Иосиф Гольман

Отпусти кого любишь

1

Небольшое помещение – приемный покой райбольницы – было насквозь пропитано запахом дезинфекции, казенного дома, боли и страха. Баба Мотя, вечно поддатая санитарка, ворча под нос, протирала мокрой тряпкой битый кафельный пол.

Только что сюда привезли двоих с поножовщины. Один вроде как ничего, а второму полоснули по артерии. Страх как крови налил – и в машине, и здесь. Вообще чудом довезли.

Баба Мотя с уважением посмотрела на Ивана Семеновича. Несмотря на его молодость, она даже в мыслях называла доктора только по имени-отчеству. Что-что, а мозги баба Мотя пока не пропила. Квартиру – да, а мозги – нет. И уж она-то за сорок лет в медицине всегда сумеет отличить настоящего хирурга от бесцветного обладателя диплома.

Баба Мотя, кряхтя, домыла пол – швабру не признавала. Последний раз выжала тряпку и с трудом разогнулась. Постояв минутку для восстановления равновесия, вымыла руки над плохо покрашенной жестяной раковиной.

Иван Семенович дописывал историю болезни. У них всегда так: артерию зашить быстрее, чем потом отписаться. Правда, и то и другое – важно. Там спасают больного, здесь – себя. Баба Мотя понимает в этой жизни гораздо больше, чем кому-то может показаться.

– Иван Семеныч, а с этим красавцем что делать будем? – наконец решилась санитарка прервать его занятие.

«Красавец» лежал на каталке уже больше часа, не обращая на себя никакого внимания. Его привезли в самый разгар суматохи. И отложили, поскольку помощь ему уже не требовалась. Даже лица не закрыли из-за суеты с ранеными.

Он и в самом деле был красив: высок, строен, хорошо одет. И возраст еще боевой, хоть и постарше доктора будет.

Вот разве что не дышит.

«Наверняка какой-нибудь дипломат или буржуй», – подумала про покойника баба Мотя. Буржуй – это так, для определенности. Баба Мотя не против буржуев. Ей нравится, когда кто-то живет красиво и богато. Несмотря на то что у нее самой так не получилось.

Иван Семенович оторвался от писанины. В зарубежных фильмах он видел, как врачи надиктовывают тексты прямо в компьютер. А здесь – приходится мозолить пальцы ручкой вместо скальпеля.

– А чего с ним делать, баб Моть, – рассудительно сказал он. – Бери Наташку – и в морг. Неопознанное лицо с переломом шейных позвонков. Завтра милиция им займется.

– Думаешь, убили его? – поинтересовалась санитарка.

– Не думаю, – ответил доктор. – Больше похоже на травму. – И вновь углубился в историю болезни.

Баба Мотя вздохнула, еще раз пошарила по карманам покойника. Ни бумажника, ни визиток – ничего. Бедные родственники, даже знать не будут. У нас ведь долго не церемонятся. Раз – и оприходуют в братскую могилку. Потом ищи-свищи.

– Наташка! – неожиданным басом проорала она.

Иван Семенович вздрогнул:

– Баба Моть, я ж просил при мне так не кричать.

– Извини, – смутилась санитарка. – Устала искать эту шалаву.

Эта шалава прибежала сама. Веселая, молодая, с озорными глазами и размазанной на губах помадой.

– Опять с больным дежурила? – без особой, впрочем, строгости поинтересовалась санитарка.

– Во-первых, ты мне не начальница, – тоже беззлобно, скорее даже весело, огрызнулась медсестра, – а во-вторых, раз Иван Семенович на меня внимания не обращает, значит, я свободна. Так, Иван Семенович?

Иван Семенович вдруг взял и покраснел. Ни шесть лет медвуза, ни три года в экстренной хирургии не избавили его от этой несовременной привычки. Наташка довольно расхохоталась. В отличие от санитарки она не испытывала к доктору особенного пиетета. Так, легкую симпатию, никак практически не закрепленную.

– Шалава ты, Наташка, – заступилась за доктора баба Мотя. – Бери перчатки, пошли мужичка свезем, – кивнула она на тело на каталке.

– Баба Моть, может, без меня, а? – сразу сникла девчонка. Живых больных она любила. Покойников – нет.

– Не выйдет без тебя. Некому, – отрезала санитарка.

Наташка вздохнула и поплелась за перчатками.

Через пять минут не слишком скорбная процессия двинулась в путь. Баба Мотя толкала каталку сзади. Так ничем и не накрытая, красивая голова покойного была прямо перед ее глазами.

Старухе стало не по себе.

– Ты уж это, не обижайся там, – пробормотала она. – Всех жалко, и тебя тоже. Да ничего не поделаешь.

– Бабка, ты совсем с ума спятила, что ли? – обернулась Наташка. – Уже с покойником разговариваешь!

– Иди, иди. Крути задом! – отбрехалась санитарка.

– Завидуешь? – засмеялась сестра. – Небось сама-то успела покрутить?

В морге уже никого не было. Санитарка большим ключом открыла двустворчатую железную дверь. Они вкатили каталку в помещение и из солнечного дня сразу попали в сумеречный полумрак. В еле горевшей лампочке даже нить была видна.

Все места на лежаках были заняты. День был урожайным. Здесь и бабушка-хроник из планового отделения, и утренний сбитый, и сердечник из кардиологии. Плюс вчерашние. Все, как положено, с номерами. Подбородки подвязаны.

– Куда ж тебя положить-то, прости, господи… – задумалась старуха.

В этот момент хрюкнула, заработав, холодильная машина. Вобрала в себя весь ток, и лампочка, и без того еле тлевшая, вовсе погасла.

– Баб Моть! – заверещала Наташка.

– Здесь я, не ори, шалава! – своеобразно успокоила опытная санитарка.

Лампочка, мигнув, снова вспыхнула.

– Придется на пол ложить, – наконец приняла решение старуха.

– Он смотрит!!! – теперь уже по-настоящему заорала Наташка.

– Кто смотрит? – не поняла баба Мотя и посмотрела на покойника.

А он смотрел на нее.

2

Ожившего покойника положили в блатную палату. Маленькая, всего на две койки, рядом с ординаторской, чтобы успеть прибежать по первому зову. На стенках над койками – работающие кнопки вызова, давно срезанные в палатах общих. Чтоб не беспокоили. Все равно младшего персонала не хватает. Ну и чего названивать?

Здесь лежали родственники врачей, местное начальство. В последнее время – так называемые коммерческие больные. Сейчас вторую койку занимал Леонид, журналист, нервный, но веселый. В общем-то, неплохой мужичок лет за сорок. Не родственник и не коммерческий. Скорее свой.

Его здесь знали и любили, он не раз писал о самоотверженной работе хирургов экстренного отделения. Язык у него был хороший. И под пером Леонида обычные больничные будни становились чем-то похожими на знаменитый американский сериал.

Лечился он от болей в животе. Точнее, не столько от болей, сколько от страхов. Болезнь третьего курса. Все болезни, о которых писал, находил у себя. А поскольку совсем здоровых людей не бывает, то, накручивая на реальные болячки еще и мнимые, раз или два в год ложился на пару недель подлечиться. Ему спокойнее, а персоналу веселее: Леонид знал не одну сотню анекдотов и умел найти подход к сердцам медсестер.

А на второй койке, соответственно, лежал едва не списанный мужчина. Снова без сознания, но состояние, по словам врачей, было стабильным. Травмированный по-прежнему был безымянным, несмотря на то что пошли вторые сутки после его поступления. Приходили оперы, щелкнули «Полароидом», но сказали, что пока его никто не ищет. На том и расстались.

Иван Семенович в который раз разглядывал рентгенограммы. Он их и в кабинете смотрел, на просмотровом столе. И с рентгенологом долго беседовал. Теперь вот – в палате, рядом с койкой пострадавшего.

Иван Семенович чувствовал себя неуютно. Это не он вчера осматривал больного и подписывал заключение о смерти. Но он дал команду везти живого человека в морг. И это накладывало на него некие обязательства, правда, самому ему пока неясные. Их просто как-то невидимо связало. Вот и ходит сюда по десять раз на дню. И наблюдает одну и ту же совершенно безрадостную картину.

Жизненные показатели в норме, состояние стабильное. Сознания нет. И неизвестно, будет ли. Зато известно, что ходить – да что там ходить – шевелиться даже! – этот больной не будет никогда.

Иван Семенович осуждающе глянул на еле видную полосочку, змеившуюся через шейный позвонок на одном из рентгеновских снимков. Именно эта сволочная полоска сделала еще молодого и сильного человека полнейшим инвалидом. А второй снимок – затылочной части черепа – заставил рентгенолога предположить, что дальнейшая жизнь этого человека, вполне возможно, будет чисто растительной. Впрочем, на этот счет у Ивана Семеновича было свое, более оптимистичное, мнение.

– Что, Иван Семеныч, не просыпается? – поинтересовалась баба Мотя, тоже заходившая в палату явно чаще, чем этого требовали ее служебные обязанности.

– Пока нет, – ответил доктор.

Леонид молча наблюдал происходящее со своей койки.

– А очнется?

– Думаю, да. Давление стабильное, кровь неплохая. У него просто железный организм.

– Слава богу, что мы вчера задержались в холодильнике. Если б быстро выложили, он бы ночью от холода помер.

– Знать бы, что лучше… – задумчиво произнес доктор. И осекся: на него пристально смотрел больной.

Своим шестым медицинским чувством Иван Семенович понял, что его слова больным были услышаны и прочувствованы. И еще: они не открыли больному Америку. Если бы он мог, он бы понимающе улыбнулся. Но он не мог даже этого.

У доктора наконец проснулись его условные рефлексы. Он наклонился к больному:

– Вы меня слышите? Если да, закройте глаза.

Больной послушно закрыл глаза.

– Вы можете говорить?

Глаза открыты.

– У вас что-нибудь болит?

Глаза открыты.

– Плохо тебе, милый? – совсем не по-медицински спросила баба Мотя и погладила лежащего по повязке.

… Глаза закрылись надолго.

3

Ольга Сергеевна шла по коридору своей знаменитой летящей походкой. Полы накрахмаленного халата развевались, высокий белый колпак делал еще строже и без того холодное, хотя и очень красивое лицо.

«На этой двери – поправить табличку, – машинально отмечала она. Услышав из процедурной чересчур громкий для больницы смех, мысленно отметила в своем «гроссбухе» и это. – Опять небось Наташка. Никак не понимает».

Она ровно относилась к местной возмутительнице спокойствия, но та ненавидела Ольгу Сергеевну всей своей искренней душой. В Ольге Сергеевне Наташка наблюдала все, что лично не любила. Например, Наташка не представляла, как можно провести в этих вонючих стенах столько лет жизни! Нет, Наташка не такая дура, как баба Мотя или Ольга Сергеевна. Не все же время среди больных ей будут попадаться только неимущие кобельки. Что, конечно, тоже неплохо. Когда-то ей попадется умный богатый старик, очарованный ее молодостью и свежестью. И она честно будет за ним ухаживать, пока он не умрет. А может, в нее влюбится и вовсе не старый человек. Ей же не только богатства хочется, а счастья. Хотя эти два понятия для малоимущих не слишком отличимы. А Наташка была откровенно малоимущим человеком и оставаться таковым не собиралась.

Ольга Сергеевна у многих вызывала двоякое чувство. Безупречно красивое лицо. Роскошные желтые волосы, правда, тщательно скрываемые под непременным колпаком. Отличная фигура, угадываемая даже под халатом.

И столько холода в глазах, что даже признанные больничные ловеласы отказывались от попыток приручения старшей медсестры. Жертвы неудачных опытов в этом направлении даже пытались распространить слух о ее нестандартной ориентации. Но этот фокус не прошел: все, кому надо, знали, что у Ольги Сергеевны имеется дочь Санька, тринадцати лет. Такая же красивая. И такая же холодная, как мама. Никаких сомнений в родстве.

Ольга Сергеевна улыбнулась. Вот бы больничные сплетники узнали, откуда она сейчас пришла!

С Сашей Лордкипанидзе Ольга Сергеевна (тогда еще просто Ольга, без отчества) появилась в больнице в один и тот же день. Строгая красавица, с отличием закончившая медучилище. И уж совсем нестрогий анестезиолог, московский в нескольких поколениях грузин, у которого от древних корней остались только горячий нрав и патетичность застольного общения. Ну и любовь к красавицам, конечно. Особенно к недоступным.

С Ольгой его ожидал полный облом: все атаки, от лобовых до самых изощренных, закончились абсолютным провалом. Потанцевать – пожалуйста. Можно даже не на пионерской дистанции. Посмеяться над острым анекдотом – не возбраняется. Но все чуть более глубокие поползновения пресекались только Ольге свойственным способом. В ходе мягкого ползучего наступления ладони Лордкипанидзе вдруг ощущали, что имеют дело с холодильником. И поскольку секс с бытовым прибором в его планы не входил, он и сам моментально остывал.

Саша злился, обижался даже. После очередной неудачи проверял свои мужские чары на какой-нибудь другой представительнице прекрасного пола. Чтоб не заработать комплекса неполноценности. На других срабатывало. Но не здесь.

Каково же было его разочарование, когда где-то через полгода под Ольгиным идеально выглаженным халатиком вдруг зримо выступили очертания очень конкретной беременности. Понятное дело, не имеющей никакого отношения к бедному Лордкипанидзе.

Это просто убило горячего молодца. Такова их неприступность!

Он и злился, и проклинал задевшую его сердце девицу. Сотни раз доказывал себе и друзьям, что все они, которые в платьях, лицемерные и обманные. Но себя-то не уговоришь: Александр прекрасно понимал, что заноза в душе останется если не навсегда, то уж точно надолго.

В порядке лечения такого рода недуга он даже женился. На очень хорошей девушке, совсем не связанной с медициной. Чтоб уж ничего общего.

На свадьбу позвал Ольгу. Дабы знала, что упустила.

Она только родила, но попросила подругу посидеть с крошкой и пришла. И в загс, и в кафе, где отмечали.

В загсе как-то все прошло ничего, спокойно. Ольга, конечно, и там была чертовски красива, но и его невеста тоже была хороша. Да еще фата придавала романтизма.

Кстати, Лордкипанидзе до свадьбы свою молодую невесту как женщину не знал. Сдержал свой темперамент. Кутить так кутить!

Но вот в кафе его дьявольские планы душевной реабилитации дали такую трещину, что и в год не замазать.

К Ольге тогда потянулись все свободные кавалеры. Каждый ее танец по-живому резал сердце ревнивого грузина. Ситуация была сумасшедшая: женился на одной, а ревновал другую.

А потом Ольга, по своему обыкновению, отшила всех и села в кресло в холле. Закинула ногу на ногу, как всегда, привычно и естественно, выпрямив гордую спину. Великая и недоступная. «Как коммунизм», – почему-то пришло в голову аполитичному Лордкипанидзе.

И пробило несчастного доктора по полной программе. Ну не сможет он быть счастлив ни с кем, кроме этой Снегурочки!

Саша горько пожалел о своей спешке. Однако в силу мягкости характера (что часто бывает у громкоголосых и внешне крутых мужиков) свадьбу не прекратил: как-то неудобно перед невестой, ее и своими родителями, друзьями. А потом, что бы это дало?

Разрыв с одной вовсе не означает союза с другой.

Год где-то промучился доктор. В постели обнимал свою Лену, а представлял Ольгу. Потом появился ребенок, потом – второй. И острота проблемы угасла.

Так Лордкипанидзе сам и считал. Но когда дело касается сердечных дел, считать можно долго, да все равно просчитаешься.

Душа загорелась по-новому где-то с год назад. Дети подросли. В карьере Лордкипанидзе обогнал многих однокурсников. В тридцать пять – главврач. Как специалист звезд с неба не хватал. Но организатором оказался, как говорится, от бога. При нем больница ожила. Появились спонсоры, пошли деньги от коммерческих больных. Изменился не только внешний вид здания, но и набор диагностической аппаратуры, и зарплата персонала. Медицина никогда не была в первых рядах по этому показателю, но, во-первых, деньги всегда выдавались без задержек, а во-вторых, почти все получали существенные доплаты к бюджетным зарплатам. В этой связи Лордкипанидзе прощали и безапелляционность высказываний на совещаниях, и многочисленные романы с симпатичными сотрудницами, и даже личный здоровенный джип, который на его зарплату, пусть и с добавками, купить было невозможно. Завидовать завидовали, но в органы не стучали: и сам живет, и другим дает.

Беда пришла, откуда не ждали. Главврач, как когда-то, снова влюбился в Ольгу Сергеевну, ныне старшую медсестру той же больницы. Даже амуры свои забросил. И возобновил попытки. Да еще с удвоенной силой, решив, что все надо довести до конца: либо понять, что не так ему было это и надо, либо вплоть до развода и женитьбы на своей единственной.

Ольга Сергеевна даже шаг замедлила, вспомнив, чем занималась полчаса назад. В очередной раз зашла в кабинет главврача. В очередной раз он приобнял ее, как бы проверяя реакции. Если отстранится – значит, просто радушно встречал. А если… Хотя на второе «если» Лордкипанидзе, откровенно говоря, не рассчитывал. Так, по привычке. Все, как в предыдущие сотни раз.

А Ольга Сергеевна вдруг вздохнула, развернулась к двери и повернула торчащий в замке ключ. После чего сама сняла свой иссиня-белый халатик. И колпак тоже.

Как и у многих советских медичек, в жаркое время года – кондиционеров же нет! – под халатиком у нее имелись только трусики. Каковые Ольга Сергеевна аккуратнейшим образом сняла и положила на стульчик.

Лордкипанидзе так и стоял с раскрытым ртом.

– Раздумал, Лорд? – поинтересовалась Ольга Сергеевна.

Главврач встрепенулся и разделся с такой скоростью, как будто одежда на нем горела.

На этом все попервоначалу и закончилось. Нельзя слишком долго чего-то хотеть и не получать. Когда оно наконец приходит, то уже может не понадобиться.

Правда, в этот раз все вышло не столь печально. С помощью провидения, а также – немножко – Ольги Сергеевны влюбленный главврач сумел-таки выполнить основное желание значительного куска своей жизни.

Потом он, счастливый, курил: любовь после достигнутого вовсе не прошла. Просто Ольга Сергеевна, кроме обожаемой, стала еще и родной.

Ольга тоже была довольна: удовольствие – среднее, однако никакого ощущения грязи она не испытала. И дело не только в шикарной душевой, которую главврач отгрохал себе за кабинетом (где, кстати, и кондиционер был). А в том, что она ощутила некое его право на нее: уж больно долгоиграющая была любовь.

«И чего я его мучила?» – размышляла Ольга Сергеевна. Монахиней она точно не была. Но все ее связи были целенаправленно случайными. Не в традиционном пошловатом смысле. А в том, что она целенаправленно не хотела продолжения с теми, кого не любила. Так, нормальные человеческие инстинкты. Их нельзя игнорировать. Но им нельзя потакать. «Бедненький, – опять пожалела она Лорда. – Все-таки я неблагодарная. Сколько он для меня и Сашки сделал. Одна квартира чего стоит. Век бы на двоих не получила. Надо было раньше мужика осчастливить».

Вот за такими раздумьями она проделала большую часть пути, конечной целью которой была палата номер двадцать восемь. Именно там лежал «мертвец», спасенный из морга бабой Мотей. И хорошо, что это сделала именно баба Мотя. Других пьющих Ольга вышвыривала недрогнувшей рукой. Но баба Мотя была случаем особым. Она и в самом деле любила больных. Да к тому же и в пьяном виде делала свое нехитрое, но абсолютно необходимое дело точно и аккуратно. Так что уж пусть работает.

… А в палате номер двадцать восемь Иван Семенович мучительно соображал, что бы еще сказать больному, чтобы сгладить впечатление от своей неприличной для врача фразы. Как у него с этим больным все коряво получается… Может, помочь найти его родственников? Но как? Больной же не говорит. А закрыванием глаз адрес не назовешь…

В эту секунду и открыла дверь Ольга Сергеевна.

Молодой врач искренне уважал старшую медсестру, на которой многое держалось в этой больнице. Поэтому счел возможным посоветоваться с замершей на пороге женщиной:

– Не соображу, как узнать его фамилию и адрес, Ольга Сергеевна.

– Адреса не знаю, а зовут Андрей Бестужев.

– С чего вы взяли? – вырвалось у ошарашенного доктора.

– Знаю, – ответила Ольга Сергеевна. Развернулась и быстро вышла.

Она никогда не была румяной. Но ее нынешняя бледность бросилась в глаза не только Ивану Семеновичу.

Один лишь парализованный больной оставался ко всему безучастным. Узнал ли он старшую сестру? Точного ответа не знал никто: больной плотно сомкнул веки. Но Иван Семенович склонялся к тому, что узнал. И что в мозгу несчастного сейчас идет тяжелейшая работа: ведь мозг его в отличие от тела парализован не был.

4

Андрей даже вспомнить толком не мог, как все произошло. Слишком уж прозаично, буднично для момента, изменившего жизнь. Точнее, погубившего ее.

Командировка уже закончилась. Да она и не могла быть долгой. Если бы не заводик, несмотря на небольшой размер, монополизировавший поставки хитрого металла, необходимого атомщикам, он бы и не знал о существовании этого городишки. Не так уж далеко от Москвы – два часа езды, – а кажется, другая страна. Даже речь другая: русская, конечно, но не московская.

Андрей вышел из уютной заводской гостиницы и, отказавшись от любезно предложенного автомобиля, пошел пешочком к вокзалу. Отчего-то захотелось, как в давние годы, прокатиться в Москву на электричке, благо жил прямо у вокзала.

На самом деле он знал отчего. Андрей всегда был суеверным. Перебегала дорогу черная кошка – останавливался, ждал, пока кто-нибудь пересечет невидимую черту первым. Сам над собой посмеивался. Но ждал.

А здесь было похуже кошки. В его служебную машину, на которой собирался ехать в командировку, буквально за час до выезда въехал грузовик с вдребадан пьяным водителем. «Лексус» – в капитальный ремонт.

Своя машина, всегда безотказная, не завелась.

На «счастье» (если б знать наперед…), позвонили заводчане, прибывшие в столицу по своим делам, и, возвращаясь, прихватили Андрея с собой. Из-за суеты забыл на столе в кабинете визитку с документами. Ребята еще посмеялись: охрана не пустит. Так оно десять лет назад и было бы.

По дороге – очередной знак: лишь чудом избежав лобового столкновения с идиотом, выскочившим на встречку, оказались в кювете. Без травм и серьезных повреждений, но на боку.

Этих приключений полностью хватило Андрею, чтобы утвердиться в намерении вернуться домой на электропоезде. По крайней мере, электрички не обгоняют друг друга по встречной колее.

На пути к вокзалу увидел магазин «Культтовары». Крыльцо с обшарпанными ступеньками, побитыми на краях так, что арматура вылезала. Старая поблекшая вывеска, золотыми буквами по синему растрескавшемуся фону.

Повеяло чем-то хорошо забытым. То ли студенческими практиками в маленьких удаленных городках, то ли еще более ранними детскими впечатлениями. Когда прилипал носом к витрине с фотоаппаратами и долго, несмотря на мамины увещевания, не мог от них отойти.

Зашел, благо до электрички время было.

В магазине он был единственным посетителем. В углу скучала толстая непричесанная продавщица. На пыльных витринах – обычный «колониальный» набор. Японская аудиотехника из Малайзии, китайские игрушки. Лучше бы не заходил. Хотя чего бы он мог ожидать другого?

Вышел на улицу раздраженный. Сбежал по ступенькам. Да неловко: задел модным башмаком за торчавшую арматурину. На лету перевернулся и ударился спиной о неровный, в выбоинах асфальт. А головой, затылком – о выпирающий край бордюрного камня.

Вот, собственно, и все.

Сознание потерял не сразу. Слышал, как захохотал придурковатый подросток. Понятное дело, смешно мужик навернулся.

Потом пацан понял, что дело худо, и на всякий случай ретировался.

Прохожих не было никого: заводик работал в одну смену, и его вредные цеха поглощали чуть ли не всех жителей поголовно.

Андрей лежал на спине, не чувствуя боли. Тела он тоже не чувствовал. Крикнуть не мог. Позвать на помощь не мог. Прямо перед глазами плыла вывеска с ненавистным словом «Культтовары». Покой пустых улиц не нарушали ни машины, ни прохожие. Лишь молодая мамаша быстренько прокатила коляску мимо так рано набравшегося мужчинки и удалилась, опасливо озираясь.

«Вот здесь я и умру», – очень спокойно подумал Андрей. Но не умер, а только потерял сознание.

5

Леонид и Бестужев остались в палате одни.

Леонид с интересом и страхом наблюдал за парализованным. Со страхом, потому что страшно было представить в таком положении себя самого. С интересом, потому что базовый инстинкт журналиста – наблюдать и рассказывать. Сейчас он наблюдал, но уже предвкушал удовольствие от рассказа. Что ж поделать, что рассказ будет страшным.

Леонид подошел к сокоечнику, поправил сползшую простынку.

– Ты не переживай пока, мужик, – утешил он Андрея. – Никто не знает, как дальше пойдет. Илья Муромец тоже долго лежал… – Шутка вышла неудачной. Просто Леонид закомплексовал, устыдившись своего журналистского цинизма.

Андрей благодарно моргнул веками. Приступы тупого безразличия сменялись отчаянием. Да еще ни одного родного человека вокруг. Да что там родного – знакомого. В полубреду мелькнуло лицо девчонки, которую любил. Страшно сказать, сколько лет назад. Даже имя забыл. Мелькнуло – и исчезло. Как когда-то.

Леонид сел на стул рядом с Бестужевым.

– Слушай, ты в самом деле не отчаивайся. Сейчас и операции на позвоночнике делают, и нервы вживляют. – Он что-то слышал об этих операциях, точно не зная, о чем шла речь. Но сейчас ему приятнее было думать, что говорит Андрею правду. Нормальному человеку тяжело переживать отчаяние находящегося рядом.

Они помолчали. Точнее, помолчал Леонид. Молчание Андрея было невременным.

– Слушай! – внезапно осенило журналиста. – А я ведь тебя сейчас разговаривать научу!

Он сорвался с места, сбегал на пост к медсестрам, взял у них большой лист старого ватмана с уже отмененным графиком дежурств. А также фломастер с широким жалом. Галантно сказав «мерси» и не забыв погладить веселую медсестру по обтянутой халатиком выпуклой попе, Леонид поспешил в палату.

– Сейчас будем с тобой болтать, – объявил он с порога. Как и многие журналисты, он тоже слегка преувеличил. Но смысл передал точно.

Леонид нарисовал толстым фломастером все тридцать три буквы алфавита и сел перед Бестужевым.

– Смотри, старичок. Я буду медленно вести пальцем по буквам и смотреть на тебя. У той буквы, которая тебе нужна, ты закрываешь глаза. Я уточняю, по букве слева и справа, и, убедившись, записываю твою.

Вот теперь Бестужеву стало тошно. Если остаток жизни придется разговаривать таким образом… Похоже, прав был Иван Семенович, усомнившись в целесообразности его возвращения из морга.

Но Леонида уже было не остановить.

– Начали! – Его толстый сосискообразный палец пополз по буквенному ряду.

Первую, П, угадали с третьей попытки – палец проскакивал. Вторую, О, со второй. А далее, наловчившись, Леонид ловко выплевывал букву за буквой.

«ПОШЕЛТЫНАХ» – записывал довольный своей сообразительностью журналист. Еще бы! Он вернул бедняге возможность общаться!

Потому не сразу понял сообщение. Сообразив, не стал дописывать до конца, а радостно заржал:

– Молодец, Андрей! Если способен посылать, значит, поправишься!

Даже Бестужев улыбнулся. Не губами – губы не слушались. Глазами. Может, и в самом деле поправится? Раз сразу не помер? Ведь для чего-то бог его сохранил? И тогда, на асфальте. И позже, в морге.

И в этот момент в палату вошла она. В памяти всплыло забытое, казалось, имя. Ольга, Оленька.

6

– Ну, здравствуй, Андрюша, – поздоровалась Ольга Сергеевна.

«Здравствуй, Оля», – молча ответил тот.

– Я присяду. – Она аккуратно подобрала халат и села на край его койки с проложенным вместо матраса деревянным щитом.

Леонид внимательно наблюдал за происходящим. Здесь явно таился сюжет.

– Лень, а ты у нас ходячий? – поинтересовалась старшая медсестра.

– Намек понял, – с сожалением сказал Леонид. Он спустил ноги в тапки и направился к двери. По дороге искоса посмотрел на сидящую Ольгу. «Да, это не Наташка», – с сожалением подумал он. Эту по попке на ходу не погладишь.

Но лучше синица в руках, чем Ольга Сергеевна на Олимпе. Утешив себя таким образом, Леонид направился на сестринский пост помогать девчонкам коротать время дежурства.

– Леня тебя не напрягает? – спросила она. – Вообще-то, он добрый малый. Мы его любим. Но если захочешь, переведем тебя в отдельную палату. – Ольга Сергеевна успела привести себя в порядок, и ее вид ничем не отличался от обычного.

Андрей вслух ответить не мог, но его ответы на простые вопросы Ольга понимала даже без помощи изобретенного Леонидом «букваря». Единение душ, наверное.

Она поговорила с ним еще немного. Андрей волновался и взглядом показывал на «букварь». Ольга взяла ватман и фломастер.

«Я ПОПРАВЛЮСЬ», – записала она указанные им буквы. Потом внимательно посмотрела на него и дописала знак. Вопросительный.

– Не знаю, Андрюша. Травма очень тяжелая. Но самого страшного удалось избежать.

Андрей умудрился усмехнуться глазами. Это смотря с чьей колокольни глядеть. Если бы он стал животным, окружающим было бы тяжелее. А лежать в его положении с ясным сознанием – лучше?

«КАКОВЫ ШАНСЫ?» – спросил Андрей.

– По моему опыту, шансы есть, – солгала Ольга.

«НИКОГДА МНЕ НЕ ВРИ», – рассердился Андрей, внимательно следивший за ее глазами. Врать она так и не научилась.

– Малые шансы. Ты же сам знаешь. Зачем спрашиваешь? – И, помолчав, добавила: – Но не нулевые. Уже звонили с нашего завода. И с твоей работы тоже. Завтра сюда привезут всех лучших специалистов-спинальников. Ты оказался большой шишкой, Андрюша.

Она нашла правильные слова. Мужчине, даже с перебитой шеей и раздробленным затылком, приятно быть крутым в глазах женщины.

Они посидели молча.

– Значит, ты вернулся ко мне, Андрюша. Видит бог, я не просила у него такого твоего возвращения. Но ты должен знать: я рада. Не твоему несчастью, а тому, что ты со мной. Я час проревела в ординаторской. По мне не видно? – очень по-женски вдруг встревожилась она.

«Нет», – глазами ответил Бестужев. Звук ее голоса успокаивал и расслаблял его. Сразу исчезло ощущение одиночества. Он теперь не один. Неизвестно, что будет дальше, но когда не один, не так страшно.

– Мы будем вытаскивать тебя, Андрюша. Потерпи, пожалуйста. Постарайся помочь себе. И еще знай: ты мне не в тягость. И твоей дочери тоже.

«Какой дочери?» – вскинул взгляд Бестужев.

– Твоей дочери, Саньке. Ей тринадцать, и у нее твой характер. Самостоятельный, колючий и добрый. – Ольга Сергеевна намеренно разбрасывала «якоря», которые должны удержать в Андрее интерес к жизни. Она слишком часто видела, что происходит с тяжелыми спинальниками, утратившими смысл существования, и была намерена побороться за своего Бестужева, так внезапно к ней вернувшегося.

Андрей закрыл глаза. Новость – а в ее достоверности он не сомневался ни секунды – надо было переварить.

Ольга Сергеевна смотрела на Бестужева и понимала, что жизнь ее опять круто переменилась. Еще она понимала, что ненадолго. Но и за это «недолго» она была благодарна.

– А помнишь тот июль? – спросила Ольга, подняла безвольную ладонь Андрея и прижала ее к своей щеке. Потом приблизила к его лицу свою правую руку: – А это помнишь? – На безымянном пальце сверкал алмазными гранями перстенек. Камень и был бриллиантом, только маленьким. Но для Ольги он был дороже любого большого.

7

Еще бы Андрей не помнил!

Как только в памяти всплыло имя «Ольга», так все и вспомнил. И как будто не забывал.

А ведь забывал!

Хотя, прощаясь тогда у электрички (опять электричка!), был искренне уверен, что расстается на полдня. Чтобы потом уже не расставаться вообще.

… Тот июль был прекрасен! За плечами защита диплома – вот он, новенький, в кармане новенького же, стального цвета, пиджака. Лишних денег у Андрея никогда не было, но на импортный костюм не поскупился: на него ушла почти половина заработанного в стройотрядах. А как иначе, когда тебя ожидает прекрасная дипломатическая карьера? В том, что она будет прекрасной, Андрей не сомневался ни на миг.

Сам поступил в МГИМО. Без блата. Без репетиторов и папы-посла. Папа у него – водитель. Что не мешает Андрею относиться к нему с обожанием.

Вот с чем повезло, так это с родителями. Сами не получившие высшего образования, они были истинными русскими интеллигентами. Может, гены сказывались: говорят, что среди их потомков был знаменитый декабрист.

Мама – воспитатель в детском саду. Такой воспитатель, что к ней приходят сказать «спасибо» даже совсем взрослые и многого добившиеся люди.

Так что Андрею никогда не было стыдно за своих родителей. И когда его однокурсники небрежно бросали фразы про свои парижские или мадридские впечатления, Андрея это никак не задевало. Он еще побывает в Париже. И родителей свозит: они заслужили.

– Андрюха, я договорился, едем! – Это подбежал Вовик Бойков. Как раз из них, из посольских детей. Но отличный заводной парень. Только учился неважно, не раз спасая экзамен за счет головы Андрея и собственной ловкости.

– Куда? – не понял Бестужев.

– Ну ты даешь! Мы же еще вчера договаривались! – возмутился Бойков. – К девчонкам-медичкам.

– Нам это надо? – засомневался Андрей. – Мне еще по распределению нужно выяснить.

– Завтра выяснишь. Сам говорил – вторник-среда.

– Ладно. Можно и завтра, – согласился Бестужев.

А почему бы, собственно, не поехать к девчонкам? Погода чудесная, сначала на пляж, потом – по обстоятельствам. Пляж Андрей любил: и поплавать приятно, и показать впечатляющие мускулы тоже хорошо.

– А что за девчонки? – уточнил он у приятеля. – Опять пэтэушницы?

– Не пэтэушницы, а выпускницы медицинского училища.

– А говорить с ними о чем? О клизмах?

– О Шопенгауэре, – заржал Вовик. – Не о чем говорить, делай свое дело молча. По крайней мере, у них у всех есть РВ.

– Что такое РВ? – не понял Андрей.

– Реакция Вассермана. Проверено, мин нет. Тебе же не нужны мины перед загранкой?

– Мне они вообще не нужны, – закрыл вопрос Бестужев.

В комнате общежития, куда их пропустили после проверки документов, девчонок было трое. Одна, стильная и броская, Надя, сразу прилепилась к Бойкову. Или он к ней. Обоюдное стремление.

Вторая, Нелли, бросала изучающие взгляды на Андрея, несмотря на жару, приехавшего в своем роскошном костюме.

А третья, не обращая внимания на гостей, размеренно водила утюгом по своему стерильного вида белому халату.

Наверное, она была красивая. Но холодность и надменность прямо-таки били в глаза.

– Олька, кончай свою глажку. У тебя ж сегодня дежурства нет, – попробовала включить подругу в компанию Надя.

– Я не могу бросить на половине, – спокойно ответила та. И даже тем, кто ее не знал, сразу стало понятно: эта на половине не бросает.

– Она у нас такая, – с гордостью сказала Надя. – Красный диплом. Осенью в институт. Будет великий врач.

– Отстань, – улыбнулась Ольга. Улыбнулась – и нет надменности. Только некоторая сосредоточенность.

Вовик вызвал Андрея покурить на лестницу.

– Значит, так, – объявил он Бестужеву. – Надька – моя, Нелька – твоя.

– А Ольга? – спросил Андрей.

– Я тут человек бывалый. Ольга – неконтактная. Никуда не ездит, ни с кем не трахается. Отличница.

– Я тоже отличник, – улыбнулся Бестужев.

– Ты – нормальный. А она – нет. Будет великим врачом – буду у нее лечиться. Но, думаю, тебе сегодня Нелька полезнее.

– Вовчик, я сам знаю, что мне полезней.

– А знаешь, вы и в самом деле похожи, – заржал Бойков. – Есть смысл попробовать. Только подожди хотя бы, пока утюг остынет!

Бестужев не стал ждать, пока утюг остынет. Он подошел к девушке сразу.

– Ольга, можно вас отвлечь?

– Можно. – Она подняла голову, отбросила рукой прядь волос. Без сомнения, она была хороша. Прямая и стройная, открытый взгляд. В мечтах Андрей рисовал себе именно таких девушек. Может, судьба?

– Я хотел бы пригласить вас в нашу компанию.

Ольга неожиданно смутилась:

– Мне вообще-то надо готовиться. У меня ведь один экзамен все равно будет.

– Но не завтра же? Еще успеете. Я сегодня тоже на важную встречу не поехал.

– Хорошо. Только доглажу, – на удивление легко согласилась девушка.

Присутствующие в комнате зааплодировали. Начала Надя, остальные продолжили.

– Ура, ура! Олька едет с нами! Андрей, вы – волшебник. Разбудили Спящую красавицу.

– Спящую красавицу не так будили, – уточнила Нелли.

– Какие наши годы! – самодовольно усмехнулся Андрей. Он и впрямь почувствовал себя хозяином жизни.

Лицо Ольги вновь стало надменным, и Бестужев понял, что – как через много лет станут утверждать в рекламе – «иногда лучше жевать, чем говорить». Впрочем, Ольга никаких заявлений делать не стала. Андрей, улучив момент, когда остальные ушли покурить, снова подошел к ней:

– Извини, я глупость сморозил. Ты мне понравилась, вот и решил, что я тебе тоже. И ляпнул.

– Ты правильно решил, – Ольга аккуратно повесила выглаженный халат на плечики и убрала в шкаф. – И неправильно ляпнул.

– Я не хотел тебя обижать. Другие девчонки на такие шутки никогда бы не обиделись.

– Я не другая, – спокойно объяснила Ольга, закручивая шнур вокруг ручки утюга. – Я такая, какая есть.

– Ты меня простила? – решил идти до конца Бестужев. – Я постараюсь соответствовать.

– Посмотрим, – ответила Ольга.

Прожигать жизнь они начали с городского пляжа. Там им не понравилось – слишком много народа. Идешь к воде – боишься наступить на тело.

– Может, на мою дачу поедем? – предложил Вовик.

Идею подхватили все, кроме Ольги.

– Я на дачу не поеду, – сказала она. Без нее не захотел ехать и Андрей.

– А куда ты предлагаешь? – разозлился Бойков. – Не хочешь ко мне – поехали к тебе.

«Это он зря, – подумал Бестужев. – У девчонки из медучилища может и не быть дачи».

– Поехали, – неожиданно легко согласилась Ольга. – Два часа на электричке. Но красиво.

Нелли ехать сразу расхотела: далеко. Вовика и Надежду два часа не напугали: не все ли равно, где обниматься? А Нелькин уход вообще все упрощал.

Впрочем, Андрей иллюзий не строил. Ольгино выражение.

У билетных касс она его так и спросила:

– Ты не строишь иллюзий? Можешь зря потерять время.

Андрей отлично понял, о чем речь. И ответил столь же прямо:

– Глядя на тебя, иллюзии теряешь быстро.

– И что же тебя держит?

– Оль, ты вправе решать, с кем и что, – разозлился Андрей. – А я вправе выбирать тех, кто нравится. Разонравишься – тут же уйду.

– И до дома не проводишь? – вдруг улыбнулась несмеяна.

– Провожу, – буркнул Андрей. И тоже улыбнулся.

Через два часа зеленый червяк электрички, не пропустив ни единой, даже самой маленькой платформы, наконец дотащился до ее городка. Они вышли на площадь перед крошечным вокзальчиком. Кроме большого буфета с надписью «Пиво-Воды» (где Вовик отоварился превосходным «Жигулевским»), на площадь выходили два магазина: «Культтовары» («Вот откуда эта вывеска!» – если б мог, простонал бы парализованный Бестужев. Конечно, он интуитивно чувствовал, что уже видел ее) и «Ювелирный».

– Все как у людей, – оценил Бойков. – Даже золото продают.

– И бриллианты, – холодно добавила Ольга. Это было правдой. В тот год во многих магазинах появились перстни с бриллиантами и изумрудами, ранее страшнейший дефицит. Правда, цена их была такой, что ажиотажа не наблюдалось.

– Куда дальше? – спросил Бестужев.

– На автобус, – сказала Надя, уже бывавшая здесь.

На автобусе ехали недолго: минут пятнадцать. Лес начался буквально сразу. Потом проехали большое красивое озеро. За ним опять потянулся сосновый бор. Там и сошли.

День уже был в середине, и когда молча брели по мшистой тропинке среди сосен, уши заполняла многоголосая июльская тишина: жужжали насекомые, вскрикивала где-то рядом птица, шумели под ветром кроны сосен. Но все это было именно тишиной: кроме сглаживаемого мхом шороха шагов, вокруг не было ничего, как стало тогда модно говорить, антропогенного.

Домик оказался чудесным – маленьким, но очень ладным, украшенным редкой теперь резьбой.

– Класс! – Даже Бойков восхитился.

– Все папа сделал.

– Он у тебя кто? – поинтересовался Вовчик.

– Плотник, – спокойно объяснила Ольга.

– Здорово! – восхитился Бойков. – Мой папаня как раз такого плотника ищет. Красоты жаждет. Дорого твой берет за такую красоту?

Бестужеву впервые захотелось въехать приятелю в ухо. Но Ольгу это не задело.

– Это ты у него спросишь. Но, думаю, в Москву он не поедет.

– Почему?

– Она его раздражает. Здесь он поработает, потом почитает. Да и устает быстро.

– Почему?

– «Почему» да «почему», – не выдержал Андрей. – Какое твое дело?

– Раз интересно, пусть спрашивает, – остановила его Ольга. Она явно не нуждалась в защите. – Отец – инвалид второй группы. Работал на вредном производстве, теперь болеет. Долго болеет, сейчас в госпитале. Я, наверное, поэтому и в медицину пошла, – вдруг призналась она.

– Извини, – буркнул Бойков.

– Ничего. – Ольга уже открывала дверь теремка.

Две маленькие комнатки снизу и одна, побольше, на втором этаже.

Девчонки ушли в летнюю кухню готовить салат. А Вовка гулял вдоль полок с книгами, которых здесь было немало. Вдруг он захохотал и пальцем указал Бестужеву на корешок. «Шопенгауэр» – значилось на томе. Андрей улыбнулся. Ему нравилось здесь. Ему вообще все сегодня нравилось.

– Мальчики, может, искупаемся до обеда? – предложили, вернувшись, девчонки.

Озеро было прекрасным. Вода чистая, дно песчаное. Народу – они четверо, да еще трое мелких пацанов с удочками.

Бестужев плавал, мощно загребая воду руками. Он рассекал озеро, как катер, оставляя за собой бурунчики.

– Здорово у тебя получается, – признала Ольга. Она плыла рядом, по-девчачьи мельтеша руками.

– Тренировки. – Андрей еще на третьем курсе выполнил норматив первого разряда, чем заслуженно гордился.

Ольга устала и, доплыв до мелководья, пошла к берегу. Андрей с удовольствием смотрел ей вслед. Фигурка у девушки, подчеркнутая купальником, действительно была отличной: где надо – стройной и миниатюрной, а где не надо – вполне осязаемых размеров. Или наоборот?

Андрей даже глаза отвел, а то выходить было бы конфузно. Проплыв еще десяток метров и слегка успокоившись, тоже вышел из воды.

Вовка с Надеждой уплыли на островок и, якобы спрятавшись за три росших там куста, активно целовались. Пацаны с нескрываемым интересом наблюдали за действом. Андрей подошел к одному из них, наиболее увлеченно пялившемуся на ребят, и надвинул на глаза кепку. Пацаны засмеялись. Андрей тоже. Чертовски хороший день!

Ольга, наклонив голову набок, прыгала на одной ножке, пытаясь вылить из уха воду.

– Ты молодец, что нас сюда привезла, – сказал Бестужев.

– Надька его любит, а он развлекается, – печально сказала Ольга.

– Так часто бывает: один любит, другой развлекается, – философски заметил Андрей.

– Вот-вот, – разозлилась Ольга. – Она добрая и хорошая. А он…

– Он тоже хороший. По крайней мере, не злой. Просто… посольский сын, – наконец подобрал определение.

– А ты чей сын? – усмехнулась девушка.

– Я рабоче-крестьянский.

– С такой фамилией?

– А ты откуда знаешь мою фамилию?

– Знаю, – покраснела Ольга. – Надя с Вовкой давно общаются. Он фото показывал.

«Здорово!» – чуть не вырвалось у Бестужева. Значит, Ольга на него и раньше смотрела с удовольствием. Даже фамилию запомнила. Нет, сегодня определенно отличный день!

– Чего ты развеселился? – рассердилась Ольга. – Опять иллюзии?

– Ага! – улыбнулся Бестужев. Шагнул вперед и обнял ее, еще мокрую, прохладную и такую хорошую, что дух захватывало.

Так Бестужев еще ни разу не целовался. Конечно, определенный опыт у него был, но чтоб голова кружилась…

– Доволен? – прокурорским тоном спросила Ольга. Она была явно смущена.

– Очень, – искренне ответил Бестужев. Ольга собралась сказать что-то явно недипломатичное, но из воды выходили Бойков с Надеждой, и Андрей вздохнул с облегчением.

Что было дальше, Бестужев помнил обрывками. Помнил только всепоглощающее ощущение счастья. И светлого будущего. Не в том казенном, затасканном по лозунгам смысле, а в том, когда от предвкушения жизни сладко захватывает дух.

День пролетел быстро. В Москву на ночь глядя возвращаться не стали. Когда стемнело, Ольга и Андрей остались в комнатке на первом этаже. А Бойков и Надя поднялись на второй.

Никто, конечно, и не думал спать. Наверху долго шумели и тарахтели старым диваном. Доносились смех, Вовкино бурчание и Надькино повизгивание.

А на первом было тихо. Андрей обнимал нагую Ольгу, и ему было так хорошо и спокойно, как никогда в жизни. От нее пахло свежестью, молодостью и счастьем. Время от времени эта полудрема прерывалась общим желанием, и все становилось еще лучше. Хотя и в перерывах казалось, что лучше быть не может.

– Ты не исчезнешь? – просыпаясь, испуганно спрашивал Бестужев.

– Нет, что ты, – как маленького, гладила его по голове Ольга. – Куда я теперь денусь? Буду с тобой до самой смерти.

– Тогда это надолго, – успокоенно соглашался Андрей.

По-настоящему они заснули только под утро.

Первым тогда проснулся Андрей. Солнечные лучи щекотали лицо, хотелось чихнуть. Он открыл глаза.

Ольга была рядом. Все вчерашние чувства не только вернулись, но и усилились. «И слава богу», – подумал Бестужев. Он не боялся потерять свободу. Если от мысли, что эта женщина будет с тобой всю жизнь, на тебя накатывает волна теплого счастья, зачем тогда свобода?

Видно, у Бестужевых такое в роду. Бабушка вышла замуж в три дня. А мама – в два. «Правильным путем идете, Андрей Викторович!» – похвалил сам себя Бестужев. Сколько ж будет знакома до свадьбы со своим женихом его дочь? Или сын?!

Мысль была свежей: ночью они никак не предохранялись. «Ну и слава богу», – второй раз за три минуты вознес Андрей хвалу Всевышнему. Он обнял Ольгу за голые плечи, поцеловал в губы. Она проснулась и обняла его.

Это и есть хорошая, правильная жизнь.

Потом они бежали к автобусу (Вовчик с Надеждой остались в теремке): тот ходил редко, а Андрею надо было обязательно успеть встретиться по поводу распределения – он ждал направления за границу. Все уже было расписано, даже билеты заказаны. На далекий неведомый Кипр, в торговое представительство. Страна маленькая, а торговля большая, потому как центр офшорного предпринимательства. Очень перспективное место. Правда, теперь придется вносить коррективы, ведь он поедет с женой.

На автобус успели. И к электричке прибыли даже с запасом в десять минут.

– Пойдем в ювелирный! – предложил Бестужев.

– Зачем? – искренне удивилась Ольга.

– Хочу, – объяснил Андрей.

В магазине его заинтересовали бриллианты.

– Примерь, – предложил он Ольге, показывая на кольцо с прикрепленным ценником: «700 руб.».

– Зачем? – не поняла она. Сумма, равная годовой пенсии ее отца и полугодовой зарплате мамы, казалась ей совершенно абстрактной, не имеющей отношения к реальной жизни. А нереальная жизнь ее никогда не привлекала.

– Я хочу.

Ольга пожала плечами, она-то знала, что Бестужев – не посольский сын. Но надела перстенек на палец.

В самую пору.

– Выпишите, пожалуйста, – попросил Андрей продавщицу. Та с уважением посмотрела на него и с завистью – на Ольгу.

– Ты что, спятил? – прошипела Ольга ему в ухо и незаметно для продавщицы, под прилавком, наступила на его башмак своей босоножкой. Впереди явно маячил скандал.

Но Бестужев не спятил. Достал из внутреннего кармана своего шикарного костюма остаток денег. Пересчитал их. И на кольцо хватит, и еще на «Пиво-Воды» останется. Нет, на «Пиво-Воды» не останется, потому что надо еще зарезервировать на электричку. Но все равно хорошо.

Ольга уходила из магазина ошарашенная, не зная, радоваться или негодовать. Покупка невероятная, сумасшедшая, безумная. Но такая приятная ее женскому сердцу! Она отдавала себе отчет, как копились эти деньги.

– Дурак ты, Бестужев, – на перроне сообщила она.

– Ты обещала любить меня до самой смерти, – напомнил он.

– Я выполняю свои обещания.

Зеленым вихрем на станцию ворвалась электричка. Стоянка – полминуты. Бестужев поцеловал Ольгу, запрыгнул в вагон и уже из окна крикнул:

– Я появлюсь завтра. Веди себя хорошо, обещаешь?

– Обещаю, – улыбнулась Ольга.

«Электропоезд следует до станции Москва-Курская», – прохрипели натруженные динамики.

Двери захлопнулись, перрон и Ольга остались, а Андрей уехал.

8

Ольга Сергеевна впервые за тринадцать лет опаздывала на работу.

С утра был тяжелый разговор с Санькой. Та спросила, не собирается ли мама замуж за Лорда. Ей очень нравился мамин жених-неудачник, и она, в отличие от мамы, не видела ничего предосудительного в том, чтобы отбить мужчину у женщины, которую тот не любит.

Ольга вспылила, сказала, что это не Санькиного ума дело и что она вообще больше Лорда видеть не хочет.

– Это почему? – заинтересовалась Санька. Вот тут-то Ольга Сергеевна и заявила:

– Потому что твой отец у нас в больнице. И в очень тяжелом состоянии.

Новость сильно задела Саньку. Она здорово убивалась в раннем детстве из-за отсутствия отца. Потом как-то смирилась, да еще с Лордом очень сдружилась, чувствуя его отношение к маме и не ревнуя при этом.

И вот теперь – нате вам! Папа приехал!

– Он у тебя отнял тринадцать лет! Сколько еще заберет?

– Не много, – холодно улыбнулась Ольга Сергеевна. – Он почти полностью парализован и долго не проживет.

– Отлично! – мгновенно отреагировала Санька. – Ты-то хоть за ним в могилу не собираешься?

Быстро выпалила и тут же получила ладонью по щеке. Никогда прежде не битая, застыла в недоумении.

А Ольга Сергеевна развернулась и пошла к двери.

Санька мгновение барахталась между страшной обидой и горьким раскаянием. Вид уходящей мамы перевесил. Санька догнала ее, повисла на спине.

– Мам, прости, пожалуйста! Я не хотела так. Но я действительно его не знаю. – Она искательно заглядывала Ольге Сергеевне в глаза. – Ведь мне тебя-то жальче, правда?

– Меня жалеть не надо, дочка, – сухо сказала Ольга. – У меня все хорошо. – Она открыла дверь, но на пороге вдруг остановилась: – Ты ведь понимаешь, что этот человек стал твоим отцом не случайно?

– Да уж, со случайным тебя трудно представить, – проворчала Санька, потирая горевшую щеку: рука у мамы была крепкой.

Ольга Сергеевна не выдержала, улыбнулась: дочка ей попалась не сахар. Зато – своя. И, повеселевшая, поспешила на работу, день предстоял нелегкий.

На подходе к больнице увидела большой медицинский автобус-лабораторию. И прямо при ней из низких туч вывалился вертолет и пошел на посадку. Вертолетная площадка у больницы для этих целей и строилась, но до сих пор ни одна винтокрылая машина ее не опробовала. Не составляло труда понять, что вся эта кутерьма – из-за Андрея. Ольгу даже посетило странное чувство гордости.

На вахте ей передали, чтобы срочно зашла к главврачу.

Она открыла дверь. Он по селектору велел никого не впускать, потом отправил секретаршу по какому-то поручению и повернул ключ в замке.

– Это невозможно, – просто и холодно сказала Ольга Сергеевна. Сказала так, что у Лорда даже и мысли не возникло проверить серьезность ее слов.

– О господи, – простонал он, обхватив руками свою начавшую лысеть голову. – Мы что, жениться не собираемся?

– А я тебе обещала? – удивилась Ольга Сергеевна. – Да ты и не мусульманин!

– Но я уже холостой! – не выдержал главврач.

– А Лену задушил, что ли? – поинтересовалась старшая медсестра.

– Она от меня ушла! – заорал Лорд. – Понимаешь, ушла!

– Тише ты, – разволновалась Ольга. – Что ты несешь?

– Что слышишь!

– Из-за меня?

– И не надейся! Она влюбилась! Оставила детей – и адью!

Ольга Сергеевна неуместно улыбнулась.

– Очень смешно, да? – обиделся брошенный. – Все написала в письме. Детей, говорит, заберет через месяц. Если я ей отдам, – сбавил накал Лорд.

Ольге стало жалко мужика. Ему никак нельзя быть брошенным – уж очень горд. Но и пожалеть его вчерашним методом тоже невозможно: в ста метрах отсюда лежал чуть живой – но живой! – ее Бестужев. Ее мужчина. А Лорд – ее друг. Что совсем не адекватно.

– Извини, Лорд, – обняла она его. – Я действительно не могу.

– Господи, до конца недели ждать? – испугался он, неверно трактовав ее слова.

– Гораздо дольше, – улыбнулась Ольга.

– Но почему?

– Потому что больной со сломанной шеей, которого сейчас пойдут смотреть москвичи, – отец моей Саньки.

Лорд некоторое время переваривал новость. Выводы, которые он сделал, прямо читались на его лице. Первое: любая оттяжка его обладания Ольгой – это плохо. Второе: оттяжка, связанная с паралитиком из блатной палаты, не будет слишком длительной.

Что ж, он, как карьерный человек, привык воспринимать жизнь такой, как она есть. Главное – результат. И если он требует больше времени, чем хотелось, то не станет от этого менее желанным.

Тут главврач вспомнил, что его бросила жена, и опять расстроился.

На столе внезапно ожил селектор:

– Александр Вахтангович, вас просят пройти в палату.

Лордкипанидзе не побежал встречать московских незваных светил: у нас, советских, собственная гордость. Но дальше отсутствовать было бы уже неприлично. Он осторожно повернул ключ в замке и, бросив на прощание Ольге Сергеевне какое-то начальственное указание, удалился.

9

С утра городишко переживал большие потрясения. Столько крутых московских профессионалов здесь не видели никогда.

Уже утром на завод с небольшим интервалом вкатили сразу три серьезных автомобиля, не считая машин охраны. Это приехали держатели крупных пакетов акций. У парализованного Бестужева их было не так уж и много – восемь процентов. Да беда в том, что они были «голосующими». То есть этими восемью процентами он мог, используя голоса противоборствующих группировок, практически рулить сбытовой политикой завода. А это – миллионы долларов. И большая политика к тому же.

Первым делом хозяева постарались убедить гостей в том, что произошел несчастный случай. Гости не удовлетворились медицинскими описаниями и с помощью своих специалистов в полдня разыскали очевидцев трагедии: и придурковатого подростка, и пугливую мамашу. После этого обстановка слегка разрядилась.

Во второй половине дня делегация отправилась в больницу, предварительно выяснив, что, даже потеряв голос, Андрей сохранил способность к общению. Самый нетерпеливый гость предложил сразу и нотариуса вызвать, чтобы зафиксировать его распоряжения, однако большинство, восприняв информацию о стабильном состоянии больного, решило не торопиться.

В больнице важных гостей ожидал казус, от которого они уже давно отвыкли. Их к больному не пустили. «Консилиум», – важно сказала баба Мотя, которой было решительно наплевать на рыночную стоимость завернутых ею господ.

Они и сами видели, что консилиум. Перед больницей стоял большой автобус с московскими номерами. Передвижной диагностический центр. Ими же и заказанный.

А на просторном больничном дворе непривычно выделялся вертолет, которым прилетели два выдающихся специалиста-спинальника. Это организовала Виктория. После свалившегося на нее известия она почти не спала, в минимальные сроки провела, по сути, спасательную операцию.

Утром приехала на своей «Лянче» сама и детей привезла: двенадцатилетнего Антона и двухлетнюю Маринку. Вика не знала, что будет с мужем завтра, и считала себя обязанной гарантировать ему последнюю встречу с детьми.

Андрей лежал на своей койке – точнее, на прикрытом тоненьким матрасиком деревянном щите, – опутанный датчиками и проводами. Некоторые из них кончались приборами, занявшими половину небольшой палаты, некоторые – тянулись дальше, через окно, к стоявшему на улице автобусу.

Доктора после первого же осмотра приняли решение, что трогать Андрея пока нельзя и все манипуляции необходимо проводить на месте.

Из местных присутствовали только Иван Семенович и Лордкипанидзе.

Напряженная работа длилась более двух часов. Москвичи привезли с собой и миниатюрный компьютеризованный рентгеновский аппарат, почти томограф, и весьма совершенный, несмотря на крошечные размеры, ультразвуковой диагностический комплекс, и многое другое, о чем Виктория в своей прежней жизни даже не слышала.

Она со страхом смотрела на безжизненное лицо мужа, и сознание забивала одна-единственная мысль: как жить дальше? Все эти годы она просто спокойно занималась любимым делом – психолингвистикой. Теперь придется многое менять, это было совершенно ясно.

Наконец доктора как-то разом встали. Наступила тишина.

– Ну, что сказать, – осторожно начал самый старший, пожилой профессор в очках. – Очень сложный случай. Удивительно, как при такой травме затылка сохранились основные функции мозга. Но это же и вселяет надежду.

– Надежда умирает последней… – машинально, едва слышно пробормотал стоявший рядом с Викторией Иван Семенович.

Потом доктора оживились и заговорили на своем тарабарском языке: случай был очень интересным.

Виктория заметила взгляд Андрея.

– Господа, – спокойно сказала она. Голос, негромкий, но властный, заставил всех замолчать. – Я думаю, мой муж вправе знать, что его ожидает. Я прошу произнести это вслух.

Андрей благодарно закрыл глаза. С Викой в тылу он всегда был спокоен.

Затянувшуюся тишину прервал все тот же пожилой профессор.

– Вы предупреждали нас о-о… характере своего мужа, – начал он, тщательно подбирая слова. – Поэтому я буду откровенен. Оптимизма пока никакого, кроме того, что после такой травмы наш пациент выжил и стабилизировался. Судя по снимкам, он не должен был выжить, но выжил.

– Правильно ли я понимаю, – холодно перебила Виктория, – что, по вашим прикидкам, он не должен поправиться?

«Молодец, – устало подумал Бестужев. – Моя школа». Он уже и так все понял, без пояснений. И с этим еще необходимо примириться. Сейчас Андрей хотел одного: чтобы все ушли, оставив его в одиночестве.

– Но поскольку одно маловероятное событие уже произошло, – вежливо ответил Виктории второй, моложавый доктор, – то почему бы не произойти и другому? Я бы не стал подписывать приговор.

– Понятно, – отрешенно сказала Виктория. Она тоже была готова к чему-то подобному. Но так хотелось верить в чудо…

– Спасибо вам, – очнувшись, сказала она. – Я хотела бы поговорить с мужем. Наедине.

Через пять минут палата опустела. Виктория устроилась в ногах мужа.

– Что мне теперь делать, милый? – Голос жены впервые дрогнул. В присутствии мужа она привыкла ни о чем не заботиться.

Андрей глазами показал на «букварь». Как им пользоваться, ей уже объяснили.

Вылавливая букву за буквой, Виктория составляла фразы. «Акции пока не продавай. Дождись октября, большого собрания акционеров. Они резко подорожают. Перед собранием продай все сразу».

– Кому? – Она смахнула слезинку с щеки. Только сейчас, когда зашла речь о продаже акций, она кожей почувствовала, что уютная жизнь за надежной спиной закончилась навсегда.

Но ничего. Она сильная. И у нее дети. Значит, справится.

– Ты приказывай, я все сделаю как надо. Кому продавать, как продавать?

«Кто больше даст. Через брокерскую контору, которая меня обслуживала. Не соглашайся на трастовое управление. Ни за что».

– Не волнуйся. Я сделаю, как ты велишь.

«Деньги в Сбербанке. Легальные. Трать их, пока дети не вырастут. Другие счета – в моей записной книжке в столе. Ты знаешь, я показывал. Это тебе и детям. На черный день. Юрист – Авдеев, все к нему. Он не продаст».

Вика плакала, уже не скрываясь. Вряд ли будут дни чернее… И, как все годы своего замужества, гордилась мужем. Если б знать, где упадешь.

– Я привезла детей, – наконец смогла сказать она.

«Пока не надо, – ответил Бестужев. – Береги их». Андрей не хотел, чтобы сын видел его таким.

Она нагнулась к нему и поцеловала в губы. Он не почувствовал прикосновения. А вот слезу, упавшую ему на лицо, почувствовал. Травмированный мозг выделывал престранные штуки.

Бестужев снова показал на «букварь».

«Очень важно. У меня есть дочь».

– Какая дочь? – вскинулась Виктория. – Что ты говоришь? От той девушки? – вдруг сообразила она. В то жаркое лето в Лимасоле он все-таки рассказал ей про свой странный любовный опыт.

«Да. Помоги ей».

Вика пересилила чувство обиды:

– Я обещаю. Денег у нас хватит на всех. Не волнуйся за нее.

Бестужев удовлетворенно закрыл глаза. С женщинами он ни разу не ошибся. Но он очень устал. А впереди еще длинная ночь. Наполненная осмыслением окончательного диагноза.

– Как мне их найти? – спросила Вика. Она привыкла все доводить до логического конца и держать слово.

«Она здесь».

– Где «здесь»?

«В больнице. Ольга Сергеевна».

– Хорошо, милый. Я все сделаю как надо. – Виктория уже хотела отложить «букварь», но он явно хотел «договорить».

«Не езди ко мне. Так легче. Обоим. Тебе нужно отвыкнуть от меня. Ради детей».

– Не говори ерунды, Андрей. Никто не знает, что будет завтра. Может, через год мы это будем вспоминать как страшный сон. – Она встала, всем своим видом демонстрируя уверенность в сказанном. Но обоим было ясно, что ни через день, ни через год этот страшный сон не закончится.

Со своими недавними коллегами по бизнесу Бестужев общаться отказался. «Все через жену», – «написал» он.

10

Виктория встретила Ольгу Сергеевну в длинном пустом больничном коридоре.

Вычислила мгновенно.

Обе остановились.

Не замеченный ими, издалека за ситуацией наблюдал Леонид. Он явно чуял сюжет.

– Вы – Ольга, – без вопросительной интонации сказала Виктория.

– А вы – жена Андрея, – подтвердила Ольга Сергеевна ее догадку.

Они замолчали, окидывая друг друга нескрываемо оценивающими взглядами.

«Я была первая. Тебе он достался случайно».

«Он прожил со мной тринадцать лет. И жил бы всю жизнь».

– Мы обе проиграли, – спокойно сказала Ольга Сергеевна.

– Да, – подтвердила Виктория.

– Пойдемте ко мне, кофе попьем, – предложила старшая медсестра.

Бестужева согласилась.

Они устроились в крошечном кабинетике Ольги. Пили крепчайший кофе, сваренный бабой Мотей – она и это умела. Две сильные женщины, которым больше нечего делить.

Уходя, Виктория спросила:

– У вас ведь дочка?

– Да, Санька.

– Андрей просил обеспечить ее.

– В этом нет нужды, – мягко сказала Ольга Сергеевна. – Мы справляемся.

– Но это не только ваша дочь, – парировала Виктория.

– Только моя, – подумав, ответила Ольга Сергеевна.

Виктория ушла, не выполнив просьбу мужа. Впрочем, это вовсе не означало, что его просьба не будет выполнена никогда. Она сумеет.

11

Ночью в больнице тяжелее всего. Она тянется, как сырая резина. Уже с утра Бестужев начинал бояться следующей ночи.

Блатная палата в отличие от всех прочих в этой больнице была снабжена раковиной. Но на хороший кран сил уже не хватило.

Мерный звук падающих капель доводил бодрствующий мозг Бестужева до исступления. Утром же он забывал «сказать» об этом Ольге Сергеевне, чтобы вечером вновь с ужасом прислушиваться к этой египетской казни.

Единственное спасение – виртуальные побеги. Вспоминая или мечтая о чем-то, он временно становился прежним.

Он уехал, а она осталась на перроне.

Электричка проехала уже несколько остановок, а с лица Бестужева так и не сходила широкая придурковатая улыбка. Со стороны она, видимо, и в самом деле смотрелась странноватой, потому что бабушка, сидевшая на деревянной скамье напротив, предпочла пересесть подальше.

Но Андрей ничего не замечал. Он понимал, что в его жизни произошло нечто важное, настолько важное, что все происходившее раньше уже было не в счет.

У него был роман год назад. Наталья была прекрасной девчонкой. И Бестужев помнил, как его колбасило, когда на новогоднем вечере она, назло ему, весь вечер протанцевала с этим чертовым Бойковым.

Потом они быстро выяснили отношения и даже попробовали вместе пожить: родители Наташки, как и многих других студентов МГИМО, были в загранке, и она жила в квартире одна.

Андрей помнил эти тягостные вечера. Начинались-то они недурно. Весь день ребята с нетерпением ожидали момента, когда, придя домой и захлопнув дверь, можно будет быстро раздеться.

И насладиться друг другом.

После чего общение становилось – как бы это помягче сказать? – не таким волнующим. По крайней мере, до появления новых желаний.

К концу недели Бестужев понял, что если сейчас не уйдет, то всю оставшуюся жизнь будет с тоской вспоминать эту неиспользованную возможность.

Он ушел. И, похоже, к обоюдному облегчению. Наташка тут же нашла нового друга. Не его и не Бойкова. Бестужев даже вновь познал муки ревности, наблюдая, как его подругу, пусть бывшую, по-хозяйски обнимал солидный, уверенный в себе мужчина.

Но когда Андрей спрашивал себя, не хочет ли вернуть любимую навсегда, сердце четко отвечало «нет». Хуже того: его просто страх брал от мысли, что он целую жизнь будет придумывать, о чем бы им поговорить.

После этой истории Бестужев даже всерьез заопасался, что не сможет без моральных потерь завести семью. А она для него в карьерном плане была просто необходима. Да и в человеческом тоже.

И вот за какой-то один летний денек он не просто готов сдать в утиль свою бесценную свободу – он будет счастлив сделать это!

Фантастика.

Андрей не заметил, как потянулись московские окраины. Уже на выходе с перрона его вдруг посетила убийственная мысль. А откуда он приехал?

Андрей крутанулся на ходу и побежал к электричке. Но машинист уже сменил табличку на кабине, да и Олин городишко не был конечной точкой отправления электропоезда.

Маразм какой-то! Бестужев чуть не заплакал: ни названия города не знает (вчера было не до изучения маршрута – везут и везут), ни тем более адреса, ни даже – до него вдруг дошло – фамилии своей невесты!!! Вот же идиот! Он не спросил, а она не будет же ему силой запихивать свои данные!

Слава богу, что хоть кольцо догадался подарить, а то вообще бы подумала, что поматросил и бросил!

Андрей остановился, лихорадочно обдумывая положение. Он не знает ничего! В том числе – адреса общаги: Бойков вел.

Бестужева охватило отчаяние. Но уже через минуту слегка расслабился. Есть несколько путей решения.

Первый, самый простой: сегодня вечером позвонить Бойкову и узнать, где найти Надю. Даже если Оля не вернется в общежитие, Надя знает ее адрес.

Второй путь – разыскать общагу самому. Метро он помнит: «Новогиреево». Дальше, если порыскать в окрестностях, ноги должны вспомнить сами.

И третий вариант – покататься на электричке, пока не узнаешь вокзал. Не так уж много городков на этом направлении. Правда, найти городок еще не значит найти Олю.

Все равно Андрей успокоился. Так или иначе, он ее найдет. Но и она хороша: неужели после того, что с ними произошло, нельзя было презреть условности? Или она тоже потеряла голову?

Ладно, что сделано, то сделано. А сейчас надо идти в институт: возможно, уже выяснилась дата вылета на Кипр.

Андрей оказался прав: дата вылета выяснилась.

Вылетать нужно было завтра.

Бестужев ошарашенно крутил в руках разноцветные клочки бумаги, о которых еще вчера он, ни разу не выезжавший за границу, так по-детски мечтал.

– Вы чем-то недовольны? – спросил неулыбчивый кадровик, которому больше подошла бы военная форма. – Может, хотите отказаться?

– Доволен, – промямлил Андрей.

– Так в чем же дело?

– У меня родители в Иванове. К ним еще нужно успеть заехать.

– Успеете обернуться. Завтра в шестнадцать ноль-ноль быть в Шереметьеве. – Сменив ведомство, кадровик стиля общения не поменял. – Вы свободны.

Бестужев вышел в коридор. Билеты жгли руки. Он отчетливо понял, что их надо было порвать еще в кабинете. И что Кипр ему дорого обойдется.

Не заехать в Иваново было нельзя. Мама давно и опасно болела. Невозможно отнять у нее радость увидеть успех сына. Да и в Союз он вернется в лучшем случае через год.

Отказаться от Оли тоже нельзя. Это как самоубийство, только хуже.

На ватных ногах Бестужев поплелся на Ярославский вокзал. Купил билет, сел в поезд.

Звонил Бойкову отовсюду, даже с большой станции. Потом из Иванова. Дома его не было.

Встреча с родителями получилась печальной. Мама выглядела плохо. К тому же она не могла понять, почему ее удачливый сыночек ходит как в воду опущенный. А он не стал рассказывать.

И опять ошибся. С такими родителями, как у него, можно было рассказать. И они нашли бы Олю. Но – не рассказал.

На обратном пути в Москве снова и снова вызванивал Бойкова. Даже из Шереметьева. И все время безрезультатно.

В «Ту-154», кроме него, немногочисленных туристов и нескольких киприотов, ехала большая группа евреев на ПМЖ в Израиль – это была самая дешевая дорога к Земле обетованной, потому что прямых авиарейсов в Тель-Авив еще не пустили. Их выделяла неизгладимая печаль в глазах, которую невозможно было затушевать ни громкими выкриками, ни веселыми анекдотами. Ведь на горячей бетонке Шереметьева они оставили изрядную часть своей жизни. Бедняга Бестужев своим скорбным видом был столь похож на них, что в Ларнакском аэропорту его прозевала встречающая.

Он долго озирался вокруг, но лишь после отбытия новоиспеченных израильтян к нему подошла совсем молодая девчонка.

– Вика, – представилась она.

– Андрей, – мрачно сообщил Бестужев.

– Вот вы и на Кипре, – улыбнулась девушка. Нужно было быть совсем убитым печалью, чтоб не заметить ее красивого лица, ярких глаз, наконец, совсем открытых стройных ножек.

Бестужев не заметил.

В этом ли причина, или дело в том, что он сам ей понравился, но Вика окружила новоприбывшего парня полной заботой.

А он, не обращая на девчонку (которая к тому же оказалась дочерью нашего торгового представителя) никакого внимания, просадил весь аванс на телефонные разговоры.

Бойкова нашел, но не младшего, а старшего. Младший, оказывается, поехал на стажировку в Лондон. Бойков-старший дал телефон.

Бестужев разыскал его в Лондоне, но Бойков смог только визуально описать место, где находится девчоночья общага.

– А потом, знаешь, – охладил он друга, – они наверняка оттуда съехали. Они же выпускницы.

Андрей был в отчаянии. Вика, считая, что парень тоскует по Родине, всячески пыталась его развеселить.

А дальше – по обычному сценарию. Ночные улочки Лимасола полны южных ароматов. Волны с пенной окаемочкой с шипением выбегают на песок. Ресторанчики работают допоздна, и цены в них доступны даже для начинающего сотрудника советского торгпредства.

Нет, Бестужев не забыл Ольгу. Он прекрасно понимал, что теряет. Но не видел, чем может изменить ход событий, не сломав заодно свою судьбу.

Тем более что размышлял он над этим, как правило, на открытой террасе своего любимого лимасольского кафе. В двадцати шагах за спиной ласково шипело море, подсвеченное садовыми фонарями. На рейде стояли тоже расцвеченные пароходы. В глубине зала двое молодых ребят прекрасно играли на гитарах и пели волнующие греческие песни. А главное – за его столиком, напротив, так близко, что колени касались, сидела Вика. Ее красивые глаза блестели. Аккуратно подкрашенные помадой губы в слабом электрическом свете демонически притягивали. И в довершение всего она была добрым и порядочным человечком, влюбившим в себя весь мужской состав торгпредства.

Ну как в таких условиях устоять?

Через полгода образ Оли здорово померк и вместо душевной боли вызывал лишь светлую печаль. И сожаление о навсегда упущенном.

А через год после вступления на кипрскую землю Андрей сходил по трапу на землю московскую. С молодой и любящей женой Викторией.

12

– Андрей, ты не спишь? – громко прошептал Леонид. Как будто Бестужев мог ему ответить.

Андрей был рад его обществу. И днем. И тем более сейчас, когда падающие в раковину капли уже, казалось, добили то, что еще оставалось после столкновения с бордюрным камнем.

– Я тут стишок накропал, – извиняющимся тоном сказал Леонид.

Стишки он кропал постоянно. И по просьбам трудящихся – с посвящениями: мгновенно, даже с какой-то непонятно откуда берущейся искренностью. И сам по себе. Жанровое разнообразие тоже было необыкновенным. Когда его замучила местная секс-бомба Наташка, он написал ей следующее:

Когда тебя я вижу вновь,

То думаю о том,

Что настоящая любовь

Придет ко мне потом.

Наташка была очень горда посвящением. А когда ее соперница попыталась Наташку этим стихом уязвить, та достойно ответила: «Мне хоть это написали. А тебе что?»

Написал он стихотворение и в честь бабы Моти, с которой его связывали сложные отношения. С одной стороны, она ему явно симпатизировала. Угощала горячо любимыми ею семечками, которые сама и выращивала и жарила. С другой – искренне не понимала, как так: серьезный мужик, а занимается всякой хренью – стишки пописывает, собственные болячки холит.

Перед диагностическими процедурами баба Мотя уводила Леонида делать клизму, и в такие моменты он был тихим и смиренным. Но после сразу оживал и писал, например, такое:

Баба Мотя на медработе

Отдаваясь врачебной работе,

Встанет с первым лучом баба Мотя.

Белоснежный халатик наденет.

Два подсолнуха завтрак заменят.

А про дырку в кармане – забудет.

То-то радости курицам будет!

Склюнет зернышко желтый цыпленок.

Съест цыпленка нахальный котенок.

А котенка догонит бульдожка.

Вор бульдожку загонит за трешку.

Прокурор изолирует вора.

Геморрой изведет прокурора.

А излечит его баба Мотя,

Отдаваясь врачебной работе.

И заявит больному устало:

«Ваша ж… как новая стала».

И ответит он ей очень мило:

«Лучше б, Мотя, карманы зашила!»

Баба Мотя сначала обиделась: когда это у нее были рваные карманы? Если человек выпивает, то это вовсе не значит, что у него карманы рваные. А клизму она не только прокурору вставить может, но и много о себе думающим журналистам.

Однако вскоре баба Мотя отошла и даже, когда никто не видел, достала из урны в сердцах смятый и брошенный туда подаренный ей листок.

На Леонида не обижались. Он не хотел никого обижать.

Писал он и более серьезные стихи. Но в любом случае Леониду требовалось немедленно прочесть сотворенное, пока ему самому не успевало разонравиться. Да, еще: критиковать запрещалось. Поэтому Бестужев был практически идеальным слушателем.

– Так можно я прочту? – спросил Леонид и, сочтя молчание за согласие, продекламировал:

Больница, милая больница!

Не правда ли, эпитет нов?

Листаю дней твоих страницы

Под умным взглядом докторов.

Держась за швы, бредут больные

Наглядной вереницей бед.

Разносят няньки деловые

Неискушающий обед.

С невозмутимостью варана

Бегут минуты, как вода.

Печально капают года

Из незавернутого крана.

В твоих протяжных коридорах –

Унылый запах вековой.

Спасут меня – придет другой.

Беззвучно мелет старый жернов.

Больница, милая больница!

Ну как тобой не восхититься?

Раздваивает время лик:

Года летят, но замер миг.

Леонид, зачарованный собственной музыкой, вдруг понял, что плод его вдохновения мог ранить парализованного Андрея. Он с тревогой и сочувствием склонился над Бестужевым.

– Это так, в порядке шутки, – прошептал Леонид. – Я лучше тебе эпиграммы почитаю.

Бестужев не хотел слушать эпиграммы, поэтому глаз не закрыл. Они с Леонидом уже понимали друг друга. Журналист, повздыхав, пошел на свою койку.

Волновался он зря. Стихотворение Андрея не задело. Оно лишь включило в нем какую-то внутреннюю работу. Пошел процесс. Результатом которого была фраза, прочно осевшая в мозгу: «Надо уходить».

13

Послеобеденная тишина в больничной палате тоже была стерильной. Ее нарушало лишь слабое жужжание, время от времени кончавшееся легким, еле слышным звенящим звуком: это глупая муха раз за разом пыталась вылететь из комнаты через стекло.

Андрей развлекался тем, что изучал потолок. Здоровый человек вряд ли что-нибудь бы на нем разглядел. Ну, может, пару длинных трещин в штукатурке. Иное дело – наблюдатель, которому совершенно некуда спешить. Его взору открывались трещинки второго и третьего порядка, наплывы краски, пятнышки непонятного происхождения и многие другие тонкие вещи.

При правильном рассмотрении они сливались в замысловатые узоры, рождали множество ассоциаций и позволяли вернуть ход застывшему времени.

Конечно, Андрей разглядывал потолок не постоянно. Это так, отдых, игра ума. А работой, иногда – приятной, было обдумывание жизни – своей и близких. Подобным делом он не занимался уже много лет. До катастрофы текущие дела, забиравшие по двенадцать-четырнадцать часов ежедневно, создавали видимость осмысленности происходящего. И вот теперь текущих дел нет. Не считая, конечно, многочисленных медицинских процедур.

Именно благодаря им Бестужев еще жив и может рассуждать.

После консилиума, который окончательно вычеркнул его из прежней жизни, Андрей пережил два этапа.

Первый – отчаяние. Хотелось плакать. Даже не плакать, а выть. В голос, которого нет. И ни с кем не хотелось общаться. Трудно общаться тому, у кого нет будущего, с теми, у кого оно есть.

Потом это состояние прошло. Прежде всего – из-за родных. Когда Вика во второй приезд привела все-таки Антона с Маринкой, Бестужев понял: то, что с ним случилось, не самое страшное. Например, гораздо страшнее, если бы на его месте оказались его дети. А когда ты понимаешь, что вытянул не самый страшный жребий, уже немного легче.

Его очень занимала Санька. Она стала приходить к нему. Они не разговаривали. Девочка просто тихо сидела в углу. Потом уходила.

Этот почти незнакомый человек был разительно, до испуга похож на него самого. В ее геноме – половина Андреева Божьего Предсказания. И, конечно, он испытывал чувство вины за то, что только сейчас узнал о ее существовании.

Андрей попытался было решить хотя бы финансовые проблемы ее благополучия, но Ольга Сергеевна даже не стала дописывать фразу. Это, пожалуй, был единственный случай, когда она грубо лишила Бестужева возможности «говорить».

Что ж, он заслужил это. Хорошо хоть перстенек в свое время не выбросила, он постоянно отсверкивал на ее пальце.

Каждый день приходила к своему крестнику баба Мотя. Производила с ним все необходимые процедуры, которые он стеснялся позволять Ольге Сергеевне. Попутно монотонно-ворчливым голосом рассказывала о своей жизни. Стороннему слушателю она показалась бы совсем не сладкой, но, странное дело, баба Мотя была ею вполне удовлетворена.

И, конечно, больше всего радовали Бестужева долгие беседы с Ольгой Сергеевной. О чем бы они ни заговорили (точнее, все-таки она: он «говорил» гораздо реже, потому что при всей постоянно растущей догадливости собеседницы замедленный информационный объем убивал сам дух человеческой беседы), через несколько минут Бестужев размывал ощущение реальности и оказывался с Ольгой то в прошлом, то в настоящем, а иногда даже в будущем. И не обломком человека, а полноценным Андреем Бестужевым, еще не старым и очень жадным до жизни.

Смешно, но даже в этих несбыточных «полетах» царапало лапкой по краю сознания: а что же делать с Викой? Безболезненного ответа не было, и это раздражало.

После «всплытия» всегда была короткая вспышка отчаяния, которую надо было просто переждать. И легкий-легкий всплеск радости, что не надо принимать никаких неприятных решений.

Еще ему читали книги. Обычно – Ольга Сергеевна, реже – Леонид, с которым Андрей, будь он здоров, просто бы подружился. Журналист нравился ему тем здоровым цинизмом, который помогает человеку жить на полную катушку, не переступая, впрочем, неких нравственных пределов. Он мог легко надуть начальство или приврать в репортаже, но никогда бы не сподличал и не подставил. И он был легкий для окружающих человек, несмотря на свои мрачные поэтические произведения.

В общем, Андрей пришел к выводу, что в одноместной палате, куда его вначале хотела перевести Ольга Сергеевна, ему было бы хуже.

Кстати, мысли о работе и о деньгах, которые занимали практически все его время до этого, нынче вообще перестали его посещать. Не волновало. Вика предприняла уже по его указанию все необходимые меры. Его будущая вдова и его дети не будут страдать материально в ближайшие пятьдесят лет.

И все на этом.

А теперь самое главное: Андрей наконец понял, зачем бог руками бабы Моти извлек его недвижное тело из, казалось, последнего пристанища и продлил, пусть и некомфортно, его бренное существование.

Нужно было завершить круг.

Каждое дело должно иметь свой конец. Бессмысленно божье творение, божий дар, если тот, для кого он творился, его не осознал.

Андрей не был верующим, как не был и атеистом. Но он понял идею Всевышнего. Или Провидения. Или Природы – кому как спокойнее.

И принял ее.

А значит, теперь уже можно было уходить.

Тем более что оставаться становилось все тяжелее. Например, его постоянно мучили газы. Особенно ночью. В прежней жизни он часто говорил про скупых: «Да этот бесплатно и пукнуть не пожелает!» Теперь за подобный физиологический акт Андрей с удовольствием заплатил бы большие деньги, лишь бы его кишки, которые в отличие от тела не потеряли болевой чувствительности, не разрывало по ночам изнутри.

Конечно, приходила баба Мотя. Ни о чем не спрашивая, лишь опираясь на свой полувековой опыт, вставляла ему газоотводную трубку. Андрею сразу становилось легче. Вряд ли процесс радовал Леонида, но тот всегда мог сменить палату, и Бестужев старался об этом не думать.

Несмотря на все усилия медперсонала, потихоньку в бездвижном теле начинал отказывать то тот, то другой орган, еще недавно вместе составлявшие могучий и безотказный механизм.

«Надо уходить», – решил Андрей. Подумал просто и разумно, без всякой аффектации. Миссия выполнена. И он благодарен тому, что у него была такая возможность.

14

Скрипнула дверь. В проеме возникла легкая Ольгина фигура.

– Не скучаешь? – спросила она.

– Мне погулять? – поинтересовался Леонид.

– Оставайся, если хочешь. – И уже обращаясь к Андрею: – Булгакова дочитаем?

Бестужев в знак согласия закрыл глаза. Герои «Мастера и Маргариты», озвученные Ольгиным легким голосом, помогали ему покидать его оболочку и жить по-настоящему.

Ольга Сергеевна устроилась поудобнее, раскрыла книгу на закладке и продолжила с того места, где остановилась в прошлый раз.

Бестужев лежал с закрытыми глазами, но Ольга Сергеевна могла поклясться, что он буквально впитывает бессмертные булгаковские строчки. Ее и саму – сколько раз ни перечитывала – захватывал этот ночной полет над городом, печальное – но освобождение.

Андрей открыл глаза и показал, что хочет «говорить».

Ольга достала «букварь», уже усовершенствованный ребятами с работы Бестужева. Теперь это был ноутбук с большим экраном, сбрасывающий отобранные буквы в нижнюю строку и частенько «угадывающий» слово по первым буквам. Процесс «письма» здорово ускорился.

«ОТПУСТИ МЕНЯ, ОЛЕНЬКА!» – «написал» Андрей.

– Куда? – не поняла сначала Ольга Сергеевна. Потом поняла. – Тебе плохо со мной?

«МНЕ ЧУДНО С ТОБОЙ».

– Мне тоже, – не кривя душой, сказала Ольга. Ее кумир, ее фетиш, пусть и поломанный (в самом прямом смысле), достался ей. – Зачем же ты это говоришь?

«ОТПУСТИ МЕНЯ, МИЛАЯ. ЕСЛИ ЛЮБИШЬ». «Знакомые» слова компьютер выбрасывал вниз почти мгновенно.

Ольга сидела, глотая слезы. Она поняла. Ощущение того, что жизненный круг замкнулся, не покидало и ее. А жизнь не должна замыкаться. Она все время должна идти дальше.

– Андрюша, но ведь сейчас каждый год изобретают что-то новое. Правда ведь, Леонид? – обратилась она за поддержкой.

– Не знаю, – грустно ответил журналист, спустил ноги с кровати, надел тапочки и вышел в коридор.

– Может, мы еще подумаем? – прошептала Ольга, склонясь к лицу Андрея.

Он даже не стал «писать» ответ. Ответил глазами: «Отпусти меня!»

– Хорошо, – сказала Ольга Сергеевна, поцеловала его в губы, вытерла ему и себе слезы и вышла из палаты.

Сестры, болтавшие в конце коридора, брызнули в разные стороны: по больнице шла властная, уверенная в себе и знавшая, чего хочет от других, старшая медицинская сестра Ольга Сергеевна Пономарева.

… Она вдруг подумала, что Андрюша ее фамилии так никогда и не узнает.

15

Виктория приезжала раз в неделю, обычно ближе к выходным.

Бестужев «разговаривал» с ней мало и неохотно. Приучал к жизни без него.

Она с этим смирилась.

На третий месяц такой жизни она вдруг заметила, что на работе, где она в последнее время здорово продвинулась, мужчины смотрят на нее с нескрываемым желанием.

Может быть, она просто похудела и стала женственней. Может быть, горе отточило ее черты. В любом случае этот интерес был ей приятен.

Раз в неделю она наблюдала за процессом угасания дорогого ей человека. Жить одним этим нельзя. И она была благодарна Андрею за то, что он, понимая это, выталкивает ее в жизнь.

16

Ольга Сергеевна терпеть не могла Димку. Другого на его месте она просто бы ненавидела. Но Димку ненавидеть было нельзя. Потому что человеком он уже не был.

Он был наркоманом.

Ольга Сергеевна знала его столько лет, сколько ему и было. Соседи.

Когда тетя Зина принесла его из роддома, он выглядел очень симпатичным и забавным. Ольге тогда стукнуло двенадцать, и она здорово гордилась, что ей разрешали катать Димку в коляске.

Ее родители так и не родили ей братика или сестренку, хотя Оля очень просила. Поэтому приходилось довольствоваться малым. Вернее, чужим.

Димка и рос симпатичным умненьким пацаном. Совсем недавно гордая тетя Зина показывала Ольге его аттестат. В нем не было ни одной тройки.

У самой тети Зины к тому времени все было плохо, кроме сына: муж – ушел, завод почти закрылся – сидели без зарплаты, нагрянули возрастные болезни. Димка – одна отдушина. Единственная. Все сватала его к Ольгиной Саньке: десять лет разницы сегодня – очень современно.

Потом Дима поехал учиться в московский институт. И почти сразу, встретив его на каникулах, Ольга Сергеевна профессиональным глазом уловила произошедшую в нем перемену. Спиртным от него никогда не пахло, но мутные, смотрящие внутрь себя глаза выдавали.

Ольга, смущаясь, поделилась опасениями с тетей Зиной. Та возмущенно раскричалась, расшумелась. А потом расплакалась и сквозь слезы призналась, что, разбирая вещи сына, нашла в сумке шприц.

Из института Диму скоро вышибли. Приходилось только диву даваться, с какой скоростью он терял человеческое лицо. Буквально за год парень, юноша, потерял возраст, а еще через два – и пол. Совесть и прочие человеческие качества он потерял еще быстрее.

Тетя Зина в квартире уже не жила: сынок постоянно тянул из нее деньги, однажды чуть не выкинув из окна. Она переехала в сторожку, где бессменно сторожила товары какой-то коммерческой фирмы. Посадить собственного сына рука у нее не поднялась.

Хотя арестовывали его дважды: один раз, когда поймали на глупой безумной краже, все в том же магазине «Культтовары». Срочно нужен был «чек», начинало ломать. Второй – когда в их квартире от передоза скончался его дружок-наркоман.

– Тебе его не жалко? – спросила в коридоре Ольга у тупо ухмыляющегося Димки.

– Теть Оль, ты ничего не понимаешь. Ему было хорошо. А плохо ему уже не будет.

Конечно, теперь это был не человек. Он или его приятели украли из коридорчика Санькин велосипед, подаренный ей Лордом. Санька, и так небалованная, с трудом пережила потерю: два дня ревела, запершись в своей комнатушке. Лорд стучался, обещал купить другой – не открывала. Она мечтала о велике лет пять, и эта железка была для нее не просто средством передвижения.

Грузинское сердце Лорда не выдержало: свою тезку он очень любил. Он поднялся на этаж, постучал в дверь к Димке. Когда та не открылась, высадил ее ногой. Потом схватил едва отошедшего от кайфа Димку за шиворот, потряс его над полом и пообещал на кусочки порезать в морге, если велик завтра не будет у Саньки.

Наркоман даже не пытался оправдываться. Он откровенно боялся врачей, и наутро велосипед стоял в коридоре, правда, без фонариков и прочих побрякушек, столь милых сердцу подростка.

Но, странное дело, это не выдернуло Саньку из бездны отчаяния. Она, конечно, каталась на нем, но уже без прежнего энтузиазма.

Наверное, это можно сравнить с чувствами жениха, у которого украли невесту. А через недельку вернули. А может, и нельзя сравнивать. Сердце подростка – тонкий инструмент. И наркоман Димка безвозвратно изгадил Саньке первую осуществившуюся мечту.

Ольга Сергеевна стояла перед дверью тети-Зининой квартиры и слушала доносившуюся оттуда музыку. Она постучала – звонок был вырван с корнем.

Дверь не сразу, но открылась.

Дима был один, и пока соображающий. Даже в полумраке, царящем в квартире – все, что можно было продать, начиная от мебели и кончая электропроводкой, было продано (один магнитофон остался, и тот, возможно, ворованный), – Димино лицо ужасало. Есть очень точная поговорка: в гроб краше кладут. Впрочем, Дима и среди покойников занял бы последнее место.

– Чего хочешь, теть Оль? – придвинувшись, спросил Димка. Ольга инстинктивно брезгливо отстранилась. Умом она понимала, что наркомания – болезнь, хоть и не заразная. Но каждый день наблюдая в больнице, как без вины мучаются тяжелобольные, особенно дети, она не могла сострадать наркоманам, добровольно загоняющим себя в эту бездну.

– Мне нужен героин.

– Чего? – заржал Димка. – Решила попробовать настоящего кайфа?

– Слушай, ублюдок, – холодно продолжила Ольга Сергеевна. – Я предлагаю тебе сделку. Ты мне – пять доз чистейшего героина, а я тебе – денег на двадцать доз.

Димка задумался, даже глазки ожили, забегали.

– И не вздумай разбавлять, – предупредила Ольга Сергеевна. – Это не велосипед, обойдусь без Лорда.

– А что ты мне сделаешь? – поинтересовался Димка. Но без особого куража: он отлично знал свою соседку и понимал, что слов на ветер она не бросает.

– Лучше бы тебе не знать, – ответила Ольга. Если этот подонок из жадности продаст ей плохой товар, он точно пожалеет об этом.

– А ты хоть знаешь, сколько это стоит? – поинтересовался наркоман. Теперь в его голосе была истинная печаль. Уж он-то знал цену отраве.

И назвал сумму.

Ольга торговаться не стала, боялась, что тот все-таки разбавит наркотик. Но и денег таких не имела. Поэтому протянула ему руку с перстеньком.

– Этого хватит?

Дима аккуратно стянул кольцо и попытался его в полутьме рассмотреть.

– Думаю, да, – наконец сказал он. – Тебе когда отдать дозы?

– Сейчас.

Он полез куда-то за чудом сохранившийся шкаф, долго там ковырялся и наконец достал крошечные пакетики. Объяснил, как и в какой пропорции разводить, чтобы не отправиться на тот свет.

– «Баян» тебе, думаю, не нужен, – сказал он на прощание.

– Зачем мне твой баян? – не поняла Ольга. Она помнила те времена, когда чистенький мальчик с пионерским галстучком ходил в музыкалку, сгибаясь под тяжестью здоровенного инструмента.

– Шприц, – засмеялся Димка. Засмеялся так, как раньше.

У Ольги Сергеевны защемило сердце.

– Я пошла, – сказала она и закрыла дверь.

17

Они опять по очереди с Леонидом читали Булгакова. Бестужев слушал. Но невнимательно. Все время вопросительно смотрел на нее. Она была вынуждена взяться за «букварь».

«КОГДА?» – спросил Андрей.

– Не сегодня, – тихо ответила Ольга.

«ТЫ ОБЕЩАЛА».

– Я помню.

Леонид слушал и понимал гораздо больше, чем ему хотелось. Он уже не мечтал о сюжете.

На самом деле – сегодня. Ольга Сергеевна понимала, что если не сегодня, то никогда. Он умрет сам, в муках.

Перед уходом она сказала:

– Все. Пора спать. Андрюше, как всегда, немножко промедола, а тебе, Леня, ничего.

– Вечно так, – невесело рассмеялся Леонид. Сюжет развивался.

Ольга Сергеевна достала одноразовый шприц и пузырек с раствором. Тщательно протерла спиртом место укола.

– Ну вот, Андрюшенька, теперь ночь проспишь. – Она наклонилась, поцеловала Бестужева в губы. Уже поднимаясь, поймала его благодарный взгляд.

После укола Бестужев сначала ничего не почувствовал. Так, легкое волнение. И преклонение перед Олей.

А потом, внезапно и очень явственно, у него ожило тело. Он легко встал с кровати, так же, как и на протяжении всех предыдущих лет.

Леонид смотрел на него с нескрываемым восторгом.

Бестужев подхватил отчего-то вернувшуюся Ольгу Сергеевну и под звуки вальса со своего выпускного закружил ее по палате. Они танцевали легко и слаженно, и утлая больничная мебель им не мешала. Они просто ее не замечали.

А потом Бестужев совсем развеселился. Окно было распахнуто, и он предложил Оленьке полетать. Ольга согласилась, и они полетели прямо сквозь теплую июльскую ночь. Андрей даже удивился: по идее должна была быть осень. Но был июль.

Как он это определил, сказать сложно. Да и зачем говорить, когда можно летать?

А что было дальше, Андрей не помнил.

Помнил Леонид. После ухода Ольги Сергеевны он собрал и порвал все исписанные бумажки, потом на всякий случай расформатировал винчестер ноутбука. Чтобы сюжет не покатился в ненужном направлении.

Ночью ему плохо спалось. Но тело должны были обнаружить только утром.

Поскольку родственники против вскрытия категорически возражали, похороны состоялись на следующий же день.

Эпилог

Они сидели с Санькой вдвоем на темной кухне. Из прохудившегося крана и здесь подкапывала вода. Темноту разбавляли лишь яркие звезды за раскрытым окном да красный светлячок светодиода на клавише выключателя. Они долго сидели молча.

Наконец Санька спросила:

– Ты теперь к Лорду не вернешься?

Ольга Сергеевна молчала.

– Мам, ты к Лорду вернешься или нет? – переспросила Санька. Она всегда все доводила до конца. Как мама.

– Вернусь, дочка.

– Правильно, мам. Он хороший.

– Да, он хороший.

И снова сидели молча.

– Мам, а ты счастливая, – вдруг подвела итог Санька. – Ты любила.

– Да, – подумав, согласилась Ольга Сергеевна.

Content

Иосиф Гольман
Отпусти кого любишь