писание ему читал. Молился Богу и просил за внука. Светлую долю вымаливал ему. И Господь услышал. Учился, сначала как все, а потом в семинарию взяли. Теперь у него свой приход. И батюшкой стал отменным, люди диву давались, как такое чудо случилось, ведь вовсе негодным рос малец, ни к кому почтенья не имел. Тут же, словно переродился. Про него никто плохое слово не скажет. И детство его забыли и простили. Но это редко случается, — взял трубку зазвонившего телефона второй оперативник Виктор. И, выслушав говорившего, спросил лишь адрес, позвал ребят за собою в машину.

— Куда едем? — спросил Свиридов.

— Что случилось? — тормошил Сергей.

— Сейчас увидим! — отозвался мрачно и подвел парней к ряду мусорных контейнеров. Возле одного, самого последнего, стоял мальчишка, озябший и хмурый, в руках держал какой-то сверток из грязных газет. Он был похож на бомжонка, злого и голодного. Завидев милицейскую машину, поспешил навстречу.

— Ты звонил? — спросил Виктор.

— Конешно я, кто ж еще? Вот возьмите, в том контейнере нашел, в самом первом. Жратву искал. А тут он, совсем голый. В газеты его замотал и вам позвонил. Когда его брал, он еще пищал, теперь молчит. Может, согрелся или умер, не знаю. Только жалко стало, что без могилы останется, если помрет, — передал сверток Лехе, тот куртку снял для такого случая, завернул в нее ребенка, спросил мальчишку:

— А ты не знаешь его родителей? Может, твоя мамка его родила?

— Нет мамки. Померла давно. Я с бомжами дышу.

— Поехали с нами, устроим в интернат, будешь учиться в школе, нормально жить станешь, — предложил Сергей.

— А мне так классно. Никуда не хочу! — заглянул в ближайший контейнер, вытащил кусок жареной рыбы, отряхнул от луковой шелухи, сунул в сумку, мотавшуюся на плече, и, не оглядываясь, не слушая оперативников, пошел от них прочь, ускорив шаги.

Ребенка развернули уже в милиции. Это был мальчишка.

— Не больше недели от роду, а уже сирота, — оглядел ребенка криминалист и добавил:

— Три дня назад девчушку нашли в мусоропроводе. Не дожила до нашего приезда. Погубила целую жизнь какая-то стерва. Так и не нашли ее. Хотя ищем. Но толку то, жизнь уже не вернешь…

— Люди озверели! Бабы своих детей в мусор выбрасывают. В войну, как говорят старики, такого не было. Что дальше будет, — смотрел Свиридов на пацаненка.

— Ну, что? Повезли в приют. Мальцу поесть пора, вишь как руку сосет. Проголодался.

— Да, бумаги готовы! Поехали!

— Опять вы к нам с подкидышем? Кого привезли, мальчишку? В этом месяце на них урожай, уже пятый! Совсем маленький. Как звать того, кто нашел его?

— Не знаю, — пожал плечами Сергей.

— Володька тот хлопчик. Мы с ним познакомились. Добрый пацан, потому и этого спас от смерти, — сказал Леха.

— В честь его и этого назовем. Может, он счастливым будет. Уж мы постараемся, — пообещала заведующая, и распорядилась искупать и накормить новичка.

— Что за бабы пошли, даже звери своих детей не бросают. Тут же люди! И ведь живет себе спокойно, никакая блоха ее не точит, — возмущался Сергей.

— О чем ты? Мы с тобой старуху устроили в стардом. Ее родная дочь из дома выгнала. Хотя места полно, куском не обделена, а с родной матерью не ужились, — качал головой Виктор.

Внезапно Сергей остановил оперативку. Впереди шел странный человек, в руке чемодан, набитый до отказа, на плече деревянный стул. Было похоже, что он обобрал какой-то дом и уносил подальше все, что удалось прихватить.

— Не-ет, сынок! Я со старухой насовсем развелся. Все свое у ней забрал. Не смог больше мучиться. Считай, боле полжизни изводила. Лопнуло мое терпение.

— Жить есть где?

— К сестре ухожу, ужо согласилась принять. Оно краше с псиной в конуре сдружиться, чем с той дрянью под одной крышей быть! — закипал дед.

— Может, подвезти вас, отец?

— Нет, не надо, сеструху переполохаешь, а ну как спужается вашей машины, такие возле ее дома никогда не останавливались. А и недалеко осталось, дойду понемногу. Спешить уже некуда. Я свое уже пробежал, — отмахнулся человек невесело и зашагал, спотыкаясь, корявой, горбатой улочкой.

Он шел, давясь обидой и стылыми слезами. Он шел в никуда, под бок к собственной одинокой старости, к своему финишу, где его никто не ждет и не скажет на прощанье доброго слова. А ведь была семья и все в ней не хуже чем у других ладилось. Были дети и внуки. Но пришла неумолимая старость. Отправили человека на пенсию. А дома с грошовой пенсией вычеркнули из хозяев, указали на двери. В этом, последнем, никак не хотелось признаваться. Вот и уходил, волоча в чемодане старую одежку, газеты, где хвалили за работу и былую память о прошлом, оставшемся за спиной.

Лешка в тот день вернулся домой засветло. Так случалось нечасто. Подсел к мужикам во дворе, послушал новости:

— Маринкиных насильников осудили недавно. Главному зачинщику аж пятнадцать лет влепили. Остальным по десять и восемь. Ох, и выдала им Наталья за свою дочь. Та ей все доподлинно рассказала. Не смолчала баба, что следователь ее из кабинета прогонял во время очных ставок и допросов. Велел в коридоре подождать, чтобы не мешала своими выкриками и репликами в адрес насильников. А один из них даже замуж Маринку звал. Наталья возмутилась, а следователь ей ответил:

— Чего кричите! Не вам предложение сделано и молчите. Дочь сама пусть решает. Не маленькая девка, свою голову на плечах имеет, — снова выгнал ее в коридор.

— Ну как бы там ни было, дело он закончил и передал в суд. По времени затянул, но на это, видимо, были свои обстоятельства, — вмешался Свиридов и спросил:

— Как хоть теперь Смирновы?

— Это горе не забудется. Наташа черный платок с головы не снимает, Степан, что грозовая туча почернел. Им врачи советуют ребенка родить, пока не поздно. Говорят, что он их заставит жить. Да Степа не хочет. Жена все время за дочь пилит, упрекает, мол, если б не ты, жила бы Маринка. Жалуется мужик, что дома вовсе невмоготу стало, хоть в бомжи сваливай от Наташки, вконец достала человека.

— А не суй ты свой нос, Борька, в чужую семью. Они брешутся и мирятся, как все мы со своими бабами. Уже до старости доживаем, а не знаем и не верим им. Но другие не лучше, хоть сколько смени, на такую же холеру нарвешься, — говорил Женька и словно вспомнил неожиданно:

— Мужики, а наш Толян, ну, что подо мной живет, зять Дрезины, на курорте побывал. Целый месяц отдыхал на море!

— Ну и что с того?

— Эка невидаль! Я прошлым летом в Египте побывал.

— Так ты с семьей ездил?

— Конечно! Как иначе?

— А Толян себе любовницу завел! И не скрывает.

— Это он на Светке за Дрезину отрывается. Простить не может бескрылый полет. Хотя оно и понятно.

— Мужики! А у меня внук родился! Слышите, иль нет? Сейчас обмоем первенца сына! — показал бутылки, сумку с закусками и заспешил человек вниз на лифте. Конечно, можно дома отметить, в семье, со своей родней, но ребенку жить не только в квартире, а и во дворе, где все должны знать и любить его,— спешит к столу известный городу парикмахер. Его во дворе все знают, никто его рук не минул, ни мужики, ни женщины, ни дети. Частенько в свои редкие выходные обслуживает соседей прямо во дворе. Стрижет и бреет, делает укладки и свадебные прически всем подряд и каждого бесплатно. До самого темна, до изнеможения старается человек. Потому и его радость общей стала.

— Иваныч! С меня коляска внуку твоему! — улыбается старый сапожник, добавив:

— Завтра доставлю!

— А я кроватку! — подхватил плотник.

— С меня одеяло пуховое! Пусть ему хорошо спится.

— Иваныч! С меня игрушки! — говорит Лешка.

— Свисток и наган подаришь? Лучше не надо. Тебя одного на весь район хватает! Второй понадобится не скоро! — шутит дворник дед.

И вдруг из окна второго этажа послышалось отчаянное:

— Люди! Мужики! Антоновна померла!

И сразу стих смех. Стало тихо. Соседи переглядывались, будто не верили в сказанное. Быстрее всех опомнились от шока Александр Петрович Порва и Лешка Свиридов. Извинившись перед мужиками, пошли туда, где случилась беда.

Антоновна жила на первом этаже дома в однокомнатной квартире и, казалось, ничем не отличалась от других старух. У нее был единственный сын, какой вместе с женой и двумя детьми жил в центре города и у матери гостил крайне редко, лишь по большим праздникам; и то не всегда.

С самого начала не заладилось у Антоновны с высокомерной, вредной невесткой. Та ни одного дня не жила со свекровью, пренебрегала простою женщиной и к себе никогда не приглашала, стыдилась знакомить со своей родней и внуков к Антоновне не привозила. Иногда она дарила ей свои обноски. Антоновна удивленно разглядывала кофты с глубоким декольте, платья с открытой спиной, короткие юбки с разрезами до пупка. Все удивлялась, как можно носить такую одежку, ведь в ней милиция прямо в подворотне прихватит и не выпустит, чтоб баб не порочила. В таком даже дома ходить совестно, не приведись, кто со двора увидит, подумает, что поехала бабка по фазе, короткое замыкание в мозгу приключилось.

Антоновна складывала эти подарки в сумки, прятала их подальше от своих и соседских глаз. Она никогда не ругала и не хвалила невестку. Обижалась ли на нее, о том никто не знал. Бабка всегда молчала о жене сына, уговаривала, убеждала себя, что у других еще хуже, а и то терпят и даже вместе живут.

Старушка всю свою жизнь работала в двух или трех местах. Конечно, не с добра, поднимала сына, учила, одевала, кормила, никогда ничем не попрекала его, ни на кого не надеялась.

Муж Антоновны ушел к ее сестре, едва сын пошел в школу. Как они расстались, бабка никому не говорила. Тогда жила в пригороде, в своем доме, сама пережила свою беду. Ни с кем не делилась. Сестра была единственной подругой, она же стала разлучницей.

Антоновна, лишь вселившись в многоэтажку, стала дружить с соседями. Ее уважали. Захотелось дочке дворничихи на дискотеку, а подходящей одежды не было. Антоновна невесткино барахло достала:

— Выбирай что надо. Хоть все возьми, — предложила девке. У той глаза загорелись. Ей все понравилось и подошло. Когда вечером пошла мимо мужиков двора, те онемели, оглядев девку:

— Катька! Это ты куда собралась? — спросил старик Прохор.

— На дискотеку! — ответила звонко.

— Во как! А я думал, что на панель. Только там такие тусуются, — не выдержал Борис.

— Сам отморозок! — ответила Катька резко. И тут же получила оплеуху от деда:

— А не груби соседу, козья чума! — учил внучку.

Антоновна… Маленькую, сухощавую бабулю бережно укладывают на носилки, долго смотрят вслед неотложке.

— Мужики! Надо хоронить человека. Ведь вот сын ее отдыхает на Канарах вместе с женой. Нужно самим справиться, — предлагает Порва.

— Я гроб завтра сделаю, — подал голос плотник.

— Ну, а мы могилу выкопаем, бабы помин подготовят, — добавил кто-то грустно. И только Лешка сидел, насупившись, будто воробей под дождем.

Антоновна для него была не просто соседкой. Она стала частью дома и двора. Вон клумба, а цветы посадила Антоновна. Кусты сирени под окнами, это она от своего дома принесла каждый куст и посадила на новом месте. Даже березу переселила под свое окно. На ней ночами соловьи поют. О жизни, о любви.

Нет Антоновны, а соловьи прилетели. Радуют живых. Значит, не зря жил человек, со смыслом, со своей задумкой и мечтой. А и умерла ли она? — задумался человек.

Мать в который раз выглядывает в окно, зовет сына на ужин, тот не торопится домой. И только звонок телефона растормошил:

— Леш, ну давай сегодня встретимся! — звонила Любаша. Смешная девчонка. Когда он звал на свиданье, она отказалась, теперь сама назначает. Что ей на ум взбрело, — удивляется парень.

— Так ты придешь?

— Само собой, но куда и во сколько?

— Давай через час…

— Это уже поздно. Мне завтра спозаранок на работу. Я не успею выспаться. Прости, но это моя беда. Если не отосплюсь, я не человек. Давай на другой день!

— Какой ты скушный, спать ложишься вовремя, а как же весна, любовь? Неужели вся жизнь сплошная проза? Поел и спать!

— Не совсем права, Любашка! Ведь у моего начальника есть привычка поднимать нас среди ночи и посылать на задание.

— И это надолго?

— Бывает до утра, тут, как повезет.

— До утра? С кем?

— С ребятами! Такими же оперативниками. Да ты что, забыла, где и как мы с тобой познакомились? Вспомни, во сколько разошлись, тоже утром. То-то и оно! В нашей работе все непредсказуемо, — назначил свиданье девушке на следующий день.

С Любой Свиридов познакомился совсем случайно. Позвонил в милицию комендант студенческого общежития. Попросил погасить драку. Сказал, что все студенты перепились и теперь стоят на рогах, не отличая своих от чужих. Что в общежитии побиты стекла и теперь пошла в ход мебель, а значит, будут трупы. Каждое промедление подобно смерти. Если что-то случится, вы будете отвечать. Я вас предупредил!

Оперативники выехали в полном составе. Предупреждение насторожило. Но комендант сгустил краски. Действительно, в холле дрались несколько парней. Спорили, кто выпивал в двух комнатах и выставил бутылки за дверь. Со студентами не стали разбираться, а всех проживавших в тех комнатах предупредили о завтрашнем выселении и о том, что вход в общежитие будет для них закрыт. Вот тут начались разборки, кто пил, кто нет, где правые, где виноватые. Разобраться в этом вызвали старосту курса Любу. Свиридов спросил девушку, знает ли она этих ребят и что может сказать о каждом?

— Нормальные ребята, такие же, как мы все. Они отмечали чей-то день рождения. Ни шума, ни скандала, ни драки никто не слышал. Но какой-то придурок выставил за дверь пустые бутылки, поленился вынести в контейнер. А может, кто-то специально вздумал всех засветить и указал коменданту на бутылки.

В общежитии выпивки строго запрещены. Это правило известно каждому. Тут же, как назло, все улики наруже. Ребят выселяют, не слушая никого. Но все мы точно знаем, двое из них даже не нюхают спиртное и попали под одну гребенку с теми, кто пил. Ну, разве справедливо вот так огульно наказывать студентов? Им теперь нужно искать комнаты, снимать их, платить бешеные «бабки», а где их взять? У большинства родители в деревнях и помочь не смогут. Выходит, надо уходить из института, а ведь четвертый курс, обидно, — глянула на коменданта осуждающе.

— А тебе их жаль? Небось тоже с ними в одной компании была?

— Я в ребячьи комнаты не захожу, — покраснела девушка.

— Чего ж вступаешься за алкашей?

— А у вас не бывает праздников? — спросила едко.

— Праздники отмечают дома, но не здесь!

— Общежитие не казарма, наш общий студенческий дом, — ответила Люба задиристо.

— То-то и оно! Дома за такое им по шее наломали б! Смотри, что натворили! Стекла в вестибюле побили, два стула поломали. Ко мне в кабинет вломились, дверь из петель вышибли и у стола ножку сломали. Что еще надо, чтоб мне голову разбили? — негодовал комендант.

— Вас пальцем никто не тронул. А вы как их обозвали? Такое не должно сходить с рук. Мы не позволим оскорблять однокурсников и будем жаловаться ректору. Пусть каждый за свое ответит!

— Ты мне грозишь? Смотри, чтоб вместе с теми отморозками не вылетела! Заступница выискалась! — багровел комендант.

— Зачем нервничаете? Давайте все успокоимся и посмотрим на случившееся со стороны, без амбиций и обид! Ведь вот у вас, наверное, тоже есть дети? — глянул Лешка на коменданта.

— Конечно! Целых трое ребят!

— Наверное, тоже не все гладко бывает и вам нередко приходится их прощать! — спросил Лешка.

— Они ж свои! К тому ж прощенье просят.

— Вы этим студентам тоже не чужой человек. Наверное, и за советом, за помощью к вам бегут и прощенья попросят. Исправят поломки. Главное, их судьбы не сломать, не допустить, чтоб ребята оказались на улице и оставили институт. Слишком высокую цену заплатят за ошибку. Вы сами отец, пощадите и этих. Давайте закончим миром, ни к чему обострять ситуацию. Пусть вас любят здесь. Мне не составляет труда забрать их всех в райотдел, подготовить материалы на них и на вас за оскорбление. Ну что это даст, грязную огласку, всякие слухи по городу, пятна на памяти и реноме, кому такое нужно? Наведите порядок в своем доме сами и докажите, что вы не только хозяин общежития, а и общий, мудрый друг всех студентов, — советовал Свиридов.

Это предложение пришлось по душе. Комендант, растеплившись, послал Любу за ребятами и через десяток минут конфликт был погашен. Студенты остались в общежитии, а Люба, восторженно глядя на Лешку, пригласила оперативника в свою комнату на чай.

Ребята-оперативники, устав от ожидания, уехали в отдел, не решившись помешать разговору Свиридова с комендантом. Лешка решил принять приглашение, тем более, что девчонка ему понравилась.

Едва оказались наедине, Люба чмокнула Свиридова в щеку:

— Спасибо! Я и не мечтала, что все так закончится! — оглядела Лешку пристально.

— Главное — результат! И мы его добились! — улыбался человек.

— Я и не предполагала, что в милиции работают такие умные люди!

— Люба! Мы ничем не отличаемся от других. Просто не стоит нас придумывать и делать страшил, пугало из каждого. И нам хочется единственного, чтоб жили горожане хорошо и спокойно.

— Я в том убедилась. И это так здорово! — поставила чай перед гостем, сама села напротив, откровенно разглядывала Свиридова. Тот тоже осмелел. Подошел к девушке, обнял за плечи. И предложил тихо:

— Давай встретимся завтра вечером где-нибудь в городе. А то здесь слишком много подслушивающих и замочных скважин. А я не люблю непрошеных наблюдателей.

— А кто их любит? Только в нашем общежитии все следят друг за другом, блюдут мораль! — рассмеялась звонко.

— Так как насчет свидания? — напомнил парень.

— Завтра нет. И не только завтра, целую неделю буду к сессии готовиться. А это до утра. Когда сдам, буду свободной птицей, и мы сможем встретиться, оторваться на всю катушку!

— Когда же это случится?

— Я сама позвоню, оставь свой номер, — предложила просто, не кокетничая. Лешка записал ее номер и звонил Любаше через три дня, но она категорически отказывалась.

Свиридову уже надоело звонить, просить о свидании. Лешку стала раздражать несговорчивость девчонки, и он перестал надоедать, решил, коли по судьбе, сама отыщется. И Люба позвонила. Она назначила свиданье в глухом углу парка. Лешка решил опередить и встретил девушку у дверей общежития. Та вышла без опоздания и пошла рядом. Лешка оделся по гражданке. Не стал надевать форму, чтоб не смущать девчонку.

Собирался он тщательно. Надел голубую рубашку, новехонький костюм темно-синего цвета, даже галстук не забыл. Как лакированные сверкали туфли. Ничего не упустил. Каждую мелочь учел. Люба, оглядев парня, оценила все мигом. И через десяток шагов сама взяла Лешку под руку. А тому, ну как назло вспомнились слова Александра Петровича Порва. Травматолог только что вышел во двор и увидел Свиридова, спешившего, на встречу. Врач осмотрел Лешку с ног до головы и сказал:

— А не остаться ли тебе сегодня дома?

— Почему? — удивился парень.

— Что-то не спокоен я за тебя. На душе тревога. Может, отложи свиданку?

— Не-ет! Я почти месяц ждал. Не пойдет. Да и неловко, сама назначила. Как отказ воспримет? И что может случиться? Я же с девушкой, ни на задание, ни на разборку еду. Все нормально, Саша! Просто ты вымотался, устал за день, вот и мерещится зряшное, — не поверил в предупреждение.

Они шли по темнеющим улицам. Им навстречу зажигались фонари, словно люди одаривали улыбками, и провожали подмаргивая. Мимо спешили прохожие. Они не обращали внимание на пару молодых, какие тесно прижавшись друг к другу, шли, тихо переговариваясь, не спеша.

Вот и парк, шепчется молодая листва в кронах, о чем-то поет, кричит птичье многоголосье. Отвернувшись от редких прохожих, целуются на скамейках влюбленные. У каждого своя жизнь и радости.

Лешка подвел Любу к самой укромной, спрятавшейся от посторонних глаз, скамье. Девчонка поначалу насторожилась, но потом уверенно шагнула следом. Парень посадил ее на колени, обнял. Люба, смеясь тихим колокольчиком, рассказывала о себе:

— Я еще в детстве мечтала стать учительницей. В деревне учителя и врачи большие люди, почти начальство, интеллигенты. Им все завидовали. Когда родителям сказала, кем хочу стать, они обрадовались и опечалились. А все потому, что никто не возьмет замуж девку, какой за двадцать перевалило. Перестарком дразнят. И на диплом не смотрят. Считают, что в эти годы двоих детей должна родить.

— У тебя, наверное, много поклонников?

— Да что ты, Леша! Наши на деревенских не смотрят. Ищут богатых, из хороших семей, чтоб родители были при должностях, занимали положение в обществе, имели бы квартиры, крутые машины и дачи, чтоб не ломая горб придти на все готовое. Неважно, что невеста много старше, из себя уродка, так и говорят, мол, ее рожу можно подушкой прикрыть. А для души любовниц заведут. Они путанками не побрезгуют. Главное, чтоб тыл был надежным. Многие уже женились вот так. И ничего, довольны.

— Любашка! Но ведь ты не из таких?

— Лешенька, я об одном думаю, как закончить институт, получить диплом и устроиться на работу в городе. Так неохота возвращаться в деревню! Мне даже думать о ней страшно. Снова впрягайся в хозяйство, в огороды. Дома полный беспросвет. Кроме меня куча младших. Их надо растить. О себе вспомнить некогда. Деревня за все благодарность потребует. Дали самой возможность выучиться, расти всех других, поднимай и ставь их на ноги. Иначе назовут бессовестной и неблагодарной.

— А если в город переедешь жить. Как тогда? — обнял девчонку покрепче.

— Уже проще. Но двоих старших все равно придется брать к себе. Учить, растить, одевать и обувать, короче, как за своими детьми смотреть.

Лешка призадумался. Тащить в двухкомнатную квартиру целую ораву, конечно, не хотелось. Какими они будут? Не дадут отдохнуть. А матери, сколько мороки прибавится? Самим едва хватает заработка, а тут этих на шею повесят, но ничего, как-то образуется. Лоджия отапливается, там тепло, двоих поместим. А харчами сами родители помогут. Не пропадем, — успокоился парень и, насмелившись, поцеловал девчонку. Та за шею обняла, прижалась к человеку всем телом. Парню жарко стало. Погладил плечо, руку. И только коснулся груди, почувствовал сильный толчок в бок и грубый голос нахально потребовал:

— Подвинься, лопух!

— Тебе что, места мало? Вон пустая скамья! Туда отваливай! — не двинулся с места.

— Я кому звеню! — прогудело над ухом.

— Слушай, кент, не наезжай! — ответил Лешка и в тот же миг получил внезапный, оглушительный удар в ухо. Он отлетел на аллею кувырком. Почувствовал, как выскользнула из его рук девушка и побежала из парка к выходу без оглядки.

Лешка вскочил на ноги, рассвирепев. Подлел ударившего мужика кулаком под подбородок. Тот откинулся на спинку скамьи, тут же пружинисто собрался, вломил носком ботинка в пах Свиридову, тот упал на дорожку, скорчившись и застонав. Из глаз снопами сыпали искры. Боль была адской. Ни встать, ни сопротивляться не стало сил. А мужик насел сверху, он колотил Лешку головой об асфальт, пытался душить, потом вскочил, будто в исступлении пинал ногами, отрывал и бросал его с силой, бил кулаком в лицо, бока:

— Я тебя, отморозок, научу уважать Пана! — рычал зверино.

Как знать, может он и убил бы Лешку, но тот на секунду пришел в себя, ударил мужика головой в лицо. Все зэки называли этот прием натягиванием на кентель. Свиридов вложил в удар все силы. Человек с воем отлетел к скамье. Из носа, изо рта пошла кровь. Леха понял, что выбил ему зубы. И пока Пан не опомнился, добавил кулаком под подбородок.

Человек перелетел через скамью и затих.

Свиридов позвонил Порве:

— Сашок! Приедь за мной!

— Ты где?

— В парке. Левая аллея. Самый ее конец, глухой тупик.

— Один или с кем-то?

— Возьмешь меня, за другим приедут ребята. Порва приехал раньше оперативников и, осветив Лешку фонариком, сказал, качая головой:

— Круто уделали.

Когда увидел зачинщика, пробурчал:

— Нарвался козел! Надолго запомнит встречу. Ты ему все зубы выбил на хрен. И пеньков не оставил.

Оперативники надели Пану наручники, отвезли в райотдел. Лешка долго отмокал в ванне. А ночью понял, драка в парке не обошлась без последствий. Утром Александр Петрович отвез его в поликлинику, где у Свиридова обнаружили трещины в суставах рук и ног, в ребрах. Парня тут же положили в больницу.

Лешке не хотелось вспоминать о приключении в парке. От ребят узнал, что случай действительно свел его с матерым бандитом по кличке Пан. У него на этой скамье была назначена встреча с другим главарем, а тут Свиридов занял скамью. Кому нужны чужие уши? Как от них отделаться? Уговаривать и просить по-доброму освободить скамью Пан не умел. Да и время поджимало. Вот и вздумал ускорить разборку. Второй главарь увидел, как Пан улетел за скамью, услышал, что поддевший его мужик вызвал милицию. Чтобы не засветиться, подбежал к забору, перемахнул в один прыжок и слился с темнотою ночи. Никому не нужны лишние неприятности. Не состоялась встреча, значит, она не была нужна. А Пан пусть сам расхлебывает кашу, нечего духариться по пустякам, — думал мужик, юркнув в проулок, от ярких фар оперативки спрятался, она спешила в парк.

Свиридов рассказал Порве, что случилось на той скамье. Он хорошо запомнил стук убегающих каблучков. Люба не вернулась в парк, чтобы узнать, как там Лешка? Живой ли он? Не вызвала милицию и не позвонила. Свиридов ждал целый день, а потом навсегда вычеркнул ее номер из своего телефона.

— Мужайся, Лешка! Сама судьба проверку подбросила. Она не выдержала. Значит, никуда не годится, ни в друзья, ни в жены. Таких в любовницы не берут. Ненадежна. Выброси из памяти как мусор и забудь имя. Гнусная девчонка, не состоится из нее путевая баба. Так и будет порхать с колен на колени, но ни в одной душе не застрянет. Никто не захочет удержать, — сказал травматолог, накладывая гипс.

Мать Лешки долго приводила в порядок костюм и рубашку сына. Увидела на воротнике след губной помады. Не зная ничего, по-своему поняла случившееся и решила ни о чем не расспрашивать. Пусть сам расскажет.

Сын, вернувшись из больницы, забыл короткий роман. Любка ни разу за все время не позвонила. Лешка даже обрадовался:

— Ну и хорошо! Не нужно лишней мороки с деревенской родней. Да и рано мне жениться. Погуляю, жизни порадуюсь, зачем голову в петлю совать? Вон соседские мужики как воют от своих баб! Все жалеют, что поспешили с семьями. Даже старики от своих кикимор скулят. А уж как начнут рассказывать, волосы дыбом встают даже на коленках. Хотя бы тот же дворник жалуется на старуху, до сих пор жрать готовить не умеет. Его от ее варева то рвет, то поносит. Вовсе извела старика. Да еще зудит на него навозная муха. Уж молчала бы, облезлое помело. А то еще деда позорит, старая бадья! — усмехается Свиридов втихомолку. Он никогда не лез с советами в семейные дела соседей. Помнил один случай.

Жила в доме семейная пара стариков. Лет сорок вместе проканителили. Были у них дети. Но все разъехались по разным городам и забыли родителей. Видно неспроста. Не поладили с бабкой. Она ни с кем из соседей не дружила. На всех жаловалась повсюду. То в милицию заявление принесет, что соседская кошка постоянно ей на половик у двери гадит, требовала, чтобы привлекли к ответственности кошку вместе с хозяевами. То собака с верхнего этажа ее дверь обоссала. А может и хозяин ей подсобил. Такую лужу налили, что не перешагнуть. Требовала оплаты морального ущерба. То соседка сверху трясет пыльные половики на постиранное белье. А боковые вовсе нелюди, до глубокой ночи включают музыку на полную мощность, издеваются погаными песнями, в каких только и слышно:

А я люблю тебя любую

И кривую, и косую…

— Это ж они меня изводят, надо мной изгаляются обормоты, на себя бы глянули, песьи задницы, — писала бабка в жалобах.

Дома она целыми днями искала деньги. У нее всегда кто-то воровал часть пенсии, конфеты и пряники, какие она помечала. Бабка до ночи терзала мужа одними и теми же вопросами:

— Иван Кузьмич! Это опять вы взяли из моей пенсии триста рублей? Я пять раз пересчитала и не хватает. Немедля верните, слышите?

— Да ничего я у тебя не брал. Моя пенсия в три раза больше твоей. Мне хватает, зачем воровать, я сам тебе одолжить могу.

— Нет, украл старый пройдоха! Знаю таких. Сколько ни дай, все мало! — переходила старуха на визг, открывала окно во двор, чтобы соседи слышали какой у нее муж негодяй.

Она могла кричать до ночи. Стучала по столу каталкой и стальной ложкой. Она обзывала старика так, что он не выдерживал и уходил во двор к мужикам. Там он плакал, рассказывая, как живется ему. Ведь эти разборки с бабкой случались у них каждый день, до глубокой ночи. Ни стук соседей в стены и по трубам не останавливали ретивую старуху. Заслышав стуки, орала:

— Что? Проняло вас негодяев, покою запросили, шиш всем вам, засранцы плюгавые! Мне под порог можно срать, а вам спать мешаю, окаянным! Вы какие песни про меня поете: Страшная! Ну, ты такая страшная! На себя гляньте, беременные гниды! И не стучите! До самого утра спать не дам! — грозила соседям и продолжала скандал с дедом.

Те однажды не выдержали, написали заявление на бабку и отдали не в милицию, а Свиридову, чтобы припугнул штрафом или принудительным приводом в милицию и арестом на трое суток.

— Лешенька, сил не стало терпеть. Дети не спят, просыпаются и плачут. До двух ночи покоя нет. А ведь нам на работу. Угомони.

— У меня дите совсем грудное. Уже три раза от испуга лечила, все эта бабка! Сколько раз хотели с нею поговорить, никого не пустила. Помоги, пойми нас! Все печенки вывернула старая! Никакой совести не имеет! Выручай!

— А почему сами в милицию не придете? Официально обратитесь!

— Леша, мы все работаем, когда придем? После работы за детьми в садик, потом домой, а и стыдно туда приходить и жаловаться на соседку. Старая она, не поймут нас. Ты же по-свойски с нею поговоришь, образумишь ее глумную, — сунули в руки заявление, подписанное десятком соседей.

Лешка прочел и решил сходить к бабке. Ему она открыла, увидев милицейскую форму:

— Тебе чего нужно, касатик? — спросила испугано.

— По делу к вам пришел. По работе, поговорить нужно с вами, — прошел в комнату. На голос Свиридова вышел из своей комнаты старик.

— Заявление на вас поступило, Ильинична. И я хоть живу в соседстве, вынужден принять к вам меры наказания согласно ваших действий. Люди требуют вашего выселения из дома за поведение, какое впрямь исключает даже возможность проживания с вами в одном, общем доме. Вы не просто сознательно мешаете, а травмируете детей, не даете покоя никому из взрослых. Это недопустимо.

— Да это кто так набрехал на меня? — возмутилась бабка.

— Никто не оклеветал! Я сам во дворе слышал, как вы орали, то на своего деда, то на соседей. Я ушел домой в одиннадцать, вы все продолжали заходиться. Но всему есть предел!

— А какое тебе дело? Я живу в своей квартире, что хочу то и делаю. Мне никто не укажет. Хочу ору или реву, никому нет дела! Нечего совать ко мне свой нос!

— Вы живете не в частном, в общем доме и обязаны выполнять все правила проживания здесь. Иначе, вас выселят как туземцев, не приспособленных к требованиям цивилизованного общества. И если вы не прекратите хулиганить после этого предупреждения, завтра придется заплатить в милиции штраф в размере пяти ваших пенсий. Если и это не остановит, вас отвезут в милицию, в наручниках, через весь город, в камере вас продержат несколько дней, пока не поймете, как нужно жить в этом доме. Коли и такая мера не подействует, вы будете выселены в принудительном порядке! Вы меня поняли, Ильинична?

— Вона как со старухой вздумал расправиться? Это за что же так? Когда мне гадят на порог, им все можно. Мое белье засыпают сверху мусором! И тоже ничего!

— Это было давно! Теперь никто не мешает и не обижает вас! Вы же своего мужа живым в могилу загоняете. Унижаете, оскорбляете, позорите, как вам не стыдно, ведь совсем старая, а ни мудрости, ни ума…

— Знаешь что, Лешка, это наша жисть и не суй в ее свой нос! Мал еще нам указывать. Свою семью заведи, там командуй. А нас оставь. Никто боле не потревожит и соседев! Я ручаюсь! — вытолкал старик Леху из квартиры.

Тот вышел раздосадованный на Ивана Кузьмича. И дома рассказал матери о случившемся. Та рассмеялась:

— Сынок, не злись. Так случается часто и не только у стариков. Люди меж собой грызутся, а влезь в их жизнь чужой, они тут же горой друг за дружку встанут. А значит, у них все в порядке. Ругачки еще не показатель. К ним привыкают, как хлебу. Будь им плохо вместе, давно бы расскочились в разные стороны. А раз живут, все у них в порядке.

— Но ведь дед плачет, жалуется на бабку во дворе.

— Леша! Все злословят друг друга. Уж такая она человечья природа. Хочется, чтоб кто-то пожалел, посочувствовал. А вмешайся, и получишь шишки. Лучше не лезь, сами разберутся.

А Лешке не верилось. Правду сказать, та бабка перестала докучать соседям по ночам и уже не кричала на старика и соседей допоздна, не грозила вывести их за рога на чистую воду. Но через месяц умерла от инсульта. Ей было восемьдесят пять лет. Старуху похоронили. Прошло больше года, а ее дед на весь двор винил Лешку в смерти своей бабки. И говорил, что это он, милицейская отрыжка, довел старую до переживаний и болезни, от какой она умерла. Винил Лешку в своем одиночестве, сиротстве, никогда с ним не здоровался.

— Не обращай внимания на его заскоки. Ивану Кузьмичу скоро девяносто лет исполнится. Надо ж человеку на кого-то жаловаться. Бабки уже нет, теперь ты стал крайним, — смеялся Александр Петрович Порва.

Соседи мужики давно не слушали старика. И тот, позудев на тяжкую судьбу, уходил домой.

Стариков в доме хватало, но все они были разными. Одни любили выпить, другие, несмотря на серьезный возраст, ходили в гости к одиноким женщинам. Нет, не к старухам-ровесницам, этими пренебрегали. Обращали внимание на сорокалетних. Засиживались у них допоздна, прощупывали почву, а может, получится совместная жизнь.

Вот так и повадился дворовый дедок к Свиридовым. Лешкиной матери уже пятьдесят исполнилось.

Старику давно за семьдесят пошло. Держался он молодцом. В гости к Свиридовым приходил при всех наградах. Их у него хватало. С двенадцати лет был в партизанском отряде в Белоруссии. Закончил войну в Берлине. О тех годах своей жизни мог рассказывать бесконечно. Были у него медали за Прагу и Будапешт, за Вену и за взятие Берлина. А уж юбилейных наград ни счесть. Рядом с боевыми носил семейную медаль «Мать-героиня». Пятерых детей вырастил вместе с женой. Та лет пять назад ушла из жизни, ни разу не надев награду. Но мужик считал по своему, никакой медали нельзя стыдиться, тем более этой, полученной на двоих с женой. Ведь была в награде и его капля пота. Называл эту медаль уважительно-родительской и ничуть не смущался, что на ней было написано: «Мать-героиня». Рядом с этой наградой носил и собачью «Победитель соревнования первой степени». Держал когда-то человек овчарку. Умной была собака. Побеждала на всех выставках и соревнованиях. Но ведь дед ее содержал, а потому считал, что имеет полное право на медаль. Это неважно, что на ней был отчеканен собачий профиль. Награда никого не порочила, и человек носил ее с гордостью.

Увидев его у себя на кухне, Лешка ухмыльнулся. Присмотрелся к наградам и спросил:

— Дед! А почему ни все награды носишь? Ты же октябрятский значок забыл. Иль потерял? Хочешь, я подарю тебе свой. Тоже берегу на память, — глянул на улыбнувшуюся мать. Она все поняла. До старика дошло не сразу. Тот нахмурился, отодвинул чашку с чаем, пряник и, сопнув обиженно, сказал:

— Ну почему ты такой ехидный? Нешто в твоей душе тепла навовсе не осталось? Ведь я не чужое, свое ношу. Каждая награда родная. Вона тебе сколь годов, а до сих пор ни семьи, ни детей нету. Я же пятерых родил вместе с бабкой. Всех выучил, высшее образование дал. Иль это легко досталось? От своих зубов отрывали. Сколько сил ушло, уж и не измерить. Но дети удались отменные. Все путевыми людьми поделались. Кажный свой путь в жизни сыскал. Ни спортсменов, ни милиционеров, ни судимых нет в семье, — говорил с гордостью.

— А что, по-вашему, милиционером стыдно быть? — удивился Леха.

— Ну и не почетно, вас и нынче не уважают.

— Зато чуть прижмет, все к нам бегут…

— Ни разу в жизни, ни по какой погоде не приходил за помощью в милицию. Для меня ее нет. Я в ей не нуждаюсь. А и детва обходится.

— Ни все так. Вот посмотрели бы на нашу работу, иначе рассуждали бы! — обиделся Лешка.

— Всяк свое дело уважал. И я не сидел без дела. Сам знаешь, автослесарем сколь годов проработал в автобусном хозяйстве. Сколько премий и Почетных грамот получил, ко всем праздникам выдавали вместе с получкой. Даже директор мне спасибо говорил и руку жал как другу! Тебе хоть раз кто-нибудь сказал спасибо за работу?

— Каждый день! Но чего они стоят те спасибо? Лучше бы зарплату платили б нормальную!

— Во! Вишь как ты говоришь! А мы иначе жили. Нам главное было принести пользу людям. Все мечтали, что вот-вот доживем до коммунизма. А вишь, до чево докатились, срамно сказать. И не верится, что жизнь сызнова к нам хвостом повернулась. Я не о себе, как-то дотяну свой век, только перед детями совестно, ить их в том духе растил. Выходит, сбрехал. Но ведь это меня оглумили. И не только меня, целое наше поколение! Помню, бегу я по лесу, к железной дороге, в снегу по самую задницу утопаю. Со мной двое пацанов, все мои одногодки. Командир дал задание взорвать поезд с танками и немцами, какой к нам двигался. Мы мост едва успели заминировать и состав показался. Скатились мы с насыпи и бегом в лес. Слышим взрыв. Оглянулись, весь поезд в клочья разнесло. Кругом гарь, пламя, стоны, а мы кричим:

— За Родину! За Сталина!

— Кто теперь свою голову подставит за наших вождей? Хоть за Горбачева или Ельцина! А ведь нас тогда перестрелять могли. Мы это знали. И были готовы, шли на смерть, не боясь, с гордостью и верой в завтра. А теперь во что верить? Что оно будет завтра? На сколько поднимут цены на газ и свет, на продукты. Вот тогда такого не было. А на харчи всякий год снижали цены. У многодетных семей было много льгот. А теперь что? Одни обещания, через три года дать деньги на второго дитенка. Но не верят люди. Вот и у моей детворы у всех по единому ребенку. С добра эдакое? Второго родить ужо опоздали. И не верят в обещанья. Мы жили с мечтой и надеждой. Нынче их вытравили из сердец. Отняли смысл и радость. От того не живете, а маетесь. Вам ли нас высмеивать, — вздохнул трудно.

— Дед Кузьма, а я люблю свою работу, — не согласился Свиридов.

— За что? — удивился старик неподдельно.

— А потому, что работаю для людей и нужен им каждый день!

— Фулюганам и пропойцам? Великое дело! Кто ж путний к вам обратится? Нормальные люди живут спокойно.

— Неправ! Вон вчера квартирного вора поймали! Семью ограбить вздумал. Угонщика машины приловили. А еще днем педофила в грузовом лифте накрыли.

— А это что такое? Собака такой породы иль человек другой нации? — не понял старик.

— Мужик он! Уже пожилой, девчонку шести лет хотел изнасиловать. Она закричала, люди, жильцы позвонили нам. Мы примчались, в секундах успели. Скрутили гада тут же!

— Зачем ему дите? Полно баб вокруг! За такое на месте стрелять надо! В наше время этих уродов не водилось!

— Были! Просто не говорили о том. Это преступление с давним, длинным хвостом. Но я о другом. Спасли мы ребенка от преступника. Разве не нужна наша работа?

Человек молчал.

— А недавно люди обратились с заявлением. Увидели, как старуха из соседней квартиры в мусоропроводе ковыряется, еду промышляет, хотя пенсию получает, с сыном живет. Пришли проверить. Оказалось, сын наркоман, всю пенсию на уколы забирает. Взяли его на принудительное лечение. Теперь не выпустят, пока не вылечится. А бабуля станет нормально жить, никто у нее не отнимет деньги, не вырвет из рук последний кусок. А значит, поживет человеком.

— То хорошо, что об людях заботишься. Не впустую живешь. Не теряй как иные, сердце свое в суете. Сбереги хоть каплю его для ближнего. Вот так-то всем бы! А и меня не высмеивай. Я к вам прихожу не для озорства. Со своей печалью. Сиротой на земле бедую. Ох, и тяжко вот так жить. У вас тепло, грею душу свою. От того себя не теряю, человека в себе нахожу. А и твоей матери со мной веселее, все есть с кем живым словом перекинуться. Глядишь, покуда ты с работы воротишься, ей не так скушно было, день незаметнее прошел.

Лешка стал чаще видеть старика на своей кухне. Дальше он не был. Мать не пускала, а может, не видел человек необходимости в том, он сидел на кухне старым лешаком, о чем-то рассказывал, тешился вместе с матерью мятным чаем и говорил о своем прошлом, оно казалось бесконечным.

Парень даже привык к старику. Они вместе ужинали, пили чай, Лешка уходил к мужикам во двор послушать последние новости. И вдруг уловил:

— А Степа все ж не выдержал. Ушел от Наташки. Насовсем. Теперь квартиру разменивают. Вчера его видел в городе. Сказал, что есть вариант. Скоро вконец разбегутся. Вот тебе и Степановы. Была семья и не стало. Выходит, что и впрямь все у них на Маринке держалось. Не стало дочки, развалилась семья, — посетовал Борис.

— Видать, не дорожила баба Степушкой, а уж какой хороший человек! Трудяга, спокойный, чего еще нужно женщине, не пойму! Так ведь сгрызла человека, выжила из дома. Где ж теперь приткнулся бедолага?

— Наверное, в общежитии, где ж еще?

— Нет, мужики! Он другую бабу нашел. Разменяется с Наташкой и в новую квартиру вселится с другой женой. Счастье, что бабья в нашем городе хватает, на любой вкус. Да и зачем мужику в одиночку мучиться. Кто-то должен приготовить, убрать и постирать. Это бабье дело, мужик должен зарабатывать. Тут Степа не оплошает, его получки на большую семью хватит. А вот Наташка скоро поймет, кого потеряла. Второго такого мужа ей никогда не обломится.

— Мужики! Эй, ребята! Глянь, кто-то шел к нашему дому, зашатался и упал. Пошли, глянем, кто на ходулях не удержался, свой или чужой?

Мужчины мигом перевернули упавшего кверху лицом, узнали Степу, о каком только что говорили.

— Перебрал небось с горя!

— Да нет от него запаха.

— Ну-ка, отойдите в сторонку. Дайте гляну, что с ним, — подошел Порва и попросил Лешку.

— Холодной воды кружку принеси! — сам достал таблетку, дал глоток воды Степе, умело пропихнул таблетку в рот. Понемногу поил человека водой. Тот скоро пришел в себя, открыл глаза и, увидев знакомое лицо травматолога, слабо улыбнулся:

— Вот и я на твои руки свалил. Прости, Сашок.

— Чего психанул? Что стряслось у тебя? — спросил Степу. Тот сжался в комок, посерел с лица. И выдавил сквозь зубы:

— Понимаешь, Маринкину могилу какой-то гад оскверняет сколько дней подряд. Я три ночи караулил, так и не поймал отморозка, А сегодня после работы заглянул, могила опять обосрана. Над живой надругались козлы, так и мертвую в покое не оставляют. Что за сволочи? — сел на лавку человек и попросил у мужиков закурить.

— Леш, хоть ты помоги! — глянул на Свиридова с мольбой.

— Степ! Ты хочешь, чтоб я ночевал на могиле Маринки? Но ведь это нереально. Надо что-то придумать и отучить, причем навсегда!

— Для того сначала поймать надо засранца!

— Смотрительницу попросить?

— Это бесполезно. Она в пять вечера уже дома! А засранец приходит ночью!

— Так что же делать? — переглядывались соседи.

— О! Кажется, придумал! И отучим, и проучим! — поднял кверху указательный палец Марат Агванян. Сосед армянин, какого все во дворе считали в доску своим мужиком. Он был вхож ко всем, потому что был непревзойденным автослесарем. Его уважали все.

— Что придумал, Марат?

— Все очень просто. Мы оставим у Марины своего сторожа.

— Кого? — переглянулись люди.

— Моего бульдога! Вы все его знаете! Этот не только поймает, а и накажет! — рассмеялся злорадно, обнажив свои крупные зубы.

— Но ведь собак на кладбище приводить нельзя.

— А срать на могилу можно? Тут уж мера вынужденная. Другого выхода я не вижу! Пес мой умный, никого зря не обидит. Понимает каждое слово. Разве не так?

— Все так! — почесал задницу Петр Ухов, вспомнил, как увидев бульдога Марата, назвал его уродиной, тот и вцепился мужику в задницу. Впятером пытались оттащить собаку, та не разжала зубы. Чуть ягодицы не лишился мужик. На весь двор визжал Петька. А бульдог вцепился мертвой хваткой и не отпускал обидчика.

Попробовал Александр Петрович разжать ножом бульдожьи зубы, но ничего не получилось. Ухов заорал еще сильнее.

— Оглушил придурок! Придется тебе срастись с ним до конца жизни. Вот только одна загвоздка! Как ты вместе с ним ночью к жене полезешь? — хохотали мужики.

Кто знает, что было б, не появись во дворе Марат. Он запрещал своим детям выгуливать пса самостоятельно. Опасался непредсказуемого характера своего питомца. Увидев случившееся, подбежал, надавил на точки над челюстями, пес мигом разжал зубы. С тех пор никто не обзывал собаку, а Петька Ухов и через год обходил ее боком, боясь глянуть в сторону кобеля.

— Вот и я предлагаю привязать его на ночь к ограде, но так, чтоб мог спать на могиле. Я ему там одеяло постелю и прикажу сторожить. Он не только человеку, мухе не даст пролететь безнаказанно, — смеялся Марат простодушно, и в этот же вечер, когда начало темнеть, вместе со Степой повез своего питомца на могилу Марины. Вскоре мужчины вернулись, а пес остался дежурить. Все соседи, весь двор с нетерпением ждали утра. Каждому хотелось узнать, что же получится из этой затеи?

Марат проснулся раньше всех. Ему хотелось увести пса с погоста до прихода смотрительницы кладбища, чтобы не нарваться на скандал и штраф за то, что оставили пса на могиле.!

Разбудив Александра Петровича и Степана, попросил скорее съездить за собакой.

Ох, и вовремя они приехали. Нет, не у могилы Марины, на входе, у ворот услышали душераздирающие вопли человека. Он кричал, охрипнув, молил о помощи, но в столь ранний час его никто не услыщал кроме дворников. Те с удивлением смотрели, как пожилого мужика терзал на могиле пес.

Он давно сорвал с него портки, разнес их в клочья. От рубахи остался лишь воротник. Пес сорвал трусы и прицелился на детородное. Мужик в ужасе забился в угол ограды, прикрылся руками. По всему его телу виднелись следы жестоких укусов. Было заметно, что собака терзала давно и следила, чтоб человек не смог уйти, отжимала от входа, не давала перелезть через ограду, грозила вцепиться в живот или задницу. Все руки покусаны, даже на коленях следы клыков. Он продержал мужика на ногах всю ночь.

— Так это ты, козел, глумился над могилой? — узнал Степан человека, теряющего от страха рассудок. Наказание для него было слишком жестоким. Он уже не верил, что выйдет с могилы живым. Такой мести не мог предположить.

— Мужики! Это отец того самого Николая, какой первым надругался над Мариной. Ему дали пятнадцать лет, а надо было расстрелять! — свирепел Степан, сжимал кулаки.

Марат успокоил пса, кормил его. Тот довольно ел, изредка порыкивая на свою недавнюю жертву.

— Чего ты теперь Кольку клянешь? Нет его! Запетушили на зоне насмерть. Ни у тебя, ни у меня нет больше детей. Они там, оба! Может, помирятся. А вот я зачем теперь живу? Какой бы ни был, он мой сын! Но даже труп не отдали. Потому что заключенный. Велели приехать через пятнадцать лет. Я их не проживу. Ты убил всю мою семью. Жена от инфаркта умерла. Сына на зоне растерзали. Меня и то чуть не порвал ваш зверь. А может, было б лучше! — закрыл руками лицо, рухнул на скамейку. Меж пальцев потекли слезы.

— Зачем могилу поганил? — подступил к нему Степан.

— Тебе дочку, а мне обоих жаль. Будь живы, у нас с тобой были бы внуки! А теперь никого, слышишь?!

Мы оба дураки перед ними. Ни о наказаньи, о жизни, их будущем стоило подумать и уладить все дело миром. Правы те, у кого живы дети! Если б она тогда согласилась, мы стали б дедами, а теперь уже не отцы. Думаешь, ты прав? Нет, Степка! Мы до фоба не простим себе той роковой ошибки. Она вместо детей станет у наших могил. И даже мертвыми будем просить прощенья у детей за свою глупость.

Эти двое и не заметили, что сидят на скамейке рядом, плечом к плечу, два мужика, отцы-одиночки, оставшиеся сиротами на целом свете.

Отца Николая обвернули одеялом, на каком спал бульдог. Он пообещал, что теперь не будет осквернять могилу, и слово свое сдержал…

Глава 4. ВЕЗУЧИЙ

Никиту Попова в микрорайоне знали все. И не только люди. Едва он появлялся в своем дворе, поблизости не оставалось ни кошки, ни собаки. Их, всех до единого, словно ветром сдувало. Даже грозный бульдог Марата Агваняна старался не встречаться с этим человеком и, увидев, презрительно отворачивался от него.

Все дело было в запахе, какой исходил от человека, ведь он больше двух десятков лет работал патологоанатомом в морге и, как ни тщательно мыл руки, сколько бы ни отмокал в душистой ванне, не признавали человека животные и все тут. Даже синички не подлетали к его окну поклевать семечек, какие сыпал мужик в кормушку. Их склевывали неразборчивые воробьи.

Люди, соседи Никиты, тоже долго присматривались к человеку и далеко не сразу стали подавать ему при встрече руку. Может, брезговали или присматривались, кто их знает.

Вселились Поповы в дом позже всех. Не спешили въехать в свою трехкомнатную квартиру. И лишь после доводки, когда отделочники попотели над жильем почти полгода, Поповы перебрались в новое жилье.

Они приехали на своем «Фольксвагене». Сначала из машины вышел сам Никита. Он открыл дверцу, подал руку жене, помог ей выйти. Все увидели, что баба беременная и скоро будет рожать.

Дворовый люд удивился. Никите на вид было не меньше полсотни лет. А женщине совсем немного. Лет двадцать пять, а то и меньше.

— Дочка, не иначе, — перешептывались соседи.

— А где ее мужик?

— Да и он без бабы! Как так?

— Они и есть муж с женой! — хихикнул Боря.

— Да ты замолкни. Она ж в дочки годится этому козлу! — не выдержал Женька.

— Подумаешь, невидаль! Нынче и на внучках женятся! Это все от возможностей! — вставил Иван Кузьмич. И добавил вполголоса:

— Опрежь от мужских, а там и от материальных.

— Ну, мужское налицо! Гля, у бабы пузо на нос полезло. А и с деньгами не маются как мы. Вона фатеру под музей им сделали, — заметил дворник.

Мужики согласно закивали головами:

— А и верно!

— Кучеряво канает! Интересно, где он вкалывает?

— Понятно, что не в работягах! Глянь, какой у него прикид! Весь как с выставки.

…Обычно, въезжая в дом, люди сразу подходили к мужикам, знакомились. И соседи дружно помогали новоселам внести мебель, вещи, расставить все по местам и, конечно, отметить новоселье, сбрызнуть углы. Но в этот раз такого не случилось. Всех соседей заменила бригада грузчиков. Они приехали следом за фурой и долго возились в квартире Попова. Вышли недовольные, злые, ругали хозяина за жадность.

— Все мужики! Ни знакомства, ни обмывки не ждите! Человек приехал паскудный. Вон как люди хают! Заместо имени, матюком называют, — прислушался Иван Кузьмич и сказал, вздохнув:

— Что делать? Город ни без собаки…

Люди видели, как новосел, поднявшись на свой этаж, открыл окно, оглядел двор и, постояв, скрылся в комнате молча.

Его никто не задел и не окликнул, каждый здесь имел свою гордость, никто первым не делал шаг навстречу. Тут на все были свои давние, неписаные правила.

Но как бы ни складывалось, жить среди людей и остаться в незамеченных было невозможно. Все соседи увидели, что мужик каждое утро уезжает на работу, а к жене приходит молодая женщина домработница, она убирает и готовит, даже ходит в магазины за продуктами. Сам хозяин возвращался домой уже поздним вечером. Он даже не оглядывался на людей, собравшихся в углу двора перед пестрой, душистой клумбой. Человек делал вид, что никого не замечает, и ему нет дела до соседей. Так прошло недели три и вдруг поздним вечером, когда мужики собрались расходиться по домам, увидели, как выскочил из подъезда новичок. В домашней пижаме и в тапках он бросился к машине, сел, включил зажигание, но машина не заводилась. Человек нервничал, куда-то спешил. Но «Гольфу» его спешка была по барабану. И вот тут мужик разразился матом. Он толкал, пинал машину, обзывал последними словами, а та ни с места.

— Ребята! Мужики! Помогите! Жена рожает! А машина, как назло сдохла! — завопил на весь двор.

Люди переглянулись, подошли:

— Чего ж блажишь? У тебя бензина нет. Зачем машину костыляешь, заправить надо, — увидел Степан, и вскоре принес канистру бензина, залил в машину, она тут же завелась. Никита полез в карман, забыв, что он в пижаме. Извинившись, побежал наверх за деньгами и женой. И вскоре все услышали дикий крик бабы.

Никита, выставившись в окно, орал еще громче:

— Мужики! Здесь средь вас есть врач? Позовите!

— Глумной какой-то! Нешто «неотложку» не может вызвать? Там тебе врачей на всяк спрос!

— Пока они приедут, ни то баба, мужик родит! — заметил Боря и побежал за Порвой.

Александр Петрович уже ложился спать. А тут срочность:

— Я не гинеколог! Это не мой профиль!

— Сашок! Сдохнет баба, покуда «скорая» приедет. Вот тогда всем нам не то в профиль, в самую морду наплюют. Великое дело дитенка из хварьи выдернуть. Ты и не с таким справлялся. Бегим скорее.

Александр Петрович уже на ходу позвонил в неотложку. Но когда подошел к женщине, увидел, что ребенок уже наполовину вышел и вот-вот появится на свет целиком.

— Мама родная! Что ж вы так промедлили? Почему не поехали в роддом загодя? — с упреком глянул на хозяина и узнал Попова.

— Понимаешь, все спокойно было, а тут вдруг аврал. Сразу схватки, тут же воды отошли. Я к родам никакого отношения не имею. Был бы чужой, может, и решился б! Здесь же свой, страшно стало, — внимательно следил за всем, что делает Порва. Тот бережно помогал роженице и ребенку.

— Подожди, голубушка! Не тужься, набери силенок, не спеши! И помни, тужься ни резко, а плавно, чтоб порывов не было, — аккуратно взял в руки голову ребенка и сказал:

— Начинай вдох. На выдохе родим. Ну, с Богом! Не спеши, спокойно, моя хорошая! Вот так! Молодчина! Еще передышка! Все отлично идет, все хорошо!

Немного усилий и мы появимся полностью! Вот так! Ну, давай, покажи кого выносила! О, дочка! Какая красавица! Все в порядке! Лежи мамочка, дай все закончу! — перевязал пуповину ребенку, продул рот и нос, качнул пару раз, ребенок закричал.

— Все в порядке! — завернул ребенка в пеленку и оглянулся на звонок в дверь. Это приехала «скорая».

— Долгонько же вы собирались! Человек уже родился. А роженице помогите, не торопитесь уходить. У женщины детское место еще не отошло. Сделайте стимулирующий укол.

— Саш, ты как гинеколог, давай к нам, а то врачей катастрофически не хватает! — улыбались медики с неотложки. Они сделали укол, посмотрели на ребенка, запеленали. Присели ненадолго. Роженица вскрикнула от внезапной короткой боли. Это вышло детское место. Врачи вздохнули, что все обошлось без осложнений.

Александр Петрович пожелал роженице и ребенку здоровья, пошел к двери, но его нагнал хозяин, придержал за локоть, совал деньги.

— Ты что? Стебанулся ненароком? Кто за это деньги берет, да еще с соседа! Не забывай, ты не в морге! — отбросил руку Попова резко и вышел в дверь, не оглянувшись.

А через пару дней, вернувшись вечером с работы, выставил Никита мужикам целую сумку спиртного. Чего тут только не было! Коньяк и водка, вино и пиво, на любой вкус. От закусок стол ломился:

— За дочку! За знакомство и новоселье! За все разом! Пейте, мужики! — угощал Попов.

— А сам чего в стороне остался?

— У меня сегодня дежурство. В любую минуту могут вызвать. Не приведись малейший запах, неприятностей полные штаны навалят. И докажи, что не ишак.

— Твоим покойникам какая разница, пьяный или трезвый? Ты их распотрошил, зашил, и теперь не нужен. Их без тебя похоронят, лишь бы не перепутали трупы твои рабочие, — смеялся Порва.

Никиту передернуло от напоминания. Хотя давно это было, но нет-нет, да и прикалывались горожане к Попову, не подсунули ль им чужака.

…Привезли из «горячей точки» погибшего офицера. Не на вскрытие, попросили подготовить к похоронам, чтоб все честь по чести было. Человека помыли и побрили. Только одеть решили после обеда. И только по стаканчику пропустили, за двумя старухами родня приехала. Понятное дело, обед сорвали, стали торопить. Люди, не успев закусить, быстро захмелели и все перепутали. Одну из бабок запихали в военный гроб, а офицера в старушечий. Закрыли крышками всех. Покойников вскоре разобрали. Бабку до самой могилы сопровождали военные музыканты. А офицера — кучка старух и горсть бомжей. Все спешили. Шел промозглый дождь. Но на кладбище, так уж полагалось, открыли крышку гроба для прощания с военным и онемели люди, глазам не поверили. Как их боевой офицер вдруг превратился в дряхлую старуху. Ну, а с бабкой никто прощаться не хотел. Даже в гроб не глянули. Забили гвоздями понадежнее, опустили в могилу, спешно забросали землей и сразу потянулись к стаканам, хотелось помянуть усопшую, поскорее. Тут видят, по кладбищу бегом мчатся военные, с гробом и музыкой.

Бомжи и соседи старухи, не поняв в чем дело, на всякий случай по могилам расползлись. Ждут, что дальше будет? А военные давай бабкину могилу раскапывать, сами кого-то матом бранят.

— Сбесились вы что ли? Чего нашу старуху отрываете с земли? Мы ж ее только что урыли, — не выдержал один из бомжей.

— Не бабку, офицера закопали! Перепутали покойников работники морга! Заберите свою каргу! Вон, вместе с гробом доставили!

— Поначалу покажьте, наша ли там лежит?

Солдаты открыли гроб, боясь повредить бархат.

— Ой, Ксенька! Это ж надо как ты хорошо тут примостилася! Вся в бархате и шелке, в цветах и орденах. Это за что они тебе подвернулись? Хотела кучеряво зарыться и не дали? Эх, подруга, ни с нашим суконным рылом в чести канать. Хотя какая разница усопшему как хоронят, лишь бы землей засыпали, — говорила соседка бабки. Пока она причитала, старуху уже переложили из офицерского фоба, опустили в могилу, а военного спешно увезли, ославив работников морга на весь город.

Об этом случае целую неделю брехали торговки городского рынка, прибавив к случившемуся свои небылицы.

— А бабка, когда в ее родной гроб переложили, всем военным кулаком вслед грозилась и ругалась матерно, ей хотелось быть в чести похороненной, серед приличных мужиков! Да не обломилось! — брехали обыватели.

— Видать, по молодости озорной была! — хохотали торговки, понятливо перемаргиваясь.

Никите Попову эта путаница не обошлась даром. Уж куда только ни таскали человека, упрекали, стыдили, предупреждали и грозили. За неделю со всем начальством познакомился. А, выходя из кабинетов, говорил злорадно:

— И ты, бурдюк ишачий не минешь моих рук.

Впрочем, о патологоанатоме вскоре забыли. Горожане любили свежие новости. А Никита, уволив алкашей из морга, набрал новых работников, заранее зная, что через полгода и этих придется заменить на новых, потому как угощенья и чаевые быстро портят людей… Не все способны устоять и отказаться, выпив, держаться на ногах. Многие называли работу в морге вредной для человеков, а потому, мол, без выпивки здесь никак нельзя.

Никита спорил, убеждал в обратном, доказывал, что работающие здесь должны задуматься о вечном, подумать о душе и не оскорблять мертвецов пьяными рылами и скабрезными анекдотами. Но все его слова сыпались мимо слуха. Не умел Попов убеждать. И как говорило городское начальство, что не умел он подобрать кадры, потому что не разбирался в людях.

— Вот чудаки! Зачем мне в людях разбираться? Гляньте как спокойно и тихо они лежат! Никто пальцем не пошевелит, слова не обронит. Все тихони и ангелы! — подходил к бывшему директору рынка и, грозя пальцем, говорил:

— Притих, козел! А помнишь, как меня опозорил перед всей своей базарной сворой? Хотел я кусок мяса взять получше. Ну и решил пройти вне очереди. Толпа хай подняла. Ты мимо проходил. Помнишь, что сказал?

—¦ Трупной мухе мясо ни к чему. Пусть говно жрет и радуется!

— Теперь ты в моих руках. Я из тебя при желании такое могу изобразить, родня со страху стебанется, родные дети не узнают. А всего-то, маленькая подтяжка с внутренней стороны щеки и ты страшнее Квазимодо! — усмехается Попов.

— Помнишь, козел, как распускал слухи, будто я в морге глумлюсь над мертвыми девками и бабами. Твои сплетни привели сюда много проверяющих и экспертов. Всех покойниц осмотрели, даже мужикам в задницы заглядывали. Но ничего не подтвердилось. А и тебя не притянули к ответу. Хотя я настаивал. Ты ловко вывернулся. Сказал, что не ты базарил. Но я знаю точно, это была твоя грязь. За нее ответишь и на том свете! — дал пощечину покойному и сказал:

— Ладно! Оставайся как есть! Тебе за нутро поганое едино не простится.

…В городе Никиту обходили стороной. И не только за работу. Ходили слухи, что этот мужик за пределами морга отменный ловелас, что он знаком со всеми путанками города и лично отметился на каждой. Мол, нет в городе ни одной одинокой бабы, с какою Никита не состоял бы в близких отношениях.

— Ну и насочиняли отморозки! Состряпали из меня полового гиганта и зачем это надо? Я ж путан, как огня боюсь. Вернее заразы. И одиночек по той же причине не признаю. Лучше всего иметь дело с семейными бабами. Это уже с гарантией, что ничего не зацепишь, и главное, они всегда без претензий и прицела на будущее, — говорил своему брату Илье.

— Какая гарантия? Ты ж на семейной поймал лобковых. Иль забыл, что я тебе политань по всему городу искал. Нашел. А ты через неделю с битой рожей пришел. Мужик той бабы тебя отмудохал. Она тебя высветила, прозвенела, что ты ее заразил. Бабы все одинаковы. Есть порядочные средь одиноких, и шлюхи меж замужних…

Когда-то Никита был женат. Это случилось на заре его юности. Влюбился он безнадежно. Страдал и мучился. В то время он только что закончил школу. Его возлюбленная только что получила диплом, и ее направили в городскую больницу хирургом. Она и не замечала Никиту. Кто он был для нее тот лохматый мальчишка в узких брюках, в туфлях на толстой подошве, с гитарой, скулящей про любовь, про глаза, те, что сердце ранили…

Она была старше его на целых шесть лет. Но для Никиты этой разницы не существовало.

Парень добился благосклонности девицы. Она узнала, что отец Никиты главный врач больницы. Знала бы она, что именно он — старший Попов, был категорически против их встреч, дружбы и каких бы то ни было отношений. Он жестоко высмеивал сына, обещал, что на порог не пустит престарелую бабу, а ему, глупому барану, оторвет уши за глупость.

— Погоди! Через пяток лет ты себя проклинать станешь, а через десять разведешься с нею и сбежишь, куда глаза глядят. Зачем она тебе такая древняя?

Но Никита все-таки женился. Он выполнил одно условие отца и поступил в мединститут.

Нет, родители не согласились принять невестку к себе и купили сыну однокомнатную кооперативную квартиру, оформив ее на Никиту, обставили неброско и сказали веско:

— Старайтесь жить по средствам. Тебе Никита я ежемесячно буду давать понемногу, ну, а когда закончишь институт, станете жить самостоятельно.

Никиту это предупреждение не испугало. Он верил, что сумеет подработать грузчиком, дворником, даже медбратом. Но жена поморщилась. Она мечтала о другом отношении к себе со стороны родни мужа. Знай Нонка о таком повороте заранее, вряд ли согласилась стать женой Никиты. Нона рассчитывала на учебу в аспирантуре, но свекор о том слышать не захотел. Невестка затаила обиду и решила добиться своего через Никиту. Муж, было, насел на отца, но тот ответил конкретно:

— Рано ей! Пусть опыта наберется, проявит себя в работе, куда так спешить? — усмехался ядовито.

Невестка становилась раздражительной и все чаще срывалась на Никите. То он куртку не туда повесил, то почему фомко сморкается и пьет чай как деревенский мужик. Случалось, среди ночи выталкивала из постели, заставляя мыть ноги.

— Нона, я весь мылся! Ты же видела!

— Не знаю, от тебя жуткий запах, — зажимала нос. То вдруг уходила из-за стола, раздражало, что муж чавкает. То вдруг громко завидовала подругам, как удачно они вышли замуж. Притом, рассматривая себя в зеркале, возмущалась:

— А ведь я красивее их всех! Почему же мне не повезло?

Никита долго не обращал внимания на эти выпады, обращал их в шутку. Но, как-то не выдержав, спросил:

— С чего взяла что ты красивая?

— А как-иначе женился бы на мне?

— Разве тебе недостаточно моей любви? Зачем хочешь нравиться другим?

— Я женщина, это естественное желание!

— Почему у меня его не возникает?

— Ты, грубый человек! Нет в тебе тонкого понимания жизни. Ты, просто самец!

— Раньше говорила, что я глава семьи.

— Я шутила. С жалкой подачкой от отца ты не скоро будешь хозяином и мужчиной!

— Нона! Я почти каждый день приношу деньги, свой приработок! Разве этого мало?

— Ты называешь эту пыль деньгами? Не смеши! Вот вчера моей подруге муж подарил браслет с бриллиантами. Знаешь, сколько он стоит?

— Я знаю, сколько он за него получит, — рассмеялся Никита злорадно.

— Другого найдет взамен. Дураки не перевелись… Вон Валька Ткачева пожила со своим лохом три года и оттяпала у него двухкомнатную квартиру вместе с имуществом. Да еще алименты выдавила. Теперь живет припеваючи, а тот отморозок вкалывает как негр. Так вот и учат придурков! — смеялась Нонка.

— А ты когда родишь? — прикинулся простаком.

— Я тоже в положении. Но недавно, нужно провериться. Только одно плохо, квартира у нас тесновата. Ну кто рожает в однокомнатной? Тут ребенку даже научиться ходить негде. Побеспокой отца, чтоб о внуке позаботился.

— Не могу! Отец сделал все, что мог! К тому же сама неуверенна в беременности. Пусть сначала родится ребенок, тогда хоть причина будет говорить с родителями.

Нонка насупилась. Ей не понравилась несговорчивость Никиты, и она стала раздражаться по каждому пустяку.

Ей постоянно не хватало денег. Сколько бы ни дал вечером, на другой день не оставалось ни копейки.

— На что потратила? Что купила?

— Ты еще и проверяешь, контролируешь меня? Это низко, недостойно мужчины!

— Чего заходишься? Я имею право знать, куда делись деньги? — злился Никита.

— Это наглость требовать с меня отчет! Выходит, ты ни в чем мне не доверяешь!

— С чего завелась? Сколько вместе живем, ты ни одной пары носков мне не купила. Родители снабжают, видя, что в дырявых хожу. Носовые платки выбрасываешь, стирать брезгуешь. Моя мать никогда так не делала. Уж о рубашках молчу, ты не только покупать, размеров не знаешь. А куда деньги текут? — возмущался Никита бледнея.

— Я их не пропиваю и по ресторанам не хожу. Тебе нужен отчет? Пожалуйста, с завтрашнего дня буду вести список всех покупок! Я трачу твои деньги на продукты!

— А свои куда деваешь? Ведь мы живем семьей!

— Ну, это слишком! Своими деньгами буду распоряжаться, как хочу!

— Как так? Или ты особая?

— Ты сам называл меня перед свадьбой несравненной, самой лучшей! Я и поверила…

— Плохо знал тебя, молодым был, глупым, — впервые всерьез пожалел о женитьбе.

А через полгода Нонка родила дочь. Никита совсем забыл об отдыхе. Ребенок кричал сутками напролет и человек нередко оставался ночевать у родителей, иначе сбивался с ног. Жена ночами толкала в бок, чтобы он укачал дочь.

— Я уже не могу с нею! Совсем извела! — жаловалась баба, добавляя:

— В кого пошла такая скандальная крикуха?

Человек терял терпение:

— Но ведь другие растят! И не по одному!

— Им родня помогает. А у нас она что есть, что нету!

— Моя мама сама нас с Ильей вырастила. Ей никто не помогал. Это точно! Зато тебе во всем помощники нужны! — злился Никита.

— Знаешь, я устала от вечных сравнений с твоей мамой. Только она человек, остальные отбросы. В таком случае, пусть забирает Наташку и подрастит ее у себя до трех лет. А я на работу выйду. Хоть какая-то польза будет от бабки! — швырнула в кровать расходившуюся дочку.

— Ты не в своем уме! Хоть подумай, что предлагаешь? — изумился Никита и выскочил вон.

Ему все тяжелее приходилось дома. Он чувствовал, что задыхается наедине с женой. Баба становилась ненавистной. Однажды, придя к родителям, он откровенно разрыдался и сказал:

— Я не могу больше жить с нею. Я наложу на себя руки. Мамка, отец, простите меня. Как виноват, что не послушался вас в самом начале и женился себе на горе.

— Разводись пока не поздно. Плюнь на все! Оставь ей квартиру, все, что в ней, и возвращайся домой! — приказал отец.

— Еще чего? Не оставлю ничего!

— Никита! Себе дороже обойдется, — предупредила мать. Но сын уже решился и в тот же день объявил Нонке о разводе. Он думал, что жена испугается, предложит примирение, постарается изменить свое отношение к нему, но к его удивлению баба только обрадовалась, захлопала в ладоши, сказала:

— Наконец до тебя дошло! Но не мечтай выселить меня с дочкой. Ты не получишь ничего. Наготове такие адвокаты, что уроют тебя вместе со всей родней. Я давно подготовилась к такому итогу. Эта квартира лишь жалкая плата за прожитые с тобой годы!

Никита, уходя, порвал свидетельство о браке. Обозвал Нонку путаной, никчемной, дрянной бабой, половой тряпкой, пожелал ей полный подол горестей и болезней и выскочил из квартиры с полупустым чемоданом. Вскоре Нонка потребовала алименты на содержание дочери.

Никита уже заканчивал институт, готовился к защите диплома. Когда его вызвали в суд по поводу алиментов, даже судья удивился нетерпению жены и сказал:

— Разводись ты с нею поскорее…

— Пока она тебя не заставила платить на чужого! — объяснил отец доходчиво.

Алименты Никита стал платить с самого начала работы в морге. Он давно забыл, что такое нормальная жизнь со всеми своими человеческими радостями. Уйдя от жены, он словно родился заново и наверстывал упущенное. Он увидел, сколько вокруг него поистине красивых девчат. Он ринулся к ним, словно головой в омут. Он ласкал их, восторгался ими так, будто утолял ненасытную жажду. Человек неделями не ночевал дома, но каждое утро звонил с работы отцу сказать, что он жив, здоров и у него все в порядке. Дома, в своей семье его понимали. И когда Никита клялся, что больше никогда в жизни не женится, отец смеялся:

— Не говори глупостей! Не давай пустых обещаний. Все живые люди ошибаются. Но зарок давать нельзя. Жизнь штука коварная. Кому как в ней повезет. Может, тебя наградит судьба, а может еще раз обманет. Главное в жизни не теряй: свое званье мужчины, честь и имя. Все остальное изменчиво и несущественно. Никогда не бросайся жизнью и здоровьем ради женщины. Поверь, ни одна этого не стоит.

— А мать?

— О ней особо! С нею у нас все пополам.

Никита работал в морге с раннего утра до позднего вечера. Учился у старого патологоанатома, набирался опыта. И тот увидел в нем своего преемника, не считался со временем, каждый день давал человеку что-то новое. Он приучил Никиту к спокойному восприятию работы патологоанатома.

— Да, нам приходится постоянно устанавливать причину смерти людей. Зато видим, как можно было вылечить, избежать такого финиша, и подсказываем методы лечения. Знаешь, сколько жизней спасено благодаря нашим рекомендациям и советам! С нами всегда будут считаться! — говорил убежденно.

— Конечно! У нас нет летальных исходов. На нас не строчат жалобы, нам нечего опасаться за свои выводы и диагнозы. Ну, скажите, кому взбредет в голову проверить наше с вами заключение и снова лезть в труп?

— Случалось и такое! Ты слышал что-нибудь о повторной эксгумации? Это как раз тот самый случай, когда у следствия прокуратуры или милиции возникали сомненья в наших заключениях или требовалась дополнительная информация.

— И зачем людям нужно тревожить покойного? Ведь ничто уже не оживит его! — возмутился Попов.

— Это понятно, но людям нужна правда! Вот недавний случай к примеру. Умерла пожилая женщина. Ей где-то под восемьдесят лет. Казалось бы, ничего необычного для такого почтенного возраста. К тому же ее родная дочь много лет проработала медсестрой и попросила похоронить мать без вскрытия. Конечно, ей пошли навстречу. Старушку отпели в церкви и похоронили. А через год приехал с Севера брат той медсестры и потребовал провести эксгумацию, выяснить причину смерти матери. Мы, понятное дело, изумились. Но братец оказался настырным человеком и настоял на своем. Труп матери подняли из могилы и привезли сюда в морг. А вот когда бабулю раздели, всем стало понятно, что умерла не естественной, а насильственной смертью. Цвет кожи лица и тела, гримаса боли на лице выдали состояние последних минут жизни. Проверили, и подтвердилось. Бабулю поторопили уйти. Отравили белым мышьяком. Как потом выяснили следователи, утворила это ее дочь. Свои личные дела вздумала скорее уладить. Мать при жизни не соглашалась и настаивала, чтобы ее дом был поделен поровну между детьми и внуками. Дочь все под себя сгребла. И подавилась. Вот так оно получается. Вишь, решила воспользоваться тем, что все последние. годы она одна ухаживала за матерью, а брат не помогал. Так вот и досмотрела бабку в самую могилу. С тех пор каждого покойника вскрываем. Никому на слово не верим! И ты не будь простаком. Не давай себя облапошить. Иди сюда! Глянь вот на этого мужика! Как считаешь, от чего помер?

Никита внимательно осмотрел человека. Никаких следов насилия, ни пулевых, ни ножевых следов, ни струмбуляционной полосы от повешения. И лицо спокойное, будто уснул человек.

— Сердечко подвело. Либо тромб заклинил клапан, а может, внезапный приступ свалил. Жаль, еще молодой, такому бы жить и жить.

— Сейчас проверим! — подошел к трупу со скальпелем. А через полчаса подтвердил:

— Молодец! Правильно определил. Тромб убил мужика. А всего-то тридцать шесть лет. У него, как говорила родня, жена сущая язва. Она до погибели довела. Я его знал. Он спортом занимался. Женился года три назад. Даже ребенка на свет не успел пустить. Или та жаба не захотела беременеть. Короче, лучше бы он один жил. Ведь никогда на здоровье не жаловался. Вот и ты смотри, будет звонить Нонка, не поддавайся на уговоры и не возвращайся к ней ни под каким предлогом. Неблагодарное это дело склеивать осколки. Ничего хорошего из этого не получится.

Никита знал, что Нонка уже состоит в гражданском браке с каким-то долговязым мужиком. Слышал, что он работает барменом в кафе, работает с утра до ночи. С Нонкой живут неважно, часто ругаются. Наташка уже ходит в садик. Сожителя матери не называет никак. Никита приходил в садик. Пообщался с дочкой. Принес ей на день рождения много конфет и куклу. Наташка все спрашивала, почему они не живут вместе. Когда Никита уходил, она заплакала и все спрашивала, когда он придет снова.

Вечером ему позвонила Нонка.

— Ты чего? Помириться хочешь? Так зачем к дочке подкатываешься, давай ко мне подваливай!

— У тебя уже есть! Не хочу быть третьим лишним.

— Вот чудак! Переночевать и днем можно без проблем! — рассмеялась развязно.

— Нет. Не получится. Времени не сыщу!

— Ну и отморозок! Такие «бабки» выкинул дарма!

— Это ж я для дочки купил! Как это дарма?

— Ты был лопух и навсегда им останешься! — ответила презрительно и положила трубку.

Никита долго не навещал Наташку, понял, его визиты истолковывают превратно, высмеивают, не понимают его. Даже отец, при всей своей мудрости, сказал как-то:

— Наташке дай подрасти, чтоб девчушка сама решила, у кого жить, с кем остаться. Пока пусть присматривается к матери, делает выводы. Пусть растет, взрослеет. Ей нельзя надолго оставаться в детстве. Ни то окружение. Не рви ей душу своими посещениями. Она покуда мала. Оставь все как есть.

Никита, подумав, согласился. У него к тому времени завязался роман со студенткой мединститута, учившейся на третьем курсе.

Тонька вошла в морг вместе с однокурсниками, тискала в зубах мятную жвачку. И вдруг увидела покойников. Их было много. Мужчины, женщины и даже ребенок, погибший в автоаварии.

Студенты мигом притихли, сбились в кучу, прятались за спины друг друга, говорили шепотом.

— Ребята, не надо бояться покойников. Рано или поздно каждому придется столкнуться со смертью в своей работе. К сожалению, никто из врачей этого не минул. А чтобы меньше было летальных исходов, изучайте причины смерти у покойных. Они помогут вам лечить живых, — оглядел студентов и спросил:

— Приглашаю на вскрытие к столу самых смелых!

Тонька, зажмурившись, шагнула вперед. Из тридцати человек всего трое смельчаков набралось. Никита поставил двоих напротив себя. Тоню слева. Велел наблюдать за каждым движением. Он только вскрыл брюшную полость, как несносно тяжелый запах ударил в лица. Все трое смельчаков заткнули носы.

— Не нужно так реагировать. Давайте все поближе к столу. Здесь нет ничего страшного. Вот смотрите! Это желудок, а уже здесь кишечник. Но смерть наступила по другой причине. Потому что оба эти органа здоровы. А вот печень! Смотрите сюда! Не отвлекайтесь на посторонние разговоры! — повысил голос и только тут увидел, что Тонька валяется на полу без сознанья.

— Вынесите ее из морга. Там скамейки для ожидающих. Положите, пусть в себя придет, после этого объявим ей об отчислении из института…

— Как так, доктор! Зачем же так круто! Тонька первый раз в морге. Ну не выдержала, зато к столу сама, первая подошла. А вы ее наказать хотите. Вот сейчас придет в себя и все будет в порядке. Тонька у нас самая смелая! — вступились однокурсники за студентку.

Девчонке давали нюхать нашатырный спирт, обтирали лицо влажными салфетками, тормошили. Едва она открыла глаза, ей сказали, чем грозит обморок. Тонька поспешила встать и вскоре снова стояла у стола, но Никита заметил, на покойника она не смотрела. К этой уловке прибегли многие студенты. Занятия в морге для большинства были проклятьем.

И тогда Никита решил изменить практику занятий, не грузить их психику сразу видом мертвецов. Он показывал органы, пораженные смертельными недугами, рассказывал о причинах возникновения болезней, о методах лечения. Студенты слушали внимательно, задавали много вопросов. И когда сами стали вскрывать желудки и кишечники, мочевые пузыри, сердце и легкие, спокойно отнеслись к виду покойного на столе.

— Спасибо вам, доктор! Я так боялась тогда, что меня отчислят из института. Это было бы слишком круто. Я три года поступала и все проваливалась. А тут и вовсе не пережила б.

— Ну, это ты перегнула! Разве можно делать культ из профессии? Человек — создание гармоничное, разностороннее, везде может найти себе место и принести пользу, — убеждал Тоньку. Они и не заметили, как студенты покинули морг и только они никак не могли наговориться. Никита показал на деревья и кусты, растущие вокруг морга, на яркую траву и сказал уверенно:

— Не всякая деревня и пригород могут похвастать такой роскошью. Хоть место не из веселых, а заметь, как всякая травинка благоухает. Мы здесь ни одного цветка не посадили, они сами выросли. Видишь, маки, ромашки, васильки, колокольчики. Всякий в своем роде красавец! Залюбуешься, глядя на них. Вот так и люди! Все одним букетом жить должны. Жаль, что не у каждого получается. Но тебя на твоем курсе уважают. Знаешь, как вступились, горой встали. Так редко к кому относятся. Видно ты очень хороший человек, — посмотрел на девушку с восхищением. Она и впрямь была хороша. За пределами морга ничего не боялась.

— А можно, когда наедине, буду звать Никитой или Никитушкой? — спросила тихо.

— Называй. Мне будет приятно, — признался честно.

Они встали встречаться, сначала редко, робко.

Человека смущала разница в возрасте. Но Тоне это даже льстило. Ведь сумела вскружить голову самому Попову, какого все считали очень серьезным и недоступным.

Девушка дорожила этой дружбой, охотно общалась с Никитой и никогда ни о чем не просила. Его предмет знала лучше всех.

Через полгода Тоня сказала, что Никита нравится ей. Но человек не поспешил с признаньем. Слишком болезненной и горькой была первая ошибка. Так не хотелось повторить ее. Никита промолчал. Одно дело увлеченность, влюбленность — совсем другое. Тоня истолковала его молчание по-своему, а человек не хотел спешить. Их отношения уже не бурлили вулканом. Они были ровными и спокойными, без эмоциональных взрывов, без споров и ссор. Они словно готовились к долгому совместному будущему. Но Никита не спешил, он присматривался и однажды спросил как бы невзначай:

— Тонь, как представляешь свой завтрашний день?

— Это и так понятно! Выйду за тебя замуж. Рожу ребенка. Стану его растить. Заживу как все городские женщины без особых забот. Будем с тобой ходить в гости к друзьям, моим и твоим. А еще я мечтаю поехать на отдых на море или куда-нибудь за рубеж, в Испанию или в Грецию, можно для начала в Египет. Говорят, что там здорово. Ты был за границей?

— В Турции, — ответил коротко.

— А я нигде! Хотя подваливал один лох. У него «бабок» море. Такой прикольный лопух! Он все обещал в кругосветку взять. Хвалился, что сам уже всюду побывал.

— Чего ж отказалась? Или он передумал?

— Я не отказалась. На него моя подруга зависла. Пока я раздумывала, она его заклеила. И увезла в ту самую Испанию. А он на нее запал, потому что ее папашка в кучерявых, с бомоном тусуется. А этому отморозку нужна такая, какая с верхушкой знакома и корефанит там. Я к пархатым не отношусь. Зато когда с тобой будем, враз стану крутой.

— С чего так решила?

— Ну, у тебя ж папашка не из простых. О том все наши девки знают. По его слову можно клево устроиться. Разве не так?

— Тонь, тебе натрепались. Мой отец не пропихивает и никого не станет устраивать на работу!

— Я не о чужих. Когда твоей женой стану…

— А если не поможет?

— Своей невестке? Быть не может! Или он козел?

— Он мой отец, но я не уверен, что ему эта идея придется по кайфу. И я к нему с такой просьбой не решусь подойти.

— Значит, сам сможешь справиться не хуже. Ведь все знают, кто ты есть.

— А если б ни отец, стала бы встречаться со мною?

— Конечно! Девчонки с нашего курса даже поссорились из-за тебя. Никак не могли договориться, кому к тебе подвалить, желающих было много, — рассмеялась звонко.

— А почему? — насторожился человек.

— Ты крутой! Потому нарасхват. Сам знаешь, теперь приличного человека зацепить трудно. Вот и вешаются девки кучей. Но кого выберешь, не знали. Когда поняли, что ко мне прикипел, отстали. А помнишь, как поначалу сами в твою машину лезли. Кто подвезти домой просил, другие прокатиться хотели. Уж чего только не было. Со сколькими я ругалась в общаге, и даже дралась, если б ты знал, — призналась тихо.

— Эх-х, Тоня! А ты такая же, как все! Я думал, что хоть немного любишь. И снова просчитался. Только выгодой живешь, — вздохнул человек и отодвинулся.

— Никита! Ну, конечно люблю! А как иначе? Я всегда думаю и помню о тебе. Ни с кем, кроме тебя, не встречаюсь. Вон другие наши девки, с двумя, а то и с тремя крутят. С каждого тянут. И со всеми оттягиваются. Я же только с тобой. Все знают, что ты мой хахаль, а скоро станешь мужем. Разве не так?

— Тоня! Не наезжай. Я с самого начала ничего тебе не обещал. Не объяснялся в любви и не звал в жены. Мы с тобою дружим. Нам хорошо вместе. Как сложится дальше, увидим. Я не хочу брать на себя поспешные обязательства. Говорил, что был женат, очень круто ошибся и нынче не тороплюсь. И ты меня в хомут не загоняй. Если что-то решу, сам скажу. Ну, а на нет и разговора нет. Если нынешние отношения не устраивают, ты свободна как ветер.

— Никита, ты же умный человек. Бесконечной неопределенности никто не выдержит. Я девка. И ждать долго не смогу. К тому же скоро защита диплома. Если мы не распишемся до того времени, я получу диплом на свою фамилию, — глянула на человека многозначительно.

— Ишь, как погоняешь! Я же сказал тебе, не торопи! — начал раздражаться Никита. Тоня, заметив изменившееся настроение, сменила тему разговора. Человеку не хотелось спешить с новой семьей. Ведь до сих пор не давала покоя первая жена. Она звонила даже по ночам и все требовала денег для дочери:

— Наташке сапоги и джинсовый костюм нужен. Ты знаешь, сколько они теперь стоят. Я не в состоянии обеспечить ее запросы. А девчонка уже большая, ей не хочется выглядеть хуже всех. Сам понимаешь, фамилия обязывает ко многому. Не затягивай, дочь нервничает…

Никита давал деньги. А через месяц опять звонок. Дочери понадобился крутой мобильник.

— Слушай! А куда ты свои деньги деваешь? Я каждый месяц отстегиваю тебе. А ведь и мне нужно одеваться, питаться. Ты же получаешь алименты, укладывайся в них.

Нонка бросала трубку, но через месяц звонила снова:

— Наташке нужна куртка. Она присмотрела! Купи ей ко дню рождения, ведь твоей дочери скоро шестнадцать лет. Уже взрослая, совсем большая. Ты б навестил, посидим, отметим по-семейному ее день. Наташка так мечтает, чтоб мы помирились и жили все вместе, как прежде, своею семьей.

— Как прежде? Только ни это! — положил трубку на рычаг. Ему так не хотелось вспоминать то семейное прошлое.

Никита до сих пор не мог насладиться свободой. И хотя не обходился без женщин, ни с одной не хотел связывать свою судьбу. Каждая из них вольно или невольно проявила себя.

— Неужели нынешние бабы утратили даже элементарные зачатки любви. Какую ни возьми, либо выгода или похоть. Нет ничего бескорыстного. За все и про все свой навар снимают. А я как глупый романтик, все ищу в этом бурьяне розу. Да откуда ей взяться, коли юные девчонки расчетливее старух стали. Вон, Тонька, что отмочила неделю назад, — вспомнил девчонку, пришедшую на последнее занятие. Она подошла, когда все студенты вышли из морга, и они остались наедине.

— Никита, этот разговор конкретный. Я не могу больше ждать.

— В чем дело? — спросил удивленно.

— Ты собираешься жениться на мне? Я говорю о росписи, семейной жизни. Я устала быть твоей подружкой. Хочу, чтоб все меж нами сложилось по-человечески. Если так будет, я остаюсь работать в городе. Коли нет, дальше заброшенного поселка рассчитывать не на что. Слово за тобой, — глянула в глаза настойчиво.

— Тоня! В этом случае решает мужчина! Я не готов ответить конкретно.

— Тогда не обижайся. Я выхожу замуж за другого. За своего однокурсника. Мы с ним давно знакомы. Он из хорошей семьи и обещает мне поддержку во всем. Жаль только время, какое потратила на тебя впустую. Мы больше не увидимся. Ты хороший хахаль, но трусливый мужик, боишься своей тени, а потому еще не раз погоришь. Ну, да ладно. Порхай мотылек, пока не все цветы на лугу завяли. Только помни, что и к мотылькам приходит неминуемая старость, а с нею и сожаления от упущенном. Прощай! — повернулась  резко и подошла к парню, ожидавшему ее во дворе морга. Уверенно взяла его под руку и пошла не оглядываясь, в ту же минуту забыв о Никите. Тот сел на скамейку во дворе, задумался. Сам себя ругал за нерешительность. Ведь вот упустил девчонку, а нравилась, хорошей подружкой была. Как внезапно все оборвалось, — вздохнул человек, и вспомнил, как быстро нашла ему замену девушка.

— Выходит, не любила. Лукавила. Значит, и не стоило с нею всерьез связываться, — заметил старого деда, сторожа кладбища, расположенного неподалеку от морга.

— Чего один горюешь? Разлетелись твои пташки-канарейки? Закончил с ними занятия?

— Ну да! Скоро самостоятельно работать начнут. Удачно ли у них сложится? — вздохнул тяжко.

— А ты не переживай! У кого не получится, тех прогонят. Не дадут люд губить. Нынче плохого держать не станут. Вона даже меня этой весной заставили привиться от гриппа. Беспокоятся, чтоб покойников не заразил кашлем и насморком. Во будет смеху, коль все мои мертвяки начнут чихать! Ни ограды, ни заборы того не выдержут и посыпятся в труху. А главное, ни один засранец на погосте не появится. Ить надо как оборзели, друг другу могилки засирают! Опять нынче поймал такого, совсем малец, а уже безбожник. Словил мальчонку прямо за ухи и мордой в говно натыкал. Чтоб уразумел, каково покойнику его дерьмо нюхать.

— Чью ж могилу отделал?

— Свово отца! За то, что колотил его при жизни нещадно. И не токмо его, мамку и бабку бил, всех подряд, чтоб никому обидно не было. Его дома худче зверя боялись. Когда помер, весь страх прошел, и злоба на него проснулась. Малец к ему на могилку кажен день приспособился бегать. Во, пострел сопатый. Ну, такое про родителя поведал, аж я заплакал. Изгалялся тот жутко. Вожжами шкуру со всех снимал. Видать Господь узрел и прибрал мужика, чтоб больше не озоровал серед живых. А малец никак простить его не мог. Вот и злыдничал, что еще утворил бы! Когда носом его натыкал, долго ревел. Потом я ему воды дал умыться, к себе в сторожку привел за самые ухи. Усадил дурного под образа, поесть дал. Узрел, что голодный. Картох положил, хлеба да луку, рыбы дал. Поел все подчистую. Вот тут вздумал вразумить его, уже на сытое пузо, — усмехнулся дед, увидев, что Никита внимательно слушает, продолжил:

— Вот и говорю мальчонке, что забижать мертвого грех неотмоленный. Покуда живой был, могли с им брехаться, а с покойником не моги. Он уже пред самим Господом стоит и пред Ним ответ держит за все грехи земные. Потому судить его только Бог может, а не человеки. И мы виноватые по макуху, и с нас спросится в свое время. Кто на могилы гадит, тот здоровьем платится и беды приносит семье и роду своему. Такое не уходит безнаказанно никому. От них все отвернется, здоровье и радость, покой и удача. Ни одно дело не сладится, все меж пальцев водой убегит. А потому что нет в свете судьи выше Бога. Неможно человекам лезть в дела Господни и вершить свой суд, — откашлялся старик.

— От того в семье вашей и по сей день лиха беда живет, что грешишь всяк день, и никто до сих пор не остановил и не образумил. Хотя уже и сам не маленький, небось слышал, что вслед мертвым плохих слов не говорят. А коль так, гадить на могиле навовсе неможно! Тебе бы нынче, почистив могилу, встать перед нею на коленки, да испросить прощенья за глумленье свое, покаяться перед Господом за скудоумие и озорство. Дать слово, что никогда не повторишь такого. А еще надо, чтоб не просто пообещать, а сдержать слово. Заместо говна посадить на могиле цветы в знак прощенья и примиренья. А когда молишься, поминай родителя словом добрым, проси для него у Бога землю пухом, мир праху, царствия небесного душе родителя. Мальчонка тот вдруг заплакал. Я спросил его, с чего проняло? А малец и ответил:

— Дедунь, чтоб все так сделать, я должен насовсем простить отца. А как смогу, если и теперь душа от обиды плачет!

— Когда простишь, душа и сердце перестанут плакать. Выздоровеют мамка с бабкой. В дом, в семью вашу покой и благоденствие придут. Светло и радостно заживете…

— Поверил он тебе? — спросил Никита.

— Видел я, как молился он перед часовней. На колени встал. Внутрь войти не решился, а может, на свечку денег не было. Но долго стоял в поклоне, уткнувшись в землю головой. Может, Господь увидит и простит глупство хлопца.

— А это, правда, что Бог карает паскудников могил?

— Ну, Никита, про то всем ведомо. Вон Анька Еремина во зле могилу свекрухи изгадила. Да еще бахвалилась всем. Полгода не прошло, как у ней рак объявился. И ни где-то, а на прямой кишке. Сделали операцию, а он, тот рак снова объявился. Всю жопу изнутри сожрал и снаружи точить стал бабу. Ни врачи, ни знахарки не помогли, так и померла Нюська. А перед самой смертью свекруха привиделась. Напомнила и сказала причину кончины невестки. Троих внуков не пожалела. А только ли она? Вон Митька Козлов нажрался самогону на Радуницу и нассал на могилу теще. Не со зла, спьяну. Та покойница при жизни была стропой бабой и наказала зятя за глумленье. У него мужское навовсе в отказ ушло. Поначалу раздулся как арбуз, аж в штаны не помещался. Все деревенские глазели как на выставку достижений народного хозяйства. И все гадали, особо бабы, что ж это у Митьки выросло? Можно ли от него забеременеть нынче? Но вскоре стало усыхать и превратилось в сухую, вялую морковку. А мужик то еще молодой. Вот так-то глянула одна на воду и сказала Митьке, в чем дело. Он цельный год к теще на могилу ходил, просил прощенья. Все свечи за нее ставил. И обошлось, простила зятя. Так вот оно, Никитушка! Мы помышляли раней, будто помер человек и, нет его больше. Да только покойники и нынче над нами свою власть имеют, забижать их никак нельзя. О чем просили перед смертью, выполнить надо непременно. Они там у себя дома, а мы все в гостях, — вытер человек слезящиеся глаза и спросил:

— А у тебя как жисть? Скоро ли оженишься с Тонькой?

— Не получится. Не дождалась. За другого замуж выходит. Не знаю, повезло или упустил, только снова один остался.

— Не бедуй, добрый мужик одиноким в постели не заваляется. Какую-то да сыщет. Я вон, на что старый и негодный, но и ко мне в сторожку приходят озорницы, лет эдак под семьдесят. Из-под юбок мох да опилки сыпятся, а в глазах единое озорство и фулюганство. Не гляди, что одной ногой в могиле стоят, рукой за мужичий корень хватаются. Вот тебе и бабки. Молодух в хвосте оставят. А ты, Никита, помни! Мужик старым не бывает, покуда его корень пуговки на штанах рвет. Не тужи по бабе! Их на твой век хватит. Ушла к другому, значит, не любила. Коль так, чего помнить, завтра десяток новых сыщется. Вот до тебя в морге работал много лет человек. Ох, и умный! Не то мертвых, живых наскрозь видел. Привезли к нему зимою менты троих мужиков. Ну, скажу тебе, навовсе замерзли. Совсем белые, все холодные как сосульки и не дышат, и не двигаются. Никаких документов при них не имелось. Кто они, откуда взялись на дороге ментов, никто не знал. Лишь уходя, сказали, что у ларька всех сгребли и все на том. Ну, наш врач неспешным человеком был. И в этот раз не поторопился. Положил всех троих по скамейкам, а посередине поставил бутылку водки, какую ему кто-то на помин принес. Сам он не пил совсем. А утром один с тех троих живым оказался. Выпил водку и когда врач пришел, долго благодарил за ту бутылку и сказал, мол, если б она вовремя подоспела, то и те двое были б живы. На своих ногах ушел из морга. Все смеялся, что впервой похмелился в этом заведении.

— Ко мне вот так бомжиху привезли. Тоже за мертвую приняли, а она через час встала. Огляделась, и давай мертвых мужиков трясти, опохмелку просить. Я ее еле уговорил уйти из морга. Она так и не поняла куда попала, — усмехнулся Никита.

— Ни с хорошей жизни спиваются люди, — сказал сторож и добавил тихо:

— От безысходства, а еще с горя. Вон у меня на кладбище трое мальчат прижились. Все сироты. Младшему четыре, среднему шесть, старшому восемь годов. Им деваться некуда стало. Из дома родня прогнала. Родители за границей в автобусе погибли. Он, как говорят, перевернулся и сгорел. А дети остались никому не нужными. Живут тем, что люди на могилах оставляют на помин. Сколько говорил милиции, чтоб забрали детву в приют, покуда живы. Так вот не идут к ним мальчишки, прячутся. Боле не верят взрослым. Загодя, смальства к смерти привыкают. Покойников признали, от живых прячутся. И ко мне не подходят, боятся, значит, ненавидют нас. Вот я их потихоньку едой выманиваю. Они уже берут ее. Может, удастся их в человеки вернуть. Тут только спешить нельзя. Надо дождаться, когда их души навстречу мне откроются.

— Доживут ли они до того?

— Немного осталось. Уже не боятся меня. Не убегают и не прячутся как раньше. Значит, скоро заведу их в сторожку, вместо внуков растить буду. А когда придет мой час, похоронят. Может, заплачут, пожалев меня, старого. А всякая детская слеза цветком на могиле прорастает. Что делать, если не верят они милиции, приютам, видать хлебнули от всех с лихвой. Мне про них соседка рассказала, что рядом жила. Но и к ней не пошли. Тоже спрятались от старухи. Для них нынче все взрослые — враги.

— Мы сами себе становимся врагами. И не поймем, зачем такое творим? — вспомнил прощанье с Антониной. Она ушла, веря, что никогда больше не увидится с Поповым. Но судьба коварна и словно в насмешку устроила им внезапную встречу на новогодней вечеринке через несколько лет.

Никита не сразу узнал в роскошной, изящно одетой женщине бывшую студентку, подружку, оставившую его так внезапно.

Тоня сама подошла, напомнила о себе и снисходительно улыбнулась:

— А ты все такой же респектабельный, красивый и одинокий, как крест на погосте. Вот только поседел. Некому согреть. Нет любви, потому совсем побелел и начал стареть. А мне жалко, ведь я когда-то любила тебя, а ты не увидел. Ведь мы могли быть счастливы. Ты не захотел.

— Тоня! Любовь не закажешь. Если б ты меня любила, не оставила б. И не забыла б на столько лет. Впрочем, зачем упрекать друг друга. Ведь все прошло. Скажи, ты счастлива?

— Да! У меня уже двое детей. Муж очень хороший человек, он кардиолог. Мне с ним повезло во всех отношениях. Редко так случается. Он не только муж, а и друг, прекрасный отец.

— Короче, жизнь удалась, ты ни о чем не жалеешь и никогда не вспоминала меня, — заглянул ей в глаза пытливо.

— Тебя невозможно забыть. Ведь ты был первым. Я и сегодня люблю тебя, хотя ругаю себя за это нещадно. Мы никогда не будем вместе, но почему и теперь, даже через годы, называю мужа твоим именем? Зачем ты до сих пор живешь в моем сердце и не оставляешь? Ведь я все это время старательно избегала встреч с тобой. Но даже своего сына назвала твоим именем.

— Тоня, не ругай! Ведь я по-прежнему одинок. У меня нет ни жены, ни подруги. Ты унесла с собою все. А равной не увидел.

— Ну не прикидывайся сиротой. Женщин у тебя всегда хватало! Ты поседел, но не постарел, и как всегда остаешься любимцем женщин, — подморгнула лукаво.

— Я не о том. Мимолетные связи не греют душу. Мы слишком поспешили расстаться. За это нас еще накажет судьба, — выпустил из своей ладони руку женщины. Кончился танец. А жизнь продолжалась…

Никиту Попова в городе считали самым завидным женихом. Женщины-одиночки оказывали ему повышенное внимание, студентки мединститута откровенно назначали встречи. Многих удивляло то обстоятельство, что Никита до сих пор холостой.

— Больной или жадный, — шептались за спиной человека, даже не предполагая, что виной его одиночества была неудачная первая женитьба. Человек боялся повторить ту роковую ошибку, всячески избегал острых углов в отношениях с женщинами и чтобы не привыкать ни к одной, часто их менял. Благо возможности позволяли.

Мать и отец Никиты теперь уже потеряли надежду на то, что их старший сын когда-нибудь женится. Его убеждали, уговаривали, но человек отмахивался, говорил, что проживет без семейных заморочек, что ни одна из женщин не нравится, да и заводить семью он опоздал.

— Никита! Избавься от комплексов, какие себе внушил. Помни, сынок, время безжалостно! Нельзя человеку жить одному. Я не хочу, чтобы ты окончательно отрекся от счастья иметь свою семью. Ведь мы с матерью не вечные. Твой брат моложе тебя на семь лет, а у него уже двое детей и старший сын ходит во второй класс. Живет хорошо, он счастлив! И за него мы спокойны…

— Это пока! Что будет дальше, никто не знает! — отвечал Никита резко.

— Я уже на пенсии. Мать тоже! Хоть бы увидеть твоего ребенка.

— Как же! Есть Наташка! Но где она? Вышла замуж за американца и уехала в Штаты! Где и как живет, даже не пишет. Сколько времени прошло? Только от Нонки узнал, что недавно стал дедом. Имеется внук, какого паскудно назвали Боб. А как назвать ласково, вслух произнести стыдно. Зато импортный ребенок, и увидим ли мы его когда-нибудь!

— А Нонка все еще одна?

— Говорит, что сиротой живет. Если б не знал, поверил бы. Но откинь одеяло в ее постели, там косой десяток хахалей прячутся, как у всех одиночек. Ни одной нельзя верить. И вообще не хочу говорить о бабах. Ни одна не стоит доброго слова.

— Сынок! Не смотри на жизнь сквозь черные очки. Когда выходишь из морга, снимай их. Ведь вокруг жизнь бурлит, не пропусти ее, — уговаривала мать. Никита целовал ее руки и отвечал:

— Если будет суждено, свое увижу и не пропущу ни за что!

В тот день патологоанатом зверски устал и вышел во двор перекурить. Перед глазами мельтешили снопы искр, а в них покойники… Застреленные, повесившиеся, отравившиеся, зарезанные, все ушли из жизни насильственно. Никто не умер своею смертью. Зачем так неразумно? — думает врач. Он даже не услышал торопливых шагов по дорожке. Не оглянулся. А девушка, будто выросшая из земли, тронула за плечо и сказала:

— Это вы будете Никита Попов?

— Я! Чем могу помочь? — спросил, бегло оглядев внезапную посетительницу.

— Ой! У меня к вам куча дел!

— Выкладывайте по порядку! — подвинулся, давая возможность присесть.

— Ну, первое, это поставить зачет.

— А что случилось в первый раз? Почему не сдали вместе со всеми? — насторожился Попов.

— Мама умерла. Я не смогла подготовиться, и вы перенесли на сегодня, — опустила голову.

— Что еще? Какие другие проблемы беспокоят вас?

— Маму похоронили, а следом бабулька ушла. Она у вас в морге. Я решила спросить, сколько должна за услуги?

— Это не ко мне! Там рабочие есть, какие занимаются подготовкой к погребению. У них узнаете. Я не в курсе!

— А за вскрытие, диагностику, за справку, сколько вам должна? — смотрела на Никиту, теребя в руках облезлую сумку.

— Успокойтесь! Мне ничего не должны! — приметил залатанный сапог, облезлый, блеклый маникюр, старую, изрядно подношенную куртку на плечах.

— Специально так оделась, чтоб сбить цену нашим услугам, или впрямь живет тяжко? — подумал невольно. И решил:

— Ну, что ж! Пойдемте в морг, там, на месте сдадите зачет. Посмотрю, как подготовились? — пропустил студентку вперед. Та вошла спокойно, не дрогнув.

Никита сразу подвел к вскрытому покойнику, лежавшему на столе. Начал задавать вопросы, девушка отвечала сбивчиво. Ей впервые пришлось увидеть убитого человека.

— Простите! Мама и бабуля умерли сами. А этого убрали! Отняли жизнь. Дайте дух переведу. Трудно сконцентрироваться, собраться с мыслями. Кажется, я слышу его стон, — вытерла невольные слезы.

— Вы очень впечатлительны. Работа врача — это, прежде всего, хладнокровие.

— Я так не смогу. Мне каждого жаль, потому пошла в медицину.

— От чего умерла ваша мать?

— Сахарный диабет. Эта болезнь не лечится. Я делала все, но оказалась бессильной. Бабулю инсульт погубил. Она очень любила маму. Так вот и получилось, что за десять дней обе умерли. Никого у меня не осталось. На всем свете одна. Как жить дальше, просто не знаю.

— Вы в общежитии устроились?

— Нет! Я в частном доме! Его еще дед строил. Теперь не знаю, что с ним делать. Все из рук сыпется, как через решето, — внезапно уронила голову на плечо Никите и разрыдалась в голос.

— Дина! Возьмите себя в руки, успокойтесь! Вы, сильный человек! Не давайте себе расслабиться, держите нервы под контролем…

— Я не хотела, простите, такое со мной впервые, — пыталась взять себя в руки, но рыдания сотрясали, они рвались наружу с новой силой.

— Давайте выйдем во двор, там быстро успокоитесь, — помог выйти из морга, взяв девушку под руку, держал крепко, девчонку шатало.

— Вы сегодня ели? — спросил внезапно, Динка покраснела:

— Не знаю. Может, ела, но это неважно! — вытирала слезы, а они бежали ручьем.

— Выплачься, выкричись! — завел в беседку и попросил работницу морга сделать две чашки кофе. Та вскоре принесла.

— Пей, Дина! Встряхнись. Не надрывайся. Когда-то мы все уходим. Но чем старше человек, тем тяжелее переносит потери родных. Это горе лечит только время. Оно скоро не проходит. Потому, крепись! Давай сюда свою зачетную книжку. Береги себя, девочка! Помни, горе проходит, беды забываются, а мы остаемся. Старайся быть среди людей, не замыкайся, беги от одиночества! И не беспокойся об оплате. Тебе сделают по минимуму, — погладил девушку по спине. Та вымучено улыбнулась, скупо поблагодарила человека и вдруг призналась по-детски простодушно:

— Я так боюсь оставаться в доме одна. Все слышу шаги и шорохи, шепот, как будто мама с бабушкой у печки возятся, встаю, а их нет. Так страшно! А ночью на чердаке кто-то прыгал. И под окнами ходят. По комнатам носятся, рядом с моей постелью останавливаются. Я даже свет не выключаю, домой с занятий боюсь возвращаться. Может, когда похороню бабулю, все прекратится? Наши соседки-старухи говорят, что такое беспокойство целый год будет. А потом все уляжется. Только надо покойниц на крыльце горячими блинами поминать и ночную рубашку надевать наизнанку на ночь, чтоб мои мамулька с бабулькой во сне сердце не терзали. Я уже два дня так делаю, а уснуть все равно не могу. Вот если бы хоть кто-то из подруг со мной остался. Но все боятся.

— Хорошо! Я зайду к тебе после работы, немного посижу с тобой! Может, успокоишься, не будешь бояться своих, — пообещал Никита и вечером действительно навестил Динку.

Едва глянув, понял, тут был повод для страха. Большой двухэтажный, мрачный дом был угрюмым и похожим на строгого, хмурого старика, недоверчиво встречающего каждого входящего. В самом доме пахло сыростью, старостью, болезнями.

— Дина! Да у тебя камин есть! Давай его затопим. Все теплее будет. А для начала откроем форточку и проветрим дом. Пусть беда уйдет отсюда! Чего в сумерках сидишь? Давай свет включим! Оно и на душе прояснится. Не зацикливайся! Выходи из штопора! — теребил девушку и велел ей сменить серый халат на нормальную яркую одежду.

— Соседи осудят! Велели год носить траур, не снимая его с головы и плеч…

— Ерунда! Покойницам такие жертвы не нужны. Им важна память. Она в твоем сердце и в душе живет!

Динка послушно переоделась, вышла к Никите, тот глянул и понял, что скоро отсюда не уйдет.

Девушка поставила на стол ужин, но сама не ела. Не могла заставить себя. Будто кто-то на заглушку закрыл горло. Никита с этим не смирился:

— Ешь. Иначе я тоже ни к чему не прикоснусь.

— Не могу!

— Чепуха! Прикажи себе жить! Если хочешь, чтоб я приходил сюда, хоть изредка, ты будешь меня слушаться!

— Хочу, чтоб не уходили никогда! Вы такой добрый и хороший! — смотрела на Никиту по-детски доверчиво.

— Тогда ешь! — настаивал упрямо. Динка неохотно ела котлету, пропихивала ее в себя через силу. Никита ел с удовольствием:

— Сама готовила? — спросил неожиданно.

— Конечно. Мама с бабулей были строгими, всему учили. Стирать, убирать, готовить, с восьми лет заставляли. Не смотрите, что теперь в доме все запущено, Немного отляжет боль, наведу порядок. Мне б только на ногах удержаться, — подбросила дров в камин.

— А где твой отец? — спросил неожиданно.

— Умер. Он был ликвидатором на Чернобыле. Я небольшая осталась. Всего пять лет. Мать сама растила. Второй раз замуж не вышла. Меня и отца любила, не хотела обижать. У нас в семье все однолюбы. Так с самого начала повелось. Никто ничем семью не опозорил, — глянула в глаза Никите.

— Это главное, — похвалил человек. И спросил:

— А сама, почему одна? Или есть на примете парень?

— Был. Но не получилось с ним ничего! Разными оказались. Он крутой, а я простая. Не хочу жить как он. Правда, все теперь устраиваются потеплее, а я по старинке, как могу. Никому не обязана и не должна. Зато живу спокойно. Вот закончу институт, пойду работать, стану детей лечить, если возьмут в больницу. Или в детский сад устроюсь. Педиатр без работы не останется, — улыбнулась тихо.

— Ну, а на личную жизнь, какие планы?

— Да никаких надежд. Я не из тех, на кого западают. Нет шарма, а главное — именитой родни. Так уж сложилось, не повезло. Ну и ладно, у других даже хуже, и то не унывают. Моя соседка, совсем старая, одна живет. Пенсии только на хлеб хватает, всю жизнь в колхозе работала, и то не жалуется. Кому на свадьбу, другим с похоронами помогает подготовиться. И мы ее не забываем. Хорошая, сердечная женщина. Да у нас все соседи прекрасные люди. Нам с ними повезло. Никогда не ссорились, — подкинула еще дров в камин.

Они проговорили допоздна. Никита, спохватившись, глянул на часы, шел третий час ночи.

— Извини, Дина! Я до неприличия засиделся.

— Никита! Оставайтесь ночевать. В доме восемь комнат! Места больше, чем достаточно. И мне не будет страшно, все ж не одна в доме!

Человек согласился без особых колебаний. И вскоре уснул на огромной кровати. Здесь на ней лежала большая, толстенная перина и пузатые подушки. Казалось бы, чего не спать? Но только сомкнул глаза, кто-то в бок толкнул острым локтем. Откинул одеяло, пошарил, а вдруг какая плутовка приблудилась? Но нет, кроме него никого в постели не было.

Человек повернулся на другой бок, только стал дремать, кто-то пощекотал ступню. Никита опять проснулся. Перекрестил подушки, койку, себя осенил крестом и после этого заснул до утра безмятежно. Когда встал, его уже ждал завтрак. Динка спросила:

— Как спалось? — и, узнав о случившемся, сказала:

— Это мои беспокоили. Но меня не потревожили ночью. Спасибо, Никита! Я так хорошо сегодня отдохнула.

Вскоре они расстались. Попов не думал навещать Динку, пока та не разделалась с похоронами. Не хотелось попадаться на глаза всем ее соседям и друзьям. Но Динка сама пришла за ним и уговорила придти на поминки.

Никита отказывался, как только мог. Но Динка оказалась упрямее:

— Вы мне силы даете. С вами я оживаю! Поддержите еще немного! Мне так надо устоять!

И Никита согласился.

После поминок Динка прибегала за советами как оформить дом в наследство, как получить вклад. Она приходила в морг, звонила ему днем и ночью. Никита был в курсе всех ее дел. Сначала это тяготило и раздражало человека. Но постепенно Попов привык к роли опекуна, советчика и друга. Девушка часто приходила в морг и уводила Никиту домой, даже не спрашивая согласия.

— Уж не выбрала ли ты меня в мужья? — спросил как-то на полушутке.

Девушка остановилась растеряно. Вопрос застал врасплох:

— Никита! Я о том и не думала, — сказала, не кривя душой. И подсев к нему совсем близко, спросила на ухо:

— А мне можно об этом подумать?

— Мечтать никто не запретит. Но что из того получится? Я почти в отцы тебе гожусь!

— А мои отец и дед тоже были много старше. И знаешь, что говорили:

— Муж должен быть отцом, супругом и хозяином в семье и дома, потому за зеленых юнцов выходить замуж просто грех. Это блуд, а не замужество. Кто сопляка слушать станет, что он посоветует, коль его башка сплошными глупостями забита!

— Но ведь есть еще одно непременное условие. Для замужества, прежде всего, своего избранника полюбить надо. А вот этого не получится.

— Почему?

— Да потому, что я уже был женат. И разведен. У меня дочка твоя ровесница! Ты еще ребенок!

— Никита! Давно ли вы разошлись?

— Разведены уже очень давно. Но и теперь она не дает покоя. Хотя дочка замужем за американцем, живет в Штатах, сама уже стала матерью, бывшая

никак не успокоится. Все чего-то требует от меня. Я уже не знаю, чего запросит в следующий раз.

— А давай вместе с нею справимся!

— Как? — удивился Никита.

— Когда она позвонит, ты мне трубку дай. Я с нею поговорю. Даю слово, больше тебя не побеспокоит.

— Такого быть не может. Нонка не из стыдливых и совести у нее ни капли не осталось. Даже отборная грубость не проймет, все испытано. Даже не пробуй…

— Никита! Я не остановлюсь на половине пути, — ответила задиристо.

— Дина! О чем говоришь, если между нами ничего не решено.

— Ты говоришь, что не полюбишь меня, что все отгорело и никому не веришь? А давай посмотрим! Я знаю, у нас получится. Мне моя бабуля во сне на тебя указала. Едва прошел сороковой день, приснилась и говорит:

— Гляди же, Динка, внученька моя! Не прозевай свово Никитушку. Коль предложится, не ломайся дикою косулей. Выдь за него с уваженьем и кротостью. Живи в послушании. И помни, в семье и роду нашем никто не изменял мужикам своим. Жили в верности и в чести. Так и тебе завещаю. Не опозорь кровь нашу и имя. Коли обвенчаетесь, держи клятву, какую дашь в церкви перед святыми иконами…

— Знаешь, Никита, а вчерашней ночью этот сон доподлинно повторился. Только бабуля прямо указала на тебя, ты как раз в ее комнате спал.

— Дина! Дай мне подумать немного. Да и с родителями поговорю. Все ж не бездомный, — решил взять немного времени на размышленье. Но к полуночи ни по себе стало. Все что-то не то, чего-то не хватает. Вышел на балкон, перед глазами лицо Динки, бледное, все в холодном поту. Человек не раздумывая сел в машину и через десяток минут въехал во двор Динкиного дома. Увидев что в каминной горит свет, вошел через сарай. И… Динка лежала на полу, закрыв глаза.

Никита почувствовал запах угара. Девчонка поспешила закрыть заглушку у камина и надышалась угаром.

Никита вынес ее во двор, облил холодной водой лицо и голову, давал нюхать нашатырь, массировал виски, сердце, положил на бронхи холодное полотенце.

— Динка! Очнись! Приди в себя, ласточка! Солнышко мое! Как угораздило тебя закрыть эту задвижку, ведь умереть могла! А как же я без тебя остался б! Ты подумала, глупышка моя! — увидел, как дрогнули ресницы, и робкая слеза скользнула по щеке.

— Динка! Я люблю тебя, моя девчонка! Ради всего святого, открой глаза! Покажи, что жива! — схватил руку, почувствовал как трудно, медленно оживал пульс на руке девушки.

Когда она пришла в себя, сказала, что ей сегодня стало холодно в аудитории, и решила погреться у камина.

— Больше сама не закрывай, я буду за ним следить. Слышишь, сама не подходи. Ты чуть не умерла. А я не могу без тебя! Ни одной минуты жизни не мыслю! Не рискуй собою! Если хоть немного дорог тебе! Не уходи!

— Никита! А я, кажется, беременна! Но знай, я не привязываю тебя ребенком! Ты и теперь свободен. Если ничего не решил, не насилуй себя. Мы сами выдержим!

— О чем ты! Это здорово! Нас теперь трое. Целая семья! Спасибо тебе, Динка! Родная моя! — гладил плечи и руки женщины. Никита понял, что не сможет жить без Динки, он действительно полюбил ее, простую, открытую и беззащитную.

Человек помогал ей готовиться к защите диплома. Женщине приходилось трудно. Нужно было следить за домом, заботиться о муже, а ее мучили токсикозы. Казалось, нет конца жестокой изжоге и тошноте. Врачи советовали прервать беременность. Из-за потери аппетита Динка ослабла и потеряла в весе.

— Никита, подумай о Дине. Рожать в таком состоянии— безумие. Ты можешь потерять жену, — говорили гинекологи.

— Перестраховываются на всякий случай. Первая половина беременности у первородок всегда протекает со сложностями. Но это не основной показатель. Главное, как развивается ребенок! Это они сами признают. Боятся непредвиденного, но твоя жена сильная женщина. Не согласилась на аборт, хочет ребенка, ждет его и родит нормально, поверь моему слову. Она все выдержит! Знаешь, мой дед был деревенским фельдшером, с ним все восемь деревень считались, никто не ездил лечиться в город, к нему шли. Так вот знаешь, что он говорил, — прищурился пожилой фельдшер роддома:

— Бабы как кошки живучи. Ни один из мужиков, даю тебе слово, не выдержит такой боли и тех нагрузок, какие они претерпевают. В каких муках рожают, мое сердце не выдерживает. А глянь, через год снова брюхатая ходит. Опять рожать собралась! И откуда у них столько сил и терпения? Ни один мужик этого не выдержал бы! Своими зубами у себя все откусил бы, чтоб не испытывать той адской боли. А они добровольно соглашаются рожать. И ждут детей своих с радостью. Знаешь, как это называется? Тягой к материнству. Это вечный зов природы. За это мы любим и преклоняемся перед ними, молча, неосознанно признавая их превосходства перед нами. Пусть дома иль по пьянке, обижали, обзывали баб, но в глубине души любим больше собственной жизни. И, поверь, они того заслуживают. Не переживай! Твоя родит, как и другие. Уже через год за вторым дитенком придете. Вон, моя жена, после каждых родов клялась, что даже в постель ко мне не ляжет. А четверых родила! — рассмеялся человек, добавив:

— Будь жизнь полегче, не меньше десятка ребятишек на свет пустили б. Да нищету плодить не хотели. Этих до ума довели и на том великое спасибо Богу!

Никита успокоился после этого разговора и, затаившись, ждал. Он с радостью согласился на предложение жены продать дом и купить квартиру в новом микрорайоне, где не нужно топить печку и камин, не надо топить баню и каждый день проветривать комнаты, чтоб не завелась по углам плесень.

— Да и зачем нам такая махина? Тут одной уборки на целый день. А у меня сил маловато. Хватит нам и трехкомнатной квартиры! Как ты думаешь? — спросила Никиту.

— Скучать по дому не будешь? — спросил насторожено.

— Когда рожу, тут уж не до скуки! Да и о чем? Главное память, она всегда при мне.

Никита не стал медлить. И переехав в новую квартиру, семья действительно порадовалась. Единственное с чем не согласился Никита, не поставил в квартире газовый камин, купил электрический переносной, Дине он понравился. А вскоре нашел домработницу. Ее посоветовала мать, когда-то она пользовалась услугами этой женщины и была довольна.

Казалось бы, все наладилось в семье Поповых. Но однажды вечером Никите позвонила Нонка.

— Слушай! Ты, наверное, зажирел и даже не звонишь, не спросишь о дочери, как она мается? Совсем совесть потерял! Родитель называется! — наехала сразу.

— Это что за тон? Ты чего срываешься? Наташка взрослый человек. Уже мать. За все годы ни одного письма не получил, ни разу не позвонила! Кто из нас должен обижаться? Она вся в тебя пошла! Такая же нахалка! Вспоминает обо мне, когда ей нужно что-то! Почему я о ней должен помнить больше, чем она обо мне?

— Потому что ты отец!

— Хватит! Наташка самостоятельный человек и должна сама устраиваться в жизни, что и сделала, даже не поставив меня в известность.

— Что делать? Она все еще ребенок, наше с тобой дитя. Она хочет вернуться в Россию, домой, насовсем. Что-то не склеилось у нее с Бобом, хотят развестись.

— Ну, а я тут причем? — не понял Никита.

— Как это так? Ей понадобится квартира!

— А почему вам не жить вместе?

— Никита, ты прикалываешься? Твоя дочь взрослая женщина, у нее появится своя личная жизнь, друзья, хахали, мне это беспокойство вовсе ни к чему. Вдобавок у нее ребенок, значит, будет шум, гам, крики, зачем мне морока? Купи ей трехкомнатную квартиру, обставим мебелью, и пусть живет дочка рядом с нами.

— Это ее просьба или твоя фантазия?

— Какая разница, чья идея? Или ты не хочешь, чтоб родная дочь жила с тобою в одном городе? Неужели позволишь ей мучиться на чужбине в одиночку?

— Она не ребенок! Уехала, не советуясь со мной.

— Ты отказываешься помочь своей дочурке?

— Да! Я не буду потакать ее прихотям.

— Ты, не отец! Пещерный зверь!

— Прошу больше никогда не звонить и не беспокоить. У меня своя семья. Я жду ребенка! Надеюсь, что хоть теперь ты поймешь и отвяжешься навсегда! — хотел положить трубку и услышал:

— Ребенка? Своего?! Ха-ха-ха! А ты уверен, что он твой? Вспомни о своем возрасте! Беременность от тебя — нереальная мечта! Тебя нещадно охмурили и наставили рога! Ты будешь растить чужого, а истину узнаешь перед смертью…

— Дура! Распутная баба! Ты всех меряешь по себе! Негодяйка!

— Желаю тебе соседских выблядков! Рогоносец! Забыл, что у тебя в штанах один свисток остался! Старый отморозок и козел!

Никита оборвал разговор. Он вышел на балкон, чтобы хоть немного забыться, погасить вскипевшую ярость.

Человек закурил, слушал неспешный разговор мужчин во дворе:

— Марат! Глянь мою машину, что-то зажигание барахлит! — попросил Агваняна Александр Петрович Порва.

— Дай ключи!

— Возьми у жены! Скажи, что на холодильнике лежат, на кухне. А я пока твою дочку гляну. Что-то мне ее кашель не нравится! — посадил рядом с собой пятилетнюю девчушку. Та залезла в карман куртки врача, выудила конфету, сунула в рот, сказав короткое:

— Мерси!

— Ишь ты! Уже по-французски лопотать учится! — разулыбались люди. А девчурка, обняв врача за шею, перебралась к нему на колени.

Сколько родни осталось у них в Армении! А прижились в России и возвращаться в Ереван не думают. Здесь друзья, соседи, они стали ближе и родней родни. Они никогда не бросали в трудную минуту и не подвели. Они не обижали его детей и не гнали их от своего порога. Здесь не смотрели на национальность, уважали в человеке человека.

— Мужики! Давайте новый кофе попьем! Купила сегодня баба, ей понравился! — предложил Петька.

— А может пиво? Я рыбу взял к нему. Сейчас принесу! — встал Коля.

— Не надо пива! Давай по кофе!

— На ночь давление подскочит! — напомнил Порва.

— Хрен с ним! Давление нам бабы качают. Вон сегодня, вертаюсь, а Светка вся в соплях сидит. Спрашиваю, с чего траур развела? А она в ответ:

— Мама звонила, в гости просится, плачет. Ну, как ей откажу? Единственная родная душа!

— Я и ответил, если примет Дрезину, я навсегда из дома уйду! — поделился Толик.

— Да мы эту лярву во двор не пустим!

— Ну, и падла! После всего в гости просится!

— По соплям Светке вмажь, чтоб не базарила с той кобылой? Пусть сама к ней уходит! Тебя не отпустим!

— И бабу заменим в тот же день! — вставил свое слово Иван Кузьмич.

Светка, стоявшая на балконе, все слышала и поспешила уйти в комнату.

— Молодцы мужики! — невольно похвалил соседей Никита. Он радовался, что в этом доме никогда не бывает ссор, живут люди спокойно, дружно.

— Никита, ты сможешь побыть со мной завтра на защите диплома? Так боюсь! — призналась Динка краснея.

— Кто же тебя одну отпустит? Само собою! — согласился человек, выхватив из кармана заоравший телефон. Звонила Наташка, из Америки:

— Ты что? Вправду отказался от меня?

— От покупки квартиры! Ты дочь, от тебя не отрекаюсь. Но… У меня другая, своя семья. Я не могу быть вечной дойной коровой. У меня свои заботы и проблемы. Ты уже взрослая. Привыкай к самостоятельности. У меня скоро появится малыш! Свой, второй ребенок! Я не могу разорваться на части!

— Я думала, что мама пошутила! Оказывается, ты банально впал в детство! Подумай, ведь ты уже дед! О каком отцовстве говоришь? Это просто глупо! Мы добьемся опеки над тобой! — закричала заполошно.

— Значит, когда деньги требуете, я нормальный. Как только отказал, враз недееспособный! Так вот, волчица моя импортная, чтоб больше не звонила мне! Я не хочу ни знать, ни слышать ни тебя, ни твою мамашу! Нет вас у меня!

— Одумайся! Еще не поздно! — но человек отключил телефон.

…— Я никогда не рассказывал тебе о своей родне. А ведь она у нас многочисленная. Где только ни прижились наши корни. От самого севера до юга, от запада до востока! Веришь, даже дипломатом в Китае родственник работает. В торговых представительствах пяти государств — родня! И поверишь, никакой связи нет долгие годы. Никто никому не нужен. Не переписываемся, не звоним. Хотя, возможно они неплохие люди. Но отмерло родство, нас ничего не связывает. И так у многих. Я хорошо помню лишь одного, своего деда, он отец матери. Его с детства любил. Жил человек на отшибе от всей родни. Сам себе такой удел выбрал. И когда похоронил свою жену, другую хозяйку в дом не привел, не захотел. Жил в лесу на заимке, охотился, держал хорошую пасеку. И никогда не только не просил, но и не принимал никакой помощи от детей. И всегда отвечал:

— Помогают кони! Детей рожаем себе в радость. Как цветы, чтоб глаза и душу радовали. А хлеб каждому Господь дает. Только трудись и не греши.

— Я помню, как ходил с ним в лес. Он учил меня разбираться в грибах и ягодах. Убеждал, что всякая травинка для человека пользу имеет. И все убеждал не обижать ближнего. А я в детстве задиристым был. Ну, первый забияка. Многие от меня носили синяки и шишки. Доставалось и самому. Как дед ни уговаривал, никак не мог отучить от драчливости. Но потом нашел ключ и крепко напугал. Сказал, скольких я обижу, столько сам получу, но уже в старости, когда не станет сил защитить себя… Перепугался я тогда, ведь лет двенадцать было и деду верил как никому другому. Враз прыть к дракам отшибло, смирным стал. Дед это враз приметил, перестали люди жаловаться, что детвору колочу. Вот так-то сидим с ним вечером у печки, дедуня любил спину погреть жаром углей, да и говорит мне задушевно:

— Нынче весь люд посбесился. Кажный в науку бегит. Что ни дурней, то главней всех стать старается. А сам болван балбесович. И бабы туда ж. С мужиками вровень хотят встать. Будто та наука всех их разом осчастливит! Во, глумные! Учились бы они от земли, у природы нашей. Возьми пчелу к примеру! Нет у них одиночек, разводят и сирот. Нет милиции и начальства. Единым роем живут. Дружные трудяги. Свово в обиду в жисть не дадут. Все заботливые и об нас! Им не надо приказывать, указывать, сами без дела не сидят, не отдыхают по курортам и санаториям. Чуть солнце, они уже трудятся. Для всех. И не спрашивают, что за это поимеют! От мала до стара нас кормят и лечут. Истинно Божье создание, работящее, доброе, умное. И без науки обходятся. Там у их нету алкашей, негодяев. Все нужные! Вот бы люди так жили. Нужными, хорошими и добрыми, на это никаких дипломов не надо. А и зачем? Разве человеки хуже или глупей пчел? Нет, внучек мой, вся беда от людской гордыни, всякому охота над другим возвыситься. Не стремись к тому Никитушка. Не надо тебе больших званиев. Одно сбереги — человека!

— А ведь совсем простым стариком был. Родня его не признавала, брезговала. Как же, он никто, вроде черной кости. А он был очень счастливым и светлым человеком. Наши именитые родственники жили по-царски, но редко кто дожил до шестидесяти лет. Иные от страшных болезней, в авариях, от несчастных случаев умирали. Других убили, случалось себе пули в лоб пускали, какие под суд попали. Конечно, большинство и теперь живут кучеряво. Некоторые в гости звали. Я отказался. Потому что родня в радости, как мухи, слетаются на жирный пирог. Случись беда, никого не дозовешься. Потому что в прорухе помогать надо. На такое не все способны. А если честно, никто. Сосед скорее выручит. Он поверит и поймет. А вот свои под опеку норовят взять, если по их не вышло, — осекся Никита. И помолчав, продолжил:

— Как-то весною решил я навестить могилу деда. Пошел лесом к его заимке. Вижу, муравейник вешними водами подтопило со всех сторон. Чтоб на сухую

полянку перебраться, ручеек одолеть надо. Так старые муравьи живым мостом пролегли, зацепились за лапки друг друга, чтоб молодые муравьи по ним как по мосту на сухое выбрались и спаслись, чтоб жизнь продолжить. Ведь старые не выжили. Держались до конца переправы, а потом, едва вода поднялась, лапки ослабли, смыло старых козявок, погибли, утонули. Но, своею смертью, а они знали, что им не спастись, дали выжить молодым. Вот это самая великая мудрость, жить ради жизни. Жаль, что у людей такое утрачено. Родня в горло вцепится за копейку. И даже если не будут нуждаться, станут хапать впрок. Как Нонка с Наташкой. Им сколько ни дай, все мало. Ненасытные хищницы! Зачем живут, не знаю! Но их все больше становится. Потому мужики не хотят жениться, заводить семьи. Знают, бабы только до росписи покладистые, потом живого в могилу загонят. Тебя это не касается. Я о другом. Не доверяй родне, если не хочешь сплетен, пересудов и зависти. Держись своей семьи. Ведь у нас уже есть дочка, свой маленький муравышка. Нам ради нее надо жить и крепко держаться друг за друга.

— Никита! А дочка на тебя похожа! — перебила Динка. Она укачала малышку, пошла на кухню приготовить ужин. И вдруг кто-то позвонил в дверь. Никита опешил. Соседи по дому выгружали из лифта детскую кроватку и стульчик, стол и коляску, ходунки и кукол, громадного мишку с рыжей челкой и зайца с доброй, розовой улыбкой.

— Проходите! — пригласил Никита.

— Нет! Зачем малышку беспокоить. Пусть растет. А ты, спустись во двор. Возьми ключи от гаража. Марат тебе ворота подварит, чтоб из петель не соскочили, — позвал Степан, передавая из лифта Никите подарки дочке от соседей.

— Спасибо! — смущался Попов.

— Бери, бери! И поспеши вниз, пока не стемнело надо успеть с гаражом управиться.

Выглянувшей из кухни Динке указал на заваленную подарками прихожую:

— Это от соседской, самой теплой родни! От всего сердца! Принимай и помни! — заспешил вниз.

Глава 5. О! МАРАТ

Так его называли даже древние старухи, посмотрев однажды кинокомедию «Маленький гигант большого секса». А все дело в том, что Марат Агванян хоть не был внешне похож на актера Геннадия Хазанова, исполняющего роль героя, но к женскому полу питал особую слабость. Не приведись появиться во дворе какой-нибудь смазливой, молодой бабенке, Марат был готов выскочить из собственных штанов, чтобы привлечь ее внимание.

Мужчины во дворе давились смехом, видя и слыша, как человек вертится вокруг новой юбки и заливается соловьем, захлебывается в комплиментах и дифирамбах. Он терял над собою контроль и не обращал никакого внимания на окружающих. Его глаза горели жадными огнями, весь человек превращался в сплошную маску похоти. Он вился вьюном вокруг и уже через пяток минут объяснялся в любви. Говорил, что в жизни не видел красавицы равной этой. Марат каждый раз вспыхивал новой, необузданной страстью и верил в искренность своих слов и клятв.

Все соседи знали о слабине человека к бабам. Добродушно посмеивались над ним, зная, что далеко не всегда Марату везло довести флирт до желаемого результата. Чаще женщины, презрительно оглядев человека, уходили молча. Другие, назвав козлом, грубо отталкивали руки, если мужик пытался прикоснуться к руке, плечу, талии и скрывались в каком-нибудь подъезде, мигом забыв докучливого мужика. Тот вздыхал сокрушенно, разводил руками и грустный возвращался к соседям на скамейку, забыв тут же о недавней бабенке, вызвавшей целый костер эмоций.

Но при всей своей страстности, Марат никогда не пытался приволокнуться за замужними соседками. Они для него были табу, запретной зоной, а потому не смотрел на них и не подходил ни к одной.

Марата знал весь дом, а вскоре и весь микрорайон. Это и понятно. Ведь ко всем своим достоинствам он был еще и прекрасным электриком. Человек давно закончил политехнический институт, но никогда не соглашался на высокие должности, хотя знания и опыт позволяли. Он работал электромонтером самого высокого пятого разряда и частенько подрабатывал на халтурах и семье хватало на безбедную жизнь. Заказы у человека были всегда. Его, как отменного специалиста, знал весь город. Он не умел работать плохо. Уж если брал заказ, то делал с тщанием, на долгие годы и никогда не краснел за свою работу.

Марату много раз предлагали «теплые должности», но человек предпочитал спокойный сон и жизнь без тревог. Потому, не сбили с толку обещания кучерявых окладов, крутое положение начальника. Ко всему этому относился спокойно и говорил:

— Какие большие были мамонты! А где они теперь? Зато блохи какие маленькие и неприметные. А и теперь живут. Вот и я говорю, не надо высовываться. Чем незаметнее, тем дольше живешь, и меньше бед на голову валится.

Марат приехал в город сразу со всей семьей. Растерянные, усталые люди смотрели на окружающих со страхом и недоверием. Они не просто уехали, они сбежали из Армении навсегда, в надежде, что никогда в жизни туда не вернутся. А ведь работал Марат на хорошем месте, прекрасно получал. Но его подставили и завели на человека уголовное дело. Ни сном, ни духом не был виноват. Не воровал и не присваивал.

Жил на зарплату, копил на машину. Но все сбереженья ушли на адвоката, все же сумевшего доказать невиновность человека. И прокуратура прекратила преследование, закрыло против Агваняна уголовное дело.

Все было не так просто, и Марат так и не узнал, за что столь жестоко хотели с ним расправиться. Ведь он ни с кем не конфликтовал, никого не подсиживал. Уволил двоих мужиков. Увидел, сколь нечисты и воровиты. Они и отомстили. Не простили человеку того, что прогнал их от кормушки, пользуясь связями, решили утопить, чтобы вернуться самим к прежней работе. Понадобились полтора года борьбы… Марат отстоял, выиграл, победил, но остался нищим. Ему пришлось продать даже квартиру, чтобы уехать в Россию и зацепиться в провинции. Он слышать не хотел о том, чтобы остаться в Армении и начать там жизнь заново.

Тогда Марат был совсем другим. Он не улыбался. Недоверие и страх к окружающим сквозили в каждом слове. Человек уехал туда, где его земляков почти не было.

Снять квартиру в центре города не решился. Это было дорого. Вздумал поискать жилье где-нибудь на окраине или в пригороде, ему повезло, и человек за символическую сумму купил деревянную избу с участком, садом и сараем.

Прежний старик-хозяин ушел жить к сестре в благоустроенную квартиру, оставил семье Марата все, что было в доме. Марат вскоре устроился на работу, а жена Лаура с маленькой Софик остались дома. Женщина, оглядевшись, взялась за участок, посадила картошку, посеяла морковку, свеклу, лук. А там рассаду огурцов и помидоров купила на базаре, посадила под окнами, на самом солнышке.

— Слушай, милая, гляжу на тебя и радуюсь, что такая соседка у меня! В огороде твоем порядок, деревья в саду побелены, во дворе чисто. В доме окна зеркалами светятся. Молодец баба! И на саму, на дитенка приятно глянуть. Люблю таких людей. Заходи, когда будет время, авось подружимся, — перевесилась через забор соседка бабка.

Лаура зашла к ней на другой день. Вскользь посетовала, что все бы хорошо, но не повезло устроить дочку в детский сад, потому не работает, а на одну зарплату мужа прожить тяжело.

— А какая у тебя работа? — поинтересовалась тут же.

— Я и кондитер, и швея, и даже парикмахер.

— О как! Ни баба, целый кооператив! Тебя с моей дочкой познакомить надо! Она из деловых, сущая буржуйка! Эта вмиг устроит. Завтра доложу про тебя. Там и порешаете, куда тебе определиться, — отрезала половину пирога с клубникой, подвинула Лауре, сказав:

— Это вам на вечер. Вместе с мужиком чайку попьете.

А утром в дверь громко позвонили. Это пришла деловая дочь соседки. Быстро вошла в дом, села напротив и спросила:

— Ну, что у тебя? Выкладывай, кто ты и чего хочешь, времени у меня мало! Давай шустро!

— Какой у тебя разряд швеи? И кондитера? Парикмахеры мне не нужны! — сказала категорично, как отрезала.

— Значит, вот что! Будешь хичины жарить для продажи на рынке. Заработок будет зависеть от самой. Плохие хичины никто не купит. Там помимо нашего ларька еще две торговые точки имеются. Конкуренты!

— А дочка?

— Ее в наш детский сад возьмем. Платить за нее будешь только половину! И помни, если засеку на воровстве или пьянстве, выгоню мигом.

— Да у нас такого в помине нет!

— Все так говорят поначалу!

— Беру с испытательным сроком! — предупредила сразу, а вечером, как и обещала, приехала за документами. Взяла трудовую книжку Лауры, свидетельство о рождении дочки, копию аттестата, брезгливо отодвинула характеристику с последнего места работы и сказала уходя:

— Ребенка в поликлинику на анализы, сама тоже. Требования общепита всем известны. Вот тебе и ребенку направления в поликлинику. Постарайтесь в неделю уложиться.

А к концу месяца работа в модуле закипела. Лаура жарила хичины. Их раскупали мигом. Очередь у окошка была постоянной. Женщина к концу дня уставала, сбивалась с нОг. Ни выходных, ни праздников не видела. Но когда получила первую зарплату, обрадовалась. Ровно вдвое больше чем ожидала. Даже Марат изумился, жена заработала столько же, сколько он, со всеми своими «шабашками».

Агваняны решили с этого дня завести свой счет в сберкассе и не промедлили.

К концу года семью предупредили, что их дом подлежит сносу, а им взамен будет предоставлена квартира в новом доме. Это показалось сказкой. Семья жила мечтой о благоустроенной квартире. Но цены на такое жилье были слишком высоки и недоступны.

Да, дом и весь микрорайон будет построен далеко ни в центре города, зато в зеленой зоне, далеко от пыли и городского шума.

— Ничего, ахчик джан! — называл Марат жену милой девочкой и утешал:

— Купим машину! Для начала подержанную. Чтоб на работу ездить. А там, со временем на хорошую наберем.

— Зачем она нам! Обойдемся! Хороши будем и пешком, — отмахивалась Лаура. Она радовалась, что дочке нравится в садике, ребенок уже сносно говорит по-русски, хорошо растет.

Марат, полривыкнув к людям, никогда не опаздывал и не отказывался ни от какой работы. Лишь бы за нее платили. Он очень любил деньги, никогда и никому не давал в долг и берег каждую копейку. Человек радовался своему огороду и саду. С них семья неплохо имела. В магазине и на базаре тратили немного.

Марат упрямо копил на машину и совсем забыл о жене и дочери. Лаура молчала, но однажды заметила, как ее муж стал флиртовать с нарядной, моложавой женщиной, торговавшей на рынке фруктами. Он до вечера крутился у ее прилавка, помогал носить тяжеленные ящики с яблоками и грушами, даже витрину оформлял. Был выходной день, и у мужика появилось свободное время. Лаура наблюдала за ним исподтишка.

Женщина была крупная, но охотно приняла помощь Марата. Тот, провозившись часа два вокруг, осмелел и ущипнул женщину за задницу. Та, вскинулась от неожиданности, Марат не успел отскочить. В следующую минуту валялся под прилавком в куче грязных объедков, пыльных ящиков и мешков. А баба пинала его ногами в бока и кричала на весь базар:

— Ишь, кочерыжка горелая! Прикипаться вздумал жеваный катях! Я тебе, козлу, все зубы в жопу вставлю! Думаешь, коль тут работаю, так тебе все можно? А ну, кыш отсель, моль сушеная! И чтоб духу твоего тут не было! — ухватила Марата за шиворот, выдернула из-под прилавка и выкинула пинком наружу под громкий смех и улюлюканье продавцов.

— Так их, Шурка! Лупи придурков! А то вовсе обнаглели, средь бела дня лезут, словно мы им должны. Гони их в шею, хорьков вонючих! — подбадривали женщину.

Марат, отряхнувшись, вскоре привел себя в порядок и забыл о недоразумении. Через пяток минут разговорился с другой. Уже через полчаса они куда-то исчезли, но ненадолго. Вышли из-за модуля, оба помятые, взлохмаченные, счастливые.

— Тьфу, кобель! — встретила Лаура мужа. Тот сделал вид, что не расслышал.

— Неделю будешь спать один.

— Почему, Лаура?

— Я все видела!

— Ну и что? Я с тобой! Я вот он! И люблю только тебя. Та баба, как душ! Принял и забыл! А ты всегда со мной, — улыбался искристо.

— Сколько ты будешь позорить меня? — возмущалась жена.

— С чего взяла? Тебе гордиться надо!

— Кобелем?

— Лаура! Я не кобель, а мужчина! Теперь таких немного. Со своими женами не справляются, с любовницами и подавно. Я у тебя везде нарасхват!

— Видела! Как тебя под прилавок баба вбила! Одним ударом! Ты еле живой оттуда вылез!

— Глупая женщина попалась! Неблагодарная! Я ей столько помогал!

— Побольше бы таких! — смеялась Лаура.

Вот и опять приметил в толпе женщину. Увидел белокурые локоны, высокую, гордую грудь, стройные длинные ноги, красивую белую шею и снова задрожал. Лицо в умильную гримасу превратилось. Хороша женщина! — пересохло в горле мужика. Жена мигом за бок ущипнула больно. Глянула зло. Так, что искры из глаз посыпались. Наступила на ногу.

Марат ойкнул от боли. Запрыгал на одной ноге, приходя в себя. Когда боль отпустила, та баба уже исчезла. А жена в бок кулаком добавила. Пригрозила, что месяц к себе не подпустит.

Что делать? Марату нравились многие женщины: высокие и маленькие, блондинки и русоволосые, пухленькие и стройные. Он балдел от каждой. Особо когда видел блондинку с роскошными формами, мужик терял голову и бежал к бабе, словно сорвавшийся с цепи кобель. Его ничто не могло остановить. Казалось, он прямо по пути сдернет с себя портки. Он стонал, повизгивал, заглядывал в глаза, в вырез платья, оглядывал все округлости бабы и пытался поскорее плотно к ней прижаться. Он млел и закатывал глаза, когда какая-то разрешала подержаться за грудь или погладить пышную задницу. Мужик в такие мгновенья чувствовал себя на верху блаженства и пускал блаженные слюни.

Нет! Он искренне любил свою жену Лауру, но никак не мог совладать со своею пылкой натурой, постоянно требовавшей перемен и новых женщин. Марат был неутомимым и ненасытным мужиком. Он не понимал тех, кто помимо жены имели всего одну любовницу. Тех, кто не был женатым и не имел подружек, считал глубоко несчастными людьми.

Он стал мужчиной в десять лет. Хотя девчонок изучил много раньше. Подсматривал за ними, ловил, играя в прятки, и за конфеты раздевал своих ровесниц. Он был тогда совсем неопытным мальчишкой и не понимал, почему так неуемно тянет его к девчонкам. Понял, когда тринадцатилетняя Гоар затащила его в спальню и пока родители были в гостях, сделала из мальчишки мужчину. Но… Родители девчонки узнали о случившемся и пришли домой к Марату, поговорили с его отцом и матерью.

Ох, и досталось тогда пацану! Его не спрашивали, кто виноват, как все произошло, отец зажал его голову в коленях и бил ремнем, пока мальчишка не потерял сознание.

Пока спина и задница Марата зажили, и он смог выйти во двор, родители Гоар увезли свою дочь далеко в горы, к деду и бабке, где с девчонки не спускали глаз.

Марат по ней не тосковал. И уже на следующий день завел в темный подвал веселую хохотушку Гаяне. Ей было восемь лет. Она уже слышала от старших девчонок кое-что о сексе. Узнав, что это такое, поделилась с подружками. У Марата появилось много желающих, он был нарасхват, пока его не увидела мать. Она схватила сына за уши, притащила домой как барана, хотела отправить в селение к бабке, но вернувшийся с работы отец не согласился, сказав свое:

— В селении тоже полно девчонок. А кот сметану всегда сыщет. Тут нужно что-то другое придумать. Не в том беда, что рано мужчиной сделался. Он всех девчонок перепортил. А за такие дела их отцы нашему дураку голову свернут и выбросят куда-нибудь в пропасть. Сгинет как ишак.

— Ну не женить же его в десять лет! — всплеснула руками мать. Посетовала вслух:

— В кого такой уродился?

— Чего удивляешься? Мой отец был таким же! Тоже, как дед рассказывал, все ремни о его зад порвали. Шкура не успевала заживать. Боялись в селение отправлять пасти отару, чтоб там овец не перепортил. Сколько он поимел женщин и девок, у него волос на всех местах меньше было.

— А как его остепенили?

— В монастырь определили. В мужской. Он там десять лет прожил. Выучился, человеком стал. Настоятель того монастыря был строгим человеком. Всех в руках держал. Но он, как и все не вечен. Умер давно. И я не знаю, действует ли теперь тот монастырь, возьмут ли туда Марата?

— Давай узнаем, — предложила мать.

Марат, услышав, что ему уготовано, решил сбежать из дома. Четыре месяца бродяжничал по городам, поселкам и селениям, пока не попал в руки милиции. Там мальчишка узнал, что его разыскивают родители. Вскоре вернули домой. И пацан узнал, что ему бояться нечего. Монастырь, каким пугали, давно Закрыт.

— Послушай, сынок! Давай поговорим с тобою как мужчины, как родные люди, наедине и честно, — усадил отец Марата рядом и откровенно рассказал, что может случиться, если сын будет похотлив и падок на девчонок.

— То, что тебя могут убить их родители, ты сам о том знаешь. Мало того, другие захотят отомстить покруче и оставят калекой или кастратом. Такое не исключено. Сам знаешь наш обычай, девчонки должны выходить замуж только девственницами. Иное, не приведи Бог. За потерю невинности до свадьбы родной отец лишит жизни. Либо та невеста и вся семья до самой смерти в позоре проживут. Скажи, кому такое нужно? Ведь эти лкщи проклянут тебя!

— А ты не бойся! — усмехнулся Марат.

— Почему? Нас будут ненавидеть!

— Успокойся, отец! Я не первый. Уже давно научились врачи штопать целки. За деньги, конечно. Возвращают невинность ровно на сутки. Невеста должна уложиться вовремя. И, даю тебе слово, ни один жених ничего не заподозрит. Даже если эта девушка перед брачной ночью сделала аборт. Пойми, меня сами девки просветили, и я далеко не каждую взял невинной. Время теперь другое. Люди пошли иные. Не навязывай своих взглядов. Я тоже не дурак. Конечно, буду сдерживать себя, — пообещал отцу почти по-взрослому.

Марат хорошо закончил школу, легко учился в политехническом институте, дружил с однокурсницами, какие обожали его. Парню завидовали не только студенты, а и преподаватели. Иные откровенно ненавидели, распуская о человеке грязные слухи, сочиняли пошлые небылицы, порочили имя. Но никто из девчат не обращал внимания на пошлые отзывы и хвост сплетен. Марата обожали. Но однажды свои же ребята студенты пригрозили расправой, мол, знай меру и не кружи головы нашим подругам. Ни то пожалеещь обо всем!

Марат усмехался. К тому времени он уже встретил Лауру. Она показалась ему звездой жизни, пределом мечтаний. Худенькая, стройная, большеглазая девчушка совсем не обращала внимания на щебет Марата. Она проходила мимо болтливого парня, не задерживаясь ни на секунду, и никогда не оглядывалась в его сторону. Лаура всегда спешила. А Марат злился, что эта крошка игнорирует и кажется, пренебрегает им. Не подарила ни одной улыбки, не приветила ни единым словом. Это больно било по самолюбию избалованного вниманием повесы. Марат ходил за Лаурой тенью. Но та не оглядывалась.

Парень поскучнел. Отошли на задний план все прежние подружки. Они перестали быть интересными и уже не волновали.

— Что это с тобой? — спросил отец, заметив резкую перемену в сыне. Тот поделился, что давно влюблен в девушку, но безответно. Она не видит его.

— Неудивительно, наверное, наслышана. О тебе по городу такие слухи ползут, что ни одна уважающая себя не посмотрит в твою сторону.

— Отец! Ты неправ! Я ни одну не взял силой! Никого из них не обидел. Если расставался, только по-доброму. Меня ни одна не проклинала.

— А ты подари ей цветы!

— Как? Она даже не смотрит на меня!

— Цветы увидит. Все женщины их любят.

— Попробую! — встал на другой день на пути Лауры с букетом роз.

— Прими! Это тебе!

— Мне? Но мы даже не знакомы!

— Марат! — поспешил представиться парень.

— Лаура! — подала руку. Человек поцеловал трепетные кончики пальцев, восторженно смотрел на девушку. Нет, она была не такою как другие. Сдержанная в словах и чувствах, девушка не позволяла вольностей и оказалась неприступной. Лаура была серьезной и слишком занятой. Может потому они встречались очень редко. Но через год, закончив институт, Марат сделал ей предложение и, чудо, Лаура согласилась стать женой.

Вскоре у них родилась дочка, какую Марат назвал Софик. Девчушка росла копией отца. Вот только Лауру до неузнаваемости изменили роды. Куда так бесследно исчезла хрупкая девчонка? Лаура огрубела, стала рыхлой, неуклюжей. И только глаза остались прежними. Женщина сама стыдилась своей внешности и перестала появляться на людях. Марат уже не восторгался женою, охладел к ней до безнадежного. А Лаура, заметив это, решила родить второго ребенка, чтобы хоть как-то повернуть мужа к семье. Марат не обращал внимания на жену и далеко не сразу приметил, что она вторично готовится стать матерью. Да и не до Лауры ему было. Заселялся новый многоэтажный дом, совсем рядом, и человек не без интереса наблюдал, кто же в него вселяется? Он сразу приметил яркую, вызывающе одетую бабенку, моложавую, ухоженную, бойкую. Она сама обратила на себя внимание соседей мужчин.

Подъехав на машине, забитой до отказа домашними вещами, подошла к людям и, подбоченясь, спросила:

— Ребята, кто поможет занести вещи в квартиру?

— Мы не грузчики! Почему не наняла в транспортной конторе? — хмуро оглядел бабенку Степа, понял, что она не из нуждающихся.

— Я просила дать пару людей, но они отказались. Короче, не договорилась с ними!

— Всего двоих просила? — удивился Толик, присвистнув.

— Тут вчетвером к вечеру не управиться! — оглядел машину Женька и отвернулся от бабы.

— Мужики! Давайте поможем соседке! Не оставаться же ей во дворе! Жаль женщину! — подал голос Марат, оглядев взглядом всю фигуру, та благодарна улыбнулась в ответ, обещающе подморгнула.

Мужчины неохотно поднялись. Пошли к машине следом за Маратом. Вскоре загудел грузовой лифт. А через пару часов машина порожняком вышла со двора. Водитель чертыхал скупую бабу на все лады. Он лучше всех знал, почему она приехала без грузчиков.

Мужчины двора, занеся в квартиру все вещи, огляделись, где бы помыть руки, смыть пот с лиц. Женщина сделала вид, что не поняла. Достала из сумки две бутылки водки и, подавая соседям, сказала:

— Это вам за помощь!

Мужчины от удивленья оторопели.

— Оставь себе на новоселье! Слышь ты, чума козья! — не выдержал Борис и первым вышел на лестничную площадку, обложив бабу соленым матом.

— Что? Мало выпивона предложила? — хохотнул Лешка Свиридов, отряхиваясь в лифте.

— Да идет она! У меня дома всегда есть водка. Нужна мне ее подачка! Ну, стерва, даже спасибо не сказала! Изобразила из нас лохов!

— Ребята! А Марат у нее застрял! — хохотнул Никита раскатисто.

— Оплату натурой берет!

— Этот не растеряется! Изобразил из нас козлов! — досадовал Женька.

— Ладно, мужики! Деньги с нее все равно не взяли б!

— Она и не дала б! Не зря без грузчиков возникла.

— И выпивать у нее никто не стал бы! — поморщился Николай, добавив:

— Не уважаю баб с сучкиной наружностью!

— Интересно! Марат у ней до утра застрял? — усмехнулся Володя.

— Как сторгуются! — вставил Степа гулко.

Вскоре, уже со двора, мужики приметили, что в окнах Ирины погас свет. Марат так и не вышел.

— Кобель! Лаурке скоро снова рожать. А этот отморозок навар сшибает. И заразы не боится козел. На всякую сучонку лезет, даже не обнюхав. Как только баба его терпит, — удивлялись люди.

— Он мужик! С него спрос невелик. А вот она, видно вправду из дешевок! — сделал свой вывод Свиридов и добавил:

— Интересно, откуда она взялась?

— С панели!

Мужики, позубоскалив, вскоре разошлись по домам. Во дворе уже стемнело. А завтра на работу, о том помнили все. И лишь Марат забыл.

Напрасно Лаура ждала его до полуночи, часто подходила к окну, выглядывала во двор. Муж нашел новую юбку и теперь пробудет у нее до утра. Раньше хоть соседей стыдился, теперь вовсе обнаглел, в открытую стал таскаться.

— Да что ж я, хуже всех? За половик считает, унижает хуже некуда! Сколько терпеть можно? — плачет женщина. И думает:

— Скоро второго рожать. А как жить? Оба сиротами, безотцовщиной останутся. Не могу терпеть дольше!

Марат пошел на работу, едва заглянув домой. Переоделся, взял денег на обед и, не глянув на Лауру, выскочил из дома. Женщина уже была в декретном отпуске. Вечером, когда муж вернулся, Лаура сказала:

— Ты что? Ничего не видишь?

— А что случилось?

— Мне рожать скоро!

— Как? Почему не посоветовалась? — глянул на живот жены:

— Зачем так поспешила?

— Себя спроси! Может, хоть дети к семье привяжут. Совсем истаскался! Уже ночевать не приходишь домой, бесстыжий кобель!

— Я мужчина, и нечего на меня орать! — прикрикнул на Лауру.

— Какой мужчина? Хоть дочери постыдись!

— Чего зашлась? Что случилось? Я никуда не делся! Вот он я, дома, вместе с вами!

— Надолго ли?

— Будешь доставать, насовсем уйду! — пригрозил мрачно.

— Иди! Ищи новые приключения на свою задницу! Мало тебе их было? Или забыл, чем мог поплатиться? Еще в Ереване едва выжили, ты снова головой в петлю лезешь, хотя бы семью не подставлял!

— Где одно, где другое, что несешь? — возмутился громко.

— Захлопнись! Я долго молчала, но теперь не буду скрывать ничего! Ты думаешь, что в Армении тебя хотели утопить кляузами те двое твоих подчиненных, каких уволил, не согласовав с начальником? Ошибаешься! Дело вовсе не в них, и ты сам это знаешь. Разбил семью своего начальника. Переспал с его женой несколько раз. Она и ушла от мужа. Назвала причину, на тебя указала. Ты виноват в их разводе. И начальник отомстил. Мне его бывшая жена сама рассказала.

— Я не виноват, что он слабак и никуда не годен в постели! Его Каринэ познала сравненье и ушла, пока совсем не состарилась. Теперь она знает, что не все в жизни измеряется деньгами. Есть кое-что поважнее.

— Но почему за твою похоть пострадала семья? Если ты безнадежный кобель, зачем женился?

— Молчи, женщина! — подскочил к Лауре:

— Ты перестала возбуждать! Посмотри, в кого превратилась? Сплошной бурдюк!

— Ладно! Скоро мы расстанемся! — впервые сказала человеку, тот не поверил:

— Куда ты денешься? — рассмеялся ехидно.

— Земля большая! Добрые люди на ней еще не перевелись. Найдется место и для нас…

— Дура! Подумай, что несешь! — хотел выскочить из дома, но жена придержала:

— Если еще пойдешь к той шлюхе, мы навсегда покинем тебя, — предупредила мрачно.

— Ой, да не пугай! Замену тебе найду всегда! — надел туфли, выскочил из дома.

Лаура проследила за ним. Марат подошел к мужикам. О чем-то заговорил. И даже не успел присесть, как вчерашняя бабенка, открыв окно, позвала:

— Марат! Ну сколько тебя ждать? Давай быстрее! — и мужик пулей помчался на зов.

— Что делает сволочь!

— Семью разбивает! — вздохнул Порва, заметив:

— Лауре скоро рожать…

— Свои мозги козлу не вставишь! — отозвался Свиридов и добавил:

— Добром это не кончится…

На следующий день, когда Марат вернулся с работы, его никТо не встретил. Квартира была пуста. Ни жены, ни дочери в ней не было.

Человек заглянул в спальню, на кухню, в ванную, на лоджию — везде звенящая тишина. Ни записки, ни единой вещицы не осталось, словно и не было семьи никогда.

Марат позвонил в родильные дома, но оттуда ответили, что роженица с таким именем к ним не поступала. В кассе аэрофлота сказали, что рейсов на Ереван не было два дня, и билет на такую фамилию не продавался.

— Куда же они делись? Если не улетела в Армению, значит, вместе с Софик где-то пристроились. Но где и у кого? — сел в раздумье.

— Конечно, далеко не уйдут и надолго не застрянут. Кто возьмет бабу с ребенком да еще перед вторыми родами? Таких идиотов нет! Понятно, что не у мужика. Кто на нее глянет? Может, у кого из девок, с кем на базаре работала? Тоже вряд ли! Одна в общаге живет, вторая сама недавно замуж вышла, прикипелись в малосемейке. Значит, были у нее свои друзья, о каких я и не знал, — вздыхает Марат сокрушенно. Ему очень хочется есть, но в холодильнике пусто. Все кастрюли и сковородки тщательно вымыты, составлены в стопки. Ничего съестного. А в животе, как в кипящем котле все жужжит.

— Надо в магазин сходить, — решает человек. И полез в шкаф за деньгами.

— Смотри, какая гордая, ни копейки не взяла! — ухмыляется довольный, и только пошел к двери, телефон вернул, закричал надрывно:

— То-то! Поумнела! Опомнилась! — взял трубку и нарочито ленивым голосом сказал:

— Алло! Я слушаю!

— Марат! Ты что там, приклеился?

— Ирина! Я в магазин намылился за жратвой. От меня мои ушли. В доме ни корки хлеба! А я голодный после работы. У тебя есть что-нибудь пожрать?

— Марат! Я говорила, что на диете сижу. Конечно, есть в холодильнике яблоки, йогурт, сухое вино, ну, еще кофе могу сварить. Тебя устроит?

— Я есть хочу! А ты что предлагаешь? Я же мужчина!

— Мужчина тот, кто приносит подарки, — заметила, рассмеявшись звонко.

— Тогда кто же я?

— А ты самец! — ответила коротко.

Человек, обидевшись, положил трубку, решив наказать бабу тем, что останется этой ночью дома.

Когда вернулся из магазина, сам себе приготовил ужин, размышляя, куда сбежала Лаура и как теперь поведет себя Ирина?

Честно говоря, мужику сразу не понравилась в бабе жадность. Едва он переступал порог, она уже смотрела ему в руки. Все время жаловалась на малый заработок, но так его и не назвала. Вся увешанная золотыми безделушками, жаловалась на скудную жизнь:

— Я так давно не была в ресторане, хотя бы кто-нибудь пригласил! — томно смотрела на Марата. Но тот никак не догадывался, не хотел быть понятливым, К тому ж баба сидела на диете. Зачем ей мешать? Пусть держит фигуру! А то ведь обидно, сколько сил на Ирину положил, она даже ни разу не покормила, — набрал в магазине целые две сумки продуктов и вернулся домой довольный.

Он сам себе приготовил ужин, поставил на стол тарелки и оглянулся по сторонам. Ему послышался голос Софик. Он выглянул на лестничную площадку, но там было пусто. Когда вернулся на кухню к столу, аппетит пропал. Одному есть не хотелось. Марат выпил водки, но аппетит не проснулся. Человек лег на диван, включил телевизор. Что-то попало под бок. Дочкина игрушка — старичок-лесовичок. Софик подрисовала ему отцовские усы и на ночь клала рядом с собой на подушку, так и засыпала. Когда-то Марат рассказывал ей на ночь сказки. Всякие, забавные, смешные, грустные, Софик любила их слушать. А Марат перестал рассказывать. Дочка потом пересказывала сказки лесовичку и верила, что он их слушал.

— И тебя забыли, бросили нас с тобой обоих, — жалуется мужик игрушке и вздрагивает от звонка. Это Лешка Свиридов пришел. В руках самовар.

— Почини! Что-то не греет воду, — огляделся по сторонам и спросил:

— А где Соня?

— Я не знаю, куда делись обе! Пришел с работы, ни одной, ни другой дома нет. Глухо, как в танке. Звонил в роддомы, в кассы аэропорта. И тоже все мимо. Не знаю, что думать, — закурил человек, предложил соседу выпить, тот отказался:

— Неохота. А и на работу спозаранок. Глянь самовар, что с ним случилось?

— Сейчас на приборе посмотрю, — полез в стол.

— Марат! А у Иринки уже новый хахаль! Какой-то из крутых. Весь стриженый, в черных очках и кожаной куртке. Он у окна с нею возник. Всю облапил и свет погасил. Короче, тебе рога наставили. У ней, как я понимаю, каждое дыхание требует пихание…

— Ну и ладно! Найду другую!

— Зачем искать, если жена есть!

— Я про спираль в самоваре! Видишь, старая перегорела. Сейчас заменю, и самовар опять заработает!

— Марат, надо найти твоих!

— Где искать? В морге, что ли? Если такой умный, помоги! А не можешь, не лезь в душу! — вспыхнул человек.

— Ты чего орешь, псих? Сам обосрался по уши, нечего на других отрываться. Ни одна баба не терпела б столько, сколько Лаура! Давно бы из дома под жопу выперла. Достал ты ее! Такую женщину просрал, придурок!

— Ты чего тут заходишься? Лауру жалко? А я хоть сдохни?

— Чего тебе не хватало? — удивился Леха.

— Она ж уродкой сделалась. Я не мог смотреть на нее! Не только в одной постели, в квартире с нею тошно стало. А она второго рожать собралась. Куда? Вовсе страшилой будет! С нею по улице рядом идти стыдно.

— Ну ты загнул! После родов пройдет время и жена снова выровняется, вернется в форму, если гнуть не будешь.

— Слушай, Леха, сначала сам семью заведи, поживи хотя б пять годочков, потом на тебя гляну. Нечего тебе холостому семейным указывать.

— Ты семейный? А где она твоя семья?

— Да мне бабой обзавестись, что раз плюнуть!

— Сначала научись бабу от сучки отличать!

— Леха! Ты зачем ко мне нарисовался? Вот бери свой самовар, он работает. Иди домой. Я с семьей сам разберусь.

— Посмотрим, как без меня обойдешься! — сказал Свиридов вместо спасибо и, хлопнув дверью, вышел из квартиры Агваняна.

Все мужики двора осуждали Марата. Вполголоса ругали за неуемную прыть. Но стоило у Ирины появиться новому мужику, вся злоба двора перекинулась на нее мгновенно.

— Шалава!

— Потаскуха!

— Путана!

— Лядащая стерва! — подытожил Иван Кузьмич, глянув на темное окно бабы. Всем стало обидно за Марата и его семью.

— Теперь один останется. Не вернется к нему Лаура с детьми. Даже если найдет, она ему уже никогда не поверит, — говорил Анатолий.

— Ты Дрезине поверил и, не глядя, что в окно выбросила, разрешил видеться с дочкой и пускаешь в дом. Так Нинка теща! Марат своей Лауре родной мужик! Побухтят и помирятся. Чего в семье не бывает! — вступился за Агваняна Степан.

— Чего ж тебя Наташка не прощает до сих пор? А велика ль твоя вина, по соплям своей девке вмазал. Мы своих, считай, каждый день «по грибам» кулаками гладим. И ништяк! Коль баба взъерепенится и ей обломится тут же! А ты перед своей все на цирлах ходишь, уговариваешь, а за что? — не выдержал Женька.

— Ладно тебе наезжать на Степку! Без нас тошно. Да и не о нем базар! Теперь вот Лаурка в чужом углу ребенка родит. Разве это по-человечьи? Помочь бы, помирить их, но не сможем. Марат отпетый кобель! — отмахнулся Никита, наблюдая, как плотник подгоняет ножку к стульчику, какой заранее мастерил для будущего малыша Агванянов.

Никто из мужиков даже не увидел, куда ушли Лаура и Софик. Они и вправду не уехали из города, ушли жить к Варваре Тимофеевой, работавшей на рынке контролером. Они с Лаурой сдружились с самого начала, как только женщина появилась в хичинной. В короткие перерывы вместе пили чай, делились бабьими невзгодами.

Вот так и рассказала Варя, что живет вместе с матерью в доме, неподалеку от рынка. С мужем разошлась, тот пил с горя, потому что не беременела от него жена. Целых десять лет жили ожиданием чуда, а его не случилось. И запил мужик по-черному, когда узнал, что вся беда крылась в нем, так сказали врачи.

Варвара после такой новости возненавидела человека. Когда тот запил, выгнала его взашей и не велела появляться на глаза. Тот вскоре умер, замерз зимою пьяный в двух шагах от Вариного порога. Баба единственная оплакала его на кладбище. С тех пор на мужиков не смотрела.

Узнав, как живется Лауре, нахмурилась и предложила скупо:

— Хочешь, давай ко мне переходи. Места хватит. Конечно, у меня не столько удобств как в квартире, зато никакой кобель не станет мотаться на глазах. Ведь заразит козел. А стыда сколько! Поживи сама, оглядись, успокойся. Может, что-нибудь придумаем. Иль мы не бабы?

— Варя! Мне рожать скоро, сама видишь! — указала на живот. Женщина согласно кивнула:

— Вижу. Пусть родится в радость, а не в обузу.

Когда у Лауры и впрямь лопнуло терпение, она позвонила Тимофеевой, женщина приехала за нею через десяток минут и увезла к себе, как и обещала.

Лауре с дочерью выделили большую комнату. Мать Варвары, добродушная, приветливая женщина, хорошо приняла их и, узнав, почему баба ушла от мужа, сказала задумчиво:

— Все люди не без горбов. Нету нынче путевых мужиков, все с изъяном. Одни пьют, другие колятся, иные дерутся. Есть и те, какие на аппаратах играют. Все деньги там оставляют. Мир как с ума сошел. Теперь и бабы не легше. Хлеще мужиков сделались. Ну а тебе скажу единое: средь мужчин мужиков вовсе мало осталось. Извелись нынче. Теперь не всякий способен ребенка сделать. А потому семьи разваливаются. Семью дети держут. Какой бы кобель ни был твой мужик, к детям его потянет. Искать будет. Ну, когда сыщет, тут сама решай, мириться с ним иль нет! Одно помни, себе человека найдешь, а вот родного отца детям никто не заменит. Это точно тебе говорю…

Лаура теперь присматривала себе жилье, искала по объявлениям небольшой деревянный дом, где могла бы жить с детьми. У нее на сберкнижке были свои деньги, какие откладывала, работая в хичинной. Возвращаться, мириться с мужем она не хотела.

— Чего ты мечешься? Что тебе здесь не по душе? Живи! Зачем лишняя морока нужна? Ведь каждому дому хозяйские руки нужны, а значит, мужик потребуется. Может, и найдешь, но будет ли он лучше Марата? — спрашивала Варвара. И продолжала:

— Я тебя привезла сюда не для того, чтобы разлучить, а чтобы проучить отморозка. Поняла?

— Не хочу с ним мириться. Устала от него.

— Лаурка! Не ради себя живи, а для детей. Им отец нужен, свой, родной. Хотя нынче мало кто о том думает. Пока дети малые, забот немного, а начнут подрастать без отца не обойтись, одна — в голос взвоешь. А и детвора не простит развода. Ты вот пока живешь у меня, многое обдумаешь и поймешь, — уговаривала Варя Лауру.

— Не будет он нас искать, это точно. Еще порадуется, что ушли и руки ему развязали. Он говорил, будто заменит меня без проблем. Может, уже нашел. Ему недолго. Зачем буду ему на шею виснуть? Мало он меня унижал и высмеивал? Пусть трудно будет, но не помирюсь, не прощу!

— Ладно! Не заходись, время покажет! Пока о том говорить рано, — успокаивала Варя бабу.

…Марат тем временем вздумал сходить в детский сад и забрать Софик к себе.

— Тогда Лауре деваться станет некуда. Прибежит следом за дочкой. Тут и поговорим. Мало ли что меж нами случилось, ребенка не отдам, меня отцовских прав никто не лишал, — радовался собственной сообразительности. И вечером после работы заторопился в детский сад.

Воспитательница смотрела на Марата с изумлением:

— Вы, что? Мамаша взяла дочь на время декретного и послеродового отпуска домой. Сказала, что ей так удобнее. Девочка в семье будет. Уже неделю Софик не приводят. Правда, мамаша попросила сохранить место за дочкой. А вы не знаете? Или не живете вместе?

Марат растерялся. Не знал, что ответить. К такому повороту не был готов. Он вышел из детсада злой на весь свет. Хотел сразу прийти домой, но его окликнул Иван Кузьмич. Он один сидел на скамейке. Другие мужики еще не вернулись с работы, либо были заняты дома.

— Ну, как у тебя? — спросил участливо.

— Хреново? Сегодня опять на работу проспал. Мастер чуть не усрался кричавши! Выговор мне объявил, уже второй. Теперь грозит увольненьем. Скрытым алкашом называет, козел! Все настроение испортил. Итак на душе погано, так этот расстарался, добавил полную пазуху дерьма, — сетовал мужик раздраженно.

— Теперь с дисциплиной везде строго, закручивают гайки, там, где зарплату выдают вовремя, начальство вовсе духарится. К ним желающих работать целые очереди. Так что смотри, им от выговора до увольнения всего шаг…

— Знаю, — отозвался Марат, добавив тихо:

— Без куска хлеба не останусь…

— Глянь, твоя зазноба в окне нарисовалась. Смотрит, пойдешь ли к ей? — усмехнулся Кузьмич, приметив Ирину.

— Не до нее! Не имел я дела с соседками-одиночками и не стоит их кадрить. Всего две ночи у ней прокувыркался, а неприятностей полные карманы. Зарок себе дал забыть соседок и никогда не прикалываться к ним.

— Ты так и не нашел своих? — спросил Кузьмич.

— Нет! Как испарились.

— Плохо ищешь! Вот если б мне надо было б, давно сыскал бы! — похвалило» старик.

— Ну помоги, Кузьмич!

— А зачем? Я сыщу, а ты завтра новую кралю сыщешь. Лаура сызнова от тебя сбегит. Я по новой ее ищи! Нет, дураков нету! — отказывался дед.

— Хоть подскажи, где искать, я все немыслимое обзвонил и обошел. Нигде не отыскал.

— Значит, не достало, не знаешь, где найти! Коль любил бы, сердце привело б!

— Ты, дед, смеешься! Как можно не любить своих детей? Может их уже двое! А я целыми днями о них думаю!

— Марат! Все мы мужики одинаковы. И я по молодости озоровал с бабами. А кто в том не грешен? Только никогда не попадался и не хвалился, не делал вывеску, наоборот, скрывал как только мог. И ни единый человек ни сном ни духом ничего не слышали про меня и ничего не знали. Так-то все мужики, кто себя уважал, бабами не бахвалились. Свое и ее имечко берегли, семью в срам не вводили. Оно все понятно, но хвалиться особо нечем. Ты же средь бела дня, на виду у людей к Ирке подвалил. Какой из тебя отец и мужик опосля всего? Твоя баба хоть и армянка, может, там у вас такое позволяется, но помни, твоя Лаура серед нас пожила и восприняла русское отношение к мужским проказам. А наши бабы за это озорство каталкой и горячим утюгом своих мужиков ласкают до потери пульса. Не смотрят, что соседи вокруг. Те не осудят, узнав причину, наоборот подсобят, чтоб другим неповадно было. Конечно, всех и навсегда не отучат. Но хоть на время угомонят, пока синяки и шишки заживут. Зато потом все с оглядкой по бабам бегали. Никто не попадался и друг друга не выдавали. На то мы мужики, — усмехнулся человек молодо.

— Кузьмич, а где мне своих найти, подскажи! Город небольшой, а мою маленькую семью никак не найду.

— Устал один или соскучился?

— Ну, человек же я! Сам себе приготовь, постирай, убери! Дома словом не с кем перекинуться;

Как зверь в пещере! С работы прихожу, никто не встречает. Утром без завтраков убегаю. Даже не думал, что так тяжело жить одному…

— Кто тебе виноват? Но все ж спробую подмочь. Никому б не взялся, да детей жаль. К Соне твоей все во дворе попривыкли. Вернуть надобно наш колокольчик. А ты знай, коль опять в блуд ударишься, я с тобой здоровкаться не стану. Умей как все путние свои шкоды прятать.

Марат пошел домой успокоенный. Приготовил ужин. Только сел к столу, телефон зазвонил. Сорвал трубку с надеждой, думал, Лаура о нем вспомнила, но услышал Ирину:

— Марат! Что случилось? Почему не приходишь? Я тебя вижу во дворе с соседями. Ты даже не смотришь на мои окна. Или обиделся? Но за что?

— Ты не скучала. У тебя появилась замена: Я не хочу мешать. И заполнять свободные форточки не намерен. Не разучился себя уважать.

— Марат! Ты о чем? Это мой бывший муж. Мы давно разведены. Но расстались без скандалов и истерик, встречаемся как добрые знакомые. А ты что предположил?

— Не лепи из меня идиота! Встречаясь со старым знакомым, не целуются на лоджии на виду всего двора и не выключают свет в квартире. Да и какое мне дело до твоих хахалей! "

— Он мне не хахаль! Зря ты так о нем думаешь. Или у тебя нет друзей?

— Есть. Но из-за тебя от меня ушла жена и дочь. Я за свое поплатился.

— Ну это не беда! Жена решила тебя проучить или попугать, а вот что из того получится, зависит только от тебя. Не стоит быстро уступать. Женщина всегда должна знать свое место. Не надо унижаться перед нею и падать на колени, прося прощенье. Потом об этом всю жизнь жалеть станешь. Женщину нужно держать в постоянной строгости! Слышишь меня, Марат!

— Слышу!

— Если она любит, обязательно вернется. Ну, а вдруг не придет, жалеть не о ком.

— Она не просто женщина, она жена!

— Марат, не смеши! Ты со своими способностями из любой в два счета жену сделаешь! Тебе ли горевать?

— У Лауры дети. Может, их уже двое!

— Да будет тебе! Ты тех детей еще столько настружишь! Стоит ли о том печалиться? Давай приходи! Я быстро от хандры избавлю! — пообещала весело.

— Настроения нет. Устал сегодня. Отдохну дома. Да и с бывшим мужем встречаться не хочу. Говорят, он тебя каждый день навещает, — ответил бабе, будучи уверен в том, что она отвяжется. Но не тут-то было:

— Если так, давай я к тебе приду. Ведь ты один, представляю, как скучаешь. Вдвоем все же веселее.

— Нет, Ирина! Как-нибудь потом, но не сегодня. Ко мне мои друзья придут. По делу, у нас свой разговор, увидят тебя, меня не поймут.

— А какое им дело до твоей личной жизни? Странный человек, от тебя жена ушла, а ты еще по сторонам оглядываешься. Чего боишься? Я тебе даю шанс отомстить и проучить. Или ты не мужчина? — рассмеялась звонко и через десяток минут сидела в кресле перед Маратом, положив ногу на ногу, пила кофе.

— Ко мне все женщины ревнуют своих мужей. Уж такая невезучая! Конечно, я слежу за собой, не опускаюсь, стараюсь одеваться по последней моде, чтоб не выглядеть хуже других. Без маникюра и укладки не только во двор, на лестничную площадку не выхожу.

— А зачем тебе это? Хочешь нравиться всем?

— Вот именно! Я вне сравнений! И уважаю, даже люблю себя. Ведь я женщина!

— Ирина! А ты кого-нибудь любила?

— Наверное! Своего первого мужа!

— А сколько их было у тебя?

— Нетактичный вопрос. Он граничит с грубостью. Сейчас же извинись! — протянула руку, Марат поцеловал, как требовал того этикет, но сказал уверенно:

— Грубым свой вопрос не считаю. Обидеть не хотел. Конечно, понимаю, ни одна женщина никогда не скажет правду. Потому что каждой есть что скрыть и оставить тайной от посторонних глаз. Вы все такие!

— Может быть, — улыбалась Ирина кокетливо.

— Муж тебе предложил примирение?

— Что-то вроде того. Но я не хочу. Мы с ним расстались несколько лет назад. Для развода были свои причины. Мы долго не виделись. Я его стала забывать, а он вдруг появился. И заявляет, что любит, не может без меня жить. Зная его, не поверила. Он был настойчив и все равно не убедил. Мы с ним пробарахтались ночь. А под утро предложил, мол, давай снова жить вместе, счастливой семьей, как в самом начале, простим друг другу прошлые грехи и обиды, начнем все заново, — допила женщина кофе и, откинувшись в кресле, продолжила:

— Я сразу поняла, что такое предложение он делает неспроста и за ним кроется что-то. Так оно и получилось. Я подпоила его и он проговорился. Он задолжал очень большую сумму. А потому лихорадочно искал возможность вернуть долг. Был уверен, что у меня есть такие деньги. Но откуда? Ведь купив квартиру, мебель, машину и гараж, от прежнего вклада остались копейки. Я показала сберкнижку, и он сразу замолчал про любовь и семью. Я поняла, что ему «включили счетчик», потребовав деньги немедленно. Видно, другого шанса не было. А со мной не выгорело. Он умолял меня срочно продать все, спасти его. Во имя нашего будущего, я отказалась. Вчера ночью ему позвонили, потребовали прийти «на стрелку», эта встреча была назначена ему в парке. Кто звонил ему не знаю. Его телефон молчит с того самого времени. А значит, его урыли. Иначе давно объявился б или позвонил. Я больше не жду его. Он ушел навсегда. Будь это раньше, может, я помогла бы ему. Но прошло время. Мне пришлось очень круто. И никто не помог. Я сама выкарабкалась, выжила без чьей-то помощи. Никому ничем не обязана. А уж ему тем более. Но у тебя были деньги. С ними проще стать на ноги! Иначе как бы он просил у тебя, знал, что имеешь вклад.

— Не все решают деньги. Многое, но не все! Те, что были, заработаны мною. Он не при чем. Потому просил, но не требовал.

— Сколько вы с ним прожили?

— Немного.

— А почему нет детей?

— О чем ты, Марат? О том даже не думали. Ведь муж был рэкетиром! Слышал о таких? Дальнобойщиков стопорил. Отсидел за это пять лет. Вышел из зоны. Три года где-то в Сибири работал. Потом опять здесь объявился, кажется, его погасили насовсем. Ну да я ничего не должна и ничем ему не обязана.

— А ты знала, что он рэкетир? — спросил Марат.

— Конечно! Меня после суда вышвырнули из квартиры чуть ли ни пинком, саму квартиру, имущество конфисковали и отдали потерпевшим. Я осталась в ночной сорочке и домашних тапках. Можешь представить, как мне пришлось без угла и копейки денег. А выжила. Ведь у его матери были деньги на счету, она мне не помогла. Выгнала как собаку, обвинила во всех бедах сына. Но я-то причем?! Моя беда была лишь в том, что любила мужа. Но и тогда никто не поверил. Хотя чего это я жалуюсь? Все прошло. И мои беды улетучились. Я снова одна! Никому не должна, живу как хочу, — улыбалась деланной, неискренней улыбкой.

— Хватит горевать, Марат! В этой жизни все что-то теряют, потом находят. Жизнь идет по своему кругу. Давай выпьем за нашу с тобою любовь, за то, что мы нашли друг друга и нам кайфово вместе! — подставила свой бокал. Марат налил доверху. Ирина только поднесла свой бокал к губам, как из кармана ее юбки засвистел сотовый телефон. Увидев высветившийся номер звонившего, Ирина спешно поставила бокал, ответила торопливо:

— Не кричи! Я рядом! Сейчас прибегу! — вскочила с кресла, чмокнула Марата в щеку:

— Отыскался, козел! Ничего с ним не случилось. Как-то выкрутился. Ты все забудь, что тебе тут напела. Мы с тобой еще увидимся! Верно? — выскочила пулей из дверей.

Марат убрал со стола. Вышел на лоджию подышать свежим воздухом, увидел въехавшее во двор такси и удивился, впервые узнал в пассажире Ивана Кузьмича. Тот, приметив Марата, крикнул, что разыскал Лауру и Софик.

— А почему не привез?

— Много хочешь! — ответил резко.

— Где они?!

— Сейчас подымусь к тебе! — вошел в подъезд спешно. И начал с порога:

— Поздравляю с сыном! Какого малыда родила Лаура! Нынче, аккурат в утро объявился. Еле успели в пеленку поймать. Экий торопыга! Как из пушки в свет выскочил. И враз голос подал, басом закричал! Во, энтот мужик!

— Весь в меня! — улыбался Марат.

— Дозрей до него! Там такой малец, хоть сейчас по бабам! Только вылез из мамки, а ужо двух баб наскрозь обоссал. Тут же в сиську вцепился и стал сосать. Ну вовсе деловой!

— Так чего не привез их?

— Не схотели к тебе!

— Почему?

— Тебе то ведомо! Каб был путевым, не бросили бы! — глянул с укором на Марата.

— Иван Кузьмич! Покажи, где они? Я сам к ним поеду. Привезу домой сегодня же!

— Не спеши, Марат. Слишком много обид на тебя скопилось. Быстро не уговоришь. А и получится ли уломать? Ты ж не только Лауру, своих детей на шалаву променял. Такое не забывается и не прощается. Поработав с нашими бабами и девками, твоя Лаура сама стала русачкой, многое переняла, передумала и теперь уж не стерпит молча твоих пакостев. За что поймает, то и вырвет с корнем. За измену по-нашенски стребует.

— Какое счастье, что Ирка вовремя убежала! — подумал человек и спросил:

— Когда за ними поедем?

— Нынче ей вставать нельзя. Так «неотложники» сказали. Велели Лауре не дергаться. Ну не только в том конфуз. Сама баба видеть тебя не хочет. И под единой крышей жить с тобой навовсе отказалась. Про развод думает, чтоб ее фамилию детям дать. Говорит, что из души насовсем выкинула и вспоминать не хочет.

— Ишь как загордилась! Иль у нее хахаль объявился?

— По себе меряешь! Хотя кто знает! Ее беляши и хичины нарасхват шли. А покупатели — мужики. Наши хорошую готовку ой как ценят! Будь я помоложе, сам бы за Лаурой приухлестнул. Да вот то язык вяжет, что вы мои соседи. А уж какая хозяйка отменная, теперь таких поискать.

— Дед! Поехали к ним. На сына глянуть хочу. Ты как человек должен понять меня!

— А пошто ее не уважал? На кого жену променял? Думаешь, шалаве нужен? Ой-ли! На короткую утеху! Ощиплет как цыпленка и поминай, чем звали! У сучек никогда не водилось ни души, ни сердца! Единой хварьей живут свой век. А с ней сдачи нет. Потому сказываю, что просрал жену и детву. Вернуть коли удастся, много сил положишь. Но поверят ли шалому. Ить вступиться за тебя совсем стало некому…

— Ладно, Кузьмич! За меня вступятся мои дети! — ответил человек подумав.

Утром Марат снова опоздал на работу. Оно и немудро. Всю ночь крутился в постели как на горячих углях, обдумывал предстоящий разговор с Лаурой, подыскивал самые убедительные доводы к примирению. Ему казалось, жена не станет упорствовать и тут же согласится вернуться домой. Но уже с самого утра Марату объявили, что он уволен за систематические опоздания на работу.

— Ты посмотри на время! Уже десять часов! Тебе, как и всем, положено приходить к восьми утра! У нас нет особых! Требования ко всем одинаковы!

— Я останусь после работы и наверстаю, — говорил Марат.

— А другие из-за тебя оставаться должны? Нет! Такого не будет! Сколько можно уговаривать? Ты, взрослый человек. Постоянно обещаешь приходить на работу вовремя и снова просыпаешь! Пиши заявление и расстанемся! — бросил уходя начальник цеха.

Марату крыть стало нечем. Он написал заявление и пошел домой понуро. Ему казалось, что весь свет ополчился против него. Ведь надо снова искать работу. А если спросят характеристику с прежнего места работы, кто его возьмет?

— Надо было сказать, что у меня сын родился! — думает человек. И тут же себя обрывает:

— А если вечером пришли бы поздравить, увидели б, что один, без семьи канаю, что сказали бы мне? Вот когда верну своих, тогда скажу! Пусть им всем будет стыдно! Хотя зачем говорить, уже поздно, приказ подпишут, я им не нужен! — входит человек во двор, и увидел «скорую помощь» у подъезда Ирины.

— Кому-то плохо стало. Может, хуже, чем мне, хотя здесь много пожилых живет. Но нет, не возраст людей губит, а беды, переживания. Вот и меня они выкручивают. Как тут выдержать, — хотел пройти мимо «неотложки» и вдруг услышал:

— Марат, помоги! — увидел Александра Петровича Порву, выглянувшего из окна Ирины.

— Ты-то что там делаешь? — изумился Марат.

— Давай, поднимайся живей, помоги! — торопил врач.

— То ругали, что заходил, теперь зовут! Странные люди! Или Сашка сам с бабой не может справиться? — усмехнулся Марат.

Дверь Ирининой квартиры открыта нараспашку. Самой хозяйки не видно, не слышно ее голоса.

— Зачем ей врач понадобился? Перебухала ненароком со своим бывшим мужиком? — вошел в квартиру и онемел от удивления.

Ирина лежала на полу, раскинув руки. Голова в крови. В виске черная дыра. Сгустки крови почернели, затекшая за шею и плечи кровь уже засохла. Глаза женщины открыты, уставились в потолок безжизненным взглядом.

Возле Ирины какие-то люди суетятся, фотографируют, замеряют, тихо переговариваются. У Марата волосы на голове дыбом встали.

— Что это с нею? — спросил Порву.

— Не видишь? Грохнули бабу ночью! Сам с дежурства вернулся, глянул, «скорая» стоит. Думал, какой бабульке занеможилось. Они ж голубушки все мои. Поднялся, а тут эта, уже готовая! Моя помощь тут не нужна. Прямиком к Никите Попову. Вот здесь ребята спрашивают, следователи, не видел ли я вчера что-нибудь подозрительное? Ну, какой-то мужик к ней поднялся. Не велика невидаль, у нее хахалей хватало, баба одинокая. Кому нужно за нею следить? Поселилась здесь недавно, ни с кем не успела подружить. И ею, кроме тебя, никто не интересовался. Может, ты что-нибудь расскажешь следователям?

— О чем? Их это не заинтересует! Мое не дальше постели, — отвернулся Марат от покойной. После того, как ереванская прокуратура завела на него уголовное дело, человек перестал верить в справедливость и всячески избегал общений с людьми этого уровня. Он не верил им.

— Чего ты меня звал? — глянул Марат на Порву.

— Думал, поможешь разобраться, что-нибудь скажешь, поможешь следствию.

— Я с нею несколько дней не виделся. Сам знаешь, занята была с другими, а у меня свои проблемы возникли, не до нее. Видно, весело жила бабенка. У таких всегда печальный финал, — вздохнул мужик и поспешил уйти.

Но лицо мертвой Ирины еще долго стояло перед глазами. Он пытался отвлечься, думать о другом, своем, насущном, но это удалось не сразу.

Марат едва дождался Ивана Кузьмича. Тот пообещал навестить Лауру и уговорить ее вернуться домой. Старик приехал расстроенный. Много времени потерял на уговоры, а все бесполезно.

— Даже слухать не хочет про тебя! Ну хоть тресни, свое надумала. Отболела тобой, видеть не хочет. Уж и не знаю, как к ей подступиться.

— Иван Кузьмич! Я сам пойду. Ведь моя семья. Я и помирюсь. Все же жена моя, найдем общий язык, — сказал уверенно и вскоре вместе со стариком подъехал к дому Варвары. Женщина, увидев Марата, сразу поняла, кто этот человек и зачем сюда приехал. Молча провела в дом, указала на комнату, где остановилась Лаура с детьми, сама вышла на кухню, чтобы не мешать, поняла, разговор будет нелегким.

Марат вошел в комнату не постучав, тихо открыл дверь. Лаура кормила сына, увидев в дверях внезапно, появившегося мужа, растерялась:

— Ты? — спросила удивленно.

— Разве другого ждала? Кто кроме меня может прийти к тебе?

— Твои ходоки! Иван Кузьмич, к примеру. Этот дед самый назойливый. Я ему отказала и тебе запретила появляться тут. Зачем пришел?

— За вами! — подошел к Лауре, глянул на сына.

— Хорош! Чудо не малыш! Спасибо тебе! — глянул на жену, та отвернулась, напомнила обидчиво:

— Я же не спросила у тебя разрешения, ты его не хотел. Чего ж любуешься? Меня беременную назвал бурдюком и страшилой, говорил, что со мною стыдно появиться на людях. Зачем теперь заявился? Тебя здесь никто не ждет. Сами проживем. Ты никогда не был мужем, и отцом стать не дано!

— Лаура! Это мои дети! Я их отец! — взял на руки вбежавшую в комнату Софик. Та обняла отца за шею, прижалась к нему:

— А когда мы домой поедем? — спросила обоих.

— Хоть сейчас! — отозвался поспешно.

— Софик, мы никуда не поедем. Здесь поживем пока, потом себе домик купим. Будем жить втроем, — ответила Лаура.

— А папка? Я с папкой хочу! Я не отпущу его! Я с ним буду! — заплакала горько.

— Я так ждала тебя! Почему долго не приезжал? Мамка говорила, что не любишь, потому не приехал!

— Неправда, доченька! Я не знал, где вы живете. Давно приехал бы. Искал вас повсюду. Хорошо, что Кузьмич помог найти. Уж не знаю, как ему это удалось?

— Он ночным сторожем на базаре работает. Всех знает. И сюда часто приходил погреться, попить чаю, посидеть возле печки. Он все про всех знает. Чему ж удивляться. И нас сразу увидел…

— Лаура, поехали домой. Не могу я без вас, совсем одичал, соскучился, легко ли одному на свете жить?

— Кому-нибудь другому расскажи, я тебе не поверю никогда! У тебя в квартире сколько баб перебывало?

— Ни одной!

— Не ври!

— Никто в спальню не входил, клянусь честью!

— Какой у тебя никогда не было! Кстати, в зале есть диван, так что можно обойтись без спальни. Да еще с этой Ириной! Путанки всегда неразборчивы. Она и в прихожей сумеет примоститься.

— Лаура! Не надо! Остановись!

— Опять мне рот затыкаешь? — вскипела баба.

— Нет Ирины. Ушла из жизни. Умерла или убили, не знаю. Сегодня ее увезли в морг.

— Добегалась сучка! Точно, какая-то баба не выдержала. А может, кобели не поделили.

— Лаура! Не ругай покойную. Ее уже нет, — останавливал жену.

— То-то за нами приехал, когда ее не стало! Если б жила, не вспомнил бы о нас! — сверкнули ненавистью глаза жены.

— Причем она? Я искал вас с самого первого дня. По всем роддомам звонил, даже в детсаде был. До ночи искал по городу. Валился как убитый. Какие женщины, только о вас думал. А утром просыпал. Мастер бухтеть начал. Сегодня написал заявление на увольнение. Достали меня!

— Нигде у тебя не ладится, ни дома, ни на работе. Все вокруг плохие. Один ты везде прав. Вот и живи сам. Таким семью заводить нельзя! Ты не дозрел до нее. Все в мальчишках живешь, хотя уже виски седеть начали.

— Лаура! Я виноват!

— Да что там я! Ты сыну детское приданое не купил. Я совсем обносилась. А тебе хоть бы что! На шлюх внимание обращал. На меня и не оглядывался. В чем одета, как хожу, тебя не интересовало. Почему я должна о тебе помнить? Кто ты в своей семье? Козел!

— Угомонись, женщина! Всему есть свой предел. Я приехал, чтоб отвести вас домой, но не выслушивать оскорбления! Опомнись, вместе с нами дети! Что позволяешь себе?

— А ты как себя вел со мной? Ты тогда думал, что будет с нами? Я земли не видела под ногами, когда меня унижал. С грязью смешал. Самому выслушивать обидно? Так вот знай, мы не вернемся. Как только зарегистрирую сына, тут же подам на развод. Тебе не мы нужны, а жратва и порядок в доме! Возьми домработницу или научись обходиться сам. Надоело быть у тебя в няньках. Тебя уволили с работы, опять же мы виноваты! Меньше таскаться будешь, тогда не проспишь. Да и какое мне дело до твоих забот! У нас своих проблем хватает. Мне Самвела купать пора. Иди, не мешай нам! Привстала нахмурившись, показывая всем видом, что Марат ей изрядно надоел.

— Я не пущу папку! — держала Марата за шею Софик и отвернулась от матери:

Я домой хочу! С папкой поеду! — оглянулась на Лауру зло.

— Софик! Оставь отца! Слезь с рук! — приказывала Лаура, но дочь ничего не хотела слушать.

— Я не хочу тут жить! Мне плохо здесь, везите нас домой. Вы большие, зачем в чужом доме ругаетесь? Дома все помиримся, снова подружимся и будем жить прехорошо! Давайте поедем скорее!

— Лаура, девочка моя! Давай мне сына, собери все и поехали! Зачем время терять, дома разберемся, — подошел к Лауре, обнял, заглянул в глаза, в них увидел теплые огоньки любви, какую не заглушили беды и несчастья.

— Девочка моя! Самая лучшая! Пусть Бог всегда хранит тебя и детей! Радость моя! Прости! Ты моя жизнь! — целовал глаза, лицо жены. И вызвав по телефону такси, вскоре вернулся во двор с семьей.

— О! Новый человек приехал! — заулыбались соседи.

— Дай Бог ему здоровья и счастья! — окружили машину люди.

— Марат! Тебя искали. Хотят предложить работу автослесаря.

— А куда? В кооператив?

— Там в гаражах мужики скучковались. Есть у них мотористы, кузовщики, свой шиномонтаж, диагностики и розвальщики. Заказов полно. Едва справляются. Заработки кучерявые, тебя зовут. Наш механик завода туда сбежал. Доволен, звенел, что вдвое больше получает, — говорил Тол и к.

— Эй, Марат, что мы услышали об Ирине, сплошная жуть! Вот это бабец! Знаешь, с кем ты кувыркался? С бандиткой! Она вместе с рэкетом дальнобойщиков урывала, а потом грузы сбывала. Натуральная мильенщица была! У ней паспортов не меньше десятка надыбали. Все на разные фамилии! Во, деловая! И тебя охмуряла!

— А сколько пластических операций сделала, все внешность меняла, конечно, не с добра, — вспомнил патологоанатом Попов.

— Много золота из ее сейфа выгребли…

— А кто ж ее грохнул? — спросил Марат.

— Говорят, что уже задержали!

— Первого мужа?

— Смеешься! У ней первый муж еще в детсаде имелся. Этот главарь бандюков. У них с этой профурой свои счеты имелись, давние. Те, какие деньгами не уладить. Весело дышала птаха, но коротко, — подытожил Порва.

— Здоровый амбал тот мужик. Привели в морг его, он «колоться» не хотел. А тут труп ее увидел. Вот и поплыл. Следователи иногда прибегают к такому приему. Особо упрямых приводят. Не всегда сломать удается. Но иные не выдерживают вида трупов. Особо вскрытых. Одного подвели к столу, я снял простынь с мертвого, а бандюга как заорал:

— Не рвал ему пузо! — и тут же вырубился.

— Короче, сыскал ты себе бабенку с наворотами. Уголовницу и душегубку. Только в нашем дворе в трех семьях отцов не стало. Они тоже были дальнобойщиками. И эта паскуда, может, отняла у них жизни. Как земля терпела ее? — сплюнул Колька и послал мат вслед покойной.

— Таких бы стрелять всех подряд, косить одной очередью! Неважно, мужик иль баба! Бандюгам нет места среди людей!

— Они сами ее убили!

— Видать, она и до бандюков добралась!

— Бедный Марат! Куда ты влез? Она тебе голову зубами откусила б! — хохотнул Борис.

— Оружия у нее хватало. Семь стволов нашли в разных местах квартиры. Даже в прихожей, рядом с вешалкой…

— Откуда знаешь?

— Понятым был при обыске, едва выдержал, пока его закончили. Даже на кухне, в спальне и на лоджии оружие имелось и все заряженное. На полной боевой готовности! Вот тебе и веселая одиночка!

— Марат! Как тебя угораздило с нею снюхаться? Ведь она в случае чего могла тебе яйцы отстрелить. Пистолет под матрасом был готовый к примененью.

— Нашел же развлекашку! В такую грязь по уши влез! — возмутился Попов.

— Ни у одной печати нет. Ни на лбу, ни на других местах. Да и хватит о ней. Я семью вернул. А значит, концерт закончен! — вздохнул Марат.

Лаура, вернувшись домой, сразу принялась за уборку, готовку. Но прежде всего искупала сына. Самвел словно почувствовал, что приехал домой, уснул безмятежно, не обращал внимание на шум пылесоса, стиральной машины, восторженный голос Софик, здоровавшейся с каждой куклой.

— Простила, снова не устояла, — корила себя Лаура и тут же вспомнила дочку. Та каждый день спрашивала об отце, ждала его и тихо плакала у окна. Она совсем перестала смеяться. Ее не радовали игрушки. И только увидев Марата, ожила. Девчонка любила его больше всех. Лаура поняла, не помирись она с мужем, дочь без раздумий ушла бы с ним.

— Все можно разделить кроме детей. Они не поймут и не простят развода. Они живут своими привязанностями, даря всем свою любовь и тепло. Сберечь бы их в покое и тишине! Удастся ли помириться окончательно? Ведь появившаяся трещина быстро не зарастет. Все будет зависеть от Марата, — выглянула во двор. Увидела, что муж разговаривает с незнакомым человеком в рабочей спецовке:

— Я тебе говорю, что будешь доволен. У нас на заработки никто не обижается. Работаем, не считая время. С утра до ночи. Бывает, выходные прихватываем, когда работы полно. У нас простоев нет. Дел всегда хватает. Закон один и общий для всех: вкалывай до пота, покуда есть работа! Ну что, уговорил? — подал руку Марату. И добавил:

— Завтра с утра ждем…

Марат еще на лестничной площадке почувствовал запах домашней еды. Он так соскучился по ней, что сел к столу забыв помыть руки.

— Совсем одичал! — улыбнулся виновато.

— А говорил, что никого в гостях у тебя не было. Ну, а это откуда? — показала губную помаду Ирины из кармана халата. Марат чуть не подавился, увидев улику. Такого он никак не ожидал. Марат не знал, как оправдываться перед Лаурой, и рассказал обо всем без утайки.

— Она сама навязалась. Я не звал. И ничего меж нами не было. Выпили кофе, поговорили, она тарахтела про своего бывшего мужа. Все жаловалась на него. Я почти не слушал. Сказал, что из-за нее вы меня оставили.

— Она себя взамен предложила! — усмехнулась Лаура ехидно.

— Нет! Такого не было. На будущее со мною планы не строила. Мне показалось, что Ирина была не прочь помириться с бывшим мужем. Но думала, что его убили. А он ей позвонил и велел вернуться домой. Она бегом помчалась. Конечно, я был только рад. И честно говоря, не до бабья в такое время, когда на душе тяжко. Сижу с нею, а перед глазами ты и дочка стоите. Она это поняла. Да и муж на нее прикрикнул. Даже не видел, откуда эта губная помада взялась, ведь баба не подкрашивалась!

— Значит, специально подбросила, для улики. Чтобы увидев ее, ушла бы я насовсем, дав ей возможность вернуться сюда.

— Она никогда не смогла бы жить семьей. Ей это не дано. Так бы и порхала от хахаля к хахалю. Есть такие бабы. Они не способны любить. От них не жди ни тепла, ни заботы. Конечно, такие никому не нужны.

— Марат, я тебя предупреждаю, если появится еще баба, действительно уйду навсегда вместе с детьми и ты никогда нас не найдешь и не увидишь. Запомни, больше не прощу, — предупредила Лаура.

А утром человек пошел на работу, в гаражи. До глубокой ночи ремонтировал автомобили. Забыл об обеде, перерыве, перекурах. Торопили клиенты. Они стояли за спиной и наблюдали. Едва отпускал одну машину, на ее место тут же заскакивала другая. Клиенты, как и прежние, все были нетерпеливы. У каждого не хватало времени. Люди спешили и торопили Марата. Человек уже решил идти домой. Устал до изнеможения. А в дверях новый клиент. Умоляет.

Марат показывает на часы. Мол, уже одиннадцатый час, а он без обеда и ужина, с ног валится. Но клиент настырен. Пообещал кучеряво рассчитаться. Марат звонит Лауре, чтоб не ждала к ужину, мол, клиент очень просит. Лишь в третьем часу ночи освободился. Клиент впрямь оплатил ремонт, как и обещал, даже к дому подвез. Лаура, увидев мужа, помогла раздеться, поставила поесть, человек вытащил изо всех карманов деньги. Жена пересчитала.

— Лаура, давай возьмем домработницу, хоть в магазин, на базар сходит за продуктами, — уговаривал муж. Но та отказалась:

— О чем ты? Соседка доглядит. Она мне, я ей помогу. Ведь среди людей живем, пропасть не дадут.

Шли дни. Марат выматывался на работе так, что не только о бабах вспомнить, забыл, когда сумерничал во дворе с мужиками.

В единственный выходной — в воскресенье, отсыпался, отмывался, отъедался на всю предстоящую неделю. Во двор не выходил. Дорожил каждой минутой, проведенной с семьей. Он в этот день читал сказки детям. Сын в такое время лежал рядом тихо, словно понимал. Все, казалось бы, налаживалось. Марат никого вокруг не видел кроме Лауры. Она постепенно возвращалась в прежнее состояние, стала следить за собой, купила обновки и уже не ходила перед мужем в халате. Но человек не замечал этих перемен. Возвращаясь с работы, наспех ел и валился в постель до утра. С собою брал обед, какой Лаура клала в сумку, и целыми днями ремонтировал машины, забывая обо всем на свете.

Здесь, в гаражах, не только Марат, все работали с полной нагрузкой. И если у кого-то выдавалась свободная форточка, шел помогать другому. Тут не было прогульщиков и алкашей. Не имелось плохих специалистов. Здесь не спорили и не ругались. Люди работали, не глядя на время. Они почти не общались. Но;.. Уж так случилось, понадобились Марату запасные детали на машину, ее к нему привели на буксире после аварии и кое-как поставили в мастерскую на ремонт.

Марат осмотрел покалеченный автомобиль, сказал, что понадобится для ремонта, хозяин попросил слесаря, чтобы тот сам обеспечил нужные детали, и, дав деньги на них, уехал на такси в город. А слесарь заторопился на склад за деталями, сверяя на ходу список. И вдруг увидел кладовщицу, молодая девушка приветливо улыбнулась человеку и, глянув список, сказала, что все эти запчасти есть у нее на складе, и Марату совсем ни к чему ехать за ними в город.

Человек мигом оглядел кладовщицу, угадал стройную фигуру, заметил высокую грудь, все округлости, нежные, белые руки. Его взбудоражили пепельные кудри, обрамлявшие лицо, серые, искристые глаза, мягкий голос и сверкающая улыбка. Мужик мигом забыл обо всем на свете. Он заходил вьюном вокруг кладовщицы, его голос стал похож на мурлыканье. Человек забыл, зачем появился здесь и смотрел на девушку, сгорая от нетерпеливого желания. Марат уже не мог совладать с собой:

— Небесное создание! Звездочка! Райский цветок! До чего ты хороша! Как тебя зовут? — спросил кладовщицу.

— Клава! — ответила усмехаясь и на всякий случай отступила вглубь склада. Она не знала способностей и упорства Марата. Тот готов был лететь, ползти за нею на коленях, только бы добиться своего.

— Клава! Я твой раб! Ты покорила меня! Второй такой во всем свете нет! Солнышко мое, ласточка, радость моя! — коснулся талии, обнял девчонку и только хотел прижать к себе, как услышал за спиною:

— Слышь, козел, отвали!

Марат не успел оглянуться, как оказался под стеллажом на каких-то ящиках с запчастями. Удар был слишком сильным, и человек, потеряв сознание, не скоро пришел в себя.

— Слабак! А еще к бабе лезет, старое чмо! — услышал совсем рядом насмешливый, презрительный голос.

— Мы у себя на улице и покруче махались. Никто с катушек не улетал. Тоже мне, в хахали стал прикалываться, отморозок!

— Что здесь случилось? — узнал человек голос начальника сквозь зыбкий звон в голове.

— Этот козел в натуре к моей Клавке прикипаться начал. Лапать вздумал. Я его остудил малость, пусть мозги сыщет и помнит, что у нас за такое «тыкву» на жопу скручивают. А то лопочет всякое, солнышком, радостью своей обзывает! Она уже третий год моя жена. Он кто?

— Олег! Не знал он, наверное. Зачем его вырубил? Мог спокойно сказать, как мужик мужику! У него заказ в гараже. Кто его за Марата сделает? Ничего он твоей Клавде не сделал!

— Потому что не успел. Я вовремя возник! Да и чего ему надо? У него своя баба есть, зачем к нашим лезет?

— Иди, работай! Тоже мне, нашел где духариться! Время выбрал!

— А че наезжаешь? Если к твоей бабе полезли, ты что, стоял бы молча? Коли он к Клавде еще подойдет, башку снесу уроду! — пообещал уходя.

Марат трудно вылез из-под стеллажа.

— Ну, что? Одыбался? На вот мокрое полотенце, положи на голову, легче станет. И кой черт тебя дернул к Клавке подвалить? Наши мужики на нее даже не смотрят, знают ее Олега. Ревнивый до дури. Но ты впредь гляди. У нас с этим строго! Никаких баб на работе. А ты, видать, из неразборчивых. Даже не спросил о ней и тут же запал на бабу. Запомни, мы таких не уважаем! И ежли себя удержать не можешь, сработаться не сумеем. Все знаешь почему? Да оттого, что среди нынешних клиентов много баб. А ну начнешь приставать к каждой. Всех отпугнешь от нас. Какая дурная слава пойдет по городу, ты о том думал?

— Наоборот, клиентов прибавится. За дополнительную секс-услугу больше платить будут слесарям! — рассмеялась Клавдия.

— И это ты говоришь такое вслух! Ну, дочка, никак не ожидал! Выходит, и впрямь люди всякий стыд потеряли…

— Я правду сказала! — огрызнулась в полголоса Клава и, сложив в ящик детали для Марата, попросила:

— Люди! Дайте мне здесь навести порядок.

Марат, кряхтя и охая, взялся за ремонт машины.

Его мутило, кружилась голова, плохо слушались руки.

— А черт бы их всех побрал! И угораздило ж меня зависнуть на замужнюю! Хотя… Разве мало их у меня перебывало! Всех и не вспомнить. Ни одна не обиделась и не пожалела о встречах. Да и я не попадался. А тут прямо в лапы загремел. И Клавка, видно, на радости своего мужика не приметила. Иначе дала бы знать, предупредила бы, — усмехается Марат.

До вечера, как ни трудно, он все же успел сделать многое и пошел домой пораньше.

— Что это с тобой? — отшатнулась Лаура, открыв дверь мужу. Тот глянул на себя в зеркало.

Громадный синяк от шеи до самого носа красовался на лице. Щека опухла и отвисла.

— В смотровую яму упал. Нога соскользнула на ступеньке, вот и громыхнулся. Даже не предполагал, что так уделаюсь! — сетовал откровенно:

— Как на работу пойду утром?

— А ты такси вызови! — советовала Лаура, и когда Марат лег в постель, положила на синяк оттягивающий компресс, знала заранее, к утру все пройдет. Оно так и получилось.

Марат к вечеру следующего дня отдал клиенту машину. Тот уехал довольный, а на его место уже вскоре встала «Пежо». Ярко-красную машину привела женщина. Она вышла из салона, глянула на Марата, сказав тоном, не терпящим возражений:

— Завтра я ее должна забрать готовую!

— Мадам, возьмите ключи и пожалуйте к другому мастеру.

— Почему? — возмутилась дама.

— Здесь мы хозяева и клиенты нами не командуют, не устанавливают сроки ремонта. Вас поджимает время, а меня беспокоит качество ремонта. Потому идите к другим.

Женщина смерила Марата недобрым взглядом, вырвала из его руки ключи и, сев в машину, выехала из гаража.

На следующий день она приехала за своею «Пежо», но машина еще не была отремонтирована. Поломки оказались более серьезными, чем предполагала хозяйка.

— Как это так? Вы специально накручиваете цену ремонта! Мало было время затянуть, а цену как увеличили? Рвачи бессовестные! — орала баба.

— У меня вон три машины стоят на очереди. К чему время стал бы затягивать. Я не хочу, чтобы через три дня снова сюда приехали. Для вас стараюсь, чтоб не напрягала машину, не отнимала больше время и деньги!

— Вы итак меня подвели!

— Я-то причем? Вините себя и машину! Нужно было обращаться вовремя. А не доводить до такого состояния! — возмущался слесарь громко.

Женщина забрала «Пежо» лишь на следующий день. Уехала брюзжа. Марат долго сочувствовал человеку. Слесарь ругал бабу вслед и все сетовал, что из-за нее потерял кучу времени.

Вечером, отремонтировав две машины, Марат сел перекурить за гаражом и тут к нему подошел Антон, тот самый, ремонтировавший «Пежо».

— Отправил клиентов?

— Ну да! Обоих. А на завтра трое записаны на очередь. С самого утра…

— У меня тоже заказы с самого начала! Упаси Господи от таких, как нынешняя баба! Все нервы достала. Кажется, послал бы подальше, да не моги! Кляузами завалит. Ведь вот есть такие люди! Сын у нее есть, дочка с зятем, все взрослые люди, никому не доверяет, сама гоняет машину, хотя старая. И еще работает, где-то преподает, молодых мучает, студентов. Слышал, как она базарила? Будто я ей должен. Платить не хотела, привыкла получать. Так многие пожилые бабы за любой ремонт до пота торгуются. Я вообще не признаю женщин за рулем. У них машины запущенные. Но куда деваться, их все больше — водительниц. И ни одной путевой. Ты, Марат, недавно у нас работаешь. Хочу кое-что раскрыть тебе, свои секреты. Они не личные, давно стали общими, ты должен быть в курсе их и помнить наши проколы, чтоб сам на это не напоролся, — вздохнул и продолжил тихо:

— Года три назад подваливает ко мне в гараж бабенка на «Гольфе». Машина уже в возрасте, как и водил ка. Снаружи обе шампунями отмытые. Ну, а как открыл капот, там грязи на самосвал набралось бы. Ужас! Все в копоти, в нагаре, ни за что не взяться. Двигун взахлеб молотит, клапана зубами на весь свет стучат. Короче, баба попросила подготовить машину к техосмотру. Я ее сначала отправил на мойку двигателя, чтоб хоть разглядеть его. Она вернулась через пару часов. Я глянул, сказал, что нужно сделать, сколько это будет стоить. Согласилась. Я взялся и довел до ума полностью. Хозяйка приехала и прежде чем рассчитаться, потребовала, чтоб я вместе с нею проверил машину уже на ходу, на трассе. Ну, я за свою работу спокоен. Сел, завел, выехал и помчал по прямой, не сворачивая. Машина, как часы, слушается каждого движения. Я, что лопух, радуюсь. А бабенка и попроси:

— Вот сюда давай свернем, на проселочную. Свернули. Она остановить потребовала. Я подумал, что ее в кусты приспичило. Ну, мало чего в дороге случается. А она сначала в кусты, а потом сумку достала. Из нее бутылку и предложила ремонт обмыть. Я в тот день из-за ее машины без обеда остался. Как выпил, так и развезло. Когда проснулся, вокруг темно, и ни бабы, и ни машины рядом. А до города километров семьдесят. На кармане ни копейки. За ремонт так и не отдала. Ну, что тут делать? Вышел на трассу, проголосовал, рассказал водиле, как баба охмурила, ну тот посочувствовал, подвез в город. А утром завгар сказал, что стоимость деталей, какие на ремонт пошли, с моей получки вывернет. Вот где мне обидно стало. Не только не получу за свою работу, но еще и оплачу запчасти!

Ну, тут волком взвыл. Номер машины я запомнил, пошел к ребятам-гаишникам, они у меня тоже иногда ремонтировались. Короче, нашли они по компьютеру машину, дали адрес. Я туда, к этой бабе, деньги за ремонт потребовать вздумал. А она как подняла хай, будто я ее всю ночь домогался, всю истерзал, она еле вырвалась и уехала полуживая. Я ей у виска покрутил, напомнил, мол, вырубился враз, ты же, стерва, одного меня бросила в чистом поле, сама смылась, чтоб за ремонт не платить, удрала в город. А я на попутке добирался. Она же свое твердит. Вынудила признаться, что в пьяном виде я совсем не опасен бабам. Но попробуй, переспорь! Она мне руки в синяках показала и предупредила, что подаст на меня заявление в милицию за попытку к изнасилованию. Так она с меня на десяток ремонтов вперед одернет! А ведь было такое! Ничего не смог доказать мужик. Шесть лет отсидел ни за хрен собачий. Весь город о том случае знал. Жалели человека. Но баба попалась паскудная. Короче, понял я! Ушел, пожелав той стерве подавиться. Вывернули с моей получки деньги, но больше не обкатываю машины с клиентами, не мотаюсь с ними никуда. И прежде чем отдать машину, требую полный расчет за ремонт! Ты меня понял?

— Да!

— И еще есть пташки, какие предлагают за все натурой рассчитаться. Бывают средь них разные, и молодые, и уже в возрасте. Смотри, не клюй на это. В лучшем случае получишь гонорею или сифилис. В худшем, еще самого тряхнут. Эти бабы поодиночке не охотятся. Либо с компанией или с сутенером. Они прекрасно знают, что никто не захочет огласки отношений с ними, а ведь всегда выбирают лопухом семейного человека. Сколько на их удочку попалось, ни счесть. Вот и у нас в мастерских двое только недавно вылечились в вендиспансере. Хорошо, что семьи сохранились, а то бы и вовсе труба. Так вот знай, Марат, на нас много охотниц в городе. Средь них много молодых и красивых, но все как одна, стервозы! Берегись их, чтоб не потерять семью и не вляпаться в какую-нибудь грязную историю. Будь осторожен и осмотрителен. Наши бабы только дома, в своей семье. Если хочешь жить спокойно, так и дыши. Мы все мужики, но так обидно, когда кого-то из нас снова накалывают бабы. Никогда не закрывай двери своей мастерской. В дождь и в стужу держи их открытыми, чтобы всегда и у всех на виду и на слуху был. Не дай повод оклеветать себя, втоптать в грязь. Ведь отмыть имя, защитить себя куда сложнее, чем заранее предотвратить беду. Мы здесь испытали и пережили всякое. Стерегись женщин. Нет зверя более коварного и подлого, вздохнул человек и пошел в свой гараж не спеша.

Марат часто вспоминал этот разговор с Антоном. И не спешил брать в ремонт машины женщин-водителей. Он всегда старался спихнуть их другим, ссылался на большую загрузку и занятость. Может, потому уже через год женщины сами стали обходить человека, а мужик только радовался, что избавился еще от одной головной боли.

Он резко изменился. И хотя похоть одолевала, Марат научился давить ее, гасить и не смотреть на соблазн. Он понял и помнил, кто не дорожит семьей, тот теряет себя…

Глава 6. САНТЕХНИК

Весь дом знал, когда сантехник Юрка приходил с работы. Оно и неудивительно. Из всех окон его квартиры неслись душераздирающие крики, вопли и брань. Казалось, там кого-то убивают дружной сворой, не щадя живую душу, без оглядки на соседей.

Дело в том, что мужик никогда не возвращался домой стоя как все нормальные люди на своих родных ногах. Он подползал к двери на четвереньках и, не имея сил встать, бился в двери головой, требуя, чтобы ему их открыли без промедления.

Заслышав глухие стуки бодания дверей, Юрке открывала жена, полнотелая баба. И завидев своего благоверного, переступала мужика и, поддев его сзади ногой, помогала Юрке быстрее вползти в квартиру. От такой помощи человек, случалось, влетал в прихожую, пропахав носом пол от самого порога до зала, и блажил при этом на весь свет:

— Не трогай, стерва!

Баба, не обращая внимания на сказанное, вооружалась каталкой и колотила Юрку всюду, где только могла достать.

— Ну, погоди, кобыла сракатая! Вот только встану, глаз на жопу натяну!

На Розу эти угрозы давно не действовали и не пугали. Она метелила, пока мужик не забивался от нее в туалет. Женщина терпеливо ждала, выйдет ли мужик оттуда на своих ногах или ему опять потребуется ускоритель — каталка.

— Только наличность не бей! Слышь, дура! Мне завтра в люди итить надо! С битой рожей не пустят! Остановись, малахольная! — кричал мужик надрывно, ища в своей квартире пятый угол, где мог бы спрятаться от жены, а главное — от ее каталки.

— Отстань, лахудра! Квач безмозглый! Навовсе забила меня, стерва! Живьем урываешь! — шустрил в ванную.

— Умывайся, говнюк сопатый! Чтоб тебя черти сгрызли! — кричала баба и прятала каталку подальше от глаз Юрки. Знала, что после ванной, протрезвев, может сам отловить жену на кулак и навешать оплеух.

Юрка долго плескался в ванной. Не спешил. Заодно сдирал с себя вонючую спецовку. И переодевшись в домашнее, выходил из ванны на кухню пошатываясь, но уже на своих ногах, иногда придерживаясь за стены.

— Где наклевался? Кто тебя напоил? — спрашивала жена, ставя ужин на стол.

— Не наклевался, а радость обмыл с людями! У Черепановых сын в военную академию поступил, человеком будет, офицера там с него слепят. А уж какой задохлик! Он же разводной ключ двумя руками поднимает, одной не осиливает. А все в мужики лезет! Слышь, Розка, а ты когда отелишься? Иль так до конца века в яловых останешься? — садился к столу.

Роза обиженно умолкала. Сразу пропадал аппетит. А Юрка поев, выходил во двор, к мужикам. Дома ему было тошно.

Соседи встречали этого человека по-разному. Оно и понятно, чем больше появлялось многоэтажек, тем круче был занят сантехник.

Раньше, шутя управлялся с заявками. Теперь до ночи не всегда успевал обеспечивать их. То у кого-то лопнет, прорвет, засорится. И всюду он, Юрка, успевай отремонтировать, прочистить, затянуть. Неспроста этого человека знали в каждой квартире. Его могли сдернуть с постели среди ночи с криком:

— Скорей! Прорвало! Вода бежит из раковины. Кран накрылся!

Человек понимал: бранью не отделаться. Соседям плевать, что на часах время давно перевалило за полночь. У них неприятность. Пусть она не коснется других…

Юрий никогда не медлил.

Любил этот человек в свободное время посидеть во дворе с мужиками, послушать их, пообщаться. Конечно, иные подтрунивали над сантехником и подначивали:

— Юрка! С чего это ты так вопишь всяк вечер, когда с работы домой вертаешься? Иль Роза за день так наскучалась, что ухи наши своим криком рвет? — спрашивал Иван Кузьмич.

— Да это ему баба накостыляла! Поди опять «на бровях» приполз. Вот и получил каталкой, — не выдерживал Лешка Свиридов, хохотнув.

— Она не бьет, Роза меня лечит, — поднимал указательный палец и смотрел на мужиков многозначительно.

— Лечит? — давились смехом Никита Попов и Александр Порва.

— От такого лечения мои клиенты из морга сбежали б куда глаза глядят, — говорил патологоанатом.

— Слушай, Никита, о чем лопочешь? Вот я за все годы никому не жаловался на остеохондрозы, подагры, сколиозы, все эти хворобы домашним массажом баба вылечила. Хохочешь? А зря! Лучше любой бани с веником помогает. Вот вы, сколько выкидываете на таблетки и врачей? А я ни копейки! Все суставы и мышцы в полном порядке. Мне ничья помощь не нужна. Даже не знаю, как входить в поликлинику. У меня свой врач на дому. В любое время обслужит. Хочешь, любому с вас поможет. Без копейки! На год, а то и больше про врачей забудете! — предлагал Юрка, но мужики категорично отказывались.

— А, по-моему, тебе влетело за перебор? Ты же в лифт не мог загрузиться самостоятельно, потому что до кнопки не дотягивался. Вот и попер пехом, — зудел Кузьмич.

— Нет бы помог мне, ведь видел, как я устал на работе. Теперь скалишься, старый мухомор. В другой раз попросишь помочь, ни за что не приду, кувыркайся сам! — обижено отворачивался Юрка от старика. Тот мигом пытался исправить недоразумение.

Соседи знали: Юрка обидчив. А попробуй обойтись без него? Сантехника в квартире могла подвести в любую минуту без предупреждения. И что тогда? Вызывать дежурную аварийку? А когда она придет, если вообще приедет… Случалось прорывало трубы, батареи отопления, горячая вода заливала нижних соседей, портила весь ремонт, мебель Но аварийка не спешила на вызов. А Юрка обиделся и не захотел прийти помочь. Вот тогда поняли люди, ссориться с сантехником не стоит. Он в минуты перекрыл воду и, покопавшись с десяток минут, сам отремонтировал поломку, устранил течь и, с презреньем глянув на предложенные деньги и бутылку, ушел домой с гордо поднятой головой. Все ж сумел одолеть себя назло насмешникам.

Сантехник не брал с соседей деньги за свою работу. Не потому что был добрее и сознательнее многих. Самому другие помогали бесплатно, вот и ему было совестно. Не мог он отказаться только от угощенья. Как глянет на накрытый стол, так и во рту пересыхает. И сам себя убеждает:

— Ну нельзя ж совсем дарма!

Он уговаривал себя, чтобы остановиться на стакане водки. Но под душевные разговоры одного стакана никогда не хватало, и Юрка пил до дна.

Несмотря ни на что, свою работу всегда делал добросовестно, за ним никогда ничего не переделывали, и если пил, то после работы. За это его уважали все. Впрочем, достоинств у человека хватало. О них в микрорайоне знали.

Случилось как-то у бабки Куприяновой засорилось колено под раковиной, и старуха увидела, что на пол кухни льет вода. Ни тарелку помыть, ни руки. Что делать? Обратиться к сантехнику, нужна бутылка, а за что купить, если до пенсии целая неделя, а денег в обрез. И все же решилась пойти к Юрке. Дома мужика не оказалось, нашла в другом подъезде, где ремонтировал смеситель..

— Юра, сынок, помоги и мне. На кухне вовсе раковина заткнулась, вода с ней бегит отовсюду.

— Бабуль, я скоро подойду. Тут дел немного, — пообещал Куприяновой.

Старушка глянула на накрытый стол, подумала, какой же придет к ней сантехник, сумеет ли починить раковину, и стала ждать, когда человек закончит работу, чтобы привести его трезвым. Юрка понял и сказал хмуро:

— Зачем над душой стоишь? Меня «пасти» не надо. Коли сказал, значит приду…

И пришел. Глянул на раковину, попросил ведро или таз, поковырялся в колене проволокой, тросом прочистил трубу, поставил колено на место, закрутил, закрепил и открыл воду на полную катушку. Она уходила с гулом.

— Юра! Спасибо тебе, сынок! Вот возьми варенье малиновое к чаю. На другую благодарность не хватило. Пенсия малая. Ты не обидься и прости меня.

Человек удивленно оглянулся:

— Какая благодарность? Я ничего не прошу и не жду. Варенье не возьму, своего полно. Сделал для вас, как для матери. И не придумывайте лишнее. Когда нужно, зовите! — осмотрел ванну снизу, проверил смесители, батареи. Не спешил уходить. Закрепил ручку на балконной двери. Поставил цепочку на входной, закрепил ножки у стула.

— Давай чайку попьем! — предложила бабка, заметив, что Юрий собирает в сумку инструмент.

— Жена дома ждет! — хотел отказаться, но увидел глаза старушки. Все без слов понял. Тихо присел к столу. Об этой бабуле во всем доме легенды ходили. Пятерых сыновей и мужа отняла у нее война. Ни одной родной души на земле не оставила. Все годы одна живет сама себе в наказание. Нет у нее радостей и праздников помимо Дня Победы. Айв этот день плачет. Слишком дорогою ценой далась победа. Ставит старушка шесть свечек у портретов погибших. С каждым как с живым разговаривает. Всех помнит. А вот навестить родные могилы не каждый год удается. То денег не хватает, то на могилы не приехать. В Прибалтике старший сын похоронен. Не удалось навестить. Разрешение на въезд не прислали. Целых три месяца затянули. На Украину не попала, там самый младший погиб под Камень-Каширском. Бендеровцы убили. Его со дня на день ожидала, а вместо него пришла в дом похоронка. Глазам не поверила…

Юрка смотрит на портреты погибших. Душу морозит. Все эти люди моложе его. Их давно нет в живых. И только старушка, не веря в их смерть, стоит у окна до темноты и ждет чуда, а вдруг кто-то из сыновей вернется. И как когда-то, давным-давно, скажет на пороге:

— Мама! Это я! Ты ждала, я почувствовал и вернулся. Здравствуй, родная! Я тоже скучал по тебе!

— Юрик! А у тебя есть ребятишки? — спросила старушка.

— Нет, бабулечка! Нету у нас детей, — ответил охрипшим голосом.

— Сами не хотите?

— Судьба обошла. А теперь уже поздно об них думать. В наши годы не рожают ребятню. Дай Бог самим себя таскать. Здоровья нет. И у меня, и у бабы оно ни к черту. То давление, то сердце сдает. Куда уж дети? На них силы нужны.

— А разве нам легко пришлось? Я пятерых родила. Все мечтали, как выучим всех, поженим, потом внуков станем растить. Ведь вот у каждого своя любовь имелась. Старший наш уже институт кончил. Бумагу про это получил. Только последний техникум заканчивал. А и того война сгребла вскоре. Всех до единого с дому увела. Никого не оставила.

— А я и без войны сирота, — вздохнул Юрка.

— Это как же так? — удивилась бабка.

— Детдомовец я, бабуль! Приютский. Ничейный и безродный. Нашли меня в сумке на пороге детдома, голодного и обоссанного. Мамашка ни на пеленку, ни на одеялку не разорилась. Так голиком и приволокла в приют. Ну а я, видно, жрать захотел, заорал. Меня принесли с крыльца. Куда деваться, пришлось голожопого принять. А уж когда вырос и школу закончил, мамашка сыскалась, — усмехнулся криво.

— Кормилец потребовался? — догадалась старуха.

— Что-то вроде того. Ну да она пришла «косая», еле на ногах держалась. Потому разговор не склеился. Мамашка от меня благодарность потребовала за то, что в живых оставила, а не угробила, как иные. И сумму назвала. У меня тогда будто назло столько не было. Мамашка проклинать стала. Я не мог больше слушать, она обидное пожелала. Понятно, что ушел от нее.

— Потом виделись?

— Нет. Не пришлось. Я даже не спросил, как ее зовут, где она живет, есть ли у меня кроме нее родня, кто мой отец и где он? Не понимал тогда многое, да и у кого было спрашивать. Она еле держалась на ногах. Так вот один раз увиделись. Мамаша только и сказала, глянув на меня:

— Экий лоб здоровенный, а матери на бутылку не сыскал. Не получился из тебя человек, и сын не состоялся.

— Глупая баба! — вытерла старушка слезу, скатившуюся на руку, и добавила глухо:

— Небось, потом хватилась, да опоздала.

— Я вскоре уехал на службу. Потом и не искал родню. Выучился на сантехника еще до армии. А уж потом все остальное приложилось. Все, кроме главного, нет у нас детей. Вот этого мне мать пожелала в Своем проклятье. Ее бухую судьба подслушала и наказала меня. А вот за что, ума не приложу! — разоткровенничался человек впервые.

— А ты, Юрашка, сходи в церковь. Помолись, попроси прощенья у Господа, испроси для себя помощь и вразумленье. Бог пошлет тебе утеху, вот увидишь.

— Отчего тебе не послал?

— Я навовсе старая. И то Господь видит и слышит меня. Люди приходят, помогают. Кто чем может. Сама пропала бы давно. Но не велено помирать, так и живу Его милостью.

— Мне за что прощенья просить?

— Все мы грешные. Неспроста без детвы тебя оставили. Где-то виноват. Отмоли грех свой, — посоветовала старушка. Но Юрка не придал тогда значения ее словам и, выйдя за порог, забыл совет бабки.

А подсел к мужикам вечером, и сердце заныло. Вокруг Никиты Попова дочка бегает. Марат сына с рук не отпускает. Толик своего мальчонку учит кататься на велике. Всех мужиков отцами зовут, каждого дома ждут, и только Юрку дома дожидается жена с каталкой. А ведь тоже мужик, хочется, чтоб свой ребенок был, назвал бы папкой, потребовал бы игрушек и конфет, забрался бы на колени, заглянул бы в глаза.

— Не будет у вас детей! — сказали врачи однозначно. Юрка с Розой проверялись дважды.

Плакала женщина ночами. Все есть в квартире. О таком бы помечтать раньше, в голодной и холодной молодости. Кто мог думать, что именно тогда надломится хрупкое материнское счастье? Подняла баба тяжеленную выварку на печь, хотела прокипятить белье. Вот только разогнулась и… Отошли воды. Роза тогда ничего не знала о том, что ждет ее. До родов оставалось целых четыре месяца. В старом доме никаких удобств. И никого рядом, кто мог бы подсказать, помочь, вызвать скорую. Юрка был на работе. А когда вернулся и открыл в дом двери, ноги подкосились, на полу посередине кухни валялась беспомощная, истекающая кровью жена, меж ног лежал мертвый ребенок.

Розу вскоре увезли в больницу на неотложке, а Юрка, трясясь осиновым листом, смывал кровь с пола. Его тревожило только одно, будет ли жива жена? Она ничего не смогла сказать, что случилось, теряла сознание задыхаясь.

Юрка не спал всю ночь. Когда пришел в больницу, ему ответили, что Роза в критическом состоянии, и в отношении нее нет никаких гарантий. Человек сутками дежурил возле больницы. И не отходил ни на шаг. Лишь на четвертый день жена пришла в сознание и рассказала все.

Мужик сидел сцепив кулаки, боясь разрыдаться. Не стало сына. Жене о том нельзя было напоминать, так велели врачи, предупредив, что каждое неосторожное слово может погубить человека. Женщина и без слов все поняла по глазам мужа. Он вернулся домой и впервые напился до одури. Пил за сына, какой не увидел отца, какого похоронил своими руками. Кого в том упрекнешь? Розу? Она сама еле выжила. И что будет с нею дальше, не знал никто.

Когда жена вышла из больницы, Юрка целый год не пускал ее на работу, а дома не давал поднять ведро воды.

Шли месяцы, годы, но женщина не беременела. Она стала угрюмой, злой и сварливой, часто из-за пустяков ссорилась с мужем. Юрка долго терпел ее наскоки, но один раз не выдержал и сорвался. Может, в другой раз смолчал бы человек, но тут выпил лишку и пошел вразнос:

— Я алкаш? А почему пью, ты знаешь! Сама виновата, колода трухлявая! Не можешь родить ребенка. Кто в том виноват? Во всяком случае, не я! У меня все в ажуре. А у тебя не пузо, а кладбище! Могила! Черная дыра! И заткнись, хилая, гнилая задница! Ты никогда не станешь мамкой. Сколько ездила на курорты и в санатории, а толку ни хрена. Только деньги извела! — упрекал жену. А ночью, ложась в постель, поворачивался к жене спиною.

— Юрка! Да чем так жить, найди себе другую бабу, здоровую, чтоб от поцелуя беременела. Ну что ты с клячей мучаешься? Она и тебя сгноит в своих болячках. Все бабы рожают без проблем. У нас уже по двое малышей, твоя и на одного не расколется. Меняй клячу на кобылку, — советовали друзья.

Юрка горько усмехался и тут же уходил от мужиков, понимая, что нельзя делиться сокровенным с чужими людьми. Они знали ситуацию в семье лишь поверхностно, не глядя в корень, не зная подоплеки и прошлого этой непростой семейной пары, обычной с виду, но так непохожей на других.

Юрий, как многие детдомовцы, учился живя в интернате. И вот тут в школе к нему за парту посадили Розу, она была спокойной девчонкой, но всегда умела постоять за себя и дать сдачи любому забияке. С Юркой они подрались в первый день. На голове девчонки пацан в клочья разодрал три учебника за то, что не дала списать упражнение по алгебре. Роза долбанула Юрку толстенным учебником по литературе, и мальчишка сразу упал под парту. Учительница поставила Розе двойку за поведение и выгнала из класса на весь урок, велев на завтра прийти в школу с родителями. Но те не пришли и девчонку на следующий день вызвали в учительскую.

— Из-за тебя Розку заклевали! Ведь сам затеял драку. А отдуваться только ей? Это уже гнусно. Ты не пацан! — корили одноклассники, и Юрка сам пришел в учительскую.

— Тебе что нужно? — удивилась классная руководительница. Мальчишка сбивчиво рассказал все как было и попросил оставить Розу в покое:

— Я больше виноват, чем она! Меня наказывайте, а ее отпустите! — попросил твердо.

— Идите оба на урок. Разберитесь сами, но постарайтесь обойтись без кулаков и учебников. А тебе, Юра, стыдно бить девчонку, такие мальчишки никогда не вырастают настоящими мужчинами. Тот, кто хоть раз ударил девчонку, не может считать себя порядочным человеком. Это низко и подло, — сказал завуч, выпроводив обоих из учительской.

Может, они и забыли б о той потасовке, но Роза о чем-то долго говорила с детдомовскими девчонками, а в конце занятий повернулась к Юрке и сказала:

— Прости меня! Я ничего не знала о тебе. Мне ваши девчонки рассказали. Не сердись. Я все поняла. И не обижайся! — погладила Юркину руку.

Вскоре он заметил, что его соседка очень красивая и стал провожать ее из школы до самого дома. Потом они стали вместе учить уроки.

Роза жила в доме на самой окраине города. Кроме старых бабки с дедом у девчонки не было никого. Куда подевались родители, Роза долго не говорила, лишь краснела от этого вопроса и терялась, не зная, как лучше соврать, только бы не говорить правду.

— В чем дело? Чего она стыдится? — думал Юрка, уже основательно привыкший к Розе и ее старикам. Он не только помогал им по дому. Юрка уже целовал Розу и вскоре окончательно влюбился в нее.

Юрке говорили приютские мальчишки, что ему не стоит дружить с Розой, что она не своя, чужая, и с нею никто не хочет общаться.

— Но почему? Она нормальная девчонка!

— Юра! Мне надо сказать тебе правду, хотя это тяжело. Я знаю, ты перестанешь дружить, не будешь приходить к нам. Но это, может, лучше. Тебе будет легче жить, — сказала девчонка по дороге из школы. И как-то набравшись смелости, выпалила:

— Мы евреи, понимаешь? Нас все дразнят жидами! И моих родителей с железной дороги уволили. Их вынудили уехать в Израиль.

— А я причем? — развел руками Юрка растерянно и добавил:

— Может, я тоже еврей, откуда знаю?

— Евреи детей не отдают в приют и не бросают, — горячилась Роза.

— Ну вот тебя бросили!

— Меня оставили с дедом и бабой!

— Это все равно! Раз с собою не взяли, значит, бросили! — не соглашался парнишка.

— Неправда! Меня не взяли потому, что там идет война. И мой отец сказал, что я должна жить. Но когда война закончится, меня к себе заберут. Я поеду к родителям вместе с дедом и бабкой. Мы станем жить вместе, одной семьей, как раньше. Только мне очень плохо будет без тебя, — заплакала внезапно и, вырвав из рук Юрки свой портфель, убежала домой без оглядки.

Но на следующий день Юрка снова пошел проводить ее из школы. На них внезапно налетела орава подростков. Без причины и повода затеяли драку. Юрку сбили с ног. Розу втаптывали в дорожную пыль. И если б не люди, выскочившие из домов, кто знает, чем бы закончилась эта потасовка.

Конечно, приютские ребята, собравшись в кучу, отлавливали поодиночке тех, кто налетел на Юрку и Розу. Избивали жестоко. Но и предупредили обоих, чтоб не высовывались в сумерках вдвоем, а держались бы вместе со всеми, с приютскими.

Юрка не захотел заканчивать среднюю школу. Устал от занудливых учителей и скучных предметов. Он давно понял, что в жизни они ему не пригодятся, а значит, не стоит терять на них время и решил стать сантехником.

Роза, узнав об этом, растерялась:

— Почему в сантехники? Закончи школу, поступишь в институт или техникум, у тебя будет хорошая специальность. Зачем тебе всю жизнь работать в грязи? — убеждала по-своему.

— Я ненавижу школу и задыхаюсь в ней. Поверь, даже самая грязная работа лучше такой учебы, — вспомнил последний разговор с классной руководительницей, советовавшей пересмотреть свою дружбу с Розой:

— Ты серьезный парнишка, подумай, зачем она тебе? Ее родители за рубежом, кто знает, чем там заняты. А у тебя из-за Розы вся судьба кувырком пойдет. Никакого продвижения, никакой карьеры не жди. Одни шишки на голову будут сыпаться. Откажись от нее. Или мало вокруг хороших девчонок? Ты только оглянись! Просто нелепо, что с нею дружишь. Отойди от нее и увидишь, как все изменится в твоей жизни…

Но Юрка уже не представлял себя без Розы.

Случалось, что они иногда ругались, но ненадолго, и вскоре мирились. Роза далеко не всегда соглашалась с парнем. Но и ей приходилось считаться с его мненьем. Она уважала в нем постоянство и надежность. Уж если парень пообещал, свое слово всегда выполнял. За все годы Юрка никогда не оглянулся на другую девушку. Никого вокруг не видел кроме Розы. Она была единственной, кого полюбил, с кем никогда не хотел разлучаться. Роза это чувствовала и всегда отвечала взаимностью.

Уж так коряво сложилась жизнь, что едва получив разряд сантехника, Юрка перешел жить в общежитие. И уже первую зарплату у него украли на второй день. Выгребли все до копейки, даже на хлеб не оставили.

Юрке пришлось ходить на «шабашку» и делать ремонты помимо официальных заявок. Клиенты не только платили, а и кормили парня. И Юрка уже не упускал шанса подзаработать. Роза, узнав о случившемся, предложила класть деньги на книжку и снимать их понемногу, по мере необходимости. Как благодарил девчонку парень за этот умный совет. Юрий благодаря тому сумел прилично одеться, нормально ел и даже собрал неплохую сумму.

— Роза! А ты меня будешь ждать из армии? — спросил как-то девушку.

— Конечно, если ты не передумаешь.

— Я даже деньги собираю для нас с тобой. На квартиру. Когда вернусь, купим кооперативную и заживем сами, — заранее сделал предложение. А через неделю она дала ему почитать письмо, какое родители прислали из Израиля. В нем рассказали, как живут, об условиях и льготах, о преимуществах жизни в Израиле и о ее сложностях:

— Конечно, ко всему нужно привыкать. Для нас самым трудным оказался языковый барьер, но мы и его преодолели. Теперь нас никто не считает чужаками и приезжими. Мы хорошо зарабатываем и не считаем копейки, как раньше. Поверишь, мы уже не едим перемороженные, лежалые продукты. Покупаем только свежие. Живем хорошо. И обстановка в городе успокаивается. Потому мы хотим забрать всех вас к себе как можно скорее. Да и вы, конечно, соскучились. Жизнь в разлуке — это пытка. Постоянно засыпаем и просыпаемся с мыслями о вас. Нет покоя ни днем ни ночью. Какое это будет счастье воссоединиться и никогда больше не разлучаться! Здесь нас никто не обидит и не унизит. Тут ты выучишься и выберешь себе работу по душе. Мы даже не спрашиваем, согласны ли на переезд. В том ни на минуту не сомневаемся и представляем, как и вы станете ждать миг встречи, ведь мы все так долго ждали ее…

— Роза! Ты тоже хочешь уехать к ним? — задрожало письмо в руках Юрки.

— Я сделаю так, как скажешь ты! Подумай, нужна ли тебе на всю жизнь? Может, стоит расстаться? Ведь мы ничем не связаны. Возможно, найдешь другую и будешь жить светло.

— Роза! Я не мыслю себя без тебя. Если ты уедешь, я не переживу. Ты у меня одна на всем свете. Но приказывать не могу. Поступай, как подскажет сердце…

Роза ничего не ответила. Шло время. Внешне никаких изменений не произошло. Девушка работала в парикмахерской на окраине города, встречалась с Юрием и никуда больше не выходила из дома.

У Розы была единственная подружка, с какою иногда встречались. Других развлечений не было, и Юрий опасался, что это скучное однообразие надоест девчонке. Она не выдержит и уедет хотя бы ради какой-то перемены. Но в душе уговаривал себя:

— Пусть сама решает. Уж если вздумает уехать, то лучше теперь. Как-то переживу за время службы. Это гораздо лучше, чем расставаться, прожив вместе годы. Мало ли как воспримут меня ее родители. Хотя… Ведь вот со стариками прекрасно ладим. А чем родители хуже? Нет, не отпущу Розку! — решает Юрка, но почему-то язык не поворачивался потребовать.

Роза знала, на днях парня забирают в армию. Она понимала, что ей придется трудно, ведь уезжал ее единственный друг, человек, какой всегда поддерживал и понимал, любил девчонку. Но даже ему она не сказала, почему не поступила в мединститут. Ей попросту отказали в приеме, не взяли документы, не допустили к вступительным экзаменам. Когда спросила о причине отказа, объяснять не стали. Она сама поняла все без слов.

— Давай поедем к нашим в Израиль. Зачем ты будешь мучиться здесь и портить жизнь человеку? Ведь ему из-за тебя тоже достанется лихо. Что за жизнь у вас будет, сплошные горести! Если ты любишь, пожелай ему добра и света, и отпусти! — советовала Розе бабка.

— Он не выдержит моего отъезда и умрет, — отвечала девушка.

— Живой останется, ничего ему не сделается, поверь мне! Пара самоволок и забудет, как тебя звали. Я сам служил и знаю, что серьезным человеком мужчина становится лишь после службы в армии, — говорил дед.

— Как знать, каким он вернется, может глянуть в твою сторону не захочет, или вернется с женой. Такое часто случалось. А куда денешь годы, какие ждала впустую. Что сама себе скажешь? Для девки каждый день дорог, а тут годы ждать. Нет, это глупо! Я не спорю, Юрик — порядочный человек. Но это сегодня. Армия до неузнаваемого меняет людей. И захочешь ли ты после службы связать с ним свою судьбу? — наседали старики дружно. Роза не поддавалась на их уговоры. А через полгода проводила их в Израиль, попросила прощенья и простилась на всякий случай. Они даже у трапа самолета уговаривали ее уехать. Роза, сцепив зубы, отказалась. Она понимала, что модет ее в старом доме. Лишь одиночество и тоска. Родители, конечно, написали, что ей достаточно черкнуть, мол, согласна переехать к ним, как все будет сделано в считанные дни, но для этого Розе надо повзрослеть и набраться ума.

— Переехать в Израиль я никогда не опоздаю. Но ведь там не будет его, моего Юрки. А как я без него? — думает Роза.

Письма от парня приходили часто. Он скупо писал о себе, спрашивал о ней. Роза отвечала на каждое письмо. Не говорила о неприятностях. Не хотела расстраивать. Писала, что жизнь идет без изменений, и она с нетерпеньем ждет его возвращения из армии. Она не сказала, что уличные мальчишки выбили футбольным мячом стекла в трех окнах, а на стенах дома нарисовали черной фаской свастику. Роза обратилась к старому дедочку, тот застеклил рамы и поставил ставни на окна. Свастику Роза молча отскребла и завела собаку. Та бегала вокруг дома и никого даже близко не подпускала.

И сразу перевелись любопытные, те, что вечерами напролет подглядывали в окна. А и девчонка повесила вместо тюли глухие занавески, тяжелые, непроницаемые, из гобелена. Она все еще ухаживала за небольшим участком возле дома, теперь урожай здесь не воровали. Собака зорко охраняла каждую пядь земли, дом и сарай, где дед оставил свой плотницкий инструмент, а Юрка — сантехнический.

Но однажды вечером к ней в ворота постучали. Роза вышла и увидела соседскую старуху с сыном. Они все годы жили рядом. Здоровались, но не общались. Хотя девушка много раз ловила на себе пристальные, изучающие взгляды бабки! Роза ни на кого не обращала внимания и вдруг соседи сами пришли к ней.

— Примай в гости! — потребовала бабка, продавив вперед себя в калитку неуклюжего рыхлого парня, растеряно оглядевшего Розу.

— Проходите, — предложила, не понимая, что им потребовалось от нее.

Войдя в дом, бабка зорко огляделась по сторонам, любопытно заглянула в зал, в спальню. Вернувшись, сказала твердо:

— Мы, девка, в сваты к тебе! Слышь, какое счастье нынче свалилось! Пригляделись, ты тут одна навовсе прокисаешь. Как бревно в болотине. Наш тоже все в доме сидит, как жук на куче. Никуда не сдвинуть, не вытолкнуть. Все мужичье при ем, а смелости нету. Шибко спокойный, тихий и послушный. Пожрет и спать ложится. От того такой круглый сделался, как кабанчик. Никого не обидел, не обругал. С ним любая уживется. Мы видим, ты девка-трудяга. Никто к тебе не приходит, ни друзья, ни подруги не шмыгают. Кругом одна. И все в порядке. Вы, ровно родились друг для друга! — подтолкнула человека к Розе. Та вовремя отошла:

— Может он очень хороший. Только я занята. У меня муж есть, — словно ушат холодной воды вылила на обоих соседей.

— Мужик? А где ж ен? — завертела головой по сторонам бабка.

— В армии служит. Я жду его.

— Ты что? Сбесилась, что до службы вышла? Какой он придет с солдатов? А може и не воротится! Чевой-то ты, как в омут головой сиганула? Наш он вот, весь на виду! Румяный и пухленький, как пирог. А уж какой ласковый и заботливый, аж жуть! Сам жрать не сядет, покудова все не соберутся к столу. И по дому, и во дворе сам управляется. Это не беда, что ты жидовка. Вон сосед напротив, так вовсе на цыганке женился. А уж как свекровка не хотела ее, в голос ревела, но сын не послушал. Привел в дом, и все тут! Мамка от их в стардом сбегла. Сказала, что не хочет с табором знаться. Сын уговаривал, но она не послушалась. Вы же не цыгане. И ваш дед, сколько помню, не пил. Не то, что мой забулдыга. До зеленых чертей напивался. Так и помер в психушке от белой горячки. Зато сын хмельное в рот не берет. Без того ума нету. Так вот на хозяйстве подмогает. Авось оженился б, раскачался бы. Глядишь, на работу пристроился б куда-нибудь. Все ж толк какой-то вышел. А то цельными днями тараканов на печке пужает. Перднет, оне разбегаются кто куда. Ну, пальцем ни единого не тронул, потому как шибко жалостливый, добрый малец. Ты с им, как за каменной стенкой жить станешь. Скрозь него ни единый сквозняк не дунет на печку, — уговаривала старуха.

— Спасибо вам за честь, — усмехалась Роза и добавила, чуть помедлив:

— И все ж не могу. Слово дала дождаться своего из армии.

— Подумай, девка! Мы к тебе со всем сердцем пришли. С открытой душой. А и ты уж не молоденькая! Наш себе сыщет. А тебя возьмут ли? — поджала губы старуха и, взяв парня за локоть, подвела к двери. Тот так и ушел, не обронив за всю встречу ни единого слова.

Дни тянулись серой, длинной вереницей. Казалось, им не будет конца. Роза готовила завтрак. В этот выходной она вздумала подольше поспать. Оно и понятно, всю неделю убирала в доме, мыла окна, потолки, полы, привела в порядок чердак и двор, сожгла мусор, сама помылась. Постирушками все веревки завешала. Решила, что сегодня будет полностью свободна. Даже пса с цепи отпустила погулять. И вдруг стук в дверь послышался. Едва открыла, увидела Юрку. Руки задрожали. Уж не привиделся, не приснился ли ненароком?

— Здравствуй! — прижал к себе девчонку. Та прильнула всем телом.

— Ты насовсем? — спросила робко.

— Навечно! И никуда ни на шаг. Знаешь, как мне тебя не хватало, родная моя! — целовал жадно, торопливо.

Вскоре Юрий пошел на работу, а еще через месяц они расписались. Нет, они не устраивали свадьбу. Более чем скромно отметили роспись со свидетелями и написали письмо в Израиль, что Роза вышла замуж, а в числе родни появился новый человек по имени Юрий.

В ответ они получили очень одержанное поздравление и скромные подарки. Родители обиделись, что дочь не пригласила их на свадьбу. Упрекнули и зятя, сказав, что ему надо помнить, мол, не все растут без родителей, у большинства порядочных людей они все же имеются. Роза краснела от неловкости за это злое письмо и долго на него не отвечала. Лишь когда переселились из дома в многоэтажку, сообщила об изменении адреса и дала номер домашнего телефона. А через неделю, едва вернулась с работы, услышала звонок. Это звонила мать. Она засыпала Розу вопросами:

— Как квартира? Хорошая! Сколько комнат? Всего две! Мало! Родится ребенок, будет тесно…

Роза не сказала ей о выкидыше, какой случился у нее еще в старом доме. Прошло много лет разлуки, они не виделись, и Роза отвыкла от родных. Научилась самостоятельно справляться со всеми тяготами, не вешая их на души близких, зная, что и они при всем желании ничем не смогут помочь ей. А горестей и неприятностей хватало у всех и без нее.

Она говорила по телефону, слушая полузабытый голос матери. Как она любила, как плакала, когда та уезжала. Даже во сне слышала этот голос. Но почему теперь не трепещет сердце? Забыла иль отболела? Нет, повзрослела! И место этого голоса занял другой, Юркин, самый лучший и родной изо всех…

Юрку Роза понимала с одного взгляда. Она знала, в каком настроении он вернулся с работы, как себя чувствует, что у него на душе. Стоит ли с ним поговорить или лучше его сейчас не трогать, отвлечь чем-то, либо дать отдохнуть. Роза никогда не ошибалась, интуитивно чувствовала настроение человека. Юрка ценил в ней все. Заботу и ласку, доброту и внимание, он никогда ей не изменял и не видел никого из женщин кроме Розы. Она и впрямь была для него единственной на всем свете. От нее Юрка не имел ни секретов, ни заначек. Он дорожил ею больше чем собственной жизнью и не жалел для жены ничего.

Казалось, так будет всегда. Но со временем мужика стало одолевать чувство неполноценности. Он с завистью наблюдал за мужиками, имевшими детей. Они возили их в колясках и на санках, носили на руках, подбрасывали над головой, кружили, носили на плечах. У Юрки не было никого, даже слабой надежды. И однажды, не выдержав этой борьбы с самим собой, он напился до визга. Домой не пришел, а приполз на четырех. Роза, глянув на Юрку, глазам не поверила. А его словно прорвало. Он высказал ей все, что наболело и копилось, что точило все эти годы. Юрка впервые упрекнул бабу в том, что она оставила его сиротой и не способна сделать отцом, полноценным мужиком. За эту откровенность он в тот день получил нимало хлестких, злых пощечин. Роза обиделась на мужа, назвала лопухом, примитивом и пообещала, если он повторит свой упрек, она уедет от него навсегда к своим, в Израиль.

Юрка сразу отрезвел. Он понял, что перегнул. Долго просил прощенья у Розы, та и без слов понимала, что с ним происходит. И однажды все же решилась поговорить, посоветоваться с Александром Петровичем Порвой. Тот знал эту семью не хуже других. Он внимательно выслушал Розу. Не удивился тому, что женщина обратилась к нему с просьбой о помощи. Многие теперь мечтали родить своего, родного ребенка, а не брать в семью чужого, с неизвестными генами, наклонностями и привычками. Свой, кровный ребенок был пределом мечты многих, кто запоздал родить его в молодости.

— Я соберу информацию. Куда вам обратиться, к кому, узнаю все условия. Ведь это не мой профиль. И я лишь подскажу, а дальше решайте сами. Но хорошо обдумайте, стоит ли идти на это? Не снимайте со счета возраст. Он имеет большое значение, сумеете ли выносить ребенка? Выдержит ли организм эту нагрузку? И еще один вопрос, как воспримет такое решение Юрий, сумеет ли стать отцом?

— Юрка мечтает о ребенке и, конечно, согласится на все, ведь это свой, кровный ребенок! Сколько лет о нем мечтаем! — призналась Роза.

Женщина рассказала мужу о разговоре с врачом. Юрка не поверил и отмахнулся:

— Искусственное? Ты чего городишь? Если не получается натурально, не рыпайся! Не обломится получить дитя из пробирки. Вспомни, что обоим уже за тридцать. Какие роды тебе теперь? Раньше надо было думать, — отвернулся от жены. Та попыталась продолжить разговор, но мужик лег на диван, взял в руки газету, и Роза поняла, человек не поверил ей.

Юрка все последующие дни приходил домой пьяным. Нет, он не лез к жене с кулаками, не обзывап и не материл бабу. Он садился на полу в прихожей, долго разувался, раздевался, проползал в ванную. Там плескался целый час. А когда жена звала ужинать, отвечал хрипло:

— Я уже пожрал. Сыт по горло. Но от бабы не только жратва требуется, слышь? Баба, опрежь всего матерью должна быть. А без дитя кто она? Не человек! Так, тьфу! — плевал в угол.

— Выходит, я не человек? — вскипала Роза.

— Понятное дело! Вот ты роди! Ну, хоть кого-то! Слышь? Скорей я рожу, чем ты забеременеешь, — хохотал на всю прихожую.

— Юрка, заткнись!

— А что? Неправду базарю?

Он получал оплеухи и пощечины, потом пошла в ход каталка. С каждым днем человек напивался все сильнее. Он все понимал, но боль от сознания своей неполноценности грызла мужика изнутри, не давала покоя даже по ночам. И тогда человек вскакивал с постели, шел на кухню, садился курить под открытой форточкой. К нему нередко подходила Роза. Присаживалась рядом. Юрка гладил ее руки:

— Прости дурака, опять сорвался, — извинялся перед женой уже в который раз.

Юрка смотрел в окно. Там — непроглядная ночь.

— Вот так и в жизни, ни единого просвета. И ни одной надежды, — вздыхает человек.

— Все от тебя зависит. От твоего слова! — напоминает Роза.

— Ты все о пробирке? Закинь! Слушать не хочу. Не верю!

— Юрка! Но вот и по телевизору говорят о том.

— По телику такое наговорят, мало не покажется. Помнишь, как телевидение рекламировало банк МММ? И что из того получилось? Одурачили тысячи людей, ограбили внаглую. И до сих пор не вернули люду вклады. Кто аферистам помог раскрутиться? Телевидение! Всяких актеров собрали, чтоб отрекламировали МММ, те за деньги, хоть кого расхвалят. У них совести нет. Так вот я на ту удочку не клюну. Меня не оболванить. Я свое кровью и потом зарабатываю. Не хочу вышвыривать на всяких проходимцев.

— Тебе на водку не жаль, а вот на дело никак не уговорю, — сетовала Роза.

— На водку я копейки не потратил. Это угощенье. А деньги все тебе отдаю, потому, не болтай лишнее! — злился Юрка.

— Почему пьешь без меры? Посмотри, как ты за годы изменился! Состарился, поседел…

— Еще бы! Каждый день мастер грозится уволить! Не только на голове, на жопе волосы поседеют. Не столько его угрозы, плевал я на них, на кусок хлеба всегда заработаю, голодным и трезвым не останусь. Другое обидно, обзывает козел последними матюгами. Сижу в канализационном люке, чищу его, ремонтирую. От вони глаза режет, горло перехватывает, а этот отморозок стоит наверху и поливает меня отборным. Вроде я хуже того, что вокруг плавает. Знает придурок, что пальцем не могу тронуть, потому как дерьмовый, но начальник. Хотя когда-нибудь достанет и меня. Пусть на себя и обижается. Я ему уже пообещался. Ну, гад хитрый! Как только из люка начинаю вылезать, мастера, словно ветром сдувает. Мигом испаряется.

— Юр! А я письмо получила от матери. Она к нам в гости собирается.

— Зачем?

— Сколько лет не виделись. Уже забыли, как выглядим. А все же родные люди!

— Мне все равно, я их не знал, — отмахнулся человек безразлично.

— А я соскучилась! — призналась Роза.

— Когда собирается приехать?

— Наверное, в следующем месяце, вместе с отцом появятся. Они поодиночке не рискуют мотаться, нигде не разлучались, — что-то вспомнила Роза.

— Счастливые!

— Нам тоже сетовать не на что. Всегда вдвоем.

— Сироты! Хоть в приют нас сдавай под старость! — выдохнул человек затаенное. И продолжил тихо:

— Нынче у бабки Куприяновой ванну ремонтировал, колено заменил. Прежнее совсем поржавело и развалилось. Пока я его менял, пацаненка приметил. Думал чужой, ан нет, свой он ей. Оказывается, младший сын ее с войны весь израненный вернулся. Но успел жениться, а через год умер. Жена его беременной осталась. Уж как хотел мужик ребенка увидеть, но не повезло. Немного до родов не дожил. А на свет появилась дочка. Копия отца. Так вот она выросла, замуж вышла, родила. И появилась еще одна ветка от семьи. Самой бабке скоро девяносто лет. А этот уже правнук. Носится вокруг старухи, что-то щебечет и ей тепло. Все ж продолжатель рода и фамилии. На него надежда! — закурил Юрка.

— Ну, вот и нам предлагают врачи возможность своего заиметь. Давай рискнем. Это последний шанс. Упустим, другой возможности не будет! Ведь годы идут. О том помнить надо, Юрка!

Но человек словно оглох. Он с детства не верил и не любил врачей. Никогда не прислушивался к их советам, едко высмеивал их и не обращался за помощью. За все годы мужик ни разу не был на больничном, чем всегда гордился. Он говорил, что всякая болезнь боится водки. И он, Юрка, не скупится, как только чувствует, что хвороба начинает одолевать, топит ее в водке, глушит с корнями. Он и во дворе тем хвалился:

— А мне хоть понос или простуда, лекарство одно — водяра! И не меньше пузыря. Чуть расходилась требуха, наливаю стакан, туда столовую ложку соли намешаю, дербалызну залпом, жопу через десяток минут хоть ломом пробивай, никакого поноса. И быстро, и приятно, и полезно, и не надо по клистоправам бегать. Я за свою жизнь ни единой таблетки не сожрал. Все потому, что не верю в них. И вообще медики для меня не существуют.

— Однако не гонорись, не хвались, что никогда не обратишься! И тебя когда-то не минет мое заведение! — усмехался патологоанатом.

— Я ж базарю, что при жизни! — уточнял Юрка и продолжал:

— Вот у нас в бригаде, лет пять взад, мужик работал. Лет сорок с лишним в сантехниках отмантулил. Разбирался в нашем деле лучше всех. И никакая холера его не брала. Когда помер, вскрыли мужика. У него сердце отказало. Прямо на работе загнулся. А знаете почему? Трезвым полез чинить люк! Если б принял на зуб стакан, ничего с ним не случилось бы, и теперь бы жил. В нашем деле водка не только лекарство, но и профилактика! Вот я, любую работу трезвым делаю. Ни на зуб не принимаю, но когда приходится залезать в люк, тут уж извините, без промочки нельзя!

— А если свалишься вниз? Что тогда? — удивлялся Марат Агваняй.

— Исключено! Вся вонь вверх выходит. Потому стараемся побыстрее работу сделать.

— Юрка! Глянь! Кажется, тебя с Розой спрашивают, - подошел к такси Иван Кузьмич. Мужик заглянул в машину. Увидел пожилых женщину с мужчиной. Понял, что это родители Розы.

— Так вы и есть тот самый Юра? — оглядела человека теща. И выйдя из машины, приказала:

— Веди нас в дом!

— Клара! Ты забыла про чемоданы! — напомнил ей муж.

— Иосиф! Водитель занесет их!

— Чего? Ишь размечтались. Не таскал бы ваш багаж! Сами шевелитесь! — открыл таксист багажник и, вытащив из него чемоданы и сумки, тут же покинул двор.

Мужики помогли приехавшим загрузить в лифт весь багаж, отправили его на этаж, следом запихнули Юрку и, вернувшись на скамейки, пытались угадать, что за люди приехали к сантехнику?

— Если с утра на работу не выйдет, значит, родня нарисовалась. Встреча была теплой, — говорил Степан.

— А коли трезвый будет?

— Значит, знакомые или родня Розы! — догадался Лешка Свиридов.

— Откуда она возьмется? Сколько лет никого не было, все время вдвоем!

Юрий весь вечер пытался понять зачем, с какой целью приехали родители жены, что привело их за тридевять земель после долгих лет разлуки. Все изменились до неузнаваемости и, что скрывать, окончательно отвыкли друг от друга.

— Роза, ты уже совсем взрослая! — ахала мать.

— И даже старая! — добавил Юрка.

— Да ей всего сорок лет! О чем вы говорите? Даже я не считаю себя старухой! — возмутилась Клара.

— А с чего вам было стареть? Жили в свое удовольствие, без забот и хлопот, — отозвался Юрка.

— Сынок! Ты ничего не знаешь о нас. Не спеши обидеть! В твоем возрасте это уже не мудро, — подошел Иосиф к зятю, глянул в глаза с укором:

— Пошли к столу, там поговорим.

— Вот этот был наш первый дом, — показывали фотографии.

— Правда, красивый! Восемь комнат, помимо кухни, ванной, короче, хозяйственного блока. Мы уже подготовились к переезду родителей и твоему. Но за неделю до всего при обстреле города разрушили наш дом. Вот что от него осталось, одни развалины, — вытерла Клара скупую слезу, показав фотографию.

— Вот сюда нас поселили после этого! Тоже двухэтажный домик! Видишь, тут я и отец! Цветы посадили возле дома.

— Зачем? — удивился Юрка.

— Для души! — ответил Иосиф.

— Делать вам было нечего. Я понимаю грядки, от них польза! А от цветов, какой толк? — пожал плечами сантехник.

— Юра! Вы когда-нибудь дарили цветы девушкам? — спросила Клара.

— У меня девушек не было. Одна Роза! Зачем ей цветы? Я на всякую ерунду деньги не выбрасывал. Уж если покупал, то конфеты или духи. Конечно, хорошие, не дешевку. Знал, какие Розка любит. Так от этого польза. А цветы к чему? Лишняя морока! Потом выбрасывай этот веник. Только зря деньги выброшены!

— Какой практичный! — передернуло Клару.

— Куда деваться? Я в детдоме вырос. Там не о романтике, о пузе думать приходилось. О куске хлеба на день завтрашний.

— А потому считаете, что цветы в этой жизни нечто лишнее? Они не стоят внимания и заботы людей? — пристально смотрела на Юрку теща.

— Во всяком случае, я к ним равнодушен. В жизни есть другие заботы, помимо цветов.

— Это о чем? — насторожился Иосиф.

— Цветочки выращивали! А свою дочь на стариков бросили. Сами уехали, она, как хочешь, выживай! Зато добрые, цветы растили, а как ей здесь пришлось выживать тем цветочкам и не снилось! — закипал мужик.

— Юр, успокойся! Прошу тебя, угомонись! — попросила Роза.

— Как тебе этот дом? Мы в нем целых три года прожили. Только стали обживаться, привыкать и снова ночью обстрел. Нас по радио разбудил сигнал тревоги. Мы подхватили стариков и вместе с ними в убежище. Утром вернулись, дома нет. И не только наш, два десятка жилых домов разрушили. Знаешь, у меня под ногами земля поплыла. Я поняла, что опоздай мы хоть на минуту, нас всех разнесло бы в клочья. Как-то не себя, родителей стало жаль. Зачем их сорвали из своего дома? Здесь не было войны, не надо было убегать из своего дома среди ночи от обстрелов и бомбежки. Им тяжело смириться с потерями. Они только сдружились с соседями, а их не стало. Единственная девочка выжила. Ей пять лет. Теперь она с нами живет. Ребенок не помеха. Все мы дети одной войны и беды. Живем, не зная, что будет завтра и доживем ли до утра. Мы цветами встречаем праздники. Цветы оставляем и на могилах… У соседей в ту ночь семеро погибли. У нас все живыми остались. Вот посмотри на этот дом. Нравится? Мы и теперь в нем живем. Не знаю, надолго ли это пристанище. Война повсюду достает. И не щадит никого. Детей и стариков косит. Как устали мы жить в этой беде! Никогда не уверен в дне завтрашнем, — жаловалась Клара.

— У каждого свое горе, свои потери. Нас тоже судьба в ладошках не прятала, — рассказал, как они с Розой лишились ребенка. Клара и Иосиф внимательно слушали.

— Врачи сказали, что нет у нас шансов заиметь своего. У Розы по женской части все нарушено. Предлагают какую-то хренатень из пробирки. А что они в нее напихают, кто гарантию даст? Да и нет ее. Вот так и уйдем с Розкой бездетными. Никого после себя на земле не оставим. К чему живем и для кого? Подумать больно, — угнул голову Юрий.

— Зря сомневаешься! У нас, не глядя на войну, некоторые воспользовались пробирками. Теперь детей имеют, родных. Они от обычных ничем не отличаются. И их любят не меньше. Если материально трудно, мы поможем. Лишь бы вы согласились. Еще успеете вырастить. У нас на эти пробирки даже сорокалетние спокойно соглашаются, — утверждала Клара.

Родители Розы задергали Юрку. Они не давали ему покоя с самого утра.

— Давай отпросись в Москву. Всего один раз съездишь, дальше Роза сама справится.

— Э-э, нет! Я все должен знать и видеть своими глазами! Мало чего нахимичат медики!

— Я предлагала Юрке донорскую мать. Ну, это когда он сделал бы ребенка другой бабе, а та, родив, отдала бы нам дитя, так ведь не согласился он. Отказался вглухую. Ответил, что путевая ребенка не отдаст. Себе присвоит. Отними его потом. Так и не уговорила, — выдала Роза семейный секрет.

— Такое возможно, — согласилась Клара, подумав. И предложила:

— А если вам это искусственное у нас сделать? Все ж процент уверенности и гарантии больше. Давайте, решайтесь!

— Нет, теща! Мы отсюда никуда не поедем. Сама показывала фотки, где ваши дома разнесло. Куда ж зовешь?

— Юра! У нас теперь не бомбят. Разве иногда еще появляются «смертники». Но и этих отлавливают, не дают им сесть в поезд или в автобус. Люди стали внимательнее. Уже спокойно спим ночами. Вот в этом третьем доме пятый год живем. И видишь, вокруг ни одной воронки от снарядов! — убеждала Клара.

И все же не уговорила. А через неделю, проводив родителей в Израиль, Юрка с Розой уехали в Москву. Об их отъезде знал Александр Петрович Порва.

Вернулись они притихшие. Юрка даже лить бросил. Знал, через месяц предстоит главное.

Юрка в тот день возвращения из Москвы, будто сам родился заново. Уж как только не обзывал свою жену раньше, случалось по морде бил, по заднице. Теперь петухом вокруг завертелся. Не на автобусе или маршрутке, на такси во двор привез, даже дверцу машины ее открыл, подал руку, помог выйти. Бабе, непривычной к такому вниманию, даже неловко стало. Она посмотрела на соседей во дворе. Люди приветливо здоровались. Они знали, зачем ездила семья в Москву.

— Ну, как дела? — подошел Порва.

— Теперь ждем. Может и нас Бог увидит, подарит долгожданное, — выдохнул Юрка настороженное.

— Дай вам Бог! — ответил человек.

Розу теперь редко видели во дворе. Даже за хлебом в магазин ходил сам сантехник. Он еще выпивал, но уже не приползал, а приходил домой на своих ногах. И позвонив в дверь уверенно, всегда говорил:

— Да это я, твой чумарик, открывай!

Случалось, он работал допоздна или, засидевшись с мужиками, слушал их разговоры, узнавал новости двора, а потом возвращался к жене. Прошли пять месяцев. Юрка заметил, как раздался живот у Розы.

— Мамка! Ты станешь мамкой! Родишь нашего ребенка! И я тоже стану отцом! Розка! Это не просто счастье, это чудо! — улыбался человек счастливой улыбкой.

— А ведь ругал врачей, не верил! — напомнила жена.

— Прости Роза! Дураком я был. Теперь сам знаю, что надо было раньше решиться. Но хорошо одно, мы не опоздали…

Глава 7. ОТМОРОЗКИ

Странной была эта семья. Никто во всем дворе не понимал семейную пару. Глядя на них, люди крутили пальцем у виска, качали головами и никак не понимали, зачем вот такие плодятся и живут на свете, без тепла и радости, без понимания самих себя. Их видели все, но с ними не общались. А и как, если с самого раннего утра выскакивал мужик из квартиры, неся в руке громадный, облезлый чемодан, тянувший человека к земле. Он еле волок его за собою.

— Ну, все! Не успел обжиться как вытурила баба вместе с гардеробом! С раннего утра взашей выкинула! — говорил вслед мужику Иван Кузьмич.

— Хто ж его примет, такого бедолагу? На него глядеть тяжко. Ведь вовсе срамной! Морда помятая, небритая, небось, позабыл, когда в последний раз умывался. На голове волосьев меньше чем на коленках. А и те нечесаные, — глянула на мужика бабка-сторожиха.

— Вы ж посмотрите на одежу его! Срамно в таком с дому выйти, а ен на улицу поперся, — хихикала дворничиха добавив:

— Не иначе как бомж! Куртка, будто на свалке подобранная, портки не лучше. А уж про ботинки вовсе молчу. Стыд единый! — осуждали человека хором.

— А ведь при бабе живет! Куда она глядит? Или не совестно ей за него?

— Наш сантехник Юрка, супротив него, даже в своей робе лучше выглядит! — соглашалась уборщица.

— А можа он где на свалке работает? — сочувствовала сторожиха.

— Где б ни вкалывал, а вот с дома его турнули! — говорил Кузьмич.

— Жалко мужика. Хочь и похож на полоумного, но все ж человек! Куда ему нынче деваться, кто такого примет? — сочувствовали жильцу.

Где-то, через час из подъезда выходила жена этого мужика. Худая женщина, с узким темным лицом, скромно и опрятно одетая, она наспех здоровалась со стариками двора и спешила к автобусной остановке.

— Сама, человек как человек, а мужика вовсе запустила…

— Не любит. Что поделаешь? — вздыхал Кузьмич, добавив грустное:

— Не успели обустроиться, с дому прогнала! Во, какой поганый люд пошел.

Они не знали, как зовут эту пару, кто они, как попали в микрорайон? Но и сами не захотели подойти и познакомиться. Не потянуло людей к этой паре. А и она не проявила желания к общению. Жили в одном доме и в то же время — в своей норе.

— Навовсе прогнала мужика или еще помирятся? — гадали старики и увидели, что поздним вечером тот самый мужик с чемоданом снова появился во дворе. Подтащив чемодан, загрузился в лифт и поехал на свой этаж.

— Позвала! Теперь помирятся.

— Кто ж теперь мужиками швыряется? Только шумные! Он, какой ни на есть, в своей семье хозяин, голова дома, как без него? Какой ни на есть плюгавый, на него желающие всегда найдутся. Вот и опомнилась баба, вернула благоверного! — встрял в разговор Никита Попов.

И кто знает, сколько длился б этот нейтралитет между людьми, не подведи ту пару домашняя сантехника. Пришлось срочно искать Юрку. А тот в подвале дома отопление проверял. Что-то в трех квартирах завоздушило. Человек проверял систему отопления, когда услышал от входа в подвал голос, похожий на стон:

— Юрий! Ну, где же вы?

Сантехник не любил, когда ему мешали. Он сморщился недовольно. Не поспешил откликнуться на зов. Но голос простонал еще жалобней:

— Юра! Помоги!

— Чего там у тебя порвалось? Где протекла? — спросил не оглядываясь. Ведь сыскал вентиль, тот самый, виноватый в завоздушке. Открыл его, из системы с гулом пошел воздух:

— О-о! Теперь порядок! Нынче весь стояк прогреется! Старики не поморозят задницы. А и в квартирах будет тепло! Давай-давай, шустрее выходи! — открутил вентиль побольше и только тогда, когда весь воздух вышел, перекрыл трубу и оглянулся, вспомнил, что кто-то его звал.

Он увидел женщину, о какой никто ничего не знал. Никто не был знаком и даже ее имя не слышали.

— Юра, помогите! Колено в ванной пропускает воду, и на кухне сифон засорился. Помогите нам! — просила сантехника.

Юрка не стал ломаться. Пошел следом за женщиной, собрав в сумку инструмент. Баба открыла дверь в ванную, покраснела. Спешно стала вымакивать воду тряпкой. Юрка прошел на кухню. За десяток минут почистил сифон. А глянув под ванную, сказал, что тут нужна замена, прежнее колено вконец рассыпалось, хотя прослужило недолго. Видно бракованное или старое поставили с самого начала. Оно и не выдержало.

— Что ж делать? Мужу каждый день мыться нужно. А тут, вы говорите, раствором надо замазать, дать высохнуть, прежде чем пользоваться.

— Да! Дня два, а то и три потерпеть придется, — подтвердил Юрка.

— Так долго? — округлились глаза женщины.

— Это не моя прихоть. Раствор быстрее не высохнет. А коли не дождетесь, снова потечет. И тогда все заново переделывать. Но меня уже не зовите. Я предупредил вас! — строго глянул на женщину.

— Я понимаю! Только где раздобыть эту запчасть? — спросила робко.

— В хозяйственном или магазине «Сантехника».

— Я и не знаю где такие есть. Юра, может, купите для нас. Я дам деньги. Но мне могут продать браковку или сама что-то перепутаю, не смогу объяснить, в чем нуждаюсь! Как назло через час на концерт…

— Вам на концерт, а у меня работа! Я не нянька! Сами о себе позаботьтесь! — раздраженно откинул руку бабы с деньгами.

— Это моя работа. Я музыкант, скрипачка. Если опоздаю, будет большая неприятность. Меня не поймут. С работы уволят за срыв концерта! — оправдывалась женщина.

— Как вас зовут? — хмурился сантехник.

— Лариса, — ответила осмелев.

— Ну, хорошо. Я куплю, а когда вы будете дома, чтоб я колено поставил?

— Я вам ключи оставлю от квартиры, чтобы не теряли времени зря.

— Вот это не надо! — запротестовал человек.

— Юрий, вы зря так! Зайдите в зал, вам смешно станет. Мы живем как туристы, до смешного бедно; Кроме двух раскладушек, стола и двух табуреток в доме ничего нет. Нам, если кто придет, посадить некуда. Вор из сочувствия десятку оставит. Чего вы испугались?

— Иль мужик беспробудный алкаш? — огляделся человек, войдя в зал. Ему ни по себе стало от убогой пустоты. Зашарпанный стол и две облезлые табуретки, больше ничего. Даже занавесок на окнах не имелось.

— Нет! Павлик не пьяница. Он художник, — указала на стены, сплошь увешанные картинами. Их было очень много. Все разные, но очень грустные. То дерево тянется в мольбе тонкими руками к небу, там ива роняет на землю черные слезы, а вот и клен, рассеченный молнией пополам, совсем рядом черный родник со скелетом человека на поверхности. Жирный паук доедает бабочку, попавшую в паутину. Черная рябина роняет на снег капли крови.

Юрка бегло глянул на картины, передернул плечами:

— А они для чего вам нужны? — спросил бабу.

— Для души. Мужу. Он их рисует, — ответила вяло.

— Дай нам вот эти две. Одну в подвале, другую в подъезд приспособлю.

— Зачем? — удивилась Лариса.

— Ну, глянь! Вишь, крыса покойника жрет! А на этой, дерево из мужика кровь пьет. Как увидят наши отморозки, перестанут колоться и курить в подъезде и подвале. Другое место найдут.

— Выходит, лучшего применения им нет? — усмехнулась грустно.

— У вас они совсем без дела висят. А там хоть какую-то пользу принесут. Вам мужик за вечер десяток таких же наваляет…

— Юрий, а вы злой человек. Не зная мужа, так его унизили, оскорбили. А ведь он ничего плохого вам не сделал. За что же так?

— Я, конечно, не силен в искусстве. Но хорошую картину от плохой всегда сумею отличить. Вот эти, даже вместе с матюком нельзя назвать картинами. Сплошная хренатень и мазня. За такое вломить стоит по соплям, чтоб ерундой не занимался, а шел бы и работал, деньги в семью приносил. Это что такое, когда в квартире хуже, чем в пустыне. Этому мужику кулак на глаз примерить надо. Нынче бомжи клевее дышат! — возмущался человек.

— Юра, зря вы так! Картины от настроения, — защищала Лариса мужа.

— А для чего они? Вот он их наверно загнать хочет?

— Ну да, — согласилась робко.

— Кто купит такое говно? Я даже по бухой ни одну с них в квартире не повешу. Сплошной мрак. На любую глянь и, что пил, что не пил, тут же отрезвеешь. Ведь картина, на мое кондовое понимание, радовать должна, а не бить по нервам кулаком! Короче, отмо

розок твой мужик. Ничего доброго про него не скажешь, Если он и не квасит, значит, вовсе глумной, одним словом придурок!

— Павлик очень хороший человек! Зря вы так о нем. Хотя, вы, не первый! Вам, обычным людям, сложно распознать в человеке гения. Павел очень талантливый, но робкий. Потому, не умеет рекламировать свои картины, стесняется их предлагать в магазины и на выставки. Боится, что не оценят и не поймут. Потому что большинство смотрят на его работы как и вы. Боятся правды! Вот вы увидели рябину, с нее черными каплями капает кровь. А не приметили рядом могилу. Вот этого покойника оплакивает дерево, потому что ушел человек из жизни безвременно. Видите, под ивой невеста плачет. Не дождалась любимого. Не вернулся из Чечни, погиб на растяжке. А девушку жаль. Потому вместе с нею плачет ива. У нее сострадания больше, — говорила Лариса.

— А этот, какого крыса жрет? Он кто?

— Пленник, не доживший до воли!

— Ваш муж был в Чечне?

— Да! Воевал. Потом попал в плен. Три года над ним издевались. Держали в яме, все грозили убить, каждый день говорили, что последнюю ночь живет. И сбежать не удавалось. Пока свои не нашли. Вытащили из ямы, а он идти не мог. А ну, посиди в яме больше трех лет, дышать разучишься. Павлик в госпитале долго лежал, пока его подлечили. На войну не взяли, списали человека. За психику опасались. Она больше всего пострадала. Уже сколько лет прошло, а муж никак в себя не приходит. Ночами не спит. Срывается среди ночи и все шарит вокруг себя, крыс и мышей отгоняет. Я боюсь вместе с ним ложиться. Страшно, — призналась Лариса и, глянув на часы, спохватилась:

— Ой, мне пора! Вот вам ключи и деньги. Сделайте, Юра! Я очень прошу вас…

Вечером, когда человек отремонтировал ванну и, убрав за собою весь мусор и грязь, собрался покинуть

квартиру, дверь внезапно резко открылась, и в прихожую вошел Павел. Он удивленно уставился на Юрку:

— Что вам тут надо?

Сантехник объяснил, показал свою работу, напомнил человеку, что ванной пользоваться нельзя, покуда раствор не просохнет. Человек понятливо кивал головой, а потом спросил:

— Сколько я должен? — полез в карман.

— Ничего…

— Откуда знаешь, что и сегодня не продал ни одной картины? — заглянул в глаза.

— Да потому что сам не купил бы ни единой, — сказал честно.

— А почему?

— Хочешь правду знать?

— Конечно!

— Горя и неприятностей хватает каждому за стенами дома. От них не знаешь куда спрятаться. Одна радость, вернуться домой вечером, в свою семью, в квартиру, где каждый угол родной. Ну и зачем мне твоя картина, какая повесит тяжесть на душу и плечи. На кой черт мне это говно? Оно будет злить всех. Дом должен улыбаться хозяину, а не давить на его душу. Ну, вот скажи, зачем тебе эта хренатень на всех стенах?

— Для памяти, — ответил глухо.

— Ты от нее никуда не денешься. Она всегда с тобой! В душе и сердце, в самой середке приморилась. А другие этого не хотят.

— Они не воевали в Чечне и не были в плену. Им нечего помнить, но, пусть знают…

— Пашка! Хватает нам и без твоих картин по самое горло. Твоя война уже закончилась. А вот у нас своя непруха одолела, почище твоей. Вот с нею окаянной справиться бы…

— Это ты о чем? Что может быть хуже войны? — подвинул табуретку Юрке, сам присел рядом.

— Знаешь, мы с женой много лет мечтали о ребенке. Теперь у нас сын. Он уже бегает. Говорит,

зубешки, правда еще ни все выросли. И меня уже папкой зовет, вернусь с работы, он навстречу бежит, на руки просится. Кто может быть дороже своего мальца? Да лучше его на свете нет. Я думал, что все так же своих любят. Ан нет! Сегодня с напарником открыли люк, засорился он, хотели почистить. Глянули, а там ребенок! Ведь вот какая-то стерва решилась и сгубила душу. У меня руки задрожали, хоть мужик. Напарник и вовсе напугался. Чуть сам не угодил в канализацию. Вызвали милицию, а оперативники глянули на нас и хохочут, мол, у них такие находки чуть не каждый день. То в мусоропроводе, то в контейнерах, в туалетах, короче часто мертвых ребятишек находят. Давно перестали удивляться. А я до сих пор в себя не могу придти. Вот где ужас! Своих детей убивают родные матери! Ты говоришь война? А это чем объяснишь? Или вон старуху из квартиры невестка выкинула. А за счет бабкиного дома квартиру получили. Трехкомнатную! Что, места мало? Или воспользовалась пока мужик в командировке, сын той бабки. Короче, мы, мужики двора, милицию вызвали. Вернули всех по своим местам. Старушку в квартиру, невестку с кодлой на улицу, вернулась к родителям. Мужик в дом воротился и уже не пустил бабу. А сам вместе с матерью живет. Хотя мог потерять ее. Вот где изверги! Разве это люди? Но подумай сам, если человеков всегда грузить горем, они не вынесут, свихнутся. И кому от того радость, если вокруг одни зацикленные останутся, совсем просвета в жизни не будет!

— Люди не должны жить бездумно! — не соглашался Павел.

— Да никто не живет легко. Заботы точат каждого. От них не то дома, во сне ворочаешься. Нет теперь веселых и бездумных. Даже дети озабоченные. А ты последнее отнять хочешь — тепло своего дома. Кому охота родную квартиру в склеп превращать? Уж и не знаю, как Лариса терпит, Nho никакая другая не согласилась бы!

— Она меня любит!

— Так ты ею дорожить должен!

— Она меня понимает! Вот ты неправ! Человек должен жить духовно! Понимаешь, есть другие, бесценные ценности. А ты о настроениях и бытовухе. Она всегда губила даже самые светлые умы.

— А перестань мне мозги канифолить. Сам признался, что не продал ни одной картины. Жрать-то, что будешь? Духовность или свой талант? Ими сыт не будешь. Ты про жизнь подумай. Она у тебя на кухне в пустом холодильнике совсем замерзла.

— Ни черта ты не смыслишь в искусстве! А потому, говорим впустую. Разные мы! — поник головою Павел. Юрка молча ушел. Хозяин вернулся в свои воспоминания. Он не слышал, как закрылась дверь за сантехником, не сказал ему ни спасибо, ни до свидания. Юрка, обслужив еще несколько вызовов, вынес сына во двор, чтоб погулял малыш на свежем воздухе.

Он долго сидел в одиночестве, пока не спустились во двор несколько мужиков. Поговорили о своем, насущном. И вдруг сантехник увидел Ларису. С тяжелой сумкой она спешила домой.

— Лариса! Не забудьте, не пользуйтесь ванной. А ключи от квартиры я отдал Павлу. Он давно дома, — окликнул женщину. Та благодарно кивнула, даже забытое мужем спасибо сказала. И, вспомнив, вернулась к Юрию:

— Сколько я вам должна? — спросила торопливо.

— Как-нибудь по возможности оплатите «колено», вот чек. Там сумма проставлена.

Баба порылась в кошельке, покраснела:

— Можно завтра отдам? — спросила еле слышно.

— Ладно, — ответил мужик согласно. Вскоре он забыл о семье чудаков.

Весь дом удивляло то, что в окнах этой квартиры почти до утра горит свет. Иногда его гасили, но вскоре зажигали вновь.

Случалось, на балкон выходил человек, он смотрел куда-то вдаль, потом, будто спохватившись, убегал в квартиру. Все окна этот человек закрыл газетами. Даже в спальне и на кухне не было занавесок.

— Неужель так тяжело живут? — не выдержал как-то Никита Попов.

— И детей у них нет…

— Небось алкаши или наркоманы, — отозвался Степа.

— Ни то и ни другое, — оборвал Юрка и рассказал, как побывал в этой семье.

— Недавно к ним старуха приходила. Днем наведывалась, квартиру проветривала. Я ее на балконе видел, чья-то мать. Уже в сумерках ушла. Вот так же быстрой мышью двор проскочила, а ночевать не осталась. Наверное, неспроста, — сказал Женька.

— А ведь вроде интеллигенты, — поддержал Борис.

— А что, по-твоему, интеллигентность барахлом измеряется? Круто же ты загнул! Теперь зайди к любому, в квартире как в ломбарде, чего только нет! И чешский хрусталь, и китайский фарфор, и японская техника, и персидские ковры, хочешь убедить меня, что там живут интеллигенты? Как бы ни так! Сплошные проходимцы и негодяи! Нахапали, наворовали и сидят за семью замками. По нескольку собак держат. В своей квартире громко чхнуть боятся, чтоб на лестничной площадке не услышали, что они дома взаперти сидят, деньги пересчитывают, друг другу не доверяют. Интеллигентами не становятся, ими рождаются. А тряпки и мебель ничего не прибавят к человеку. Поверь, пастуху хоть корону нацепи, царем он все равно не станет. Происхожденье даст трещину. Так что, не болтай пустое, Борис! Не знаем мы тех людей. А и нужны ли мы друг другу? Лично мне никакого дела нет до ^их! — сказал Александр Петрович Порва и пошел навстречу бабульке, ради какой пришел во двор. Старушке нужно было замерить давление, сделать уколы, проверить общее состояние

человека. Сколько таких было во дворе. Стоило врачу появиться, люди шли к нему торопливо. Может потому не выносил Порва пустых разговоров, пересудов и сплетен, искренне считая, что люди должны помогать, а не вредить друг другу.

Так же думали и Лариса с Павлом. Одно их частенько угнетало, что помочь другим они никак не могут из-за скудных возможностей. Потому не подходили к соседям, ни у кого ничего не просили. Старались жить незаметнее, не привлекая к себе внимание, никому не навязывались в друзья.

О том, что Павел иногда ходил продавать свои картины, в микрорайоне долго не знали. Ведь продавал он их в городском парке на аллее. Не один, обычно в воскресенье, когда в парке собирались все художники и выставляли свои работы на обозрение и суд горожан.

Что и говорить, народу здесь было немного, в основном молодежь. Многие из них и не смотрели на картины. Проскакивали мимо, даже не взглянув на работы, не задержав взгляд ни на одной картине.

Редко когда здесь появлялись солидные люди. Эти интересовались, долго рассматривали, а потом покупали одну или две работы. Возле Пашки никто не задерживался. Глянут мимоходом и дальше проходят. Его работы не замечают, не хотят всмотреться, вдуматься.

Павла это обижало. Он считал, что горожане отупели, не способны по достоинству оценить его картины. И вот однажды возле него остановилась пожилая женщина. Она долго рассматривала картины, а потом спросила внезапно:

— Ты долго был в Чечне?

— Как узнали?

— Я сама там была, медсестрой. И, указав на картину, где подбитая снарядом санитарная машина перевернулась в кювет, спросила:

— Сколько стоит?

Узнав цену, заплатила не торгуясь.

— У вас кто-то остался в Чечне? — спросил женщину.

— Да! Молодость, память и любимый. Это не забыть, — поторопилась уйти.

А вскоре подошли военные. Их было пятеро. Внимательно всматривались в Пашкины картины.

— Крутой ты человек. В самую душу бьешь не щадя. После твоих работ ночи покажутся мукой. Ведь и так пережито нимало, — заметил пожилой майор.

— Война закончилась. А твои картины все еще пахнут порохом и смертью. Стоит ли душу изводить такою памятью? Жизнь короткая! Каждой минутой дорожить надо, — купил одну из работ капитан, сказав тихо:

— В кабинете повешу. Домой не возьму, а то снова спать перестану.

Павел возвращался домой счастливый. Две картины продал! Конечно, это мало. Но все ж…

— Павлик! Отходи от войны, перестань ее рисовать! Ты оглядись вокруг! Рисуй жизнь! — просила Лариса мужа.

— И ты туда же! — передернуло человека.

— Паша! Я уже не могу дольше терпеть. Ведь ты совсем забыл обо мне. Посмотри, в чем хожу, стыдно из дома выйти. Туфли сносились, вконец порвались, подошвы протерлись, облезли, колготки порвались вдрызг. У меня, если порвутся юбка или кофта, не в чем пойти на работу. Мне стыдно приходить в театр в таком виде. Ведь я на виду у людей. Никто не одевается так убого. Вспомни, что в театре работаю! Пощади! — напомнила Лариса мужу.

— Я тоже одет не по-королевски, но не обращаю внимания на окружение. У меня другая мораль и свои взгляды на жизнь. Важно не то в чем одеты, а что в душе. Я не пропиваю, сама знаешь. Живу искусством и трачу только на дело. Вот и сегодня, купил холст, краски, рамки для картин. Они наше сокровище. Не пойму, на что сетуешь? Другие живут иначе. Я такого не признаю. Жить животными инстинктами постыдно для человека! Я никогда не соглашусь на такое существование. Меня никогда не поняли б мои ребята. Они остались там — в Чечне, навсегда, их не поднять. Разве за пузо воевали, ради него погибли? Меня сколько раз спасли от смерти, чтоб я выжил. А теперь ты меня уговариваешь забыть все! Говоришь о тряпках, как мещанка! Не ожидал от тебя такого падения!

— Паша! Но куда денешься от жизни? Мы не на войне, среди обычных людей живем, надо пересмотреть свой нынешний день. Ведь ни один ты воевал. Но другие живут нормально, заботятся о семьях, о близких, — обняла мужа.

— Я тоже заботился, — сбросил с плеч руки жены. Еще как лелеял! Дышал над ними, а что получил? Сама знаешь! — вскипал человек.

Павел не всегда был таким. Когда-то ему прочили большое будущее. Его учителя говорили о таланте молодого художника, необычном видении и ощущении мира, называли гением. Картины Павла раскупались быстро и охотно. Он не знал нужды в деньгах. Картины человека представлялись на выставках и занимали видное место. Тематика работ была многообразной, впечатляющей. Вот так изобразил строительство дома, по-своему, без груды кирпича и бетонных плит, его дом словно вырастал из большого белого облака, как из сказки. Он будто на крыльях поднимался вверх, навстречу солнцу и небу. Эта работа получила самую высокую оценку на выставке. Была и другая, казалось бы, совсем неприметная: лесная избушка в самом сердце глухоманной чащи. Снежные сугробы да могучие деревья стоят в обнимку, вокруг темно и холодно, кажется, нет здесь места живой душе. Но из окон избушки льется наружу тихий свет жизни. Он так похож на добрую, теплую улыбку человека. Нет, здесь не погибнет, не пропадет живая душа. Тут

она всегда сыщет приют и отдых. Эта работа запомнилась многим. Каждый понял и воспринял ее по-своему. Художник сказал, что хотел утвердить еще раз торжество жизни на земле. Что за каждым ненастьем наступает рассвет, а в конце пути любого человека обязательно ждет свет в его окне… Он искренне верил в это.

Пашку любили все. У него было много друзей и подруг. Девчонки не сводили с него влюбленных глаз. Парень был их кумиром.

Но… Несмотря на славу и известность, женился на скромной девушке, какая отказалась стать натурщицей. Другие на такое предложение соглашались с радостью. Эти картины полуобнаженных и голых девиц пользовались особым спросом у горожан. Их раскупали мигом. Конечно, успех кружил голову, но человек вовремя обзавелся семьей, а вскоре стал отцом. Жена художника оказалась на редкость ревнивой. И Павел, поняв, что эта болезнь неизлечима, вскоре стал остывать к женщине и даже стыдился ее. Сгладило лишь появление сына. Он стал радостью человека и тот почувствовал смысл, цель своей жизни. Он будто получил от судьбы сильные крылья, способные удержать в любых испытаниях.

Но художнику, как и всем людям искусства, постоянно требовались новые впечатления, перемена обстановки, окружения, они диктовали новые темы, они вдохновляли.

Вот так решил, отправляясь в Чечню, что уж там он окончательно сформируется как зрелый художник. Эту идею подсказали друзья художники, какие тоже хотели встряхнуться, хлебнуть свежего ветра перемен.

Сколько лет им было тогда? Ни одному не исполнилось тридцати.

По-разному восприняли этот отъезд в семьях. И Павла не поняли. Ведь мог при желании «откосить» от призыва. Было нимало веских причин. Но человек сам рвался на войну. Что его так неотвратимо тянуло

туда? Он был уверен, что вернется совсем другим человеком и не ошибся.

Павел, как мог, утешал и успокаивал жену и мать Обещал, что скоро вернется живым и невредимым, будет беречь себя, не станет собою рисковать. Но чего стоили пустые обещания? Ведь человек не видел и не представлял себе войну. Он никогда не рисовал мертвых. Тут довелось не рисовать, а стрелять самому, стрелять и защищаться, чтоб не убили его.

Что такое война? Это понял сразу. Ему навсегда запомнились улыбки и смех вчерашних друзей. Их с каждым днем становилось все меньше. Иных увозили домой в гробах, других хоронили здесь, неподалеку от поля боя. Где-то в распадке, по дороге нарвались на мину, и разнесло ребят по обочинам, по кустам, такое лучше не видеть родным, не знать, какою жестокой бывает смерть.

Пашка видел все. Уж, какие там картины, кровь стыла в жилах, белели виски. Руки хватали автомат. О кисти и мольбертах не вспоминал. Не до них ему было.

Ведь вот только недавно сидели рядом. Говорили о доме, о семьях и детях, какие ждут их, своих отцов:

— Мой сынишка уже в детсад пошел. Совсем мужчиной стал. Все обо мне спрашивает, — прятал письмо из дома в нагрудный карман закадычный друг Виталий.

— А мой только ходить научился. Зубы еще не все прорезались. Меня помнит. По фото узнает. И говорят, что скучает. А еще очень ждет, — вздыхал Павел.

Вечером Виталия не стало. Вместе с ним погибли еще трое ребят. Павел не верил глазам. Лишь по случайности он не оказался с ними.

— Пашка, держись, мы вместе, нам нужно это видеть, самим. Когда вернемся, расскажем людям, что такое война. Будь она проклята! — чернел Митька. Его с самого детства дразнили губошлепом. Здесь его

прозвали стариком. Конечно, не случайно. Появись Митька в то время дома, родная мать не узнала б сына.

Сколько раз попадали они под обстрелы — ни счесть. За год трижды лежал в госпитале Павел, осколки и пули никого не щадили. Человек не писал домашним о своих невзгодах. Другим приходилось много хуже. Он все же выживал, вскоре снова становился в строй. Его в шутку называли заговоренным.

г— Павел, мы тебя ждем и любим! — писала жена. Человек улыбался в ответ, собирался вечером написать своим. Но… Не повезло. Снаряд попал в палатку. Пашка услышал жуткий грохот, яркую вспышку, нечеловеческую боль в животе и в ногах, потом все померкло. Давящая темнота навалилась на плечи. Где он и что с ним, человек не знал и не помнил. Его, умирающего доставили в госпиталь, и никто не верил, что этот человек выживет.

Пашка никого не слышал, не узнавал, едва дышал и не приходил в сознание.

— Конец мужику, этот не выживет и до госпиталя не дотянет, — сказал полевой врач с уверенностью и добавил:

— Дорогу не выдержит, зря мучаем.

Человек даже не стонал…

А через три дня в семью художника была отправлена «похоронка». В ней было сказано, что человек геройски погиб, защищая интересы своей России…

Павел пришел в себя в госпитале, там он долго не мог понять, где он и почему здесь оказался? Память дала осечку и восстановилась лишь через месяц. А еще через два месяца он уже подлечился, уверенно встал на ноги. И снова оказался на передовой.

До конца службы оставалось всего полгода. Но война не считалась со временем. Она косила людей днем и ночью. 1

Из письма матери человек узнал о «похоронке» на себя и, зло усмехаясь, сказал:

— Поспешили меня списать. Я еще повоюю! За себя и ребят!

В часы затишья человек выходил из укрытий. Долга смотрел на развалины домов, на обгоревшие сады, на изуродованную воронками землю, на лица людей, на серое небо, на горы, похожие на могильные памятники. Какой горький след оставила здесь война! Кто виноват в ней, а кто прав? Не скоро найдется ответ на вопрос. Надо зажить ранам, тогда не будет болеть сердце, — думал художник.

Он совсем недалеко ушел от расположения своей части. Его внимание привлекли дети, плескавшиеся в реке. Они смеялись, играли, ныряли в воду, резвились так беззаботно, словно не было совсем рядом никакой войны. Над головами детей светило солнце.

Человек решил обязательно запечатлеть этот эпизод: дети, купающиеся в реке, а вокруг воронки от снарядов. !

— Живи живое! — так назову работу! — решил человек. Он запоздало хотел оглянуться на звук шагов. Сильный удар по голове опередил Пашку. Его схватили чьи-то грубые руки, поволокли от реки к дороге, затолкали в машину и повезли в горы.

Его долго держали в яме. Один раз в день кормили. Иногда опускали лестницу, чтоб работал по хозяйству. Но, Пашка ничего не умел. Живя всю жизнь в городской квартире, не имел понятия о дровах и печке, об огородах. Этому удивлялись чеченцы и жестоко избивали человека за никчемность, считая, что с этим пленником им крупно не повезло. Обучению он поддавался плохо и долго. Потому кормили скудно. Пашка страдал не столько от голода, сколько от побоев и разлуки с семьей. Он только теперь осознал, как ненадежна его жизнь. Понимал, что вырваться отсюда, нет никаких надежд. Дом, огород и яма окружены высоким, неприступным забором. Вдобавок все это охранялось целой сворой громадных свирепых собак, способных разнести в клочья любого чужака.

Лишь один раз в месяц разрешали ему помыться в реке. Но все это время на берегу стоял сын хозяина с оружием в руках. Он не сводил глаз с Пашки. И если бы тот попытался сбежать, его бы тут же пристрелили.

Человек не знал, что в его семью пришло извещение, что Павел пропал без вести. Он давно потерял счет времени и одичал, зарос до неузнаваемости. Над ним смеялись хозяева, говоря, что скоро этого мужика станет невозможно отличить от сторожевых собак.

И только во сне он возвращался к нормальной жизни, общался с матерью, сыном, женой. Он даже радовался, забывая о плене. Но сон кончался, и наступало новое утро.

— Ребята! Вы погибли как мужчины. А я пропаду в этой яме. Сил больше нет! Заберите меня от позора! Помогите! Лучше смерть, чем такая жизнь! — умолял погибших.

Неумолимо шло время. Три зимы прошли с того времени как Павла бросили в яму и он стал пленником. Из слов хозяев понял, что таких как он здесь хватает, в каждом доме держат пленников. Их либо сами захватили, либо купили. Иные куда дольше Пашки живут у чеченцев, они много умеют и даже приняли мусульманство. Потому живут хорошо и ни на что не жалуются.

Человеку не предлагали сменить веру. В представлении хозяев Пашка был недостоин этого. И, прежде всего, потому, что не умел и не любил работать.

— Держу тебя из жалости, как глупого барана! Но когда надоешь, убью! Может, завтра, — говорил хозяин.

— Какой тебе толк от моей смерти? Лучше отпусти меня! — отвечал художник.

— Много хочешь! Моего брата ваши убили. Почему его не отпустили? V него тоже остались жена и дети! Кто за его смерть ответит? Теперь я их кормлю! Почему тебя отпущу, нет, не жди! Будешь здесь, — в яме, живым покойником. За моего брата мучайся. Я за него не прощу!

Однажды к его яме прибежали дети. Увидели, что хозяин пошел с собаками в горы проверить свои отары овец, и ребятишки решили заглянуть к соседу. Увидели Павла. О чем-то спрашивали его. Он не понял, они смеялись. Но потом девчонка бросила человеку кусок лепешки. Мужик проглотил мигом. Хозяин, уходя в горы, забыл дать поесть. А дети сжалились. Даже мяса принесли. Долго пробыли возле Пашки, пока из дома не вышла старуха и не прогнала злою бранью.

Этот единственный день человек вспоминал по светлому. Больше дети не приходили к нему. Но однажды ночью он услышал стрельбу. Проснулся сразу, прислушался. Уловил знакомую русскую речь, обрадовался и закричал во весь голос:

— Люди, помогите! Братаны, спасите меня!

Собачий брех заглушил его голос и тогда человек

заорал так, что собаки умолкли.

— Кто-то орет, — донеслось до Пашки.

— Я здесь! В яме! Спасите ради всего святого! — надрывал горло.

Вскоре к нему подполз сын хозяина и, выругавшись, выстрелил в темноту ямы, не целясь. Пашка лочувствовал боль в плече. Но именно звук выстрела привел к нему людей, проводивших зачистку села от бандитов. Они вытащили человека из ямы, отнесли в машину и крикнули кому-то:

— Третьего нашли! Живой, но ранен.

Вскоре художник оказался в госпитале.

— Господи! И кто же такого старика отправил на войну! — удивлялась медсестра.

— Война из детей стариков поделала. Глянь, сколько теперь средь них седых и убогих, сколько калек и сирот. Нет горя, страшнее войны! — ответил водитель, доставивший пленных в госпиталь.

Пашка много раз порывался написать письмо домой. Но раненная рука не слушалась, не удерживала ручку. Вот так и пришлось попросить медсестру, чтоб та сообщила семье, что он жив и скоро вернется.

— Сколько не виделись со своими? — поинтересовалась та. И удивилась:

— Вместе с пленом, пять лет…

— Да вы что? Так долго! На что надеетесь? Кто ждет? Вас вряд ли вспомнят!

— А ты черкни! Может не все такие…

Кто-то из ходячих больных отправил письмо семье художника и тот стал ждать ответ, считая часы и дни. Человек верил, что его ждут и обязательно ответят, а может даже приедут за ним, чтобы забрать домой. Ведь после всего пережитого и выстраданного, ему сказали, что он демобилизован. К тому же военных действий в республике Эйчкерии уже нет. А порядок поддерживается войсками чеченских добровольцев.

Павел ждал ответа из дома. Прошли целых две недели, прежде чем получил письмо от жены:

— Здравствуй, Павел! Честно говоря, даже не знаю, тебе ли пишу. Ведь письмо, какое получили, написано чужой рукой. От кого оно? Твой почерк прекрасно помним и я, и мамаша. А на тебя нам пришли две похоронки и извещение, что ты пропал без вести. Где ты был все эти годы? Мы жутко устали от изнурительного ожидания твоего возвращения, ведь срок твоей службы давно закончился, и я поверила в то, что ты не захотел вернуться домой и пригрелся у какой-нибудь красотки, навсегда остался в Чечне. Знаешь, что подумала такое не беспочвенно. Ты всегда питал слабость к женщинам. У тебя половина городских бабенок перебывала в натурщицах, а в любовницах и того больше. Именно поэтому я не поехала, как некоторые, разыскивать тебя в Чечне. Знала, ты нигде не пропадешь. Но ведь и моему терпению есть предел. Я устала ждать тебя! Ты постоянно пропадал у друзей и подружек, на выставках и симпозиумах! Тебя интересовало все, кроме семьи! Ну, скажи, разве я не права?

— Короче, прЬмучившись и прождав тебя целых два года, я решилась и дала согласие на брак с уважаемым в городе человеком.

— Кстати, у нас с ним имеется совместный ребенок— наша дочь. Говоря честно, я очень довольна своим вторым мужем. Он считается со мною, уважает и любит. Не пропадает у приятелей до глубокой ночи и не развлекается с натурщицами неделями напролет. Он домашний и заботится обо всех, и о сыне, хотя ему не родной. Я отдохнула от тебя и поняла, каким должен быть муж. Я действительно совершила ошибку по глупой молодости, не зная, за что полюбила тебя. Ты, конечно, не был достоин этого. И я, не жалея, рассталась с тобой. И теперь не верю в полученное письмо. Ведь написано оно женской рукой, а значит, ты опять лукавишь. Но предупреждаю, все напрасно. Я никогда не вернусь к тебе. Я разведена с тобой на основании похоронок. Так что меня забудь навсегда. С твоею мамашей не общаюсь давно. Она живет где-то на окраине, моя квартира в центре, потому не видимся. Она хоть и пожилая, но правильно меня поняла. От того расстались по-доброму, без зла и скандалов. А и нам с тобой делить нечего и видеться ни к чему. Вся беда в том, что ты только художник, но ни отец, ни муж, ни сын, не хозяин. И мои девичьи сны давно меня оставили. Я уже не мечтаю о принце. Живу с натуральным мужем, не связанным узами платонической любви с Богемой. Мы с тобой слишком разные. От того никогда не будем вместе. Я давно не страдаю и не думаю о тебе. Ты, моя небыль. А потому, прощай навсегда. Ни живым, ни мертвым не хочу тебя видеть. Кстати, сын давно зовет отцом отчима. А значит, он того заслуживает. Его никто не учил и не заставлял. Ребенок сам так решил. Ему виднее. Прошу не вторгаться в их отношения. Не стоит чистый ручей мутить грязными ногами…

Пашка несколько раз прочел такое долгожданное и злое письмо. У него перехватывало горло, как наказала его бывшая жена. Даже в том, что не дождалась, в самом разводе, обвинила только его. Ни одного серьезного довода, сплошные выкрики, присущие пустоголовым бабенкам.

— Не любила! От того все беды. И не способна любить. Ты и второго легко оставишь, оступись он хоть на шаг. Тоже найдешь помои и для него, чтоб вылить на голову и опозорить ни за что. Насчет сына, не загадывай. Он не вечно будет малышом. Дай подрасти, тогда увидим, — не может уснуть человек.

В свой город он вернулся ранним утром и сразу приехал к матери. Та не вдруг узнала в человеке своего сына. Долго всматривалась в усталые глаза, в поредевшие, поседевшие волосы, в поблекшие губы, увядшее лицо, ведь он уехал цветущим парнем. Что осталось от него?

Сжимается от боли сердце матери, так хочется закричать:

— Сынок! Ты ли это? Или подменила тебя беда? Почему она оказалась сильнее моих молитв, или не услышали небеса?

— Мама! Я живой! Я вернулся к тебе, родная! Многие не дождались своих. О чем ты плачешь? Ведь я с тобой! Ты одна на земле молилась, верила и дождалась…

— Мальчонка мой, сынок! Слава Богу, что ты дома. Всегда в сердце и душе носила тебя. А теперь дождалась. С приездом, родной! — плакала и смеялась от счастья.

Пашка целый месяц заново привыкал к дому. Он спал у окна под открытой форточкой, каждую неделю парился в баньке вместе с соседским стариком Трофимычем. Тот приносил со своего чердака два березовых веника и жбан холодного клюквенного кваса. Дед рассказывал Пашке, как он воевал с немцами под Орлом, как освобождал Прибалтику, а потом брал Берлин.

— Ну, что тебе скажу, сынок, ни одна война не бывает права и самое плохое в ей, што много люду гибнет. Мужиков! От того лишь вдовы да сироты множатся. Каково им, горемычным, удержаться? А и спробуй-ка вот в живого человека стрельнуть, ежли я до войны ветеринаром работал. Ни единую скотину не обидел. А тут стрелять. У меня руки собачьим хвостом тряслись. Стрелял, зажмурясь. Куда деваться, приказали, иначе самого, как собаку, за трусость порешили б. Ить мы враз узнали, что немцев на войну тоже супротив воли погнали, и тоже необстрелянных. И так же по приказу. То-то и оно, что живое в свет для жизни выкатывается. Немец он или чеченец, или русский, всем Создатель дал одно на всех небо и землю, подарил души. Чего не хватает? Живи и радуйся. Так нет! Каждому червяку охота летать в небе выше голубя. И хоть знает, что не дано, из шкуры лезет вон, чтоб доказать, будто он тоже чего-то стоит. От того тужится, пыжится и всех вкруг себя глумит. Я это к чему, да про то, что путний человек вражду и войну не развяжет. Людей пожалеет, об них подумает и пощадит. Чтоб не было в свете таких бедолаг как ты. Глянь, у тебя и нынче сердце заклинивает и нечем дышать. Все от того, что глубоко беда засела. Клещами в душу вцепилась. Попробуй, оторви. А кто загнал ее в середку, и не только тебе, а многим? Оглумили люд, а вы и попались. Судьбами и жизнями своими поплатились за наивность, как и мы в свое время.

— Трофимыч! Я с тобой не согласен! Неужели ты считаешь, что я в плену провел три с половиной года правильно, за свою дурь и наивность? Меня держали хуже, чем собаку. О них не забывали заботиться, а я спал на голой земле и в дождь, и в мороз. Я ничего плохого не сделал тем людям. А надо мной издевалась вся семья. Сколько таких пленников умерло? А разве я в ответе за погибшего брата хозяина? В таком случае, кто ответит за наших, за моих друзей? Его брата убили за то, что был бандитом. Мирных не трогали, им даже помогали и защищали, я о том знаю лучше других! Наших людей брали в заложники и требовали выкуп. Когда не могли откупиться, заложников убивали. А ведь они не были военными! Среди

заложников случались дети и женщины. Но и их не щадили. Так что, по-твоему, эти люди в чем-то виноваты? Нет, Трофимыч, человек, коли он озверел, не должен жить среди прочих. Место зверя — в клетке! — злился Павел:

— У меня не только годы и здоровье, но и семью отняли! Я за это не обязан потребовать свое? Он за брата мстил, а кто за меня с него спросит? Всю жизнь изувечили! Ты не представляешь, что такое пережить чеченский плен, потому, не тебе судить. За свое никогда не прощу! — возмущался Павел и торопливо покидал баню, не желая больше говорить и видеться с дедом. Он ненавидел всех, кто думал о войне так, как Трофимыч. Именно потому рисовал ее, рассказывал о ней в картинах.

Их рассматривали горожане, иногда расспрашивали художника, почему плачет над могилой невеста? Девушке сочувствовали, но картину не покупали. Зачем приносить домой чужое горе, от своих бы неприятностей избавиться? А Павел не останавливался. Он рисовал детей-сирот, малышей-калек, жен, ставших вдовами, матерей, чьих сыновей отняла война. Проводы в Чечню и возвращение домой в гробу не сходили с его картин.

Люди, разглядывая Пашкины работы, поневоле пятились от них в ужасе. Они все понимали, сочувствовали, но ни у кого не возникало желания приобрести картины.

— Пашка! Мы тоже прошли эту войну. Ну, скажи, зачем дергаешь за нервы снова и возвращаешь в день вчерашний каждого из нас? Ты не задумываешься, от чего не приходим к тебе домой, чтобы поздравить с днем рожденья? Да потому, что ты у себя устроил музей войны!

— Зачем мучаешь мать? Или мало пережила, ожидая из плена тебя, отморозка! Хоть ее пожалей. Все стены дома кричат о войне. Сколько проживете с такою памятью? — не понимали человека друзья.

Они рисовали совсем иные картины. Их покупали. Но Павла не огорчали неудачи и невезение. Он продолжал свое, друзья устали переубеждать и молча отходили от человека. Иные навсегда покидали мужика, сочтя его чокнутым.

Павел общался с друзьями, с людьми, но жил сам по себе, не слушая ничьих советов, оставался со своим прошлым один на один.

Его мать, не разбираясь в искусстве, ничего не говорила сыну. Она молча смотрела на новые работы Павла и отходила от них тихо. Женщина не любила эти картины, но боялась сказать о том вслух, чтобы не обидеть человека. Она ждала, когда сын оживет, отойдет памятью от войны и плена, встретит хорошую женщину, женится и заживет обычной человеческой жизнью, без срывов и потрясений.

Вот так и случилось, что друзья, решив окончательно встряхнуть Павла, уговорили его пойти в Дом творчества на юбилейный вечер известных людей.

Пашка долго отказывался. Но друзья оказались настырными. Убедили, уговорили человека и тот согласился.

— Ты познакомишься с большими людьми. Возможно, их заинтересуют твои работы. Это будет большим успехом. Не упусти шанс…

Но никого не заинтересовал скучный, серый человек, так похожий на случайно залетевшего воробья. Он изредка смотрел по сторонам, ни с кем не знакомился, не общался, его никто не заинтересовал. И вдруг в антракте Павел вышел в фойе, взял в буфете чашку кофе, отошел к окну, а вскоре к нему подошла молодая женщина, тоже с чашкой кофе и спросила робко:

— Можно мне рядом с вами встать, здесь спокойнее?

— Пожалуйста! Я тоже от толпы ушел. Тут свое затишье. Это, знаете, как в лесу, когда из бурелома выходишь на поляну. А там такая благодать, море солнца и цветов, пенье птиц и запах леса, короче,

свой рай. И пусть полянка с пятачок, зато душу успокоит. Маленькая полянка как незаметный человек, радует того, кто вовремя ее приметит…

Женщина внимательно посмотрела в глаза человека, тихо улыбнулась. Вскоре они познакомились, и Лариса после антракта села рядом с Павлом.

Они уже не видели и не слышали никого вокруг. Говорили без умолку сразу обо всем. Неудивительно, что после вечера Павел пошел проводить женщину домой.

Друзья, увидев это, насказано обрадовались. А Павел с Ларисой шли как во сне, не видя никого вокруг.

Человек уже в тот вечер рассказал о себе все без утайки:

— Художник? И столько лет мук, а сколько бед вынес! Это никому не под силу! — сочувствовала женщина. И Павел беспрепятственно взял ее под руку. Они невольно замедлили шаг.

Женщина внимательно слушала. Ей было страшно, она искренне жалела Павла и тот это почувствовал.

О себе Лариса успела рассказать немногое. Да Павла и не интересовала жизнь скрипачки из театра. Она ему пришлась по душе. Умела слушать, не перебивая, не задавала пустых и глупых вопросов, шла с ним по улицам, не оглядываясь по сторонам, ее никто не окликал, и женщина ни на кого не обращала внимания.

— Вы не художница! Но, как музыкант, близки мне по духу. Творческие люди всегда вроде родни. С ними интересно общаться. Когда будет время и настроение, я обязательно покажу свои картины. Они, это я, мое продолжение, вернее, моя суть. Если захотите узнать меня получше, обязательно взглянете на работы. В них я без прикрас, весь как есть!

— Обязательно посмотрю, непременно воспользуюсь приглашением, — пообещала Лариса. И вскоре Павел привел ее домой, познакомил с матерью, показал картины.

Женщина рассматривала их молча. Не ругала и не хвалила. Трудно было определить, какое впечатление они произвели на нее.

— Не понравились? Страшные? — спросил, не дождавшись отзыва.

— Они слишком личные! Вы показали свою душу, с ее болью, с пережитым.

— Лариса, ты все верно и точно подметила. К сожалению, это не до всех дошло. Многие считают, что в моих работах нет жизни!

— Зато есть правда, на какую нельзя закрывать глаза.

— Говорят, что она никому не нужна. Ведь война закончилась.

— Пока жива память…

— Об этом мало кто думает. Мои картины не хотят покупать для дома.

— Варятся в собственных бедах. Они подчас не легче твоих картин.

— А что может быть хуже? — удивился неподдельно Павел.

— Бывает всякое! Знаешь, я была совсем наивной девчонкой, когда не стало отца. Он поплатился за частушку, какую спел в теплой компании. Она о Брежневе, весь город ее знал. И хотя вовсе не отец сочинил, ответил за нее именно он. И не как-нибудь, не сроком отделался, а конкретно, жизнью поплатился. Не вернулся домой. Выходит, был в той компании кто-то, кого тогда называли стукачом или сексотом. Вот и доложил, довел до сведения комитета госбезопасности. Отца вскоре забрали. Он больше не вернулся в семью. Мать пыталась узнать о нем, но ей посоветовали не засвечиваться и не интересоваться мужем, чтоб не получить еще больших неприятностей. Сколько лет прошло, она все ждет его, хотя, говоря честно, ждать давно некого. Мы это понимаем, — вздохнула Лариса трудно.

— А что за частушка?

Поменяли хулигана На Луиса Корвалана,

Где б найти такую блядь,

Чтоб на Леню поменять…

— Я много раз слышал ее в юности! Смеялись, конечно. Никогда не думал, что за такую чепуху можно расплатиться жизнью. Это уж слишком жестоко! Приобнял женщину, Та доверчиво прильнула к человеку, сказала тихо:

— У каждой семьи своя война, не все о ней расскажут и не всякому.

— Это верно. Лишь тому, кто разделит горе пополам, как кусок хлеба, и воспримет как свое…

— Кто способен на это? — взглянула на Пашку.

Он ответил взглядом. Они поняли друг друга без

слов.

В следующий раз Павел с Ларисой встретились в квартире женщины.

— Здесь когда-то жил мой отец со своею семьей. Никого в живых не осталось. В прошлом году умерла тетка, последняя из родни. Я одна осталась. Наедине с портретами и памятью. Больше никого, — указала на обветшавшую мебель и портреты.

— Ты здесь одна живешь?

— Да. Конечно, тяжело, — повела по комнатам, показав всю квартиру. Она была огромной. Трехкомг натная «сталинка».

— Мне предложили поменять ее на «двушку», в новом доме, в новом микрорайоне. Ну зачем мне такая махина? Я, наверное, соглашусь. Потому что ремонт этой потребует больших денег, а у меня их нет, — призналась, покраснев:

— Сам знаешь, как мало получают музыканты, да и все актеры не лучше нас живут. А в новом доме живи без проблем. Не нужно бояться, что обвалится стена или потолок упадет на голову. Да и не только это, пора отойти от памяти, — поставила перед Павлом

чай, бутерброды. Тот, поев, не захотел уходить. Да так и остался ночевать у Ларисы. Та не возражала.

Мать обрадовалась, когда вернувшись домой утром, Пашка улыбчиво сообщил ей, что заночевал у женщины и спросил:

— Как она тебе?

— Лишь бы ты ее любил. А я уживусь с любою. Чего мне с нею делить? Решать свою судьбу сам будешь. Если она тебя полюбила, а иначе не оставила б, значит, дорог ты ей, — расцвела в улыбке.

— Бывшая тоже клялась в любви. А на деле совсем другое доказала!

— Павлик! Не пытайся всех баб укрыть одним одеялом. Не получится. Они только с виду похожие. Есть те, какие всю свою жизнь ждут. Вон хотя бы ее мать. Значит, и Лариска такая, не балованная, не вертихвостка. Сама живет, одною душой. Может даже мужика не имела, — посмотрела на сына вопросительно. Тот сделал вид, что не расслышал и промолчал.

А через месяц Лариса с Павлом расписались.

В новую квартиру человек перевез все свои картины, обвешал ими стены и не велел жене перевозить старый хлам в новую квартиру.

— Ну, хотя бы отцовский диван!

— Зачем он тебе? Нам нужно пространство, воздух, свобода движения!

— А память?

— Она не должна сковывать, мешать!

— Ну, хотя бы стол и стулья!

— Стол и пару табуреток! — согласился человек милостиво.

Лариса на свой страх и риск перевезла кухонную мебель и холодильник. Павел, увидев такое самовольство, недовольно глянул на жену, но ругать не решился. Вовремя вспомнил, что хозяйками кухонь всегда были женщины.

Лариса, принося домой получку, пожила деньги в ящик стола. Она молча ждала, когда Павел нач^

нет пополнять домашний бюджет. Но напрасно ожидала.

Павел из ее получки брал на холсты и краски, на кисти и рамы. Он никогда не интересовался что нужно жене, сколько уходит на продукты, хватит ли им денег до конца месяца. И Лариса решила поговорить с мужем конкретно:

— Пашка! Мы живем с тобою почти два года, а ты так и не врубился, что у тебя семья!

— Почему? С чего взяла? Я всегда о тебе помню! — удивился неподдельно.

— Послушай! До зарплаты еще неделя, а у нас ни копейки. Даже на хлеб нет. Ты все истратил. Когда сам начнешь зарабатывать деньги? Хотя бы на себя!

— Ладно! Перехвачу у матери. Она выручит. С зарплаты отдадим, — отвечал спокойно.

— Опять к матери? Когда ты ей станешь помогать? — возмущалась женщина.

— Ну, не покупают мои работы! Что делать, если предпочитают дешевки!

— Какие?

— Ну, голых девок! А натурщицы даром не позируют. Тоже за деньги! Это раньше просто было, подморгнешь, десяток девок подваливали. Теперь моргнул, а мне в ответ:

— Чего тебе надобно, старче? Помочь сесть на унитаз или за помочи придержать, чтоб в толчок не фохнулся ненароком? О том чтобы позировать, даже речи нет. Помимо почасовой оплаты требуют, чтоб кормил, обеспечил сауну, ну и ублажил. А я не в состоянии. Сам голодный, как собака. Вот и посоветуй как быть? Мои мужики на днях подсказали, мол, коли сам слабак по мужской части стал, клейся в сутенеры к путанам. Глядишь, если на этом поприще повезет, попозируют они тебе из милосердия. А на халяву не рассчитывай. Не обломится. И как сказали, сколько сами отслюнивают натурщицам, я чуть ни окосел.

— Значит, надо найти другую работу.

— Какую?

— Где заработать можно на жизнь! Ведь ни будь меня, тебе давно пришлось бы задуматься над этим, твоя мать тоже не вечная! И уже совсем старая.

— Но я ничем не владею кроме кисти!

— Павел, ты прошел войну и плен, а в обычной мирной жизни так и остался беспомощным человеком. Над тобой твои друзья смеются. Неужели даже этого не понимаешь? Где чувство гордости, ведь ты мужчина, в конце концов!

— Лариса! Ты меня разлюбила? — посмотрел на женщину с упреком.

— Да нет же, нет! Но должен ты вспомнить, что мне одной тяжело везти семейный возок. Ведь можешь рисовать портреты, натюрморты, детей, пейзажи города. У тебя прекрасно получится. Почему зациклился на войне?

— О том много раз говорил. Эти картины не только память, они моя совесть…

— А что она дала тебе, нашей семье?

— Она духовна! Она о святом.

— Да брось ерунду городить! От твоих картин даже пауки и мухи из квартиры сбежали. Потому что жрать им нечего.

— Лариса, не кощунствуй!

— Ну, чего выпинаешься? Ведь вот баба я. Обычная, и, как другие, матерью стать хочу. А ты мне, что ответил на это:

— Не выдумывай! Оставь глупости, без того забот хватает и нет сил чтоб растить детей!

— Но Пашка! Для чего сходятся люди, зачем мы поженились? Какой смысл в такой семье?

— Прекрати истерику! Свалила в кучу детей, картины. Ну, есть у меня сын. В школу пошел. Увидел его недавно. Сказал, что я его отец. А он не поверил. Говорит мне, мол, его папка крутой, пешком не ходит, только на «БМВ». Что у него три мобильника и полно

баксов. Будто он натуральный мужик, а я бомж со свалки. И если хочу попросить милостыню, для этого вовсе не стоит косить под отца. А то он пожалуется своему папке, тот «забьет мне стрелку» и меня на той разборке уроют крутые. Короче, встречаться с тем птенчиком в другой раз у меня не возникло желания. Я ушел, не пожелав попрощаться. Вот тебе и родной, что называется, кровь от крови! Где гарантия, будто второй вырастет лучше? Лично я не уверен! Положил на него всю жизнь и здоровье, а он в благодарность уроет. Да еще бомжом назовет!

— Ты своего первого не растил и не воспитывал. Его чужой поднял на ноги, а какой спрос с ребенка? Вот своего второго, когда возьмешь на руки, тогда говори!

— Не хочу! Не надо! Отцовство не для меня! И не говори о том!

Лариса молча ушла в спальню, впервые обдав Пашку злым, ненавидящим взглядом. Человек этого не увидел. А женщина ушла в спальню. Она не хотела видеть мужа, находиться рядом с ним, видеть и слышать его. Впрочем, Павел и не заметил ее отсутствия.

Лариса легла на свою раскладушку. Нет, она не плакала. Все наболевшее давно выплакала. Женщина думала, как ей жить дальше. Она устала от такой семейной жизни и теперь думала, как изменить сложившуюся ситуацию, захлестнувшую шею тугой петлей. И ей сразу вспомнился разговор с единственной подругой, с какою дружилсГ еще со школы. Она и теперь нередко приходила в театр, где работала Лариса. После спектаклей они общались. Тамара приглашала подругу к себе. Там, дома они общались как обычно. И Лариса не выдержав однажды, поделилась, как живется ей с Павлом.

— Да прогони взашей этого козла! Сел тебе на шею отморозок, да еще погоняет. Какой толк тебе от негр? Денег не приносит, на твои живет, детей не хочет,

да еще указывает, как жить, дохнуть не дает. Тоже мне, мужик, придурок и сволочь. Я бы с таким под одной крышей дня не дышала б! — возмущалась Томка громко:

— Я своему паскуднику дала пинка под зад и живу клево! Так он «бабки» каждый день приносил, и немалые!

— За что ж выгнала?

— А потому что в постели слабак. Больше чем на один вальс не способен. А мне мало. По крайней мере, еще три захода требовались. У него на такое пороха не хватало. После одного раза задыхался. Свалится, и хоть самого поимей. Ну, что за мужик! Кому такой чмо нужен? Я и дала отставку. На хрен сдался мне тот таракан в обмороке! Уж ложиться в постель, так с мужиком, какой до утра спать не даст, верно, Парка? — подморгнула подруге, та отмахнулась:

— О чем зашлась? Меня постель не заботит.

— Чего? Ты с ума сошла! Мы бабы, да еще какие! Самый порох! Это почему киснешь? Или твой тоже холодный, как мертвец?

— Меня он уже не волнует. Нет желания, все погасло как к мужчине, даже отвращение наступило. Слишком отморозок, устала от него. Не хочу его даже видеть, все отгорело. Показала рваные колготки, а он в ответ:

— Они ж сверху порвались. Внизу целые. А то порванное под юбкой. Кто туда заглянет? Покуда носи.

— Я чуть не взвыла, он моей зарплатой распоряжается, как собственной. Смех сказать, я на обед беру из дома кусок хлеба и сосиску. В буфете чай не могу купить, благоверный не дает денег на него.

— Да пошли ты его по этажам! На хрена он нужен!

— Но он больной! — вспоминала Лариса.

— Не дури! Бросай его! Гони!

— Ну, как я ему скажу такое? Он же человек, в плену был.

— Ну, а чем ты лучше живешь? Тот Пашка в квартире тебе тюрягу сообразил. Глянь на кого похожа

стала, с ног валишься! Его жалеешь, а сама помираешь. Да таких козлов по городу полно! Этот еще и в иждивенцах канаег. Скинь его со своей шеи и увидишь, что жизнь хороша, и жить хорошо!

— Мы с ним расписаны!

— И что с того? Детей нет, квартира твоя! Он пусть вернется к матери. Ей на шею сядет.

— Как ему скажу?

— Ну, знаешь, не достал он тебя конкретно, иначе не спрашивала и не задумывалась. Схватила б в охапку и вышвырнула за двери, чтоб летел быстрее лифта! Как терпишь такого негодяя? У меня давно бы пятками накрылся и целовал бы судьбу в жопу за то, что живым остался! — кипела Тамара.

— Знаешь, как меня назовет? Истеричкой, дурой, мещанкой!

— Вмажь по соплям и пинка под задницу дай покруче. А я тебя познакомлю со своим запасным хахалем. Кайфовый мужик! Классный на все места! У него свой кабак и несколько магазинов, в «бабках» купается!

— А чего сама не заклеила?

— У меня хахаль покруче!

— Ну, на меня никто из таких не глянет.

— Почему? Сменишь барахло, сделаешь укладку, макияж и маникюр, еще как зависнут отморозки, выбирать будешь. Со мною не пропадешь! Дай отставку козлу Пашке и дыши прикольно…

Тамара вскоре познакомила Ларису с тем человеком. Привела подругу в ресторан по пути с работы. Лариса отказывалась:

— Какой кабак? У меня на трамвай нет денег. Не пойду, не могу! — но подруга цепко держала руку.

Вскоре к ним подошел лощеный, сверкающий улыбкой человек. Он тепло поздоровался с Тамарой, пригласил обеих к себе в кабинет. Вскоре появился официант.

Лариса давно не была в ресторане, но скованность быстро про шла. Ее угощали от души, щедро и по-дружески. Новый приятель прекрасно держался. Он не

был назойливым, вульгарным и наглым. Обеим женщинам уделял внимание. Шутил, присматривался к Ларисе. Та, глянув на часы, сказала, что ей пора домой и Арсен тут же предложил:

— Разрешите проводить?

— Лучше не надо, я дойду сама.

— Я подвезу Тамару и вас, зачем терпеть неудобства? Пусть встречу ничто не омрачит!

В комфортной машине Лариса расслабилась. Ей было хорошо. Арсен включил тихую музыку, машина шла неслышно, скользила по улицам как в сказке.

Тамара вышла возле своего дома, пожелав Арсену и Ларисе приятного вечера.

Новый знакомый не спешил. Он покатал женщину по освещенным улицам города. Предложил проехаться за город, но Лариса тут же отказалась:

— Нет, нет, мне домой! — запротестовала испугано.

— Лариса, вы плохо обо мне подумали, а ведь я повода не дал. За что оскорбили подозрением? — глянул с укором, женщине стало неловко.

Он подвез ее к дому, остановился не въезжая во двор, помог бабе выйти. Сказав до свиданья, не спросил номер телефона, не назначил следующую встречу, вернувшись в машину, тут же уехал.

— Ты где так долго была? — встретил Павел.

— На репетиции, — ответила тут же.

— А почему от тебя пахнет вином?

— День рождения коллеги сбрызнули, — соврала легко, не задумываясь. Павел тогда ничего не заподозрил. Он рисовал и на Ларису глянул лишь мельком.

Зато сегодня достал до печенок. Женщина смотрит в потолок, задыхаясь от обиды:

— Ну, почему так не везет в жизни? — вспомнила звонок Тамары:

— Чего ты зажалась, Ларка? Ведь не девка! Держалась бы натурально, так нет, выеживаться стала, а зачем? У этого лоха Арсена столько желающих баб,

что тебе и не снилось! Дуреха! Он даже очень клевый хахаль. Зря ты его отшила! Пойми, он нарасхват. А мы стареем. Лет через пять никто на нас не оглянется. И вспомнить станет нечего!

— Да я не отшивала. Просто не заинтересовала его.

— Ладно, давай другого закадрим! — предложила весело. Вскоре и впрямь познакомила с симпатичным, веселым человеком. Он назвался Георгием и весь вечер катал женщин по городу, угощал мороженым, конфетами, предлагал зайти в ресторан, кафе, но бабы отказались.

— Жора! Отвези меня домой! Важная встреча предстоит. А вы с Ларисой пообщайтесь! — сказала Тамара и вскоре вышла из машины.

Георгий не спрашивал Ларису, а сразу повел машину за город. Они проехали дачные поселки, миновали пару деревушек.

Жора, куда мы едем?

— Никуда! Просто катаемся, отдыхаем. Или устала? — глянул на бабу с усмешкой.

Вскоре он свернул на проселочную дорогу. У Ларисы дух захватило. По обеим сторонам березы подступили почти вплотную.

— Как здесь здорово! — вырвалось невольное.

— Тут неподалеку деревенька. В ней я родился и вырос. Теперь все мои в городе. Только дом остался. Забыл, когда навещал его в последний раз, — вздохнул с сожалением.

В доме было темно, пахло сыростью и пылью. Хозяин, пошарив, зажег свечу и, протерев стол, сел, взглядом усадил Ларису. И спросил внезапно:

— Ты замужняя?

— Да. Муж есть.

— Неважно живете?

— Кто знает, наверное, как все!

— С чего он тебе осточертел? Бухает или таскается?

— Нет! Ни то и ни другое. Он художник. Устала я от него.

— Что, миллионы алых роз на картинке, а в жизни на одну ромашку денег нет?

— Вот именно, — подтвердила Лариса.

Георгий взял ее за локоть, провел в комнату и без предупрежденья уронил в постель.

— Ты уж прости, если показался грубым. Так получилось, что почти год без женщины, — извинился Жора, когда они садились в машину. Человек полез в карман, достал деньги, протянул Ларисе.

— Я не проститутка! — хотела выскочить из машины. Жора затормозил:

— Я не знаком с путанами и не беру их в машину. Себя не разучился уважать. А тебе даю не на развлеченье. Купи себе колготки и туфли, а то твой художник совсем нюх посеял. Нельзя про бабу забывать. Так ведь потерять недолго. Причем навсегда, — глянул на заплакавшую Ларису, обнял и предложил тихо:

— Давай завтра увидимся…

— Хорошо, встретимся, — кивнула согласно.

Нет, далеко не каждый день приезжали они в заброшенный дом. Но каждая встреча помнилась по-доброму. Лариса рассказала человеку все о своей жизни, о Павле, посетовала, что не смогла помочь ему и только разочаровалась в нем и разуверилась в себе.

Жора не ругал и не осуждал художника. Лишь хмуро слушал, качал головой. А потом сказал задумчиво:

— Мне тоже не повезло. Но дело не в нужде. Моей хватало денег, в том недостатка не было. Застал с хахалем. Не предупредил о возвращении заранее, накрыл обоих. Мой дружбан не терял времени зря. Никого вниманьем не обходил. Ну, я их тоже приласкал, обоих, за предательство вломил. Обоих выкинул вон. Больше года прошло. Я в отъезде был по делам фирмы. Мой кореш вернулся в свою семью. Покаялся перед женой, та простила. А я его видеть не могу. За человека перестал считать.

— А где ваша жена?

— Таскается. Совсем по рукам пошла. Спиваться стала. Даже в милицию попадала, в вытрезвитель. Звонили мне недавно, предложили ее забрать, я отказался. Ведь разведены.

— А дети есть?

— Был сын, да умер, лет пять назад ушел от какой-то болезни крови. Она и теперь неизлечима. Не повезло мне с ним.

— С женой не думаешь помириться?

— Исключено. Даже мысли такой не было. Она звонила, предлагала встретиться, поговорить. Но к чему и о чем? Я отказался.

— Не состоялась семья и у тебя. Мы с Павлом какой месяц врозь спим. Каждый на своей раскладушке. Совсем как чужие. Ничего не связывает. Неделями не общаемся. Раньше он из моего стола деньги брал. Теперь в мою сумку залезает и потрошит, — вздохнула Лариса.

— А ты прячь надежнее! В нижнее белье! — рассмеялся громко и добавил:

— Совсем совесть потерял мужик…

Жора каждый раЗ подвозил Ларису к дому, но никогда не заезжал во двор, останавливался, не доезжая до микрорайона, высаживал женщину и, попрощавшись, уезжал.

— Опять репетиция затянулась? — встречал жену Пашка. И оглядев, бабу вприщур, спрашивал:

— Где была? Я звонил в театр два часа назад, мне ответил сторож и сказал, что все давно ушли, и в театре нет никого!

— Так ты еще проверяешь меня? Позорить перед людьми вздумал? Еще чего не хватает! — возмутилась Лариса, доставая из сумки продукты, купленные на деньги Георгия.

— До зарплаты еще десять дней. В столе ни копейки не оставалось. Где деньги взяла?

— Тамара выручила, до получки дала. Я к ней заходила после работы, — ответила устало.

— Ну, эта не обеднеет. Ее хахали кучеряво содержат. Живет, как королева, ни в чем не знает отказа, хотя сама по себе ничего не стоит. А вот западают на нее придурки. Я б такую не то в любовницы, в натурщицы не взял бы, — брезгливо морщился художник, поверивший жене безоговорочно.

— А за что Томку паскудишь? Она неплохо выглядит. Иначе на нее не западали бы! Ты лучше на себя глянь. Чем бабу осуждать, посмотрись в зеркало. С тобой обезьяны в зоопарке как с близким родственником здороваются. В клетку приглашают, обещают бананами поделиться.

— Ну, это ты лихо закрутила! Такие как я в большом спросе у горожанок. Знаешь, сколько женщин возле меня каждый день останавливаются, не столько на картины, сколько на меня глазеют. И заговаривают, вопросы всякие задают, между прочим, моей личной жизнью интересуются, — хвалился человек.

— Ой, уморил! Хоть не смеши! Дворничиха увидела тебя впотьмах во дворе, со страху сознание потеряла. Приняла за покойника, отрулившего с погоста. Когда в себя пришла, все молитвы вспомнила. Так ведь она простая баба!

— Лариса, все хочу спросить тебя, — подошел к жене вплотную:

— Где ты взяла деньги на новые туфли и колготки? Уж не скажешь ли, что Тамарка свои дала, у вас весовые категории разные! А ну, колись, где и как захалтурила? Или в хвосте панели прикипелась, подрабатывать взялась.

— Послушай, Павел, не перегибай палку, — сверкнули в глазах злые огни. Человек, увидев, не решился продолжать этот разговор. Но искоса смотрел на жену, ожидая ответ.

— Ребенка готовлю к поступлению в училище, занимаюсь с ним. Мне немного платят.

— А кто его родители, что за семья?

— Меня это не интересует.

— Хоть где они живут? — спросил Павел.

— Тебе какое дело?

— Почему раньше не сказала о подработке?

— Не сочла нужным! О себе подумала, что вконец оборвалась и обносилась. Или тебе моей зарплаты мало? Совсем обнаглел! Я отчитываться должна, а кому, кто ты в семье?

— Прежде чем меня упрекать, вспомни, куда сама скатываешься! В самую настоящую пропасть, в бездну! Из нее не будет выхода, она похлеще чеченской ямы, потому что в ней мучили тело. Ты, душой ответишь! — вышел на балкон, громко хлопнув дверью.

— Или увидел, или нашептали ему дворовые соседи? Может, заметили, как Жорка домой подвозил, и сообщили Пашке? Иначе с чего завелся, как приметил туфли и колготки, ведь никогда на мои тряпки не смотрел, не видел во что одета. В театр стал звонить. Того гляди встречать поперся бы, — прячет в потайной карман деньги, йрислушивается к шагам Павла, тот снова взялся за кисть и забыл о жене.

На следующий день Лариса решила навестить свекровь и поговорить с нею по-бабьи обо всем.

— Может, вдвоем сумеем обломать Пашку, уговорим его, повернем душой к семье. Все же есть у него свои плюсы. Ведь до глубокой ночи рисует, трудится. И не пьет, не колется, не распускает руки, не орет и не оскорбляет как другие мужики в своих семьях. Может, мы с ним еще поладим. Что ни говори, теперь таких немного. Вон он Жорка, выкинул бабу из дома, простить и не подумает. А сам гуляет. Ему можно. Но кто он мне? Хахаль, временный мужик! Завтра найдет другую, и не оглянется. Что ему скажешь? А Пашка все ж муж…

— Лариса! Ну, а чем я могу подмочь вам? Да, Паша мой сын. Только никогда никого не слухал. Сам в себя вырос. Ни на кого не схожий. И рисовальщиком стал смалечку. Все бумагу изводил, на заборах малювал. Ему все ухи оборвали. Его еще с парнишки хвалили.

А нынче ты говоришь, что он не то рисует. Откуда знаешь, что нужно? Може статься какой-нибудь музей или выставка, все его картины кучей скупит. И опять обзовут Пашку гением. Про то загодя никому не ведомо.

— Не верю я в это. Вы ж посмотрите на его работы. Там сплошная смерть. Люди в страхе бегут от его картин. Не только покупать, смотреть не хотят!

— А я что могу! Иль удержу тот люд?

— Давайте вместе уговорим Павла изменить тему, рисовать радостные, нормальные картины. Ведь от того всем хорошо будет. И вам не придется отдавать сыну свою пенсию.

— Да Бог с ей!

— Ну, я уже измучилась, не могу больше вот так жить, в нищете и голоде четыре года. Вы — мать, помогите, умоляю, у меня нет больше ни сил, ни слов. А и терпенье кончается. Я тоже стала пленницей, заложницей беды, Пашкиной и своей. Не знаю, как вырваться из нее.

— А чем я подмогну? Сама просвета не вижу. Давлюсь картохой и хлебом, боле ничего нету. В Пашкиных картинах ничего не смыслю. И только молюсь за вас обоих, чтоб зажили светло и счастливо. Только вот беда, не слышит меня Бог, не дает сыну вразумленья. А может, отняла война у Пашки все, одним махом: разум, здоровье и удачу. Взамен ничего не дала. Никто ему нынче не поможет. Умер он для всех, потому и рисует смерть, как самого себя…

От свекрови Лариса ушла расстроенная вконец. Та сказала ей напрямую, либо терпи моего сына такого, какой он есть, либо оставь его.

— Своего сына я никогда не брошу. Какой ни на есть, своя кровинка, с голоду не дам опухнуть. Последний кусок ему отдам. А бабу он себе сам сыщет, когда ему она стребуется. Нынче по городу полно одиночек и ее Пашка в сиротах не засидится.

— Да он даже ребенка не хочет иметь. Я спросила, в ответ такое услышала, вспоминать не хочется, — пожаловалась Лариса.

— Во, дурная! А кто про дитя спрашивает у мужуков? Отродясь не слыхала такое. Забеременела и рожай! Какое дело мужу? Ему ни рожать, ни пестовать. Мало че ляпнет. Коли б хотела дите от Пашки, давно б родила.

— А как растить его, если Пашка для семьи совсем не годится? Он и от ребенка последнюю копейку отнимет, не дрогнув.

— На то ты баба, чтоб в своей семье все и всех в руках держать. Жаловаться не мудро. Думаешь другим лете? Ничуть. Но у них ума поболе! С тобой сыну не повезло, — сказала, проводив до калитки.

Пашка оглянулся на зареванную жену, ни о чем не спросил, продолжал рисовать. А тут телефон закричал. Женщина сняла трубку и услышала голос Жорки:

— Ну, привет! Вернулся я из командировки! Частенько тебя вспоминал. Почему не веришь? Даже соскучился. Давай завтра увидимся. Я за тобой подъеду прямо к театру. От порога заберу, и махнем в деревню. Лады?

— Кто звонил? — спросил Павел.

— Тамара, кто ж еще? — ответила не дрогнув.

— А мне кажется, что ты говорила с мужиком!

— С чего взял? Откуда появился бы?

— Как у всех. Вчера случайно заглянул в твою сумку, там такие духи и помада! Только хахали дарят эдакие сувениры! — подошел вплотную к жене и, схватив за плечо, сказал хрипло:

— Если накрою, смотри, не обрадуешься!

— А интересно, что сделал бы со мной, если, к примеру, застал бы с любовником?

— Я обязательно наказал бы тебя. Но так, что до конца жизни помнила б!

— Окалечил бы? — спросила усмехаясь.

— Это слишком грубо! Я не хочу проклятий вслед; Есть кара изощреннее и тоньше. Она как укус Змеи, всегда о себе напомнит.

— Ты применял его к кому-нибудь?

— Пока нет. Оно разовое. Только однажды можно вот так наказать, — сказал мрачно.

Лариса попыталась узнать подробности, но Павел ответил глухо:

— Не торопи… Потом жалеть станешь.

А вскоре художник примчался домой счастливый. Его картины взяли на выставку, а их через несколько дней заберут оттуда в музей боевой славы. Целых восемь картин отобрали работники выставки и музея. Теперь работы Павла займут почетное место в самом знаменитом зале, где хранятся портреты горожан — героев войны, где каждый экспонат считается сокровищем.

Художник вбегает в спальню, чтоб поделиться радостью с женой. Но в комнате пусто. Павел звонит подруге Ларисы:

— Тамара! Позови жену! Это я, Павел!

— Лариску что ли? Да нет ее у меня! Уже забыла, когда с нею в последний раз виделись!

— Как так? Она мне каждый день говорит, что была у тебя!

— Ну, нет ее у меня! Не знаю где она! — положила трубку на рычаг.

— Пойду, гляну, встречу ее с работы как когда-то! Обрадую! Ведь она так переживает за меня! А тут еще я обижал своими подозрениями, нелепыми намеками. Дурак! Портил нервы ей и себе. Зато теперь порадую! Лед тронулся! Востребовали и мои картины. Теперь их покажут по телевидению, напишут в газетах. А это реклама! — радуется художник, подбегая к театру.

— Сейчас я немножко подожду, пусть зрители схлынут, чтоб не попасть толпе под ноги. Лариска всегда выходит в самом хвосте, или через пяток минут, вот

удивится, приметив меня. Все обиды забудет, — заметил, жену. Она не увидела Павла, стоявшего чуть поодаль. Женщина, порхая, сбежала со ступеней и, подскочив к человеку, стоявшему возле машины, обняла, поцеловала и, заскочив в салон, умчалась не оглядываясь.

Пашка стоял онемело, не зная, верить ли своим глазам. Он понял, его снова предали. Он опять перестал быть любимым и нужным. Ему снова не повезло.

Человек медленно шел домой. Он не смотрел по сторонам, не видел лиц прохожих, не слышал голосов. Он шел, едва переставляя ноги.

— А может она дома? Может, показалось?

Но квартира пуста. Ларисы в ней не было.

Павел стоял у окна. За ним смеркалось.

— Когда вернется Лариса? Да и зачем она ему теперь? Чужая, разлюбившая баба! Ей дорог другой. Летела к нему, как на крыльях. Меня не увидела. Эх-х, бабы! Все вы одинаковы! Одно вам званье! — глянул на смятую раскладушку той, какую еще недавно считал женою.

— Птаха перелетная! Лгунья и стерва, негодяйка и дешевка! — пнул ногой раскладушку и, достав из стола тетрадь, вырвал лист, сел за стол.

Строчки ложились косо, словно в кривой усмешке. Ну да что с них взять? Главное ни то, как, а что написано в этом письме, последнем в человеческой жизни.

— Прощай! Я не проклинаю и не ругаю тебя! Ведь за свою ошибку я обязан ответить сам, Я виноват в том, что придумал тебя и принял грязную лужу за чистый родник. Я тонул в болоте твоих унизительных упреков и оскорблений. Ты пыталась подавить во мне художника и человека. Но меня нелегко согнуть, ведь я прошел плен. И тогда выдержал все. Не могу смириться с предательством. Оно безжалостнее пули… Не отрицай! Я видел сегодня, как ты подскочила к нему и уехала в его машине прямо от театра. Хотел порадовать, ведь мои картины взяли на выставку.

Их высоко оценили и признали. Деньги пусть получит мать! Перед нею единственной виноват. Пусть простит мне, мой родной человек! Я и там буду бесконечно любить ее одну.

— Не'обольщайся! Я ухожу из жизни не из-за тебя. Ты такой жертвы недостойна. Ухожу от самого себя. Я устал от собственных ошибок и коварства людей. Я не могу жить с вами под одной крышей и небом. Вы не умели быть друзьями и женами, вы стервятники. Жаль, что гибнут орлы.

Пашка вбил крюк на потолке, сделал петлю из веревки, стал на табуретку и увидел свысока светящиеся фары машин…

Лариска приехала уже за полночь. Дернула дверь. Открыла ключом, включила свет и увидела Павла, повисшего в петле. Он уже был мертв.

Глава 8. БАБА ПЕРЕЛЕТНАЯ

— Опять наш Бурьян со своей бабой разводится. Видите, ее комод и тряпки в кузов грузят. Значит, снова холостяком сделается, — скрипуче заметил Кузьмич, подойдя к мужикам.

— Надолго ли? Уж пятый раз разбегаются. Им не внове! Через пару месяцев опять помирятся! — хохотнул Толик, даже не повернув головы, добавил:

— Смешат, как две мартышки в цирке.

— А ну их к лешему, — отмахнулся Борис.

Никто из соседей мужиков не подошел к машине, чтобы помочь в погрузке.

— Пущай развлекаются лопухи, — сплюнул сторож магазина и отвернулся.

Для мужиков двора такое поведение к любому переезду было нетипичным. Когда соседу нужно помочь, никто не отсиживался. Помогали все, дружно. А тут не захотели. Хотя машину загружал сам Федька Бурьян, какого все горожане считали самым лучшим водителем.

Коренастый, плотный, почти квадратный, с круглой, стриженой наголо головой похожей на шар, он почти бегом таскал узлы и чемоданы, мешки и сумки, быстро передавал их через борт толстозадой, потной бабе и снова нырял в свой подъезд за вещами.

Смеркалось, когда Федька выехал со двора. Жену не взял в кабину, велел остаться в кузове. Та назвала Бурьяна лысым козлом и придурком, больше не успела ничего добавить, Федька лихо развернул машину, баба не удержалась, упала на пожитки, задрав кверху ноги, да так и поехала под громкий хохот мужиков-соседей.

Баба в кузове орала до хрипоты. Она ругала Федьку, на чем свет стоит, обзывала мужика так, что прохожие удивленно оглядывались на машину, спешившую по городским улицам.

Ленке было глубоко наплевать на всех, кто и что о ней подумает. Она хотела одного, как можно больше и сильнее досадить мужику, опозорить перед всеми, на целый свет. А потому, усевшись на узел, орала на всю глотку все, что влезло в голову.

Баба считала, что мужик ни за что обидел ее, оскорбил. Потому, вздумала отомстить ему хотя бы так, орущей глоткой, другого не было дано. Нащелкать человеку пощечин или вломить ему как хотелось бы, она не могла, хотя кулаки чесались.

Ленка знала, что ей обломится за такое. Еще при первом разъезде попыталась она достать Федьку в морду. Тот рассвирепел, приметив, куда прицелилась баба, и сходу поддел ее на кулак. Не рассчитал во зле, и влепил со всей силы. Баба, сделав тройной кульбит, влипла в угол, не дыша, и оставалась там до самого утра. Никто к ней не подошел, не помог встать, не дал глотка воды, не пожалел, и, конечно, не извинился.

Федька спокойно спал, отвернувшись к стене. Его не волновало, жива ли баба, может ее нужно отскрести от стены и от пола?

Ленка стонала, хотелось бабе, чтобы ей пожалели, но не тут-то было. Встав утром с постели, мужик умылся, сам себе приготовил пару бутербродов, запил их чаем и, одевшись, сказал уже с порога:

— Слышь ты, мандолина неумытая, если еще бухнешь, своими «клешнями» размажу по стене как клопа! Ни на что не гляну! — хлопнул дверью и ушел на работу.

Ленка мигом выкарабкалась из своего угла. Пошла к зеркалу, глянула на себя и заплакала. Вся рожа почернела и опухла. Глаз не видно, только узкие щелки. Нос расплылся, губы отекли, вывернулись. Самой на себя смотреть было страшно. Куда с такой рожей идти в магазин, из дома не выйти в этом виде. А голова болит несносно. Похмелиться бы! Но как и чем?

Ленка пошарила по карманам, в халате разыскала заначник и позвонила соседу, такому же алкашу как сама:

— Слушай, давай похмелимся. Я откидываюсь, так лихо! Шурши ко мне, родимый. Подлечимся оба. Не то сдохну!

Соседа Веньку уговаривать не пришлось. Тот пришел мигом и через десяток минут оба сидели за столом на кухне, разливали по стаканам водку, глотали нетерпеливую, горячую слюну. Ну, вот и все! Выпили одним духом не чокаясь. Не до церемоний и этикета.

Ленка квашеную капусту руками из миски гребет, пихает в рот, забыв о вилке. Венька хлебом занюхивает. Он уже успел позавтракать дома. И даже опохмелился, тройным одеколоном, какой жена называла «коньяк три косточки» и лечила им суставы. Но мужик никогда не отказывался от халявного угощения. Едва глянув на соседку, понял вмиг, почему сама не пошла в магазин за водкой. В таком виде кто ее обслужит? И пожалел бабу:

— Ну и уделал тебя Федька! Все рыло изувечил, падла! А спроси за что? Кому мы мешаем? Вот я к примеру! Тихо канал на своей койке. Никого не трогал. Плохого слова не брякнул. Спал, как младенец. А тут моя кадушка с работы приперлась. Рабочий класс возник, ёти его в качель. Ее озлило, что я не встретил, не встал перед ней на цирлах. Влетела в спальню фурией и давай меня месить еще не проснувшегося. А знаешь за что? За ерундель! Видишь ли, я на койку в сапогах лег, всего-навсего! Но ведь койка моя! Как хочу, так и ложусь. Мне сапоги не мешали. А бабе ни по себе стало. Ну, вот брехни по совести, стала бы ты Федьку за это колошматить?

— Не-е! Пусть хоть голиком канает урод, лишь бы на выпивон отстегнул, — достала из банки соленый огурец, захрустела им. И предложила:

— Давай по махонькой! — подставила свой стакан. И выдохнув, заметила:

— А ведь полегчало, что ни говори, башка уж не парит и не гудит. Если б не похмелка, до вечера не дотянула.

— А я вчера домой на рогах приполз. Меня старик Поликарпыч угостил. Я у него с балкона весь хлам вытащил и сбросил в машину, какая мусоропровод выгребает. Поверишь, почти полный кузов нагрузил. Ну, дед на бутылку раскололся. Я и тому рад, а баба как отворила шайку! Как завоняла! Вроде хуже меня во всем свете нет. Грозила с квартиры выпихнуть. Я ей по локоть отмерил. Мол, такой же хозяин, как и ты. Будешь кобениться, саму выкину. А взамен семнастку приведу. Ух, как завопила! Уж я и кобель, и прохвост! А ведь за всю жизнь ни разу ей не изменил. Все от того, что не кобель, просто люблю выпить.

— А кто не любит? Да нету таких на свете. Я по телику видела, что даже негры в Африке нашу водку любят. Во! Куда она добралась! Так ежли черные ее оценили, как нам свою не лить? Да без ней жизни на земле не станет! Верно, говорю? — допила водку до дна.

— Вот ежли б всякому человеку давали бы с утра по пузырю нашенской, народ про болячки позабыл. Хворать разучились бы.

— То верно! Болеть было б некому и некогда. Вона я вчера наклевалась браги, весь день как воду пила. Ну кому от того худо? Спала, что убитая! Так возник с работы мой козел, давай меня дергать. Где ужин, почему в квартире бардак, постирай ему рубаху, носки и трусы. Я и прозвенела, а что у самого руки в жопе? Берись и сделай! Не велик барин. А он базарит:

— Тогда ты тут, зачем завалялась? И давай меня жучить по всем кочкам. Я и не выдержала, сколько фузить можно? Покатила на него полным паровозом, оторвалась от души. Он кипел весь. Сорвался, когда достала по рылу.

— Кого? — не понял Вениамин.

— Понятно его!

— Ну, это ты круто отмочила! Он же урыть тебя мог. У Федьки руки и кулаки каменные. О том все базлают. То-то гляжу у тебя рожа толще жопы стала. Видать, удачно на кулак поддел. Во, змей! Не поглядел, что родная баба! Все они полудурки! И моя такая! Ну, это ж надо! Сапоги с меня сорвала, чуть ли не с ногами из жопы вырвала. И давай меня ими колотить по башке, по спине, по харе! А они не мытые, тяжелые. Я только под койкой от ней спрятался. Иначе до смерти забила бы, дура малахольная. Утром встал, весь как есть в синяках и шишках. От макушки до пяток уделала. Даже уши опухли. Нет, никто нас не понимает и не жалеет, — скульнул мужик жалобно.

— Это точно. И не любят, гады, — согласилась Ленка.

— Другие колятся, таскаются, дерутся, мы же тише воды, никого сами не заденем.

— Зато нас достают! — мрачно заметила Ленка и, вспомнив угрозу мужа, вдруг испугалась:

— Ладно, Венька! Похмелились и будет. Надо в квартире прибрать, да жрать приготовить. А то вернется мой козел, всю подхвостницу ощиплет. Да еще при мамке испозорит, как последнее говно. А она ему верит.

— Нешто Федька с Прасковьей корефанит? — округлились от удивления глаза соседа.

— Еще как! Он для ней сын, родней меня, — призналась баба, убирая со стола.

— И вступиться за тебя, бедную, некому, — посочувствовал мужик, уходя.

Ленка взялась убирать в квартире. К обеду кое-как управилась. Потом к плите встала. Провозилась долго; почти до вечера. Там и о себе вспомнила. Покуда помылась, переоделась, время и вовсе прошло, вот-вот Федька с работы вернется. Баба намазала лицо кремом, спрятав под ним синяки. Заметила, что опухоль с лица почти спала. Ленка уже легче шевелилась.

Она враз увидела машину мужа, въехавшую во двор. Федька сразу глянул на окна своей квартиры, приметил жену. Достал из кабины сумку с продуктами, заспешил домой. И только подошел к бабе, тут же отпрянул и сказал зло:

— Опять бухала! Я же предупреждал!

— Ни в зуб ногой, ни в одном глазу! Я даже макового зернышка в роте не держала! — клялась баба.

— Я тебе дам маковое зерно! Башку сверну мигом. Только этого мне не хватало! И не отпирайся, ты нынче уже похмелилась! Я по запаху чую! Небось с Венькой бухали? Когда уж захлебнетесь, алкаши проклятые? Баба хуже мужиков!

— Да не пила я! Ни единого глотка не сделала! И чего взъелся?

— Не лепи из меня придурка!

— Тверезая я! Вся как есть устала. Вон сколько делов переделала. Чего наезжаешь? — защищалась баба.

— А ну, дыхни еще! — потребовал, подойдя к жене вплотную, та медлила.

— Дыхни, стерва! — тряхнул слегка и отошел, крутя головой и матерясь.

— Собирайся живо! Чтоб больше тобою не воняло здесь! Не нужна мне алкашка, не хочу канать с тобой под одной крышей! Убирайся вон с моих глаз навсегда! Я тебя предупреждал!

А через пару часов, закинув в кузов машины все Ленкино барахло, повез бабу к матери, жившей на другом конце города.

— Что случилось, сынок? — вышла во двор Прасковья, едва Федька открыл ворота.

— Возьми обратно свою «телку», у меня с нею терпенья нет. Пьет зараза наравне с алкашами! Сколько можно терпеть?

— Мамка! Он так избил меня! И сегодня ни за что прогнал. Я совсем трезвая, а он придрался! Еще грозится убить меня, — обняла мать, та повернулась лицом к Ленке, сморщилась:

— А ведь пила!

— Трезвая я совсем! В рот не брала!

— Не бреши! — отвернулась Прасковья и взялась помогать зятю разгружать машину.

— Что с нею делать ума не приложу! Уж и взаперти держала неделями, чтоб отвыкла, розгами секла дуру, вожжами била, все без проку. Стоит ей из дома выйти тут же напьется, окаянная! Думала, хоть ты ее в руки возьмешь, ан тоже не получилось, — обхватила руками голову, заголосила.

Федька заторопился вернуться к себе и тут же выскочил во двор, даже не оглянувшись на Ленку, та уже разбирала узлы, рассовывала вещи в шкаф, комод, в сундук, на полки. Она не утешала Прасковью.

Федька тоже не переживал. Брак с Ленкой был не первым. Он уже был женат однажды. Пять лет прожил с бабой. Она родила сына. Казалось бы, чего не хватало бабе? Жила не работая, ни о чем не заботилась.

Федька хорошо обеспечивал семью. Никто ни в чем не нуждался. Сам Бурьян работал как вол, один за всех упирался. Люди удивлялись и завидовали втихомолку.

Они никогда не ругались. А расстались за один день. Вспомнила баба бывших кавалеров, да и ляпнула с дури, мол, как мужики они были куда как лучше Федьки. С ними ночи кострами казались. Конечно, не предполагала жестких последствий. А мужик долго не раздумывал, схватил ее, в чем стояла, да и выкинул за дверь. Через пару дней барахло привез. Ни говорить, ни мириться не стал, сам подал на развод. А потом почти три года жил один.

Может Федька никогда бы не женился. Да случай подвернулся корявый. Попросили соседи подвезти старикам в деревню уголь. И добавили, мол, замерзают родители. На дворе стужа лютая. А в избе вода в ведрах промерзает до дна. К утру и под одеялом не улежать. Ноги в сосульки замерзают. Ну, как тут откажешь? Согласился без уговоров.

А по дороге Ленку нагнал. Та из города возвращалась. Харчи на санках везла. Ей пешком, те двенадцать километров только к Вечеру одолеть, мороз за сорок зашкалил. Ленка вся заиндевела, продрогла. Когда Федька остановил машину и подобрал бабу, та на радостях всю его личность обцеловала в благодарность. Мужик оттаял и расцвел не ко времени.

Шутка ли дело три года ходить в нецелованых, а тут, молодая бабеха, вместе с шеей вылизала, не сплюнув и не обругав.

Федька враз встряхнулся. Душевные разговоры повел, про жизнь затарахтел, всякие намеки стал делать. Баба в тепле быстро разомлела. Федька ее по колену погладил. Она не дернулась, наверное, не совсем от холода отошла.

Мужик может и стал бы посмелее, да путь до деревни небольшой. Только прицелился к сиське, чтоб ухватить, а тут и первая изба. В ней то и жила Ленка.

Мигом из машины выскочила. Дождалась, пока Федька отдаст санки и харчи, сказала спасибо, хотела уйти, но Бурьян набился в гости.

Ленка не ждала его так скоро. Федька, улыбаясь чумазо, кивнул за окно и предложил:

— Пошли уголь возьмешь. Я для тебя мешков пять оставил. Авось пригодится.

Баба от радости повисла на Федьке. Еще бы, в самый колотун выручил. Не пять мешков, а много больше оставил угля для Ленки. А в деревне самые страшные Крещенские холода пережить надо. Они недели две тянутся. В такое время немудро ночью в своем дворе на волка напороться. Он хоть и зверь, но даже его допекает холод и голод.

Федька помог Ленке переносить уголь в сарай. И только хотел поприжать в углу, в сарай вошла Прасковья. Пока познакомились, поговорили, позвала всех на обед. Пришлось идти в избу. Там не до озорства, кругом иконы на стенах, зажженная лампада. В доме чисто и тихо, пахло ладаном.

Федьку накормили так, что он еле вылез из-за стола. Прасковья дала ему с собой пирогов, молока, сметану и творог, яйца и сало. Человека по-хорошему удивила эта щедрость. Он сразу понял, что здесь ему рады и пообещал через неделю приехать в гости.

Ленка звала его на печь, согреться на лежанке, отдохнуть и заночевать, но мужик, глянув на часы, заторопился.

Ленка вышла проводить. Человек в сенях прижал к двери, облапал всю как есть и сказал охрипшим голосом:

— Ох, и доберусь до тебя через неделю!

Он привез полную машину угля, кое-каких продуктов и, как обещал, добрался до Ленки на сеновале. До самого вечера тешился, не отпускал ее. А и Ленка в него вцепилась, не отпускала ни на шаг. А на следующий день объявили матери, что в город они уезжают вдвоем, потому как стали мужем и женой.

— Не торопитесь! Приглядитесь друг к другу, — советовала Прасковья обоим, но никто не стал ее слушать. Ленке хотелось скорее в город, стать законной женой, самостоятельной хозяйкой в городской квартире. Ей хотелось, чтоб вся деревня подавилась завистью. Ведь вот она! Уже жена! Так назвал сам Федька еще на сеновале. Он познал ее всю. Не тискал, как свои деревенские, не щипал, а ласкал бабу, был внимателен и нежен.

— Ленка! Ты ж смотри! Слушайся Федю во всем, — просила Прасковья. А через год, продав дом и скотину, купила двухкомнатную квартиру и переехала в город поближе к детям.

Она любила Ленку, но зная ее лучше всех, не решилась жить с нею и зятем под одною крышей. Дочь не только внешне была копией отца, она унаследовала все его пороки. Тот крепко выпивал, а в этом состоянии терял над собой всякий контроль и мог утворить что угодно. На другой день ничего не помнил что отчебучил, просил у всех прощенья, но стоило дорваться до самогонки или браги, все повторялось снова. Потому и выгнала его баба. Не стерпела побоев и оскорблений ни за что, не простила угроз и диких выходок мужа. Однажды, набравшись решимости, взяла в руки раскаленный ухват, да и выперла протрезвевшего мужика за ворота дома. Сказала, уходя, что если попробует сунуться в дом, она ему голову топором снесет.

Много лет прошло с тех пор. Давно умерли родители Прасковьи, выросла и стала совсем взрослою дочь. Мужик ни разу не появился возле дома, никогда не показывался на глаза Прасковьи, ни разу не помог ни копейкой, не пытался встретиться с дочкой.

Та росла, не помня отца. Прасковья радовалась, что не с кого брать дурной пример, что в доме и семье наладилась спокойная жизнь. Но… Однажды, когда женщина пошла в город за продуктами, Ленка дорвалась до бражки. Тогда девчонке было всего шесть лет.

Она выпила кружку, бражка понравилась. Зачерпнула еще. Когда отошла от бидона, стоявшего в тепле возле печки, девчонка уже еле держалась на ногах.

Бабка, узнав, что случилось, стала ругать внучку, запретила пить брагу и подходить к бидону. Ленка мигом превратилась в злого зверя и бросилась на бабку с кулаками и зубами:

— Почему вам можно, а мне нельзя?

— Ты еще маленькая, — отшвыривала Ленку.

— Я не маленькая! Это ты жадная, старая жаба! Раз вам можно, мне тоже нужно!

Ленку связали и долго мочили ее голову в холодной воде, били по заднице, но та рвалась к бидону. Ей хотелось бражки еще.

Когда из города вернулась Прасковья, она вместе с родителями вынесла брагу в сарай, спрятала бидон в сене. С дочерью поговорила строго. Та пообещала не пить брагу. Но, как только находила бидон, удержаться не могла и пила до обморока. Потом спала на сеновале или на чердаке. Случалось, засыпала в кормушке у коровы. Девку не будили, знали, от того добра не будет. Ждали, когда сама проснется. Случалось, когда старики собирались гнать самогон, бидон оказывался уже пустым.

Вся деревня знала о Ленкиной слабине и здесь на ней никто бы не женился. За бутылку самогонки с девкой озоровали целой кодлой. Ее валяли на лугу, в роще, под кустами и в сугробах. Лишь бы была самогонка. В ней девчонка утопила все.

Что там пересуды и сплетни! Она не боялась вожжей и ремня. И только когда трезвела, стыдилась матери. Нет, Ленка не боялась, уважала ее. Она сама не понимала, что с нею происходит. Не могла удержаться, не знала меру, и уж коли попадалось в руки хмельное, пила до безрассудства.

Ее вовсе не беспокоила дурная слава по деревне, что люди отворачиваются, не желая с нею здороваться, что ее никогда никто не полюбит и не назовет своею невестой.

— Я без этого проживу! Любовей у меня полный подол, была б самогонка! — смеялась девка.

Бабы нередко били Ленку за то, что совращала их мужиков. Шла с собутыльниками под любой забор. И напившись до одури, не знала, сколько мужиков отметилось на ней за ночь.

Ее колотили даже старухи. Пацаны, не став подростками, именно с Ленкой становились мужиками.

Сколько раз орава деревенских баб гонялась за нею с вилами, обещая запороть как свинью. Девка понимала, что ей не справиться с такой бандой в одиночку и, задрав подол юбки на плечи, чтобы не путал ноги, убегала от бабья, иногда похлопывая себя по голой заднице, дразня погоню.

Бабы, завидев такое, хохотали до слез.

— Ну и хулиганка!

— И в кого такая уродка выкатилась? Все в семье люди, как люди! И только эта — пропащая.

Бывало ее догоняли молодайки, чьи мужья по пьянке отметились на Ленке. Ох, и рвали они волосы на ее голове. Случалось, вся макушка оставалась голой как задница. Но и такое не останавливало бабу.

Ленка была неукротимой. Прасковья не верила, что ее дочь станет чьею-то женой и когда-нибудь остепенится, заживет как все нормальные бабы. Но… случилось чудо. Девку приметил Федька Бурьян. Он был чужим для деревни, а потому, никто и предположить не мог, что остановит свой выбор на Ленке.

Мужик никого о ней не расспросил, ничего о ней не узнал. Поверил, что понравился ей, потому отдалась ему быстро, не кривляясь. Вот и привез себе бабу, прямо из хлева, в телогрейке и валенках, без приданого. А кто бы его для нее собирал, никто в семье не поверил бы в такую удачу. Ведь вон сколько путевых девок засиделось в перестарках. А тут Ленка замуж вышла. Да ни как-нибудь, Федька даже расписался с нею.

— Лишь бы удержалась, не пила бы! Но вряд ли остепенится, — сомневалась мать. Она радовалась за дочь и дрожала от страха за нее.

— Ведь вот все умеет по дому. Готовит и убирает, стирает, знает цену копейке. Все при ней, даже на рожицу хорошенькая. Но внутри сплошь гниль.

В ночь перед отъездом в город долго говорила с Ленкой.

— Смотри, не пей! Воздержись! Иначе выкинет он тебя, как паршивую овцу. И тогда все! Навек застрянешь в шлюхах! Не изменяй ему с другими мужиками. Это не прощается, за такое даже убивают. А город не деревня, никто не вступится. Сгинешь как пропащая. Держи себя в руках. Нынче все от самой зависит. И не забывай молиться, проси помощи у Бога. Он твою судьбу устроил, Его благодари! — напутствовала дочь.

Ленка слушала, но сказанное матерью не задерживалось в голове. Решила, что приживется не хуже других и Федька не прогонит ее.

Мужик решил обойтись без свадьбы и за неделю одел и обул жену на городской лад. Разнаряженную и отмытую привел в ЗАГС. Там не затянули с росписью, и Ленка, вернувшись в квартиру уже законной женой, успокоилась, поверив, что счастье вовсе не приснилось. Оно храпит под боком каждую ночь, его надо кормить и обстирывать, тогда все будет хорошо.

Федор был очень покладистым и спокойным человеком, заботливым и добрым. Он не любил ссор. Не терпел лжи, любил свою работу и был очень неприхотливым. Может потому его умиляли заботы Ленки на первых порах совместной жизни. Жена встречала его вкусным ужином, с обязательными пирогами или пирожками к чаю, идеальным порядком в доме.

Человек восторгался тому, что даже его носки были не только постираны, а и поглажены. Носовые платки не залеживались по карманам грязными комками, Ленка меняла их на свежие еще с вечера.

Она всегда ласково встречала мужа с работы, и тот таял от радости. Федька считал, что ему с женой крупно повезло. Она никуда не выходила из квартиры, ничего не просила. Баба чутко присматривалась и прислушивалась к новой для нее городской жизни. Пока Ленке все здесь нравилось. Одно лишь удручало. Федька не имел в доме спиртного и сам, ну, как назло не выпивал. Говорил, что ему нельзя брать в рот ни глотка. По работе запрещено, а и самого не тянет. А как-то и вовсе осудил соседа Вениамина. Отозвался о мужике грязно за то, что тот алкаш, последний забулдыга и посочувствовал его жене:

— Как только терпит того козла? Другая на ее месте давно бы выгнала отморозка. Сам нигде не работает, на иждивении бабы прикипелся, да еще пьет сволочь! Да я бы этого гада давно бы кибенизировал! — возмущался мужик. И Ленка поняла, что ей, своей бабе, он и подавно не простит загула. Именно страх держал ее в квартире. Боясь самой себя, баба не ходила даже в магазин, держалась подальше от соблазна. Но, сколько ни прячься, от себя не скроешься. И Ленка пришла в магазин за продуктами. Полные две сумки набрала. Все себя одерживала, запрещала покупать водку, но под конец не удержалась, взяла две бутылки и, запихав поглубже в сумку, вернулась домой торопливо.

Она не выпивала почти три месяца. Столько терпеть не приходилось бабе. Уж куда там закуска? Едва поставила сумки на кухне, тут же откупорила бутылку и пила из горла. Первую винтом до дна одолела одним духом. Вытерла губы ладонью.

— Хороша! — поцеловала донышко бутылки. Достала вторую. Только хотела откупорить, мать по телефону позвонила. Умоляла дочь не сорваться, держать себя в руках, обещала на выходной приехать, привезти харчей, своих, домашних.

Ленка ответила, что у них в магазине все есть, она только вернулась оттуда с полными сумками и матери не стоит тревожиться.

— То-то слышу, язык у тебя заплетается. Уже присосалась. Ох, Ленка! Смотри! Сама себе облом устроишь. Зачем выпила, дура?!

— Чего зашлась? Устала я! Кручусь тут, как заведенная. Готовлю, убираю, чего зудишь на меня? За что взъелась? Охолонь! — прикрикнула на мать. Та, разрыдавшись, положила трубку. Поняла, продолжать разговор бесполезно.

Ленка разозлилась на мать за то, что та с первой бутылки распознала, как унюхала даже на расстоянии.

— Ну, ведь я на своих ногах стою, не падаю. И чего она зашлась? До вечера, покудова Федька воротится, совсем трезвая стану, — подумала грустно.

Как ни уговаривала себя баба, соблазн оказался сильнее, и до вечера осушила вторую бутылку. На душе сразу стало легко и хорошо. Ленка повеселела, во все горло запела разгульные частушки и песни. Ей уже не было страшно, как отнесется муж к ней пьяной. Ведь должна же иметь и она свою отдушину в этой жизни.

Федька, придя с работы, не сразу понял, что случилось с женой, почему ее шатает из стороны в сторону, а ноги подкашиваются как ватные. С чего вдруг идет, держась за стены. И уловив запах, спросил:

— Ленка! Ты с чего напилась?

— Занеможилось мне, Федя! Ну, так скрутило, всю как есть в один узел. Сил не стало вовсе, думала, помру, не дождавшись тебя.

— С чего бы это? Сидишь дома, в теплой квартире, не вкалываешь, какая тут хворь? г

— А ты считаешь меня бездельницей? Я тут руки в жопе грею? А кто здесь убирает и готовит, кто стирает? Это ништяк? Не имею права устать? Иль я тут за кобылу? — мигом сменила тон баба.

Она стояла напротив мужа. Нет, она уже не жаловалась, не защищалась, перешла в нападение.

— Что хвост распустил? Привез, посадил в клетку безвылазно, я еще радоваться буду, иль тебе за это поклоны бить? Вон, поглянь, собак и котов во дворе выгуливают, а я хуже их, так получается? Выходит, ты стыдишься и вовсе не любишь. За прислугу держишь, чтоб не платить расписался, навроде женой признал. Думаешь, я поверила? Про меня ты вспоминаешь только ночью. Если б не припекало, что меж ног болтается, забыл бы имя! А мне даже выпить нельзя?! — орала баба.

— Захлопнись, дура! — потерял терпенье человек, оттолкнул бабу, сел за стол, увидел под ним две пустые бутылки из-под водки, глаза его стали квадратными от удивленья:

— Ты сама это выжрала?

— А что? Чего вылупился? — не врубилась баба.

— Мать честная! Да тут на двоих мужиков с макушкой хватит ужраться.

— Слабаки!

— Что? Ты в своем уме? Что несешь?

— А ты чего хлябальник отворил. Да я у себя в деревне штоф самогону первача без продыху и передыху одолевала разом, — проговорилась Ленка.

— Ну, мне забулдыга не нужна! Я не хочу с алкашкой жить. Коль так, собирайся и возвращайся к матери. Там канай как хочешь!

— Чего наезжаешь? Что плохо? Пожрать приготовлено, всего полно. В доме прибрано. Я всегда наготове, хоть сейчас, — расстегнула халат, обнажилась целиком.

— Кому сдалась бухая? Иль я из мусоропровода выскочил, себя перестал уважать? Прикройся, дура! Я с такою в постель не лягу!

— Да будет кобениться! Не велик барин. Таких как ты по городу полно. Рубль штучка, десять рублей кучка. Я не пропаду! Подумаешь, беда случилась, выпила малость!

— Короче, слышь, собирайся! — велел коротко.

— Прямо теперь?

— Давай помогу для ускорения.

— Завтра отвези. Нынче заночую. Нынче я слаба! Одну ночь потерпишь. Я отдельно, на диване лягу…

Человек молча согласился.

А к рассвету, окончательно протрезвев, Ленка перелезла в постель к мужу. Как ласкала его, как целовала Федьку, тот от восторга все вчерашнее забыл и будто снова вернулся в шальную юность.

Он простил бабе все. И уходя на работу, снова смотрел на нее влюбленными глазами, даже не вспоминая, что решил вчера отвезти Ленку к матери. Человек снова любил, ночная кукушка перекуковала.

Оставшись одна, баба ликовала, радовалась, что ее не выкинули, оставили в женах и муж по-прежнему любит. Сам о том сказал, уходя.

— Ну, как у тебя? — позвонила вскоре Прасковья.

— Обошлось, пронесло, — созналась Ленка.

— Смотри, держись моя хорошая! Изо всех сил постарайся. Умоляю тебя!

— Як нему свой ключ нашла! — похвалилась Ленка.

— Какой?

— Обычный, бабий, в постели приласкала.

— Знай, это ненадолго. Завязывай с водкой. Тогда все нормально будет, — посоветовала девке и пообещала приехать на выходной.

Баба, завозившись со стиркой, все поглядывала на часы, чтобы успеть выскочить в магазин. Но, едва повесила белье на балконе, в дверь кто-то позвонил. Ленка открыла и увидела соседа Веньку. Тот, переминаясь с ноги на ногу, не знал с чего начать знакомство с соседкой. Его на это подтолкнули песни, какие пела Ленка с самого утра. Такие только в мужицких компаниях слышал, когда люди уже перегрелись. Вот и дошло до человека, что за баба пригрелась у него за стеной. Понял, с такою не соскучишься. И не раздумывая долго, выволок из кармана бутылку вина, посчитав неприличным идти к женщине с водкой.

— Вот, пришел похмелку приволок! Все ж соседи мы! — осклабился желтозубо.

— Ты, че? Где мозги посеял? Чего это с марганцовкой возник? Кто ее хлебать станет? — сморщилась брезгливо.

— А на водяру уже нету! — понурился сосед.

— Я дам. Но ты ж гляди, шевелись шустрей. Возьми пару пузырей и шурши ко мне подлечиться! — подморгнула Вениамину.

Тот еще не успел выйти из подъезда, во двор въехал Федька, поставил машину и тут же позвонил в двери. Ленка онемела, все думала, как теперь быть, и сообразила. Взяла веник, кружку воды, сказала мужу, что хочет убраться на площадке:

— Ты, покуда умойся, я живо, — чмокнула Федьку наспех. Тот прижал бабу к себе, дал знать, что горит от нетерпения. И в это время позвонил сосед. Федька сам пошел открыть. Увидев Вениамина, удивился:

— Тебе чего? Иль заблудился ненароком? Так подмогу найти свой дом! — рассвирепел, увидев в руках две бутылки водки.

— Я ж ничего плохого, только познакомиться хотел!

— А водка причем? — рявкнул Бурьян.

— Твоя баба базарила, что вино не признает, дала на водку, я вот, все сделал, как она велела, — хотел шагнуть через порог.

— Слышь, ты, жеваный катях, линяй отсюда пока не нашкондылял тебе за пазуху! Кыш, песья блевота! И не возникай сюда ни по какой погоде! Ни то голову с мудями разом вырву! Ишь, хахаль объявился, клоп сушеный! Брысь отсюдова!

— А это куда? — указал на бутылки.

— Вместе с ними сгинь, паскуда! Сыскал повод, недоносок! — хлопнул дверью, вошел в квартиру и подступил к жене:

— Ты это что тут затеяла, лярва неумытая? — щелкнул по морде бабе. Та была трезвой. В таком состоянии защищаться не умела.

— За что бьешь? — заплакала жалобно.

— Мало бухаешь, еще хахалей приваживаешь? Совсем совесть потеряла?!

— Какой хахаль? Да кого ты за человека принял? Он же огрызок от мужика! Окурок! Вот ты мужик! Мне, кроме тебя, никто не нужен!

— А почему этот возник?

— Вздумал познакомиться по-соседски.

— Сразу с водкой? Вино не признаешь. Еще деньги еМу дала, стерва! Вздумала бухать с этим чмо! Да как посмела звать его в мою квартиру?

— Он шагу сюда не сделал!

— Я вам помешал, забулдыги! Его во дворе даже собаки за мужика не держат! А ты в квартиру пустить хотела ту нечисть!

— Не знала, кто он есть. Думала, он с женой, да мы с тобой посидим немного вместе для знакомства. В деревне соседей не прогоняют, дружат, в гости зовут. Я думала и в городе так-то, — нашлась Ленка.

И Федька поверил:

— Глупышка! Город — не деревня. Тут никто соседу не верит. Потому что от него все беды. Кто первый напишет кляузу в милицию или в налоговую, конечно, сосед! Все пакости от него.

— А сам говоришь, что с мужиками во дворе дружишь. Они тоже соседи. Почему им веришь?

— Они совсем другие люди! Их за бутылку не купишь. Нет средь них алкашей. Они помогают, а не топят. Никого не закладывают и не позорят. А этот сосед, чтоб он через уши обосрался, убрал у старика инвалида горсть мусора с балкона и бутылку с него содрал. А у деда пенсия копеечная. Ему на лекарства не хватает. Этот ни на что не глянул, лишь бы наклеваться всякого дерьма. Как будто сам не будет старым. Кто ему тогда поможет? С ним никто не здоровается.

— Ну, я же не знала, — оправдывалась Ленка, жалея, что не успела забрать у мужика водку.

Весь этот вечер она пила чай вместе с мужем, смотрела передачи по телевидению. А перед самым сном погасили свет в зале, вышли на балкон подышать свежим воздухом. Федька даже стул принес, сел, посадил Ленку к себе на колени.

— Смотри, дом напротив почти заселили. Только в одном подъезде нет света. Остальное живет. Я и не заметил, как появились новые соседи. Хорошо, если они нормальные люди, — сказал Федор.

— Нам какое до них дело? Все в своих квартирах живут, как мыши в норах. Друг друга не знают. До смерти не познакомятся, — с сожалением вспомнила о бутылках, не взятых у Вениамина, и вдруг услышала визгливый голос соседки с балкона:

— Я ж тебя, козла, обыскалась по дому. Думала, в ванной иль в толчке захлебнулся и потонул. Ан, верно лопочут, что говно не тонет. И ты совсем живой! Но опять косой! Это где ж ты заколымил на целых две бутылки. И уже выжрал, не подавился!

У Ленки даже «под ложечкой» засосало.

— Это ж надо, мою водку выжрал, козел, обе бутылки! А как же я? — расстроилась баба.

А с соседнего балкона послышалось:

— Ну чего ты тут раскорячился? Отвали в свою комнату, слышь, придурок! Чего тут хрипишь как кабан! Пшел вон отсюда!

— Отвали! Сгинь! Чего пристала? Я здесь хочу спать. Не наезжай…

— Венька! Будь человеком, не доставай! Иди к себе в комнату, пока не наваляла оплеух.

— Отвали, мартышка!

— Что? Ты это про кого бренчишь, недоносок? Да я тебя прямо теперь в мусоропровод сброшу. Добрешешься, свиное рыло! — послышался звук пощечины.

— Уймись, пила, — заполз с балкона в зал сосед, следом за ним гулко захлопнулась дверь.

— Видишь, его дома за мужика не держат. В мусоропровод хотела определить баба, а ты с ним знакомиться вздумала. Я их вместе года три не видел. Оно и понятно, он домой только на коленках ползет. На ногах давно ходить разучился. И чего мучается с ним баба столько лет? Уж лучше одна жила бы, меньше мороки, — посочувствовал Федор соседке.

— Какой никакой, а мужик! Значит, в чем-то нужный. Иначе не держала б. Не все ж время бухой, когда-то просыхает.

— Да я, сколько в доме живу, никогда его трезвым не видел. Веньку в городе все помнят и знают. Особо после демонстрации в позапрошлом году. Его тогда взяли грузчиком на завод. Врачи ему «торпеду» вшили и сказали, что если он выпьет, сдохнет непременно. Ну, он держался. Боялся откинуться в муках. А тут день Победы, все мужики на парад вышли. Венька тоже. Ну, а пил сколько лет. Тут, как говорят, на ноги встал и сам себе не поверил. Решил вперед пролезть, чтоб все его уважали. И поспешил. Тут, как на грех у него брюки на коленки сползли. Видать с непривычки упали. С брюками и нижнее не удержалось. Он и не почувствовал на радостях. Шагает голожопый в первой шеренге, в руках чей-то портрет, сам, как из концлагеря сбежал. Покуда не дошли до трибун парадным маршем, никто ничего не заметил. Да и кому нужен тот отморозок! А когда к трибунам подошли, кто-то хихикнул и указал на Веньку. Тут уж ни смешок, целый хохот поднялся. Велели Веньку убрать из колонны. Ну, пока дошло, кого убрать и за что, его уже журналисты телевидения отсняли. Никто не врубился, потому что не ожидали такого от козла. Он и сам не понял, за что его выкидывают с демонстрации. Отняли портрет, показали, в чем шел. По морде получил классно, в другое время за такое на зону отправили б. Тут же повезло, времена поменялись. Дали крутого пинка, с тех пор его ни на какие мероприятия не берут и даже в грузчиках не удержался. Короче, у него опять полный облом случился. Ни в чем не повезло, нигде, столько рабочих мест поменял и отовсюду выгнали. О нем по городу сплошные анекдоты ходят. И если б ни жена, давно бы пропал. Веник один такой на весь город. Его даже в вытрезвитель перестали брать, знают, услуги оплатить ему нечем. Лешка Свиридов, работник милиции, сколько времени на него убил, пытался перевоспитать. Уж и по-плохому, и по-хорошему, никакого толку! Скорей на наручниках мозоли появятся, чем у Веньки мозги. Он когда сдохнет, из могилы за водкой будет линять с погоста. Никогда не впускай его в наш дом, — предупредил строго жену.

Та поняла, Федька конкретно ненавидит соседа, и продолжить с ним знакомство не позволит. Ленка поскучнела. Но про себя решила, что рисковать не стоит. Муж, застав Вениамина в свой квартире, может не только вломить соседу, а и выпереть навсегда саму. А потому, решила замять неприятный разговор и спросила:

— Федь, а откуда у тебя взялась такая фамилия — Бурьян? Откуда ты родом, почему никогда о себе не говоришь?

— Фамилия, откуда мы взялись, да кто знает нынче, кто, откуда и зачем выкатился. Я мало что знаю, но стыдиться мне нечего. Много лет мы жили в Белоруссии, а кто по национальности, никто не ведал. Да и важно ли оно! Отец рассказывал, что шла война. Немцы уже отступали, а уходя, зверствовали. Вот так спалили и нашу деревуху. В каждой хате углы и соломенные крыши подпалили. Кто выскакивал, того стреляли враз. Отцу на то время было года два или три. Не заметили немцы, как он выполз из огня и дыма. Его в бурьяне нашли, случайно, беженцы из других деревень. Отец есть хотел. Плакал. По голосу набрели на него. Родни не осталось, кто искал бы или приютил. Так вот и вырос у чужих. Но, всегда говорил притом, что дай Бог каждому иметь такую родню, какими были те чужие. Ни хлеба, ни тепла ему не жалели.

Относились, как к кровному, никогда не обижали и не попрекали ничем. Он до последнего дня с ними связь поддерживал. И меня просил их не забывать. А фамилия пусть смешная, но не обидная. Да, нашли в бурьяне, но жил в семье, среди людей, и любил их, всех и каждого, а значит, было за что.

— А где твой отец теперь? — спросила Ленка.

— Умер от рака. Мне пятнадцать было, когда его не стало. Мать почти следом ушла. Через год. Так-то вот и остался вместе со старшей сестрой и братом. Они дали закончить школу, проводили в армию. А потом у всех свои семьи появились, расскочились в разные стороны. Забыли родство, затеряли адреса. Видно, не стало тепла, потеряли его. Теперь уж не найти и не вернуть.

Ленка искренне пожалела Федьку:

— Родной мой, как же тяжело пришлось вам. Одни муки, на всем белом свете ни единой кровной души, какая теплом одарила бы, поняла бы и помогла в лихолетье! — обняла мужа.

Федька растрогался, прильнул к груди бабы головой, ему показалось, будто на всей земле нет человека роднее и ближе ее.

Утром, уходя на работу, предупредил Ленку, что вернется позднее обычного:

— Машину нужно глянуть, забарахлила кляча. Так ты не переживай, буду стараться побыстрее с нею справиться.

Только он выехал со двора, в дверь позвонил сосед. Мужик с порога извинился за то, что не выдержал и всю водку выпил:

— Я отдам тебе дня через три, — гундосил занудливо.

— Ты, не морочь башку. С чего отдашь, коли нигде не вкалываешь! — усмехнулась криво.

— Как это? Я пенсию получаю по инвалидности. На Припяти, что рядом с Чернобылем, полтора года сторожевал. А это тебе не жопу дома отсиживать!

Кроме меня никто столько не выдержал. Я ж там с самого начала сторожил людское добро от мародеров и всяких проходимцев берег. Дома и квартиры от жулья стерег. Конечно, не один там был и все ж больше меня никто не выдержал.

— Тогда сбегай в магазин. Возьми три пузыря, — дала деньги человеку, тот мигом заскочил в лифт.

Они устроились на кухне. Ленка готовила закуску, Вениамин, глядя, как хлопочет баба, в воспоминания ударился:

— Вот твой мужик меня не уважает. Но ведь совсем не знает, кто я есть. Если по совести разобраться, то вовсе не хуже, а и получше Федьки буду. И заслуг больше, и уваженья. Ведь вот на Чернобыль с первых дней попал. Народу туда понаехало тьма. Отовсюду! А меня послали от охраны, с напарником, из наших. Начальник на меня озлился и вздумал избавиться, убрать с глаз подальше. Тут же энта беда стряслась. Ну, кого ж еще выпихнуть? Хороших не пошлешь, они на заводе нужны. А нас выпихнули, чтоб не скучно было. Напарник такой же как я. Мы с Ванькой про радиацию ни хрена не слышали. Да и зачем сдалась, коли ее не выпить и закусить ею нельзя! Короче, вовсе штука бесполезная. Но вредная до жути.

О том все галдели. Ну, мы приехали в ту Припять, поселок атомщиков, там уже почти всех людей — жителей, повывозили. Не то из многоэтажек, даже из частных домов повыселяли. А уж как не хотели люди все нажитое бросать. Это едино, что жизнь начинать сызнова. Бабы голосили до воя. А их взашей выпихивают, на детей показывают, чтоб об них подумали. Ну, куда деваться, поехали, куда глаза глядят, в места чужие, где их никто не ждал. К той беде никто не готовился. Она врасплох застала, — налил в стаканы водку, увидев, что Ленка уже поставила закуску на стол.

— Глянул старший на нас с Ванькой и говорит:

— Вы в ликвидаторы не годитесь!

— Почему? — удивились оба.

— А он говорит, глумной:

— У вас на рожах вся биография с самых пеленок. Вы, с титешного возраста, не молоко, как все нормальные, а сивуху сосали. От того рожь» красней свеклы. Куда вас приспособлю, ума не приложу.

— Вот тут ему кто-то подсказал, чтоб в сторожа определил, тот и обрадовался. У него уже имелись трое мужиков. Вот к ним до кучи нас отправили и велели не терять совесть, охранять доверенное нам имущество.

— А почему его с собой не взяли?

— Нельзя! Зараженным оно было, грязным.

— Кому такое надо? От кого стеречь?

— Ой, бабонька, люд разный. Ни для себя, на продажу воровали. Кто на машине приезжал, другие пешком с мешками и сумками, все хотели поживиться на чужой беде, не знали, что мы тут имеемся.

— Выходит, тебе там круто доставалось?

— Еще как! Особо поначалу. Всяко приходилось, даже кулаки в ход шли, других менты забирали. Иные, завидев нас, удрать успевали. Ну, а были, кто с бутылкой возникал.

— Тех пропускали в дома?

— Нет, Ленка! Ни единого из тех, кого увидели.

— А почему? Ведь все брошено! Кому надо?

— То не нашего ума дело. Сказано было охранять, мы и стерегли. От всех паскудников разом! Да разве они люди? Если б было можно, я бы обоймы не жалел, всякого под расстрел поставил, ведь они ту радиацию по всем городам и поселкам распыляли вместе с награбленным. Люди покупали у них, не зная, откуда эти вещи и продукты.

— А сами себе не взяли?

— Да ты что? — округлились глаза Вениамина:

— Даже мысли такой не было ни у кого. Мы жили в отдельной будке— вагончике и всякий раз поливали ее раствором, смывали радиацию. Нам харчи привозили.

— А выпивон? — спросила Ленка.

— И это имели, не жалуюсь. Понятно, что не столько, сколько хотели…

— Ну, коли мне, так пока из ушей не закапает, все мало будет! — улыбалась Ленка.

— Значит, мы с тобой дружить будем, я тоже борзой на выпивку! — схватил Ленку за колено.

— Вот это ты зря! — сбросила руку и добавила строго:

— За такое, слышь, зубы из жопы доставать будешь! Врубился, придурок! В другой раз за эти дела вышвырну из дома и больше на порог не пущу! Секешь, старая грыжа! — глянула на соседа, свирепея.

— Ленка! Да ты что, чумовая? Я бабам не опасен давно. Про это моя жена всему городу натрепалась. После Припяти, мне хоть молодку, иль красотку, все едино, никто не нужен, ни на кого не вскочу, все опало навсегда. Давно уж не мужик. Не только какую-то зажать, свою бабу давно не могу ни согреть, ни порадовать. Так что не вскипай, я не хахаль, я алкаш. А если квасить брошу, тут же накроюсь. Усекла? Я не просто пью, а лечусь, чтоб пожить еще немного. Знаешь, все кто с поддачей завязал, давно откинулись. Про то я доподлинно знаю.

— Тогда давай лечиться! — опрокинула свой стакан Ленка и сунула в рот котлету.

Венька, выпив, потянулся к хлебу:

— Меня баба не за выпивку пилит, а за то, что вырубаюсь. Я ж как пью, от меня запаха нет.

— Как так?

— Да просто! Выпил и тут же сухую гвоздику на зуб положил. Разжевал хорошенько и все на том, никакой вони. Ту гвоздику в капусту, в мясо, даже при засолке помидоров и огурцов кладут в банку по несколько штук. Она и нам полезна. Съел и без мороки. Баба не почует, мент не придерется, и самому во рту приятно, аромат гвоздички изо всех дыр прет. Коли на своих ходулях держишься, никто и не подумает, что бухой.

— А у тебя есть?

— Понятное дело. Целый пакетик. Завсегда при себе держу, без него ни шагу.

— Дай и мне! — попросила Ленка.

— Возьми половину! — отсыпал в блюдце.

Баба ликовала:

— Кто ж тебе подсказал?

— Да все ж на Припяти! Я ж говорил, что наш старший свирепым мужиком был. Запах спиртного не уважал. Мутило от него. Бывало, поведет своим шнобелем, да как гаркнет:

— Кто ужрался до визга? Опять сторожа? Сейчас под брандспойт всех суну!

— И давай жучить каждого, с говном мешать.

— А где ж вы водку брали?

— В соседской деревне. А потом сами брагу заделывали, все же мужики, нормальные люди. А там условия не сахар, надо было выживать. Вот и крутились, как могли.

— А чего ты ушел оттуда? Иль выперли?

— Не-е! Никто не выгонял. Мы ж больше года там пробыли. А тут, глянули, батюшки-светы, старики, что в Припяти жили, в обрат воротились. Три семьи, прямо на грузовиках приехали, вместе с хозяйством. Даже коров приволокли с собой, кур и свиней, и разом в свои дворы запустили. Ну, мы их не хотели пускать, а они в ответ, мол, некуда деться, никто нигде нас не принял, отовсюду погнали как заразных, вот и воротились, будем в своих домах жить, сколько Бог даст. Лучше родных углов ничего в свете нету. Их даже милиция не смогла отговорить. Люди ничего слышать не хотели. Так вот и остались в своих домах. Сказали, мол, жизнь каждого от Господа, ни радиации, а греха бояться надо. Выпустили они кур в сарай, коров на траву выгнали пастись. Мы смотрим, а старикам ничего не делается. Едят яйцы, пьют молоко, там лук и укроп у них свой появился. И никакой беды, слышь, Ленка. А вскоре другие вертаться стали. Шибко молодых не было серед них. Но уже не только старики. Устали люди по чужим углам скитаться. В своем доме стены помогают! Сами стали сторожить свою Припять. Она — ихний дом!

— Это точно! — подставила стакан Ленка и велела:

— Наливай! Пусть и нам помогут стены!

Они выпили. И, слегка закусив, Ленка спросила:

— А как жена с тобой живет?

— Ты это про что?

— Ну, если не мужик, как тебя терпит?

— Ей не семнадцать. Полтинник в прошлом году исполнился. Хотя и по молодости прытью не отличалась. Холодная, как рыба. Иные своих хоть когда-то приласкают, моя только бутылкой. Хорошо хоть порожней, успеваю выглотать, иначе, давно насмерть приласкала б. Я уж и забыл, когда с ней в одной койке спал. Все врозь, как два постояльца в одном сортире. Давно за одним столом не сидели. Я ее лицо не помню, годами не вижу. Если подходит, ничего хорошего для себя не жду, стараюсь быстрей спрятаться под стол или под койку. Иначе достанет больно.

— Если был бы мужиком не била б, — заметила Ленка.

— Моя еще чудо-баба! Равных нет. Живет смирно, кормит, обстирывает, не попрекая. Все понимает и не обижает как других. Не грозит и не гонит всерьез. Ну, иной раз брехнет злое. Так я понимаю, стараюсь не нарываться, чтоб не попасть под горячий утюг.

— А мой мужик строгий! Я вот недавно выпила, он пригрозил, что выкинет из дома.

— Федька может! Этот крутой!

— А я люблю бухнуть! — призналась Ленка.

— Давно «керосинишь»?

— Когда как удавалось. В деревне не разгуляешься. Там мамаша враз за ухват и за вожжи бралась.

Бабка за кочергу! Я от них на печку, в сарай или на чердаке пряталась, — соврала баба.

— Дите тебе нужно!

— А у самого есть?

— Конечно. Два сына.

— Где ж они?

— Старший в торговом флоте, младший в армии служит. До дембеля полгода осталось.

— Внуки есть?

— От старшего, внучка. Ей скоро в школу.

— Это уже хорошо. А у меня пока никак, — пожаловалась Ленка.

— Моя первые два года тоже не беременела. А потом наладилось и порядок. Вот на Припяти мы от баб слышали, что ихние молодайки совсем разучились рожать. Нахватались радиации, и крышка! А тебе-то что? Баба молодая, здоровая, родишь еще! — оглянулся за окно и подскочил со стула:

— Твой приехал! — бросился к двери.

Ленка мигом спрятала в ящик под мойкой недопитую бутылку.

— Гвоздику не забудь! — напомнил сосед на пороге и тут же юркнул в свою дверь.

Ленка жевала гвоздику морщась. Куда деваться, спешно убирала со стола закуску, открыла форточку и пошла отворить дверь мужу. Тот, оглядев ее, подошел вплотную:

— Дохни! — велел зло.

Ленка послушно дохнула.

— И ты гвоздики нажралась? Это старый прием. Им все шоферюги пользуются. И я о нем давно знаю. А ну, колись, с кем пила? — указал на два стакана на подоконнике. Баба их просмотрела, а Федька, взяв в руки, понюхал и побагровел:

— Опять пила! И снова с соседом-придурком! Иль забыла, что я запретил ему заходить сюда! Ты что, круглая идиотка, законченная дура? Или привыкла все делать наоборот, так у меня это не пройдет! Живо собирайся! — кидал в кучу тряпки Ленки.

— Завтра на развод подам!

— Ну и ладно! Не грози! Подумаешь, выпили! Что такого? В деревне бабы чаще пьют, никого из них за это не выгоняют!

— Сначала пьют, а потом рога ставят мужикам!

— Тебе это не грозит! Венька не мужик. Он со своей бабой давно не спит. Сам сказал. Все потерял в Чернобыле. Он там сторожем работал и облучился, — вступилась за соседа.

— Во, до чего уже договорились! А если бы был мужиком?

— Тогда б не пил, а теперь лечится, чтоб не сдохнуть. Сам так признался. Да и не нужен он мне. Тебя хватает, — хотела обнять, но Федька оттолкнул:

— Собирайся живо! — подтащил узлы к порогу и через полчаса заволок их к Прасковье, следом втолкнул Ленку.

— Забирай ее обратно!

— Что случилось, сынок?

— Пьет зараза! Веришь, с соседом бухает. Я ей запретил, а она снова надралась. Ну, зачем мне алкашка? Ведь я ее как человека взял. Обул, одел, расписался, на работу не гоню. Так она бухать взялась, стерва. Короче, мне пьянчуга не нужна! Пусть образумится, — выскочил, не оглянувшись.

А вечером тоскливо стало. Некому ужин разогреть, убрать со стола, не с кем словом перекинуться. В каждом углу серая тоска на корточках притаилась.

Федька вышел на балкон, во дворе мужики собрались, про жизнь судачат, баб ругают. Но ни один свою жену не выгнал, все в квартирах сидят.

— Вот так и Ленку какой-нибудь дурак уведет из-под носа. Назовет придурком и будет прав. Ну, что с ней делать? Баба как баба, все при ней, а глотка гнилая! Как отучить ее? — подходит к зазвонившему телефону.

— Федь, это я! — узнал голос Ленки.

— Слышу, — буркнул, давя довольную улыбку.

— А я соскучилась! — услышал робкое.

— По водке?

— По тебе. Так тошно одной!

— Ты Веньку сыщи!

— Федя, ну он убогий. Считай, что калека, о ком говоришь. Его баба из жалости держит вместо домового. И даже лупит. А ведь он совсем больной. Такого даже грех обижать, сколько ему жить осталось? А этого прямо со свету сживают. Ну, что стряслось, если к нам зашел? Угол не откусил. Ничего плохого никому не сделал. За что ты его ненавидишь, меня выпихнул? Почему такой злой? Неужели тебе одному лучше? Я вот извелась. Так хочется обнять, потискать, прижаться.

— Хватит прикидываться будто любишь, завтра опять ужрешься с тем Веником.

— Да причем он? К такому ревновать грех. Его жена давно ни к кому не ревнует. Потому что даже сам себя не считает человеком и говорит, будто любой бомж счастливее, потому как мужик. Венька — только видимость в штанах.

— Ладно, адвокат! Лучше скажи, когда ты квасить бросишь?

— Федя, я трезвая и совсем скучаю по тебе! Ни об чем другом не думаю.

— А завтра снова с Венькой бухать будешь?

— Нет!

— Одна? Сама с собой?

— Зачем ты так срамишь? Я тебе про любовь позвонила. Разве над тем смеются?

— Не верю я тебе! — решил положить трубку.

— А я не могу без тебя! Совсем плохо! Все из рук валится. Никого видеть не могу. Только бы ты был рядом, голубь мой…

Через час Федька уже вернул Ленку домой. Не выдержал человек, не устоял. И, поддавшись на ласковые слова, снова простил бабу.

Она вернулась, как ни в чем ни бывало. Мигом

разобрала тюки, определила вещи по местам и вскоре нырнула в постель к мужу. Тот уже окончательно забыл, что на завтра грозил разводом, обнял жену, свою, родную, теплую. И почувствовал себя самым счастливым человеком.

Целых полгода держалась баба. А все потому, что мать жила у нее. Она в оба глаза следила за дочкой, не давая ей даже пригубить хмельного. Соседа на порог не пускала. Сама ходила в магазин. И все мечтала, что Ленка со временем сама отвыкнет от спиртного. Но заболела бабка, и Прасковья вынуждено вернулась домой.

О-о! Как ждала этого момента Ленка! Она тут же прибежала в магазин. Отоварилась от души, а вечером очнулась от крепких пинков и тумаков. Федька бил, не жалея:

Вон, лахудра! Бухое чмо! Чтоб духу твоего тут не было! Видеть тебя не хочу! — сгреб в охапку и снова вернул Прасковье.

Та горькими слезами залилась:

— Бабка твоя умирает. А ты до визгу нажралась, бесстыжая! Когда перестанешь жрать водку? Лярва окаянная! — хлестала по щекам, Ленка пыталась отмахнуться, но не получалось, ноги не держали, и баба падала на пол, ругаясь.

Через неделю не стало бабки. Она умерла под утро, тихо и все просила внучку образумиться, бросить пить, помириться с мужем и придти к ней на могилу вместе, там обещала простить и благословить обоих.

Бурьян, услышав от Прасковьи о последней просьбе бабки, забрал Ленку домой и сделал все, о чем просила старая. Знал, нельзя ослушаться покойного. Но Ленка не выдержала и месяца.

Мужик пять раз возвращал ее к Прасковье, ругал, бил жену, но все это не помогало. Ленка через недолгое время снова срывалась в загул. Человек терял терпение. И, однажды, не выдержав, обратился к Александру Петровичу Порве.

— Саш! Помоги! Подскажи, как мою алкоголичку вылечить, чем?

— Найди другую бабу! — тут же отозвался Кузьмич, оказавшийся рядом, и добавил:

— Такую даже могила не исправит! Правда, Никита! — обратился к патологоанатому.

— Рано бабу хоронить, она еще жить не начала! Ей встряска нужна! Чтоб все переосмыслила! — задумался Никита. И предложил:

— На гипноз, к врачам нужно. Есть у нас хорошие специалисты, как думаешь, Саш? — повернулся к Порве.

— Она сама хочет бросить пить? — спросил Порва Федю.

— Мне говорит, что мечтает завязать, да только характера не хватает.

— Ладно, попробую помочь, — пообещал человек, и на следующий день привел к Ленке врача-нарколога, какой излечил от пьянства многих мужиков, занимавших высокие посты и должности.

Ленка уже через месяц резко изменилась. Она перестала срываться на брань, не хамила и не обзывала никого. А через пару месяцев врачи посоветовали Феде отвезти Ленку в санаторий, чтоб та подлечилась. Бурьян для этого случая даже отпуск взял, поехал вместе с женой на море. Через полгода, не веря в счастье, Ленка призналась мужу, что тот будет отцом.

— Это правда — подскочил Федька и проговорился невзначай:

— А то уже и я поверил в проклятье деревни твоей, за прошлое. Все простить тебе не могли. Уж сколько времени прошло, а оно не отпускало.

— Так ты все знал обо мне?

— Не сразу услышал. Снова тем же старикам уголька подкинул. Ну, а они мне, в благодарность рассказали. Больше не вожу им уголь. Нельзя старым быть злопамятными. Коль ума и мудрости у них не нашлось, у меня на них добра не сыскалось. Кто по молодости не ошибался? Ты у меня вторая, но самая первая жена. Могли и разойтись. А ведь счастье, что это не случилось, и я никого не послушал. Дай Бог, чтоб родился человек и жил бы счастливее и светлее чем мы!

Федька и сам не знал доподлинно, как удалось врачам вылечить Ленку. Слышал, что бабий алкоголизм неизлечим и неподатлив. Но однажды услышал разговор жены с Венькой, Бурьян смирился и разрешил жене общаться с ним изредка. Тем более, что это общение стало безопасным для Ленки. Вот так и спросила соседа как-то:

— А ты там, на Припяти, никого не обидел?

— Да Бог с тобой! Пустым поселок стал.

— Ничего не украл ни у кого?

Вениамин умолк, а потом сознался:

— Был грех, икону из одной избы спер. Уж очень понравилась. А в тот дом бабка вернулась. Враз пропажу увидела. Заголосила, жалко икону стало ей. Но я не вернул. Ведь все остальное сохранили. А она сказала:

— Впрок не пойдет, краденая икона не приносит счастья…

— А может бабка правду сказала?

— Да ну ее! Ты лучше трехни, как сумела с буханьем завязать? Ведь поддавала круто.

— Знаешь, Венька, я увидела, как ты пропил в себе мужика. От того никуда не денешься. Не стало мужика, пропал и человек. Ничего от тебя не осталось. Не только жена, а и дети, сыновья, не хотят с тобой видеться. Сам про это говорил. А ведь такое очень больно — стать совсем ненужным. Вот и я, испугалась потерять в себе бабу. Вдруг очень страшно сделалось, а что как и я вот эдак же как ты, окажусь живой покойницей, обузой, что меня и помянуть постыдятся. Никто на могилу не придет. И скажут вслед гробу:

— Ушла! Наконец-то ее не стало…

— Нет! Мне обидно сделалось. Я хочу, чтобы меня любили живую! Чтоб забыли и простили грехи мои! Я хочу жить! Ведь вот ты всего себя пропил загодя. А жизни и не увидел! А я еще порадоваться ей хочу!

— Ишь, размечталась метелка! Возомнила из себя! А ведь нормальной бабой была! Бухнуть умела. Только и тебя подмяли. Перекроил тебя Федька на свой манер. И вместо бабы занудой стала, как все. Говоришь, что я в этой жизни лишним человеком стал, никто меня не вспомнит, добрым словом на могиле не помянет? Шалишь, Ленка, меня, неудельного пропойцу, никто из квартиры не выкидывал как тебя, не вывозили насмех всем соседям, не кричали мою биографию на целый двор и не звали кодлу врачей. Меня любили таким, какой есть и не переделывали. Тебя, бабу, лупил мужик. Во где стыд. А ты после того ложилась к нему в постель. Скажи, где твоя гордость была тогда? Я алкаш, но свою жену за все годы пальцем не трогал. В любом состоянии помнил, что она баба!

— Мне если доставалось, то за дело, — огрызнулась Ленка.

— Тогда чего на меня зудишь? Тоже не без причины получал, уж если по совести брехнуть. Но сколько живу со своею, никогда она меня не порочила. Наоборот, вступалась и защищала перед чужими. Дома могла всякое ляпнуть, но то промежду нами оставалось. А вот счастливый я или нет, мне лучше знать.

— Тебя никто не признает, отовсюду гонят, — не выдержала Ленка.

— Кто не признает, я никуда не хожу и нигде кроме магазина не свечусь. Оттуда никто не выпихивал, наоборот, рады, когда возникаю.

— Тебя отовсюду с работы гнали. Даже с твоей Припяти вытолкали!

— Это ты откуда взяла, малахольная? С чего придумала? Иль бухая была, все перепутала? С Припяти и самого Чернобыля никто не прогонял. Нас, сторожей, убрали по простой причине, отпала производственная необходимость в охране. Туда люди воротились. Конечно, не все. Но и те, какие живут, достаточно, чтоб доглядеть поселок. А нас по домам отправили после обследования врачей. Доктора сказали, что нельзя нам больше быть в Припяти, опасно для здоровья и жизни, и поторопили уехать. Нас всех пятерых вывезли на одном автобусе. Большие начальники всем говорили спасибо за работу. А ты что несешь, курица заполошная? Нам такие деньги заплатили тогда, ты таких во сне не видела!

— Будет хвастать! Надолго ли их тебе хватило? Все проссал!

— И не бреши! Старшему своему сыну машину купил. Какой довольный был! И теперь добром помнит, хоть сколько годов ушло.

— Зато сам копейкой не поможет, — встряла Ленка.

— А в чем нужда? На жратву хватает. Своя дача есть. Тоже подмога. Я, когда тверезый случаюсь, жена с собой туда прихватывает. Я там целыми днями колорадских жуков с картохи собираю. Баба раком с утра до вечера, я на карачках. Вечером в глазах аж рябит. Но куда деваться, свое жаль терять. По осени картохой хоть засыпься, и не только она, а и капусту, морковку, свеклу, все со своей дачи везем. Ни фруктов, ни овощей на базаре не покупаем. А свое едим, сколько хотим. А и я на даче не лишний. Копаю, сею, пропалываю и поливаю. Ничего без меня не обходится. У меня, у алкаша даже зимой на подоконнике перцы вызревают, всегда зеленый лук имеется, свой.

— На закусь? — усмехнулась Ленка.

— Случается и это! А что, имею право, мне никто не запрещает. Пусть в чем-то ущербный, но в доме, в своей семье не лишний. Куском хлеба никто не попрекнул. Уж как могу, так и живу. Но не из милости держат. Не из привычки. Любят по-своему, без слов.

Я это нутром чую. Оно у меня не пьяное, а больное. Ведь и на Припять поехал из-за заработков, чтоб семье помочь. Да вишь ты, больше потерял. Но нынче что о том тужить. Время, как жизнь, назад не воротишь.

Глава 9. ЖЕНАТЫЙ ХОЛОСТЯК

Яшку во дворе знал каждый. Еще бы! С самого раннего утра он выскакивал из своей квартиры и бежал в гараж, где была его мастерская. Там он что-то паял, чинил, подкручивал и завинчивал. Под руками человека что-то гудело, свистело, тарахтело на все голоса. А Яшка расплывался в довольной улыбке и говорил:

— Ожила!

Яшка, как считали соседи, умел все. А и как иначе, если родился человек в самой Одессе и прожил там до вполне взрослого возраста. Такого как он не было больше в городе. Он никогда не унывал, не любил жаловаться на оплеухи судьбы, если ему случалось даже слишком туго, мелькнет грустинка в глазах на минуту, а в следующий миг снова смеется и шутит человек.

Особо любили Яшку женщины. У него не было старух или малолеток. Всех называл яблочками, персиками, солнышками, голубками и красавицами. Для каждой находил свое заветное слово. Все во дворе знали, почему человек оказался здесь.

У себя в Одессе служил на флоте. Не думал покидать свой город. А тут неожиданно потребовали, чтобы человек дал присягу на верность Украине и Президенту Кучме. Яшку это взбесило. Поначалу подумал, что с ним шутят. Оказалось, все было всерьез.

— Так я же русский! Таким родился. Зачем стану под хохла косить? Никогда на нации не делились. Всегда жили вместе. Пили водку и горилку, заедали салом с хлебом. С чего сбесились, кому это надо? — удивился человек неподдельно.

— Или принимай присягу или уходи с флота. Тогда тебе придется уезжать с Украины, — предупредили конкретно.

Яшка терпеть не мог угроз. У него от них с самого детства в глазах темнело. А тут от советов к приказу перешли. Предупредили, что лишат трехкомнатной квартиры и всех льгот. Вот тогда понял, что с ним вовсе не шутят. Уже за кадык, за самые жабры берут. Вот тут-то Яша рассвирепел:

— Я русский! И не стану своих предавать! Не буду давать присягу! Да и как можно присягать на русском языке хохлам? Это ж дурь.

— А что будешь делать?

— Домой поеду, — ответил, не задумываясь.

— У тебя там родня есть?

— Вся Россия!

— Яшка, подумай, кому ты нужен? — пытались образумить мужика, но тот никогда не жил по чьей-то указке. Одно дело служба, но в душу не лезли, не неволили и ничего не навязывали.

Ладно, сослуживцы. Они жили по-своему. Яшку даже жена не поняла. Она, не раздумывая, отказалась покидать Одессу.

— Такого как ты здесь я скоро найду. Ну, чего я не видела в России? Тут мы сколько лет прожили! Там только в отпуске были, и мне не понравилось. Кругом грязь и холод. Ни моря, ни пляжа нет. А люди какие злые. Нет, Яшка, я не поеду.

— Хочешь сама жить?

— Выходит, так!

— Ну, что ж, поеду сам, один!

— Как хочешь. Только если б мне вот так пришлось, я бы ради семьи приняла присягу.

— А почему ради меня, семья не хочет ехать со мной?

— Куда, Яшка? К кому? Где жить будем? Тут все есть. А там с нуля начинать. Вспомни, сколько нам лет? Уже далеко не по семнадцать!

— Какая разница! Ведь моя задница пока не обросла ракушками. И ты не зацвела кораллами. Мы еще совсем молодые! Сколько наших флотских уезжают в Россию с семьями, уже рапорты написали. И родных нет. А не боятся, уезжают.

— Им нечего терять!

— Да что ты! Вон Дмитриеву до пенсии два года осталось. Не стал ждать, уезжает! Сказал, что не хочет Суворова с Нахимовым на Мазепу с Бендерой менять. Послал всех на клотик и написал рапорт. А ведь полковник! И квартира покруче нашей, и дача…

— Старый стал, поглупел человек, — ответила жена.

— Выходит, и я из ума выживаю?

— У тебя пока в начальной стадии наметилась деградация. Какая разница какому Президенту присягнешь? Никто из них не родственник!

— Не только Кучме, а и Украине слово дать надо. А я не могу. Себе сбрешу. России слово дам на верность. Президенты меняются, а она остается у нас. Одна на всех.

— Вот и я врать не буду. Здесь остаюсь! — ответила жена упрямо.

— Как хочешь, — сказал холодно, а через три дня собрал в чемодан вещи, дал сестре телеграмму, что едет к ней. Ты, выйдя замуж, уже много лет жила в России, никогда не приезжала в отпуск, совсем забыла и отвыкла от Одессы, жила другими заботами.

Россия для Яшки началась сразу, как только ступил в вагон поезда.

Проводница никак не хотела пускать безбилетника и долго, пристально вглядывалась в лицо человека:

— Так что ж ты за мужик, коль на билет не нашел денег. Наверное, бандит, прячешься от ментов?

— У тех ни то деньги, «баксы» имеются. А вот мы бедствуем. Я ж все что имел, своим оставил. Они с Одессы ни на шаг. А я в Россию, домой хочу! — погладил бабу по руке:

— Помоги, ласточка, к своим добраться. Ну, не могу своих предать. Русак я, понимаешь. От макушки до пяток, весь с потрохами вместе. Ты со мной не соскучишься. Клянусь, дорога короткой покажется. Если еще чайком напоишь, — говорил Яша.

— Вот змей! Дай ему закурить, а то так жрать охота, что переночевать ему негде! Мужики пошли, сплошное недоразумение! Ладно! Проходи в мое купе, там оглядимся, куда тебя приткнуть, — кивнула Яшке. Тот не ждал повторного предложения. Но… Старший контролер, проверяя билеты всех пассажиров, безжалостно высадила человека из вагона среди ночи на какой-то забытой станции. Здесь он три дня ждал, когда какой-нибудь поезд остановится, и, забрав его, повезет дальше. Он ехал не без приключений. Его много раз высаживали, ругали, материли, грозили. Но Яшка снова цеплялся за поручни последнего вагона, заскакивал на ступеньки с кошачьей ловкостью и снова ехал.

Когда он нормально ел и спал, давно забыл. Человек дремал, прислонившись к стене вагона. Случалось, не ел сутками. Он зарос и похудел до неузнаваемости. Месяц в пути, за это время Яков не просто устал, а вымотался и едва держался на ногах.

Добравшись к сестре, человек лег в постель и проспал двое суток, забыв обо всем. Лишь потом вспомнил о еде и ванне, привел себя в порядок, рассказал, как добирался, сестра, слушая, плакала навзрыд:

— Что ж не сказал, я бы выслала. Зачем собой вот так рисковал? Почему тебя жена отпустила без копейки? Или совсем совести не стало?

— Она считает, что женщине достаточно иметь смазливую рожицу, ну и все другое, что положено. Совесть уже лишнее. Она в жизни не попутчик, потому, не взыщи. Наши дамочки лишний багаж не берут. Ты о том давно забыла. А я помнил всегда.

— Забудь, успокойся, отдохни, там оглядишься. Здесь ты дома, у себя. Ни о чем не переживай и не думай, — села рядом и, глянув в глаза Яшки, сказала грустно:

— Кажется, совсем недавно мальчишкой был. А теперь взрослый. Даже виски поседели, морщинки вокруг глаз…

— Смеялся много! От того морщины! Ты не думай, я быстро освоюсь здесь. Уж так не хочется расставаться с тобой снова. Ведь ты вырастила меня. Я это всегда помнил. За мать и отца, за сестру и друга одна была.

— Ну, почему нам с тобой не повезло? — вздохнула, положила голову на плечо брату.

— Не знаю! Наверное, чтоб мы с тобой никогда не разлучались.

— Может быть, — согласилась тихо.

— Катя, скажи, почему ты одна? Где твои? — решился спросить сестру. Та вздрогнула, опустила голову:

— Да что тут необычного? Пока все было хорошо, меж собой ладили, жили не хуже других. А потом, все закаруселило. Если у кого была работа, зарплату по полгода не выдавали. Все вконец обнищали. И мы не жили, а выживали как могли. Сам знаешь, каково с двумя детьми вот так мучиться. Я из сил выбивалась. Зарплаты на неделю не хватало. Цены подскакивали до небес. А Димке восемь месяцев получку не давали. Кто смотрел на врачей всерьез? Человек вовсе сник. А тут, как спасательный круг, предложили ему работу в Германии, по контракту на два года. Димка сразу ухватился за это предложение. Согласился. А куда было деваться? Заведующий отделением ходил в рваных туфлях. Новые, даже самые дешевые, купить было не на что. Сбережений не имели, да и откуда возьмутся при двух детях. Дмитрия не хотели отпускать. Но он объяснил ситуацию, его поняли, и муж уехал, — всхлипнула женщина.

— Конечно, он обещал вернуться через два года и высылать деньги, по возможности поддерживать нас. Но я в день его отъезда поняла, что вижусь с ним в последний раз. Наверное, у всех баб есть такое предчувствие. Оно не от разума. Поверь, мы дружно жили. Димка не пил, мог, конечно, выпить, но меру знал всегда. Он не скандалил. Не обижал, был хорошим отцом и мужем. Нам многие завидовали, хотя жили скромно всегда. Короче, в тот день отъезда, я почему-то на всякий случай простилась с ним.

— Кать! У тебя в запасе дружок имелся, или как теперь называют, дублер? — глянул на сестру озорно.

— Да что ты, Яшка? С ума съехал? Какой там хахаль при взрослых детях? — толкнула брата локтем в бок.

— А причем дети? Они не помеха!

— Никого в запасе не имела, чисто жила!

— И тупо! — добавил Яшка.

— Это почему?

— Пока пчелы прилетают к цветку, садятся на него и целуют, тот живет и цветет. Как только его забыли, цветок вянет! Так и бабоньки! Одной пчелы даже ромашке мало, а уж розе и подавно! Вспомни, когда тебя в последний раз ласкали и называли любимой?

— Да я уж и забыла, — растерялась Катя.

— Э-э, значит, давно крапивой стала. На нее не садятся пчелы. А вот если б твой Димка увидел, как вокруг тебя пчелы и шмели кружат, не уехал бы в Германию. Мужики любят своих жен, пока на них другие обращают внимание. Как только их баб перестают замечать, они и своим мужьям не нужны становятся. Это знаешь, как старая игрушка, ее заменяют новой, а прежнюю выбрасывают или прячут подальше с глаз.

— А как же любовь?

— Катюша! Любовь — это та же жвачка! Закончилась сладость, резинку выплевывают…

— Выходит, и со мною так случилось. Меня выплюнули? — съежилась женщина.

— Так что случилось с Димкой?

— Он уехал. Поначалу хорошо помогал. Писал письма. Говорил, что получает во много раз больше чем здесь. Похвалился квартирой. Мол, один живет в трехкомнатной, она даже меблирована была. Всем восторгался. Писал, что живет как в сказке. О такой работе только помечтать, никто не мешает и не подсиживает, не плетет интриги. Что не надо выбивать для больных полотенца и мыло. А операционные оснащены так, что нам, русским только помечтать об этом. Там все для человека, а не от человека. Его письма дышали восторгом. О возвращении в Россию не шло речи. Я скоро поняла, что Димка согласится продлить контракт. Я не ошиблась. А через два года вызвал к себе старшего сына. Игорек к тому времени закончил институт и ординатуру. Мне кажется, он ждал, когда отец позовет к себе. Дал согласие, даже не советуясь со мной. Только перед отъездом сказал. Будто сугроб на башку свалил. Оказалось, Димка уже открыл свою клинику и стал успешным. Но при этом меня никто не позвал к себе. А через три года поехала к ним в гости моя Люська. И что думаешь? Замуж там вышла.

— Я ж тебе о том и говорю! — рассмеялся Яшка.

— Ну, чего хохочешь? Я совсем одна осталась.

— Твои звонят, пишут?

— Дети, конечно, не забывают. А Димка давно женился на немке. Последнее письмо прислал, все извинялся за случившееся. Просил простить. Та женщина тоже медик. Димка говорит, что они коллеги и деловые партнеры, им интересно вдвоем. Ну, коли так, о чем говорить. Пусть живут. Сорвавшуюся с цепи собаку ловить бесполезно, все равно убежит, познав волю.

— Ну, а ты как? — спросил Яшка.

— Прокисаю…

— Улетели твои шмели и пчелы? Не летают вокруг мотыльки?

— Яшка, если и возникают, так только комары да навозные мухи!

— Кать! Такты, совсем одна? Это не годится! Пока не заплесневела как старая баржа, надо жизнь устроить. Ты же знаешь, как одесситки на это смотрят? Там даже в преклонном возрасте не остаются без вздыхателей. Вон наша соседка Сара, помнишь ее? В восьмой раз замуж вышла.

— Сколько же ей лет теперь?

— Когда в четвертый раз выходила замуж, говорила, что сорок пять. На самом деле шестьдесят стукнуло. Теперь восемь десятков, она не соглашается больше чем на полсОтню. Тебе по ее меркам не старше тридцати признать можно. И выходить замуж только в подвенечном платье и при фате!

— Все бы ладно, да жениха нету!

— Найдем! Сыщем! Было бы желание! Я не собираюсь здесь прокисать и тебе не позволю канать в брошенках! Мы еще совсем молодые и на некоторые места, если приглядеться поближе, даже красивые! — смеялся человек громко, искренне.

Яшка не засиделся дома у сестры. Уже через неделю устроился работать в охране. Конечно, многие ребята удивились, что морской офицер согласился на такую непристижную работу, но человеку было не до выбора. Он решил зацепиться там, где платят без задержек. К тому же работал он сутки, а два дня оставались свободными, и Яков искал дополнительную работу.

Человек ничем не брезговал. Подрабатывал грузчиком на хлебозаводе и пивзаводе, на рынке и железной дороге, вскоре его узнали на лесоторговом складе. Он умел работать и легко общался с людьми. К нему стали относиться с уважением. Яшка не терял времени впустую. Человек работал с раннего утра до позднего вечера. И пока другие жаловались на нужду и нехватки, этот всегда возвращался домой с деньгами.

— Яшка, как тебе удается? Ведь ты в городе совсем недавно, а сумел вжиться, и смотри, неплохо получается. Мой Димка не сумел. Каждый день чуть не плакал от нужды. Себе на кусок хлеба не мог заработать, может потому, что кроме своей хирургии ничего не умел?

— Катюша! Я тоже не родился грузчиком и никогда не работал в охране. Но, будь я хоть адмиралом флота, здесь по своей специальности никогда бы не устроился. А кушать хочется. Не могу же на твоей шее сидеть. Поискал себе дело и нашел. Пусть не ахти что, но без заработков не остаюсь. Я не выбираю дело, оно само идет в руки. Знаешь, как верблюд выживает? У него от работы даже горбы растут. А он радуется им, знает, горбатого кормят, его все замечают. И никогда не оставляют голодным. А человека по рукам видят. Есть на них мозоли, умеет работать, а коли нет, бездельник.

Яшка порою уставал так, что вернувшись домой, валился с ног, как подкошенный.

— Где же сегодня так вымотался? — спрашивала сестра.

— Смеяться будешь! Пришел на лесоторговый склад, там мужик чуть не воет, доски для гроба выбирает вместе с плотником. У человека отец умер. А могилу выкопать некому.

— Ну, это уже ерунда! С таким проблем никогда не было, — засомневалась сестра.

— Ты ж пойми, он в цене не сошелся с мужиками. Те только втроем копали и цену загнули очертенную. У человека столько не было. Он торговаться стал. Мужики его послали куда-то далеко и ушли. А тут я. Мы с ним быстро договорились. Могилу я выкопал его родственнику, заказчик глянул, остался очень доволен. Знаешь, что сказал, когда увидел:

— Красота! Хоть сам в нее ложись!

— Хотел ему сказать, мол, плати, рядом такую же выкопаю. Но пощадил, хотя мужик, честно говоря, попался жадный. Представляешь, умершего отца ругал за то, что тот его в расходы ввел! Ну и сволочь!

— С тобою он рассчитался?

— Попробовал бы зажать! Ведь у могилы стояли. Любого невольный страх пробирает.

— А те, какие отказались, не станут мстить?

— За что? Наоборот! К себе в бригаду звали. Говорили, будто заработки у них хорошие. А когда расспросил их подробнее, отказался. Меньше чем у меня получается. Смысла нет. Я первый раз могилу выкопал, до нее не доводилось, а мужики не поверили, так и посчитали профессионалом, своим корефаном. Знакомство обмыть предлагали, но отказался. Мне еще в два места надо было успеть, тут уж не до отдыха.

— А еще где был?

— Разгружал продукты с машины в ресторан, четыре машины с хлебом отгрузил с завода. На рынке помог мужикам. Короче, вот возьми на харчи, — выложил дневной заработок.

— Ничего себе! Я за месяц почти столько получаю! — ахнула Катя.

— Голубка ты моя! Я никогда не дышал в иждивенцах. Если помнишь, с самого детства старался тебе помочь, впрочем, все одесские мальчишки жили так же. Каждый знал цену копейке.

А вскоре Яшка стал собирать деньги на квартиру.

— Зачем лишние расходы? Или тебе тесно?

— Кать, солнышко мое! Ну, я живой человек, когда-то захочу женщину, не приведу ж ее сюда! Ты первая меня не поймешь, а и я на такое не пойду. Давай правде в глаза глянем оба. Я тоже тебе мешаю. В другой бы раз пригласила бы кого-то в гости, а тут я толкусь.

— Да нет у меня никого! — отмахнулась досадливо.

— Ты даже думать боишься о семье. А зря! Погоди, я этим займусь! — пообещал, смеясь. И вспомнив недавнее, рассказал сестре:

— Вот засомневался я в том, что мужики в городе говорили, а оно правдой оказалось, маловато мужиков здесь, если не считать бомжей, алкашей, наркоманов и зэков, на каждого мужика в городе приходится по четыре женщины! Это ж надо какая клумба! А я уже целый год в нецелованых мальчиках хожу. И тебе мешаю! Нет, так нельзя! Нужно, чтоб мотыли, бабочки и пчелы нас не облетали, слышь, сестренка! Пора нам встряхнуться, выглянуть в свет, увидеть, как он сегодня выглядит?

— О чем ты, Яша? Когда с работы появляешься? Ты уже в потемках, а и я немногим раньше.

— Кать, милая моя! Неужели другим легче? Все путевые крутятся на одной ноге, иначе не выжить. Но о жизни не забывают. Вот в ресторане поработал, девчата уже присмотрелись ко мне. Подмаргивать стали, задевать ненароком. Особо одна официантка, ох и сдобная девка, пышная, вся из себя. Мимо меня прошла, как толкнула кормой, я еле устоял!

— С ног сшибла?

— Нет! За нею чуть не поскакал. Да народу вокруг много. Я-то ладно, а ей там работать.

— Яша, тебя это тревожит? А девка, может, мечтает, чтоб о ней посплетничали!

— Катя! Не хочу преждевременной огласки. Здесь другие правила. Это в Одессе не успеют познакомиться, уже форточку, а то и окно на ночь открытым оставляют…

— А мне сегодня днем Игорек звонил из Германии. Спрашивал, как я живу, что нового? Сказала, что теперь не одна, ты со мною, уже не одиноко и тосковать некогда.

— Сам он как устроился? — спросил Яков.

— Говорит, что все у него в порядке, работает вместе с отцом. У того в городе большой авторитет. Клиентов хватает. Сказал, что Димка дом себе купил. Большой. Но Игорек живет отдельно от него, в квартире. Оказывается, там не принято, чтобы взрослые дети жили с родителями. И семья Димки придерживается этих Правил. Одного не пойму, а за что его в таком случае отцом считать?

— Самостоятельность прививают. Это не только у немцев так принято. Россия, хочешь знать, приятное исключение. Только у нас брат может жить у сестры сколько захочет. Лишь в России деды и бабки растят своих внуков. А пожилых и стариков содержат дети. Конечно, таких все меньше становится, но все Ж они есть.

— Ты во многих странах побывал. Я никуда из России не выезжала. Честно говоря, и не хочу смотреть чужбину. Мне так горько стало, когда услышала, что мой сын отдельно от отца живет, в угоду правилам и традициям. А где же человеческое, родительское тепло и забота? Куда оно делось? Ладно, ко мне охладел, черт с ним. Но здесь сын!

— Поверь, так всем лучше. И прежде всего, самому Игорю. Он привык к тебе, а мачеха будет раздражать. Когда-то б прорвало! Лопнуло б терпенье! Игорь, как сама говоришь, человек вспыльчивый. Дмитрий все предусмотрел и высчитал заранее. Уверен, Игорь тому только обрадовался! Оно, знаешь, не всегда родство в радость!

— Ты о чем? — насторожилась женщина.

— Меня наш охранник решил прописать к своей матери. В частный домишко. По слухам, его через год сносить будут и всем жильцам дадут квартиры в новом микрорайоне. Получится что-нибудь из этой затеи, я не знаю. Но, начальник охраны тоже подключился, чтобы помочь. А тут, откуда ни возьмись, сестра этой бабули выискалась и хай отворила, тоже прописаться вздумала. Хотя у дочки живет. Целую комнату занимает. Ну, я с дури, и спроси старую:

— Зачем тебе, бабуля, отдельная квартира? Ведь ты и до туалета одна не доберешься. В ванной утонешь!

— Она мне и ответила:

— А я взамуж выйду!

— Бабулечка! Сколько тебе лет? — спросил ее.

— Восемьдесят два! А на что спрашиваешь? Аль жениться на мне решился?

— Катюшка, ну, в Одессе случалось всякое. Тут же я окосел. Решил, что бабка сдвинулась. И говорю:

— Да у меня вроде уже есть семья. Тогда она и сказанула:

— Я с новой, отдельной квартирой получше тебя мужика сыщу. Чего тут мотаешься, коли нет серьезных намерениев? Не мешайся нам, козел! В молодости ничего не видели, хоть теперь разживемся!

— Вот тебе и старая баржа! Кое-как ее убедили, что затея бесполезная. Ждать долго придется. Покуда новый дом построят, снесут старый, бабка может и не дожить. Правда, она с этим долго не соглашалась. Говорила, что четырех мужиков пережила и на погост уходить не торопится. Мы ей предложили отступное, но под расписку. Кое-как уломалась. Прогадать не хотела, но, как деньги увидела, сдалась. Про женихов забыла. Вот такие они теперь, наши старушки. Одной ногой в могиле стоит, Другою краковяк отплясывает. И не только… Она за уговорами целый стакан водки одолела. Вот это бабка! И хоть бы что! Не чхнула и не охнула. А мужик понадобился не для того, чтоб спину греть ночами, как друг сердечный, как голубь и озорник!

— В ее-то годы? — удивилась Катя, добавив:

— Бабка точно ни в своем уме…

— Ладно! Меня на этой неделе пропишут. А если получится все, глядишь, я тоже жилье заимею. Все ж и мне пора о семье подумать, да и тебе руки развяжу.

— Сегодня мне Дмитрий позвонил на работу. Я ушам не поверила. Сколько лет молчал, а тут объявился, — засмущалась Катя.

— О! Есть первая пчела на нашем цветке! — обрадовался Яшка и спросил:

— Так о чем был базар?

— Пока разведку провел. Спросил, как живу, с кем дружу…

— Ну, а ты что прозвенела?

— Яшка, смеяться будешь. Я назло ему сказала, что не скучаю, некогда. Много друзей появилось. Кое с кем даже серьезные отношения наметились. Димка очень удивился, поначалу не поверил. А я, сама не знаю зачем, наврала ему целый короб! К чему? — пожала плечами женщина.

— Правильно сделала! Я как раз хотел тебе это посоветовать. Но ты убедила, что он не позвонит никогда.

— Знаешь, он растерялся. Наверное, ожидал, что стану хныкать, жаловаться на одиночество. А я хохотала! Назло ему! Разыграла из себя развеселую чмо, прикинулась довольной и счастливой.

— Ну, а он чего звонил?

— По-моему, Димка забыл, о чем хотел сказать. Или не решился. Хотя не ждала для себя ничего хорошего. Может, помощь предложил бы. Но я и тут опередила. Сказала, что друзья заботятся, и у меня ни в чем нет нужды.

— Надо было предложить ему выслать в подарок новые туфли, взамен рваных, в каких уехал в Германию.

— Зачем предлагать? Я это сделаю. Ведь у него скоро день рождения. Поздравлю по старой памяти. Как никак много лет в родстве жили, одной семьей. И он помогал на первых порах.

— Как думаешь, дойдет до него? — смеялся Яша.

— Само собой! Злиться будет, мол, зачем унизила?

— Ничего! Такие приколы иным полезны!

— А ты своим позвонить не хочешь? В Одессу!

— Катя! Я о них все знаю! Звоню соседям! Ты не помнишь тетушку Марго? Она с моими на одной лестничной площадке все годы живет. Ну, если в городе секретов друг от друга нет, то по соседству, это все равно, что в одной квартире жить. Она мне не только новости, всю подноготную выворачивает. Я в курсе всех событий.

— Как же они там?

— Я так и предполагал, Лелька вскоре обзавелась дружком. Он из местных, тоже флотский, ходил в загранку и привозил машины. Конечно, импортные и продавал их удачно. Лелька первое время цвела и пахла. Друг неплохо помогал. Но что-то не заладилось у него с кэпом. Наверно, тот хахаль мало отслюнивал капитану и тот списал его на берег. Мужик возник к Лельке, чтоб продержаться первое время пока устроится на другое судно. Но получил команду: «От руля!». Лелька ни терпеть, ни ждать никогда не умела. Дала отбой человеку, тот вернулся к своей семье, а вскоре снова его взяли на судно. Но к Лельке он уже не вернулся.

— Яш! А почему ты уехал, ведь мог в Одессе найти другую работу, не обязательно на флоте. Какая разница, семью сумел бы спокойно обеспечить. Я тебя знаю!

— Катя, Лелька не ты. Ей нужно помимо денег хвастаться и гордиться мужем. А тут вдруг охранник или грузчик! Ну, что ты! Это не для нее! Так и сказала, мол, мне в постели не нужно быдло. Не хочу позориться, меня Одесса не поймет. Иди, приноси присягу и не морочь мозги! А я себе не смог приказать, не хотел насиловать душу. А тут она все оплевала. Не хотелось говорить, ну да теперь прошло время. У Лельки уже трое хахалей перебывало. Ни один не удержался. Но она не унывает. Дома не сидит. Ждет, мечтает, ищет, одно плохо, годы идут, конкуренция растет, таких как она много.

— А Лиля как?

— Она в санатории устроилась. Тетушка Марго говорит, что дочка на меня похожа. Но уже и ее увидели.

Вьются всякие вокруг. В потемках, попробуй, разгляди и отличи шмеля от навозницы! Трудно ей, но ни подсказать, ни посоветовать некому. На мать надежды нет. Она всегда была тупой.

— Может, Лилию позовем к себе! — предложила Катя.

— Не поедет, не согласится. Даже пытаться не стоит. Когда я уезжал, она уже училась в институте. Но не пристыдила мать и меня не пыталась остановить, удержать, повела себя как чужая. Это ударило больнее всего. От того им я не звоню и не пишу. Практически меня выгнали. Мне не нужен больше их, чужой берег. Может, обломится мне своя гавань, свой причал…

А вскоре непредвиденное случилось. Помогал Яшка на базаре торговцам. Кто-то из них картошку, другие лук и арбузы продавали. Суетились люди, спешили. А тут крик послышался:

— Держите вора! — увидел побледневшее, перекошенное лицо женщины. От нее протискивался через толпу низкорослый, юркий мужичонка с пухлой сумкой в руках.

Яшка в пару прыжков нагнал его. Оторвал от земли, поднял над головами, тряхнул так, что тот сам сумку выронил. И взмолился хрипло:

— Отпусти, братан!

Вспомнилось, как в детстве стянул пирожок с лотка. Его поймали тут же. Но увидев лицо мальчишки, бить не стали. Отпустили, сказав строго:

— Попроси, но не воруй! Женщин обижать не смей! Помни, мужиком растешь…

С тех пор Яшка не воровал. Научился у пацанов и сам себе зарабатывал на курево и мороженое.

Он отпустил мужика. И, подняв сумку с деньгами, отдал ее бабе. Та на шее повисла, зацеловала на глазах у всех. Шутка ль, все деньги вернул Яшка. Ворюга сумку у бабы из-под задницы стащил, улучил момент, проследил, подкараулил. И не окажись рядом

Яшки, осталась бы женщина без копейки. Ну, разве не обидно…

— Помоги, родной, с картохой. Я заплачу тебе, не обидишься, — просила женщина, указав на машину. В ее кабине спал пьяный вдребезги водитель.

Якову стало жаль бабу. Он подтаскивал мешки с картошкой к прилавку, другие грузил на тележки, в багажники машин. Женщина едва успевала считать деньги, давать сдачу. Картошка шла нарасхват. Когда был продан последний мешок, женщина вздохнула:

— Все! Скажи сам, сколько я должна? — спросила устало улыбаясь.

— Сколько сама дашь, — ответил, не задумываясь. Баба влезла в сумку. Протянула столько, сколько никогда за день не зарабатывал.

— А как же домой вернешься? Мужик твой ужрался до визгу! — указал на водителя.

— Не муж, сосед наш. Не знаю, что делать? Сама машину не вожу. А он только к утру проспится, лешак облезлый. Я же, как назло, столько харчей набрала, что в руках не унести. Только сахара два мешка. Домой вернуться надо, но харчи станут…

— Где живешь? — спросил коротко.

— Аж на окраине, — чуть не плакала баба.

Яшка открыл борт машины, как мешок картошки положил в кузов пьяного водителя и, сев за «баранку», указал женщине на место рядом:

— Садись живее! Дорогу покажешь, — завел машину.

У Юльки сразу слезы высохли. Она смотрела на Яшку с такой благодарностью и говорила:

— Тебя сам Бог послал!

Яшка занес в дом сахар и продукты, собрался уходить, но Юлька вцепилась в рукав:

— Побудь с нами, Яшенька! Родной наш! Уж и не знаю, как благодарить, что б делала без тебя, зайка моя! — гладила плечи человека.

Юлька угощала гостя от души. Яшку разморило, и женщина уговорила заночевать.

— Утром Гришка отвезет тебя в город, — пообещала уверенно. Человек едва сомкнул глаза и тут же почувствовал рядом теплое тело женщины.

Яшка не удивился и, обняв Юльку, до самого утра не сомкнул глаз…

Человек и на следующий день помогал бабе торговать картошкой. Женщина держалась увереннее. Она часто оглядывалась на Якова, подмаргивала, похваливала, ободряла его. И хотя покупателей было много, женщина устала, но ни разу не сорвалась на окрик или грубость. Яков удивлялся как просто и легко работается ему с этой женщиной. Они понимали друг друга без слов, хотя Яшке никогда раньше не приходилось торговать на рынке. В другой бы раз он может и отказался б от такого занятия, но Юлька уговорила его без слов.

Он снова сгружал картошку с машины, взвешивал, относил в багажники и тележки. Зорко следил, чтобы никто, даже ненароком не обидел ее. Женщина в обед достала сумку из кабины, заставила Яшку поесть, сама не присела. Как ни уговаривал мужик, отпускала покупателей быстро, весело, с шутками.

Уже под самый конец дня на базар пришли цыгане. Походив вокруг прилавков и павильонов, присмотревшись к продавцам, окружили Юльку.

— Давай погадаю! Всю правду расскажу! — предлагала Юльке молодая цыганка.

Яшка только присел передохнуть и увидел, как чумазый, маленький цыганенок запустил руку в карман Юльки. Яшка быстро встал, взял цыганенка за ухо и сказал резко:

— Иди к своим, пока не получил по заднице! И вы уходите! Не мешаете здесь. Нашлись деловые! Тут вам не обломится ничего!

Цыгане возмущались, ругались, грозили. Но Яшка еще по Одессе помнил все их уловки и, подойдя к цыганам мужикам, коротко поговорил с ними. Те тут же позвали своих женщин и вскоре отошли к другим прилавкам.

Яков, выбрав время, позвонил Кате, сказал, чтобы не беспокоилась, у него все в порядке.

— Почему не ночевал дома? Я так тревожилась. Где ты был?

— У женщины! — ответил коротко. Катя пристыжено осеклась, поняла, что задала бестактный вопрос. И спросила тихо:

— Ты сегодня придешь домой? Мне ждать тебя?

— Катюша, пока не знаю…

— Яша! Поехали домой! Все продали! — взяла за плечи Юлька и спросила:

— Я помешала разговору?

— Уже закончил.

— А с кем говорил, с женой?

— Нет.

— Если с какой-нибудь знакомой, то не отдам, не отпущу, самой дозарезу нужен!

— Юля! Я не конь, не спеши схомутать. Я помог, но ничем не обязан никому! Сам решаю, куда ехать или идти. Не понукай, не запрягла, — осек женщину, та покраснела до корней волос:

— А я думала, ты все понял сам. Неужели оставишь меня? Ведь у нас так клево получалось. Может, договоримся? Или ты другую имеешь? Иль я тебе не подхожу? — глянула беспомощно, губы и подбородок женщины дрожали.

— Юля! Все нормально, не переживай. Если что-то не по курсу, сам тебе скажу. Одно помни! За себя я сам решаю. Не надевай хомут преждевременно. Не торопись! — решил сегодня вернуться к сестре. Юлька, увидев, что человек не хочет ехать к ней, спросила:

— Завтра ждать, иль насовсем уходишь?

— Пока ничего не решил.

Яков хотел наказать бабью поспешность. А и сам не торопился сунуть голову в семейный хомут. Он понял, Юлька решила взять его сразу, штурмом, без передышки на размышление. Яшке не хотелось снова стать игрушкой в руках женщины.

— Яша, если у тебя семья, прости меня за вчерашнее. Я не стану мешать. Но мы с тобой могли бы работать в партнерах. Сам видишь, нет помощников, одни алкаши вокруг. С такими депо не склеится. А я предприниматель. Только начала свое дело. Потому, пока одна кручусь. Людей порядочных мало. На тебя рассчитывала. А ты тоже уходишь, что-то не понравилось, или оплата не устроила, так это обговорим и уладим.

— Не спеши, и меня не подгоняй, — ответил скупо.

— Я не тороплю. Скажи одно, мне ждать тебя?

— Конечно!

— А когда?

— Не знаю, как получится.

— Яшенька! Меня, когда надумаешь, знаешь, где искать, — понурилась баба.

Яков не хотел торопиться с семьей. Он помнил первый горький урок. Ведь точно так же по молодости бездумно поверил Лельке. Тогда она была совсем иною. Вместе с отцом выходила на шаланде в море ловить кефаль. Возвращалась пропахшая ветром и рыбой. Яшка встречал ее, они долго гуляли по пляжу, общались. Лелька долго скрывала, как нелегко ей живется в своей семье. Отец пил. И зачастую, все деньги, полученные за улов, оставлял в закусочных. Что там семья? Он редко вспоминал о ней. Жил обособлено, ни о ком не заботясь. Когда Лелька подросла и попыталась забрать у отца хоть часть денег за рыбу, мужик при забулдыгах влепил такую пощечину, что девчонка не устояла на ногах. А старые биндюжники громко хохотали и хвалили родителя на все лады:

— Так ее! Пусть с зеленых соплей помнит, как надо к отцу относиться! Деньги ей нужны? Нам, мужикам, они тоже не лишние!

Нет, Лелька не заплакала. Она молча вернулась домой, сидела, сцепив зубы, а вскоре дала согласие Яшке стать его женой.

Мать плакала: уж слишком рано решила дочь уйти из дома. Тогда ей было шестнадцать лет. Конечно, случалось, иные выходили замуж куда как раньше. В Одессе девчонки взрослели быстро, рано формировались и созревали. Лелька была очень мила, и Яшка не хотел ее упускать. Вокруг девчонки вертелось много парней. Гуляли с нею по берегу моря, вздыхали, говорили о любви. Но стоило им издалека увидеть ее отца, тут же исчезали. Знали крутой нрав человека. Тот драконом охранял дочь и при случае любого вздыхателя мог взять за кадык.

И лишь Яшка не убежал. Пошел навстречу, держа Лельку под руку, чувствовал, как она дрожит.

Парень остановился в полушаге, подал руку для знакомства. Рыбак смерил его тяжелым взглядом, спросил заплетающимся языком:

— Тебе что нужно от Лельки?

— Я люблю ее! — ответил коротко.

— Вот как? И что теперь?

— Хочу просить ее руки…

— А ты кто есть?

— Флотский! Старший помощник капитана с крейсера «Нахимов» — ответил гордо.

— Морской бродяга, так выходит? — глянул на дочь вприщур и спросил:

— А ждать его сумеешь? Он говорил тебе, сколько они бывают в море?

— Знаю! Дождусь. Мы с ним давно знакомы, — ответила спокойно.

— Выходит, бросаешь меня? С кем теперь буду ловить рыбу, как жить станем?

— Брат уже вырос. Он вместо меня с тобой пойдет. Мы с ним вдвоем уже ловили кефаль. Неплохо получалось, — проговорилась Лелька.

— А деньги где? — побагровел мужик.

— Маме отдали на продукты. Нам тоже надо!

— Ладно, ради флотского на первый случай прощаю тебя. Но в следующий раз, смотри мне! Все в шаланде будете ночевать! Никого не пущу в дом! Выходит, только о себе заботились, а мне бутылку не поставили!

— А за что? Мы сами поймали и продали!

— А я где был?

— Подсыхал на пляже!

— Быть не может! Я всегда себя домой приношу.

— Ты не один был, — рассмеялась Лелька.

— Выходит, очень занятым оказался, если не привязал себя вместо якоря к шаланде. Ты, слышь, Яшка! Отдам тебе дочь после того, как проверю тебя в море! Гляну, подойдешь ли мне в зятья! Вот после этого отвечу, согласен ли отдать за тебя Лельку.

Весь следующий день они пробыли в море вдвоем, ловили кефаль. А когда вернулись вечером к причалу, и Лелька встретила их, отец взял руку Яшки, вложил в нее Лелькину и сказал хрипло:

— С ним не пропадешь! Отменный мужик, берегите друг друга. И, дай вам Бог! Может, не совсем хороший я человек. Но отцы все одинаковы! Пусть любовь ваша будет глубокой как море, высокой как небо, пусть чайки завидуют вашей верности, и никакая беда не разлучит. Ступайте! Два голубя-глупыша, не забывайте про берег, где о вас всегда помнят…

Лелька даже не спросила Яшку, как он провел тот день с ее отцом. А они поговорили тогда о многом:

— Никогда не клянись женщине в любви и верности до гроба!

— Почему?

— Соврешь себе и ей! Нет средь нас таких, кто б за свою жизнь не изменял женщине. Верны мы только морю. С ним до смерти, а жен, случается, меняем. Никогда не сажай бабу на шею себе! Не балуй и не жалей! Помни, только они могут предать и наказать, а потому, не доверяй всю душу без остатка. Знай, доверчивость та же тупость. Не давай бабе оседлать душу…

Яшка слушал вполуха. Он был влюблен. А потому не верил словам пожилого рыбака, был уверен, что они с Лелькой будут счастливы.

Яшка много раз жалел, что не последовал словам и советам этого человека. Он оказался прав во всем. Но пока убедился, прошло время, много лет. Яшка не раз жалел о своей женитьбе на Лельке. Та очень скоро превратилась из рыбачки в избалованную обывательницу. А потом Яков почувствовал, что жена охладела, а может, никогда не любила его.

— Лель, роди второго ребенка, — попросил жену.

— Зачем? — испугалась баба.

— Может, сын будет!

— Только его не доставало! К чему нам лишние хлопоты? Хорошо, если нормальным, а вдруг хулиганом или вором вырастет, как у тетки Марго! Ее внуку всего семь лет, а он не только к себе домой, а и к соседям через форточки поднимается. Причем на третий этаж!

— Зачем? — удивился Яшка.

— Вот так и Марина думала. Открыла двери в спальню дочки, а она с тем внуком в одной койке в обнимку спит.

— Сколько лет той девчонке?

— Скоро пять! Представляешь, в таком возрасте уже распутные!

— Лелька, не неси чепуху! Они дети!

— Внизу на первом этаже девчонка в одиннадцать лет родила! Вот тебе и ребенок! Хватит с нас одной! Не хочу второго! Зачем самим себе жизнь сокращать?

Когда заболел ее отец, Лелька даже не навещала его. Все не могла простить сурового детства и на все просьбы матери о том, что отец зовет ее, отвечала холодно и однозначно:

— Я занята. А и помочь не могу. Меньше надо было пить!

Старый рыбак умер, так и не увидев дочь перед смертью. Не успел благословить и попросить прощенья. У гроба Яшка многое вспомнил и обдумал. Но ничего уже невозможно было исправить и вернуть.

— Эх-х, если бы мои были живы! — думал тогда человек со слезами. Ему было всего шесть лет, когда родители погибли при крушении поезда. На опознание поехала Катя. Тогда ей самой было семнадцать лет. Яшку с собой не взяла. Пощадила малыша неспроста. Как потом призналась, не знала, как сама выжила после увиденного. Понимала, что очень нужна Яшке. Ведь, кроме нее, у брата никого не осталось. Как сложилась бы его судьба? Кому нужен чужой ребенок? Вот так и заставила себя жить, но по ночам часто просыпалась, вставала и шла на кухню, там курила и ревела до самого утра.

Яшка тогда многого не понимал. Почему так долго не возвращаются из санатория отец и мать? Ведь давно должны были приехать. Почему сестра возит его на кладбище и все плачет. Говорит, будто родители лежат вот в этих могилах. А зачем они там, почему не дома? Разве в земле лучше?

Всю тяжесть случившегося Яшка понял, повзрослев. Он уже ни о чем не спрашивал сестру, сам приезжал на кладбище, подолгу сидел у могил. Человек уже понимал, что мертвый отец не сумеет больше взять его на плечи, а добрые руки матери не погладят по голове, не скажет она своим самым добрым голосом:

— Кровиночка родной, солнышко ясное, цветок ненаглядный, только бы твоя жизнь прошла без туч и грозы!

Яшка так любил эти добрые, теплые руки. Он стоял, замерев, не шевелясь, а мать гладила голову, приговаривая самые светлые слова.

Даже взрослому ему ни раз виделось это во сне.

— Мамка! Мамуля! — тянулся головой к рукам, но никак не доставал…

— Мама! — зовет взрослый Яшка. Как больно, проснувшись, ощутить пустоту. Безвозвратно ушло детство, но боль потери жива, она не притупилась и болит, болит память…

— Яша! Вставай, зайка! Пошли завтракать! — зовет Катя.

Они вчера допоздна засиделись. И, если бы не идти на работу, проговорили б до утра. Немудрено, ведь и повод появился. Яшке в новом доме выделили квартиру. Ему даже можно взглянуть на нее. И человек решил, что сразу после работы пойдет глянуть будущее жилье.

Он обошел всю квартиру. Осмотрел кухню, зал, лоджию, кладовку и ванную, туалет и прихожую. Работ здесь оставалось немного. Яков прикидывает, как обставит свою квартиру. Подсчитывает, во что ему обойдется мебель. И решил глянуть, как выглядят квартиры по соседству. В каждой работали люди, дорабатывали мелочевку.

Вот в этой двухкомнатной подгоняли окно. А на кухне сантехник менял у смесителя прокладки. Лифтеры проверяли работу лифта. В квартире напротив услышал громкий смех. Вздумал заглянуть, все ж будущие соседи, пора и познакомиться.

Яшка вошел и оторопел, глазам не поверил. Юлька стояла на кухне у окна и метром замеряла высоту потолка:

— А говорил, что почти три метра! Всего два шестьдесят! Где еще двадцать сантиметров? Кто их спер? Вот что обещали, то и дайте. Не нужны мне ваши недомерки!

— Тебе зачем высокие потолки? Зимой холодно будет, замерзнешь. Сама небольшая!

— А ты меня не жалей. Тебя не позову согреть. И придурком не прикидывайся. Ну, повешу сюда люстру и буду ее головой доставать каждый раз? Представь, что это будет? Вся макушка в шишках, лоб в синяках.

— Это стандартная высота потолков, во всех квартирах одинакова, по всему дому! — объяснял Юльке прораб. Но баба стояла на своем. Она требовала, не видя никого вокруг.

— Ну, я вам потолки руками не подниму! Не нравится здесь, ждите, когда следующий дом построим. Мы вас насильно не заселяем. Все дома строим по одному проекту. Вон, спросите своего соседа, у него квартира, как и ваша, но не скандалит человек. Все его устроило, — указал прораб на Яшку и Юлька, увидев мужика, оторопела:

— Ты мой сосед?

— Выходит так!

— Ну, это уже судьба! — выдохнула Юлька и сказала с сожалением:

— Вот, если б мы с тобой немножко поумнее были б, могли двухкомнатную получить.

— Ну и деловая баба! У обоих по квартире, ей еще двушку подай! А ты мужика спроси, захочет ли он с тобою канать в одинарке? А то теперь знаешь, как мужики считают:

— Лучше в тесной клетухе самому, чем в просторной вдвоем. Скольких это бабье на погост повыселяло! Тем мужикам нынче уже ничего не нужно. Вот такая попадется, всю душу на сантиметры изорвет! — говорил прораб.

Юлька его не слушала. Она смотрела на Яшку обалдело, растеряно, все еще не веря в счастливую случайность или совпадение.

— Так что, отказываешься от этой квартиры? — спросил ее прораб.

— Ты что! Конечно, согласна! Лучше и не надо. Я столько лет ждала! — подошла к человеку.

— Ну, вот видишь, все само собой получилось. Не уйти нам друг от друга никуда.

— Э-э, нет! Знаю я вас! И ты не лучше других. Все одинаковые! Пока не узаконена, нормальная баба. А стоит чуть ближе подпустить, да расписаться, мигом в жабры зубами вцепишься, — вспомнил, как быстро изменилась после росписи Лелька. Она мигом вспомнила, что в городе имеется много ресторанов и кафе, всяких магазинов и базаров с горами ярких тряпок. Дорвавшись до них, Лелька позабыла о всякой мере. Она меняла их по нескольку раз на день. И надетую однажды вещь уже не носила больше. Баба терпеть не могла, если кто-то оделся так, как она. Лелька даже в гостях у друзей Яшки вела себя вызывающе. И считала, что все окружающие либо недооценивают, либо завидуют ей. Баба любила гулять вечером по приморскому бульвару, хотела быть замеченной, стать центром внимания, и Яшка вскоре стал уставать от жены. Он постепенно охладел. И уж куда там клясться ей в любви, он понимал, что и Лелька к нему остыла.

Яшка знал, что и другие живут не лучше. Во многих семьях любовь и согласие были показными. Слышал, что многие жены флотских открыто изменяли своим мужьям. Те, в свою очередь, в долгу не оставались. Виноват был тот, кто первым попадал в «венеричку».

Скандалы в семьях, громкие разводы с выворачиванием интимных подробностей давно не удивляли одесситов. Город жил слухами, сплетнями, сальными, грязными пересудами, в нем все меньше оставалось человеческого тепла и понимания. И, прежде всего, изменились люди. Новые, молодые одесситы росли уже совсем иными, дерзкими, грубыми и равнодушными, все под один стандарт. Все похожие на дочь Яшки. И она ничем не отличалась от своих сверстников. Может потому уехал человек без сожалений и не вспоминал, не тосковал по Одессе. Он воспринял ее как стареющую женщину, какая все еще старается сохранить свой лоск. Но время неумолимо.

Яков не звонил в Одессу. Знал, что там о нем не вспоминают. От соседки узнал о дочери. Та вышла замуж и к матери не появляется. Лелька поделилась с Марго, что стала бабкой. Но внука ни разу не видела.

Теперь она живет одна. Прежние друзья ее не навещают. Новых нет. Одесситов перестали интересовать престарелые кокотки. В моду вошли юные, совсем молодые девчонки. Эти хищницы были покруче прежних красавиц. Их не интересовали возраст и положение в обществе, им нужны были только деньги.

Марго сказала Якову, что Лелька пускает на квартиру отдыхающих, за счет этого живет.

Яков теперь редко звонил соседке. Бывало, по нескольку месяцев не вспоминал об Одессе. У него появились свои заботы. Он уже перебрался в новую квартиру, обставил ее, Катя навела в ней порядок, создала домашний уют, подолгу была у брата. Ей не хотелось возвращаться в свое одиночество. Не будоражила в новой квартире память. Так и в этот день, вешала занавески на окна и услышала, что кто-то звонит в дверь. Женщина открыла и увидела молодую бабу. Та, оглядев Катю с ног до головы, спросила:

— Яшка дома?

— Он на работе. Сегодня дежурит.

— А когда придет?

— Не знаю. Видимо, как только освободится.

— Надо же какая непруха! Что ж теперь мне делать? — задумалась баба.

— А что случилось? Зачем вам Яков? — спросила Катя бабу, та вздохнула:

— Вот только нынче вещи привезла из дома. Хотела попросить Яшку, чтоб помог их поднять на этаж. Самой не осилить. А что делать, ума не приложу.

— А водитель не сможет помочь?

— Да что ты, милая? Какой с него помощник, он только водку может жрать. Если его от руля принять, на ногах не удержится. Не мужик, сплошная беда в портках, — отмахнулась вяло и спросила:

— А Яшка когда придет?

— Дежурство закончится завтра утром. Но не знаю, сразу ли домой придет!

— Ну, совсем облом, — загоревала женщина.

— Так вы наша соседка? — спросила Катя.

— Ага! Как раз напротив вас жить стану! У меня перед самым переездом мамка померла. Все хотела пожить в новой квартире, да не привелось. Пришлось отложить переезд аж на сорок дней. Так старые люди посоветовали, чтоб горе за собой не притащить. От того припоздала. Смотрю, вы уже у себя справились. Полный порядок навели. Я и не знаю, как все сделать? Работы прорва, времени в обрез, — жаловалась баба.

— А чего мы мудрим? Сейчас найдем помощников! — вышла на лоджию, открыла окно и, увидев троих мужиков во дворе, попросила:

— Ребятки! Помогите нашей соседке вещи на этаж поднять! Яша теперь на дежурстве, а женщина одна.

Борис, Женька и Кузьмич вскоре подошли к машине. Глянули на водителя, не позвали, сами открыли борт и понесли в подъезд вещи, мебель, узлы и чемоданы.

Юлька хотела им помочь, но ее остановили, велели показать, куда что определить.

Когда машину разгрузили, баба спросила:

— Сколько с меня причитается?

— Успокойся. У нас свое правило. С соседей не берем. Тем более с бабы. Обживайся. Если нужна будет помощь, крикни в окно. Кто на дворе окажется, те и помогут, — предупредил Кузьмич, спросив бабу:

— Как зовут тебя?

— Юлька!

— Вот и познакомились! — сказал Женька.

Юлька до самой темноты расставляла мебель, раскладывала вещи, поставила койку и повесила над нею ковер. Сумки, мешки и чемоданы сразу убирала в кладовку. Она даже палас успела расстелить, ох, и помучилась с ним, только хотела повесить люстру, в дверь позвонили:

— Кого принесло? — глянула в глазок и впустила Катю.

— Юль, идем поужинаем вместе, а то совсем о себе забыла. Слышу, тут гремишь, стучишь, о еде не вспомнишь, — увела к себе соседку.

— Катя, а кем ты Яшке доводишься? — спросила, осмелев.

— Прямая родня!

— А это что значит? — насторожилась Юлька.

— Я сестра Яши! — ответила Катя, невольно рассмеявшись. Она услышала вздох облегчения.

— А я подумала, что жена!

— Юля, я намного старше брата.

— Выглядите как ровесники…

Они еще долго говорили, эти две одинокие женщины:

— Ну как же! Была и я замужем. Из армии дождалась. Думала, нормальная семья будет. А он, отморозок, устроился трактористом вон в ту деревню, что за мостом, и вовсе спился. Ни уговоры, ни скандалы не помогали. Так и умер от белой горячки. Все грозился повеситься.

— Дети остались?

— Откуда им было взяться? У него не только хрен, ноги не стояли. Все ползком да на карачках ходил. У них в роду одни алкаши. Пятеро братьев, как один забулдыги.

— Зачем же вышла за него?

— Думала, отучу от водки, да не справилась. Не получилось. Хотя пять лет воевала с ним.

— Давно он умер?

— Уж третий год пошел!

— Чего ж замуж не выходишь?

— Никому не нужна стала. Да и за кого? Нормальных мужиков нет. А такие, как мой бывший, или наш деревенский сосед, кому нужны! Козлы, а не мужики! Не везет мне в судьбе никак. Вроде все есть, а главного нету. Все мимо меня проходит и проскакивает. Бывает, тянется мне человек, а я ему не нужна. Случалось и наоборот. Вот так и кукую. Наверное, и у тебя так? Обидно одно, годы уходят, а семьи нет. И будет ли она? — вздыхала Юлька.

— Я уже ничего для себя не жду. Бывает у семейных такое творится, что лучше одной жить! — понурилась Катя.

— Э-э, не скажи! Семья — это счастье! Ну, пусть мне с первым не повезло, не все мужики такие. Вот я, к примеру! Сколько к Яшке прикалываюсь, а он не западает, все в сторону от меня норовит. Никак не хочет ко мне прикипеться. Может, другая есть на примете?

— Не знаю, — пожала плечами Катя.

— Я так обрадовалась, когда узнала, что в соседях жить станем. Только Яшке это не по нутру было. Увидела, что передернуло мужика. А я навязываться не стану, пусть не боится. Пусть кондовая, но гордость свою имею.

— Что толку от нашей гордости? Вон погляжу на работе, все нахальные бабы при мужьях живут. А мы поодиночке, зато с гордостью! — невесело усмехнулась Катя.

— Тяжко нынче мужиком обзавестись. Не хотят придурки семью заводить, боятся. Потому что многих бабы наказали. Вот и не решаются, чтоб еще раз не погореть. Ну, а мы причем? Хоть меня возьми, я ни на кого не рассчитываю, сама обеспечена. Могу хоть сегодня импортную машину взять, но, кто ее водить будет? Сама не умею и боюсь. А мужика нету. Могу «двушку» купить, но зачем она мне одной? И однокомнатной хватит! Но попался бы приличный человек, жили б припеваючи. Как надоело маяться в сиротах! Пока моя старенькая жила, куда как веселее и лучше дышала. Было о ком заботиться, знала, что дома родная душа ждет. А теперь кому нужна?

Катя хорошо понимала соседку. По-бабьи пожалела, но за Яшку промолчала. Да и что могла пообещать, зная характер брата.

Возвращаясь с работы, ненадолго присел к мужикам во дворе. От них узнал о Юлькином переезде:

— А ничего бабенка! Разворотливая, бойкая. Уже окна помыла, занавески повесила. Трудяга! И тоже без мужика! Ты, Яшка, не теряйся. К ней, ежли нужда припрет, даже без пижамы возникнуть можно, только лестничную площадку проскочить и все на том, — подначивал Кузьмич.

— И эта одиночка! Сколько же их уже в доме живет, со счету сбились. А в основном молодые, жалко их, необогретых, — сказал Лешка Свиридов.

— Так ты и позаботься! Чего время упускаешь зря! Давно бы приголубил какую-нибудь. Одной горемыкой меньше стало б! — подал голос Анатолий.

— Ты еще не разучился жалеть? — усмехнулся Женька.

— О чем завелся?

— По-моему тебя за жалость круче всех проучила Дрезина.

— Не трогай ее. Баба совсем прокисла. Сама с постели не может встать. Ноги отказали. Не помогли йога и дзюдо. Теперь уж совсем другим человеком стала. Все поняла. Вот если бы раньше была такою. Не думала, что и ее судьба поймает.

— Так Дрезина с тобой живет?

— Не со мной, а у меня! — взвился Анатолий и добавил:

— Не выброшу же я ее, беспомощную, в окно. Какая ни наесть, живая душа. Родней доводится. Может и я кого-то в жизни обидел, что получил такую тещу. Видно, лучшей не заслужил. А может, Бог поровну поделил, дал хреновую тещу, зато хорошую жену подарил.

— Э-э, Толик! Куда тебя занесло! У меня дома совсем без просвета. Маринка была не сахар, теперь и Наташка змеей стала. Месяцами не говорим. Поверишь, я к ее постели год не подхожу. Отдельно сплю. Скоро стану с соседками-одиночками знакомиться. Глядишь, какую-то в подружки уломаю, — говорил Степан улыбчиво.

Александр Петрович Порва тихо радовался, глядя на этих мужиков. Он помнил их иными, подавленными, на грани срыва. Но время сделало свое, и люди восстановились.

— Сашка! Чего смеешься? Не веришь, что я еще на что-то гожий? Да ты пойми, дружбан, если б Наташка не была дурой, а послушала тебя и меня, у нас теперь малыш бы бегал. Ты был прав, клин клином нужно вышибать, а смерть — рожденьем нового человека. Но почему ты сам так не сделал? Развелся с бабой, ну и хрен с ней! В городе таких полно!

— У меня есть сын! А жена тоже имеется. Мы с нею хорошо ладим. И понимаем друг друга без лишних слов. Я на свою жизнь не сетую, Степа! Хотя говорят, что со стороны всегда виднее, я вовремя исправил свою ошибку, — ответил Порва.

— Ты со своей не записался? — спросил Кузьмич.

— А что она гарантирует, та регистрация? Коль жить по-человечьи, так и без нее завсегда обходились. Если ж все с наскоку, и регистрация не удержит. Вон мы со старухой тридцать годов в гражданских связях состояли. И нынче не записались бы, если б не эта квартира. Свой дом под снос ушел. А в новую уже документы стребовали, кем мне бабка приходится. Полюбовницей старуху обозвали. Она дня три ревела от обиды. Ну, отвел я ее в ЗАГС, а там бабы хохочут. Мол, опомнился старый козел. Теперь-то к чему роспись? Пришлось объяснять. Нас записали. Ничего не поменялось с того дня. В гражданском браке был я навроде женатого холостяка. Таким и нынче остался, потому что хочь и старый, но мужик. И верх над собой взять не дозволю, — задрал бороду старый дворник.

— По сути все так живем. Вот в нашем микрорайоне на пальцах одной руки можно посчитать, кто с женой с первого брака живет!

— Ну, хотя бы я! — подал голос Марат Агванян.

Все мужики двора громко расхохотались, вспомнив прошлое человека. Тот уже сам забывать стал, а люди помнили…

— У тебя на голове и других местах волосьев столько не наберется, сколько баб сменил, — заметил Кузьмич.

— Это верно! Любой компьютер заглючило б, — поддержал Свиридов.

— А разве с добра? Вот ты, Женька, навроде смирно с бабой живешь. А на выходные на рыбалку убегаешь с подругой. Видел я, как сажаешь ее в машину на перекрестке.

— Да нет же! Попросила подвезти! — отнекивался человек.

— Вот кайфовая попутчица! Влезла в машину, враз поцеловала и в обрат с тобой воротилась. Ты не красней, и мы по молодости подвозили, только на трамваях, на великах и пешком. Не в том суть. Мужская природа всегда свое возьмет. И никуда от нее не денешься. Но притом, совсем необязательно уходить из семьи, если в ней уже есть дети. Их не поделишь, с ними не разведешься. Можно много поменять, работу, жилье, машину, дачу, даже жену. Но дети и родители — навсегда!

Яшка слушал мужиков, его пока не задевали. Он считался новичком в своем дворе. Ведь вселился уже в третий дом. И мужики к нему присматривались.

…Как быстро шло время. Казалось, только вчера въехал в свою квартиру Яков, а уже прошли два года. Подрастала детвора, родившаяся уже в своем микрорайоне. Уходили из жизни старики.

Никита Попов все дольше задерживался на работе, возвращался из морга хмурый, молчаливый. У него в городе были свои друзья. Их становилось все меньше. А недавно не стало Вениамина, соседа Феди Бурьяна. Тихо ушел человек ночью. Заснул и не проснулся.

Никто не обругал человека вслед. Голосила над гробом жена. А он, ну, как на грех, не мог утешить, сказать свое коронное:

— Не вой, не изводись, вот приму пузырь своего лекарства и снова на лапы вскочу, оживу как кузнечик! Потому что, мы, мужики, все могем одолеть и никакое лихо нас не сомнет.

Умерла и Дрезина. Отказало у бабы сердце. Оно было и у нее, а потому успела попросить прощения у Толика и, уходя из жизни, назвала его сыном. Тот давно простил ее и искренне жалел покойную.

Уходили из жизни старые и молодые люди. Каждый оставил о себе какую-то память. Она распускалась цветами на клумбе, где постоянно собирались мужики. Она расцветала сиренью у подъездов, звенела в сережках подросших берез. Та память всегда оставалась во дворе, вместе с живыми.

— Яша! Ты ж куркуль, когда Юльку узаконишь, хулиган? Иль ей до стари ходить в твоих полюбовницах? Ведь сколь годов вместях живете и работаете! Нешто не жаль бабу? — пристал к человеку Кузьмич.

— Теперь уж ни к чему! Юлька не хочет.

— Пошто так?

— Для работы удобней быть на разных фамилиях. Хотя в городе каждый воробей знает, кем она мне доводится, и уже не решится обгадить мою бабу. Понимает, со мной придется иметь разборку.

В жизни этого человека тоже не обошлось без перемен. Уехала к Димке в Германию Катя. Простила мужа. Тот назвал ее своею ностальгией и развелся со второй женой, так и не сумев к ней привыкнуть.

— Не обижайся, родной мой, но там дети. А я, прежде всего, мать. Кровное из сердца не вычеркнешь. Оно всегда с нами, в самом сердце живет. Я знала, что меня позовут и ждала. Я так устала быть семейной холостячкой. Мужчинам в этом случае проще, но не легче, когда-то и ты устанешь, захочешь тепла… Не упускай время. И не тяни. Одно скажу честно,

С Юлей тебе повезло. Она не Лелька. Кстати, ты не звонишь ей?

— Нет, Катюша. Она умерла еще в прошлом месяце. Со своим дружком каталась на яхте. Ушли далеко от берега, оба выпили крепко. Пока спасатели заметили, что яхта лежит на боку, было уже поздно, спасать стало некого. Их вынесло на берег через три дня. Лилия сказала, что Лелька в последнее время предчувствовала смерть. И все хотела попросить прощенья…

— У кого?

— У меня. Значит, что-то дошло, но слишком поздно. И я устал ждать, когда меня позовут…

Content

Женатые холостяки
Э. Нетесова

Глава 1. ДРЕЗИНА

Глава 2. КРУТОЙ ВИРАЖ

Глава 3. РЫЖИК

Глава 4. ВЕЗУЧИЙ

Глава 5. О! МАРАТ

Глава 6. САНТЕХНИК

Глава 7. ОТМОРОЗКИ

Глава 8. БАБА ПЕРЕЛЕТНАЯ

Глава 9. ЖЕНАТЫЙ ХОЛОСТЯК