Тим Скоренко

Вдоль по лезвию слов

Предисловие

Зная Тима Скоренко, невозможно однажды не прийти к мысли о том, что способность жить насыщенной, разносторонней жизнью – это своего рода талант, который при рождении даётся не всем. Тим обладает этим талантом в полной мере, и можно завидовать ему – пока не станет ясно, что выдерживать такой накал, такую концентрацию событий и впечатлений способен далеко не каждый. Я, например, не могу. Честное слово, мне иногда кажется, что у этого человека семьдесят два часа в сутках!

Тим очень много пишет, пожалуй, больше, чем все известные мне люди пера. Он журналист, за последние несколько лет он опубликовал великое множество статей, иной раз бывает до полудюжины в месяц. Он поэт и бард, у него сотни стихов и песен. Он популярный блогер и постоянно радует своих читателей эксклюзивными материалами. «Тим, – говорил я ему, – вот ты пишешь тексты, большие, интересные, с кучей картинок, – неужели тебе не жаль, что они висят только в Интернете?» «Всё о’кей, – отвечал мне Тим. – Есть тексты для бумаги, есть для Сети. Хотя некоторые я бы с удовольствием опубликовал». В принципе в этом имеется своё рациональное зерно: читателей у Живого Журнала Тима Скоренко поболее, чем у иного бумажного издания.

И, конечно, он писатель и в этом своём амплуа тоже весьма успешен. Обычно люди, которые пишут много, – пишут скучно и одинаково. Но тут другой случай. Тим редко когда возвращается к одной теме, к одной идее, к одной ситуации. «Я об этом уже писал, мне это не интересно». Собственно, к мысли создать новую серию мы в издательстве пришли, столкнувшись с невозможностью определить сборник Тима Скоренко в одну из уже существующих: рассказы казались слишком разными.

Я ещё не сказал, что Тим – увлечённый путешественник. Одно время его девизом было: «Ни недели без нового города!» – и он действительно каждую неделю куда-то ехал, причём не праздно, а вооружившись тщательно собранной информацией, он изучал каждый город или городок до мелочей. Сейчас он ездит реже, но дальше – исследуя пространство за пределами бывшего Советского Союза.

И все впечатления от поездок, все многочисленные интересы Тима находят отражение в его текстах – вы прочтёте об этом в авторских комментариях после каждого рассказа.

Пожалуй, предисловие к книге, претендующей на всестороннее раскрытие творчества писателя, не может обойтись без био– и библиографических сведений.

Тим Скоренко родился 28 февраля 1983 года в Минске. Там же окончил школу, а затем Белорусский национальный технический университет. В 2009 году Тим переехал в Москву и вскоре стал редактором в журнале «Популярная механика», где и работает до сих пор.

Стихи и песни Тим Скоренко пишет с 2002 года и весьма преуспел в этом начинании. Прозу – с 2004 года. Его первый рассказ был опубликован в 2008 году («Тихие игры» в альманахе «Полдень. XXI век»), первый роман – «Ода абсолютной жестокости» – вышел из типографии в 2010 году и тотчас же был удостоен премии «Серебряная стрела». Следующий роман, «Сад Иеронима Босха», произвёл эффект взорвавшейся бомбы и получил уже три награды: «Бронзовый кадуцей», «Бронзовый Роскон» и «Бронзовую (что характерно) улитку»; Борис Стругацкий, говоря о будущем отечественной фантастики, назвал три фамилии – и одна из них была фамилия Скоренко. Третий роман Тима, «Законы прикладной эвтаназии» (2011 год), тоже был отмечен рядом премий. А впереди уже виднеется и четвёртый, и пятый – как говорится, semper in motu.

Александр Петров

Еще о сборнике

Талант Тима Скоренко появился так стремительно, что ещё не все любители отечественной фантастики успели прочесть его книги, хотя слышали о нем практически все. Отгадка проста: раньше Тим занимался музыкой – выступал с концертами, писал прекрасные стихи и учебники по стихосложению, получал призы на музыкальных фестивалях. А в какой-то момент переключил свои таланты на литературу, – и это выглядело вспышкой. За несколько лет – три книги и множество журнальных публикаций, высокие оценки критиков и престижные литературные премии, в том числе «Бронзовая улитка» Бориса Стругацкого.

В своей книге рассказов Тим использует самые разные миры: ковбои и автогонщики, московские диггеры и иностранные спецслужбы, магия и космос. Но везде мы видим авторский почерк: точность психологических портретов, пронзительная лаконичность и – энергия. Яркая, современная, бьющая через край энергия действия. Плюс хороший стиль, за которым угадывается богатый литературный багаж автора, и, конечно же, огромный запас человеколюбия и веры в то, что на самом деле, несмотря на все беды героев, на Земле когда-нибудь всё будет хорошо.

Леонид Каганов

Лезвие

Анна взойдёт на мост, узкий, как бритвы лезвие, бросит беспечный взгляд в чёрную пустоту. Всякий, кто наг и бос, выбросив бесполезное, встанет за Анной в ряд, двигаясь по мосту. Встанет за Анной в ряд, будет её подталкивать: «Ну же, давай быстрей! Страшно тебе, поди?..» Ты помолчал бы, брат, – будь настоящим сталкером, хочешь вести в игре – ну так давай, веди. Анна идёт вперёд, руки расставив в стороны, в правой руке держа бремя своих грехов, горестей и забот; платье её оборвано, как и её душа, сито для сквозняков. Левая же рука – всякие добродетели, радости и любовь, скромность и красота, только вот у греха больше в разы свидетелей, тупоконечных лбов, пляшущих в никуда. Анна идёт вперёд, мастерски балансируя между обрывом вниз и вознесеньем вверх; Анну никто не ждёт, верящую и сильную, это её карниз, периодичность вех.

Каждому – свой мосток, свой дисбаланс над пропастью, гиря в одной руке, гиря в другой руке. Каждому свой итог, кто-то – в чаду и копоти, кто-то на волоске, тоненьком волоске. Справа – гниющий ад, чёрная вакханалия, холод полярных льдов, вечная мерзлота, шах и сейчас же мат: к чёрту твои регалии, нынче же будь готов в бездну упасть с моста. Слева – зелёный рай, красочное цветение, свежесть весенних трав, мир, тишина, покой, но такова игра, правила поведения: раз ты боец добра – в ад маршируй и пой. Лейся, чумной мотив тех, кто идёт по кромочке, тех, у кого в глазах – остервенелый страх; ну же, давай, веди, не дожидайся помощи, это твоя стезя, это твоя гора, это твои ветра, насыпи и течения, видишь, ли, экзерсис ждёт тебя, дурака. Если же я не прав, я не прошу прощения, мне бы с тобою – вниз, ноша моя тяжка.

Анна идёт вперёд, в этом её призвание, в этом её судьба, как объяснить ещё. Анна давно не ждёт истины и познания, вера её слепа, мысли её не в счёт. Мне бы теперь упасть – чёрт с ним, в любую сторону, если случится в ад – значит, случится в ад. Ад раскрывает пасть, прочь улетают вороны, что-то мне говорят, что-то на птичий лад. Анна идёт вперёд, мост всё такой же узенький, ноши в её руках, в целом, вполне равны. Тихо она поёт, тихо играет музыка, тихо течёт река, вороны лишь шумны.

Страшно не впереди и не внизу, где месиво зла и добра, где рать рая вползает в ад. Страшно вот так идти, в медленном равновесии и до конца не знать, грешен ты или свят. Авель ли слева ждёт, справа ли стонут Каины – кто-то один из них будет со мною в такт. Страшно идти вперёд, вечно и неприкаянно. Господи, подтолкни, не оставляй вот так.

Быстрые рассказы

Игры демиурга

1. Безвременье

Демиург протягивает руку и зачерпывает полную ладонь вязкой коричневатой глины. Он раскатывает её между ладонями, затем вытягивает один из концов получившегося валика. Лепит четыре лапы и прикрепляет их к туловищу. Держит зверя на ладони, любуется. Зверь силён и ловок. У него длинная тонкая морда, похожая на лисью, узкая пасть усеяна мелкими острыми зубками. У него пушистая шерсть. У него мощные лапы, позволяющие двигаться с огромной скоростью.

Демиург ставит зверя на шарик.

Демиург протягивает руку и выдирает из земли дерево. Он обламывает сучья и делает один из концов ствола приплюснутым. Прикрепляет конечности, любуется получившимся созданием. Зверь страшен. У него мощная голова, похожая на волчью, но много больше, у него тяжёлый загривок и когтистые передние лапы, способные переломить любого соперника, словно тростинку. Задние лапы слабые, и зверь не может передвигаться быстро.

Демиург ставит зверя на противоположную сторону шарика.

И улыбается. Чёрные глаза демиурга внимательны и злы.

2. День

Июля бежит по дорожке к дому. Там мама, большая и тёплая, и у мамы всегда есть что-нибудь вкусное для любимой Июленьки. Сарафанчик развевается, густые рыжеватые волосы треплет ветерок. Июля двумя руками врезается в дверь, распахивает её и тут же летит на кухню. Мама чистит морковь. Июля морщится: сейчас её заставят есть эту пакость.

Мама улыбается.

– Привет, моя милая, дать тебе чего-нибудь?

– Только не морковку, – капризничает Июля.

Мама звонко смеётся.

– Негодница… Ну, подставляй ручки.

Июля охотно подставляет. Мама насыпает в горсть влажных черешен. Они немножко пахнут морковью, которую чистит мама, но это не страшно.

– Спасибо! – кричит Июля.

Мама что-то говорит, но Июли уже и след простыл.

Девочка выбегает со двора.

Июля бежит к лесу, по дороге роняя черешни и не замечая этого. Опушка близко – две минуты, и вот уже прохладно и уютно. Великан-дуб ласково принимает Июлю. Она любит сидеть у его корней, огромных, корявых. Она может забиться в щель между ними, сухую и тёплую, и мечтать там, что встретит сегодня волшебника, который исполнит три её желания. Или, наоборот, мерзкого гоблина, которого, конечно, победит и станет знаменитой и всеми любимой.

Дуб шумит. Июля подбрасывает черешни в воздух и пытается ловить их ртом. Получается не всегда. Когда черешня не попадает в рот, она скатывается по сарафану и останавливается в его складках. Июле хорошо.

Внезапно девочка чувствует, что за дубом кто-то есть. Она держит в руке три оставшиеся черешенки, встаёт, обходит дерево. Никого. Одна черешенка выпадает из кулачка и закатывается в какую-то нору. Чтобы не потерять остальные, Июля заталкивает их в рот.

Она идёт дальше, прочь от дуба, в лес. Она не боится заблудиться: лес совсем небольшой, и она его знает как свои пять пальцев, недаром тут выросла.

Вот сломанная берёза, в прошлом месяце ветром повалило. Вот большой муравейник, в нём копошатся умные смешные муравьи. Июля останавливается, садится на корточки, тыкает в муравейник прутиком. Муравьишки принимаются бегать быстрее, волнуются, торопятся восстановить разрушенное.

И снова Июля чувствует кого-то неподалёку. Она оборачивается и понимает, где нужно искать.

– Эй! – кричит она. – Выходи!

Никто не отзывается. Июля идёт к полянке.

Полянка светлая и солнечная. Она поросла зелёной свежей травой. Июля любит валяться на траве, но сейчас ей не до этого. Она оглядывается.

– Эй!

Он появляется незаметно. Вот Июля смотрит в сторону, вот поворачивается, а он уже там. Он похож на лиса, только крупного, даже огромного. У него хитрые чёрные глаза и бурая шерсть. У него узкая длинная морда.

Он открывает пасть. Она полна мелких острых зубов. Но Июля не боится, потому что зверь просто зевает. Она подходит ближе. Зверь тоже делает шаг вперёд. Июля протягивает руку и дотрагивается до его холодного чёрного носа. Зверь тыкается в её подмышку. Июля гладит его по голове.

– Лисичка… – шепчет она.

Лисичка вырывает траву когтистой лапой и скалит острые, как бритвы, зубы.

Июля гладит зверя.

Зверь делает шаг назад.

– Уходишь? – спрашивает Июля.

Зверь смотрит на девочку.

– Ну, пока.

Зверь разворачивается и исчезает в кустах.

«Мама, я видела лисичку», – скажет Июля маме. «Правда? – улыбнётся мама. – Выдумщица ты моя». И погладит Июлю по голове.

3. Безвременье

Глиняный зверь бежит по шарику. Он бежит через леса и поля, через горы и реки. Его сильные лапы месят землю. Его шерсть развевает ветер, его нос чует все запахи мира.

В лесу глиняный зверь останавливается. Поднимает морду вверх и воет. И ночной лес оживает. Совы слетаются на зов глиняного зверя, травы своими корнями ползут к нему, волки стаями сходятся на вой, рыбы плывут к берегу, стараясь быть ближе к зверю, летучие мыши повисают на окрестных деревьях, даже серые камни просыпаются и шевелятся в своих мшистых лежбищах.

Глиняный зверь собирает своё войско.

Демиург смотрит на глиняного зверя и улыбается. Его рот растягивается, его глаза горят, потому что игра начинает принимать верное направление.

Зверь воет, другие звери сбегаются на зов. Демиург смотрит.

4. День

Июля идёт по деревенской улице и несёт полную корзину куриных яиц, свежих, только снесённых. Куры несутся хорошо, солнце яркое, погода радует, до таверны рукой подать. С тех пор, как мимо деревни проложили тракт, дела пошли в гору. Брат открыл таверну и кормит там проезжающих. Некоторые даже останавливаются на день или два, снимают комнаты.

Июля одета в нарядное платье, ей шестнадцать лет.

Июля заходит под тень навеса. Старый мельник сидит в кресле-качалке и курит трубку.

– Доброе утро, дядюшка Мика, – приветливо здоровается Июля.

Мельник что-то бурчит в ответ.

Июля заходит в таверну. Брат сидит за одним из столиков, пьёт золотое пиво. Мать, наверное, на кухне.

– Как улов? – спрашивает брат.

Июля демонстрирует ему полную корзину.

– Ну и ладненько. – Он доволен.

Мать вышивает что-то в комнате за кухней. При появлении Июли она прячет вышивку.

– Я принесла яйца, оставила на кухне.

– Спасибо, милая.

В доме один постоялец, живёт уже третий день, платит серебром, щедрый. Ему лет двадцать пять, он красивый, нравится Июле. Поутру он выходит на балкон голый по пояс, но уже при шпаге, потягивается, потом садится на лошадь и едет к лесу – фехтовать.

– Уже ушёл? – спрашивает Июля.

– Пять минут как, – отвечает мать.

Он нравится матери. Но она боится, что он одурачит её девочку.

Июля выходит.

– Ты куда? – спрашивает мать.

– Лошадь надо вывести.

Лошадь у них одна. Никакая не породистая, просто обычная лошадь, выхоженная ещё жеребёнком. Но молодая и сильная. Два раза в неделю брат впрягает её в телегу и едет на базар в город.

Июля заходит в стойло, гладит Пеку по морде. Пека отворачивается. Конечно, ей хочется чего-нибудь вкусного, а тут – пустая рука.

Июля выводит Пеку на улицу. Пека щурится и болтает головой. Июля легко забирается на лошадь. Июля не знает, что такое седло. Она видит сёдла на лошадях проезжающих, но не понимает их смысла. Когда седла нет, и лошади проще, и чувствуешь её лучше.

Июля едет к опушке.

Она отпускает Пеку у самого дуба, и Пека убегает в поле.

Июля крадётся к полянке.

Там, на полянке, Марк размахивает своей шпагой, красивый, гибкий, ловкий. Карлин, его конь, привязан рядом, ухоженный, чёрная грива блестит, седло начищено.

Марк двигается ловко, кажется, попадись ему сейчас враг, тому не поздоровится. Июля наблюдает за Марком из-за дерева.

Марк оглядывается и смеётся.

– Выходи, красавица.

Июля робко показывается на свет.

– Что прячешься?

Июля молчит, краснеет.

– Ну, не красней, красавица, кровь с молоком, – весело говорит Марк. – Хочешь, со шпагой обращаться научу?

Она улыбается, кивает.

Шпага тяжёлая. Она тянет руку вниз, Июля не понимает, как это Марк так легко размахивает ей, наносит удары невидимому сопернику, срезает ветки и кусты.

– Вот так, вот так держи, – показывает Марк, обнимает её, придерживает шпагу.

Июля вся горит. Ей хорошо.

* * *

Июля вспоминает поцелуй Марка, вспоминает его прохладные руки, его упругое тело. Июля боится, что мама догадается. Июля идёт в своё тайное место на другом краю маленького леса.

Здесь овраг. Он порос кустами, и только Июля знает, что через эти колючие заросли можно пройти и спрятаться на крошечном пятачке травы на самом дне оврага. Она сидит, поджав ноги, ей хорошо, ей сладко от воспоминаний и страшно.

Она чувствует чьё-то присутствие. Она оборачивается. Среди кустов стоит зверь. У него огромная голова, поросшая густой шерстью, короткая тупая морда, маленькие чёрные глазки. Загривок возвышается над головой, такую шею ничем не сломаешь. У него тяжёлые лапы с огромными когтями. Он медленно подходит.

Июле страшно, но она старается не показать своего страха. Зверь горячо дышит ей прямо в ухо. Июля протягивает руку, гладит зверя. Тот утробно ворчит. Июля убирает руку. Зверь смотрит на неё, разворачивается и уходит, каким-то образом неслышно пробираясь между кустов.

Июля поджимает колени к подбородку. Её платье испачкано.

5. Безвременье

Деревянный зверь бежит по шарику. Он месит лапами пустыни, он протаптывает тропы в горах, он переплывает моря.

На холме деревянный зверь останавливается и смотрит вниз. А потом он начинает лаять, страшно, хрипло, с подвываниями. И на зов деревянного зверя стекается его войско. Из-под земли вылезают кроты, уродливые деревья ползут, цепляясь корнями за почву, коршуны кружат на фоне белого лунного диска, медведи проламывают заросли своими необъятными тушами.

Деревянный зверь оказывает в центре круга, он ревёт и лает, скулит и брызжет слюной.

Демиург с удовлетворением смотрит на деревянного зверя. Кажется, он удался даже лучше, чем глиняный.

Демиург потирает узкие ладони, его чёрные глаза превращаются в щёлочки.

6. День

Сегодня обед удаётся Июле как никогда. Она готова сама тут же съесть ароматную картошку с пряностями, грибную подливу, свежесорванные влажные помидоры. Марк должен приехать с минуты на минуту, дети уже ждут его во дворе.

Однажды он уехал. Когда мать узнала, что Июля на сносях, она сказала: «Что ж, ты сама выбрала свою судьбу». А в день, когда родился Гриха, дверь затряслась от стука. Марк не смог забыть деревенскую девочку, с которой его свела судьба.

Грихе уже почти шестнадцать. Он хочет жениться на соседской Майе, но Июля уверена, что это пройдёт.

Марк въезжает во двор, по-прежнему красивый, сильный. На его щеках и на лбу появились жёсткие складки. Он соскакивает с лошади и обнимает Каму. Кама запрыгивает к нему на руки, обвивает его ногами. Он кружит Каму, девочка смеётся. Гриха смотрит на детские игры свысока. «Здравствуй, отец», – говорит он. Гриха до сих пор не понимает, почему Марк не увёз Июлю, а остался в её деревеньке. Теперь в деревеньку приезжают богато одетые господа, чтобы заказать шпагу лучшему оружейнику в провинции.

Июля выходит на крыльцо. Марк улыбается, целует её. Вкладывает в её руку какой-то свёрток.

Июля любит подарки, и Марк никогда не возвращается из города с пустыми руками.

– Обед готов, – говорит она шёпотом.

– Ты шепчешь, чтобы дети не узнали? – шутит Марк.

Июля говорит:

– Дети! Мыть руки и за стол!

Кама бежит в дом.

Гриха идёт за ней. Он ещё не знает, что через неделю, на его шестнадцатилетие, отец подарит ему свой лучший клинок. И будет учить мастерству серьёзно. Гриха перестанет подавать инструменты, таскать воду и раздувать меха. Гриха будет ковать клинки. Марк рассказал об этом Июле, и она рада.

Они сидят за столом. Июля хлопочет, носит еду, ставит на стол, накладывает на тарелки. Кама хрустит огурцом. Гриха уныло жуёт картофелину.

– В городе нынче неспокойно, – говорит Марк. – Ремесленники волнуются, народ нищает, управитель заперся в замке и думает, как утихомирить людей.

– Это было всегда, кажется, – отвечает Июля.

– Сейчас особенно. Если управитель не предпримет серьёзных мер, он поплатится головой.

– Тебе жалко его голову?

Марк усмехается.

– Не очень. Но как бы до нас волна не докатилась.

– Какая волна?

– Будут набирать рекрутов.

Марк смотрит на Гриху. В сердце Июли появляется иголка.

* * *

Июля никогда не молилась. Она видела, как это делает мать, но сама – никогда. Теперь поздно начинать. Поэтому Июля идёт к опушке леса. Дуб, старый родной дуб, почти засох за год. С тех пор как в него ударила молния, он чахнет и чахнет. Его корни всё дальше выбираются из-под земли, кора отваливается целыми пластами.

Июля прижимается к умирающему дереву.

– Дерево-дерево, – шепчет Июля. – Помоги мне, дуб, что мне делать, милый мой, что мне делать?

Дуб молчит. Он пахнет сухостью, приятно, согревающе.

Что-то прохладное тычется в её руку. Она проводит рукой по шерсти и понимает, что это зверь. Она не может понять, что это за зверь: в темноте виден лишь смутный силуэт. Она не видит ни высокого мощного загривка, ни узкой длинной морды. Она чувствует влажный нос, садится на корточки и прижимается к нему лицом.

– Зверь, помоги мне, зверь, помоги, пожалуйста, – шепчет она.

Зверь лижет её лицо шершавым языком.

7. Безвременье

Демиург потирает ладони. Звери уже почти нашли друг друга. Они бегут по шарику один навстречу другому, они петляют, они пересекают ущелья и горные цепи, они переплывают океаны, и за каждым ползёт, плывёт, летит, бежит, скачет, прыгает войско.

Демиург знает место встречи. Глиняный зверь нашёл его раньше, чем деревянный, но и деревянный зверь уже почти добрался.

Когда они сойдутся – две стихии, две мощи, две пешки на огромном игровом столе, – они будут драться. Они будут кусать друг друга, рвать друг друга на куски когтями и зубами, давить друг друга. И за каждым будут стоять волки, крысы, совы, коршуны, змеи, рыси, камни, деревья и травы, ручьи и ветра.

И когда один победит, второй упадёт на землю – обгоревшими деревяшками или пыльными кусками сухой глины.

8. День

Старуха что-то пережёвывает оставшимися зубами. Она вертит в пальцах вязание, но пальцы слушаются плохо, и она часто возвращается назад, чтобы что-то переделать. Ей холодно, хотя камин горит ярко, и на плечи её накинута шерстяная шаль. Впрочем, ей всегда холодно.

В комнату вбегает девочка.

– Бабушка, бабушка, расскажи мне сказку.

Старуха приходится ей прабабкой, но бабушкой называть проще.

Та улыбается беззубым ртом.

– Ну, садись, садись, милая…

Девочка подтягивает к креслу старухи маленький стульчик из угла комнаты, садится.

– Про что тебе рассказать, милая?

– Про что хочешь, только новую!

Старуха шамкает губами.

– Когда-то я была маленькой девочкой, как ты теперь, – начинает она. – Я вот так же бегала по дому, по лесу. Засохший дуб тогда был ещё живым.

– Живым… – повторяет девочка.

– Да, живым. И однажды я встретила в лесу зверя. Это был странный зверь, таких зверей больше не было и нет. Он был сделан из глины.

– Из глины? – удивляется девочка.

– Да, из глины.

– Он был страшный?

– Нет, милая, он был добрый. Я погладила его, и он ушёл.

– Куда?

– Не знаю, милая. Ушёл, и всё. Прошло много лет, и я встретила в том же лесу другого зверя. Он был сделан из дерева. Он тоже оказался добрым, хотя выглядел очень страшно. Я погладила его, и он тоже ушёл.

– А что дальше?

– Потом я ещё раз видела зверя. Я не знаю, что это был за зверь – то ли глиняный, то ли деревянный. Но звери эти – волшебные. Если однажды ты встретишь кого-то из них, не бойся, а попроси о чём-нибудь. Только это должно быть самое сокровенное желание.

– А ты о чём просила?

– У первого зверя я попросила просто, чтобы всё у нас в доме всегда было хорошо. Так оно и стало. У второго я попросила, чтобы всё было хорошо у меня, чтобы муж у меня был добрый и любящий. Так и получилось. А у третьего я попросила счастья для сына своего, то есть для твоего дедушки Грихи. И он тоже всю жизнь хорошо прожил.

– И поэтому у нас всегда счастье в доме?

– Поэтому, верно. Но только одного я боюсь: что когда-нибудь вернутся эти звери – и не исполнят желания снова, а платы потребуют.

– Какой?

– Не знаю, милая, не знаю. Главное – не бойся их. И всё у тебя будет хорошо.

* * *

Поздно вечером девочка выбирается из своей кровати и выходит из дома. Она бежит к опушке леса, к сухому дубу, потому что она хочет встретить волшебного зверя и попросить у него счастья. Она ещё не знает для кого. Может, для себя. Может, для мамы. Может, для прабабушки.

У дуба тихо. Стрекочут кузнечики.

Девочка шёпотом зовёт:

– Зверь, где ты, зверь?

Она чувствует тёплое дыхание. Она гладит шерстяную морду, нащупывает острые уши.

– Это правда ты? – спрашивает она.

Зверь не отвечает. Он горячо дышит. В его чёрных глазах отражается луна.

Девочка гладит зверя. И не решается ничего попросить.

9. Безвременье

Светает. Деревянный зверь входит в лес с солнечной стороны. Глиняный зверь – с теневой. Они движутся по лесу быстро, как тени. Они бегут навстречу друг другу, они чуют: вот этот миг, он рядом.

Они выбегают на широкую поляну и сталкиваются.

Они сцепляются когтями и зубами, они рвут друг друга. Демиург доволен. Игра удаётся. Ему интересно, кто одержит победу.

Деревянный зверь сильнее: он подминает глиняного под себя, пытается придушить того своей тушей. Глиняный – более быстрый и ловкий, он вертит узкой мордой, бока деревянного уже искусаны и сверкают множеством мелких ран.

Демиург распаляется. Он взмахивает руками, и коршун набрасывается на сову, волк – на гиену, ласка – на бобра, войска сталкиваются как две стены, бьются до крови, до смерти.

Два зверя кромсают друг друга лапами и зубами, хлещут хвостами, рычат, брызгают слюной, лают, воют.

Наконец глиняный зверь исхитряется вцепиться деревянному в глотку. Он выдирает кровавые куски мяса, и умирающий гигант опрокидывается. Он падает на соперника, круша тому рёбра, вонзая их в тело. Из пасти глиняного зверя течёт кровь.

Они успокаиваются друг на друге. Шерсть опадает, кровь высыхает, и на поле боя – только куски дерева и обломки глины.

Демиург доволен.

10. День

Светает. Девушка идёт по лесу. У неё длинные светлые волосы до пояса, на ней надет вышитый сарафан. Она красива и светла. Она проводит рукой по кустам, и на кустах распускаются цветы. Она дотрагивается до коры дерева, и на коре появляются почки.

Её зовут Июля, в честь прабабушки. Прабабушка умерла, но Июля никогда не забудет чудесных историй, которые рассказывала старая мудрая женщина.

Девушка проходит мимо высохшего дуба. Она идёт к поляне.

Июля чувствует, что сегодня – необычный день. Сегодня должно что-то произойти.

Она выходит на поляну. Тут солнечно и светло. Она разводит руки, точно пытается обнять воздух и высокое яркое солнце. Однажды она встретила в этом лесу зверя. И ничего у него не попросила.

Звери появляются с двух сторон одновременно. Они летят друг на друга, они вот-вот сомнут Июлю, сотрут её, не заметят.

Но они останавливаются. Они ненавидят друг друга. Они подходят ближе, оба скалятся, злобно рычат, их чёрные глаза сверкают.

Июля протягивает руки и кладёт их на звериные морды. Она гладит обоих, а за их спинами совы и коршуны, медведи и волки, рыси и змеи ждут сигнала.

Июля садится на корточки и притягивает к себе тяжёлые головы. Звери почти соприкасаются носами, а Июля гладит их, чешет одного и второго за ухом, шепчет добрые слова. Глиняный зверь ложится. Его морда на коленях у девушки. За ним ложится и деревянный зверь. Июля поднимает голову и смотрит на солнце, прищурив глаза.

Она шепчет:

– Не ссорьтесь, звери. Не ссорьтесь. Нет счастья в ненависти. Счастье – в любви.

Демиург смотрит на девушку и ничего не может сделать.

Потому что он понимает, что существо, которое он когда-то создал из дерева и глины, – гораздо сильнее, чем он сам.

Примечание автора

Нехарактерный для меня, странный рассказ, который я написал, когда посмотрел клип группы «Tequilajazzz» на песню «Звери». Она уже много лет в моём плейлисте, и я считаю её одной из лучших песен Евгения Фёдорова. Клип тоже сильный – странный, страшный, рисованный как будто углём на бумаге (может, и в самом деле – углём?), про двух зверей, глиняного и деревянного, поставленных на земной шар сердитым демиургом.

В клипе есть и девочка, становящаяся девушкой, женщиной, старухой. Конечно, я интерпретировал её старение по-своему, слепив из экранного персонажа Июлю. Но если вы прочтёте этот рассказ и он вам понравится, найдите в Сети и посмотрите клип. Мне кажется, это придаст рассказу больший объём.

Бремя хорошего человека

Дилижанс появляется на горизонте. Главное событие недели – вести извне. Иногда дилижанс не доезжает: его грабят, пассажиров убивают или бросают в прерии. Это примерно одно и то же. Тогда приходится ждать дольше, так как новый дилижанс появляется не раньше чем через месяц.

Поднимается пыль. Я стою у крайнего дома и смотрю на приближающийся экипаж. Жители постепенно скапливаются. Они покидают дома с надеждой, что сегодня что-нибудь изменится. Что в каком-то из писем будут жизнеутверждающие новости. К примеру, к нам строят железную дорогу. Или нас решил посетить шериф. Впрочем, какой шериф. Ему добираться – пятьсот миль.

Джек Бонд объявился в городе семнадцать дней назад. Он приехал с востока на собственной лошади, у него с собой было полфляги воды, два кольта и неотразимая улыбка. В его глазах светилось то, чего не хватало в наших: жизнь. Он спешился, зашёл в салун и попросил пива. Пиво Бак варит сам. Хорошее пиво, не думаю, что где-нибудь ещё есть такое.

Джек Бонд сидел у стойки и провожал глазами Китти, дочку старика Картера. Картеру – за шестьдесят, а девочке – семнадцать. У неё ладная фигурка, грудь под блузкой вздымается привлекательно, волосы чёрные, ниже пояса.

То есть были. Была фигурка, были волосы.

Бонд прожил в городе три дня. А затем сел на лошадь и уехал. Ночью. И забрал с собой Китти. Она оставила Картеру записку: мол, захотела уехать сама, не желаю прозябать в этой дыре, Джек увозит меня в город. Буду писать, всё в порядке. Наивная глупышка.

Но вернусь к дилижансу. Он останавливается. Кучер сползает вниз. Это Дженги, молодой парень, решившийся на такую работу из-за неплохих, в общем, денег. Он приезжает всего в четвёртый раз, но его уже любят. Он заботлив, письма раздаёт лично, всегда спрашивает, не надо ли кому что привезти из большого города, и ведь привозит. Но сегодня он мрачен.

– Привет, Дженги! – говорит Систей.

Систей – это начальник нашей полиции. То есть единственный носитель закона в городе. Он не именует себя шерифом: шериф в пятистах милях. Систей – вроде местного представителя. Ему около пятидесяти, но он подтянут и силён. Только стреляет плоховато из-за зрения. Он справедлив. Когда у жителей возникают конфликты и ссоры, они идут к Систею, и он всегда находит верное решение.

– Привет.

Дженги, подбоченясь, стоит у дилижанса.

– У меня тут невесёлый груз.

Толпа обступает его.

В городе около двухсот жителей, даже больше. Для такой дыры – достаточно. Зато у нас есть море.

Дженги забирается на крышу дилижанса и аккуратно начинает спускать большой свёрток из тряпья. Это человеческое тело, запелёнатое в тряпки и простыни. Систей и Бык принимают груз. Бык – двухметрового роста, туповатый, но очень добрый и отзывчивый. Его все любят. Он всегда помогает с тяжёлыми работами.

Тело кладут на землю. Систей разворачивает тряпки.

Это Джек Бонд. Его ещё можно узнать, хотя лицо покрыто пятнами разложения. Старик Картер поднимает голову и смотрит на Дженги. Когда Дженги начинает спускать второе тело, старик Картер падает на колени и плачет.

Берта Хоспейна поначалу никто не замечает. Они разворачивают второй свёрток, смотрят на обезображенное лицо Китти, переговариваются. Кто-то пытается успокоить Картера, гладит его по сутулым плечам. Дженги молча стоит у дилижанса.

Дверь кареты открывается, и выходит Берт Хоспейн. Я сразу его замечаю, потому что не хочу смотреть на трупы. Пока все рассматривают Китти, Берт идёт по направлению к салуну, прочь от толпы. Собственно, тут большая часть жителей города. Но у Берта другие цели. Я провожаю его взглядом, он оборачивается и обращает на меня внимание. Подходит ко мне.

– Привет. Я – Берт Хоспейн.

– Билл.

– Очень приятно.

У него столичный выговор, здесь так не говорят.

– Сколько жителей в вашем городке? – спрашивает он.

– Человек двести.

Отец учил меня читать, писать и считать. Я могу сосчитать до тысячи, умею складывать и умножать. Делить, кстати, тоже. Большая часть городка – неграмотные. Иногда меня зовут на помощь, чтобы рассчитаться за что-нибудь.

– Двести первый не помешает?

Это шутка. Она сейчас неуместна, но он, видимо, не понимает ситуации. Его можно простить.

Он одет в серые брюки и сапоги с острыми носами. Пиджак – поверх клетчатой рубашки. Такое ощущение, будто он насмотрелся на ковбоев из родео (я видел родео дважды, когда мы ездили в большой город с отцом пару лет тому назад). Так ярко и вычурно тут не одеваются. Хотя чёрт его знает: может, в центре так принято. Это у нас, в глуши, одеты все непонятно во что, никто ни перед кем не выставляется. Хотя не думайте: мы тоже умеем принарядиться. На праздники всякие, на свадьбы.

– Не помешает, думаю. Хотя сейчас не время, – киваю на толпу и мертвецов.

– Это кто-то из жителей?

Он мгновенно мрачнеет.

Киваю.

– Дочь старика?

Снова киваю.

– Ну, извини, не знал.

Пожимаю плечами. В общем, он ничего не сделал. Мне она, конечно, нравилась, как все девчонки нравятся парням в моём возрасте. Но в целом мне её смерть безразлична. Все когда-нибудь скопытимся.

– Тут у кого остановиться можно? – спрашивает он.

Можно у Бака. Можно у Дылды. Можно у Роджерсов. В общем, много у кого можно.

– Вон, – показываю, – Роджерсы стоят. У них спросите.

– Спасибо.

Он идёт к чете Роджерсов. Они благонравные, лет пятидесяти, спокойные. Они постоянно ждут писем от своих детей (все трое давно уехали покорять мир), порой их даже получают, но к дилижансу подходят последними, чтобы не усугублять толкотню. Они разговаривают.

На самом деле, это довольно сложно – создавать видимость безразличия. Мне страшно интересно, что он за человек. Что ему понадобилось в нашей дыре. Как он будет тут жить и чем заниматься.

Старик Картер лежит лицом вниз и бьёт кулаком по земле. Дженги достаёт письма и передачи. Жизнь идёт своим чередом.

Джек Бонд за два дня своего пребывания в городе успел организовать местечковые соревнования по стрельбе. Мишень сколотили из досок, намалевав на них красный круг с белым пятном посередине. То есть сделали несколько таких мишеней, конечно. Одну-единственную пули расколошматили бы в минуту.

Бонд взялся быть судьёй и обещал обучить стрельбе мальчишек. Он очень красиво доставал револьвер, крутил его на пальце, а потом стрелял от бедра, не целясь, и всегда попадал в белое пятно, пусть и не в самый его центр. Он сказал, что принимать участие в соревнованиях не будет, поскольку так нечестно.

Соревноваться пришли все, у кого было хоть какое-то оружие. Старик Картер принёс огромное ружьё, переделанное из охотничьего в боевое. Его засмеяли. Эта штуковина не имела даже прицела, а два ствола были такого калибра, что можно положить слона. Картер целился быстро. Он вскидывал ружьё (и откуда только силы у старика?) и нажимал на спуск.

Картер не промахнулся ни разу. Его удивительная ручная мортира в умелых руках оказалась точнее новенького кольта Дылды (ему как раз привезли из большого города) и проверенного годами смит-вессона Систея.

Джек Бонд вручал Картеру приз (ящик пива от Бака и отличный нож от самого Бонда) с видимым уважением. Китти смотрела на отца и на Бонда с восторгом. Она уже знала, что завтра уезжает со своим героем. Но она мысленно клялась писать отцу, я уверен. Вряд ли она бросила бы его навсегда и никогда бы не вспоминала.

Каждый день я вижу Берта Хоспейна. Он хорошо вписался в городок. В какой-то мере он своим появлением облегчил старику Картеру утрату Китти. Каждый день они играют в карты на крыльце дома Роджерсов. Билл Роджерс иногда присоединяется к ним, но всё-таки большую часть времени проводит на огороде.

В какой-то момент я иду мимо забора вдовы Бранк и вижу Берта, развешивающего бельё. Я останавливаюсь и смотрю на него.

– Привет! – он широко улыбается.

– Привет. Это не мужская работа.

Берт качает головой.

– Нет работы, которая была бы «женской» или «мужской». Запомни это. Если мужчина способен помочь женщине развесить бельё или вымыть посуду, он не перестаёт быть мужчиной. Зато он становится галантным и вежливым мужчиной.

– Да вдове Бранк ваша галантность уже ни к чему.

Ей, кажется, девяносто лет. Её дочь умерла, но внуки поддерживают её.

– Но помощь-то ей нужна. Она сама постирать любит, а вот повесить уже не может, потому что позвоночник старый. Мне-то помочь нетрудно.

Это эпизод, очень хорошо характеризующий Берта Хоспейна. Я постоянно замечаю его, помогающего тому или иному человеку. Вот он вырезает игрушечную лодку для сына Джета Филлза. У Филлза нет трёх пальцев на правой руке, и он не может сделать сыну хорошую лодку. Вот Берт перекрывает крышу у Маргарет Бэнкс, и Маргарет, сорокалетняя старая дева, провожает его томными взглядами. Вот Берт первым встречает дилижанс Дженги и помогает выгружать посылки и письма. Вот он ведёт лошадей в стойло, чистит их, кормит.

Через некоторое время Берт становится неотъемлемой частью городка. Это чувствуется. Будто Берт – это какой-то очень нужный и полезный инструмент, и совершенно непонятно, как мы раньше жили без него. Даже мой отец, человек принципиальный и живущий крайне обособленно, один раз позвал Берта на помощь, когда нужно было выкорчевать огромный пень на окраине нашего участка. Да, я забыл сказать: у отца ферма в двадцати минутах ходьбы от города. Он очень много работает, но меня привлекает крайне редко. Он не хочет, чтобы я прожил жизнь на ферме; у него есть мечта отправить меня учиться в большой город.

Джека Бонда убили выстрелом в спину. Может, он и кичился своими достоинствами, преувеличивал их, но всё же стрелять умел неплохо. Не думаю, что кто-то победил бы его в честном поединке, хотя в своей жизни я видел всего двух ганфайтеров. Я точно помню сцену, произошедшую на рынке в большом городе. Отец прикрыл меня собой, чтобы в меня не попала шальная пуля. Ганфайтеры стояли на расстоянии примерно пятидесяти футов друг от друга. У каждого было по два револьвера – тяжёлых, длинноствольных «Дакоты», блестящих на солнце. Они смотрели один на другого, не отрывая глаз. Толпа ждала развязки. Конечно, за их спинами не было никого: ганфайтеры довольно часто промахиваются, ведь игра идёт не на точность, а на скорость.

Первым выхватил револьвер латинос в драных кожаных штанах. Его пистолеты стоили больше всей его одежды, я думаю. Но он промахнулся. Второй доставал оружие, не торопясь, вальяжно, будто издеваясь. Латинос уже четырежды нажал на спусковой крючок, когда первый и последний выстрел белого ударил его в живот. Он лежал на земле и стонал, а белый подошёл (никто не решался сделать это раньше победителя) и забрал пистолеты соперника. И растворился в толпе.

Джек Бонд был именно из такой породы. Он доставал револьвер чётко, легко, но как-то театрально, не торопясь, не дёргаясь. Он был ганфайтером до мозга костей, мне кажется. Поэтому его нельзя было убить спереди. Поэтому дыра на уровне сердца в его кожаном жилете располагалась на спине.

А вот про Китти Картер доктор Джонсон ничего не сказал. Первым он осматривал Бонда и выдал заключение через пять минут. Чистое попадание, кольт 38-го калибра, насмерть. Чтобы рассказать про Китти, он позвал к себе троих: старика Картера, Систея и Бака. Бак всегда был очень надёжным и логичным человеком, поэтому Систей часто привлекал его к решению мировых проблем.

Но был и четвёртый слушатель: я.

– Я не знаю, как это описать, – сказал Джонсон.

– Как есть, – прохрипел Картер.

И Джонсон рассказал всё как есть.

Китти Картер изнасиловали перед смертью. Она сопротивлялась, у неё были синяки на запястьях и на ногах, шишка на лбу. После изнасилования убийца задушил девушку. Но не это потрясло доктора. Изнасилования случались довольно часто в солдатской среде, где раньше работал Джонсон (до переезда в нашу глухомань он был военным медиком). Здесь же девушке надрезали вены и аккуратно сцедили кровь. Не всю: часть успела свернуться.

«Возможно, я ошибаюсь, – тихо сказал доктор. – Возможно, душили её уже после того, как сцедили кровь. У меня нет инструментов и знаний, чтобы это определить».

Старик Картер поднялся с места и спросил: «Это Бонд?»

«Нет, – ответил доктор. – Точно не Бонд. Она умерла на несколько суток позже него».

Вот так всё и было. Я не боялся. В отличие от взрослых я верю, что вампиры существуют. И мне казалось, что они в этом замешаны.

Я сижу на берегу озера. Мы называем его морем, потому что до настоящего моря нам никогда не добраться. То есть я, может, и доберусь, а вот большинство жителей городка – нет. Озеро довольно большое. Питьевую воду мы берём, конечно, из колодцев, но для стирки, например, проще пройтись полчаса до озера. Оазис вокруг – небольшой, пара деревьев, и всё. Остальное – выжженная прерия.

Я слышу шаги позади. Это Берт Хоспейн. Он, как всегда, улыбчив, в хорошем настроении. Он подходит, молча садится рядом. Протягивает мне тканевый мешочек. Это крекеры мадам Миллер. Она сама когда-то попросила называть её не «миссис», а «мадам». Мы не возражали. Мне кажется, ей это идёт. Только настоящая мадам может так жестоко держать своего муженька под каблуком.

Я зачерпываю крекеров.

– О чём думаешь?

– Ни о чём.

Это разговор взрослого с подростком: он не может быть естественным. Я не могу сказать, что меня тяготит общество Берта, но всё же одному мне лучше.

– Какие добрые дела сегодня сделали, мистер Хоспейн? – спрашиваю я, потому что мне неловко сидеть в тишине.

Он усмехается.

– Стойку с Баком подремонтировали. Баннерсу револьвер починил, там курок заедал…

Я не даю ему договорить.

– Вы умеете чинить оружие?

– Я много чего умею. Работал как-то на оружейном заводе.

– А почему у вас нет пистолета?

– Мне не нужен пистолет. У меня нет врагов.

Мне кажется, что в его голосе проскальзывает печаль. Ему грустно от того, что у него нет врагов. Это как в старом анекдоте. Едут два всадника, вдруг мимо них что-то проносится с огромной скоростью. «Это кто?» – спрашивает один. «Неуловимый Джо», – отвечает второй. «А что, его никто не может поймать?» – «Да нет, просто никто его не ловит». Так и тут. Берта никто не ловит. Неуловимый Берт.

– А стрелять вы умеете?

– Немного.

– А вы можете меня научить? Отец отказывается. Он говорит, что я с пистолетом – это конец всему городу.

Берт смеётся.

– Может, в какой-то мере он прав. Ну… – он демонстративно думает. – Наверное, я мог бы тебе помочь. Я одолжу револьвер у Баннерса, мы потренируемся немного.

Я знал, что он не откажет. Он и в самом деле никому ни в чём не отказывает, этот странный человек.

Джека Бонда похоронили на городском кладбище, будто он прожил тут всю жизнь. Старик Картер проникся к мёртвому ганфайтеру каким-то отцовским чувством, потому что тот разделил судьбу его дочери. Тем не менее цветов на могилу Джека никто не принёс, зато их принесли вдоволь на могилу Китти. Даже мой отец, человек строгий и занятой, бросил небольшой букетик, хотя я думал, что он вовсе не придёт на похороны.

Берт тогда был совсем новым человеком в городе, но я заметил, что он долго стоял у могилы Китти – даже когда все разошлись. Но самым странным оказалось другое.

Я люблю засунуть нос не в своё дело, это факт. Таким образом я и подслушал монолог доктора на вскрытии Китти. Я просто спрятался наверху и приложил ухо к щели между досками.

Я заметил, что Берт иногда ходит на кладбище – по вечерам, в темноте, когда все уже сидят по домам или отдыхают в салуне. Он отправлялся на кладбище без фонаря, будто прекрасно видел ночью. И в один такой вечер я пошёл за ним.

В целом по кладбищу несложно пробираться, особенно при яркой луне. Трава и чёткие силуэты крестов, за которые можно ухватиться, если начнёшь падать. Я шёл тихо и осторожно: фигура Берта маячила впереди. Он остановился. Я догадался, что это могила Китти. Я подобрался ближе и через некоторое время услышал плач. Берт сидел, обняв деревянный крест на могиле погибшей девушки, и рыдал. Послушав его рёв ещё несколько минут, я отправился домой.

«Быстрее!» – кричит во дворе Боб, парень с соседней фермы.

Я вылетаю из дома и бегу за ним. У него нет ни времени, ни желания объяснять, куда и зачем мы бежим. Я едва поспеваю. До города идти около двадцати минут, а бежать – вдвое меньше, зато тяжело. Впрочем, я выносливый.

Когда мы вбегаем в город, я сразу вижу: что-то не так.

Из переулка между домом Хиллари Спейн и конюшней (это общая конюшня для путников, которых тут почти не бывает, она выходит на главную улицу) столпотворение. Мы, мальчишки, легко пробираемся через толпу.

Первое, что я вижу, это широкая спина Систея. Он сидит на корточках и рассматривает то, что лежит на земле. Это тело. Белое, точно из него слили всю кровь. Я узнаю лицо: жена молочника, миссис Хайнс. Ей было около тридцати пяти, она уже начинала заметно полнеть. Но теперь её тело выглядит худым, опавшим. Напротив меня – доктор Джонсон. Он едва заметно кивает шерифу, и тот накрывает тело простынёй.

«Это он», – слышен хриплый мужской голос. Говорит старик Картер. Шериф свирепо смотрит на Картера, и тот всё понимает.

Все эти детали подмечаю только я, потому что я, что называется, в курсе дела. Шериф прав. Не стоит людям знать о том, что среди них бродит вампир.

Неожиданная догадка проскальзывает в моём мозгу. Детали постепенно складываются в одно целое. Берт Хоспейн, появившийся одновременно с трупом девушки. Он же, рыдающий на её могиле. Многого не хватает для полноты картины. Но, конечно, я не могу рассказать об этом даже Систею. Он попросту мне не поверит.

Когда мне было восемь лет, отец дал мне почитать книжку о вампирах. Это были рисованные истории в мягком переплёте. Точно такие я уже читал – про Джесси Джеймса. В то время как мои сверстники восторгались героическими приключениями и ограблениями, совершёнными легендарным бандитом, я листал книжку про вампиров и думал, каково это – никогда больше не увидеть рассвета, зато обрести вечную жизнь. Конечно, в том восторженном возрасте рассвет был гораздо притягательнее, чем любая вечность. Сама жизнь казалась вечностью.

Теперь, пять лет спустя, я несколько изменился. Я видел смерть своими глазами и стал понимать, что это – навсегда. Если человек уедет в большой город, или даже в другой штат, или в другую страну, он может ещё вернуться. Вы можете встретиться с ним в каком-нибудь другом месте, например. Но если человек умирает, его не будет больше никогда. Совсем никогда. Мне нравилось смаковать это понятие. Я вертел его на языке, как леденец, и мне становилось действительно страшно, что я тоже когда-нибудь умру. Именно ради этого чувства дрожи во всём теле и чего-то тяжёлого на душе я и думал о смерти. Впрочем, такая забава приелась со временем.

Гипотеза о том, что Берт Хоспейн – вампир, не годилась по многим причинам. Во-первых, он совершенно нормально относился к солнечному свету. Во-вторых, в салуне у Бака он ел запеканку с чесночным соусом, и ему не было плохо или больно. У него на пальце было небольшое колечко, по виду серебряное (хотя проверить это не представлялось возможности).

С другой стороны, всё было слишком подозрительно.

И тогда я решился на шаг, на который никогда бы не решился взрослый.

Берт Хоспейн дома: его силуэт только что промелькнул в окне.

– Я к мистеру Хоспейну, – говорю я, и миссис Роджерс пропускает меня внутрь.

Я поднимаюсь на второй этаж и стучу в дверь.

С собой у меня – только моя собственная решимость и ничего более.

Берт открывает дверь. Он бледен. У него под глазами круги.

– Мистер Хоспейн, мне нужно с вами поговорить.

Мне кажется, он прекрасно всё понимает. Но я не боюсь его. Потому что я уверен, что он не причинит мне вреда.

Я прохожу и сажусь на кушетку. Он стоит у окна спиной ко мне.

– Вы вампир, мистер Хоспейн?

Он молчит, глядя в окно. По сути, всё уже понятно, осталось только выбрать правильную развязку.

Он оборачивается, и на его щеках я вижу потёки от слёз. Он садится на стул тяжело, падает, точно мешок с мукой.

– Не бойся меня, – говорит он. – Я не причиню тебе зла. Я вообще никому не причиню зла. Я не хочу. Просто иногда он просыпается во мне. Раз в полгода примерно. Иногда – чуть чаще. В большом городе он проснулся в неудачный момент. Мне пришлось уехать. Я думал, что смогу его задушить. Но не получается.

Он говорит это монотонно, точно заученный текст.

– Кто?

– Я не знаю. Тот, кто заставляет меня делать это. Но я не могу жить без этого.

Я встаю.

– Уезжайте из города, мистер Хоспейн. Я никому не скажу. Вы хороший человек. Нам очень нужны такие люди. Но вам лучше уехать.

Он кивает.

Миссис Хайнс хоронили на закате. Хоспейн дольше всех стоял у её могилы. Это было ещё до нашего разговора.

Я уже тогда планировал этот диалог. Почему-то мне казалось, что я ничем не рискую. Когда дети ловят всяких злых и сказочных существ на тёмных чердаках и в заброшенных карьерах, они мечтают в первую очередь о сражении. Они мечтают уничтожить зло и принести его отрезанную голову на блюде в город, чтобы все знали об их героическом поступке.

Я ни в коем случае не хотел причинять зло Берту. Я как-то сразу понял, что он и тот, кто живёт в нём, – это два разных существа. И Берт сражается с ним и старается заплатить людям вокруг него за причинённое зло. Я думал тогда, что Берт уедет из города, а я через много лет стану рассказывать внукам, что знал настоящего вампира и он был добрым.

Но всё вышло иначе.

– Поймали! – орут на улице.

Мы с Бобом выскакиваем из дома как ошпаренные (мы читали новую книгу, которую тётушка Боба, жившая в большом городе, прислала с очередным дилижансом). Боб, конечно же, хочет посмотреть на преступника. Посмотреть, как того будут вешать, например, хотя кого поймали – пока непонятно. Я же – боюсь за Берта Хоспейна. Он должен был уехать вчера, но задержался, чтобы отремонтировать забор миссис Харгривз.

По улице идёт толпа. Они ведут человека: он избит и грязен, и я узнаю в нём Дылду. Дылда живёт в городе около двух лет, поэтому до сих пор считается человеком новым, пришлым. У него есть револьвер. Я не знаю его настоящего имени. Кличку «Дылда» ему дал старик Картер в первый же день после появления того в городе, и это словцо приклеилось насмерть.

Ноги Дылды волокутся по земле: он гораздо выше тянущих его людей.

Я хватаю за рукав Джонни Монка, своего сверстника, идущего вместе с толпой.

– Что тут?

– Убийцу поймали. Который молочницу убил. И Китти.

– А как догадались? – спрашиваю я.

– У него револьвер точно такой, из которого Бонда пристрелили. И вещицы Китти дома нашлись.

Дылда был влюблён в Китти. Этого почти никто не знает, но я уже говорил, что люблю засунуть нос не в своё дело. Я видел, как он тайком приносил ей подарки и оказывал мелкие знаки внимания. Она принимала их как должное, но близко не подпускала.

Это свидетельство против Дылды, на самом-то деле. Они скажут, что он убил её из ревности. Дылда частенько уезжает из города на охоту, вряд ли у него есть алиби на то время.

Я бегу вместе с толпой.

У нас в городе есть несколько деревьев. Самое большое – на отшибе, минутах в десяти ходьбы от границы города. Я понимаю, что Дылду волокут туда.

Впереди широкими шагами идёт Систей. Он возглавляет закон в городе, значит, он должен принять решение о казни убийцы. Собственно, оно уже принято.

Я оглядываюсь: Берта Хоспейна не видно. Может, он уже уехал?

Я не подумал о таком раскладе. Берт уезжает, а Систей находит ложного преступника. И погибает невинный человек. Но я не могу крикнуть, что всё знаю. Потому что мне никто не поверит.

Дылду бросают под деревом. Он силится встать, но он избит, и это непросто. Его руки связаны за спиной. Кто-то подводит лошадь.

Суд очень скор. Пока Дылду сажают на лошадь, пока надевают ему на шею петлю, а другой конец верёвки укрепляют на дереве, Систей оглашает приговор. Ветер дует в другую сторону, свистит, я не слышу половины слов.

– За убийство… Кэтрин Картер… супруга достопочтенного… Уиллис… – и ещё какие-то слова.

Уиллис – это, наверное, фамилия Дылды. Ирония судьбы: узнать фамилию человека за несколько мгновений до его смерти.

Верёвка натягивается, с секунды на секунду лошадь пришпорят.

Я думаю, что Берт Хоспейн хотел уйти картинно. Он не мог себе позволить просто исчезнуть. Подсознательно он хотел, чтобы всё произошло так, как произошло.

Когда верёвка натягивается, раздаётся выстрел. Все оборачиваются, и я тоже. Конец верёвки болтается в воздухе. Дылда падает лицом вперёд.

Берт Хоспейн сидит на лошади, и в руке у него – револьвер. Это кольт 38-го калибра. По бокам седла – сумки, на голове – широкополая шляпа. Лошадь – из конюшни Роджерсов. Вряд ли он украл её. Скорее всего, они разрешили забрать животное за всё хорошее, что он сделал для них и для города.

– Дылда никого не убивал, – говорит Берт Хоспейн.

Толпа начинает роптать, к Берту проталкивается Систей.

– А кто убил? – кричит он. – Кто?

Я смотрю на Хоспейна во все глаза. В какой-то момент я встречаюсь с ним взглядом.

– Я убил, – говорит Хоспейн и трогается с места.

Это красивая картина.

Он едет через толпу, молча, высокий, статный, в широкополой шляпе, с револьверами на поясе. Он едет медленно, и толпа расступается перед ним, перед этим хорошим человеком, никогда ни в чём не отказывавшим, принесшим в город свет и доброту. Он едет через толпу, и все молчат и просто провожают его взглядами.

Так он и едет, и удаляется, и спина его становится меньше и меньше.

Так он и едет вплоть до тех пор, пока старик Картер не вскидывает своё древнее ружьё и не всаживает ему в спину заряд свинца.

Примечание автора

Когда этот рассказ озвучили в проекте «Модель для сборки», посыпались негодования от слушателей: где сюжет? почему всё так просто? слита концовка! Для меня это было в какой-то мере удивительно, поскольку концовка получилась именно такой, какой я её и задумывал. Никакой интриги рассказ не подразумевает, читатель должен понимать всё с самого начала и к логическому концу прийти задолго до меня, автора.

Потому что основное назначение «Бремени…» – это продемонстрировать стилистические возможности использования настоящего времени. Показать, что оно способно не только придавать рассказу динамичность, как полагают многие, но, напротив, растягивать его, размазывать по тарелке, если мне будет позволено так выразиться.

А завершить всё можно быстро, буквально одной фразой. Что и я сделал.

Тихие игры

1

Больно, чёрт меня дери. Встаю, отряхиваюсь. Оглядываюсь на забор. Сволочь ржавая, подогнулся, пошёл вниз, ни черта красиво не получилось. Бочонок ржёт, перегибаясь пополам. У меня вся задница – сплошной синяк, а он ржёт, падла, камеру чуть на землю не роняет. Киря поумнее будет, улыбается, но спрашивает:

– Живой?

– Живой, куда денусь, – отвечаю.

Переступаю через поваленную часть сетки. Двигаться больно. Иду к Бочонку.

– Чего ржёшь? – ору.

Бочонок прекращает смеяться, испуганно прижимает к себе камеру.

– Ты снял это или нет? Я что, зря жопу об асфальт долбанул? – ору ещё громче, прямо ему в лицо.

– Снял, снял, – он тычет в камеру пальцем-сосиской.

Беру у него камеру, включаю воспроизведение, смотрю в объектив. Получилось не так и плохо. Вполне естественно. Вот парень в джинсах забирается на забор, тот прогибается, проваливается, парень падает на асфальт, хватается за ушибленное место. Ага, вот тут Бочонок уже засмеялся, камера снимает асфальт. Всё, выключил камеру.

– Пойдёт, – говорю снисходительно.

Впрочем, даже неплохо, что забор упал. Получился прямо какой-то спецэффект.

Милка круглит глазищи на меня. Никакого сочувствия. Будто-это-так-и-надо.

– Пошли. Следующий кадр, – говорю.

Переползаем через сетку: я, Киря, Милка, Бочонок и Алёна. Гаврика сегодня нет: он барыжит какую-то тачку, битую десяток раз. Зная Гаврика, уверен, что получится.

Гаврик – самый старший. Ему двадцать один. Самый младший – Бочонок, ему четырнадцать. Но он отличный оператор, ничего не скажешь.

– Вот лестница.

– Снимаю снизу, – говорит Бочонок.

– О’кей.

– Смотри не навернись, – предупреждает Киря.

У него в руках две дощечки, выкрашенные в чёрный цвет, с белыми полосками. Сам сделал. Похожи на настоящую штуку для киносъёмок, как она там называется. Он щёлкает. Я запрыгиваю, цепляюсь руками за нижнюю площадку лестницы, подтягиваюсь, забираюсь.

– Блин, задницей всё закрыл! – вопит Бочонок. – Но беги, продолжай! – добавляет.

Бегу по лестнице вверх, цепляюсь за металлические перегородки, разворачиваюсь, бегу быстрее.

– Стоп! – кричит Киря.

Останавливаюсь, выглядываю из-за поручней.

Бочонок просматривает реплей. Сейчас начнётся самое сложное. Нужно будет запихнуть Бочонка на лестницу. Блин, кто проектировал эти пожарки?

Спускаюсь до нижней площадки. Бочонок говорит:

– Лестницу давай.

Оглядываюсь. Я не подумал. За моей спиной опускающаяся до земли лестница. Но она на замке.

– Замок, – говорю я.

– Держи, – отзывается Алёна.

Это не девушка. Это скала. Она офигительно красивая. Рыжая, и лицо тонкое, будто у какой графини средневековой, нос с горбинкой, губы узкие. Женственная, сильная. И характер – ничем не пробьёшь: сказала – как отрезала. И всегда знает, чего хочет.

У неё в руках обломок трубы, вроде монтировки. Она бросает его мне, я легко ловлю.

– Спасибо.

Двумя ударами сбиваю замок. Высвобождаю лестницу. Она с грохотом съезжает вниз.

– Во! – удовлетворённо произносит Бочонок, ползёт вверх, бережно сжимая камеру.

Я принимаю камеру, помогаю ему залезть. Он забирает прибор обратно, пыхтит, поднимается дальше. На лестницу запрыгивает Алёна. Я подаю ей руку. Она стреляет глазами, но не отказывается от помощи. Проходит мимо, я вдыхаю её запах.

За ней идёт Милка. Её взгляд, как всегда, пуст. Последним забирается Киря. Бочонок кричит сверху:

– Всем стоять! Рэд, пошёл!

Мне нравится, когда меня зовут Рэд. Да, на самом деле я Тимур, но Рэд – это стильно. Хоть я и не рыжий. Но зато я – Рэдрик Шухарт.

Я стартую. Бегу вверх точно так же, как несколько минут назад. Проношусь мимо Бочонка, который вжался в парапет тремя уровнями выше. Ещё пара этажей – и я наверху. Запыхался, не так-то это и просто.

Бочонок поднимается следом, выходит на крышу.

– Иди к лестнице, спустись на пролёт, беги вверх, потом – к месту прыжка.

Делаю то, что он сказал. Ребята ещё далеко внизу, что-то они застряли.

Выскакиваю на крышу, Бочонок снимает. Бегу к пролёту.

– Стой! – командует Бочонок. – Отойди, планы для монтажа возьму.

Он снимает крышу, ходит кругами, пригибается. Снимает сверху улочку, через которую я буду прыгать.

На крыше появляется Алёна, за ней остальные.

– Ну как? – спрашивает Киря.

– Нормально.

Киря снимает рюкзак, достаёт верёвку.

– Точно страховать не нужно?

– На той стороне подстрахуй, чтобы поймать, если что.

Бочонок суетится, меняет кассету.

– Сегодня доснимем? – спрашивает он.

– Вряд ли, – говорит Киря. – Последнюю сцену долго снимать. Может, и завтра не закончим.

– Но так мало осталось!.. – мечтательно произносит Милка.

Она у нас играет красавиц. Неделю назад снимали в баре, который принадлежит другу Гаврика. Этот бар выполнял у нас функцию «Боржча». Бармен изображал сам себя, с лёгкостью включился в процесс. Посетители тоже подыграли. Милка играет проститутку, с которой флиртует Рэд и другие сталкеры. Проститутку мы сделали из дочери Стервятника. По-моему, так правдоподобнее. Впрочем, Стругацкие этого не увидят, да и не мне судить. Сценарий почти весь писал Киря, мы с Бочонком только подправили. И Алёна немножко тоже.

Бочонок вырезал всё то, чего не мог снять. Алёна – сцену любви. Блин, я бы не отказался.

Я удалил большую часть диалогов. Ну его нафиг, пусть будет динамика.

Действие мы перенесли в город. То есть это зона, но в городе всё равно – ангары, цеха какие-то.

Я презрительно смотрю на Милку. Она ведь не играет уже в этих сценах – чего за нами шляется?

Киря на другой стороне, перешёл по сходням.

– Отвали! – кричит Бочонок. – Не лезь в кадр!

Он пристраивается с камерой у самого края крыши.

– Есть ракурс. Пошёл.

Алёна смотрит с интересом.

Мы уже репетировали этот прыжок. Я не ямакаси, но перепрыгнуть смогу, тут немного, да и соседняя крыша недалеко.

Беру разгон. Чёрт, детские игры. Перепрыгнуть через проём на высоте восьми этажей. Приземлиться, перекатиться, побежать дальше. Не споткнуться. Не бояться. Не бояться. Не бояться.

Страшно. На репетиции не было страшно.

Бегу, пропасть ближе и ближе. Отталкиваюсь. Очень боюсь, что нога сорвётся. Взмываю в воздух, подо мной проносится улица, проносится с огромной скоростью. Чётко приземляюсь, но перекатываюсь неудачно, шея болит. Вскакиваю, бегу дальше.

– Зачёт! – тонко кричит Бочонок.

Самое худшее, что в любом случае нужен ещё один дубль. Бочонок аккуратно, держась за парапет, переходит по сходням к нам с Кирей. За ним идут Милка и Алёна.

Я прохожу мимо Алёны, смотрю ей в глаза. Никогда не пойму, почему я ей безразличен.

Снова становлюсь на ту же точку. Бочонок пристраивается напротив, снимает с другого ракурса. Разгоняюсь. В этот раз всё легко. Мне не страшно. Взмываю в воздух, перепрыгиваю, перекатываюсь.

– Снято, – говорит Бочонок.

Киря аплодирует, Милка тоже. Алёна улыбается.

– Всё, – говорит Киря. – На сегодня закончили. Завтра павильон. Если получится – завтра доделаем.

– Смонтировать успеем? – спрашивает Бочонок.

– А то ж! – говорит Киря. – Ты беготню, я – базары. И всё. До двенадцати справимся.

– Ма опять ругаться будет.

– С твоей Ма я уже говорил.

– Ты ей не авторитет.

Уж конечно. Кире восемнадцать. Какой он авторитет. Я улыбаюсь. У Бочонка хорошая мама. Она даже смотрела несколько эпизодов из фильма. Мать, которая поддерживает хобби сына, – это очень хорошая мать. Моя мама не знает, что я бегаю по крышам.

По сходням возвращаемся на первую крышу. Идём к лестнице.

– Куда сейчас? – спрашиваю.

– Ко мне, монтировать, – говорит Киря. – Кто с нами?

Качаю головой. Я – играю. Я – Рэд. Меня мало интересует процесс монтажа и ругань Бочонка и Кири.

– Я с вами, – говорил Милка. Она готова присоединиться к любой компании, лишь бы не оставаться одной. Милка красивая, но её никто не любит, потому что она тупая.

– Не-а, – говорит Алёна.

Мы спускаемся. Я первый и не вижу, кто за мной.

Съезжаю вниз по выдвижной лестнице, смотрю, кого нужно принимать. Бочонок медленно ползёт за мной, прижимая к себе камеру. Беру камеру, помогаю ему слезть. За Бочонком – Милка, принимаю её за талию, опускаю на землю. Милка смотрит на меня влюблёнными глазами. Алёна спрыгивает сама с середины лестницы, приземляется изящно, по-кошачьи. Смотрит с усмешкой.

Идём по улице.

– Завтра у цеха, в полдень, – говорит Киря.

Цех – это на окраине. Там всё отлично подходит для финальной сцены. Я спрыгиваю в люк и сталкиваюсь со сталкером Миледи. Это Алёна. Миледи тоже стремится к Золотому Шару. У нас там какой-то дурацкий диалог, кажется, я ещё не читал, сегодня надо ознакомиться. А может, и нет никакого диалога: всё равно половину фраз от балды говорю, просто примерно по сценарию. А потом она как бы чуть не погибает, а я её спасаю. И мы вместе идём к шару. Такой вот хэппи-энд. Ну да, мы отклонились от сюжета. Но в фильме должна быть любовь, иначе не пойдёт. Собственно, там и планировалась любовная сцена, от которой отказалась Алёна.

– О’кей, – говорю я.

Мы выходим на широкую улицу. Машин немного, сейчас вечер, час пик уже позади. Начинает темнеть. Пасмурно, туманно.

– Мы направо, – говорит Бочонок.

Мне налево. Алёне тоже. Интересно, пойдёт ли она со мной или назло – обходным путём?

Пожимаю руку сначала Кире, потом Бочонку. Милка хочет чмокнуть меня в щёку, я отстраняюсь. Она чмокает в щёку Алёну. Алёна машет остальным рукой.

Идём вдвоём. Прохладно, свежо.

Молчим.

Хочется сказать ей многое. Хочется сказать, что я её люблю. Хочется сказать, что я хочу видеть её около себя всегда. Что она – самая прекрасная из всех девушек, которых я когда-либо видел. Хочется сказать много чего ещё.

Хочется ничего не говорить, а просто обнять её, согреться о её тело, впиться в неё, влиться. Смотреть ей в глаза, утыкаться носом в её огненные волосы.

Алёна улыбается сама себе.

– Пошли в кино сейчас, а? – глупо говорю я.

Сеанс через двадцать минут, до кинотеатра пять минут ходьбы.

– Мне надо домой, – говорит Алёна.

Я точно знаю, что ей не надо домой. Её родители уехали сейчас во Францию, к друзьям. У неё свободная квартира.

– Зачем? Родителей нет, – говорю я.

Она смотрит на меня. Прекрасно ведь понимает, что мне нужно. Прекрасно.

– Нет, Тима. Я не пойду с тобой в кино, – ненавижу эту усмешку.

Она – единственная девушка, которую хочется так сильно и которая так умеет издеваться. Сколько там от любви до ненависти?

Идём молча.

– Пока, – говорю я.

И сворачиваю в переулок. До моего дома ещё идти и идти, но я лучше сделаю крюк. Я знаю, что поступаю глупо, что нужно делать что-то другое, но я не умею и не могу. Я даже не слышу, прощается ли она со мной.

2

Утро. Подъём. Восемь часов – я не умею спать дольше. Терпеть не могу валяться в кровати.

Вскакиваю рывком, встаю на руки. Так я тренирую вестибулярный аппарат. Меня почти не кружит. Пытаюсь отжаться, стоя на голове. Пока не получается, падаю на спину, но удачно: ничего не задеваю. Вчера задел велосипед, было больно.

Велосипед занимает полкомнаты. Отодвигаю его, достаю из шкафа свежие носки. Одеваюсь.

Мама ещё спит: у неё была вчера ночная смена. Ужас: ночная смена с субботы на воскресенье.

Бреду на кухню, ставлю чайник, изготавливаю бутерброд с сыром. Пью чай.

На улице всё так же пасмурно. Это хорошо: значит, можно снимать и сцены на открытом воздухе. По замыслу в Зоне всегда пасмурно.

Блин, завтра опять на пары. Но это завтра.

Мама проснулась. Слышу движение. Надо смотаться из дому, пока не начались расспросы типа «куда ты идёшь?» или «когда ты вернёшься?». Направляюсь в комнату, надеваю потёртые вельветовые джинсы – в них я был вчера. Выкатываю велосипед в прихожую.

Из спальни выходит мама.

– Чего в такую рань? – спрашивает.

– Доброе утро, – говорю я. – Кататься.

Мама смотрит на меня, уходит в кухню.

Обуваюсь, выхожу. Мы живём на втором этаже, велосипед хороший, лёгкий, сбегаю вниз по лестнице. На улице прохладно, но через десять минут я вспотею от жары: я езжу быстро, не в прогулочном темпе.

Господи, когда асфальт переложат? Ни велосипеду проехать, ни машине.

Разгоняюсь с горки. Рядом идут автомобили. В кармане звонит мобильник. Это Киря: тоже не спится.

– Привет.

– Здоров.

– У тебя верёвка есть?

– А с твоей что?

– Я что-то ей не доверяю.

Да уж. Алёне на этой верёвке на высоте шестого этажа болтаться, а он не доверяет.

– Нет, у меня нет. Поди да купи страховочную.

– Где денег взять?

– Ну, у Гаврика стрельни.

– Мысль.

– Давай.

– Давай.

Кладу мобильник в нагрудный карман. Говорят – вредно для сердца. Но я в это не верю.

Сворачиваю, пересекаю проезжую часть, кто-то сигналит. Оглядываюсь. Урод, объехать велосипед ему трудно.

Я думаю об Алёне. Настроение сразу портится. Если бы при внешности Алёны у неё был характер Милки… Или, пожалуй, нет. В таком случае я вряд ли относился бы к ней так. Внешность – это одна из составляющих, верно.

Она меня откровенно отшила. Послала на хрен. Не знаю, даже не представляю, как поступать в такой ситуации. Добиваться дальше? Можно сделать ещё хуже. Бросить это? Сдаться? Не хочу.

По-моему, всё потеряно только тогда, когда человека больше нет. Когда он умер. В любом другом случае всегда есть шанс. Даже если она выйдет замуж. Даже если уедет в какую-нибудь Зимбабве или Конго. Даже если будет меня ненавидеть.

Нужно вести себя как-то иначе.

Моё забытье прерывается, когда велосипед врезается во что-то, раздаётся крик. Я налетел на человека. Слава богу, не на большой скорости. Это девушка. Я бросаю велосипед, подбегаю, помогаю ей подняться, извиняюсь.

– Идиот! – кричит она. – Смотреть надо, куда едешь! По дороге едь, а не по тротуару!

Не люблю, когда говорят «едь». Правильно – «езжай», меня мама приучила.

Смотрю на девушку. Крашеная блондинка, старше меня лет на пять. Последние полгода провела, похоже, в солярии. Глаза толсто подведены чёрным, белый лак на ногтях. Одета в розовый костюм, теперь изрядно помятый. На бедре – грязное пятно от падения на тротуар.

Тьфу ты. Такой псевдогламур. Терпеть не могу.

– Смотри, что ты наделал! – показывает пятно на штанах.

Подходит какая-то сердобольная старушенция.

– Разъездились тут! – начинает вопить тоже.

Останавливаются ещё два человека: пожилой мужчина, похожий на профессора, и парень в косухе. Профессор начинает что-то гундеть.

Поднимаю велосипед, поворачиваюсь к девушке. Громко и отчётливо посылаю её в задницу. Сажусь, уезжаю. Вслед раздаётся отборный мат.

Домой, наверное, возвращаться не буду. Катаюсь уже больше часа, так поеду сразу к цехам. За час доберусь, там ещё час поболтаюсь, и время как раз придёт.

Выезжаю на проспект. Машины проносятся мимо, улетают вперёд. Люди – исчезают позади.

Дома, магазины, улицы, перекрёстки, светофоры, люди-люди-люди, это ведь всё тоже Зона, только другая Зона, не мёртвая, но живая, она повсюду, и каждый, кто однажды рождается, – сталкер, с самого рождения сталкер, маленький человечек в защитном костюме из розовой кожи. Он бросает гайки, чтобы провесить себе маршрут по этому городу, по этой жизни. Справа лежит Очкарик, слева лежит Пудель, а маленький человек проходит посередине, поступает в институт, женится, вертится-крутится и постоянно оставляет за собой дерьмо, всё это дерьмо, которое разгребают потом другие люди, такие же маленькие люди, которые тоже женятся, крутятся, и поступают, и оставляют за собой… И так – вечно.

Проспект постепенно превращается в шоссе. Домов становится всё меньше. Разметка изменяется. Четыре полосы переходят в три, но более широкие. Справа – военная часть, самая блатная в городе. Служащие там ходят спать домой.

До цехов ещё километров пять-шесть по прямой, но нужно ехать катетами, с шоссе съезжать на боковую дорогу, потом ещё раз, миновать деревню. Остальные, вероятно, поедут на поезде, если не появится спасительный Гаврик со своей «Тойотой».

Деревня называется Насыцк. Смешное название, пошловатое какое-то. Странно, наверное, жить и говорить что-то вроде «я – насытчанин». Или как их там.

Цех – огромный. Это не цех даже. Это руины какого-то завода, несколько спаренных цехов, гигантские помещения, точно саркофаг на Чернобыльской зоне. Собственно, мы потому его и выбрали, что он похож на кадры из компьютерной игрушки.

В заборе – прорехи и дыры, такие, что велосипед легко проходит. Аккуратно проезжаю через одну из них. Я на территории.

Мы встречаемся у главного входа. Это железные ворота, которые когда-то съезжали в сторону. Теперь они навсегда остановились примерно на середине. Краска облупилась, но можно ещё прочитать загадочную аббревиатуру ЦКД-1. Прямо перед воротами, метрах в двадцати – огромный танк для жидкости, такая гипертрофированная бочка, ржавая и дырявая. Если посветить в дыру, можно увидеть, что на дне ещё есть остатки жидкости. От неё пахнет керосином.

Звонок. Это Бочонок.

– Ты уже там?

– Да.

– Ты на велике?

– Да.

– Слушай, подъезжай к станции. У меня камера, у Кири до фига барахла. Возьмёшь что-нибудь на багажник.

Очень хочется послать его подальше.

– Еду.

– Давай.

Они ещё в поезде, судя по стуку колёс.

Выезжаю с территории. До станции – пять минут езды. Идти, естественно, дольше. Дорога кривая, ухабистая. Когда-то тут был асфальт, теперь – колдобины и ямы.

Вот и станция. На пригорке около навеса стоит Киря. Остальных не видно. Он машет мне рукой, исчезает за серой стенкой. Объезжаю навес, останавливаюсь перед скамейкой. Киря, Бочонок, Алёна, Милка.

– Гаврика уже, похоже, совсем не будет, – говорю я.

– Я буду толпу создавать, – улыбается Киря.

Алёна смотрит на меня, прищурившись.

– Чего грузить? – спрашиваю.

Киря наваливает мне на багажник рюкзак, набитый амуницией. Что-то громко звякает.

– Карабины, – поясняет Киря.

Я привязываю рюкзак держателями-зацепами. Бочонок подаётся вперёд:

– А камера?

– Сам понесёшь или Кире отдашь. Не надорвёшься.

– Давай, – говорит Киря.

Бочонок прижимает камеру к себе.

– Тогда уж сам понесу.

Милка говорит:

– А на раму меня не возьмёшь?

Она всегда готова сморозить глупость.

– Нет, – говорю я и стартую.

Через минуту все четверо уже далеко позади. Я еду осторожно, чтобы не вытрясти ничего из рюкзака. Чёрт знает, как Киря его закрыл.

Заезжаю на территорию через ту же дыру в заборе, снова еду к воротам, но теперь сразу направляюсь к воротам цеха. Внутри довольно светло, стёкол нет, свет льётся сверху, через окна в потолке.

В дальнем углу помещения лежит шар. Он очень большой, ржавый, правильной формы. Наверное, это какая-то барокамера или что-то подобное. Но мы назначили его Исполнителем Желаний. О лучшем нельзя было и мечтать. Я проезжаю на велосипеде через весь цех, огибая остовы станков, битое стекло и кирпич, груды мусора. Оказываюсь у самого шара. Прислоняю велосипед к какому-то ограждению, подхожу к шару.

– Счастья для всех, – шепчу и прикладываю ладонь к его холодной ржавой поверхности. – А мне – Алёну.

Говорят, если веришь – то всё исполнится. Чёрт его знает. Может, этот шар здесь не просто так. Может, он здесь специально для нас.

Велосипед я прячу под железным листом, чтобы случайно в кадр не попал. Листовое железо тут повсюду: похоже, завод занимался в том числе и прокатными работами.

С рюкзаком Кири ползу вверх по лестницам. По высоте цех – с восьмиэтажку, не меньше. По периметру идут металлические леса и мостики, лестницы. Под крышей – огромные стационарные краны, шесть штук, четыре – с оборванными крюками, два – целые.

Площадка находится под самой крышей, чтобы дотянуться до потолка, нужно просто поднять руку. Тут очень светло, потому что окна близко. Площадка сетчатая, ограждение с двух сторон обломано, а в крыше ровно над площадкой – прямоугольный люк. Поднимаю ржавую приставную лестницу: специально принесли, чтобы забираться наверх. Медленно ползу по ней: рюкзак тяжёлый.

С крыши – потрясающий вид. Ходить здесь опасно, перекрытия во многих местах прогнили, проржавели. Провалиться – как тьфу.

Видна станция, если подойти к самому краю. Видны окрестные деревни.

Пока пасмурно, но солнце уже проглядывает через дыры в облаках. Нужно быстрее снимать наружные сцены, пока не стало совсем солнечно.

3

– Ну что?

Кирина голова появляется из люка.

– Ничего. Готов.

Киря помогает подняться Бочонку. Тот пыхтит, краснеет, но забирается. Камеру Кире не отдаёт, прижимает к себе.

– Ты бы видел, что мы вчера намонтировали! – радостно кричит мне.

– Ну и?..

Киря помогает подняться Милке.

– Такой эффект с туманом получился, супер! Я на компьютере наложил дымовуху, так за тобой там настоящий студень гонится!

Я ему верю. Бочонок и в самом деле умеет делать хорошо.

На крыше появляется Алёна. Бочонок копается в камере, готовит её к съёмке.

– Наружные сцены не понадобятся, – говорит Киря. – Всё, что вчера наработали, идёт в фильм. Поэтому снимать будем снизу. Первый дубль – ты прыгаешь вниз, в люк. Главное – ногу не сломай.

Киря горазд накаркать.

– Тьфу на тебя, – говорит Милка, – что ты такое городишь?

Киря пожимает плечами.

Подхожу к люку, смотрю вниз. Снаружи кажется, что в цеху темно. Ничего почти не видно. Вытягиваю лестницу наверх.

– Ты что делаешь? Мы как спускаться будем? – спрашивает Алёна.

Опускаю лестницу обратно: не подумал.

Бочонок справился с камерой.

– Ну, пошли.

Они последовательно спускаются. Непонятно, зачем поднимались.

Раздаются голоса. Затем лязг убираемой лестницы. Свешиваюсь вниз.

– Место хоть расчистили?

– А то ж! – отзывается Киря.

Этот прыжок я репетировал. Ребята не знают: Киря жутко боится, что я сломаю ногу и не смогу доиграть.

– Жду команды, – кричу я.

Отхожу, готовлюсь. Нужно подбежать, присесть, упереться рукой, спрыгнуть вниз, чётко приземлиться, можно с кувырком.

– Пошёл! – крик.

Подбегаю к яме, упираюсь, прыгаю. Чёрт, лететь далеко: кажется, пола вообще не будет. По ноге больно бьёт, приседаю, подпрыгиваю на здоровой ноге, бегу от площадки по переходу к боковой стене цеха. Морщусь от боли, но терплю: лица в этом кадре всё равно не видно.

– Снято! – кричит Бочонок.

Разворачиваюсь, хромаю обратно.

– Что с ногой? – в голосе Кири тревога.

– Ничего, ударил немного. Пять минут, и пройдёт.

– Давай массаж… – начинает Милка.

– Не надо, – отрезаю. – Снимаем дальше.

Теперь нужно снять, как я бегу по парапетам и подвесным переходам к крану. На кране держится Алёна, буквально на одной руке (на самом деле она подстрахована, на ней альпинистское снаряжение, она надёжно пристёгнута к крану). Я помогаю ей выбраться. Она говорит, что ждала меня. Я показываю ей шар. Мы спускаемся вниз, дотрагивается до шара, фильм заканчивается.

– Бегать сможешь? – спрашивает Киря.

Пытаюсь пробежаться по переходу. Нога болит.

– Нужно ещё отдохнуть. Можно пока снять диалоги и сцену с шаром.

– Идея, – говорит Киря.

Я иду первым. За мной гуськом все остальные. Киря – последним.

– Стой! – командует Бочонок. – Здесь взялись за руки, идём по этому мосту, потом – по лестнице. Не торопясь.

Он целится камерой.

Подходит Алёна. Я беру её за руку. Рука у неё тёплая и мягкая.

– Куда смотреть? – спрашивает она.

– Ну, по ходу движения, как всегда ходите.

Ещё несколько секунд.

– Пошли!

Идём. Это странно – гулять вот так с ней за руку. Непривычно. Приятно. Доходим до лестницы. Спускаемся. Крик:

– Снято!

Алёна тут же высвобождает руку, точно дотронулась до слизняка. Бочонок спешит к нам, меняет дислокацию.

– Теперь по этому мосту – дальше, до поворота.

Снова повторяется то же самое: крик «Пошли!». Киря и Милка где-то за спиной оператора, мы с Алёной за руки.

– Стоп!

Она убирает руку.

– Пропустите! – Бочонок проталкивается мимо нас. Доволен как слон. Дубли явно удачные. Спускается на два пролёта ниже.

– Давайте сюда, ещё одна проходка пониже!

Двигаемся вниз: сначала Алёна, потом я.

– Вот тут, – показывает Бочонок. – Пройдёте по переходу, потом по той лестнице спускаетесь, первым – Рэд.

Идём к указанной лестнице. Бочонок ведёт нас камерой. Я спускаюсь, Алёна – за мной. Я поднимаю голову. Хм… Почему на ней эти дурацкие камуфляжные штаны? Потому что мы не на отдыхе. Спрыгиваю, беру её за талию, помогаю спуститься, идём прочь от лестницы.

– Снято!

Я замечаю, что из кармана Алёниной камуфляжки почти выпал MP3-плеер, чёрный наушник свисает до земли.

– У тебя плеер сейчас вывалится.

– Спасибо.

Она поднимает наушник, запихивает плеер в карман, закрывает молнию.

– Что слушаешь?

– «Нау».

Бочонок уже рядом с нами, за ним – Милка и Киря.

– Снимать буду со спины. Идёте прямо к шару, подхо́дите. Одновременно поднимаете руки, другие руки сцеплены. Прикасаетесь к шару. О’кей? – говорит Бочонок.

– О’кей, – отвечает Алёна.

Шар примерно в двадцати метрах.

– Ближе подойти?

– Отсюда идите.

Идём. Бочонок сзади, он идёт медленно, отпускает нас вперёд. Шар всё ближе и ближе. Я смотрю на Алёну, она – на шар. Потом переводит глаза на меня. Снова на шар. Мне кажется, что вокруг – тишина. Мне кажется, что нет ничего, кроме меня и Алёны, и шара перед нами. «Счастья для всех». Странно, что финальную сцену мы снимаем сейчас. Алёна напевает какую-то мелодию, тихо-тихо, едва слышно. Прислушиваюсь. Что-то знакомое.

До шара – метра три, осталось несколько шагов. «…тихие игры под боком у спящих людей… раннее утро, пока в доме спят даже мыши…» Она перевирает слова. Это «Нау».

Мы останавливаемся. Боковым зрением замечаю Бочонка, который приближается к нам с камерой. Мы стоим и смотрим друг на друга. Одновременно протягиваем руки и касаемся шара.

– Стоять так! Смотреть друг на друга! – говорил Бочонок.

Он наезжает камерой, в кадре теперь – наши руки на ржавой поверхности, я уверен.

– Снято, – удовлетворённо говорит Бочонок.

– Молодцы, – хвалит Киря.

– Как нога? – спрашивает Милка.

Подпрыгиваю на травмированной ноге. Нормально. Не отзывается.

– О’кей. Пошли прыгать.

Бочонок опускает камеру. Меняет кассету. Иду к лестнице. Киря за мной.

– Сначала снимем, как ты идёшь к ней по балке, Алёна на заднем плане будет. Потом уже крупные планы.

– Хорошо.

Алёна что-то обсуждает с Бочонком. Милка идёт последней.

Поднимаемся.

– Поможешь Алёнку крепить.

– О’кей.

Балка двутаврового сечения, по ней ездила когда-то каретка стационарного крана. Теперь кран застыл посередине, железный трос покрыт какой-то дрянью, но крюк не оборвался. Болтается. Даже можно рассмотреть на нём надпись: «5Т». Пять тонн. Что может оборвать крюк, который выдерживает такую массу?

Балка довольно широкая, сантиметров восемьдесят. Если не бояться высоты, можно спокойно пройти. Что я и делаю. Иду по балке.

– Ты куда? – в ужасе говорит Милка.

Подо мной – шесть этажей, не меньше. Иду вплоть до каретки крана. Тут есть место для оператора, площадка с поручнями. Перелезаю через поручни, разворачиваюсь.

– А что? – спрашиваю насмешливо.

Бочонок внимательно смотрит на балку.

– Алёна, ты будешь болтаться где-то в метре от крана, ближе к нам. Страховку одну привяжем к крану, вторую – к балке. Рэд, ты идёшь отсюда к ней, подхватываешь её, затягиваешь наверх. Твоя страховка привязана к крану.

– Мне не надо страховки, – говорю я.

– Красуешься? – насмешливо спрашивает Алёна.

– Да, – говорю я, перелезаю через поручни и иду обратно.

Киря укрепляет на поясе Алёны карабин. Подхожу, проверяю. Хорошие карабины, немецкие. Профессиональное оборудование. Верёвка тоже.

– А что-то ты говорил, у тебя проблемы с верёвкой? – спрашиваю я.

– Нормально, сам видишь. Другую нашёл.

Возвращаюсь по балке к каретке, тяну за собой разматываемую Кирей верёвку. Тройным узлом перевязываю вокруг поручня платформы.

– Так будет видно, – говорит Бочонок.

На полу платформы – какая-то полусгнившая ветошь. Перекидываю её через поручень, накрываю узел.

– А так?

– Так нормально.

Алёна уже привязана. Медленно идёт ко мне, явно боится. Цепляется за меня. Смелая, блин. Надменная. Красуюсь, видите ли. Чёрт бы тебя побрал. Злюсь, но держу её крепко.

Киря пристегнул к Алёне второй карабин. Верёвку нужно привязать там, где сказал Бочонок. Для этого необходимо разминуться с Алёной. Перекладываю её руку со своего плеча на поручень.

– Держись.

Аккуратно обхожу её, принимаю у Кири верёвку. Становлюсь на колени, обвязываю верёвкой боковину балки – там есть отверстие, куда можно пропустить конец верёвки. Вот здесь Алёна якобы срывается, а я её вытягиваю. На самом деле она висит на двух страховках, а я просто стою на балке.

– Готово.

– Тебе точно страховка не нужна?

– Нет.

– Тогда поехали.

Оборачиваюсь к Алёне.

– Иди сюда.

Она идёт, очень медленно.

– Вот тут можно схватиться двумя руками, – говорю ей.

Она садится на балку, пробует рукой место для захвата. Часть балки там проржавела, образовалась дыра. Мы обломали хрупкие края и проверили её на прочность, когда сценарий писали. Позавчера я ездил сюда и проверил ещё раз.

– Аккуратно свешиваешься вниз и повисаешь на руках. Не бойся, тебя две верёвки держат.

Бочонку:

– Их не видно?

– Нет.

Он ходит по краю моста с камерой и ищет выгодный ракурс. От его пояса тянется верёвка с карабином, пристёгнутым где-то позади.

– Алёна, сколько ты провисишь, проверяла? – спрашивает Киря.

– Минут пять, думаю, провишу.

– Хорошо, за две справимся.

Бочонок смотрит на меня.

– В общем, когда она опускается, ты бежишь по балке до неё. Потом возвращаешься и ещё раз бежишь. Теперь уже наклоняешься, ложишься на живот и хватаешь её за руку. Типа как в последний момент. Алёна повисает у тебя на руке. Вытянешь?

– Вытяну.

– Алёна, тоже помогай, типа выбирайся, ногами балку лови.

– Хорошо.

Она говорит неуверенно.

– Это полный отстой, – вдруг изрекает Бочонок. – Ближняя страховка видна со всех сторон. Оставляйте одну.

– Чёрт, ты с ума сошёл! – говорит Киря.

– Будет лажа. Я её даже замазать не смогу.

– Тимур? – Киря поворачивается ко мне.

– А я что… У Алёны спрашивай.

Алёна смотрит на Бочонка.

– Нормально, – говорит она и отстёгивает карабин.

Иду к ней, разматываю верёвку, снимаю с балки, кидаю Кире.

– Теперь смотри, не упусти, – говорит Алёна.

Не отвечаю.

Всё готово. Киря стоит в стороне. Алёна сидит на балке. Бочонок готов к съёмке.

– Начинаю снимать, как только Алёна повисает.

Алёна сидит неподвижно. Понимаю, страшно. Даже страховка не успокаивает. Тем более, одна. Алёна что-то шепчет одними губами, переворачивается на живот и съезжает с балки. Всё, она висит на руках, а под ней – шесть этажей.

– Пошёл! – кричит Киря.

Я подбегаю к балке, мчусь по ней. Балка трясётся. Разворачиваюсь, бегу обратно. Снова к балке, бегу, наклоняюсь, плюхаюсь на живот, и в этот момент Алёна отпускает руки. Успеваю поймать. Выйдет отличный кадр. Меня тянет вниз, она нелёгкая. Держим друг друга за запястья. Алёна пытается дотянуться до балки второй рукой. Я отползаю от края, тяну на себя Алёну.

Бочонок уже в шаге от меня, он снимает её лицо. На лице – страх.

Я слышу шаги Бочонка. Рука отрывается. Делаю усилие. Рука потная, Алёна сползает вниз.

– Не вытяну, помогай, – ору.

Бочонок отскакивает назад и сталкивается с Кирей. Тот сам чуть не срывается, падает на край моста, цепляется за пол.

Алёна выскальзывает. Сейчас она должна упасть по наклонной, её должно раскачать. Как мы потом её втягивать будем?

Она падает. Невольно приходит в голову кадр из фильма «Скалолаз» со Сталлоне. Неуместная ассоциация. Где эта грёбаная страховка? Где она?

Карабин болтается в воздухе.

Мир замирает. Она смотрит на меня, она так близко, но уже не догнать, потому что она летит всё быстрее. Я ничего не чувствую. Внутри меня – абсолютная пустота. Она накатывается внезапно. Алёна красивая. Безумно красивая.

Я поднимаю голову. Киря смотрит мне в глаза.

– Ты пристёгивал? – спрашиваю я тихо.

Он отползает.

Я иду на него. Сука. Как он так пристегнул? К чему он там пристегнул? Он что-то лепечет про пояс, про застёжки.

Я иду на него.

4

Сижу в комнате. На мониторе – чернота. Я ненавижу всё. Знаете, смерть – это единственное, чего стоит бояться. Она могла уехать в Америку, выйти замуж, просто ненавидеть меня, попасть в аварию и переломать все кости, да всё что угодно. И всегда оставался шанс. Смерть – единственное, после чего шансов уже нет.

Я говорю себе, что не увижу её больше никогда. Никогда. Волосы, глаза, руки, губы – всё исчезло.

В милицию звонила Милка. Из автомата. Сказала, нашла тело, и объяснила где. И повесила трубку.

Киря в больнице. Я сломал ему руку. Он сказал, что напали хулиганы.

Пустота вокруг. Всё, титры.

Звонок в дверь. Это не мама – она ещё на работе. Поднимаюсь, иду к двери. Открываю, не глядя в глазок. На пороге – Бочонок. Хмуро смотрю на него, молчу.

– Войти можно?

Отступаю в сторону. Бочонок проходит, закрываю дверь.

Он идёт в мою комнату.

Становлюсь в дверях, опираюсь о косяк.

Он знает, что я ненавижу его. Это он потребовал убрать вторую страховку. Впрочем, разумом я понимаю, что его винить нельзя.

– Ну что?

– Надо доснять фильм.

Ему тяжело далась эта фраза. Он смотрит на меня и начинает лопотать быстро-быстро, будто боится, что я его ударю, не выслушав:

– Ради неё, Тимур, ради неё. Надо доснять. Я изменил сценарий. Я заснял всё. Я заснял. Ты один подойдёшь к шару. Ты пожелаешь… – он теряется, – ну, ради неё. Чтобы она не зря погибла. Чтобы этот фильм был в память о ней. Ты подойдёшь…

– Молчи, – обрываю его.

Неделю назад она была жива.

Чёрт. Фильм её памяти. Шар. Желание.

Ненавижу.

– Без Кири.

– Хорошо. И без Милки, – говорит Бочонок. – Там два дубля всего осталось. Только ты, и всё.

Она лежит на бетоне, нога подвёрнута под тело. Рука переломана в нескольких местах. Под головой растекается кровь. Кровь течёт из уголка рта. У неё ослепительно рыжие волосы.

Бочонок снимает её. Я плачу. Я прижимаюсь к её щеке и плачу. Бочонок снимает нас. Наверное, сыграть так – невозможно. Это можно только пережить.

Поднимаю на Бочонка взгляд.

– Завтра, в десять.

Он поспешно кивает:

– Да, да, в десять.

Кому теперь можно показать этот фильм?

5

Я смотрю на шар. За моей спиной – Бочонок.

– Иди к шару, – говорит он. – Просто подойди к шару, и всё. И положи на него руку. По команде закроешь глаза. Я буду снимать в разных ракурсах.

Иду к шару.

Кажется, совсем недавно рядом шла Алёна.

Цеху осталось стоять недолго. После несчастного случая власти наконец-то обратят на него внимание. Под снос.

Она идёт рядом, мне так кажется. Она держит меня за руку. Она смотрит то на меня, то на шар.

Ржавая барокамера. Золотой Шар.

Бочонок следует за мной. Затем догоняет меня и снимает сбоку. Иду очень медленно.

Подхожу. Кладу руку на шар.

– Надо повторить, – говорит Бочонок.

Возвращаюсь на исходную. Иду опять.

Бочонок вертится вокруг, снимает, старается.

Снова у шара. Дотрагиваюсь до холодной ржавой поверхности.

– Закрой глаза.

Закрываю глаза.

Где-то играет мелодия.

«Тихие игры под боком у спящих людей, каждое утро, пока в доме спят даже мыши…»

Кажется, она играет у меня в голове.

Я кладу на шар вторую ладонь. Не существует цеха. Не существует Бочонка. Не существует барокамеры.

Есть Золотой Шар.

Не нужно мне счастья.

Пусть она будет жива.

Пусть будет жива.

Пусть будет.

Пусть.

Ржавая поверхность нагревается под моими горячими ладонями.

Здесь начинаются титры.

Примечание автора

Пожалуй, это один из самых любимых мной рассказов. В первую очередь потому, что он стал первым моим литературных произведением, опубликованным на бумаге; его идейным вдохновителем и, собственно, инициатором публикации был Андрей Чертков, киновед, критик, составитель сборников, переводчик из Санкт-Петербурга.

Героиня рассказа, конечно, имеет прототип, куда же без него. В этот прототип я был в течение длительного времени безнадёжно влюблён, но теперь уже странно вспоминать, поскольку героиня эмигрировала в США и живёт нынче в Нью-Йорке. Когда я писал рассказ, она как раз была в Америке впервые (затем вернулась – прежде чем уехать уже навсегда) и как раз в те самые дни попала под машину, некоторое время находилась в состоянии комы, жизнь её висела на волоске. В этом странном совпадении было нечто мистическое, и я навсегда зарёкся причинять зло литературным персонажам, списанным с реальных людей.

Впрочем, остальные герои тоже имеют прототипы, более скромные, сыгравшие в моей жизни значительно менее заметную роль. Например, упоминаемый в диалогах Гаврик действительно живёт в Минске, а во время нашего с ним знакомства он и в самом деле торговал автомобилями. Образ Кирилла списан с моего лучшего друга, а образ Милки – с девушки, за которой я ухаживал задолго до написания рассказа (она, к слову, ныне живёт в Швейцарии).

Определённая автобиографичность рассказа иногда вызывает у меня тоску по тем весёлым временам. Мы, правда, не снимали кино, но приключений хватало и без этого. И да, конечно, «Пикник на обочине» – гениальное произведение.

Здравствуй, Каин

Трава.

Она зелёная. Свежая, светлая. Капельки: кап-кап, кап-кап. Каждая травинка прекрасна, и прекрасен этот бесконечный зелёный покров.

Я лежу на земле, вжимая щёку в густую бархатную мякоть, трава щекочет кожу, трава набивается в ухо, и мне хорошо. Я ловлю губами стебелёк, перекусываю его, жую. Он невкусный, но… Неважно. Трава, деревья, листья, солнце – это жизнь. Уолт Уитмен[1] – гений. Гений.

– Джерри!

Крик прерывает моё единение с природой. Это Харпер.

Он бежит ко мне, сминая грязными замасленными ботинками траву, мою любимую зелёную траву. От него воняет потом и бензином, он тянет ко мне руки, но я отстраняюсь.

Он мастерит машину времени. Уже год этот чёртов мальчишка мастерит машину времени. Каждые две недели он врывается в мой кабинет, или в мою спальню, или просто находит меня, где бы я ни был, и ревёт во всё горло: «Заработало! Иди смотреть! Оно заработало!» И я как последний идиот иду смотреть на скособоченную конструкцию из консервных банок, проволоки, старых будильников, порванных пружинных матрацев, верёвок и прочего мусора. Она вращается, шевелится, скрипит, как паровоз сорокалетней давности, откуда-то бьют струи горячего воздуха, в топке что-то нестерпимо воняет, а Харпер носится вокруг и дёргает какие-то рычаги, кричит, бесится, то смеётся, то рыдает, потому что ни черта у него не получается.

Я отрываю голову от земли.

– Джерри! – вопит Харпер – Оно работает! Я только что отправил мышь в будущее!

Я лениво поднимаюсь.

По словам Харпера, в будущем побывали не только мыши, но ещё змеи, тушканчики, его носовой платок и панталоны Матильды Вестернглайд. Он в неё влюблён уже второй год. И зачем-то уговорил её брата спереть у неё панталоны. Интересно, сколько тот содрал с Харпера?

Харпер скачет вокруг.

– Скорее, Джерри, через три минуты появится мышь!

Я молча иду за ним. Он приплясывает, требует, чтобы я шёл быстрее, заглядывает мне в глаза. Я всем своим видом показываю, что мне совершенно неинтересна его машина, что я иду только для того, чтобы избавиться от него.

Этот мерзкий сарай построен прямо рядом с моим садом. Ему уже сто лет, а сад я разбил лишь два года тому назад. Всё равно это не сад рядом с сараем, а сарай рядом с садом. Он портит вид. Но снести его нельзя. Потому что там-Харпер-мастерит-машину-времени-умничка-наш! И кажется – женщина, мать, ей бы радоваться старшему сыну, радоваться цветам и зелени, а она смотрит на харперовские железяки и сюсюкает.

В моём саду три дорожки. В планах – четвёртая. Вдоль каждой – мои любимые левкои, орхидеи, астры, розы – всё переплетается, при этом безупречно гармонируя между собой. Искусственный водопадик, маленький, успокаивающий. Старая рама от велосипеда, обросшая плющом и ставшая каркасом для живой изгороди. Тишина, умиротворение.

И постоянный грохот из мастерской Харпера. Я заставил его вывести трубу на крышу, чтобы вонючие газы не портили сад. Но они ведь всё равно портят! Они оседают чёрным смогом на влажных листьях, они… да что говорить! Ненавижу этого маленького засранца.

– Сюда, сюда, Джерри!

Я вхожу в мастерскую. По-моему, ничего не изменилось. Та же страшная конструкция в половину помещения. Та же вонь.

Хотя нет. Сверху появились рога. Между ними проскакивают электрические искры. Чёрт, теперь эта штука точно сожжёт мне сад.

– Смотри!

Он тыкает грязным пальцем в «платформу прибытия», так он её называет. Единственное чистое место во всём помещении. Он её драит каждый день. «Ничто не должно мешать великому путешествию!» – говорит он.

Это просто белая ровная поверхность. Он вычистил её шкуркой и покрасил. Над ней нависает что-то страшное, похожее на пушечное жерло, глядящее вниз.

– Сейчас! – вопит Харпер.

Я скептически смотрю на поверхность.

– Десять… девять… восемь… – Он ведёт отсчёт.

Я демонстративно отворачиваюсь, сложив руки на груди.

– Три… два… один…

Боковым зрением наблюдаю за платформой.

– Ноль! – Он кричит, его глаза блестят.

Ничего не происходит. Машина шипит, фыркает и искрит, но белая платформа пуста.

Конечно, пуста. Как всегда.

– Сейчас, сейчас!

Он суетится, бегает вокруг платформы, волнуется, потеет. Мне, впрочем, неважно. Сейчас он будет щёлкать переключателями, бормотать что-то неразборчивое, ругаться, потом придёт мама, примется его успокаивать, обнимет за плечи, отведёт в дом, накормит…

– Да всё же должно работать! Всё должно!.. Вот, вот здесь, чёрт! – закоротило! Чёрт! Она должна вынырнуть!

Я не понимаю, кто и откуда должен вынырнуть. Я разворачиваюсь и направляюсь к выходу.

– Есть!!! – торжествующий крик.

Я оборачиваюсь на всякий случай.

У Харпера в руке что-то омерзительно чёрное и обгорелое.

Я похожу поближе. Это трупик мыши, обугленный, гадкий. Харпер держит его за хвост.

– Расцелуй его, – спокойно говорю я.

Он не обращает внимания. Он подносит труп к самому моему носу, я отшатываюсь.

– Ты понимаешь, что я сделал? – кричит он. – Она из прошлого! Я перенёс её! Я немного ошибся с настройками, и её растянуло по времени, убило, но это неважно! Она вынырнула! Следующий опыт будет удачным! Сейчас, пять минут!

Он исчезает в недрах сарая.

Я выхожу на улицу.

Сколько в мире безумцев, и одним из них обязательно должен был оказаться мой брат.

– Харп! – Это мать, она зовёт его. Он, конечно, не слышит.

– Он занят, – говорю я, – мышей убивает.

Она качает головой, сходит с крыльца и идёт к сараю. Я направляюсь в дом.

Господи, как хорошо в тишине. Моя комната благоухает цветами, потому что её окно выходит прямо в сад. Окно всегда распахнуто. Я протягиваю руки через подоконник и дотрагиваюсь до яркого бутона розы, огромной, на толстом шиповатом стебле. Я царапаю руку о шип, но это неважно, потому что это малая жертва за такой потрясающий запах.

Здесь всё сделано моими руками. Вся эта красота, эти цвета и запахи, эта безупречная палитра, всё это – моих рук дело. Моих. И никто мне не помогал.

Снаружи снова рёв Харпера.

– Всем сюда! Сейчас оно произойдёт!

Я не хочу никуда идти. В комнату заглядывает Рэйчел.

– Пошли, удели ему пару минут, он на весь день отстанет.

Я отталкиваюсь от подоконника и иду за сестричкой. Она меня понимает. Она любит мой сад. Она, верно, единственный человек во всём этом грёбаном доме, который понимает меня хоть чуть-чуть. Впрочем, я всё равно не допускаю её к работе в саду. Это моя вотчина.

В сарае уже все. Мать, Рэйчел, дядюшка Гаспар, соседские пострелята Билли и Вилли. И отец. Он так редко выходит из кабинета, что я начинаю забывать, как он выглядит. Он ест в кабинете и, по-моему, спит в кабинете. Зато его аналитические статьи печатает The Times. И другие газеты. Раз в неделю он едет в город за книгами. Возвращается и начинает писать. И снова шесть дней его никто не видит.

Если пришёл даже отец, значит, Харпер достал всех основательно.

У Харпера торжественное лицо. Он даже обтёр его какой-то тряпкой, потому что следов сажи не видно. Он провозглашает:

– Сейчас вы станете свидетелями второго в истории человечества и первого удачного путешествия во времени! Это мышь!

Он достаёт белый комочек из клетки.

– Белая мышь! – будто это имеет хоть какое-то значение. – Я помещаю её в приёмник и отправляю в будущее на тридцать секунд! Через тридцать секунд она появится на платформе прибытия.

Он заталкивает перепуганную мышь в какое-то отверстие на поверхности машины.

– Поехали!

Он дёргает рычаг.

Машина трясётся и пыхтит. Между рогами на её верхней части перебегают разряды. Харпер считает.

– Девятнадцать… восемнадцать… семнадцать… шестнадцать…

Что-то громко щёлкает. Харпер прерывает счёт и испуганно оборачивается. Раздаётся треск стекла. Харпер бежит куда-то за машину. Я переглядываюсь с Рэйчел.

Харпер появляется снова.

– Всем из сарая! – ревёт он.

Начинается паника. Билли и Вилли выскакивают первыми, за ними дядюшка. Он всегда был отъявленным трусом. Я выхожу последним, медленно, напоследок оборачиваюсь, и тут раздаётся страшный грохот. Я вижу, как задняя стенка сарая падает, крыша обрушивается на машину, а из неё пышет огонь во все стороны, и в этом хаосе скрывается фигура Харпера. Я смотрю на сарай. Он наполовину обрушился, всполохи пламени лижут его стены. Мать кричит.

– Харпер! Харпер!

Отец удерживает её от того, чтобы броситься в пламя. Из сплошной завесы копоти и дыма выскакивает Харпер. Он грязен до умопомрачения, на скуле кровь, но он невредим. Он отлично подошёл бы на роль Скорби в древнегреческой трагедии. Его лицо выражает смесь ужаса, разочарования и печали. Я втайне радуюсь. Теперь всё будет гораздо спокойнее. Теперь он будет строить себе новый сарай – и я не позволю ему строить его в том же месте. Пусть делает это где-нибудь подальше от моего сада.

Сада.

Я вспоминаю падение задней стенки и всполохи огня.

Бросаюсь к саду, огибая горящий сарай справа. Так и есть. Стена похоронила под собой всю левую сторону первой дорожки. Но это не самое страшное. Огромный металлический обломок, железный лист, валяется точно посередине сада, на главной клумбе. Гиацинтам конец. Новому сорту, который я выводил так старательно и готовил к выставке в городе – теперь всё сначала. Я хватаюсь руками за лист и тяну его на себя. Он весит, наверное, тонну. И он безумно горячий. Он обжигает руки, и я сдираю кожу, а лист не сдвигается ни на сантиметр.

Я сажусь рядом, прямо на чёрную землю, и опускаю голову на руки.

Сволочь. Мелкая сволочь!

Я бегу к нему, его успокаивают, мать говорит что-то насчёт «в следующий раз получится», Рэйчел промывает ему порез на скуле.

Я расталкиваю их всех и с размаху бью по этой наглой харе, он падает, я бью его ногой под рёбра и ору, ору что-то нечленораздельное. Отец оттаскивает меня, кричит мне прямо в ухо, но я вижу перед собой только изувеченный сад и скрючившегося на земле Харпера.

* * *

Я просыпаюсь с мыслью о том, сколько работы предстоит. О расширении сада пока придётся забыть. Нужно исправлять устроенное этим подонком. Рыхлить, засеивать, удобрять, восстанавливать землю. Ехать в город за семенами. Чёрт с ним, одновременно и про запас куплю, для будущего расширения.

Я лежу в постели. В окно бьёт яркое утреннее солнце. Я поднимаюсь, облокачиваюсь о подоконник. Розы благоухают. Сад точно разделён на две половины. Двуликий Янус растительного мира. Ближняя ко мне – такая же аккуратная и прекрасная, какой была всегда. Дальняя покрыта обломками стены, кусками машины, копотью и пеплом. Сарай выгорел дотла. Потушить, конечно, не успели. Слава богу, не дали огню распространяться дальше.

По саду идёт Рэйчел. Она поднимает глаза и смотрит на меня.

– Привет, – говорит она.

Я киваю и отворачиваюсь. Мне нечего ей сказать. Мне нечего сказать матери, отцу, дядюшке. И Харперу. Его мне хочется убить. Но я сдерживаюсь. Нельзя.

Я одеваюсь и иду на кухню. Семья готовится завтракать. Дядюшка и мать уже здесь, мать хлопочет у стола. Отец, наверное, в кабинете. Входит Рэйчел.

– Где Харпер? – хрипло спрашиваю я.

Мать смотрит на меня с укоризной.

– После того, что ты вчера сделал… – начинает она.

Я взрываюсь:

– А он? Что он сделал? Он спалил к чертям собачьим свой грёбаный сарай и заодно мой сад! Он чуть дом не поджёг, этот изобретатель хренов! Да его вообще к людям опасно подпускать! А ты мне говоришь: что я сделал? Я сделал? Будь моя воля, я бы запер его в подвале и держал на хлебе и воде! Шнурки бы отобрал, чтобы ничего не изобретал!

Я вскакиваю из-за стола и бью по нему кулаком.

– Я сделал?

Я зол. Я выбегаю из кухни и иду к комнате Харпера. Если он там, я ему добавлю ещё.

Вслед слышу крик матери:

– Бедный мальчик не выходит из комнаты!..

Дверь заперта. Я не трачу время на разговоры и открываю её ударом ноги.

Харпера там нет. Посередине комнаты стоит его письменный стол. Он очень тяжёлый, но Харпер зачем-то оттащил его от стены и поставил в центре. На столе – записка.

Я беру её.

«Мама, папа, Джерри, Рэйчел, дядюшка Гаспар!

Я не знаю, получится ли у меня, но нынче ночью я понял, что вся моя машина – это глупость, и путешествовать во времени можно гораздо проще. Я проведу эксперимент сегодня же. Я хочу отправиться на двадцать лет вперёд. А потом – назад. Если я вернусь, я принесу что-нибудь оттуда, какое-нибудь доказательство. Если не вернусь – что ж, значит, такая судьба. Может, мы снова встретимся через двадцать лет.

Ваш Харпер».

Текст в его духе. Красиво, вычурно написано, а информации – никакой. В будущее он отправится, видите ли! Вернётся, сволочь, к обеду, когда проголодается. Только зря маму разволнует. Может, не показывать ей записку?

Лучше показать, всё же спокойнее будет, чем вовсе без вести.

Сволочь. Испугался меня и сбежал куда-то. Путешественник хренов. Великий Гудини. Шарлатан.

Я отношу записку матери. Она смотрит на меня дикими глазами.

Я спускаюсь в сад.

Сколько работы, чёрт побери, сколько работы.

2

Голос приходит откуда-то издалека.

– Мистер Маллен! Мистер Маллен!

Я приоткрываю глаза, щурюсь от солнечного света. Тёмная фигура, спешащая ко мне, – это Дик, второй садовник.

– Мистер Маллен, похоже, mallena дала росток!

Я вскакиваю. Сна будто не было. Rosa mallena, гордость моя, лучшая из моих роз, лучшая из всего, что я когда-либо выводил. Она пробивается! Значит, семена жизнеспособны, значит, гибрид удался! Только бы он выглядел так, как я планирую!..

Мы быстро идём по тропинкам. Розарий закрытый: огромная оранжерея из стекла и металла в центре сада. Кадки, вазоны, клумбы – всё здесь. Цветы, тысячи красок, тысячи цветов, ароматы востока и запада, прекрасные, невозможные, неповторимые, пьянящие.

Я смотрю на крохотный зелёный стебелёк. Это первая рассада. Именно рассада, а не привитые цветы, не просто результат скрещивания, а семена нового сорта. Rosa mallena. Если за обычные шиповники мне присуждали награды и премии, что уж говорить о таком чуде. Это будет сенсация приближающейся выставки. Сенсация для всей страны.

Я чуть касаюсь пальцем влажной чёрной почвы рядом с ростком.

Новая жизнь. Я даю новую жизнь.

Я иду прочь. Дик что-то говорит младшему садовнику.

Мой дом – моя крепость. Это прекрасный дом, огромный, выдержанный в духе викторианской эпохи. Я строил его десять лет. Если бы не война, справился бы и за меньшее время.

Я поднимаюсь по узкой лестнице на крышу и ещё выше – в смотровую башенку. Господи, как это прекрасно. Мои сады. Мои виноградники. Мои парки.

Rosa mallena. Моё величайшее достижение.

– Мистер Маллен, вас к телефону.

Иду за Фрэнком. Он очень маленького роста, смешно переваливается, когда спускается по лестнице.

Аппарат в синей гостиной. Беру трубку.

– Маллен.

– Здравствуйте, мистер Маллен.

– Здравствуйте.

– С вами хочет поговорить мистер Колхаус.

– Соединяйте.

Мэр. Обычно я не занимаюсь заказами лично, но для мэра, да тем более такой объём! Колхаус понимает толк в цветах. Я планировал его сад. А он познакомил меня с Тисси, скульптором. Его парковые работы украшают теперь почти все мои сады.

– Здравствуйте, мистер Маллен.

– Здравствуйте, мистер Колхаус.

Я погружаюсь в работу. Каждый подобный разговор – это работа. Я говорю автоматически. Договариваюсь о времени, обсуждаю планы, описываю заготовки.

Колхаус хочет узнать о сроках сдачи сада при особняке его двоюродного брата. Я обнадёживаю его. «Пятого», – говорю я. На самом деле мы сдадим его на неделю раньше. И получим дополнительную прибыль за скорость исполнения.

Мы прощаемся. Я обязуюсь быть у Колхауса на приёме в среду.

Я выхожу из дома.

Хочется прогуляться. Даже проехаться. Иду к конюшне.

Вот и ты, Илайя. Мой любимый, мой милый коняжка, благородных кровей, когда-то ты блистал на ипподромах, а потом постарел, стал более спокойным и рассудительным, более умным. Здравствуй, милый.

Я трогаю рукой блестящий гладкий бок лошади. Илайя фыркает и пытается найти что-нибудь вкусное в моём кармане. Я вывожу его из стойла.

– Беркут!

Он появляется, прыткий, худенький, самый лучший конюх из всех, что у меня когда-либо работали.

– Да, сэр!

Он понимает без слов. Берёт Илайю под уздцы, ведёт к стойке, на которой висят сёдла.

Я выхожу из конюшни. Солнце светит, на небе – редкие белые барашки. Я предвкушаю запах леса, запах поля, запах травы. Не такой, как у меня в усадьбе, – настоящей, дикой травы. Какой она была в моём детстве и отрочестве. В юности, впрочем, тоже.

Вот и Беркут. Я не без труда забираюсь на Илайю, с помощью конюха. Толстею.

Мы выезжаем из усадьбы. Поля, бесконечные поля, леса, реки – до самого горизонта. Кажется, здесь нет городов, в этой благословенной земле, нет автомобилей, тракторов, нет заводов и фабрик, нет чёртова телевидения, нет Элвиса Пресли и ему подобных.

Почему-то вспоминаются губы Мэй Уэст[2]. Когда-то я тоже хотел такой диванчик, но дизайнер мне объяснил, что он бы совсем не вписывался в общую атмосферу усадьбы.

Поля, поля. Господи, как красиво.

Трава.

* * *

Я вижу фигурку. Она довольно далеко, но я скачу быстро. Через несколько минут я понимаю, что это мужчина. Молодой мужчина. Он идёт навстречу мне по дороге. Я замедляюсь. Он не из местных: их я всех знаю. Он одет странно: в стиле сороковых годов. Мальчишка почти, и что-то неуловимо знакомое в его походке.

Он выходит на центр дороги и расставляет руки, пытаясь остановить меня, и кричит:

– Сэр! Сэр! Стойте! Прошу вас!

Я останавливаю лошадь шагов за пять до него.

– Сэр! Скажите, пожалуйста, а деревня Бленкинсшоп близко? Я туда иду?

Не люблю торопыг.

Я машу рукой за свою спину. Бленкинсшоп – это туда, дальше.

– Спасибо!

Он вприпрыжку огибает лошадь и бежит по дороге.

И тут я понимаю.

Неуловимо знакомое.

Чёрт!

Дьявол!

Это Харпер.

Харпер через двадцать лет. Вернулся.

Я разворачиваю лошадь. Во мне – ни капли удивления. Я серьёзен абсолютно. И зол.

Я догоняю его. Он недалеко убежал, и я кричу ему вслед:

– Харпер!

Он останавливается и оглядывается. Он успел сойти с дороги и уже пробирался через рожь, хотел срезать, наверное. Я спрыгиваю с коня и иду к нему. Он идёт навстречу.

– Джерри? – спрашивает он.

Я с размаху бью его по лицу.

Вы думаете, двадцать лет что-то могут стереть? Вы думаете, двадцать лет – это много? Он остался таким же молодым. Он был младше меня на шесть лет. А теперь – на двадцать шесть. Потому что он ни капли не изменился. Он и в самом деле не сбежал. Чёрт побери, он всё-таки сделал эту свою машину.

Он поднимается с земли.

– За что, Джерри? Джерри, всё за тот сад? – Он наивен, глуп с этим вопросом.

Ко мне возвращается хладнокровие.

– Нет, – отвечаю я. – За мать, которая сгорела как свеча через год после твоего исчезновения. – Я надвигаюсь на него. – За отца, который четыре года умирал от рака желудка, и не ты, а я носил ему утку.

Он отступает в рожь.

– За Рэйчел, которую фашисты угнали в лагеря и сгноили там в дерьмо! – Я ору. – За шесть лет войны, которых ты не видел! За то, что ты сбежал! За то, что ты… – Самообладание покидает меня.

Я бью его, и снова, и снова бью, и кричу:

– Ты знаешь, что такое бомбардировки? Ты знаешь, что такое – когда тебе отказывает единственная женщина, которую ты способен любить? Ты знаешь, что такое – когда вокруг трупы, а ты должен таскать их к грузовикам? Ты знаешь, что такое – когда тебе далеко за сорок и ты добился всего, но впереди уже нет ничего! Всё! Ты, дерьмо, ты бросил всех и сбежал в лучший мир, ты решил спрыгнуть с поезда, да? Сука! Маленький ублюдок! Сволочь!

В моей руке камень. Я бью Харпера, разминаю его лицо в кровавую кашу, он не двигается, он мёртв.

Я встаю. Камень выпадает из моей руки. Я бреду к дороге. Сажусь на Илайю, который покорно ждал всё это время.

Мои руки в крови.

И вдруг я понимаю.

Двадцать минут назад Харпер появился из мира, который закончился двадцать лет назад. Он хотел вернуться. Он обещал вернуться в той записке. Может, он не исполнил бы своего обещания. Может, он соврал.

Я не дал ему ни единого шанса сдержать слово.

Я убил не Харпера.

Я убил мать. И, может быть, отца. И, может, даже Рэйчел. Всех их – камнем, насмерть. Размесил по спелой ржи.

Прошлого не вернуть.

Я останавливаю коня. Спрыгиваю.

Трава. Спелая, свежая трава. Капельки: кап-кап, кап-кап. Как прекрасен этот бесконечный зелёный покров. Я вжимаю щёку в траву.

Я жду радостного вопля, который вот-вот прервёт моё единение с природой.

– Джерри!

Я жду этого крика. Я хочу услышать его снова.

Господи, как хочу!

Хочу…

Примечание автора

Удивительно, но «Здравствуй, Каин» – мой второй рассказ. Первый, «Вернуться героем», тоже есть в этом сборнике.

В «Каине…» я впервые попытался писать в настоящем времени, потому что в тот момент зачитывался Чаком Палаником, – и мне понравилось. Если честно, этот рассказ вообще не требовал фантастической составляющей, поскольку в своём психологическом аспекте был самодостаточен, но так как основной целью написания был конкурс РБЖ «Азимут», пришлось «ввинтить» в рассказ машину времени. На конкурсе, кстати, рассказ занял третье место. Неплохо для второй попытки.

С тех пор утекло много воды, но «Здравствуй, Каин» мне по-прежнему нравится (хотя изрядное количество рассказов, написанных в те времена, я впоследствии стёр и объявил несуществующими). И мне приятно, что он есть в этом сборнике.

Подземелья Третьего Рима

Я спрыгиваю вниз. Сначала кажется, что под ногами ещё как минимум метра два пустоты, но это не так. Когда сжимаешь зубы и перестаёшь бояться, спрыгнуть легко. Там не больше полуметра.

– Пошёл! – кричу наверх.

Даник лезет вторым. Он подвижный как обезьяна, лёгкий и выносливый. И очень весёлый: я ни разу не видел, чтобы он о чём-то грустил.

– Уф! – восклицает он, опускаясь на холодный бетон рядом со мной.

– Дальше! – кричу я.

Третьей идёт Майя. Её надо страховать: у неё слишком слабые руки при росте почти в метр девяносто. Вымахала девочка. Впрочем, она красивая, не отнимешь.

Последним спускается Ёрл. Длинное и дивное эльфийское имя, принятое в глубоком детстве, сократилось и стало удобной кличкой. Напоследок он цепляется хаером за какую-то фигню на стенке колодца и ойкает.

– Полчерепа оторвал, – говорит он уже спокойно. На лице – гримаса.

Я осматриваю свою команду.

– Ну, – говорю, – пошли.

Коридор узкий, стены серые и пыльные. Но есть чем дышать, это радует.

– И чё, это так вот тридцать лет и стоит? – спрашивает Даник.

– Ага, – отвечаю я. – С семьдесят пятого.

– Прикольно.

Всё не так и сложно. Легендарная «Волоколамская», она же «Стадион “Спартак”», она же «Спартаковская», она же «Аэрополе». Единственная подземная станция-призрак Московского метрополитена. Мы нашли спуск через воздуховод с первой же попытки. Ориентировались на северный выход (я прочёл где-то, что с южной стороны станции – глухая стена, выход не планируется). Верёвка, просто верёвка – и мы тут. Ну, конечно, карабины, то есть не совсем уж бечева, а трос альпинистский. Станция мелкого заложения, всё легко.

Идём по коридору. Майя радостно вскрикивает:

– Крыса!

Девушки обычно боятся крыс. Эта – не боится. Крыса, смешное пушистое существо, рассадник болезней, носитель бубонной чумы. Что тут страшного. По сравнению со свиным гриппом в Мексике – ничего.

Голос Майи эхом проносится по коридору.

– Тише, – говорит Ёрл.

Он всего опасается. Он оглядывается по сторонам и иногда светит фонариком назад. Я его понимаю. Идти последним неприятно.

Проход ведёт в нечто вроде тоннеля кабельной канализации.

– Это было на фотках Скорохода, – говорит Даник.

Было. Тут всё было на фотках Скорохода. Скороход спустился на станцию с цифровой зеркалкой и сделал всё, что нужно. Отличная фотосессия появилась в его Живом Журнале и на различных диггерских сайтах. Его фотографии пригодятся для ориентации на «Волоколамской». Я хочу найти что-нибудь такое, чего не нашёл он.

Мы идём вперёд и неожиданно оказываемся в тоннеле с рельсами. Здесь горят фонари.

– Интересно, это отвод или сейчас нас размажет? – спрашивает Ёрл флегматично.

За «Волоколамской» расположен пошёрстный съезд, это не секрет. «Отвод» – неправильный термин. Пошёрстный съезд соединяет разнонаправленные участки пути.

– Нормально, – говорю я. – Нам туда.

Мы идём по путям и метров через тридцать попадаем в основной тоннель. Где-то далеко шумит поезд.

Я оборачиваюсь.

– Так. Мы пережидаем поезд – и бегом по тоннелю за мной. Придавить нас не придавит, но если машинист подсечёт, что тут кто-то шляется…

– Понятно, – перебивает Даник.

Поезд проносится мимо. Это обыкновенный состав из вагонов типа 717/714, ничего особенного. Самые крутые составы ходят по Филёвской линии. Там ещё можно встретить легендарные Е и Еж. Мне они нравятся больше, чем новые «Русичи». Старые вагоны пахнут тем, чем должно пахнуть метро, – уютом, полутьмой. Там нет промежуточных вагонов, поезда составлены из головных, правда, с некоторых сняты моторы.

Поезд проходит.

– Пошли!

Мы выбегаем из боковой ветки и несёмся что есть мочи. По шпалам бежать довольно трудно. По станционным путям – проще, там есть углубление, чтобы случайно упавший на рельсы мог избежать поезда. Внутри тоннеля – просто шпалы, как на железной дороге.

Впереди – огни станции. Я прижимаюсь к левой стене и по железной лесенке взлетаю на платформу.

Больше всего я опасаюсь, что Майя споткнётся. Но всё в порядке.

Я иду и осматриваюсь. «Волоколамская» никогда не работала. От наземной «Первомайской» на Арбатско-Покровской линии осталась лепнина под крышей депо и два характерных въезда для поездов. На закрытой наземной «Калужской» (Калужского радиуса) до сих пор висят оригинальные светильники шестидесятых. «Волоколамская» – это просто бетонный скелет. Станция, которая родилась мёртвой.

Мы идём по платформе. Фонари достаточно яркие, как ни странно. Когда я проезжал мимо станции в поезде, они то горели, то нет. Нам повезло.

– Э-ге-гей!!! – орёт Даник.

– Сам ты гей, – отвечаю я, смеясь.

Михайлов и Скороход круты, ничего не скажешь. Но мы тоже сюда добрались. Я дотрагиваюсь до осыпающейся бетонной колонны. Ёрл осматривается. Даник что-то фотографирует. Майя обнимает одну из колонн.

– Ты чего делаешь? – спрашиваю.

Она поворачивает ко мне голову и счастливо улыбается.

– Его зовут Шаплюск, – говорит она.

Я помню, откуда это. Из повести Дяченко «Подземный ветер». Там были два фонаря – Шаплюск и Даюванн.

Я улыбаюсь. Она хорошая, когда улыбается. Когда Майя грустит, у неё под глазами появляются синяки. Это придаёт ей какой-то диковинный готический вид.

– А его – Даюванн! – говорит она, показывая на противоположный столб.

Мне хорошо сейчас. Друзья, заброшенная станция. Романтика.

Ёрл уже добрался до противоположного конца платформы. Там – единственный выход. Наверх поднимаются ступени. Он идёт по ним. Лестница заканчивается бетонной плитой.

Это просто. Станцию строили открытым методом: выкопали котлован, поверх настелили плиты. Так же поступили и со входами. Просто положили бетон – и всё.

Вот так ты поднимаешься всю жизнь вверх, стремишься к чему-то, борешься за что-то, зарабатываешь деньги, ездишь по чужим городам, любишь разных женщин, а тебя всё равно ждёт бетонный потолок заброшенной станции метро. Ты упираешься в этот потолок головой и падаешь вниз. А тебе кажется – что вверх. Что ты по-прежнему идёшь вверх.

Ёрл дотрагивается до ржавой сетки, которая не позволяет добраться до места, где лестница смыкается с бетонной плитой.

– Даник, щёлкни тут.

Раздаётся шум поезда. Они редко сейчас ходят. Раз в пять минут где-то. Вечер всё-таки, почти двенадцать.

Мы прячемся за ближайшими колоннами, Ёрл плашмя падает на лестницу. Поезд проносится, сверкая окнами. Даник появляется из-за колонны и ловит в прицел объектива Майю. Она отворачивается и прячет лицо.

– Не надо, – говорит она.

– Она не любит фотографироваться, – поддакиваю я.

Мне всегда хотелось сфотографировать её обнажённой, но это тайная фантазия. Впрочем, по-моему, не только моя, судя по взгляду Даника. Но Майя боится фотографироваться. Будто фотография забирает часть души.

Я помню, одна девочка старательно доказывала мне это. Она смешно тянула слова, говорила жеманно и медленно. Особенно забавным в её произношении было слово «наво-о-оз» – она училась в сельскохозяйственном, специальность «Животноводство» или что-то в этом роде, – которое звучало так, будто его произносит по меньшей мере императрица. Она очень боялась фотографии. Она не любила себя на фото. Она отворачивалась, когда видела на фото своих знакомых.

Майя – проще. Она просто не любит фотографироваться.

– Пошли под платформу, – говорит Даник.

Это нетрудно. С того же конца станции можно спуститься и попасть в подплатформенное пространство, в кабельную канализацию. Мы спускаемся по очереди: Даник, Ёрл, Майя, последним – я.

Тут можно стоять во весь рост, даже Майе.

Что-то бурчит и чухает за решёткой. Это насосная установка. Она ухожена, электрический щит выкрашен в синий цвет с жёлтым треугольником «опасность», какие-то вентили помечены красным. Тут бывают люди.

– Опа, так тут вовсю кипит работа! – говорит Даник, поднимая объектив.

– А ты что думал, – отвечает Ёрл, – поезда же ходят.

На самом деле, тут нет ничего интересного. Это просто бетонный недострой. Таких в городе – пруд пруди. Схватчики играют на них в свою «Схватку», «Дозор», «Encounter» и так далее. И я играю – правда, в штабе. Даник – полевой игрок.

Но у этого недостроя есть одно отличие. Это запретный плод. Сюда нельзя. Совсем нельзя. Как в депо, где на путях стоит знаменитый московский памятник «механическому Ленину». В тысяча девятьсот двадцать пятом году рабочие вагонных и паровозных мастерских пятого участка тяги соорудили чудовищную конструкцию из балок, колёс от локомотивов, каких-то перемычек, водрузили наверх небольшую статую Ленина и поставили это чудо в депо. Оно и поныне там, в любительском музее паровозного дела. Кстати, это не просто случайный памятник. Он даже вошёл в одну из хрестоматий по русскому авангарду.

– Эй, – кричит мне Даник, – ты чего там, заснул?

– Иду, – откликаюсь я.

Над нами проносится поезд.

Мы снова поднимаемся на платформу.

– Что-то скучно стало, – говорит Майя.

Она кружится прочь от нас по пустой платформе, вальсируя с человеком-невидимкой.

– Метро-два тут нет? – спрашивает Ёрл.

– Вообще-то есть, – неожиданно отвечает Даник.

Я поворачиваюсь к нему.

Тут не должно быть никакого Метро-2. Точнее, Д6. Название «Метро-2» привязалось к секретной системе сообщения в начале девяностых, когда какой-то лихой журналист написал о Д6 статью в «Огоньке». У Метро-2 всего пять линий – и ни одна не идёт на север. Нулевая линия проложена по центру Москвы; первая идёт от Кремля к аэропорту Внуково-2 и проходит через Ленинские горы, Раменский подземный город, Академию ФСБ; вторая линия соединяет Кремль с правительственным пансионатом «Бор»; третья линия ведёт к посёлку Заря, где под землёй базируется Генштаб; четвёртая соединяет станцию метро «Смоленская» с Барвихой.

В районе «Волоколамской» Метро-2 не должно быть.

– Где?

Даник показывает рукой в сторону удаляющейся Майи.

– Там, когда мы бежали, я видел сбоку ответвление путей, уходящих за стальную дверь. Бронированную.

Мы быстро идём в другой конец платформы.

Майя думает, что мы – за ней, и прячется за колонну.

– Пошли Метро-2 искать, – машет Даник рукой.

– Не хочу, – улыбается Майя.

Мы оставляем её позади, обнимающуюся со своим Шаплюском.

Раздаётся шум поезда. Мы прячемся за столбы.

Переждав, подходим к краю платформы.

– Нужно пропустить следующий, – говорит Ёрл.

Я утвердительно хмыкаю.

Ждать приходится долго. Я смотрю на глухую стенку, Даник фотографирует общий вид станции. Где-то посередине танцует Майя.

Поезд приближается.

Я ощупываю стену и вдруг понимаю, что серая штукатурка отваливается прямо под моими руками, а под ней – красный кирпич и потрескавшийся раствор в швах. Я достаю нож и стучу рукояткой по кирпичам. Звук – гулкий.

В этот момент мимо проносится поезд. Я едва успеваю убрать нож, как Даник командует:

– Пошли.

Мы стартуем.

И действительно, буквально в двадцати метрах от платформы рельсы разветвляются. Одна ветка уходит за широкую стальную дверь.

– Ты и в самом деле думаешь, что это Метро-2? – спрашиваю я.

– А что?

– Может, обычное бомбоубежище. Щёлкай, и пошли обратно: тут опасно.

Даник фотографирует дверь.

Суть в том, что я уже не думаю ни о какой двери. Я думаю о стене. Почему с одной стороны лестницу просто накрыли бетонной плитой до лучших времён, а с другой – ещё и кирпичом заложили?

Мы выползаем на платформу, где нас встречает Майя.

– Ну что?

– Даник слажал, – улыбаюсь я.

– Типа эт-та, – Даник имитирует произношение гопника, – заткнись, тип-па.

Майя хихикает.

Я обращаю их внимание на стену.

– Смотрите, – говорю. – Тут всего-то слой кирпичей. Закладывали что-то впопыхах.

Ёрл хмыкает, ощупывает стену.

– А чего думать, рубить надо, – говорит Даник и жестом Рэмбо извлекает из-за спины кирку.

Мы взяли две кирки – на всякий случай. Зацепиться за что-нибудь или устроить погромчик.

– Минут двадцать, – оценивает Даник.

Я уже бью по стене.

Серое покрытие отлетает легко. Пыль попадает в глаза. У Майи должны быть очки – обычные, не защитные, но тоже поможет хоть чуть-чуть.

– Май, у тебя очки далеко?

– Вообще не брала.

Собрались, называется.

Мы лупим по стене что есть сил. Под штукатуркой и первым слоем кирпича обнаруживается второй. Шум поезда заставляет нас присесть и сделаться невидимыми.

Данила первым пробивается через стену. Его кирка уходит в никуда, проваливается в пустоту. Он рвёт её на себя и титаническим усилием умудряется выворотить штук пять кирпичей за раз.

– Кирку сломаешь, – скептически говорю я.

Ёрл забирает кирку у Данилы и подменяет его.

Мы работаем ещё около десяти минут. Идёт всё хуже: слабое место мы пробили, вокруг него раствор много крепче. Каждые несколько минут проходит поезд: но это хорошо, потому что без отдыха тут не справиться.

Впрочем, уже полпервого, кажется. Скоро поезда закончатся.

– Кстати, тут «Билайн» ловит, – говорит Майя.

Данила проверяет свой мобильник:

– И «МТС».

У меня и у Ёрла – «Билайн», нам проверять нет смысла. Но то, что мобильник берёт, – это очень хорошо. В каком-нибудь экстремальном случае можно позвать на помощь.

Мы продолжаем работу. В отверстие уже получится протиснуться, но мы хотим расширить его до такой степени, чтобы можно было пройти легко. Ёрл светит фонариком в отверстие, я тоже заглядываю.

Вверх, к бетонной плите, перекрывающей выход, идёт такая же, как и с противоположной стороны, лестница. Только вот посередине этой лестницы чернеет провал размерами примерно два на три метра. А что в провале – разглядеть не получается.

Мы смотрим друг на друга и начинаем долбить стену с удвоенной силой.

Через несколько минут пролом уже достаточно велик. Первым туда пробирается отдохнувший Данила. Мы с Ёрлом сидим и вытираем вспотевшие лбы. Майя идёт следом за Даником. В проломе сверкает фотовспышка.

Появляется голова Даника. Где-то в тоннеле ревёт поезд. Мы вяло переползаем через пролом, чтобы скрыться.

Лестница усыпана мелкими камнями. Чёрная дыра – прямо по центру.

– Края крепкие, я проверил, – говорит Даник.

Я подхожу к краю и свечу вниз фонариком. Виден только засыпанный трухой пол. Невысоко – метра четыре.

Данила сбрасывает вниз верёвку. Кошку он укрепляет на краю пролома, который мы сделали в стене: длины верёвки вполне хватает.

Данила спускается первым. У меня руки побаливают после кирки. Ёрл идёт вторым, за ним – Майя. Я – последний.

Это большое помещение, даже очень большое для подземного. И некогда оно было жилым.

– Это стол, – говорит Ёрл.

Длинная столешница – человек на сорок, не меньше. Она пыльная и загаженная, но на ней стоит посуда, валяются осколки. Я подхожу и беру книгу, которая лежит на самом краю.

Катаев, Иван Николаевич. «Сердце». 1927 год. Книга рассыпается у меня в руках.

– Кажется, Скороход нервно курит где-то в сторонке, – говорит Ёрл.

– И михайловские – тоже, – поддакивает Даник.

Среди разбитых чашек – ещё одна книга.

Это «Илиада». Издание – Санкт-Петербург, 1829. Первое русское издание «Илиады». По-моему, это очень дорогая книга. Я боюсь до неё дотрагиваться.

Ёрл что-то восторженно говорит Данику. Майя рассматривает стены. На них – рамы с полуистлевшими картинами.

Я иду вдоль стола. Во главе стоит стул с высокой спинкой – точно трон. И снова книга. Один из томов собрания сочинений Пушкина, 1936 год.

Передо мной – проём. Может, тут когда-то и была дверь, но теперь её нет.

Я в следующем помещении. Оно чуть поменьше, из него ведёт ряд проходов. В одном из них на единственной петле болтается дверь. Деревянная, с резьбой. Фонарик высвечивает в темноте детали.

Данила фотографирует. Наверное, стол, книги, картины. Может, что-то ещё.

Мне на плечо ложится рука. Я резко оборачиваюсь: никого нет. Отпрыгиваю назад, сердце колотится, как паровой молот. Это Майя. Она смеётся.

– Нельзя же так, – говорю я укоризненно.

Она приближается своё лицо к моему так, что мне достаточно чуть податься вперёд, чтобы её поцеловать.

– Можно, – шепчет она и со смехом отстраняется.

Я немного разочарован, но это неважно. Важно то, что вокруг нас.

Я захожу в один из проходов. Довольно длинный коридор с рядами дверей по бокам. Кое-где двери ещё есть, кое-где они валяются на усыпанном бетонным крошевом полу. Свечу фонариком в одну из комнат. Тут кто-то жил. Остов железной кровати, сломанная тумбочка, платяной шкаф с истлевшей одеждой. На тумбочке – снова книга. И ещё книги – на полке. Издания конца девятнадцатого – начала двадцатого века.

Я люблю книги – и Майя тоже. У Ёрла нет на них времени: весь свой досуг он посвящает лошадям. У него три лошади и небольшой участок земли где-то под Москвой. Даник прочёл в жизни три книги – первую, вторую и синюю, но это не мешает ему быть умным и приятным собеседником. Всё, что он знает, взято из Интернета.

Следующая комната: кровать, стол, томик стихов. Обложки нет. Первая страница покрыта пылью. Аккуратно сдуваю пыль. Просматривается:

«Я конквистадор в панцире железном,

Я весело преследую звезду…»

Николай Степанович, 1905 год.

Странные книги. Странное собрание. Почему они тут? Что это за место? Почему его не исследуют? Что здесь кроется?..

Данила бегает по комнатам и фотографирует. Ёрл находит серебряную ложку и говорит:

– По-моему, тут можно немножко подзаработать. – Его бандана покрыта пылью.

Я выхожу из комнаты, и тут появляется Майя.

– Пойдём, – говорит она.

Мы идём, рука об руку, в одну из дверей, проходим по коридору, минуем большое помещение, потом ещё одно, потом спускаемся по лестнице. Я едва успеваю крутить головой по сторонам. На стенах – всё те же рамы с истлевшими картинами. Обломки мебели. Мусор на полу.

Майя останавливается.

Это склеп. Могильник. В стене – ящики. Не маленькие, не для кремационных урн – а большие ячейки, как в морге, только каменные, тяжёлые.

– Читай, – говорит она.

«Зеров Николай Константинович. 1890–1951». Мне ничего это не говорит.

«Орешин Пётр Васильевич. 1887–1948». Не знаю.

«Корнилов Борис Петрович. 1907–1949». Что-то слышал, но не могу вспомнить.

– Кто все эти люди?

– Читай дальше, – говорит Майя.

Я смотрю на неё. Она отворачивается от фонарика. Неожиданно я понимаю, что на её глазах – слёзы. Настоящие. И обидел её не я. Она плачет из-за того, что прочла на этих надгробиях.

Я продолжаю читать.

«Ауслендер Сергей Абрамович. 1886–1942».

«Мицишвили Николоз Иосифович. 1894–1953».

Сходные даты рождения. Сходные даты смерти. Все они умерли тут, в бункере.

И в этот момент меня бьёт током. По-настоящему – хотя никакого тока тут нет. Я ещё раз читаю надпись на следующем саркофаге. А потом – ещё раз. И ещё. Потому что не могу понять. И поверить.

– Прочитай это вслух, – говорит Майя.

И я читаю.

– Николай Степанович Гумилёв. 1886–1948.

Я могу не знать, кем были похороненные в других могилах. Эти имена мне ничего не говорят. Но я твёрдо знаю, что Гумилёва расстреляли в один из дней с третьего по двадцать четвёртое августа тысяча девятьсот двадцать первого года. Где он похоронен – неизвестно. Может, в Бернгардовке, может, в Лисьем Носу. Но факт его смерти в двадцать первом – неопровержим.

Он до последних минут хранил то самое спокойствие, с которым водил в атаку конных улан или стрелял львов. Он попросил Анну Энгельгардт, свою вторую жену, прислать ему в тюрьму Гомера и Евангелие. Когда ему предлагали бежать из Петербурга, он спрашивал: «Зачем мне куда-то бежать?» Он заявлял о своих монархических воззрениях матросам Балтфлота.

1948 год.

– И ещё вот. – Майя показывает мне ещё одну могилу.

«Бабель Исаак Эммануилович. 1894–1952».

– Они умирали здесь, – говорит Майя.

Я отнимаю двадцать один от сорока восьми. Потом сорок от пятидесяти двух.

Гумилёв провёл тут двадцать семь лет своей жизни. Бабель – двенадцать.

Они жили здесь – все эти казнённые в двадцатых, тридцатых, сороковых писатели и поэты, философы и драматурги, лучшие умы России. Они сидели взаперти, дышали переработанным воздухом и создавали новые произведения, о которых никто не знает.

– А где учёные? – спрашиваю я.

– Наверное, в другом бункере, – говорит Майя.

Глупый вопрос.

Появляется Данила.

– Сними это, – говорю я. – Каждую могилу по отдельности.

– У меня батарея садится… – говорит Данила.

– У тебя есть запасная.

– Ага, – вздыхает он.

Ему уже надоело снимать.

– Это – надо, Данила.

– Это склеп?

– Нет, – говорю я. – Это пантеон.

* * *

Мы выползаем со станции глубокой ночью. Данила заснял всё. Каждую комнату, каждую могилу, чуть ли не каждую книгу. Мы нашли рассыпающиеся в труху рукописи. Бесценные рукописи. Стихи Гумилёва, которые не слышал никто и никогда. Прозу Бабеля и Пильняка. Пьесы, критические заметки, дневники. Очевидно, их снабжали сведениями о внешнем мире – книгами, даже фильмами, судя по ржавому кинопроектору в одной из комнат.

Чем закончилась эта история? Я не знаю. Со смертью Сталина тех, кто остался в живых, наверное, выпустили из бункера, и они были вынуждены всю жизнь молчать. А может, не выжил никто. Может, их просто вывели в ночь в том самом марте пятьдесят третьего и расстреляли.

Когда в тысяча девятьсот семьдесят пятом году начали строить станцию, случайно напоролись на закрытый бункер. Вероятно, откуда-то сверху пришёл приказ: все работы прекратить, строительство станции отменить. Дыру срочно заложили кирпичом и обо всём снова забыли.

* * *

Я думаю теперь: каково это – просидеть двадцать семь лет в подвале. Наверняка они умирали от туберкулёза или ещё чего-нибудь подобного. Но они писали. Они творили.

У меня на компьютере есть фотография могилы Николая Степановича Гумилёва.

С этой фотографией нельзя идти в министерства или на кафедру истории какого-нибудь университета. Потому я готовлю статью для Живого Журнала, для Diary, для новостных сайтов, для жёлтых газет, для всех изданий, до которых я могу дотянуться. В ней я подробно рассказываю, где находится бункер, и привожу фотографии вкупе с моими предположениями. Возможно, тогда всё раскроется.

Хотя я уже сомневаюсь, что так лучше. Может быть, стоит оставить Гумилёва в его бесконечном, холодном и ветреном двадцать первом году. Я подумаю.

Я – конквистадор, заточённый в камне,

В пустыне окружённый тишиной, —

Сжимая ослабевшими руками

Когда-то необъятный шар земной,

Надеюсь увидать, как в бездну канет

Всё то, что нависает надо мной,

Над искажённой зеркалом страной.

Я – конквистадор, заточённый в камне.

Когда же наконец придёт финал,

Меня сомнёт тугая тишина,

Минувшее покажется лишь сором,

Я вспомню предзакатный Петроград,

Вплетая в запылённый свой наряд

Грядущего бессмертия узоры.

Примечание автора

В определённой степени этот рассказ является парным к «Тихим играм». Его герои срисованы с моих друзей, причём друзей из разных городов и тусовок. В реальной жизни они не знают друг друга, да и вряд ли когда-либо узнают (хотя пути Господни, как известно, неисповедимы), но в рассказе эти люди внезапно оказались в одной компании и на удивление гармонично в ней расположились, я и сам не ожидал.

Видимо, более всего соответствует своему реальному образу Данила. Когда я принимал участие в ночных экстремальных играх, мы играли с ним за одну команду, приснопамятный «Explorer», а затем – «Discovery». Данила играл «в поле», искал коды на заброшенных складах, а я координировал его, сидя перед монитором.

Ёрл – совсем из другой среды, и он на себя реального почти не похож. Только про дивное эльфийское имя – правда. В жизни он – музыкант, организатор концертов и разных мероприятий и, помимо всего прочего, программист. Хотя это не так и важно.

Майя – это Майя, и я даже не знаю, что ещё добавить. Она же появляется в качестве героини в моём романе «Законы прикладной эвтаназии» и ещё в некоторых песнях и стихотворениях. Она действительно любит обниматься со столбами (по крайней мере, любила тогда, на момент написания рассказа), и она действительно очень высокая. И красивая.

А ещё в этом рассказе есть Николай Степанович Гумилёв. Каждый прозаик должен хоть раз в своей жизни написать про Гумилёва. Что ж, я норму выполнил.

Каталог Киллинсби

В нашем городе есть человек, который знает всё. Это я.

14 сентября 1976 года пришёл Билли Декстер и признался в том, что это он удавил жену и двоих детей Пита Симпсона, а потом сжёг их тела в подвале.

27 января 1978 года старик Хорстен рассказал, что свою первую жену он оставил умирать в снегу, когда они жили на Аляске, и никому не сказал, где она лежит, хотя мог её спасти.

19 марта 1979 года одноглазый Лесли с трудом, запинаясь и хмыкая, признался, что девочку Джонсов изнасиловал и убил именно он. И даже рассказал, где спрятал тело.

Список можно продолжать до бесконечности. На маленьких диктофонных кассетах записаны сотни исповедей. Большинство – просто занудные разговоры о мелких грехах. Тётушка Лиз плохо подумала о своей падчерице. Юный Малькольм бросил камнем в птичку. Линдси Даунпорт изменила мужу с молодым механиком из мастерской Сэмьюэля.

Но иногда встречаются страшные вещи. Теперь, когда все тетради и записи лежат передо мной, а ящик с кассетами – возле стола, я понимаю, какой силой воли нужно обладать, чтобы молчать. Чтобы просто молчать о пятидесяти семи насильниках и убийцах, двадцать четыре из которых всё ещё живут в этом городе. Едят свой хлеб, любят своих жён и каждый день ходят на работу.

Когда на отца Киллинсби напали, я находился совсем недалеко от него. Он просто сидел на церковной скамье и читал книгу. Не Библию и не сборник молитв, а обычный детектив, кажется, Рекса Стаута. Отец Киллинсби любил детективы. Он никогда не скрывал, что ему нравится, как смелый бумажный полицейский убивает бандита, и всегда радовался хэппи-эндам. Отец был добрейшим человеком, для каждого мог найти утешительное слово и в жизни мухи не обидел. Маленькую слабость священника прощали, как же иначе.

Итак, отец Киллинсби сидел на скамье, а я полировал золочёную раму образа в одном из нижних помещений церкви. Иногда я в сердцах жалел, что я не католик. В католических храмах нет икон с требующими постоянного ухода тяжёлыми окладами. Когда я поднялся наверх, чтобы сделать перерыв, отец Киллинсби лежал у скамьи и не шевелился. Я тут же вызвал скорую по мобильнику отца Киллинсби: мой лежал в комнате наверху, а его – торчал из кармана. Скорая приехала через несколько минут.

Они сказали, что на священника напали: ударили по голове твёрдым тупым предметом. Он впал в кому, и никто не знает, сколько она продлится.

У Киллинсби не было преемника: я просто работал в церкви за еду и проживание. На остальные нужды я зарабатывал мелкими делами в городе и рисованием портретов с натуры. В церкви было немного обязанностей, и времени на всё хватало: кроме того, меня умиротворяло это место.

Когда я проработал в церкви около полугода, Киллинсби дал мне конверт со строгим наказанием вскрыть только после его смерти.

Отец Киллинсби лежал в коме уже вторую неделю, когда я решился взять конверт и разорвать его. Там оказалась схема, аккуратно нарисованная на листике из тетради. На схеме был изображён кабинет священника и номерами отмечены несколько точек. Через пару минут я стоял перед деревянной резной дверью. Ключ у меня был: его передали мне вместе с другими вещами Киллинсби. Родственников у него не имелось, и я был, наверное, самым близким ему человеком.

Открыв дверь, я попал в святая святых, куда заходил всего пару раз, когда приносил отцу Киллинсби какие-то вещи по его просьбе.

Три стены из четырёх занимали книжные полки, посередине комнаты располагался письменный стол и тяжёлое старинное кресло с прямой спинкой.

Номера на схеме соответствовали деревянным выступам на книжных полках. Как оказалось, они не были закреплены намертво, не были просто украшением. Они легко уходили в пазы в полках. Нажав восемь выступов в определённом порядке, я нашёл тайник. В тайнике оказалось около двух тысяч аудиокассет и пятьдесят семь папок с записями.

Теперь я сижу за столом и разбираю архив отца Киллинсби. Он и в самом деле мечтал стать детективом: теперь это не вызывает сомнений. Начиная с 1964 года, он записывал на плёнку все исповеди, которые ему приходилось выслушивать по долгу службы. Самые старые он переписывал на новые носители: у бобин того времени срок хранения весьма невелик. Некоторые записи всё ещё на бобинах, но мне не на чем их прослушать.

На каждой кассете – имена.

Джон Маклестин. Питер Халлауэй. Мэрион Питерсхолм.

Теренс Сатклифф. Регги Льюис. Джим Сайделоф.

Мисси Кэпфелл. Айвен Смит. Николас Зауракис.

Жители города, которые приходят и исповедуются, – по три-четыре человека на каждой кассете. Иногда их исповеди длинные, больше часа. Иногда – по три минуты. И каждый рассказывает о том, что плохого он сделал.

Марлен Филлби записана на тринадцати кассетах: она приходила исповедаться каждую неделю. Отец Киллинсби пометил, что сохранились только избранные записи из её пространных монологов. То же самое касается Элизабет Мон и Перри Джексона. И ещё нескольких горожан.

Передо мной лежит пухлая тетрадь, в которой отец Киллинсби систематизировал аудиозаписи. Каждая пронумерована и датирована. Они помечены сложной системой значков и идеограмм, но в конце тетради есть таблица условных обозначений, сделанная отцом на случай, если тетрадь придётся читать кому-нибудь другому. Например, мне. Тетрадей на самом деле несколько, но я листаю последнюю.

Крайняя запись датирована 16 октября, за два дня до удара. Лиз Терренс рассказывает о том, как обидела своего парня. Ничего интересного. Напротив записи стоит чёрный кружочек, что означает «бытовые грехи, ничего заслуживающего внимания». И отсылка к другой тетради.

В той, другой тетради – биографии. Краткая информация о каждом, кто хотя бы раз исповедовался у Киллинсби. Никакой подноготной, просто дата рождения, образование, увлечения, семья, работа. И краткое мнение о человеке самого священника.

Это всё интересно, но не слишком. Куда любопытнее другая стопка. Пятьдесят семь аккуратных папок, перетянутых резиночками. На каждой – имя и дата. Кассеты, имеющие отношение к этим папкам, лежат не в общих ящиках. Кассеты – прямо в папках. На каждой кассете – по одной исповеди. По одному преступлению. Убийству. Изнасилованию. Грабежу. Поджогу.

Первая датирована 16 июня 1968 года. Пэттис Хойл рассказывает, как столкнул своего друга, Брэндона Филлиса, с шестого этажа, когда они вместе работали на стройке. Я не знаю, кто такой Пэттис Хойл: с тех пор прошло тридцать восемь лет. Вполне вероятно, его уже давно нет в живых.

Последняя папка датирована 2 января 2007 года, чуть меньше года назад. На форзаце имя: Эвин Макгрегор. Эвин, с которым я играл, когда был ребёнком, и который как-то стащил у меня велосипед. Мы поссорились и долго не общались, хотя велосипед мне, конечно, вернули. Эвин закончил школу и пошёл работать в боулинг охранником. Потом сменил ещё несколько мест. В своей исповеди он рассказывает, как обокрал старуху на улице, ударив её по голове бейсбольной битой. В папке не только кассета: тут целое досье на Эвина. Копия его школьного табеля, полицейский отчёт о мелком воровстве, на котором ловили Эвина раньше. Фотографии. Вероятно, из отца Киллинсби получился бы неплохой полицейский. И, конечно, тут есть имя старухи – миссис Элейн Хафф. Я её не знаю, но читал тогда в местной газете, и помню этот случай. Старуха Хафф умерла на месте. Убита. Эвин Макгрегор стал убийцей, но разгуливает на свободе, потому что есть такое понятие, как «тайна исповеди».

Вопрос в том, что я не связан никакой тайной. Я имею полное моральное право взять все эти папки и досье, пойти в управление шерифа и плюхнуть ему на стол всю стопку. И сказать: «Вот, я поймал пятьдесят семь убийц». Двадцать четыре из них ещё живы. Тринадцать из них я знаю лично: кого-то лучше, кого-то хуже.

И в город тут же приедут репортёры из столицы, меня покажут в новостях, в тех же новостях мелькнёт бледное спокойное лицо отца Киллинсби на больничной койке.

Меня волнует только один вопрос: имею ли я право на такой шаг, пока отец Киллинсби жив. Он оставил мне схему кабинета в расчёте на то, что я отнесу эти материалы в полицию, без всякого сомнения. Но он специально отметил, что воспользоваться схемой доступа можно только после его смерти. Считать ли кому смертью? А если он никогда из неё не выйдет?

Грабители – я не сомневался сперва, что это были грабители, – почти ничего не успели вынести из церкви. Вероятно, они услышали мои шаги и испугались. Через день после нападения на священника я обнаружил исчезновение двух образов с алтаря и нескольких подсвечников. Воры просто схватили то, что попало под руку.

Но теперь я сомневаюсь в том, что это грабители. Пятьдесят семь человек рассказали священнику о своих преступлениях. В тридцати трёх досье была пометка: умер. Но кто-то из двадцати четырёх оставшихся мог впоследствии пожалеть о признании. Он мог прийти и убить священника, чтобы гарантировать себе безопасность.

Я не полицейский и не герой. Проверять я ничего не собираюсь. У меня есть двадцать четыре признания в различных преступлениях.

Но одно имя не даёт мне покоя. Я перечитываю содержимое папки в двадцатый раз и не могу поверить. Я переслушиваю кассету, и мне кажется, что такого не может быть.

Имя на папке – Мари Мессель. Сейчас ей двадцать три года, так же как и мне. Она работает в баре у Кёртиса официанткой. И немножко барменом.

15 февраля 2005 года, то есть два года назад, именно в то время, когда у нас с ней был роман, она пришла к отцу Киллинсби и исповедалась. Она рассказала историю, от которой у меня мурашки идут по коже. Возможно, никому, кроме меня, она страшной не покажется, но это потому, что никто не знает Мари так, как её знаю я.

«…Это было, ну, вчера…»

«Говори, дитя моё, не бойся».

«Я не знаю… (плач). Я…»

«Не плачь, дитя моё. Я слушаю тебя. Ты можешь рассказать мне всё».

(Плач.) «Я… я убила вчера человека».

«Расскажи мне, девочка».

«Двоих… Билли Бакстера и его друга, этого, Марка…»

«Расскажи всё по порядку, дитя моё».

«Ну… Я вышла из дома вечером, я шла на свидание… Я встречаюсь с парнем, ну, не важно с кем, он тут ни при чём… Я шла по дороге, прямо посередине – вечером у нас никто не ездит почти, вы же знаете. Я люблю ходить посередине дороги…»

«Я слушаю тебя».

«…и тут сзади шум: машина. Я отбежала к обочине, а она затормозила. Это были Билли и Марк. Оба навеселе, и у Билли был винчестер. Он с ним на охоту ходит постоянно. Отцовский. И он прицелился в меня, и улыбался так гадко, и сказал, мол, садись в машину. Я хотела позвать на помощь, но у меня язык прямо отнялся, ни слова сказать не могла. И тут Марк из машины выскочил, за волосы меня схватил и потащил в машину…» (Плач.)

«Ну, успокойся, дитя моё, успокойся… Рассказывай».

«…ну, Марк со мной на заднем сиденье, а Билли спереди. И я… ну, в общем, у Марка нож был в руке, и он к горлу мне его приставил, а другой рукой грудь лапает… и говорит, мол, не рыпайся, поиграем и отпустим. А я шарю вокруг, и вдруг что-то твёрдое нахожу, и понимаю, что это отвёртка – у Билли под сиденьем инструменты стояли. Ну, я эту отвёртку сзади Марку в спину…» (Рыдания, всхлипы.)

«Да, девочка, говори».

«Ну, он заорал, и отскочил от меня, и рукой задел Билли. Тот тоже закричал и руль крутанул, и затрясло, и машина в кювет съехала. Не перевернулась, а просто съехала, и всё. Открываю глаза – я их зажмурила – и смотрю: Билли на руле лежит, но живой, дышит, и Марк дышит, но тоже без сознания. Я стала пытаться открыть дверь, а она не открывается. Надо было через Марка лезть. Я начала перелезать, а он очнулся, и смотрю: отвёртка уже у него в руке, вытащил, значит, я неглубоко её всадила. И на меня замахивается. И тут… тут…» (Дикие рыдания.)

«Что? Что?»

«Я ткнула пальцем ему в глаз. (Рыдания.) Полпальца воткнула… (Рыдания.) Он отвёртку от боли уронил, я её схватила и стала его бить, и била его отвёрткой, и била, и очнулась, а он весь в крови и мёртвый…»

«А Билли?»

«Смотрю на Билли, а он очнулся и тоже на меня смотрит. И страшно ему. И тогда в меня бес вселился. Я беру… (голос становится хладнокровнее, злее) отвёртку и ему в глаз с силой. Он заорал и выскочил из машины: его дверь открылась от аварии. Я перебираюсь на переднее сиденье – и за ним. А он скачет и орёт от боли, и в его глазу отвёртка торчит… А потом он упал. А я… я взяла камень, большой, чуть подняла, подошла и сбросила ему на голову».

(Долгое молчание.)

«Это страшный грех, моя девочка».

«Потом я вернулась к машине, нашла тряпку и стёрла все отпечатки, которые там могли остаться. Мне уже не страшно совсем было, я вдруг стала хладнокровной такой. И пошла к реке, в ней вымылась. Потом я отвёртку из Билли вытащила и забрала с собой. А дома всю одежду и обувь сожгла».

(Опять молчание, потом рыдание, голос снова дрожит.)

«Я не знаю, что со мной было… Мне страшно, отец…»

«Не бойся, рассказывай, обо всём говори…»

Их нашли именно там, где говорила Мари на этой плёнке. У Билли размозжён череп и дыра вместо правого глаза. У Марка – двадцать четыре прокола отвёрткой – глаза, рот, нос, грудь, живот, даже гениталии.

Был День святого Валентина, 14 февраля, и запись это подтверждала. Единственный День святого Валентина, который Мари провела со мной – весь день, с утра до вечера, и всю ночь. Я помню весь тот день как «Отче наш», пусть и минуло два года. Она пришла ко мне домой, в мою квартирку, в четыре часа дня. И ушла только на следующий день. Конечно, мы выходили из квартиры: мы поели в ресторанчике, погуляли по парку, пускали воздушного змея, купленного на улице. Но вечером 14 февраля Мари Мессель никак не могла убить Билли и Марка.

На протяжении записи Мари несколько раз утверждает, что это было именно 14 февраля вечером. То же самое есть в записях отца Киллинсби в папке «Мари Мессель». Моя собственная память говорит обратное, и я уверен, что не ошибаюсь.

Поэтому я аккуратно складываю всё в тайник, забираю оттуда только её папку. И иду к Мари. Я хочу снова услышать её голос. На плёнке он – точь-в-точь такой, каким я его помню, – всё-таки мы иногда видимся в городе. Но я хочу услышать её голос ещё раз.

Мари снимает комнату у вдовы Пайпер, но я иду в бар, потому что Мари работает по вечерам. Бар практически пуст, и Мари скучает за стойкой. Она уныло глядит на Бойла Кастерса, который пьёт пиво, и на незнакомого мне парня, который просто сидит за столиком и пялится в темноту за окном.

– Привет, Мари, – здороваюсь я.

– Привет, – отвечает она.

– Мне надо поговорить с тобой.

– Говори, – она пожимает плечами.

– Не здесь. Мы можем пройти в заднюю комнату? Это всего на несколько минут.

Мари оглядывается.

– Шейла!

Дородная темноволосая Шейла появляется из ниоткуда, как чёртик из табакерки.

– Шейла, постой несколько минут у бара, я сейчас.

Шейла кивает, и мы идём в скрытую от посторонних глаз часть бара.

Мы проходим через кухоньку, где Ци Ли нарезает салат, и оказываемся в небольшой подсобке. Тут пахнет луком и сухой землёй.

– Ну что? – спрашивает Мари.

Тогда я достаю диктофон и нажимаю на «play».

Конечно, она не поверила. Она просто смотрела на меня молча, до самого конца записи. А потом сказала, что я сволочь, что я подделал голос, чтобы шантажировать её. Она искренне меня ненавидела в тот момент, и по этой искренности я понял, что всё на плёнке – и в самом деле чушь. И я ушёл, потому что не знал, что делать дальше.

Я не могу себе представить, как Мари двадцать с лишним раз бьёт человека отвёрткой в лицо и в грудь. Конечно, она не делала ничего подобного: об этом свидетельствуют мои собственные воспоминания, её реакция на аудиозапись и её характер в целом.

У меня не возникает вопроса, кто убил Билли и Марка. У меня возникает другой вопрос: как отец Киллинсби получил эту запись. Ведь голос совпадает на сто процентов. Неужели он подделывал голоса на всех плёнках?

Я возвращаюсь в церковь с тяжёлой головой. Мне не даёт покоя эта запись. Если это – подделка, то что из остального является правдой?

19 сентября 1990 года Марк Толлем рассказал, что задушил свою приёмную дочь занавеской, а потом сжёг тело в лесу. Я помню тот случай, потому что после него мать запретила мне выходить на улицу. Целых две недели после исчезновения девочки я выбирался наружу через окно спальни, чтобы поиграть со сверстниками. Марк Толлем сошёл с ума. Он ходил по городу и спрашивал всех, не видели ли они его девочку, не знают ли, где она. Он говорил, что она ушла погулять пятнадцать минут назад и теперь он никак не может её найти.

26 августа 1998 года Меррик Сайлем рассказал, что сбил человека на дороге. Меррик сел за руль, будучи абсолютно пьяным, и наехал на парня неподалёку от Чизхолма, это в ста пятидесяти милях к северу от нашего города. Я знаю Меррика. Он вообще не пьёт, потому что ему не позволяет организм. Насколько я помню, он никогда не пил.

А те, кого я не знаю? Виновны ли они в своих преступлениях? Их ли голоса на плёнках?

Я встаю, чтобы положить папки обратно в тайник. Мне нужно время подумать. Я открываю дверцу шкафчика и вижу, что в самой глубине лежит ещё одна папка, не замеченная мной ранее. Я достаю её. Имя на обложке: Марвин Бланк. Я откладываю остальные папки и читаю номер пятьдесят восемь.

Марвин Бланк: его дата рождения, краткая биография, характеристика. Молодой человек, постоянной работы нет.

Я включаю запись.

«Здравствуйте, отец».

«Здравствуй, Марвин».

«Отец, я грешен».

«Все мы грешны, сын мой».

«Я сделал страшную вещь, отец».

«Говори, сын мой».

«Это произошло совсем недавно. Две недели назад».

«Ты долго ждал, Марвин».

«Я боялся».

«Тебе нечего бояться, Марвин».

«Я знаю, отец… Я ненавидел одного человека, отец. Очень сильно ненавидел».

«Это грех, сын мой. Но если ты усмирил свою ненависть, ты заслуживаешь прощения».

«Я не усмирил. Две недели назад я пришёл к нему в дом. Он сидел спиной ко мне. Я взял тяжёлый подсвечник с полки и ударил его по голове. Я хотел убить его».

«Сын мой, твой рассказ страшен. Но если ты каешься в своём грехе, ты можешь быть прощён. Расскажи, что случилось дальше».

«Я не убил его. Это я понял потом. Я взял несколько вещей из его дома, чтобы сымитировать ограбление. Он не умер…»

«Это облегчает твою вину…»

«…он попал в больницу, он лежал в коме».

«За что ты ненавидел его, сын мой?»

«Это не важно, отец. Важно то, что я пошёл в больницу, когда узнал, что он жив».

«И что ты сделал?»

«Я прошёл в палату, мимо медсестёр, никто не видел меня. Я отключил прибор, который поддерживал ему жизнь. Это произошло вчера».

«Как звали того человека?»

«Его звали… Уильям Киллинсби. Это вы, отец».

Тут запись обрывается. Я переслушиваю её снова и снова и не могу понять. Она датирована вчерашним днём. Вчерашним. Голос на плёнке – несомненно, голос священника, который уже две недели лежит в коме.

Второй голос невозможно не узнать. Невозможно не узнать эти интонации, этот тембр.

Марвин Бланк – это моё имя. Мне двадцать три года. У меня нет постоянной работы. Я не убивал отца Киллинсби, я знаю наверняка.

Кто ты, священник? Ты не человек, я уверен в этом. Мне кажется, я вижу твои проницательные глаза, и в них, глубоко-глубоко, горит огонь. И это вовсе не огонь истинной веры, нет. Это совсем другой огонь.

Откуда у тебя записи? Ты сделал их сам? Не может быть. Откуда эта последняя аудиокассета? В каком безумном сне я мог сказать то, что я сказал?

И тогда я понимаю, что должен сделать. Если бы в первый день я отправился в полицию и отдал им пятьдесят семь папок с исповедями, всё было бы много проще. Двадцать четыре ареста. Пусть даже аудиозапись не является доказательством в суде, она хотя бы послужит толчком для возобновления расследования. Двадцать четыре приговора. Может быть, кого-то отпустят, но не для всех найдётся оправдание.

Теперь я понимаю, что я должен сделать.

Уильям Киллинсби, ты ошибся только в одном: в дате. Я иду в больницу сегодня. Только сегодня, а не позавчера, как должен был.

Примечание автора

В сетевых литературных конкурсах я принимаю участие довольно редко, да и выиграл подобный конкурс всего однажды – это была одна из «Коллекций фантазий» 2008 года. Победил именно этот рассказ.

Вообще мистику я не очень люблю (хотя жалую её больше, чем научную фантастику). «Каталог…» – рассказ в стиле скорее не Стивена Кинга (как говорили некоторые после его первой публикации), а Брэма Стокера – не по языку, а по сюжету. Моей задачей было создание видимости концовки, причём такой, чтобы правда всё равно оставалась в тени, чтобы загадочность не исчезла окончательно. Я не ставил перед собой цели объяснить произошедшее – и потому не сделал этого. Объяснения излишни.

И, если я не ошибаюсь, этот рассказ стал моей второй в жизни публикацией (в журнале «Мир фантастики»).

Медленные рассказы

Последняя гонка Рэда Байрона

Из цикла «Легенды неизвестной Америки»

В мире, где когда-то жил-был великан,

мы навсегда останемся пигмеями.

Кейт Лаумер. Жил-был великан

Это история о Байроне. Не о Джордже Гордоне Байроне, английском поэте, а о Роберте Байроне по прозвищу «Рэд», невысоком человечке, загорелом до черноты и хромающем на левую ногу.

Роберт Байрон умер одиннадцатого ноября тысяча девятьсот шестидесятого года в недорогой гостинице в Чикаго, штат Иллинойс. Номер был двухкомнатным, и Байрон как раз шёл из одной комнаты в другую, к рабочему столу, когда у него прихватило сердце. Он добрался до кровати, лёг на спину и смотрел в темнеющий потолок, не в силах позвать на помощь. Но это было гораздо позже.

События, о которых я хочу вам рассказать, произошли поздней весной пятьдесят восьмого года близ городка Ганнисон, штат Колорадо, в стороне от федеральной трассы. В Ганнисоне и сегодня живёт от силы шесть тысяч человек, а в конце пятидесятых население едва ли достигало двух тысяч. Тем не менее уже тогда в городе располагался Уэстерн-стэйт-колледж, престижное учебное заведение, собиравшее абитуриентов со всего штата. Позднее в Ганнисоне появилась даже собственная радиостанция.

Рэд Байрон окончательно ушёл из гонок в тысяча девятьсот пятьдесят втором. Он уже год не садился за руль гоночного автомобиля к тому времени, но лишь в конце пятьдесят второго сказал: всё, больше никогда. И погрузился в руководство собственной командой. Я не знаю, каким он был руководителем, потому что меня это не интересовало. Я вообще не могу представить Байрона за столом, с карандашом в руках, заполняющим какие-нибудь ведомости.

Его последней гонкой в чемпионате Grand National стал пятисотмильный заезд в Дарлингтоне, штат Южная Каролина, третьего сентября пятьдесят первого года. Потом врач сказал ему: нельзя, Роберт. У тебя слабое сердце, Роберт, оно не выдержит.

Мне кажется, что его сердце не выдержало в первую очередь отказа от гонок. В те времена гонщики жили скоростью, а не зарабатывали ею деньги. Простите, я опять отвлекусь. Мне сложно рассказывать историю последовательно, потому что в памяти возникают всё новые и новые ассоциации, и каждая мне кажется важной, придающей рассказу полноту и цельность. Так вот, примерно в то же время, о котором я веду речь, в Европе жил гонщик по имени Вилли Мэйресс. Он был пилотом средней руки, но дважды выигрывал знаменитую гонку «Тарга Флорио» и регулярно выступал в заводской команде «Феррари». В шестьдесят восьмом году он, сорокалетний, попал в Ле-Мане в страшную аварию, навсегда лишившую его возможности вернуться в гонки. Второго сентября шестьдесят девятого он повесился в гостинице в провинциальном Остенде, оставив после себя записку. В ней говорилось, что он не может гоняться – значит, не может жить. Вот какие были люди.

Возвращаюсь к Рэду Байрону.

Я хочу рассказать вам кое-какие факты из его биографии – это поможет лучше понять его мотивацию, представить выражение его лица, жесты и движения. Я не художник и не могу нарисовать портрет. Мне даны лишь слова, чтобы описать моего героя.

Он впервые сел за руль гоночного автомобиля в тысяча девятьсот тридцать втором году, в возрасте семнадцати лет. Когда Соединённые Штаты вступили во Вторую мировую войну, Рэд пошёл в армию и отработал пятьдесят семь миссий бортинженером и хвостовым стрелком на бомбардировщике B-24. Лётчик имел право демобилизоваться после двадцати пяти миссий над территорией врага – Байрон отлетал в два раза больше. А потом их самолёт сбили – в тот самый день, когда его жена узнала, что беременна мальчиком. И Роберт выжил – ради сына. Двадцать семь месяцев военных госпиталей и собранная по кусочкам левая нога: врачи не знали, будет ли он вообще когда-либо ходить. Хромота осталась с Байроном на всю жизнь, и, несмотря на это, он стал одним из самых быстрых людей на планете. Он сам переделывал машины с ножного сцепления на ручное, потому что мог пользоваться только правой ногой. Для газа и тормоза – более чем достаточно.

Всё это было присказкой. Теперь перейду к тому, ради чего я вообще затеял свою писанину.

Как я уже упоминал, шёл пятьдесят восьмой год. Был конец мая, тепло, солнечно – и пыльно. В Колорадо всегда пыльно, особенно на кусочно асфальтированных локальных дорогах. Я голосовал, стоя на обочине. Мне нужно было попасть в Национальный заповедник Колорадо неподалёку от городка Гранд-Джанкшен. Сначала я ехал из Санта-Фе по федеральному шоссе 85, но в районе Пуэбло решил, что лучше срезать. Если ехать по федеральным, выходило триста шестьдесят миль, а по местным дорогам – всего двести восемьдесят. Почему я так решил – сам не знаю. Средняя скорость движения по местным гораздо меньше, да и вероятность поймать машину до Салиды не так велика, как до Денвера. Ну да ладно – решил так решил.

Я поблагодарил человека, который добросил меня до Пуэбло, – он высадил меня на пересечении 85-й и 50-й, то есть именно там, где было нужно. Я прошёл по дороге около ста ярдов, держа левую руку поднятой. Я не очень надеялся, что меня подберут, и потому не оборачивался.

Машина затормозила ярдах в десяти впереди меня. Это был старый «Олдсмобиль 88» пятидесятого года, слегка отличающийся от базовой версии. Вероятно, над машиной потрудился умелый механик – выглядела она отлично. Я подошёл, открыл дверь и сел в автомобиль.

Водителю на вид было хорошо за пятьдесят. Он выглядел худым и жилистым, загорелое лицо покрывала сеть мелких морщинок, а глаза прятались за круглыми тёмными очками. Он улыбнулся мне – во все тридцать два зуба, сияющей голливудской улыбкой.

«Рэд», – представился он.

Я назвал своё имя, и он тронул автомобиль с места.

Он ехал осторожно, небыстро, размеренно. Мотор приятно урчал, машина плыла по дороге, точно по водной глади.

Мы разговаривали о всяких мелочах. Я вспоминал своего лабрадора, он улыбался и говорил, что у его сына – сеттер. Я рассказывал о том, как во время войны мой отец добровольцем пошёл в армию, хотя уже не подходил по возрасту. Рэд в ответ травил байки из своей армейской жизни. Тогда-то он мне и рассказал про бомбардировщик B-24, про пятьдесят семь успешных миссий и одну неудачную. «Да, хуже самолёта, чем наш “бэ”, просто быть не могло. Я однажды из хулиганства пырнул ножом его обшивку, и что ты думаешь? Пробил! Какая уж тут пуля, какая шрапнель!..»

Ногу ему повредило именно шрапнелью. Раскурочило борт самолёта, приборы и голень Байрона. В принципе ему повезло. Помимо ноги, он отделался всего лишь несколькими переломами.

«Я вообще-то лётчиком хотел стать. Был здоров тогда, как бык, знаешь. Но мне написали: опыта полётов – никакого, зато машины умеет разбирать отлично. И зачислили в бортмеханики. Заодно и стрелка иногда хвостового заменял. Знаешь, как холодно в “бэшке”? Без перчаток возьмёшься за рукоятку пулемёта и всю кожу оставишь там. Везде ж металл, никаких тебе удобств».

Я узнал от Байрона ещё две занимательные подробности его службы. Их экипаж патрулировал воздушное пространство в районе Аляски и Алеутских островов. Когда пятьдесят восьмая миссия подходила к концу, оказалось, что одна бомба застряла в бомболюке. Все ушли, а эта – осталась. Именно тогда они попали под зенитный огонь японцев. И шрапнель в ноге Байрона – это шрапнель разорвавшейся внутри самолёта их собственной, американской бомбы. Самый большой осколок остался в ноге Рэда навсегда – его не смогли извлечь, а от ампутации Рэд отказался категорически.

В «Олдсмобиле» Рэда была ручное сцепление. Он рассказал, что раньше ездил и на ножном, привязывая повреждённую ногу к педали кожаным ремнём, чтобы не соскальзывала. Но позже перешёл на ручное.

В рассказе я называю его то Рэдом, то Байроном. Но тогда я не знал, с кем я еду. Более того, я не слишком интересовался гонками, и сочетание «Рэд Байрон» мне ни о чём не говорило. В любом случае тогда я знал только имя Рэд.

Про гонки он не говорил ни слова. Ни о своих спортивных достижениях, ни о своей работе в качестве руководителя команды. Всё, что я знаю о Байроне как о гонщике, я почерпнул из воспоминаний, книг, справочников. Сегодня любую информацию найти легко: включил компьютер, вошёл в Интернет – и готово. В те годы мы проводили чудовищное количество времени в библиотеках, роясь в старых подшивках и развалах некаталогизированных изданий.

Мы остановились в Салиде, чтобы перекусить в KFC. Тогда эта сеть была совсем молодой и казалась престижной. Ресторан в Салиде только-только открылся, столики сверкали металлическим блеском, официантки приветливо улыбались, а в курятине не было того количества химической дряни, какое обязательно есть в ней сейчас. Самое смешное, что тот ресторан на бульваре Рэйнбоу, где мы останавливались, существует и по сей день. Я побывал там несколько лет назад – почти ничего не изменилось. Разве что курятина испортилась.

Рэд ел медленно и аккуратно – так же как водил свой «Олдсмобиль». За едой он снял тёмные очки и положил их на стол. У него были блеклые, бесцветные и одновременно очень добрые глаза. Не знаю, как ещё охарактеризовать их, не могу придумать ничего лучше.

Ел он молча, только иногда посматривал на меня, чуть прищуривая правый глаз. Мне показалось, что у него плохое зрение, хотя очки, кажется, выполняли только солнцезащитную функцию, то есть не имели диоптрий.

Потом мы отправились дальше. За рулём он снова стал разговорчивым и весёлым. Я рассказывал ему студенческие анекдоты, а он смеялся как ребёнок и продолжал травить военные байки. Вспоминая сегодня, я понимаю, что среди них не оказалось ни одной похабной. Все они были о смелости, о самоотверженных людях, сражавшихся на чужой территории за свою страну, о безымянных героях. Хотя нет, не безымянных. Рэд помнил всех сослуживцев, называл их по именам и фамилиям, иногда рассказывал, как сложилась их жизнь после войны.

О некоторых он говорил: «А он погиб». И после этого какое-то время молчал.

А потом он внезапно произнёс: «Гвин».

Я переспросил его: «Простите, Рэд, не расслышал. Что вы сказали?»

Он повернулся ко мне. Я думаю, если бы он снял очки, я бы увидел слёзы на его глазах.

«У меня был друг, – сказал Рэд. – Его звали Гвин Стэйли. Он был младше меня на двенадцать чёртовых лет. И он уже никогда не станет старше меня».

Я не стал говорить глупостей вроде «я сожалею». В таких случаях лучше просто промолчать.

«Он погиб в Ричмонде в марте. Я надеюсь, что это последний сезон чёртовых открытых машин».

«Каких машин?»

«Кабриолеты НАСКАР», – пояснил Рэд.

Как я уже упоминал, гонки для меня были пустым звуком в те времена. Поэтому я снова предпочёл промолчать. Больше он о гонках не говорил. В принципе я не связал этот краткий диалог с профессией Рэда. Догадаться, что он в прошлом гонщик, по его стилю вождения было невозможно. Такой стиль может оказаться свойственным пожилому отцу большого семейства, едущему с домашними на воскресный пикник.

А уже через полчаса мы добрались до Ганнисона. Мы не останавливались в самом городе, а проехали насквозь. Мы успели удалиться от города примерно на три мили, когда Рэд внезапно сказал: «Надо остановиться. Ей-богу, хочу пива».

Наверное, он почувствовал мой укоризненный взгляд, потому что тут же стал объясняться: «Мне вообще-то нельзя. Да и за рулём. Но одна маленькая бутылочка ничего не изменит. И это даже не нарушение, всё в пределах нормы».

И Рэд свернул к придорожной забегаловке.

Как ни странно, забегаловка оказалась полна. Пока мы ожидали заказ, я не поленился подсчитать присутствующих – вышло тридцать восемь человек! Все они казались похожими друг на друга: клетчатые рубашки, джинсы, широкополые шляпы. Среди них были люди постарше и помоложе, были работяги с въевшейся в морщины грязью и пижонски одетые молодые парни с белозубыми улыбками. Я заметил и нескольких девушек, довольно безликих. Они сидели у мужчин на коленях, пили пиво и заливисто хохотали.

«Что тут происходит?» – спросил я у официантки, дородной дамы лет сорока пяти.

«Митчелл, как всегда, куролесит», – непонятно ответила она и ушла.

Я помню, что про Черчилля мне рассказывали следующую историю. Однажды, на заре политической карьеры, Черчилль объезжал небольшие города на юге Великобритании с какими-то лекциями. Однажды шофёр завёз его в глухомань, подобную Ганнисону, только английскую. Они увидели крестьянина, и Черчилль, высунувшись из окна, спросил: «Скажите, пожалуйста, где мы находимся?» – «В автомобиле!» – буркнул крестьянин. «Вот ответ настоящего англичанина, – сказал Черчилль шофёру, – краткий, хамский и не содержащий никакой информации, которую бы спрашивающий не знал сам».

Примерно такого же рода был и ответ официантки. Фамилия Митчелл мне ничего не говорила.

Я отлучился в уборную. Она находилась на заднем дворе – так мне сказал бармен. Но вместо уборной я увидел толпу народа. Тут собралось намного больше людей, чем внутри заведения. Двором это пространство назвать было сложно. Просто задняя стенка закусочной выходила на огромную площадку, окружённую редкими деревьями (я не разбираюсь в породах, что-то южное). А на площадке стояли автомобили.

Надо сказать, что автомобили я любил. Я и теперь отношусь к ним с нежностью. Не к этим современным «Тойотам» и «Хондам», неотличимым одна от другой, а к настоящим машинам. Например, к «Форду Гран Торино» семьдесят третьего года или чему-то подобному. Я вспомнил «Гран Торино» в связи с недавно вышедшим фильмом Клинта Иствуда. Мне был невероятно близок герой Иствуда по духу – мы одногодки с этим великим актёром и, наверное, с его героем. Ну вот, теперь вы можете без труда посчитать, что мне около восьмидесяти лет.

Я опять отвлёкся.

Итак, на заднем дворе были машины – красивые, мощные, эффектные. Вот «Форды»: белый «Тандебёрд» пятьдесят седьмого года, потёртый «Крестлайн» пятьдесят четвёртого, новенький «Кастом», трёхлетка «Фэрлейн». А вот старый «Кадиллак Сиксти-Спешл» конца сороковых, и «Понтиак Стар-Чиф», и огромный «Крайслер Ньюпорт» второго поколения, и красавица «ДеСото Файердом» пятьдесят пятого года… У меня разбегались глаза.

И тут я понял, что происходило. Это были любительские гонки. Заезды, которые впоследствии переросли в современный стритрейсинг.

В те годы многие гонки сток-каров, то есть серийных машин, чуть подработанных для скоростных трасс, считались полулюбительским делом. Профессиональных гонщиков, зарабатывавших себе на хлеб скоростью, было гораздо меньше, чем фанатов, которые покупали подержанный «Крайслер» и заявлялись на какую-либо гонку. Конечно, на трассах тогда блистали звёзды – Ли Петти, Бак Бейкер, Тим Флок, но наполнение одного заезда машинами происходило за счёт большого количества любителей.

Частенько любители проводили собственные гонки. Выделяли участок дороги, чаще всего кольцеобразный и неасфальтированный, и соревновались на нём парами или четвёрками. Именно такие гонки проходили близ Ганнисона, штат Колорадо.

Когда я вернулся, Рэд уже пил пиво, закусывая его сушёной рыбой.

«Ну что там?» – спросил он, будто я ходил не в туалет, а именно за информацией.

«Любительские гонки».

Рэд кивнул с видом, будто он всё понял с первого взгляда, просто мне не сказал. Скорее всего, так оно и было.

Некоторое время мы сидели молча. Рэд прихлёбывал пиво из бутылки, я пил «Кока-колу» из высокого стакана. Мне не хотелось хмельного.

Через какое-то время я выделил в толпе парня, который являлся центром всеобщего внимания и поклонения. Он сидел на невысоком мягком диванчике и обнимал двух девушек. Правая девушка иногда подносила к его рту стакан с коктейлем, а левая тёрлась губами о его щёку и что-то шептала на ухо. Девушек парень воспринимал как нечто само собой разумеющееся. Он умудрялся одновременно болтать со всеми окружающими. Одному он улыбался, на другого с улыбкой показывал пальцем, третьему что-то рассказывал. Душа компании, не иначе.

Что-то в его облике мне сразу не понравилось. Такие люди панически боятся упасть с трона, на который себя возвели. Они пойдут на всё, чтобы не проиграть, не показать свою слабость. Такие люди могут быть жестоки, пока судьба не научит их снисхождению. Судьба пришла к этому парню в образе Рэда Байрона.

Раздался резкий звук трещотки.

«Митчелл! – послышался крик. – Финал!»

И парень, на которого я обратил внимание, лениво поднялся с дивана. Это и был Митчелл.

«Хочешь посмотреть?» – спросил Рэд.

«Наверное, – ответил я. – Раз уж мы тут сидим».

«Пошли».

И мы отправились за толпой, которая толкалась у дверей, пытаясь выбраться наружу.

На площадке царил беспорядок. Мы с Рэдом сначала не могли понять, куда идти, но затем Рэд показал пальцем:

«Вон таблица результатов, пошли».

Таблица оказалась огромной школьной доской, на которой мелом записывались фамилии и результаты.

«Три заезда, – пояснил Рэд, – это одна гонка. В каждой гонке есть победитель и проигравший. Выиграл два заезда – выиграл гонку. Третий – это если первые два закончились победой разных пилотов. Заезды – по двое. Судя по всему, у них тут система “четвертьфинал – полуфинал – финал”».

Я спросил у Рэда, откуда он всё это знает.

«Когда-то тоже так гонялся».

И всё, больше он ничего не сказал. Казалось, что ему эта тема неприятна.

Рядом со мной толкалось двое мужчин вполне приличного вида – лет по тридцать пять, в костюмах. Они странно выглядели в толпе молодёжи и работяг. Я спросил у одного из них:

«А что тут происходит?»

«Гонки», – услышал я в ответ. Это снова напомнило мне историю о Черчилле.

Второй оказался любезнее.

«Митчелл против Харперсона в финале. Митчелл выиграл двенадцать последних соревнований. Говорят, собирается участвовать в профессиональных гонках».

«Спасибо».

Но он продолжил:

«Вы не смотрите, что мой приятель такой хмурый. Он хочет сорвать банк и поставил на Харперсона».

Приятель к этому моменту уже пробивался к трассе. Мы последовали за ним.

Трасса представляла собой неасфальтированную дорогу из плотно утрамбованного песка с мелкими камешками. Её конфигурация оказалась довольно затейлива. Сначала она спускалась, там было что-то вроде короткой прямой, затем делала несколько хитрых поворотов, затем снова поднималась к нам. Верхняя прямая длиной порядка шестисот футов проходила вдоль импровизированной трибуны, составленной из деревянных козел и скамеек. Общая длина трассы составляла около 3000 футов, то есть менее мили. Линия старта-финиша располагалась ближе к окончанию длинной прямой.

Мы с Рэдом забрались на одни из козел. Трасса была видна вся – от первого до последнего поворота. Мы смотрели на неё сверху вниз.

Машина Харперсона уже стояла на старте. Это была «Шевроле Бель-Эйр Хардтоп» в спортивной конфигурации пятьдесят седьмого года, очень красивая машина, скорее женская, чем мужская. Она была чудовищно пыльной и, кажется, слегка помятой – Харперсону непросто дались предыдущие заезды. Я подумал, что если у него установлен двигатель V8 на 283 кубических дюйма, то у соперника нет шансов, даже если он сам Митчелл. Харперсон, одетый в лёгкий комбинезон, стоял у машины и, бурно жестикулируя, что-то говорил невысокому человеку в чёрной кожаной куртке.

А потом я увидел машину Митчелла.

Митчелл ехал сквозь толпу, как нож сквозь масло. Люди расходились, раздавались приветственные крики и вздохи восхищения.

У Митчелла тоже была «Шевроле», но – «Шевроле Корветт». Лёгкая спортивная машина, модель пятьдесят восьмого года. Даже штатная «восьмёрка» порвала бы любой «Бель-Эйр» на тряпки, что уж говорить о форсированном двигателе автомобиля Митчелла. Я не сомневался, что двигатель «Корветта» тщательно обработан руками механиков.

«Красиво», – сказал Рэд, попивая пиво.

«Нечестно», – ответил я.

«Честно. Этот второй знал, на что идёт. Не хотел бы – не выставлялся бы».

«Но “Корветт” сделает его на первой же сотне ярдов».

«Если второй умеет водить, он даст бой. “Корветт” лёгкий. На пересечёнке, да ещё с гравием, его сложнее держать на поворотах. Он будет уходить на прямой, а вот оттормаживаться ему придётся раньше».

Оба гонщика уже садились в машины.

В профессиональных автогонках шлем уже тогда был обязательным требованием. Правда, большинство гонщиков уходило от этого правила, надевая кожаные шлемы или даже велосипедные, лишь бы не носить предмет, делающий из них трусов. В Европе всегда больше заботились о безопасности, чем в Америке, и потому Америка лучше хранила – да и теперь хранит – автогоночные традиции прошлого.

Ни Митчелл, ни Харперсон шлемов не надели.

«Корветт» был открытым, но сейчас стоял с поднятой крышей. К машине подошла светловолосая девушка. Митчелл опустил окно и поцеловал её. Она была не из тех, кто сидел с ним на диванчике в баре.

Все разошлись. На трассе остались две машины, два «Шевроле» – «Бель-Эйр» против «Корветта». Исход был ясен, но поболеть хотелось. Я немного жалел мужчину, который поставил на Харперсона.

Парень с красными флагами встал между машинами и поднял руки. Все замолкли и напряглись в ожидании. Раздался резкий свисток. Парень опустил руки – и по отмашке машины пронеслись мимо него.

«Корветт» выиграл старт, чего и следовало ожидать. Митчелл рванул как бешеный, и тяжёлый «Бель-Эйр» не мог составить ему конкуренции. К концу прямой Митчелл был впереди на два корпуса.

У «Бель-Эйра» появлялось небольшое преимущество на поворотах, но у Харперсона не получалось его использовать. Вырвавшись вперёд, «Корветт» уже не подпускал соперника на расстояние атаки. Харперсон чуть приблизился на спуске, затем довольно сильно отстал на прямой, идущей по дну карьера. На подъёме лёгкий «Корветт» оторвался ещё на несколько корпусов, а линию старта пересёк секунд на пять раньше «Бель-Эйра». Исход гонки был предрешён, хотя соперникам предстояло проехать ещё девять кругов. В принципе у Харперсона оставалась надежда на то, что Митчелл совершит какую-либо ошибку.

«Не совершит», – вдруг произнёс Рэд.

«Я сказал что-то вслух?»

«Про ошибку».

Я и сам не заметил, как мои мысли облеклись в слова.

Второй круг прошёл аналогично первому, затем миновал и третий. Публика скандировала: «Митчелл! Митчелл!» – хотя первоначального энтузиазма не было: слишком лёгкой казалась победа красавчика.

Но на шестом круге Митчелл ошибся. Он отыгрывал у Харперсона уже полкруга. Тот только-только пересёк линию старта, а «Корветт» был уже внизу и мчался по короткой прямой. Вдруг на одном из поворотов, ведущих в гору, Митчелла повело и закрутило. Он потерял машину из-за собственной ошибки, ничего более. Я болел за Харперсона, потому что наглый и самодовольный Митчелл мне не понравился с первого взгляда.

Он не перевернулся, но завяз задними колёсами в грязи. Для заднеприводной машины это было смерти подобно. Через двадцать секунд Харперсон миновал застрявший «Корветт» и начал отрываться.

Как ни странно, Митчеллу удалось освободиться. Мне сложно сказать, как это произошло: слишком далеко мы находились, а моё зрение и тогда не было орлиным.

«Догонит», – резюмировал Рэд.

Пиво в его бутылке давно закончилось, и он достал пачку «Кэмела». Странно, но за всю предыдущую дорогу Рэд не закурил ни разу. Он протянул мне сигареты, я покачал головой.

«Врачи запрещают, но не могу отказаться», – будто оправдываясь, сказал он.

Митчелл догонял. Как я понял, первую половину гонки он ехал, не выкладываясь. И слишком расслабился. Теперь он мчался почти на пределе возможностей. На седьмом круге он отыграл секунд пять из полученного Харперсоном двадцатисекундного преимущества. На восьмом – ещё около того. На последний, десятый круг они вышли с разницей в два корпуса.

Харперсон теперь тоже нёсся как бешеный, и на пути вниз «Корветт» не выиграл ни фута, да и на повороте «Бель-Эйр» сохранил преимущество. А вот на прямике Митчелл мощным рывком дотянулся до Харперсона, почти коснулся.

Я тогда подумал об идеальной стратегии в такой ситуации. Митчеллу достаточно было удержаться на предельно близком расстоянии от Харперсона на всём пути вверх, а затем легко пройти его на финишной прямой за счёт мощности машины, «на классе». Эта мысль сформировалась у меня за считаные секунды, потому что до конца гонки оставалось совсем немного.

Но Митчелл поступил иначе. На первом же повороте он аккуратно поддел задний бампер «Бель-Эйра», и Харперсона повело в сторону. Митчелл промчался мимо.

«Разве так можно?» – спросил я.

«Некрасиво, но в пределах правил. Скажем так, не по-мужски».

Но пока Митчелл рвался к очередной победе в финале, Харперсон отнюдь не стоял на обочине. Его «Бель-Эйр» кувыркался по песку. Я отвлёкся и пропустил начало аварии, но окончание видел – последние три переворота через жёсткую крышу «Шевроле». Измятая, изуродованная машина застыла в неподвижности у дальнего края карьера. А Митчелл уже завершил серию виражей и мчался по прямой.

Я не сразу заметил, что Рэда рядом нет. Вот он стоял и курил, и вот он уже несётся наперерез, через трассу вниз, в карьер, к месту аварии. Он успел пересечь прямик до того, как по нему пролетел «Корветт». Я побежал за ним, за мной последовало ещё несколько зрителей.

Гораздо позже я понял, почему Рэд сорвался с места. Почему он бежал с такой скоростью, хромая, волоча неработающую левую ногу, размахивая руками. Почему он бросился в машину вытаскивать незнакомого человека. Почему он не испугался капающего бензина, который мог воспламениться от случайной искры.

В те времена автомобиль скорой помощи на трассе чаще всего отсутствовал. И уж тем более – спасатели и пожарные. Пока врач добирался до пострадавшего с другого конца трассы – на случайной машине или пешком, – гонщик мог десять раз умереть.

Я снова отвлекусь, простите меня. В тысяча девятьсот семьдесят третьем году на Гран-при Голландии в классе автомобилей «Формула-1» произошла трагедия. Молодой гонщик Роджер Уильямсон попал в страшную аварию. Его «Марч» перевернулся и загорелся. Пилот, проводивший всего вторую гонку в своей карьере, находился в сознании и пытался выбраться, но не мог, потому что его придавило машиной, которая весила тонну. За Уильямсоном ехал гонщик команды «LEC» Дэвид Пэрли, он увидел аварию – и остановился. Какое значение может иметь место на финише, когда от твоих действий зависит жизнь человека?

Пэрли получил ожоги рук третьей степени, пытаясь перевернуть горящий «Марч». Первый пожарный подоспел ему на помощь примерно через минуту.

Уильямсон умер. Сгорел заживо в собственном автомобиле, в этом четырёхколёсном гробу. Он потерял сознание, наглотавшись дыма, чуть раньше, чем кожу на его лице начал пожирать огонь. И всё это время Пэрли в одиночку пытался перевернуть машину и вытащить Уильямсона.

А потом он сел на обочину рядом с горящим болидом, закрыл лицо обгоревшими до мяса руками и заплакал.

За храбрость его наградили Медалью Георга. Чёрт, он бы променял все медали мира на жизнь друга, которую не смог спасти.

Я думаю, после этой истории нет смысла объяснять, почему Рэд Байрон первым побежал к перевёрнутому «Бель-Эйру» Харперсона. Он, Байрон, видел множество аварий. Он видел, как его друзья заживо поджариваются в перевёрнутых машинах, потому что их не успевают спасти. И он снова садился за руль, зная, что может в любой момент оказаться на их месте. А теперь он бежал, хромая, к машине. В то время как «Корветт» Митчелла победно пересекал линию старта-финиша, и девушки визжали от восторга, и толпа ревела, Рэд Байрон пытался вытащить Харперсона из машины, и на его морщинистое лицо капал бензин из пробитого бака.

Они вытащили его вдвоём – Рэд и какой-то зритель, который добежал вторым. Я поспел третьим, и в этот момент машина загорелась.

Если вы думаете, что автомобили взрываются с грохотом и брызгами огня, вы ошибаетесь. Это картинка, к которой нас приучил Голливуд. На самом деле взорвать бензобак довольно сложно. Думаю, для этого нужно бросить в машину гранату. Если просто поджечь бензин, он тихо «пыхнет», вся машина загорится, но эффектного взрыва не будет.

Именно это и страшно. Проще умереть от ударной волны, чем медленно сгорать в оплавляющемся пластике салона.

Харперсон был без сознания, но жив.

«Звоните в скорую!» – закричал Рэд.

Около машины уже собралось десятка два человек, но никакой помощи Харперсону мы оказать не могли.

«Его нельзя двигать!» – снова заорал Рэд, потому что какой-то сметливый малый хотел тащить пострадавшего наверх.

Рэд так и сидел около Харперсона всё время, пока не приехала скорая.

Митчелл победил. Судья на финише взмахнул клетчатым флагом и прокричал фамилию триумфатора. После победы тот некоторое время улыбался, обнимал женщин, пожимал руки, а затем отправился к импровизированному подиуму. На соревнованиях не было системы «первое – второе – третье место», все сливки собирал победитель. Толпа потекла за Митчеллом, и девушка в купальнике вручила ему кубок. Всего этого я сам не видел, но думаю, что не ошибся ни в едином слове. Впоследствии я смотрел много подобных состязаний, и все они заканчивались примерно одинаково.

Пока непобедимого Митчелла на руках вносили в закусочную, мы с Рэдом сидели около Харперсона. Тот лежал на спине и тяжело дышал. Конечно, мы не могли определить, что с ним, но Рэд серьёзно опасался, что повреждён позвоночник.

Когда прибыла скорая, она не могла съехать по песчаной трассе вниз: водитель боялся, что высокий фургон перевернётся. Санитары спустились с носилками, аккуратно переложили на них Харперсона и отнесли в машину. Больше мы его не видели.

Что с ним, я узнал лишь через несколько дней, позвонив из Гранд-Джанкшена в больницу штата, куда оттранспортировали Харперсона. Позвоночник действительно оказался повреждён – смещение, сдавливание нерва. Но операцию провели вовремя, и парень был спасён. Я считаю, что это целиком и полностью заслуга Рэда, а не врачей. Те качественно сделали механическую работу, а Рэд принял два правильных и своевременных решения в экстремальной ситуации. Во-первых, он вытащил гонщика из грозившей загореться машины, а во-вторых, не позволил потом его трогать и передвигать.

После того как скорая отъехала, мы поднялись наверх. То есть не мы с Рэдом, а все пятнадцать-двадцать человек, которые спустились к месту аварии.

В забегаловке царила атмосфера праздника. Митчелл пил шампанское из горла, лапал одну из девчонок за грудь и кричал: «Ну что, съели? Никто не победит Ника Митчелла!» Ему аплодировали и пели хвалебные песни. Я сидел за столиком в углу и слушал разговоры окружающих.

«Ему нужно в сток-кары, точно, он там всех порвёт!» – говорил один. «Петти нашему Митчу в подмётки не годится!» – вторил ему другой. «Как он его на последнем круге, а?» – спрашивал кто-то.

А мне было противно. Только что чуть не погиб человек, причём из-за подлого приёма Митчелла, а им всем хоть бы хны. Но я понимал, что со своим уставом в чужой монастырь не ходят.

В какой-то момент Митчелл окончательно почувствовал себя богом. Он залез на стол, в правой его руке была бутылка, в левой – победный кубок, и закричал:

«Меня зовут Ник Митчелл, и я не-по-бе-дим! – он так и разделил это слово по слогам, каждый из которых звучал как отдельный выкрик. – Есть кто-нибудь, кто хочет побить чемпиона? Что, слабо всем?»

«Никого, Митч!» – кричали ему в ответ.

И в этот момент из-за столика поднялся Рэд Байрон. Он медленно, раздвигая столпившихся фанатов, прошёл к столику Митчелла, поднял на него взгляд и спокойно сказал: «Я хочу».

Вы не поверите, но он и в самом деле сказал это тихо, очень тихо. Даже не своим обычным голосом, а почти шёпотом. Но его услышали. Возможно, не сам Митчелл, а кто-то по соседству, и слова Рэда тут же потекли по рядам зрителей и дошли до молодого наглеца. Митчелл опустил взгляд и увидел Рэда.

Я хорошо запомнил эту сцену. Наверху – юный, широкоплечий парень в шитой золотыми нитями куртке, в узких джинсах, в футболке с надписью «Митчелл» на груди, с блестящим кубком в правой руке, с бутылкой – в левой. Его чёрные глаза блестят, волосы лоснятся от пота и остатков утреннего лосьона.

Внизу – Рэд. Маленький, в потёртых рабочих штанах и невзрачной серой курточке, со старым, обветренным лицом, хромой. Он смотрит на Митчелла снизу вверх, и в глазах его такая сталь, что страшно в них заглядывать.

«Ты? – Митчелл рассмеялся. – Ты, старик? Ты смеёшься?»

Рэд ничего не ответил. Он продолжал стоять и смотреть на парня.

Митчелл спрыгнул со стола. Он был на голову выше Рэда.

«А что ты поставишь, старик? Финал уже закончился, за кубок мы не сражаемся, надо что-то ставить…»

«Машину», – сказал Рэд.

«Машину? Да что у тебя за машина?»

«Хорошая машина».

Митчелл рассмеялся. Издевательски, зло. Я сидел на другом конце забегаловки, но и то чувствовал его презрение к маленькому человечку, который посмел бросить ему, Митчеллу, вызов.

«Боишься поставить свою?» – спокойно спросил Рэд.

Это уже был не вызов, а что-то большее. Это было оскорбление.

«Пошли!» – громко сказал Митчелл. Он сказал это так, что все поняли – он готов поставить машину, и он сдержит своё слово, если проиграет. Не могу объяснить, почему возникло такое ощущение, но оно возникло. Я поверил Митчеллу – хотя он, по сути, ничего не ответил Рэду.

Всё повторилось. Мы уже видели то же самое полтора часа назад, когда Митчелл выходил, чтобы победить Харперсона. Митчелл выбрался наружу в окружении фанатов и девушек, он по-прежнему нёс бутылку и, казалось, совершенно забыл о Рэде.

Рэд вышел через переднюю дверь, потому что «Олдсмобиль» стоял перед заведением. Я бросился было за ним, но затем передумал и вышел во внутренний двор. Митчелл направлялся к «Корветту», который стоял футах в шестидесяти от входа. Он открыл дверь и обернулся.

«Ну и где этот дед?» – спросил он.

«Сейчас подъедет, его машина перед входом», – ответил кто-то.

В этот момент появился автомобиль Рэда. Он выехал из-за здания и остановился около «Корветта». На лице Митчелла появилась гримаса, которую я не могу описать несколькими словами. Собственно, я вообще не могу её описать. В ней сплелись разочарование, презрение, ирония и издевательство, а также чувство собственного превосходства и ещё с десяток эмоций, которые я идентифицировать не смог. Я вообще никогда не наблюдал на человеческом лице такой гаммы чувств. Мне подумалось, что Митчелл мог бы стать неплохим актёром, направь он свою энергию в другое русло.

Рэд остановился футах в тридцати от Митчелла, вышел и громко спросил:

«Где можно заправиться? У меня полупустой бак»

«Езжай с пустым, дед, – сказал Митчелл. – Может, как раз разгонишься и пару кругов успеешь пройти, пока я трассу закончу».

Толпа заржала.

«Мне нужно заправиться», – твёрдо произнёс Рэд.

Мужчина лет сорока в рабочем комбинезоне подтащил огромную металлическую канистру. Пока они с Рэдом переливали её содержимое в бензобак «Олдсмобиля», Митчелл отпускал язвительные шуточки, а толпа смеялась.

И вдруг Рэд повернулся ко мне.

«Поедешь со мной?»

Я удивился. Мало того что Рэд заправил машину, утяжелив её на лишние несколько фунтов, так ещё и второго пассажира хочет, а во мне добрых фунтов сто восемьдесят.

«Зачем?»

«Будешь свидетелем. Садись».

Митчелл смотрел на Рэда с интересом:

«Ты издеваешься, дед?»

«Да», – ответил Рэд и сел в машину.

Мы сразу направились на стартовую прямую. В зеркало я видел, как Митчелл садится в свой «Корветт» и следует за нами.

Машины стояли рядом – новенький спортивный «Шевроле Корветт» против потёртого «Олдсмобиля 88». Никаких шансов, думал я. Конечно, старый «Олдсмобиль» был абсолютно не нужен Митчеллу. После победы он великодушно оставил бы свой выигрыш Рэду, продемонстрировав мировой характер и вызвав ещё больший восторг публики.

Парень с красными флагами появился на трассе. Он встал между машинами и поднял руки. Я видел лицо Митчелла за заляпанным грязью стеклом: он улыбался. Глядел прямо перед собой и упивался своей силой. В этот момент красные флаги опустились.

Мы рванули вперёд, и «Корветт» тут же стал уходить в отрыв. Один корпус, второй… Началась первая связка поворотов, ведущих вниз. Неожиданно «восемьдесят восьмой» поравнялся с «Корветтом», а затем оказался впереди. Я смотрел на Рэда. Он вёл машину спокойно, сидел прямо, только иногда щурился, когда совершал какой-то сложный манёвр с заносом.

К началу нижней прямой «Олдсмобиль» оказался на полтора корпуса впереди «Корветта». Но на прямике у Байрона не было шансов – «Корветт» мощным рывком нагнал и стал обходить «восемьдесят восьмой». Правда, к этому моменту снова начались связки поворотов.

Именно тогда я осознал, зачем Рэд заправил автомобиль, зачем попросил меня сесть с ним в салон. Он хотел уязвить самолюбие Митчелла как можно больнее.

Сейчас я понимаю, что у Митчелла не было против Рэда Байрона ни единого шанса. Тот сделал бы наглеца, даже если бы сидел за рулём «Жестянки Лиззи» выпуска девятьсот двенадцатого года. Байрон был не водителем, а частью машины. Он тормозил не просто поздно, а чудовищно поздно. Я бы десять раз оттормозился и повернул, когда Рэд ещё только сбрасывал ногу с педали газа. Он постоянно шёл в заносе, иногда задним мостом, иногда всеми четырьмя колёсами, и этот страшный дрифт не требовал от него никаких усилий. Рэд просто делал своё дело. Так рабочий на конвейере прикручивает гайку за гайкой, как Байрон вёл старый «Олдсмобиль».

Самым тяжёлым участком трассы для Рэда была верхняя, стартовая прямая. Длинная и ровная, она предоставляла «Корветту» максимальный шанс. Первый круг Митчелл закончил впереди на корпус – благодаря мощности спортивной машины.

Пошёл второй круг. Митчелл разозлился, причём сильно. Он понял, что играючи победить не получится, – и стал разгоняться. Его нельзя было недооценивать. Машина машиной, но всё-таки Митчелл был талантливым малым. Он разгадал стратегию Байрона и старался как можно сильнее оторваться от него на прямых, а затем потерять как можно меньше на поворотах.

Третий, четвёртый и пятый круги прошли одинаково: на прямых «Корветт» выходил вперёд, затем Байрон отыгрывался. К шестому кругу я понял, что Рэд устаёт. У него на висках блестели капли пота, он вцепился в руль, и повороты на пределе человеческих возможностей давались ему не так легко, как в начале гонки.

Седьмой круг Митчелл закончил, отрываясь от Байрона на четыре корпуса.

Если бы Байрон ехал налегке – в одиночку, с пустым баком, он бы победил запросто. Так мне показалось в тот момент. Но всё было против него – возраст машины, её класс, её вес. А Митчелл снова немного расслабился, вошёл в ритм. Он мог себе это позволить.

Вероятно, толпа в тот момент скандировала: «Митчелл! Митчелл!» – но за рёвом моторов этого было не услыхать.

Миновали восьмой и девятый круги, наступил десятый. Митчелл пересёк линию старта на три корпуса раньше Рэда.

В этот момент я почувствовал какие-то изменения. Я посмотрел на Рэда и понял, что он снова расслаблен – как в самом начале. Он опять сидел ровно и держал руль свободно, не сжимая его изо всех сил. И уже на пути вниз он легко отыграл эти три корпуса.

Проблема заключалась в том, что все предыдущие круги Митчелл заканчивал раньше Байрона. Чтобы успеть первым пересечь линию финиша, Рэду нужно было набрать минимум четыре корпуса преимущества перед последней прямой. Как он собирался это сделать, я не понимал.

Более того, он не стал обходить Митчелла на последней, ведущей вверх серии поворотов. Он держался позади, и мне показалось, что он хочет выйти на прямую одновременно с «Корветтом». Но это было заведомым проигрышем!

Лишь после финиша я понял, что вся гонка была не более чем игрой кошки с мышью. Я думаю, Рэд мог бы привезти Митчеллу круг, а то и больше. Но он издевался над парнем, позволяя тому поверить в возможность победы.

Оставался последний поворот – и всё, финишная прямая. Проигрыш, второе место, прощай, «Олдсмобиль». Рэд держался вплотную за Митчеллом.

И в этом самом последнем повороте он его поддел. Чуть приблизился, вильнул носом – и неожиданно Митчелл исчез, пропал в облаке пыли, а перед нами оказалась совершено свободная прямая. Я понял, что Рэд повторил трюк Митчелла, применённый против Харперсона. Только Рэд сделал это более изящно и гораздо более обидно для проигравшего.

«Корветт» не перевернулся. Его закрутило, и он застрял в песке – точно как после собственной ошибки в предыдущей гонке. А Байрон резко сбросил скорость. Спидометр показывал едва ли двадцать миль в час, когда «Олдсмобиль» величественно проезжал перед трибунами. На лице Рэда не было никаких эмоций, только морщины у глаз стали более заметны, точно он прищурился под круглыми тёмными очками. Он ехал настолько медленно, что Митчелл успел выбраться из песчаной ловушки и вернулся на дорогу.

А потом Рэд Байрон остановился, не доехав до финишной черты примерно полтора фута.

«Что ты делаешь?» – в ужасе воскликнул я.

Рэд вышел из машины и прислонился к её раскалённому боку, глядя в сторону приближающегося «Корветта».

Трибуны молчали. Полная, глухая тишина обрушилась на трассу, и нарушал её только шум мотора «Корветта».

И когда Ник Митчелл первым пересёк линию финиша, зрители продолжали молчать. Он промчался мимо старого «Олдсмобиля», резко затормозил, чуть не сбив зазевавшегося зрителя, и выскочил из машины. Но все смотрели на Рэда Байрона – человека, который побил Митчелла и так изысканно унизил его, демонстративно подарив победу в заезде.

Митчелл шёл к Байрону, и его поведение не предвещало ничего хорошего. Основной проблемой Митчелла было то, что он совершенно не понимал, что произошло. Он не понимал, почему трибуны молчат, почему «Олдсмобиль» остановился, почему Байрон, проигравший гонку, столь спокоен.

Он подошёл к Байрону, огромный, разъярённый, и навис над этим маленьким человечком, пытаясь прочесть его взгляд через солнцезащитные стёкла.

«Ты проиграл», – прошипел он громко, так, что близстоящие слышали.

И ещё эту фразу услышал финишный судья с клетчатым флагом. Он подошёл, безликий человек неопределённого возраста, и сказал: «Нет, Митчелл, ты проиграл».

И положил флаг на капот «Олдсмобиля».

Зрители не знали фамилии Рэда и потому начали кричать: «Олдсмобиль! Олдсмобиль!» Точно, как раньше звучало «Митчелл! Митчелл!».

Я тоже выбрался из машины одновременно с Байроном и стоял рядом, изучая толпу и пытаясь разделить её на лица. Но у меня не получалось: толпа оставалась толпой.

Тут кто-то схватил меня за рукав. Это был тот самый мужчина, который в первом заезде сделал ставку на Харперсона.

«Я всё поставил на “Олдсмобиль”! – жалобно воскликнул он. – Кто победил, объясните мне!»

«Олдсмобиль», – кивнул я.

«Спасибо!» – мужчина радостно улыбнулся и исчез.

Скорее всего, я ему не соврал. В случаях, когда один гонщик по собственной инициативе отдаёт победу другому на последних ярдах дистанции, букмекеры выплачивают ставки по пришедшему вторым как по победителю. Чаще всего такие случаи происходят из-за командной тактики. Я мог бы привести ряд примеров, но не буду перегружать свою историю цифрами – полагаю, их и так достаточно.

Рэд молча сел в машину, и я сделал то же самое. Он тронулся с места, и никто ему не мешал – ни Митчелл, ни зрители, ни судья. Лежавший на капоте клетчатый флаг упал в пыль. Мы выехали с заднего двора и оказались на трассе. Рэд повернул к Гранд-Джанкшену, а я сидел и молчал, потому что мне было нечего сказать.

Только через десять минут я спросил: «Кто вы такой, Рэд?»

«Когда-то меня звали Роберт Байрон, – ответил он. – И тогда никто не спрашивал меня, кто я такой».

Мне нечего добавить к этому рассказу. Путь до Гранд-Джанкшена прошёл в молчании. Не знаю, что изменилось в наших отношениях, но я просто понимал, что говорить незачем. Тишины вполне хватало.

Он довёз меня до главных ворот Национального парка Колорадо, массивной кованой двери с витиеватым узором. Кажется, сегодня этих ворот уже не существует, как и ограды, отделяющей парк от остального мира. Я не буду рассказывать, для чего мне понадобилось в заповедник, – это неважно. Важно то, что сказал мне Рэд при расставании.

«Запомни, парень, – сказал он. – Иногда нужно отвести взгляд, чтобы увидеть самое важное, и убрать кулак, чтобы нанести самый сильный удар».

Я помню это и сегодня.

А Рэд Байрон умер в чикагском отеле одиннадцатого ноября тысяча девятьсот шестидесятого года, едва успев лечь в постель после того, как его сердце не выдержало. Ему было сорок пять лет, но он выглядел на семьдесят. Морщины покрывали его лицо, тёмные очки прятали выцветшие усталые глаза, левая нога болела так, что он не мог и нескольких часов провести без укола обезболивающего.

Но я представляю Байрона другим. Я представляю, как он привязывает ногу бечевой к педали сцепления своего «Олдсмобиля», чтобы выиграть очередную гонку тысяча девятьсот сорок девятого года и стать первым в истории чемпионом в соревнованиях американских сток-каров. Я представляю, как он морщится от боли по десять раз на круге – когда на изуродованную ногу приходится давление. Я представляю, как он снова садится в автомобиль, и снова, и снова, и так без конца, потому что его зовут Рэд Байрон и он самый быстрый человек в Америке, а может, и во всём мире.

И когда я смотрю современные гонки, когда я слышу, что гонщики жалуются на недостаточную зарплату в десять миллионов долларов в год, когда они говорят, что гонки опасны, хотя за последние десять лет во всём мире погибла едва ли дюжина человек во всех многочисленных видах автогонок, мне становится тошно.

Потому что я понимаю, что в стране, где когда-то жил-был великан, мы навсегда останемся пигмеями.

Примечание автора

Этот рассказ был написан в 2010 году после того, как я нашёл в сети и прочёл книгу о Рэде Байроне. Все биографические данные великого гонщика, приведённые в рассказе, – совершеннейшая правда, как и прочие исторические факты, не имеющие прямого отношения к Байрону, например трагические случаи Вилли Мэйресса и Роджера Уильямсона.

Пожалуй, если спросить меня, какими гонщиками за всю историю мирового автоспорта я восхищаюсь более всего, я отвечу: Тацио Нуволари и Рэдом Байроном. Людьми, которые ничего не боялись, людьми, которые смогли преодолеть судьбу, переломить ход истории, которые умели сжимать зубы и терпеть боль – ради скорости, ради спортивной чести. Нуволари, кашляющий кровью и выходящий на старт на следующий день после смерти сына, и Байрон, привязывающий ногу бечевой к педали газа, навсегда стали для меня символами человеческого мужества. И да, ещё Робер Бенуа, добровольцем ушедший на войну и закончивший жизнь в Бухенвальде. И ещё, и ещё. Чёрт, я забыл слишком многих.

Потому что в те годы, более полувека назад, за руль садились люди, которые знали, что они должны умереть на трассе. И когда они приезжали к финишу с победой, когда их несли на руках, когда им бросали цветы, они понимали, что это не более чем случайность, смерть, отсроченная ещё на неделю.

Теория невербальной евгеники

Данный рассказ не имеет ни малейшего отношения к личной позиции автора и является не более чем художественной фантазией на заданную тему.

С детства меня учили, что Homo europaeus произошёл от Homo sapiens, но я не мог в это поверить. Гораздо проще было представить, что начало нашему роду положила какая-нибудь обезьяна в каменном веке. Наши позорные предки роднили нас с семитами, что казалось чудовищной хулой, идущей вразрез со всеми принципами, заложенными фюрером. Тем не менее идти против официальной науки можно было, разве что игнорируя домашние задания и получая по антропологии пятёрки. После каждой пятёрки маму вызывали в лицей и выговаривали ей за моё непослушание и упрямство. Нашу классную руководительницу, фрау Гёрлиг, очень раздражала моя странная позиция: единицы по всем предметам, кроме антропологии и истории.

Антропологию вёл старый профессор Шульц. Он родился ещё до Великой войны и рассказывал, что в его времена семитов было много, они свободно ходили по улицам и разговаривали с арийцами на равных. «Конечно, не на равных, – откашливаясь, поправлялся он. – Мямлили, просили милостыню на исковерканном немецком…» Почему-то мне казалось, что он лжёт, но поймать за руку я его, конечно, не мог. Тайной оставалась и сама суть лжи. То ли на самом деле семиты вообще не умели говорить, то ли не ходили по улицам – одно из двух. Но поверить в свободно гуляющих и беседующих между собой в полный голос семитов – ни за что, никогда.

Собственно семита впервые в жизни я увидел лет в десять. Мы с мамой шли по улице, и вдруг из какой-то арки вышли двое мужчин. У одного в руках был поводок, конец которого терялся в темноте подворотни. Я машинально повернул голову, чтобы посмотреть, какой породы у мужчины собака. Но из темноты появился силуэт, ни в коей мере не похожий на собачий. Это было человекоподобное существо, сгорбленное и худое, обряженное в свободные панталоны. На спине оно несло деревянный ящик с чёрными пиктограммами «не кантовать» и «не бросать».

«Мама, что это?» – спросил я.

«Это семит, – ответила мама. – Он носит грузы».

«Как слон, да?»

«Да, как слон».

Мама никогда не отвечала на вопросы «не знаю» или «отстань», как часто делают другие матери. Её ответы казались мне исчерпывающими, их с гаком хватало для ребёнка. Это – семит, он носит грузы, всё понятно.

Семитов в Берлине было мало, впрочем, как и в любом другом крупном городе. В основном они работали на заводах и никогда не выходили за пределы находящихся под напряжением сетчатых заборов. Позже мы с мамой побывали в Париже, и количество тамошних семитов меня поразило. Их оказалось существенно больше, чем в Германии. Впрочем, они точно так же изъяснялись нечленораздельными звуками и отрывочными словами, а работу выполняли исключительно чёрную и простую.

Когда я учился в школе, между мальчишками ходили различные байки. Рассказывали, что некоторые знатные арийцы содержат семитов в качестве домашних животных – для развлечения, а не для работы. Мне казалось, что это очень противно. Если бы мне пришлось выбирать между семитом и собакой, я бы остановился на последней. Так я думал в те годы.

Углублённая антропология, изучаемая в восьмом классе, серьёзно перевернула моё представление о семитах. Оказалось, что они – одно из многих ответвлений Homo sapiens, не сумевших развиться в полноценного человека. В частности, серьёзное внимание старик Шульц уделял славянам, как наиболее опасной и разумной категории унтерменшей. Отдельные группировки славян оказывали ожесточённое сопротивление Великой армии ещё в течение пятнадцати лет после войны, а последних партизан выкурили из сибирских лесов в семидесятых. «Лес, – говорил профессор, – естественная среда обитания славянина. Он хорошо чувствует себя в окружении деревьев и мхов. Цивилизация слишком сложна для его недоразвитого мозга…» Этим Шульц объяснял трудности, возникшие при очеловечивании территорий Московии и других восточных рейхскомиссариатов.

Примерно в то же время я узнал о существовании унтерменшей с кожей чёрного цвета. Мне ужасно хотелось увидеть хотя бы одного, но до Африки было достаточно далеко, плюс к тому африканские рейхскомиссариаты в большинстве своём являлись территориями, закрытыми для свободного посещения обычными гражданами. Впрочем, партийные функционеры свободно передвигались по миру в любом направлении. Именно моя жажда путешествий заставила меня после окончания школы пойти по правительственной линии. Великолепная родословная и идеальная арийская внешность открыли передо мной, безотцовщиной, двери Берлинского дипломатического университета.

К слову, об отце. Конечно, он у меня был. Но через три года после моего рождения он пропал без вести где-то в Южной Америке. Его направили туда по делам Центральноамериканского рейхскомиссариата, который постоянно испытывал проблемы с кадрами. Распространение арийцев в исторически нехарактерных для них местах шло медленно, а автохтонное население, несмотря на расовую неполноценность, оказывало вялое, но действенное сопротивление. В частности, оно отказывалось работать. Первое время от отца приходили письма, в которых он рассказывал об успехах и достижениях его рейхскоммисариата, но потом письма прекратились. Мать запрашивала информацию об отце, и после третьего или четвёртого запроса нам объявили, что он пропал без вести.

Впрочем, мама прекрасно понимала, что мальчик должен чувствовать сильную мужскую руку, и потому поддерживала тесные отношения со своим братом Гюнтером, служившим где-то в Министерстве внутренних дел. Не думаю, что маме доставляло удовольствие общение с ним. Просто Гюнтер был одинок (его жена умерла ещё до моего рождения) и нуждался в семье, а мне требовался заменитель отца. Мама то ли не хотела выходить замуж повторно, то ли никто на неё не зарился (будем честны, красотой она не блистала), и потому всё мужское, что во мне есть, я почерпнул из дядиной манеры общения, из его историй и баек, из его тяжёлой походки и ироничного, с хитрецой взгляда из-под слишком массивных для арийца надбровных дуг. Конечно, дядя не мог в полной мере заменить отца, но всё же он стал мне настоящим другом. Когда у меня возникали проблемы по учёбе или в отношениях с людьми, я всегда шёл за советом к дяде, и он в большинстве случаев мог разрешить мои сомнения относительно того или иного аспекта бытия.

В возрасте шестнадцати лет я прошёл обязательное государственное генетическое обследование. Его результаты попадали во Всемирную базу данных; только по итогам тщательного отбора в соответствии с этой базой я получал право жениться и заводить детей. В подобной практике не было ничего унизительного или ограничивающего мои свободы. Крутить интрижки и заниматься сексом позволялось с любой женщиной. Но на тот момент арийская раса не была окончательно очищена от посторонних генетических примесей, поэтому контроль над рождаемостью требовался очень жёсткий. Каждая пара, желающая вступить в брак, проходила процедуру контрольного совмещения генетического материала. Если результат оказывался положительным (с определённым процентом погрешности), им давалось «добро». В противном случае они могли сохранять близкие отношения, но заводить детей не имели права.

Несмотря на мамино сопротивление, я принял решение пойти по стопам отца и поступил в Берлинский дипломатический университет имени Хлодвига Гогенлоэ. Мне нравились многие предметы, преподаваемые там, – как теоретические, так и прикладные. Особое впечатление на меня произвела физиогномика. Нас учили по чертам лица мгновенно распознавать расу и подрасу собеседника, оценивать его мимику и жесты, подобно ходячим детекторам лжи. Высокий рост, лептосомное телосложение, выпуклый затылок, прямой нос, узкий выступающий подбородок были для нас признаками настоящего арийца; с такими людьми стоило вести дела и рассматривать их в качестве кандидатов на ту или иную работу. Важнейшим критерием считался черепной указатель. Долихокефалам можно было доверять, в мезокефалах надлежало сомневаться, брахикефалы автоматически записывались в унтерменши.

Очень сложной, но невероятно интересной наукой казалась теория невербального общения. По микроинтонациям и паралингвистическим показателям мы умели определить степень искренности собеседника, уровень уверенности в себе; более того, нас учили сенсорике и одорике, тренировали «слышать между строк» и переводить с «невидимого» языка на обыкновенный.

Учиться мне было достаточно легко. С предметами я справлялся без проблем, независимо от степени их сложности. Пожалуй, я не смогу сейчас назвать хотя бы одну дисциплину, казавшуюся мне неприятной. Всё было по плечу, и мать, несмотря на первоначальное сопротивление, гордилась моими университетскими достижениями.

* * *

Первым с нашего курса женился Курт Краузе, скромный, незаметный молодой человек, физиономист по основной специализации (моей специализацией стала экстралингвистика). Его девушка, Клара, частенько появлялась в нашем институте между занятий и после них. Они с Куртом обнимались в укромных уголках, шептались, а Курта все дразнили. Теперь я понимаю, что основным чувством, толкавшим нас на издевательства, была жгучая зависть. Большинство моих однокурсников к моменту женитьбы Курта оставались девственниками.

Не стоит думать, что мы замыкались в науках и учились, подобно механизмам. Нет, мы всё-таки были обычными студентами, молодыми ребятами, которых тянуло к девушкам, к пиву, к мелким дракам. В частности, мы нередко подшучивали над преподавателями (хорошо помню, как мы намазали салом чуть скошенный вперёд стул профессора Цоллерна, и он скатился с него, подобно мячику; весь курс за это получил строжайший выговор).

На третьем курсе в моей учебной группе появился новенький. У него было тонкое, чуть асимметричное лицо с высоким лбом, длинный разрез глаз, волевой подбородок – типичный тевтонордид по классификации фон Эйкштедта. Новенького звали Карл фон Барлофф. Он был необщителен, слушал и записывал молча; при необходимости отвечать у доски говорил сухо, безэмоционально, тихо и чётко, как синтезатор речи, поставленный на слишком низкий уровень громкости. Мне он был интересен. В его мимике и жестах я видел элементы, с которыми ранее не сталкивался ни в учебниках, ни в практическом применении теории невербального общения.

В частности, меня беспокоил взгляд Карла. Я никогда не видел такого выражения глаз и потому никак не мог классифицировать его. В его глазах при разговоре с собеседником сквозил не интерес, не страх, не волнение, не ирония. Ни одно немецкое слово не могло толком охарактеризовать этот взгляд.

Впрочем, то же самое можно было сказать и о жестах нового студента. В них просматривалась какая-то подозрительная женственность, не присущая основной массе молодёжи. Например, он брал ручку двумя пальцами – большим и указательным – и лишь после перехватывал её для более удобного письма. Слушая лекцию, он опирался подбородком о внутреннюю сторону запястья, а не о ладонь или кулак. При ходьбе он держал локти чуть согнутыми, будто модница, идущая за новой шляпкой.

В то же время меня тянуло к Карлу фон Барлоффу. Мне был интересен этот человек, его повадки, его взгляд, его странная, вальяжная леность, порой просыпавшаяся в движениях. Он достаточно часто приходил на семинары неподготовленным, но каким-то образом выкручивался, умудряясь перевести разговор с преподавателем на далёкую от первоначального предмета тему. Его тихий голос едва слышался даже на втором и третьем рядах, поэтому я пересел со своего пятого на первый. Мне было интересно искусное словоблудие Карла.

Иногда в ходе учебного процесса нам приходилось разбиваться на пары. Одно из таких заданий выглядело следующим образом. Первый студент должен был писать небольшое сочинение о каком-либо характерном случае из своего детства, а его партнёр – изучать лицевую микромоторику пишущего. Затем партнёру предлагалось максимально точно изложить, о чём писал его визави, опираясь только на выражение лица последнего в процессе работы над текстом. Затем студенты менялись местами.

Мне выпало работать с Карлом. Сначала писал я, затем – он. Моё сочинение рассказывало о том, как в возрасте шести лет я лизнул металлический поручень в автобусе и, конечно, насмерть к нему примёрз. Мама услышала, как я заныл, ужаснулась и начала метаться вокруг, не зная, что делать. Я же просто дёрнулся назад и оторвал язык от поручня – с мясом. Пошла кровь, язык болел ещё много дней, мама мазала его какой-то вонючей гадостью, а кушал я только охлаждённое, потому что горячее жгло неимоверно.

Карл выполнил задание неплохо. Он понял, что я описывал нечто неприятное, и догадался, что речь шла о вкусовых ощущениях. Скорее всего, сказал он, я чем-то обжёгся за столом. В принципе я получил холодный ожог языка, истина лежала близко, так что Карлу задание было зачтено.

В свою очередь, он взял ручку и начал писать. В течение двадцати минут я всматривался в его черты, ловил микромоторику, движения глаз, языка, щёк, даже ушей. Самое странное, что толком понять что-либо было невозможно. Его моторика казалась бессистемной, точно он постоянно менял тему сочинения и даже стиль мышления. К концу я запаниковал, но взял себя в руки и понял, что нужно просто угадывать. Косвенные признаки подсказывали, что Карл писал не о себе, а о другом человеке, причём девочке, своей ровеснице. Что произошло между ними, я понять не мог. Признаков конфликта я не заметил. Поэтому я обрисовал ситуацию Карла, как игру с девочкой одного с ним возраста, закончившуюся вполне мирным образом.

Карл улыбнулся и покачал головой, а потом протянул мне свой лист. Его история повествовала о том, как отец учил его стрелять из пистолета и мальчик случайно попал в семита, прислуживавшего в тире. Хозяин тира вынужден был добить унтерменша, а отца заставили выплатить стоимость слуги. Я представить себе не мог, насколько далеко отклонился от истины. За это задание я получил самый низкий балл.

Тем же вечером я догнал Карла, бредущего домой из университета.

«Постой!» – воскликнул я.

«Да?»

«Как у тебя это получилось?» – спросил я.

«Что?»

«Сочинение!»

«Просто. Я писал, как и ты. Случай из детства».

«Но твоя микромоторика… Ты намеренно шифровал её? Ты умеешь это делать?»

Он покачал головой.

«Да нет. Просто у меня, наверное, немного другая микромоторика. Все люди разные».

«Но в разумных пределах, Карл! Мы все голубоглазые, все – блондины. Не бывает чёрноволосых или синеволосых людей, не бывает людей ниже полутора метров ростом, не бывает людей, у которых нет рук или ног! Ты хочешь сказать, что ты не Homo europaeus?»

Это звучало страшно. Такое утверждение могло лишить Карла статуса человека.

«Что ты, – усмехнулся мой собеседник. – Конечно, Homo europaeus. Но разница в микромоторике вполне вписывается в установленные рамки. У нас же разная форма носа, разная высота лба, разные отпечатки пальцев…»

Путь мы продолжали вместе. Мы спорили. Я стоял за единство человеческой расы, он же утверждал, что границы гораздо шире, нежели я предполагал. Это был интересный спор, необычный.

С той поры мы сдружились. Практически всё время мы проводили вместе, спорили, смеялись, выпивали (конечно, не до свинского состояния, но всё-таки до определённой степени неадекватности), ходили в бильярдную и в боулинг. Нас дразнили близнецами, но мы не обижались. Не каждый день встретишь человека, способного стать тебе настоящим другом.

* * *

Ближе к концу года профессор Штокманн, преподаватель социологии, читал нам курс лекций, посвящённый толерантности и манипулированию собеседником путём демонстрации нейтрального отношения к его недостаткам.

«Тысячелетний Рейх, – вещал Штокманн, – это самое человеколюбивое и толерантное общество, когда-либо существовавшее на земле. Мы лишены зависти по отношению к представителям других национальностей, поскольку мы вообще отменили понятие “национальность”. Достаточно просто принадлежности к человеческому виду. Наши женщины в полной мере равны мужчинам, дети имеют столько же прав, сколько и взрослые, отсутствует классовое неравенство. Стать студентом престижнейшего высшего учебного заведения мира способен даже простой крестьянин, а сын видного партийного деятеля может быть при необходимости отчислен за неуспеваемость. Великий фюрер привёл человечество к абсолютной гармонии, уничтожил такие чувства и качества, как ненависть, зависть, лицемерие…»

Когда он закончил и традиционно предложил задавать вопросы, поднялась лишь одна рука. Это был Максимилиан Штайн, один из самых неуспевающих студентов потока. Он постоянно нарывался на неприятности, задавая преподавателям каверзные вопросы и демонстрируя оригинальный, незаурядный ум. «Язык твой – враг твой», – говорили ему, но Макс не слушал подобных замечаний.

Профессор кивнул, мол, задавайте вопрос.

«А как объясняется вашей теорией нетолерантное отношение к животным? – спросил тот. – И к унтерменшам?»

Штокманн нахмурился.

«Во-первых, молодой человек, – ответил он, – теория это не моя. И это не теория, а давно оправдавшая себя практика. Во-вторых, она распространяется только на людей. Мы же не даём собакам избирательного права, не так ли? Потому что они неразумны. В этом нет ничего унизительного для собаки…»

Макс перебил профессора:

«А унтерменши? Они же другой подвид Homo. У них есть определённая доля разумности, которую мы могли бы развивать, а не содержать их в животном, бесправном состоянии…»

В аудитории зашушукались. Профессор покраснел и явно не мог найти никакого толкового ответа. Высказанная Штайном идея и в самом деле была откровенно антифашистской. Мне казалось непонятным, как настоящий ариец может произнести такие слова, поставив семита на одну ступеньку с собой.

«Лекция окончена», – сказал профессор.

Следующий день должен был начинаться с лекции по истории Рейха. Но её отменили. Вместо историка в аудитории появился гестаповец в чине штандартенфюрера. Некоторое время он ходил взад-вперёд перед аудиторией, а затем остановился, заложив руки за спину. Не представившись, он начал говорить.

«Вчера, – он сделал паузу, – студент по имени Максимилиан Штайн задал вопрос, который не просто попахивает крамолой. Это антифашистский, антирейховский вопрос. Подобный вопрос оскорбляет и унижает самого фюрера».

Между фразами он делал ёмкие театральные паузы, давая нам прочувствовать вес каждого его слова.

«Вчера мы провели тщательное исследование генетического материала Максимилиана Штайна и его родословной. И как вы думаете, что мы обнаружили?»

Он сделал очень большую паузу. Судя по всему, вопрос не был риторическим. Из зала раздалось:

«Он семит?»

«Да! – громко и отчётливо произнёс штандартенфюрер. – Максимилиан Штайн имеет семитские корни. Каким образом он прошёл тест, мы не знаем, ведётся расследование. Но теперь вы понимаете: только в голове семита мог возникнуть подобный вопрос…»

Гестаповец распалялся всё больше и больше. В общем-то, он безостановочно произносил одни и те же фразы в различных формулировках. Он говорил о том, что только зверь может спариваться со зверем, что межвидовые отношения невозможны. Он рассказывал, что человек не способен спариться с семитом, что такие контакты сразу выявляют неарийцев в нашей среде. При этом было совершенно непонятно, в каком поколении Макс мог оказаться семитом – при его идеально арийской внешности. Гестаповец заполнил своим патриотическим рассказом практически всю лекцию. Преподаватель истории так и не появился, и, когда штандартенфюрер покинул аудиторию, мы дружно начали обсуждать произошедшее.

Я спросил у Карла, замечал ли он когда-либо что-то ненормальное в поведении Макса.

Карл ответил: «Нет, обычный парень, ничего особенного».

Мы вспомнили, какие шикарные розыгрыши придумывал Макс. В издевательствах над преподавателями он всегда был заводилой. Его шуточки частенько оказывались злыми и провокационными, вызывали скандалы, но Макс всегда выходил сухим из воды. Теперь – не вышел. Правда, вопрос, заданный профессору Штокманну, не был розыгрышем.

Остальные лекции в тот день прошли как обычно. Гораздо более важным оказалось то, что произошло после занятий, когда мы с Карлом шли домой (нам было по дороге, но он жил чуть ближе). Конечно, мы чувствовали себя подавленно. Мы понимали, что Макса больше не увидим, что он – не человек, не ариец, что он – представитель низшего вида, случайно затесавшийся в наши ряды. Но если разум это осознавал, то сердце восставало против такого взгляда на бывшего однокашника.

«Как думаешь, что с ним будет?» – спросил я.

Карл покачал головой и промолчал. Это могло означать, что он не знает. Но я слишком хорошо понимал Карла. В последнее время я начал разбираться в его странной микромимике, которая совершенно не соответствовала стандартам, описанным в учебниках по невербальному общению. Поэтому я понял, что имел в виду мой друг: Макса больше нет, он умер, исчез. Более того, его никогда не существовало.

Мы остановились у моего подъезда и некоторое время смотрели друг на друга. В глазах Карла читалась боль. Сложно сказать, что читалось в моих. Он дал мне руку, но я, подчиняясь естественному и неожиданному порыву, притянул его к себе и обнял, похлопывая по спине. Он сделал то же самое. Мне было очень хорошо в тот момент. От Карла пахло какими-то мужскими духами, я и раньше замечал этот запах, но не задумывался о нём, поскольку никогда настолько не сближался со своим другом.

Потом мы отстранились, Карл пожал мне руку и побрёл к дому, а я смотрел ему вслед и думал о том, что несчастен человек, у которого нет подобного друга.

* * *

Переломный момент в моей судьбе случился спустя неделю. Конечно, Макс не вернулся, но лекции продолжали идти, как и прежде, и ничто не предвещало изменений. Тем не менее изменилось всё.

В один из дней мы выходили из университета вчетвером – я, Карл и ещё два наших однокурсника – Фриц и Вилли. Фриц почти сразу же попрощался и куда-то пропал, а Вилли остановился на крыльце и сказал: «Вы идите, а я тут подожду».

«Женщину?» – ехидно усмехнулся Карл.

Вилли не ответил, но в ту же минуту из-за угла появилась девушка. На ней было длинное, почти до пят, белое платье с оборками внизу, но без рукавов, и белая широкополая шляпа. Вилли улыбнулся и пошёл ей навстречу.

«Красивая», – сказал Карл.

В этот момент я обратил внимание, что девушка мне неинтересна. Не то чтобы не нравится – именно неинтересна, то есть я просто не могу оценить её внешние данные. Я никогда не ловил себя на подобной мысли, а теперь поймал и почувствовал какую-то неловкость. Пока Вилли целовался с девушкой, а Карл смотрел на них, я пытался вспомнить, казалась ли мне действительно красивой хоть одна женщина. Ничего не получалось.

«Идём», – позвал меня Карл.

Мы шли рядом, и я спросил у него:

«Карл, а у тебя были женщины?»

Он покачал головой.

«Тебе кто-нибудь нравится?»

Он снова покачал головой. Но внешние движения не соответствовали пантомимике его тела. Причём пантомимика выражала не отрицание: скорее всего, он и в самом деле оставался девственником. Просто, как часто бывало, я не мог верно интерпретировать его движения.

«Максу сделали анализы», – вдруг сказал он.

«Откуда ты знаешь?»

«Бруннер с шестого курса ассистировал. А я с ним иногда общаюсь, наши родители дружат».

«Что с ним сделали?»

«Говорят, семит на четверть. Как проскочило – непонятно. Таких отправляют в колонию без права на размножение. Наше общество справедливо».

Он сам не верил в то, что говорил.

Мы уже почти подходили к его дому и остановились, чтобы попрощаться. Мне нужно было сворачивать налево. Погода стояла тёплая, но пасмурная; аллею, по которой мы шли, с обеих сторон закрывали от окружающего мира высокие кусты.

«А если меня заберут? – вдруг сказал Карл. – А если тебя?»

«Мы не семиты».

«Макс тоже не знал об этом. Он тоже голубоглазый блондин, и что?»

Я покачал головой. Было страшно подумать о том, что вот так, в один момент, всё может обрушиться. Карл взял меня за руку.

«Да ладно, – он слабо улыбнулся. – У нас всё в порядке».

Мне не хотелось, чтобы он отпускал меня. Я протянул ему вторую руку, он принял её. Мы стояли рядом, так близко друг к другу, что чувствовали дыхание собеседника. Он дотронулся носом до моей щеки, я не отстранился и почувствовал лёгкий, точно пушинка, поцелуй в щёку; моя рука скользнула на его талию, он прильнул своей щекой к моей.

Мне сложно объяснить гамму чувств, которые обуяли меня в тот момент. С одной стороны, я знал название тому, что происходило между нами. То же самое мы видели чуть раньше между Вилли и его девушкой. Я мог смело сказать Карлу, что люблю его, и не соврать ни в одном слове. Но в это чувство острым клином вмешивался разум. Я не понимал, как подобное может происходить, как мужчину может тянуть к мужчине. В этом чудилось что-то ненормальное, искажённое. С детства естественным для меня было сочетание разнополых людей, разнополых животных; интимные отношения между существами одного пола нигде не упоминались. Представьте себе, что вы никогда не видели жирафа и даже не слышали о том, что существуют животные с такой длинной шеей. И вот вы приходите в зоопарк и видите это огромное пятнистое парнокопытное. Вы в шоке. Вы не могли даже представить, что подобное существует, что у живого существа может быть такая непропорционально длинная шея, такой странный окрас, такие тонкие ноги. В похожей ситуации оказался и я, только в гораздо более острой. Я не просто узнал о возможности однополых отношений между мужчинами. Я внезапно понял, что наше общество не примет и не поймёт таких отношений.

В этот момент губы Карла уже нашли мои, и мы целовались, как неопытные щенки, в первый раз. Я испытывал возбуждение, мой член напрягся. Карл поместил руку мне в промежность и сжимал его через брюки.

Но в какой-то момент я отстранился.

«Нас могут заметить», – произнёс я.

Он тоже понимал это.

«Увидимся завтра», – сказал Карл и провёл рукой по моей щеке.

Я развернулся и быстро, не оборачиваясь, зашагал прочь.

Дома я прошмыгнул в свою комнату и лёг на кровать. От ужина я отказался, сославшись на то, что очень устал. Сомнения терзали меня. Страшная мысль пришла в голову в связи с недавними событиями в университете. Возможно, думал я, однополые отношения являются прерогативой неарийцев. Возможно, в моей родословной есть погрешности, и я случайно прошёл тест – так же, как это произошло с Максом Штайном. Мои размышления подогревались и тем, что я практически не помнил отца, и самим фактом его таинственного исчезновения. Кто знает, почему он пропал. Возможно, в Южной Америке он не прошёл какой-то генетический тест, и отклонения позволили вычеркнуть его из арийских рядов.

Длительное время я стоял у зеркала и внимательно рассматривал своё лицо, а затем, раздевшись, и тело. Чем-то я напоминал знаменитого героя Карла фон Мюллера, служившего одним из пропагандистских образцов арийской внешности. Причём у меня был более волевой подбородок, что ещё сильнее подчёркивало чистоту моей крови. Длинный узкий нос, высокий лоб, голубые тевтонские глаза – все признаки арийца налицо. Но недочеловек жил внутри меня. Недочеловек тянулся своими тонкими арийскими губами к губам другого мужчины, Карла фон Барлоффа, и ничего страшнее этого я не мог себе представить.

Мне требовался совет. И я понимал, что единственный человек, способный дать такой совет, – это мой дядя Гюнтер. Мысль, что придётся с кем-то поделиться своими сокровенными (и, возможно, запретными) переживаниями, вгоняла меня в панический ужас. Но ещё страшнее казалось прийти на следующий день, сесть рядом с Карлом и как ни в чём не бывало слушать лекции очередного престарелого профессора. Я живо представлял себе, как мы пойдём после окончания занятий по той же самой аллее, и как Карл потянется ко мне, и каким сладостным будет это объятие, и какими страшными могут оказаться последствия в том случае, если подобные отношения всё же ненормальны.

После нескольких часов размышлений (мама куда-то ушла и меня не беспокоила) я твёрдо решил поделиться своей историей с дядей.

* * *

На следующий день я шёл в университет с тяжёлым чувством. С одной стороны, меня радовала перспектива увидеться с Карлом, а с другой – я боялся разговора, предстоящего после занятий. Я не стал предварительно звонить дяде, полагая найти его дома (он довольно редко бывал в своём министерстве, потому что занимал какой-то серьёзный пост и мог позволить себе свободный график работы). И всё-таки большая часть моих мыслей была – о Карле.

Когда я вошёл в аудиторию, меня постигло и разочарование, и облегчение: Карла ещё не было. Я поздоровался с однокурсниками, занял своё место и с нетерпением принялся смотреть на дверь, ожидая появления моего друга. Или больше чем друга – в тот момент я не мог толком понять.

Карл не появился. Лекция началась, а я никак не мог сосредоточиться, потому что думал о нём; профессор что-то говорил, чертил на доске, но всё проходило мимо меня, будто я вовсе не присутствовал в аудитории. Я строил всевозможные теории относительно того, что могло произойти. Возможно, Карл чем-то выдал себя, и его забрали – но тогда и надо мной висел дамоклов меч. Возможно, мой друг просто не выдержал психологического давления и остался дома, поскольку понимал, что никакой учёбы в этот день быть не может. Я терялся в догадках.

На семинарах меня не вызывали, лекции пронеслись, как в тумане, и я вышел из университета с пустой головой и расшатанными нервами. Моросил мелкий дождик, и это немного охладило мой разгорячённый ум (в переносном смысле, конечно). Кто-то, живущий внутри меня, требовал идти к Карлу, сделать вид, что просто навещаешь приболевшего товарища, обманывая себя и других. Но разум победил сердце – и я направился в сторону дядиного дома.

Дядя жил в престижном районе, на четвёртом этаже довоенного здания, в огромной шестикомнатной квартире с четырёхметровыми потолками. Когда не существовало центрального отопления, обогреть такой объём не представлялось возможным, тем более, архитектор предусмотрел камины только в половине комнат.

Я позвонил в дверь. Раздалось шарканье, несколько щелчков, и дверь открылась.

«Ба! – воскликнул дядя. – Кого я вижу!»

На самом деле он уже успел рассмотреть меня через глазок, и его удивление было деланым.

Мы обнялись.

«Проходи, проходи, – улыбался дядя. – Чаю?»

Я не отказался. Пока дядя колдовал на кухне, я обдумывал, как начать разговор. Меня всегда раздражали выдержанные в классическом стиле, вычурные интерьеры дядиной гостиной, а огромная люстра пошатывалась, когда мимо проезжал трамвай, и норовила свалиться на голову. Я никак не мог сосредоточиться и блуждал глазами по многочисленным сувенирам, расставленным тут и там по комнате. В таком состоянии и застал меня дядя, вошедший в гостиную с подносом, на котором стоял чайник, две чашки и коробка с песочным печеньем.

Наливая чай, он спросил:

«Как дела в университете?»

«Хорошо».

Я мялся, мне было трудно начать.

«У тебя ведь какое-то дело ко мне, правда?»

Я кивнул.

«Полагаю, щекотливое», – он улыбнулся.

В детстве я частенько прибегал к дядиной помощи для решения различных проблем. Разбил соседское окно мячом – с соседом разговаривал именно дядя, а не мама. В драке расквасил мальчику нос – в школу вызывали дядю. И так далее.

«Я не знаю, как начать», – сказал я чуть слышно.

Дядя Гюнтер нахмурился. Кажется, он понял, что дело серьёзное.

«Просто рассказывай, что произошло».

«Это может быть преступлением», – выдавил я.

Он поджал губы.

«Всё может быть преступлением, дружок, смотря как повернуть. Рассказывай».

И я рассказал ему. Я рассказал ему всё с самого начала – от первого появления Карла в нашей группе до переживаний предшествующей ночи. Правда, я несколько сместил акценты, так как рассказывать о моих чувствах и физическом контакте с мужчиной было и странно, и стыдно. Долго и подробно я рассказывал о необычной микромимике Карла, о его манерах и интересах, потом о Максе Штайне (опустив тот факт, что случившееся с ним вызвало у меня сочувствие), а затем о развязке нашей с Карлом дружбы.

Дядя не перебивал. Он слушал внимательно, а когда я делал паузы, терпеливо ждал, глядя мне в глаза. Надо сказать, что и я не терял времени даром, используя на практике полученные в университете знания. По его осанке, чуть заметным жестам, мимике я читал его мысли и отчётливо видел, что дядя мне сочувствует. Казалось, он понимал мои переживания, будто такие же некогда обуревали его самого.

Когда я закончил, некоторое время царило неуютное молчание.

«Ты правильно сделал, что выговорился, – наконец произнёс он. – То, что произошло с вами, имеет название. Это называется “гомосексуализм”. Некогда такое явление считалось правильным и нормальным, причём среди цивилизованных народов – эллинов, японцев. Боюсь, ты ничего об этом не знаешь, поскольку в вашем университете таких вещей не проходят…»

Он тяжело поднялся с кресла.

«Встань».

Я послушался.

Дядя подошёл ко мне и взял моё лицо руками, притянул к себе и внимательно посмотрел мне в глаза. А потом неожиданно поцеловал меня в губы – и я не сопротивлялся.

«А теперь иди, – сказал он. – Я подумаю, как решить твою проблему. И, полагаю, найду решение».

Возвращаясь домой, я не мог успокоиться ни на секунду. Эмоции обуревали меня ещё сильнее, чем на пути к дяде. Тем не менее глубоко внутри уже теплилось некоторое спокойствие: мы не одиноки, более того, у нас есть союзники, и первый из них, конечно же, дядя Гюнтер.

Придя домой, я тут же позвонил Карлу. Трубку подняла его мать, серьёзная и строгая женщина лет пятидесяти, сухая, точно дерево в пустыне.

«Карлу нездоровится», – сообщила она тоном личного секретаря.

Я представился и сказал, что, возможно, от беседы со мной Карлу будет лучше, ведь я всё-таки его друг. Чуть помедлив, мать передала трубку Карлу.

«Привет», – сказал он.

Мне было очень приятно слышать его голос.

Разговаривали мы ни о чём, поскольку доверять подобные тайны телефонной трубке нельзя. Я рассказал, что было в университете. Он сообщил, что с утра у него чудовищно болела голова, но теперь ему гораздо лучше, и обещал уже на следующий день быть на занятиях.

Я ложился спать с великолепным настроением. Беседа с дядей наполнила меня уверенностью, кроме того, я мечтал как можно скорее снова увидеть Карла. Буквально через несколько минут я уже сладко спал.

* * *

Меня взяли на улице, за полкилометра до университета. Они подошли с двух сторон, мужчины в форме гестапо, один предъявил удостоверение, и я пошёл с ними, потому что сопротивление могло только усугубить моё и без того шаткое положение. За поворотом нас ждал длинный серый автомобиль. Меня не толкали, не пинали, не грубили мне; я самостоятельно забрался на заднее сиденье и молчал всю дорогу. Меня везли на улицу Принца Альбрехта, в генштаб гестапо, могучее четырёхэтажное здание с затемнёнными окнами. Тротуар перед зданием пустовал, прохожие предпочитали ходить по противоположной стороне, хотя у дверей главного управления тайной полиции не было даже охранника.

Меня вывели наружу, мы прошли через центральный вход, через просторный холл, затем налево к лифтам. У моих сопровождающих (их по-прежнему оставалось двое) никто не спрашивал документы, никто не здоровался с ними. Судя по лифтовой панели, в здании насчитывалось не менее восьми подземных этажей. Один из конвоиров нажал кнопку «–7». Лифт чуть дёрнулся и двинулся вниз.

Я прекрасно понимал, что спрашивать о чём-либо бесполезно. Сопровождающие походили скорее на машины, нежели на людей. Когда лифт прибыл на нужный этаж, они вывели меня и снова долго конвоировали по бесчисленным коридорам со стенами, отделанными деревянными панелями, украшенными знамёнами и портретами видных деятелей Рейха. Наконец, миновав очередную дверь, мы попали в большое помещение, напоминающее приёмную врача. За столом в дальнем углу сидела секретарша и быстро набирала что-то на клавиатуре. Огромная деревянная дверь вела в кабинет высокого начальника, к которому меня, видимо, и привели.

«Свободен?» – один из сопровождающих кивнул на дверь.

«Да, господин криминалькоммиссар», – ответила девушка.

Криминалькомиссар едва слышно постучал и тут же открыл дверь. Мы вошли, а второй сопровождающий остался снаружи.

В огромном кабинете было довольно темно. За столом, выполненным в стиле минимализма, сидел грузный человек и что-то писал. Когда мы вошли, он встал, подошёл и некоторое время смотрел мне в глаза, а затем приказал:

«Быстро произнеси четыре любых слова».

Я понял, для чего это нужно. Такую методику применяли специалисты по невербалике высочайшего класса. В зависимости от того, что говорил человек, с какой интонацией, как выглядела в этот момент его микромоторика, они делали далеко идущие выводы о его психофизическом состоянии, типе личности, склонностях, привычках. Чем выше был класс физиономиста, тем меньше данных ему требовалось для получения результата.

«Слово, мальчик, страх, кабинет», – выпалил я.

Врать самому себе и физиономисту, думая над каждым словом, было нельзя. Он легко поймал бы меня на такой попытке и потребовал бы повторения теста – и так до тех пор, пока я не сказал бы необходимые слова автоматически.

«Хорошо, – произнёс он. – В четвёртый, как и полагали».

Меня взяли под руки, развернули и повели из кабинета прочь. В какой-то мере я удивлялся тому, насколько беззлобно, спокойно со мной обращаются. Никто не стремился причинить мне боль, под руки брали корректно, аккуратно, подстраивались под мою естественную скорость передвижения, не чинили никакого насилия. Признаюсь, когда я только увидел гестаповцев, подходящих ко мне на улице, я не на шутку испугался именно физической расправы. Впрочем, я не знал, что произойдёт дальше, и страх перед неизвестностью давил не меньше, чем страх перед болью.

Мы прошли к тому же самому лифту и спустились ещё на уровень ниже. Понятия «интерьер» на этом этаже не существовало: выкрашенные в серый цвет стены, тусклое освещение, провода и воздуховоды, проложенные прямо под потолком. Но, как ни странно, в коридорах царила жизнь. Сновали многочисленные служащие гестапо – и в форме, и в штатском, – хлопали двери, раздавались голоса.

Мы шли долго, мне показалось – целую вечность, пока наконец не остановились перед массивной дверью, отделанной кожей. Криминалькомиссар открыл её передо мной, и мы вошли в отделение гестапо, которое для большинства смертных, как выяснилось позже, являлось тайной за семью печатями. Более того, официально этого отделения не существовало. Все интерьеры здешней части подвала напоминали кинотеатр – бархатные чёрные и красные портьеры, деревянные полы, многочисленные кресла и диваны во всех комнатах.

Меня провели через ряд дверей в помещение с экраном на всю стену. В центре комнаты стояло мягкое кресло, и больше никакой мебели не наблюдалось. Меня усадили в кресло, на руках и ногах затянули ремни. Как ни странно, страха в тот момент я не испытывал. Оба сопровождающих вышли.

Некоторое время я сидел в тишине и полутьме (горел лишь один тусклый плафон на высоком потолке), а затем почувствовал движение за спиной.

* * *

Он появился неслышно, рослый грузный человек в форме рейхскриминальдиректора гестапо, подошёл к экрану, а затем развернулся на каблуках. Он смотрел на меня с интересом и иронией, рот его чуть кривился, большие пальцы лежали на черном ремне. Я сосредоточил внимание на пряжке с орлом, потому что не мог смотреть в глаза этому человеку – моему дяде Гюнтеру.

«Смотри на меня, дружок», – сказал он.

Я поднял голову.

«Сейчас ты, видимо, думаешь, что зря пришёл ко мне вчера, зря поделился со мной своей проблемой. Но это не так. Ты пришёл к самому правильному человеку из всех возможных, к единственному, кто способен выслушать и понять тебя. Более того, много лет я ждал момента, когда ты наконец придёшь».

Он начал ходить вокруг меня, не прекращая говорить.

«Гомосексуализм был распространён всегда. В Древней Греции мужчины из высшего общества часто предпочитали мальчиков женщинам, что отражено, в частности, в их мифологии. У Аполлона был целый ряд молодых любовников, да и Зевс нередко обращался к однополой любви. И в Греции, и в Риме сексуальные отношения между мужчинами считались нормальными. Более того, любовь между людьми одного пола могла быть сильнее, выше, гораздо более страстной, нежели обычные гетеросексуальные отношения».

Я самостоятельно догадался о значении слова «гетеросексуальный».

«В Японии, – продолжал он, – был распространён культ сюдо, отношений между мужчиной и мальчиком. Солдаты содержали своих любовников, порой любили их больше, чем жён. Буддистские бонзы вступали в интимные отношения с послушниками, и это тоже считалось в порядке вещей. Если говорить в целом, гомосексуальность оказалась возведённой в ранг греха исключительно усилиями христианской церкви, усматривавшей в данном виде отношений нарушение библейских канонов. Но о каком нарушении может идти речь, если даже в Библии есть целый ряд героев-педерастов? Но всё это история, которую ты узнаешь потом».

Это «потом» меня обнадёжило. Кажется, меня не собирались ликвидировать.

«А сейчас я хочу, чтобы ты посмотрел один фильм».

Он кивнул кому-то за моей спиной и вышел, похлопав меня по плечу. Пока ничего страшного не происходило, и я постарался усесться максимально удобно, насколько это позволяли ремни, удерживающие меня в кресле.

А на экране появились мужчина и женщина – без всяких вступлений, без титров, без пояснений. Они стояли друг напротив друга по обе стороны огромной кровати. На ней был халат, на нём – трусы. Некоторое время они просто смотрели друг на друга, затем разделись и забрались на кровать, где без лишних предисловий начали заниматься любовью. Я впервые в жизни видел половой акт. Если честно, я и обнажённую женщину видел впервые, хотя примерно представлял её строение по учебникам анатомии. В то время как мои сокурсники заводили девушек и даже женились, я оставался в вопросах полового воспитания наивным ребёнком.

Фильм длился около получаса (мне так показалось), и всё это время мужчина и женщина занимались сексом, умело меняя позы. Я с удивлением открыл для себя, что сношение может происходить различными способами и даже в различные отверстия, а не только в предназначенные для этого природой (в данном случае речь идёт об оральном сексе, анального в фильме не было). Чувствовал ли я возбуждение? Да, безусловно, хотя не то чтобы очень сильное. И я никак не мог понять, кто мне более интересен – мужчина или женщина.

Фильм закончился бурным оргазмом мужчины, забрызгавшего женскую грудь своим семенем. Экран потемнел, а затем темнота сменилась новым фильмом. На этот раз возле кровати стояли двое мужчин в нижнем белье. Как по команде, они разделись и начали заниматься тем же, чем перед этим их разнополые «коллеги». Когда я смотрел второй фильм, мной овладели противоречивые чувства. С одной стороны, я возбудился гораздо более, чем при предыдущем просмотре, но, с другой, мне было как-то гадко. Определённая неестественность была в этой любви, в этом соитии, в этих поцелуях и проникновениях. Более того, когда мужчины начали совокупляться, мой сфинктер заныл: я представил себе, каким болезненным может быть такой контакт.

Фильм закончился, зажёгся свет, и передо мной снова появился дядя.

«Ну вот… – протянул он. – Помнишь ли ты микромоторику своего друга Карла?»

«Да», – кивнул я, не понимая, при чём тут это.

«Подобная микромоторика присуща людям нетрадиционной сексуальной ориентации. На одни и те же раздражители обычный человек и педераст реагируют по-разному, хотя неспециалист никакой разницы не заметит. У тебя – такая же микромоторика, правда, чуть более приближенная к обычной».

Я никогда не задумывался о своей микромоторике. Я знал, что у моих партнёров по университетским заданиям бывали проблемы с определением моих мыслей по микромимике, но списывал это на их неумение, а не на собственную уникальность.

«Я знаю, какой вопрос ты задаёшь себе, – сказал дядя. – Соответствует ли гомосексуализм фашистской идеологии, отвечает ли он требованиям, заданным фюрером. Я отвечу тебе: нет. Гомосексуализм, с точки зрения Партии, – это серьёзнейшее отклонение от нормы».

Я продолжал молчать.

«Но есть одно “но”. Нельзя забывать о том, что мы толерантны. Что все люди в наших глазах равноправны, что не существует никаких общественных институтов, которые мы бы унижали или лишали права на самовыражение. Мы прощаем и принимаем абсолютно всё, на равноправии и толерантности строится наше общество, идеальное и совершенное. А теперь задай себе вопрос: почему мы можем позволить себе быть толерантными?»

Я думал, что он продолжит, но он явно ждал от меня ответа. И я знал этот ответ.

«Потому что то, с чем мы не можем смириться, исчезает».

«Нет, друг мой. Оно не исчезает. Его просто не существует. Гомосексуализма никогда не существовало. Никогда не было разумных евреев или славян, никогда не было наркоманов, алкоголиков, проституток, душевнобольных, инвалидов. И тебя, мальчик мой, не существует. И меня».

Я раньше не слышал многих из употреблённых дядей слов, но я понимал, о чём он говорит. И мне стало страшно.

«Что ж, – подытожил он, – сегодня первый день твоего обучения. Дальнейшая твоя судьба напрямую зависит от твоих успехов».

И вышел, не дав мне сказать ни слова.

* * *

Мне сложно описать последующие несколько месяцев моей жизни. Мне отвели небольшую камеру, ежедневно приносили завтрак, затем вели в комнату-кинотеатр и показывали фильмы различного свойства. Когда мне нужно было в туалет, я нажимал на встроенную в кресло кнопку, меня отстёгивали, провожали, а затем возвращали обратно в кресло. В два часа был перерыв на обед, в семь сеансы заканчивались. Мне приносили книги – как учебные, так и беллетристику для развлечения.

Все фильмы носили порнографический (я вскоре узнал это слово) характер. Отношения между мужчиной и женщиной в них представлялись обыкновенными, иногда занимательными, но неизменно доставляющими удовольствие обоим партнёрам. Но куда больше фильмов были посвящены однополой любви, причём в основном между мужчинами. Удовольствие в них тоже присутствовало, но чаще всего процессы на экране выглядели довольно мерзко. Фигурировали каловые массы, остающиеся на половом органе, кровь, полное отсутствие мужественности, сцены с гинекомастией и другими мужскими заболеваниями, придающими женоподобность, а также совокупление с гермафродитами. Сексуальные сцены в фильмах перемежались с грамотно построенными лекциями о формировании арийской расы и фашистского общества.

Примерно через месяц таких сеансов я понял, что порнография уже не вызывает у меня удивления, да и возбуждение стало заметно умеренней. На третий месяц среди фильмов появились сюжеты с убийствами и некрофилией (как однополой, так и разнополой). Не раз меня рвало прямо в кресле, но со временем я привык и к этому.

Два-три раза в неделю ко мне приходил дядя и беседовал со мной о различных аспектах жизни фашистского общества, в том числе и о недопустимости пропаганды однополых отношений. Важнейшей причиной этого дядя считал даже не неестественность подобной любви (всё-таки он сам относился к сексуальному меньшинству), а жёсткую необходимость распространения арийской расы по всему миру и, соответственно, максимизацию естественного размножения.

Но на четвёртый месяц моего странного «обучения» я увидел фильм, который серьёзно изменил моё отношение к происходящему.

Я, как обычно, сидел в кресле и ожидал очередного порнографического сеанса. На экране появились двое обнажённых мужчин в кожаных масках, с кнутами и ножами. Некоторое время они целовались, а затем направились в соседнюю комнату, где стоял привязанный к косому кресту человек. Его голова была опущена. Один из мужчин взял его за подбородок и показал лицо распятого камере.

Это был Карл. Я дёрнулся в своих путах.

Затем последовало полтора часа пытки – физической для Карла и моральной для меня. Они истязали его, резали, насиловали в колотые раны, увечили, расчленяли, и всё это время он оставался живым, что-то говорил (звук был намеренно приглушён). Ближе к середине фильма мучителей стало не двое, а пятеро. Я отворачивался, меня тошнило, но всякий раз возвращался к страшной картине, потому что через отвращение всё-таки пробивался интерес.

А потом я кричал. Я молил отпустить его, отпустить меня, хотя понимал, что Карла уже нет в живых, а я навсегда останусь в этих застенках. Фильм закончился очередным многократным семяизвержением палачей на изувеченные останки моего друга. А потом вошёл дядя.

Я плохо помню, что кричал ему, и совсем не могу восстановить в памяти его ответные слова. Толком я пришёл себя лишь наутро в камере. И как только я очнулся, протёр глаза и сел на постели (видимо, меня отнесли и раздели, потому что событий предыдущего вечера я не помнил), появился дядя.

«Ты успокоился?» – спросил он.

«Вы убили его», – ответил я.

«Нет, – дядя покачал головой. – Его убили люди, получавшие от этого удовольствие. Ты же видел – это любительская съёмка. Мы просто предоставили твоего друга им и предложили получить удовольствие так, как они посчитают нужным».

«Значит, вы убили его».

Он улыбнулся.

«Не мы, а пороки общества, которые мы пока что не смогли окончательно победить. Люди, убившие Карла, содержатся под стражей – и в какой-то момент они будут уничтожены. Но пока что они нам нужны, как пример того, чего не должно существовать».

Удивительно, но я верил в его слова. С одной стороны, я понимал, что Карла намеренно подсунули этой чудовищной компании (фильм и в самом деле попахивал любительской съёмкой, в нём не было дублей, и камеру переставляли с места на место от силы три-четыре раза). С другой стороны, я знал, что, не окажись в мире этих людей, Карл погиб бы гораздо более гуманной смертью – или даже остался бы жив.

«Они звери, друг мой, – продолжил дядя Гюнтер. – Мы могли бы стать такими же, как они, но мы не стали. Мы с тобой – люди, разум которых способен превозмочь стремления души и сердца, сиречь настоящие арийцы, гораздо более достойные, нежели обычные люди. Мы – сверхраса, мы – uber alles, именно потому что мы можем заменить чувство расчётом, а любовь к отдельно взятому человеку – любовью к человечеству и его благополучию».

Я кивнул. Я понимал его, но моё сердце всё ещё продолжало бороться с разумом. Оно всё ещё сжималось в комок при мысли о страшной смерти Карла.

«Я хочу убить их», – сказал я.

«Правильно, – ответил дядя. – И ты сможешь сделать это прямо сейчас. Ты убьёшь их и будешь убивать им подобных, чтобы наша раса с каждым поколением становилась чище и сильнее. Я не увижу окончательного триумфа, и ты не увидишь, и твои дети – тоже. Но, возможно, через несколько сотен лет это министерство окончательно потеряет смысл, и тогда во всём мире настанет абсолютный покой, и мы достигнем того, к чему всегда стремился наш великий Вождь, – общества абсолютного равенства и толерантности к себе подобным».

* * *

Теперь, сидя в огромном кожаном кресле более чем тридцать лет спустя, я думаю о том, что, возможно, дядя Гюнтер относился ко всему с чрезмерным скептицизмом. Мне кажется, что мы завершим нашу миссию гораздо раньше – ещё при моей жизни. Я расширил сеть специалистов по невербальному общению – теперь они есть в каждом государственном и частном заведении, они работают почтальонами и продавцами, коммивояжёрами и охранниками, они тщательно рассматривают людей, проходящих мимо или останавливающихся поболтать, и отслеживают признаки, характерные для унтерменшей. Они видят гомосексуалистов, они видят семитов, они умеют распознавать даже самые крошечные капли крови рейнландских бастардов и очищают наш мир от плевел, пропалывают его, пропускают через наимельчайшее сито из когда-либо созданных человечеством.

Подобных мне – единицы. Единицы способны справиться со своим пороком и превратить его в достоинство. Бок о бок со мной работают люди, страдающие алкоголизмом и наркоманией, работают семиты, славяне, цыгане, темнокожие, метисы – но они арийцы, самые настоящие арийцы, задушившие в себе собственное убожество, своё чудовищное происхождение, свои грязные пороки и вставшие на службу величайшей в мире нации. С каждым годом борьба становится всё труднее, потому что мишеней – всё меньше и меньше, но пока они есть, мы будем бороться с ними и, если понадобится, положим на алтарь этой борьбы собственные жизни.

Я не могу говорить за руководителей других отделов. Не могу говорить даже за своих непосредственных подчинённых. Но я твёрдо знаю: если я буду уверен, что в мире больше нет ни одного человека с нетрадиционным взглядом на любовь, что мы сумели выжечь эту заразу калёным железом, что моя миссия закончена, – я возьму табельный пистолет и пущу пулю в рот. И моя смерть сделает мир чище, погрузив его в пучину беспощадной, безудержной, безупречной толерантности.

Примечание автора

Рассказ написан в 2011 году специально для одной скандально известной антологии. Общей темой сборника была толерантность, и почти все авторы, говоря честно, восприняли эту тему «в лоб». Я попытался понять толерантность по-другому, представить её в совершенно ином свете.

Вообразите стадо из 99 белых и одной чёрной овцы. Естественно, на бедную «чернушку» начнутся гонения по расовому признаку – она будет выделяться из массы, её станут отталкивать от самых вкусных травянистых мест, и даже хозяин не будет знать, что делать с мотком чёрной шерсти, одним среди сотни белых. А теперь представьте, что чёрная овца убита, загрызена волком, заколота фермером, затоптана другими овцами. Мы получаем стадо из абсолютно одинаковых, равных, аккуратных белых овечек. Разве может возникнуть хотя бы намёк на нетолерантное отношение в обществе, где все одинаковы? Нет. Таким образом, мы имеем абсолютно справедливое, абсолютно толерантное общество.

Именно об этом и рассказ. Если целью ставится общество равных, а цель оправдывает средства, то геноцид становится наиболее выгодным и удобным путём к её достижению. В принципе подобную идею можно было вписать в любое тоталитарное общество, но на слуху у русского читателя в первую очередь фашизм, и потому отправной точкой рассказа стали теории профессора фон Эйкштедта и других антропологов, ставивших арийскую нацию uber alles.

Человек и его ракета

Владимира Ивановича Бекаури расстреляли восьмого февраля тысяча девятьсот тридцать восьмого года по обвинению в шпионаже в пользу Германии. Конечно, спустя два десятилетия его реабилитировали, но это уже ничего не могло изменить. Мёртвым всё равно.

Владимир Иванович имеет непосредственное отношение к моей истории, хотя главным её героем является совсем другой человек, Алексей Леонидович Маслаченко, гениальный инженер-конструктор, равного которому, мне кажется, ещё не видел свет. Эту формулировку – «не видел свет» – я позаимствовал из романа Герберта Уэллса «Человек-невидимка». Почему-то мне кажется, что Уэллс был одним из тех, кто серьёзно повлиял на личность Маслаченко и стал первопричиной его интереса к космосу.

В двадцать четвёртом году Бекаури исполнилось сорок два года, он тогда возглавлял Особое техническое бюро по военным изобретениям специального назначения – Остехбюро. Ему разрешалось всё, потому что его работы одобрил лично Владимир Ильич, а мандаты за подписью Ленина были козырной картой в любой партии. В октябре двадцать четвёртого в Остехбюро поступил молодой инженер Алексей Маслаченко. В то время он фонтанировал идеями направо и налево, чем быстро привлёк к себе внимание начальника.

Бекаури нашёл в Маслаченко соратника. Реализация фантастических идей стала основным направлением деятельности Остехбюро. Тут стоит отвлечься и рассказать, какие изобретения Бекаури были реализованы, испытаны и даже местами поставлены на вооружение. Телеуправляемые танки, торпеды, ракеты, самолёты, катера – задолго до современных дронов-беспилотников. Бекаури требовал для экспериментов самолёт – ему тут же выделяли самолёт. Он ставил на него свою систему телеуправления, разбивал крылатую машину, требовал новую, снова разбивал – и ни в чём ему не было отказа. Впрочем, я преувеличиваю. Бекаури не разбил ни одного самолёта, только слегка потёр при жёстких посадках. В любом случае, из-за ненадёжности оборудования телеуправляемые самолёты так и не поступили на вооружение. А вот катера на волновом управлении даже успели повоевать, так же как танки-дроны и радиофугасы. Но это уже совсем другая история.

Остехбюро имело множество подразделений: специальное, авиационное, взрывчатых веществ, подводного плавания, электромеханических и экспериментальных исследований. Сегодня все документы по ним рассекречены, а разработанную Бекаури боевую мини-подлодку «Пигмей» не так давно нашли на дне моря недалеко от Феодосии. Благодаря последнему факту хотя бы один проект Остехбюро дожил до наших дней «в железе».

Но вернёмся к Маслаченко.

В первую же неделю работы он отправился на приём к Бекаури и долго беседовал с начальником бюро за закрытыми дверями. Вышли они вдвоём, причём лицо Маслаченко светилось, а Бекаури щурил глаза (он всегда так делал, когда слышал от кого-то занимательную мысль, которую впоследствии использовал безо всякой ссылки на первоисточник). Маслаченко вообще был наивным парнем; впрочем, ему стукнуло всего двадцать три года, он ещё не накопил опыта для ориентации в системе. Да и система тогда была не слишком жёсткой; Ленин умер совсем недавно, после его смерти наступил нэп. До начала страшных тридцатых оставалось изрядно времени.

Деньги к Бекаури приходили посредством бесед с начальниками ВМС РККА. Он обязательно посещал каждого нового начальника, демонстрировал ему ленинские мандаты и в сочных красках расписывал перспективы очередной задумки. В декабре двадцать четвёртого ВМС РККА возглавил Вячеслав Иванович Зоф, бывший рабочий без всякого образования. Под самый новый год Бекаури отправился окручивать Зофа, и впервые – не один, а с сопровождающим. Как нетрудно догадаться, с Маслаченко.

Они беседовали с Зофом около полутора часов, а в январе двадцать пятого было выделено порядка десяти миллионов рублей исключительно на создание нового подразделения Остехбюро, начальником которого поставили Алексея Маслаченко.

Откуда я всё это знаю? Я – ровесник века, мне в двадцать пятом исполнилось двадцать пять. И я тоже был молодым инженером. А Маслаченко предпочёл набрать персонал из молодёжи – каждый сотрудник его отдела должен был постоянно находиться в поиске новых идей и технических решений для их реализации.

В любом случае, я ничего не знал о разработках Маслаченко до начала двадцать седьмого года, когда меня неожиданно перевели в его группу. В мой отдел пришёл документ: срочно нужны были два специалиста по радиоэлектронике. Надо отметить, что половина Остехбюро состояла из радиоэлектронщиков. Но из десятков кандидатов выбрали меня. И ещё одного сотрудника нашей лаборатории – но он в этой истории не играет никакой роли, и его фамилию я называть не буду.

Перед поступлением на работу в Остехбюро мы проходили инструктаж по безопасности и подписывали море документов о неразглашении. За последнее иного наказания, нежели расстрел, не существовало. Так вот, при переводе в отдел Маслаченко мы подписали ещё штук тридцать различных бумаг строжайшей секретности. По сути, я даже в магазине не мог попросить муки, не опасаясь выдать какую-либо государственную тайну. Среди документов оказался даже перечень слов, не рекомендуемых к публичному использованию сотрудниками отдела. В этом списке было слово «ракета».

Когда я увидел её впервые, я ошалел. Она лежала на специальных стапелях, огромная железная рыбина с заострённым носом и серповидными хвостовыми плавниками. Вокруг неё суетились люди. Цех, где работал отдел, располагался… нет, пожалуй, этого я не расскажу. В любом случае, нас долго везли на грузовике с глухим тентом, а потом высадили в закрытом дворе на внутренней территории завода. Красные кирпичные стены, малые площади остекления – таких заводов в Москве и окрестностях сотни. Конечно, позже мы всё узнали, хотя бы потому, что ежедневно ездили туда на работу. Возле основной базы Остехбюро нас забирал автобус и отвозил за город.

Но хватит. Я ограничен во времени и объёме, а до самого главного ещё так и не добрался.

Маслаченко строил ракету. Естественно было бы предположить, что в своих разработках он сотрудничал с Константином Эдуардовичем Циолковским или Фридрихом Артуровичем Цандером – но нет. Он шёл собственным путём. Тем более Бекаури никогда не признавал авторитетов. Он хотел быть независимым, самодостаточным – таким же был Маслаченко. Конечно, Маслаченко использовал чужие мысли. Он усердно изучал труды конкурентов и немало почерпнул из конструкции крылатой ракеты Цандера и многочисленных научных статей и монографий Циолковского. Но знали ли они о существовании талантливого самоучки? Нет.

Моя роль в конструировании была совсем небольшой. До перевода в ракетное отделение я занимался проблемой устранения помех в радиосвязи с телеуправляемыми ракетными катерами. Примерно тем же я занимался, работая с ракетой. Но катера были в прямом доступе: я исследовал помехи, фиксировал искажения волн, проводил опыты. А в случае с ракетой все исследования оставались лишь теоретическими.

Несмотря на многочисленные подписки о неразглашении, нам не доверяли. Каждый инженер ракетного отдела знал лишь свой узкий сегмент. Но слухами земля полнится, и в какой-то момент я всё-таки узнал дату первого запуска ракеты – одиннадцатое июня тысяча девятьсот двадцать девятого года. Более того, я прослышал, что в ракете будет сидеть пилот-человек. «Первый человек в космосе» – это звучит гордо. Конечно, СССР всё-таки получил своего первого космонавта тридцатью годами позже. Но в конце двадцатых это стало бы совершенно невероятным достижением.

Весной двадцать девятого, когда сошёл снег, ракету поставили в положение, подразумевающее возможность запуска. Надо сказать, что я имел доступ только к радиоаппаратуре и половины узлов конструкции Маслаченко не видел и в глаза.

Но к тому времени заметно изменилась политическая ситуация. Власть Сталина укреплялась, постепенно становясь единоличной. Бумага от Ленина всё ещё защищала Бекаури, но с каждым днём покойный вождь становился всё слабее и слабее, уступая место власти живых. В конце двадцатых чистки стали заметными, многие предприятия подвергались проверкам, директора заводов снимались с должностей и исчезали в подвалах ГПУ. В мае двадцать девятого года проверки не избежало и Остехбюро.

На тот момент Остехбюро работало довольно вяло, разве что начались испытания трофейного танка «Рено», управляемого по кабелю. Работы над катерами и самолётами шли в основном на бумаге, поскольку львиная доля нешуточного бюджета Бекаури уходила на ракетное отделение. Последний фактор и вызвал проверку сверху.

К тому моменту ракета в принципе была готова к пуску, оставались лишь контрольные работы. Чтобы реально запустить её, хватило бы двух-трёх дней в авральном режиме. Подготовили даже пилотскую кабину. Согнувшийся в три погибели космонавт, в общем, ничем не управлял. Его задача была – присутствовать в космосе, закрепить советскую власть на орбите. Полететь могла хоть обезьяна.

Пока работники ГПУ собирали необходимые документы и выбивали из высшего начальства разрешения на полную проверку сверхсекретных отделений Остехбюро, Бекаури с Маслаченко и десятком специалистов отбыли в ракетное отделение. Проверки в основных отделах Остехбюро свалили на нас. О том, что я работал в ракетном, в общем, тоже никто не знал. По крайней мере, никто из проверяющих.

Двадцать восьмого мая тысяча девятьсот двадцать девятого года меня выволокли из-за стола, приставили к голове пистолет, продемонстрировали разрешение на проверку всего Остехбюро от первого до последнего угла и сказали: «Показывай дорогу». Что мне оставалось делать? Нас, знавших местоположение ракетного отделения, в основном отделе оставалось четыре человека. Всех четверых распихали по чёрным «Фордам» ОГПУ – и мы поехали за город.

Что же мы увидели, когда прибыли? Радушно встречающего делегацию Бекаури. Он с безмятежным видом водил проверяющих по коридорам ракетного отделения, демонстрировал наработки и детали. Только самой ракеты не было – для тех, кто не знал, куда смотреть. Я же видел всё. Я видел странные пятна сажи на стенах ангара, видел осыпавшуюся ржавчину (это значило, что раздвижная крыша открывалась) и пустые бочки из-под топлива (когда я уезжал, они были полны).

Они запустили ракету. И, судя по отсутствию Маслаченко, именно он был её пассажиром.

Бекаури избежал проблем – в тот раз. И – честь ему и хвала – отмыл нас всех. Проверка схлынула. Чем он объяснил дефицит бюджета, я не знаю. Возможно, в очередной раз сработала легендарная ленинская бумага. Возможно, за него вступился тогдашний начальник ВМС РККА Муклевич, бывший машинист, тёмный и восторгавшийся работами Бекаури. С начала тридцатых Остехбюро вернулось к основной деятельности, и уже к тридцать второму году мы оснастили телеаппаратурой первый танк Т-26. Если за твоей спиной стояла армия, ты мог быть спокоен.

Меня арестовали в тридцать седьмом. В сорок первом отправили на войну, после победы реабилитировали, в сорок шестом арестовали снова. Из лагеря я вышел в пятьдесят пятом, когда Бекаури был уже давно мёртв.

Все эти годы я думал о том, что же стало с Маслаченко. Скорее всего, Бекаури где-то прослышал, что проект ракетного отдела собираются прикрывать (что и было сделано в конце двадцать девятого). Он не мог позволить себе потратить впустую столько сил, поэтому он предпочёл запустить ракету. Хотя бы для себя. Для того чтобы убедиться в правильности идей Маслаченко. Он это сделал – и продолжил свою работу в другой области.

А Маслаченко… Я не знаю, правда. Может, ракета упала в океан и покоится сейчас где-нибудь на дне, обросшая ракушками и водорослями. Может, она осталась на орбите (хотя вряд ли – земная орбита исследована от и до). Может… Нет, я не берусь строить предположения. Но одно известно точно: Маслаченко шёл на смерть и осознавал это. Он отдал жизнь за то, чтобы стать первым человеком в космосе – даже в случае, если никто этого не узнает. Осуществил он свою мечту или нет, неважно.

Просто есть на свете люди, которых зовёт космос. И они откликаются на его зов.

Примечание автора

Рассказ написан в 2011 году для одного аэрокосмического издания – но издание благополучно кануло в Лету ещё до того, как рассказ успели опубликовать, и он надолго «завис» в моём портфеле. Что ж, теперь он нашёл свой путь к читателю.

Отдел Бекаури существовал на самом деле, большинство исторических сведений, приведённых в рассказе, – абсолютная правда. В общем и целом рассказ трудно отнести даже к жанру альтернативной истории: все технологии, описанные в тексте, в 1930-х годах уже существовали и позволяли, в общем, осуществить запуск космического корабля на орбиту. Дело было за малым: не хватало гения, подобного Королёву или фон Брауну, способного соединить воедино разрозненные знания и направить вектор развития аэрокосмической отрасли туда, куда следует. Я лишь предположил, что такой гений нашёлся.

Несгибаемые

Из цикла «Легенды неизвестной Америки»

Мы должны понимать, что Гая Муция Сцеволы на самом деле не существовало. Что даже в Риме он был не более чем легендой. В 509 году до нашей эры (или чуть позже, точно неизвестно) воинственный этруск Порсенна осадил Рим. Молодой патриций Гай Муций тайно пробрался во вражеский лагерь и попытался убить царя-захватчика, но потерпел неудачу. Пленённого Муция привели к Порсенне, но патриций не испугался. Он протянул руку и сжёг её на огне, чтобы показать, насколько римляне сильны и решительны. Порсенна восхитился, отпустил парня и заключил с Римом мир. А патриция прозвали Сцеволой – «левшой».

Но это легенда. Скорее всего, Порсенна отступил по другим причинам. Или сил не хватило воевать с Римом, или золото, обещанное беглым царём Тарквинием Гордым за взятие города, показалось этруску чрезмерно кровавым. Род Муциев, конечно, существовал, но был ли в нём бесстрашный однорукий мужчина – не знает никто.

А история, которую я хочу вам рассказать, случилась на самом деле. Правда, не в Риме времён Порсенны, а две с половиной тысячи лет спустя в городе Бойсе, штат Айдахо, США. Шёл двадцать восьмой год. До начала Великой депрессии оставалось чуть больше года, ничто не предвещало ухудшение экономического положения Соединённых Штатов и разгула мелкой преступности. Бизнес в Бойсе держали серьёзные люди, которые не унижались до личного присутствия на разборках и умели считать время и деньги. Их было всего двое. Первого звали Джон Лэйн, а второго – Мартин Бауэр.

Лэйн был невысок ростом, полноват, но крепок. Он носил тонкие итальянские усики, а волосы зачёсывал назад и намазывал какой-то чудовищно вонючей помадой. Его вздёрнутый нос за милю чуял наживу, а глазами он умел так вцепиться в собеседника, что тот стоял, точно на эшафоте, и был готов продать Лэйну собственную мать. Лэйн владел половиной магазинов города, ещё порядка четверти крышевал. Он ездил на стильном спортивном LaSalle двадцать седьмого года, а за ним на мрачных чёрных «Фордах» следовала свита.

Бауэр казался не то чтобы полной противоположностью Лэйна, но всё-таки что-то в нём было иное, более грубое и менее показушное. Высокий ростом, костистый и широкий в плечах, он отлично умел стрелять и любил это делать. Он старался убивать по минимуму; даже заклятых врагов он стремился засадить в тюрьму, а не уничтожить физически. Эта имитация совестливости уживалась в нём с чудовищной, извращённой жестокостью. Он обожал пытать людей, выжигать у них узоры на спине и отрезать пальцы. Получив нужную информацию, он неизменно отпускал своих жертв на волю в назидание Лэйну и полиции. Бауэр держал в городе рынки и лавки-производства, а также пару доходных домов.

А ещё Бауэр был моим шефом. И этот факт не позволял мне судить о нём объективно. Я просто знал: я завишу от Баэура, значит, я обязан быть преданным. И не должен думать о шефе вообще – ни хорошего, ни плохого. Просто делать то, что он прикажет.

* * *

Апрель тысяча девятьсот двадцать восьмого года выдался довольно тёплым. Шестнадцатого числа, в понедельник, я сидел у себя дома и читал книгу. Какой-то дешёвый вестерн издания начала века. Как водится, там была прекрасная девушка, могучий положительный герой и не менее могучий отрицательный. В конце им полагалось сойтись в смертном бою и по возможности сражаться в течение двадцати-тридцати страниц. Потом добро побеждало, целовало девушку и уезжало на белом коне в закат.

Под конец романа я начал засыпать. Когда прозвучала телефонная трель, я аж подскочил, книга упала на пол, а на меня свалился торшер, который я задел рукой. До телефона я добрался звонков через двадцать, наверное.

Девушка сообщила, что меня вызывает мистер Сноушейд. Значит, дело пахло жареным.

«Бирс, – без всякого приветствия сказал Сноушейд. – Чтобы через двадцать минут был тут. Экипировка – по полной».

И положил трубку.

Сноушейд работал у Бауэра начальником над громилами, то есть над нами. Он был лыс, пузат, рост имел под семь футов и ударом кулака мог успокоить быка. Поговаривали, что в бытность свою мясником на местной скотобойне Сноушейд постепенно убивал и потрошил всех не понравившихся ему коллег, да так мастерски их разделывал, что никто и догадаться не мог, что перед ним не говядина, а человечина. Но мне кажется, это сказки. Сноушейд был жесток и силён, но во всех его действиях присутствовал холодный расчёт. Если кого-то он мог просто застрелить – он стрелял, а не тратил время на более изощрённые способы.

Вы, наверное, думаете, что мы только и делали, что убивали друг друга и мирных жителей. Да нет, что вы. Основа бизнеса – это бухгалтерия и юриспруденция. Силовые методы применялись крайне редко и только по отношению к злостным нарушителям правил. И, конечно, порой происходили стычки между группировками Бауэра и Лэйна; впрочем, нечасто. Оба шефа уважали права и территорию друг друга.

Итак, за пять минут я собрался, надел костюм, прицепил кобуру и отправился в бар «Лайфстайл». Бар этот был в общем и целом обычной забегаловкой для пивных завсегдатаев. Но в задних его помещениях базировалась одна из тайных точек Бауэра. Там мы собирались, чтобы получить инструкции насчёт дальнейших действий.

Над стандартной деревянной застройкой возвышался Капитолий. Для двадцатитысячного городка (пускай даже и столицы штата) он был чрезмерно велик и пафосен. Поговаривали, что часть денег на его постройку отвалил Лэйн.

До бара было минут десять ходьбы, но я предпочитал ездить на машине – не зря же приобрёл вполне приличный Chandler с кузовом седан. Девочки любили мальчиков на машинах – да и сейчас любят, что сказать. Двигатель завёлся с полуоборота (я специально выбирал машину, которую не нужно было каждый раз раскачивать с толкача), и через несколько минут я уже заезжал во внутренний двор бара «Лайфстайл».

Я появился в комнате одним из последних. На месте не оказалось только Бауэра и его верной сторожевой собаки – Блэйда. У Блэйда был балисонг, то есть нож-бабочка. Это сейчас бабочка – у каждого второго хулигана, а по телевизору показывают мастер-классы по её открыванию и вращению. В двадцатые годы никто о существовании бабочек не знал: их завезли в США солдаты, возвращавшиеся с Филиппин после Второй мировой войны. А в пятидесятые американцы принесли их в Европу. Но Блэйд побывал на Филиппинах ещё в начале века и привёз оттуда три балисонга – классический одиннадцатидюймовый, укороченный семидюймовый и огромный балисворд под сорок дюймов длиной. Последний я видел всего один раз – как-то Блэйд приволок его на одну деловую встречу. Укороченный клинок он всё время крутил в руках. Мы дивились и странным ножам, и умению Блэйда с ними обращаться. Когда после войны бабочек стало пруд пруди, я тоже купил себе такой и попытался научиться эффектно крутить его. Но, конечно, у меня ничего не вышло, хотя возраст вполне позволял. Я родился в первый год нового столетия, красиво. В двадцать восьмом мне стукнуло двадцать семь. Но вернусь к нашей сходке.

Бауэр и Блэйд появились примерно через пять минут. За это время я выяснил, что никто толком ничего не знает, даже Сноушейд. Нас было девять бойцов, мы переминались с ноги на ногу и ждали шефа.

Бауэр вошёл стремительно – он вообще всегда и всё делал быстро. За ним мягко, точно кошка, в комнату вплыл Блэйд. Для Бауэра было приготовлено кресло. В принципе стульев хватало для всех – они стояли у стен.

Бауэр сел и сказал:

«Садитесь, господа».

Все сели.

«Итак, вы задаётесь вопросом, зачем я вас тут собрал. Причём всех».

Он всегда говорил рублеными, краткими, чёткими фразами, чеканя слова. Сложносочинённые предложения были для Бауэра нехарактерны.

Стоит пояснить, почему нас могло удивить подобное собрание. Дело в том, что на моей памяти не было ни единого случая, чтобы мы собирались таким большим составом. Обычно на деловую встречу или стрелку брали трёх-четырёх человек. Всеобщие собрания иногда проводились и с бойцами, но в основном они проходили в целях подведения итогов года или празднования какого-либо успешного дела.

«Итак, к нашему доброму другу Лэйну пожаловали гости. Два итальянца. Братья Мальдини. Кто они такие – я уже выяснил. Они из Фриско. Из группы Карло Молли».

Звучало это серьёзно. Молли держал под собой несколько районов Сан-Франциско, и о нём слышали многие. Правда, на нашу глушь такие ребята редко обращали внимание.

«Так вот, – продолжил Бауэр. – Молли хочет принять Лэйна под крылышко, а потом подмять меня. Под ним Сакраменто, Рино и вся мелочь к северу. А там уже наша территория, и он на неё скалится».

Бауэр обвёл нас взглядом, точно ждал одобрения.

«Мальдини привезли Лэйну некий документ. Если этот документ будет согласован и подписан, то Лэйн станет шавкой при Молли. А у нас появится враг, которого нам не взять. Поэтому у нас только один выход».

Он снова внимательно посмотрел на нас и вдруг спросил:

«Какой? Вот ты, Бойнтон, что думаешь?»

Бойнтон думать не умел по определению. Покатым лбом и крошечными глазками он напоминал в первую очередь австралопитека и находился примерно на такой же стадии умственного развития. Зато умел стрелять и драться.

«Я… э-э-э…» – вот и всё, что выдавил Бойнтон.

Бауэр повернулся к другому бойцу – спокойному немолодому Слиму. У Слима были грустные собачьи глаза и флегматичное выражение лица. Вислые усы придавали ему комичный вид.

«А ты, Слим?»

Тот почесал шею, качнул головой, несколько раз моргнул.

«Думаю, вдевятером в лоб мы не сдюжим, – наконец произнёс он. – Или хитростью, или подкрепой».

«Молодец, – кивнул Бауэр. – Придётся резать. И стрелять. Против Лэйна я зла не держу, конкуренция есть конкуренция. Но его союз с Молли мне не нравится. Потому нужно закончить эту историю. Ждать нельзя. Если братья уедут, то здесь появятся люди Молли. И тогда конец. Нужно зачистить всё. Убрать Лэйна и всех его подопечных. Убрать братьев».

«Как будем делать?» – хрипло спросил Сноушейд.

«Сегодня вечером. – Бауэр поднял глаза. – Берём его в «Сильвере».

«Сильвер» был нашим кинотеатром. Я водил в него девушек, ходил туда с одноклассниками, проводил там одинокие вечера. В городе имелось ещё три кинотеатра, но они и в сравнение с «Сильвером» не шли по качеству картинки и свежести программы.

«Он будет там?» – спросил Слим.

«Проверено, – ответил Бауэр. – Будет. Кассиры наши, для него куплено шесть билетов на восьмичасовой сеанс».

Так и началась эта странная история.

К моменту нашей сходки у Бауэра всё уже оказалось тщательно продумано. Он разложил на столе план кинотеатра и окрестностей, а затем чётко расписал, где и как будут расставлены бойцы Лэйна. Я понимал, что в стане соперника есть люди Бауэра – но точно так же шпионы Лэйна могли оказаться среди нас.

В соответствии с планом действий мы появлялись примерно через двадцать минут после начала часового фильма. Аккуратно убирали четверых наружных охранников – от этого зависел успех всей операции. Внутри «Сильвер» делился на две половины – стоячую и сидячую. Скорее всего, Лэйн должен был сидеть посередине во втором или третьем ряду. Его бойцам (по расчётам Бауэра, после снятия охранников их оставалось семеро) полагалось рассеяться среди стоящих зрителей; как минимум двоих Бауэр ожидал найти в сидячей половине зала.

Вы можете не поверить: ганстер держит полгорода, и у него всего полтора десятка бойцов? Так оно и было, честное слово. Во-первых, весь город насчитывал, как я уже говорил, едва ли двадцать тысяч человек. Во-вторых, серьёзных конфликтов между группировками при соблюдении границ не случалось. А в-третьих, реальное количество подчинённых и Лэйна, и Бауэра зашкаливало за сотню. Просто многие работали в иных сферах. И в самом деле, юрист был нужен совсем на другом поле брани. Или, например, врач.

Итак, мы аккуратно входили в кинотеатр. Задачей номер один было уничтожение Лэйна и братьев-итальянцев. Кстати, ещё один момент может вызвать у вас недоумение: почему билетов купили именно шесть? На этот вопрос есть простой ответ: Лэйн, его девочка, два телохранителя ближнего боя и два итальянца. Остальные брали билеты независимо. Об этом кассир тоже донёс Бауэру.

«С жертвами среди гражданских – не считаться», – сказал Бауэр.

Он всегда говорил о тех, кто не принадлежал к группировкам: «гражданские». Это воспитывало боевой дух, что ли. Мы не переставали чувствовать, что мы на войне.

Два бойца – Слим и Сноушейд – должны были выйти из-за экрана и сразу начать стрельбу. Предполагалось, что хотя бы одну из трёх основных мишеней они снимут. В это же время остальные появлялись из центрального и боковых входов в зал и на эффекте неожиданности расправлялись с максимально возможным количеством людей Лэйна. Да, план казался несовершенным и чреватым гибелью нескольких бойцов, но время играло огромную роль. Завтра могло быть уже поздно.

Ещё с час мы совещались. Точнее, Бауэр давал инструкции. Сам он тоже планировал появиться под конец разборки.

«Хорошо бы, – говорил он, – взять одного итальянца живым. Но если не получится – чёрт с ним».

После разгрома Лэйна итальянцы уже не представляли угрозы для Бауэра.

Стоп, скажете вы, а почему Молли не мог прийти в город без всякого Лэйна?

Очень просто. Если он подминал под себя одну из существующих группировок, он автоматически получал базу в городе. То есть штаб, несколько десятков бойцов, магазины, бизнес. Если бы Лэйна не было, Молли пришлось бы завоёвывать чужой, причём достаточно далёкий от Фриско город, не имея в нём никаких ресурсов. Кстати, я не исключаю, что Молли предлагал сделку и Бауэру, но тот отказался. Слишком уж горд был наш хозяин, слишком твёрд. Дальнейшие события наглядно продемонстрируют его несгибаемый характер.

Когда мы закончили, до старта операции оставалось ещё четыре часа. Всем было разрешено отправиться по домам. Сбор назначили на шесть часов в одном из локальных штабов, в квартале от кинотеатра. Всем предписывалось добираться разными дорогами и постараться не пересекаться друг с другом. Впрочем, подобная осторожность была излишней: Лэйн так привык к вечному нейтралитету между группировками, что подумать не мог о возможности столь дерзкого нападения.

* * *

Ожидание всегда раздражало меня. Я был импульсивен и непостоянен. Я менял женщин как перчатки, любил стрелять из разного оружия, не заводя себе постоянной пушки, и все решения принимал спонтанно, стараясь раздумывать как можно меньше. Единственным способом убить время до сходки мне показалось чтение вестерна, коим я и занялся.

На самом деле мы всегда были достаточно спокойны перед стрелками и разборками. Когда ты знаешь, что находишься вне закона, поневоле привыкаешь к этому состоянию. Сердце перестаёт биться чаще, когда целишься в человека, который целится в тебя. Как-то так. Я не мастак складно рассказывать, поэтому объясняю, как умею.

В половину шестого я вышел из дома. Под мышкой был верный кольт 1911 года, на голени – второй пистолет, крошечная восьмизарядная «Беретта 418» на крайний случай. Нож я беру редко, потому что не слишком хорошо с ним управляюсь. До искусного жонглирования Блэйда мне – как до Луны.

Я шёл не спеша, точно прогуливался, насвистывал про себя какую-то мелодию. Без пяти минут шесть я вошёл в комнату – все уже были в сборе.

«Старт в шесть двадцать», – сказал Бауэр, пристально посмотрев на меня.

Насколько я знал, он всегда опасался, что я куда-нибудь опоздаю. Моя привычка приходить точно ко времени, а не заранее многих раздражала. Тем не менее я был, кажется, единственным во всей компании, кто ни разу никуда не опоздал.

Последние инструкции ничем не отличались от первоначальных. Мы ждали лишь разведчиков – Марка Стивенса и доктора Стэпни. Ни Стивенс, ни доктор не принадлежали к бойцам. Это были просто наёмные работники, которые иногда получали деньги за небольшие услуги, не имеющие отношения к их непосредственным трудовым обязанностям. Стэпни, к слову, был не врачом, а доктором философии. Трудно найти более глупую специальность для подручного мафии.

Оба разведчика появились в пять минут седьмого. Они подтвердили все предположения Бауэра: четыре бойца снаружи, семь в толпе, на первых рядах – Лэйн, девочка, телохранители и итальянцы. Порядок (слева направо) был следующий: телохранитель – итальянец – итальянец – Лэйн – девочка – телохранитель.

«И стрелок», – сказал под конец Стивенс.

«Кто?» – нахмурился Бауэр.

«Напротив входа на крыше человек с оружием. Похож на стрелка Лэйна».

«Подленько», – усмехнулся шеф.

В принципе того же Лэйна можно было снять из винтовки с крыши дома напротив. Но мы имели определённый кодекс чести. Жертва должна видеть убийцу и иметь теоретический шанс выхватить оружие первой. В принципе человек Лэйна на крыше был не более чем охраной. Но всё равно такой расклад пах чем-то неправильным.

В любом случае, Блэйд был отряжен на уничтожение снайпера. Со своими ножами он мог сделать это лучше любого из нас, мгновенно и беззвучно. Так же тихо следовало устранить и четвёрку на улице, но четырёх блэйдов у нас не было.

Мы сверили часы. Мои пришлось подтянуть на минуту вперёд, они отставали.

«Вот и всё», – сказал Бауэр, точно операция не началась, а подошла к концу.

В пятнадцать минут мы покинули помещение и направились к кинотеатру. Блэйд вышел чуть раньше. Свою работу он должен был закончить к тому моменту, как мы придём на место.

Все четыре охранника должны были исчезнуть в шесть двадцать. На мне не висело ни одного – именно из-за моего неумения обращаться с ножом. На улице оказалось довольно людно, горели фонари, прогуливались парочки. Над входом в кинотеатр сверкала реклама. Два человека Лэйна прохаживались по тёмным улицам справа и слева от здания, один стоял у задней двери, один прислонился к колонне, подпирающей козырёк над главным входом. Именно его убрать было сложнее всего, потому что он находился на свету. Впрочем, никого это не пугало. Кого бояться? Полиции? Она принадлежала нам. А больше и некого.

Всё прошло как по маслу. Троих малозаметных охранников сняли без единого звука, а человека у центрального входа снял Блэйд. Убив снайпера, он спустился вниз, подошёл прямо к бойцу Лэйна и всадил ему нож в живот, после чего оттащил тело в тень и прислонил его к колонне. У меня всегда создавалось ощущение, что Блэйд знает какое-то заклинание невидимости. Он умел расправиться с человеком на оживлённой улице так, что никто не замечал даже движения. Тоже в своём роде искусство, скажу вам.

В шесть часов двадцать две минуты мы вошли в «Сильвер».

Как я уже говорил ранее, Слим и Сноушейд отправились к задней двери, чтобы появиться в зале из-за экрана. Семь бойцов, в том числе и я, входили через главную и боковые двери (через главную – трое). Блэйд ожидал снаружи. Бауэр сидел в машине, припаркованной у соседнего дома.

Мы вошли. В холле ребят Лэйна не было, только несколько не попавших в зал оборванцев пытались что-нибудь углядеть через щели в дверях да девушка в униформе «Сильвера» скучала за окошечком кассы. Увидев нас, она почувствовала неладное. Один из бойцов, Кэттерхэм, подошёл к ней и сказал несколько слов. Скорее всего, пригрозил. У дверей зала мы зашикали на оборванцев, и те мигом испарились.

Моё место было у боковой двери, в напарники мне поставили Бойнтона. Он держал наготове огромный браунинг образца 1903 года. Часы тикали. Бойнтон посмотрел на меня, прищурился и кивнул. Что он хотел этим сказать, я не знаю. Вероятно, подбодрить напарника.

Ровно в шесть двадцать пять Бойнтон ногой открыл дверь в зал и выстрелил в кого-то. Я ворвался вторым. Через другие двери уже сыпали остальные наши. Как ни странно, я сразу увидел одного из личных телохранителей Лэйна. Тот лез через спинки сидений, по головам зрителей в стоячую часть зала. Недолго думая, я выстрелил в него. Промазать было довольно трудно, и он сложился пополам, хватаясь за живот.

Суматоху, царившую в зале, сложно описать. Обычные зрители визжали, кричали, носились и пытались выбраться. Бойцы Лэйна прорывались к своему шефу, отстреливаясь от нас. Как стало понятно потом, начальная фаза операции прошла удачно – мы сразу положили пятерых врагов, а Сноушейд подстрелил самого Лэйна. Двое бойцов и оставшийся телохранитель отстреливались, как могли. Одного из наших задело, позже он умер на хирургическом столе.

Итальянцев не было видно – судя по всему, с началом пальбы они бросились на пол и ползали где-то под сиденьями. Девушка Лэйна лежала мёртвая – кто-то снёс ей половину черепа (скорее всего, Слим, он никогда не отличался деликатностью в общении с дамами).

Сопротивление подавили минуты через три. Второй телохранитель получил пулю в ногу, упал и был добит Сноушейдом. Тут же на центр стоячей части зала выволокли Лэйна и кого-то из итальянцев. Первый был мёртв, второй – истекал кровью, раненный в ногу и в руку. В этот же момент появились Бауэр и Блэйд.

Бауэр вошёл, как подобает победителю. Ровно, неспешным шагом, с надменным выражением лица. Когда до лежащих на земле побеждённых оставалось не более пяти шагов, он резко остановился и обвёл помещение взглядом.

«А второй итальянец где?»

«Ищем», – отозвался Слим, который и в самом деле переворачивал трупы, пытаясь отыскать второго.

Первый едва слышно застонал. Блэйд спросил у Бауэра:

«Добить?»

«Второго найдём, тогда».

В воздухе повисло напряжение. Запахло провалом. Блестяще проведённая операция могла свестись на нет, выживи второй итальянец. Если он доберётся до Молли и всё ему расскажет, тогда нам не поздоровится. Молли не поленится послать сюда десант или даже приехать сам. Другое дело, если его люди просто исчезнут, а он никаких вестей не получит. Скорее всего, разведку пошлёт, а уж с ней Бауэр договорится как-нибудь.

И мы принялись усиленно искать второго. Все тела оттащили к одной из стен кинотеатра, каждое идентифицировали (так или иначе бойцы обеих группировок знали друг друга в лицо). Итальянца не обнаружили.

Смотреть на Бауэра было страшно. Сказать, что он разозлился, значило ничего не сказать. Но он умел держать себя в руках и принимать верные решения.

«Этого перевязать и в машину, – показал он на пойманного Мальдини. – Бирс, Эштон, Слим, Каррелл – выстроиться передо мной».

Мы вчетвером отвечали за пути отступления. Например, через боковую дверь входили я и Бойнтон. Бойнтон должен был идти и стрелять. А я – стоять у двери и вести огонь, параллельно посматривая, чтобы никто через мою дверь не ушёл. Я не сомневался, что свою работу выполнил. В первую очередь нужно было ловить Лэйна и итальянцев, и никто из них в поле моего зрения не появлялся.

«Итак, – сказал Бауэр. – Вы четверо держали двери. Если сейчас кто-то из вас совершенно честно признается, что мог случайно пропустить итальянца, то он получит временное отстранение от дел и мытьё сортиров в качестве наказания и испытательного срока. По-моему, это мягко. Если я узнаю, что кто-то соврал, он получит пулю в пах, после чего будет отпущен на все четыре стороны».

Мы понимали, что Бауэр так или иначе дознается, если кто-то ошибся и не хочет этого признать. У него было звериное чутьё. Но мы молчали.

Он подошёл к Карреллу.

«Ты мог пропустить Мальдини?»

«Нет. – Каррелл покачал головой. – Я точно не мог».

Следующим стал Эштон.

«Ты мог пропустить Мальдини?»

«Нет».

Мы со Слимом ответили так же.

Где-то вдалеке зазвенела сирена приближающейся полиции. Надо сказать, что в то время полицейские машины не раскрашивались в яркие цвета; иной раз опознать в чёрном «Форде» наряд копов было невозможно. Да и сирена не считалась обязательной – всё зависело от законов штата. Но в Бойсе правили Лэйн с Бауэром. Поэтому полиция должна была заранее предупреждать о своём появлении. И ещё ей не следовало торопиться.

Бауэр слушал сирену, глядя вверх, на потолок кинотеатра.

«Мальдини! – неожиданно заорал он. – Я знаю, что ты прячешься где-то или сбежал. Но помни: твой брат у меня. Завтра в одиннадцать часов ты придёшь ко мне в дом для того, чтобы получить своего брата. Я даю тебе слово, что отпущу обоих при выполнении некоторых условий».

Он сделал паузу.

«А если не явишься, я буду медленно убивать твоего брата. Очень медленно. Неделю, не меньше».

Он повернулся к нам.

«Пошли».

К этому моменту раненого Мальдини уже унесли. Трупы оставили в зале.

Я думал о том, сработает ли трюк Бауэра. Услышал ли его Мальдини. Как оказалось – услышал. Но не буду забегать вперёд.

* * *

В кино часто показывают, как мафиози убивает провинившегося подчинённого в назидание остальным. Или просто для развлечения. Это, конечно, бред. Убивают разве что изменника, того, кто переметнулся к врагу или слил информацию полиции. Если кто-то провинился по незнанию, лопоухости или неумению, он будет наказан, но не слишком жёстко. Чтобы знал своё место и при этом уважал место начальника. Убить верного человека может только идиот, потому что люди – самый ценный ресурс.

Поэтому страха перед «разбором полётов» не было, только неприятное ощущение незаконченности дела.

На этот раз мы собрались в просторной гостиной дома Бауэра. Такие сходки он допускал в исключительных случаях. Изначально он планировал отметить успех операции, но обстоятельства несколько изменились.

Бауэр сидел в кресле, мы, все девять (за исключением одного раненого), стояли перед ним, точно нашкодившие котята. Блэйд тоже чувствовал себя виноватым. Хотя он и не принимал участия во внутренней операции, на его совести была наружная дверь. Он тоже вполне мог пропустить итальянца.

«Так, – сказал Бауэр. – Не время скорбеть. Время думать. Ругать я вас сейчас не стану. Я хочу услышать от вас, что мы должны делать. У кого-нибудь есть идеи?»

Блэйд поднял руку. Бауэр кивнул.

«Прямо сейчас посылаем два патруля на тридцатую, отслеживаем проезжающие машины. Ждём одиннадцати часов завтрашнего дня. Прочёсываем город».

Бауэр кивнул.

«Здраво. Эштон, Каррелл, Сноушейд, Клэптон – по двое на сторону».

«Но…» – начал Сноушейд.

«Ты понижен», – спокойно констатировал Бауэр.

Тот обречённо кивнул. Все четверо вышли из помещения.

«Если завтра к одиннадцати десяти Мальдини не даст о себе знать, мы немножко поиграем с его братом. Чтобы было громко. Во дворе, например. А потом отправимся искать нашего беглеца. Бирс, Блэйд, Слим, пойдёмте со мной».

Он встал и направился в другую комнату, мы последовали за ним.

«Я хочу, чтобы нашего пленника послушало несколько человек, а не только мы с доктором», – пояснил Бауэр.

Миновав коридор, мы вошли в небольшую комнату, где на белоснежной кровати лежал один из Мальдини. Он казался маленьким и жалким. Руки его располагались поверх одеяла, правая была перебинтована. Рядом сидел доктор Каттнер, который некогда работал хирургом в государственной больнице, а потом перешёл на более высокооплачиваемую должность при Бауэре.

«Жить будет, – констатировал Каттнер. – Кровопотеря случилась большая, пока он там лежал, пока довезли. Но успели. Слаб, конечно, но выползет».

«Хорошо», – кивнул Бауэр.

Он сел рядом с больным.

«Мальдини, ты меня понимаешь?» – спросил он.

Итальянец демонстративно отвернулся.

«Понимаешь. Ты Марко или Беппе?»

Мальдини молчал.

«Будем условно считать, что Марко. Мне так кажется. Так вот, Марко, не знаю, что ты сегодня слышал, но завтра мы ждём твоего брата. Если он не придёт, мы станем тебя пытать. Очень, очень больно. А брата всё равно поймаем. Чтобы этого избежать, ты должен нам помочь. Как отыскать Беппе? Куда он может пойти? Придёт ли он, если слышал мой призыв? Попытается ли уехать из города?»

Итальянец молчал.

Бауэр печально покачал головой.

«Ну, я ничего другого и не ожидал. Впрочем, сегодня у тебя спокойный день. Отлёживайся, отдыхай. Завтра наступит твоё время».

Бауэр встал.

«Слушать оказалось нечего», – констатировал он.

В этот момент итальянец всё-таки открыл рот.

«Он придёт. Только, что бы ты ни сделал, Бауэр, за нас отомстят».

И снова отвернулся к стене.

«Да? – усмехнулся Бауэр. – Вот и прекрасно».

И вышел, а мы последовали за ним.

Вообще всё это выглядит со стороны прелюдией. Появление итальянцев, перестрелка в кинотеатре, побег одного Мальдини, поимка второго и фраза «он придёт». Собственно, это и оказалось прелюдией, только мы тогда ещё не знали.

* * *

Без десяти минут одиннадцать следующего дня мы сидели в гостиной дома Бауэра. Вместе с шефом нас было шестеро. Не хватало Сноушейда, хотя без него, честно говоря, казалось спокойнее. Мы сидели и молчали. Я отчаянно скучал. Вестерн я дочитал утром, за новый взяться не успел, да и в любом случае читать в такое время было бы странно.

Мы привыкли к ожиданию. Наша работа требовала хладнокровия и умения молчать. Мы полностью удовлетворяли этим требованиям. Я смотрел на огонь в огромном камине. Иногда оттуда вылетали искорки и падали на ковёр, но шефа не смущала вероятность пожара. В его жизни случались вещи и пострашнее.

Без пяти минут одиннадцать Слим выглянул в окно и сказал:

«Он тут».

Мальдини и в самом деле стоял у ворот дома (от ворот до крыльца было порядка тридцати футов). Он не звонил, не кричал – просто стоял и ждал, когда к нему выйдут.

«Я знал, – заметил Бауэр. – У этих итальяшек семья важнее дела».

Слим открыл дверь и встретил Мальдини.

Тот вошёл – белый, словно молоко, с ледяными глазами и непроницаемым лицом. Он был как две капли воды похож на брата. До этого момента я не думал, что они близнецы. Чёрные глаза и волосы резко контрастировали с цветом кожи.

Он прошёл в центр гостиной, не снимая обуви и даже не обтерев её о половик у двери. Он молчал, пристально глядя на Бауэра.

«Спасибо, Мальдини, что пришли, – сказал тот. – Вы Беппе или Марко?»

«Беппе».

«Прекрасно. Значит, я угадал. А теперь угадайте вы, чего я от вас хочу».

«Вы хотите, Бауэр, чтобы Молли не лез в ваш город».

Точнее ответа быть не могло. Бауэр склонил голову.

«Совершенно верно. А вы от меня хотите, чтобы я отдал вам брата».

Итальянец промолчал.

«Вы же понимаете, Беппе. Я могу сейчас пристрелить и вас, и Марко, как планировал с самого начала».

«Нет, – Беппе покачал головой. – У вас есть правила».

«Есть. Без правил – никуда. Поэтому я спрашиваю вас, Беппе, что вы можете сделать для меня. Если ваш ответ меня не удовлетворит, я вас убью. И Марко – тоже».

Итальянец сделал ещё несколько шагов и сел в свободное кресло.

«Я могу предложить вам сотрудничество с Молли, например».

«Меня такое не устроит. Я – сам по себе. И Молли ничего не сможет сделать, появившись в этом городе. Тут я его размажу. Ваша задача – замять конфликт. Чтобы Молли забыл обо мне. Чтобы я не помнил о нём».

Беппе склонил голову.

«Понимаю. Но этого я предложить не могу. Молли придёт сюда в любом случае. Не хотите с пряником – будет с кнутом. И поверьте, Бауэр, вы ничего не сможете сделать. Ваш дом сровняют с землёй, а вас подвесят за ноги и станут пытать – как вы обещали пытать моего брата».

В этот момент я перестал понимать итальянца. Ведь ему ничего не стоило соврать. Обмануть Бауэра, пообещать замять дело, отговорить Молли от появления в Бойсе. Но он сказал правду, подписывая себе смертный приговор.

«Хм, – ухмыльнулся Бауэр. – Я ценю честность, Беппе. Даже если она граничит с глупостью. Только, простите, я не могу в это поверить. Сдаётся мне, вы просто бравируете».

«Бравирую, – кивнул итальянец. – Но при этом говорю правду. Мне безразлично, что вы сделаете со мной. Я пришёл, чтобы спасти брата».

«Мы ходим по кругу. – Бауэр тяжело оттолкнулся от подлокотников и поднялся. – Вы не можете мне ничего предложить, кроме бездоказательных угроз. Соответственно, я пока не вижу причин для того, чтобы отпускать вас с братом».

Он повернулся к нам.

«Приведите второго».

За Марко пошли мы со Слимом. Доктора не было, Марко оказался привязан к постели, хотя это представлялось излишним. Он не спал, прислушиваясь к происходящему в гостиной, и страдал от того, что ничего не слышал. Когда мы вошли, он тут же замкнулся, демонстрируя полное безразличие и нежелание общаться. Мы развязали его и потащили под руки в гостиную.

Когда мы вошли, Бауэр прохаживался туда-сюда по ковру, а Мальдини по-прежнему сидел перед ним в кресле.

Честно говоря, я бы на месте Бауэра просто застрелил обоих, и всё. Проблема решалась двумя нажатиями на спуск. С другой стороны, на месте Беппе Мальдини я бы в жизни не явился к врагу без единого козыря на руках.

«На колени», – сказал нам Бауэр.

Конечно, он имел в виду, чтобы мы поставили на колени Марко. Тот застонал от боли, когда мы потревожили его простреленную ногу.

«У вас есть ровно одна минута, – обратился Бауэр к Беппе, – чтобы привести хоть одну причину, почему я должен отпустить вас».

«Не нас. Моего брата будет вполне достаточно, – спокойно ответил Беппе. – А причина… Молли в любом случае придёт сюда. Если вы убьёте нас, он придёт, чтобы выяснить, куда мы пропали. Если отпустите, я не стану врать Молли, чтобы оправдать ваши действия в кинотеатре. Призывать его к атаке я тоже не буду, но, зная его достаточно долго, скажу, что он не станет отсиживаться. Доказательство моим словам…»

Он поднялся. Бойнтон потянулся к пистолету, Бауэр жестом пресёк эту попытку.

Беппе подошёл к камину.

«Мы несгибаемые, Бауэр. Мы не боимся смерти, мы боимся только позора. А несгибаемого человека нельзя опозорить».

С этими словами он закатал рукав пиджака, рубашки – и засунул руку прямо в огонь.

Запахло горелым. Мне стало страшно. На лице итальянца не отражалось ничего, будто он отключил мимические мышцы. Рука обгорала. Бойнтона вырвало прямо на ковёр. Слим отвернулся. Я как загипнотизированный смотрел на руку Беппе, которая уже превратилась в обугленную головешку.

«Достаточно», – сказал Бауэр.

Беппе вынул руку из огня и несколькими взмахами сбил остатки пламени. Рука обгорела до мяса. Слава богу, кости не было видно, иначе меня бы тоже вырвало. Сколько раз мы видели трупы, сколько раз видели пытки – но зрелище человека, который сам сжигает собственную руку, казалось омерзительнее всего на свете.

«Мы несгибаемые. Молли придёт», – тихо произнёс Беппе.

Теперь стало заметно, как ему больно, как по его лицу стекает пот.

По всем ребятам Бауэра было видно, что им тоже страшно. Если на Молли работают такие люди, то он действительно не поленится прийти и сравнять Бойсе с землёй.

Марко лежал на ковре без сознания.

И в этот момент Бауэр сделал то, чего от него не ожидал никто.

Он совершенно спокойно снял пиджак, закатал рукав рубашки и подошёл к камину, не отводя взгляда от итальянца.

«Мы тоже несгибаемые, Беппе», – сказал он и повторил действия Мальдини.

Тоже поместил руку в огонь.

Бауэру приходилось много труднее: это было заметно невооружённым глазом. Я видел, как подрагивает его рука, как он сжал зубы от боли, как тяжело дышит.

Итальянец кивнул – просто кивнул, и Бауэр вынул дымящуюся руку.

«Мы тоже несгибаемые, – повторил он. – Передай это Молли».

А потом он подошёл к Слиму, здоровой, правой, рукой вынул у того из кобуры пистолет (Слим услужливо распахнул пиджак), подошёл к лежащему Марко и выстрелил ему в голову. И Беппе ничего не сделал, ничего не сказал. Потому что мы все чувствовали: Бауэр получил это право.

* * *

Врач обработал руки Бауэра и Беппе Мальдини. Ожоги оказались столь глубоки, что обоим требовалась ампутация. Но Беппе принял решение уехать во Фриско и уже там лечь в больницу. О Марко больше не было сказано ни слова.

Мальдини уехал в тот же день. Слим получил наказ максимально быстро отвезти его домой. С Бауэром итальянец больше не разговаривал: всё было сказано.

Что случилось потом? Ничего. Я не знаю, как повлияло на Молли самопожертвование обоих участников этой драмы, но на Бойсе никто не покушался. Бауэр оказался единоличным владельцем города. Он стал немного мягче, потому что ему было не с кем сражаться, не с кем спорить. Вместо левой руки ему изготовили шикарный фарфоровый протез, который он тем не менее обычно прятал в карман пиджака.

Иногда я думаю о мотивации этих людей. С Мальдини всё понятно: на позиции слабого он мог рисковать, ничего не теряя. Умереть с рукой или без руки – велика ли разница?

Но Бауэр находился на позиции сильного. И он предпочёл оставаться сильным, хотя единственным оценившим эту силу стал человек, стоящий ниже на социальной лестнице, простой боец Молли. Хотя, нет, конечно, не простой. Вероятно, в иерархии мафии Фриско итальянец всё-таки занимал определённое место.

Смог бы я поступить так же? Нет, однозначно нет.

Бауэра убили много лет спустя, уже после Второй мировой. До сегодняшнего дня дожили только я и Бойнтон, который в сороковые прикупил небольшую ферму, женился и занялся выращиванием коров и свиней. Остальные так или иначе погибли – кто в перестрелках с полицией, кто во внутренних разборках. А Блэйд, как ни странно, разбился на машине, причём без посторонней помощи.

Знаете, это были славные деньки. С приходом Великой депрессии мы стали наглее, бизнес сросся с бандитизмом, доходы увеличились, несмотря даже на обесценивание денежных масс. В сороковые всё снова вернулось в прежнюю колею, а потом настало новое время. В пятидесятые годы я работал инструктором сборной штата по стрельбе, и мы выиграли чемпионат США. Но это уже совсем другая история.

Всю жизнь я безумно жалел о том, что не мог, подобно Мальдини или Бауэру, сказать в лицо врагу: «Мы несгибаемые. Расскажи это всем. Мы – несгибаемые».

Мне довелось жить в эпоху великих людей. Они не знали, кто такой Сцевола, – но были подобны ему. И, в отличие от него, они существовали на самом деле.

Примечание автора

Перед вами рассказ, написанный в 2011 году специально для цикла «Легенды неизвестной Америки». Показанный в нём город Бойсе существует на самом деле, Капитолий в нём действительно есть. Конечно, все персонажи вымышлены (и даже не раз поминаемый Сцевола является не более чем легендой), но тем не менее описанные события вполне могли иметь место на самом деле.

Единственное допущение, которое мне очень хотелось сделать, – это наличие у одного из героев балисонга. На самом деле балисонги (или, попросту говоря, ножи-бабочки) завезли с Филиппин лишь после Второй мировой войны. Появление балисонга в Америке тридцатых годов крайне сомнительно. Поэтому пришлось объяснить его присутствие поездкой Блэйда на Филиппины. Причина, по которой бабочка вообще появилась в рассказе, весьма тривиальна: на момент написания я тренировался художественно крутить балисонг, и очень хотелось каким-нибудь образом применить новые знания в литературе. С тех пор я несколько охладел к этому занятию (хотя любого хулигана на улице напугаю без проблем, и нож у меня всегда с собой), но в рассказе бабочка осталась.

Хотя история, конечно, вовсе не о ножах.

Мат слоном

Старик передвинул «Першинг» на клетку вперёд.

– Шах.

Парень картинно задумался, подпирая подбородок рукой. Стратегию обороны он просчитал за несколько ходов до угрозы и не сомневался, что кажущееся преимущество обернётся в итоге для старика потерей пешки, а то и коня.

Он протянул руку, немного помедлил и прикрылся «двадцатьвосьмёркой», заодно угрожая слону противника.

– Хорошо, – покачал головой старик. – Не заметил.

Модели на доске были выполнены с тщанием, мастерски. Игрок мог рассмотреть мельчайшие детали любого из деревянных танков. Не один месяц кропотливой работы ушёл на крошечные «Шерманы» и M2, «тридцатьчетвёрки» и ИС-7.

– Давно хотел вас спросить, – прервал молчание молодой человек, – а почему американцы против русских? Они же никогда не встречались на настоящих полях сражений? Почему не немцы?

Старик покачал головой.

– Просто мне так захотелось. Всё равно я никогда не видел в бою ни настоящих немцев, ни настоящих русских, – ответил он, и парню послышалась нотка грусти в старческом голосе.

– Мне казалось, что вы были на войне.

Старик улыбнулся.

– На какой войне, мальчик мой? Когда война закончилась, мне только исполнилось пять лет. Я никогда не был на войне. – Он помолчал, а затем продолжил: – Но, как ни странно, военные действия меня не миновали. Правда, русских там не было. Да и немцев тоже.

Парень сознавал, что ненароком мешает старику обдумывать ход, но продолжал задавать вопросы. Во-первых, если отвлекать соперника не возбраняется, то это – часть стратегии. А во-вторых, ему было попросту интересно.

– Холодная война? Космическая отрасль? Ракеты?

– Стоп-стоп-стоп! – поднял ладонь старик. – Ты сыплешь вопросами так, точно хочешь сбить меня с толку и таким образом выиграть. Давай решим: или мы продолжаем игру сейчас, или я рассказываю тебе одну историю.

Парень уже предвидел мат, который ожидал старика через несколько ходов. Откладывать победу ради стариковских баек не хотелось: если для этого есть соответствующее настроение, нужно играть.

– Играем! – пожал он плечами.

– Прекрасно, – ответил старик и передвинул тяжёлый T1[3].

Парень нахмурился. Ферзь одновременно угрожал его коню и пешке, вынуждая жертвовать одной из фигур. Ситуация неожиданно обернулась против него.

Он убрал коня.

– И мат, – подытожил старик.

Слон «Шерман» появился неизвестно откуда и нанёс удар по королю через единственную открывшуюся калитку. В принципе молодой человек мог оттянуть мат на один ход, всё-таки пожертвовав коня, но в этом не было смысла.

– Сдаюсь.

Впрочем, чаще всего они играли на равных. Счёт по победам стал теперь 15:9 (не считая шести ничьих) в пользу старика – более опытного шахматиста. Но молодой человек уже продумал свои действия в следующей партии и был уверен, что она приведёт к успеху.

Тридцать игр за три месяца. Однокурсники молодого человека удивлялись его странной дружбе с одиноким стариком, много лет без всякого партнёра игравшим в шахматы в Проспект-парке. А теперь партнёр появился. Парень играл со стариком каждые несколько дней, выигрывал и проигрывал и всякий раз не уставал поражаться удивительным «танковым» шахматам. Но на вопрос, кто искусно вырезал тридцать два миниатюрных танка, старик отвечать не хотел, переводя разговор в другое русло. Парень подозревал, что резчик – не кто иной, как сам пожилой шахматист.

– На этот раз я, кажется, быстро справился, – удовлетворённо произнёс старик.

– Ну-у, – протянул парень, – не так уж и быстро. Мой рекорд вы не побили.

– Это была случайность!

И в самом деле, несколько игр назад парень вынудил соперника сдаться на четырнадцатом ходу. Старику на этот раз понадобилось восемнадцать.

– Ладно, – добавил старик, видя ехидную усмешку собеседника. – Как видишь, ты правильно выбрал игру, а не историю. По крайней мере, я так считаю.

Парень посмотрел на часы.

– У меня ещё полтора часа свободного времени. Можно и историю послушать.

Старик откинулся на спинку скамьи. Солнце едва пробивалось сквозь густую листву. Из-за соседства Бруклинского ботанического сада в Проспект-парк порой попадали весьма экзотические растения, нехарактерные для этой полосы. Прямо над головой молодого человека нависал зелёный лист такой толщины и площади, что, казалось, это растительный аналог Дамоклова меча – упадёт, и поминай как звали.

– Что ж, – продолжил старик. – История так история. Танки, да… Было время…

Казалось, он отвлёкся и забыл о том, что собирался начать рассказ. Но молодой человек не прерывал собеседника, опасаясь сбить того с мысли.

И старик заговорил.

Рассказ пожилого человека

Я родился в тысяча девятьсот сороковом году в Ганнисоне – это маленький городок в Колорадо. Меня угораздило попасть в поколение так называемой опоздавшей молодёжи: я хотел отправиться на войну, но войны не было, она давно окончилась, и нам, не сумевшим проявить себя на полях сражений, приходилось добиваться признания другими способами. Сорокалетние герои с суровыми небритыми лицами получали уважение и почёт, не говоря уже об отличной пенсии и преимуществах при поиске работы. А мы, сопляки, завидовали им, их шрамам, их опыту, и не понимали, что война – это в первую очередь страшно. Грязно, мерзко, никакой тебе санитарии, весь день в окопах, тяжело, даже облегчиться нет ни времени, ни места. Я рассказываю, точно и сам был там – но я не был. Я просто знаю.

Когда мне стукнуло шестнадцать, я купил машину. Потёртый «Меркьюри Таун-Седан» сорок седьмого года. Бегал он ещё неплохо, а после того, что я сотворил с его двигателем, и вовсе превратился в гоночную машину. В те годы постепенно набирал обороты чемпионат NASCAR, и моей мечтой было участие в одной из гонок. Это несложно: приезжаешь, заявляешься, платишь взнос, получаешь номер – и вперёд. В первой десятке вряд ли приедешь, но зато будешь потом рассказывать, мол, гонялся в одном пелотоне с Ли Петти или Баком Бейкером.

В пятьдесят восьмом эта мечта стала навязчивой идеей, потому что я встретил самого Рэда Байрона. Наверное, я единственный из всей толпы понял, что это он. Заводилой у нас тогда был Митчелл, красавец и не без деньжат, девчонки около него так и вились. Он ездил на новеньком «Шевроле Корветт» и побеждал во всех любительских гонках, в которых принимал участие. Только один раз он проиграл – причём так позорно, что в течение года вообще не садился за руль. Его сделал какой-то заезжий старик на древнем «Олдсмобиле», да не просто сделал, а демонстративно остановился у финиша, пропустив проигравшего вперёд. В те времена подобное было чем-то вроде плевка в лицо. Мол, ты настолько слаб, что я подарю тебе победу. Я уже после догадался, что старик – это сам Рэд Байрон. Ну да ладно, речь-то вовсе не о том[4].

В общем, как я уже сказал, у меня машинка была старенькая, пусть и форсированная. Но проблема оказалась не в ней, а во мне. Механик я отличный, а вот гонщик из меня вышел – хуже некуда. Я не умел вовремя рискнуть, никогда не чувствовал точку торможения и частенько заканчивал заезды на обочине. Слава богу, без серьёзных аварий обошлось. В общем, я принял участие где-то в тридцати заездах на нашей Ганнисонской трассе, а затем бросил это дело.

А ещё у меня был друг. Звали его Джерри Голлуэй, и он был сыном владельца нашей местной мебельной фабрики. То есть богатеньким таким малым. Но, в отличие от Митчелла, Джерри никогда не зарывался. Машина у него была скромная, одевался он обычно, вёл себя как нормальный человек, в общем. Мы сдружились ещё в начальной школе. Точно помню, как познакомились: было нам лет по семь, я его ударил, у него пошла кровь из носу, моих родителей вызывали к учителю, в общем, весело. Так мы и дружили до пятьдесят восьмого.

Гонками он увлекался постольку поскольку. Пару раз выезжал на трассу, потому что всякий уважающий себя парень должен был выезжать, но не более того. А в пятьдесят восьмом уехал учиться в колледж в другой штат. Мы сердечно попрощались – как раз на следующий день после памятного проигрыша Митчелла. И всё, в течение нескольких лет не было от него ни слуху ни духу.

Я устроился работать на мебельную фабрику и через некоторое время стал начальником одного из цехов. Я не стремился сделать карьеру, просто работал как надо, и вот, пожалуйста. В шестьдесят третьем я женился на девушке Сэнди из соседнего городка, мы купили участок земли и начали строить дом. Жили временно у моих родителей. В общем, всё шло путём – пока не вернулся Джерри.

Это случилось в середине шестьдесят четвёртого года. Он приехал в город на шикарной тачке, новеньком кабриолете «Линкольн Континентал», причём купил он его не за папины деньги. Учиться он отправился без гроша в кармане, при этом часть денег, заплаченных отцом за колледж, отрабатывал и возвращал семье. И вот он появляется в Ганнисоне на белом «Линкольне». Естественно, местные девицы – все к нему. Но Джерри был не таков. Он сначала поехал домой, а на следующий день подкатил к дому моих родителей.

Сэнди была наслышана о Джерри. Я их представил друг другу, но по глазам товарища я видел, что он хочет поговорить со мной наедине.

«Покатаемся», – сказал он.

Я согласился, и мы сели в машину. Сэнди была немного обижена, но всё понимала. Старым друзьям нельзя мешать, если со времени их предыдущей встречи минуло шесть лет.

Некоторое время мы ехали молча, а потом Джерри спросил:

«Ты гонялся эти годы?»

«Нет. – Я покачал головой. – Ты же знаешь, это не моё».

«Но машинами занимался?»

«Бывало».

И в самом деле, на досуге я иногда возвращался к своему старому увлечению – доводке автомобилей, что называется, до кондиции. Растачивал блоки, менял сцепления и так далее. К слову, в любительских гонках штата принимало участие несколько машин, которыми занимались не профессиональные автомеханики, а я. Конкуренции двум городским мастерским я не составлял, потому что работал только по собственному желанию, исключительно с машинами своих добрых знакомых и не брал денег за труд. Ну и, конечно, я делал машины довольно медленно, не сравнить с профессионалами.

Джерри помолчал, затем достал пачку сигарет и характерным движением отправил одну в рот. Я так делать не умел: он придерживал «лишние» сигареты большим пальцем и резким движением встряхивал упаковку. Сигарета подлетала и оказывалась аккурат у него во рту. Этот трюк он показывал много раз ещё подростком, причём подбросить сигарету до рта он мог практически с любой высоты. Прикурив, он внимательно посмотрел на меня.

«Мне нужна твоя помощь», – сказал он.

Вот так, свалившись вдруг с неба, проведя несколько лет незнамо где и ни разу обо мне не вспомнив, он попросил моей помощи. Хоть бы весточку прислал за эти шесть лет, что ли. Впрочем, он знал, что у меня нет выхода.

«Что нужно делать?» – спросил я.

«Довести до ума одну… машину. Сроки – кратчайшие, но у тебя будет два помощника. И работать придётся не на твоём заднем дворе, а в другом месте. Придётся на некоторое время уехать из Ганнисона».

Это звучало довольно жёстко.

«Тебе заплатят, – добавил он. – Тебе очень хорошо заплатят».

Я покачал головой.

«Дело не в этом».

«Я знаю. Но должен же ты как-то компенсировать своё отсутствие. Насчёт работы не беспокойся – я поговорил с отцом, у тебя будет ко всему прочему оплачиваемый отпуск. Дети есть?»

«Пока нет».

«Ну вот. Деньги жене отдашь, она только рада будет, мне кажется. Считай, что работаешь на меня вахтовым методом».

Я почувствовал, что его тон изменился. Сначала он пытался говорить со мной как с другом. Но теперь в его голосе появились нотки, выдающие в нём начальника, командира. И, видимо, он привык разговаривать со всеми именно так.

Более того, я понял, что для нормального общения с этим, незнакомым мне Джерри придётся подстраиваться под него, играть в подчинённого и начальника.

Но почему я не попросил отвезти меня обратно? Почему я согласился на его предложение? Потому что под холодной маской скрывался прежний Джерри, и он, как и раньше, был моим другом, даже если его мировосприятие серьёзно изменилось.

«Куда едем?» – спросил я.

«В Юту», – ответил он.

Юта и сейчас не то чтобы перенаселена. Там живёт порядка двух с небольшим миллионов человек, но львиная доля – в районе Солт-Лейк-Сити, и потому в Юте есть практически необитаемые земли. Есть равнины, пара лесов, несколько рек. В общем, всего понемногу. А в шестидесятые штат почти пустовал, кроме агломерации вокруг столицы.

«И что там?» – спросил я.

«Сначала согласись», – серьёзно ответил Джерри.

И я, как уже говорил, согласился. В какой-то степени меня привлекла жажда странствий. Я же нигде и никогда до того не был, даже в соседнем штате. А тут друг звал меня отправиться в неизвестность. Кроме того, работа на мебельной фабрике стала в последнее время довольно изматывающей, и я был рад сделать небольшой перерыв.

Для Сэнди мы заготовили легенду, мол, я стану работать в компании по производству мебели, принадлежащей Голлуэю-сыну, а со временем сам смогу организовать филиал в Ганнисоне, чтобы составить конкуренцию Голлуэю-отцу. В общем, как-то отговорились. Так началось моё приключение.

* * *

По дороге в Юту я всеми силами пытался выяснить, что меня ждёт в конце путешествия. Но Джерри умел хранить тайны. Ни словом, ни жестом он не намекнул на суть моей будущей работы – кроме того, что придётся заниматься подготовкой автомобилей к гонкам. Он мастерски переводил разговор на воспоминания о школе, о наших выступлениях в ганнисонских заездах, даже о моей личной жизни. О самом Джерри я почти ничего не выяснил. Колледж, как я понял, он бросил вскоре после поступления, а затем организовал какой-то бизнес, о котором категорически не хотел ничего рассказывать. Джерри был холост, и, судя по тому, как пренебрежительно он отзывался о женщинах, к браку его не тянуло.

Ехать было не так и далеко. За шесть часов мы миновали почти триста миль и свернули с пятидесятой федеральной на семьдесят вторую местного значения. Я с интересом разглядывал найденную в бардачке «Континентала» карту, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь о здешних населённых пунктах. Но ни одно название мне ни о чём не говорило, и я положился на Джерри, прекрасно, судя по всему, знавшего эти места.

Не доезжая до Фремонта, мы свернули на неасфальтированную Хоррокс-лейн и вскоре углубились в лесную чащу. Примерно через полчаса дорога закончилась. Перед нами был завал из стволов деревьев, ветвей, сушняка, густо переплетённый плющом и ещё какими-то вьющимися кустарниками (я в них совершенно не разбираюсь).

«Что дальше?» – спросил я.

Честно говоря, мне было страшно. Слишком уж изменился мой друг, чтобы вот так безоговорочно ему доверять. В тот момент я не исключал, что он – маньяк, серийный убийца, последователь какого-то жуткого культа и в лес он меня привёз с целью расправы. На вопрос, почему расправа должна была обязательно произойти близ Фремонта в штате Юта, я сам себе и отвечал: тут, мол, у них алтарь! Мне и сегодня смешно вспоминать эти глупости.

А Джерри ответил мне:

«Подожди минуту».

Некоторое время мы сидели и молчали. Я уже хотел предъявить Джерри ультиматум: или он мне всё сейчас же объясняет, или я выхожу из машины, иду пешком во Фремонт, а там уж как-нибудь на попутках домой. Но только я собрался это сказать, как дорожный завал начал… открываться. Оказалось, он представлял собой большие ворота, снаружи оформленные так, что любой специалист по маскировке позавидует. Как я выяснил позже, над воротами и в самом деле трудились профессионалы этого дела – да и над всем остальным периметром Базы.

Да, База. Это слово мы всегда произносили так, что сразу становилось понятно: оно начинается с прописной буквы.

Но я забегаю вперёд. В тот момент я ни о какой Базе не знал. Я просто увидел, что за тайными воротами дорога превращается в более или менее ровную бетонку. По бокам находились две будочки охранников. Правый откозырял Джерри, тот ответил кивком.

«Где мы? Это военная база?» – спросил я.

Он кивнул.

«В какой-то мере. Чем объяснять, я лучше покажу тебе, когда мы приедем. Ещё примерно полчаса».

Площадь Базы была огромна. Я схватил карту, развернул её и посмотрел на Джерри дикими глазами.

«Тут написано: заповедник Фишлейк. А мы едем по бетонке через лес, где, по твоим словам, расположена военная база! В заповеднике она, что ли?»

«Да, – ответил Джерри. – Заповедник – лишь прикрытие. Сразу после Второй мировой войны он был продан в частные руки и получил статус закрытого».

«В руки твоего отца?»

Он усмехнулся.

«Если бы… Нет, я здесь лишь один из статистов. Владельца Фишлейка зовут Джеймс Гордон, ты с ним познакомишься».

Джерри нажал на кнопку, и белая крыша «Линкольна» исчезла за нашими спинами. Сквозь шум мотора и шин я слышал откуда-то спереди другие звуки – точно там соревновались между собой гигантские грузовики. Рёв моторов, лязг железа – сначала в отдалении, а затем всё ближе и ближе.

«Что это?»

«Потерпи ещё минуту».

Я смирился с тем, что ничего не узнаю, покуда сам не увижу.

А потом я увидел.

Мы выехали на равнину. Она напоминала то ли поле с деревьями, то ли редкий лес; прореживали последний, видимо, искусственно или сразу сажали деревца с большим промежутком. На некоторых участках деревьев не было вовсе. Кое-где местность оказалась холмистой, кое-где – гладкой, вдалеке я видел что-то вроде песчаных барханов (которым и вовсе нечего делать в средней полосе), справа расстилалась водная гладь.

Мы ехали по периметру этого странного ландшафта, и дорога постепенно забирала в гору, давая всё лучший обзор. Я пялился, не отрывая глаз.

Потому что искусственно изменённая территория (я не сомневался, что вся эта красота – человеческих рук дело) была пересечена дорогами, по которым тут и там двигались… танки. Самые настоящие – с башнями, пушками, гусеницами, только раскраски встречались разные – от сияющего золотого блеска до густой черноты.

«Это наш полигон, – пояснил Джерри. – Здесь происходят тренировки и бои».

«Вы готовитесь к войне?» – спросил я и тут же осознал идиотизм вопроса.

«Нет, что ты, – усмехнулся мой друг. – Мы играем в войну. Ты сам всё увидишь уже сегодня».

Я не знал, о чём ещё спросить Джерри. Вопросы толкались в моей голове, пытаясь выбраться наружу, но мешали друг другу, и я молчал. Джерри прекрасно чувствовал это и потому сам начал рассказывать.

«Понимаешь, мы – поколение, упустившее войну. Что тебе объяснять, ты и сам такой же. Мне хотелось воевать, тебе хотелось, всем хотелось. А война кончилась, её нет, и мало ли когда будет следующая. Сейчас время организованных операций – ты записываешься в армию, а потом тупо сидишь и ждёшь приказа, и если даже дожидаешься, ничего тебе не светит, будешь ползти по джунглям с автоматом и получишь в итоге пулю в спину. Говорят, что Штаты вскорости вмешаются в Южно-Вьетнамскую войну, но когда это ещё будет. Если будет вообще.

И мы придумали эту штуку: бои на танках. Как стритрейсинг, как заезды на скорость, как хот-роды. Только с пушками. Один на один, команда на команду, до победного конца или до сдачи противника. Много форматов, много правил. А ты мне нужен, потому что нам не хватает механиков, людей с руками. Мне нужен личный мастер – которому я смогу доверять. Я помню, что ты делал с автомобилями. Думаю, сможешь работать и с танком».

Он замолчал, а я переваривал полученную информацию. Один вопрос всё-таки у меня вырвался:

«Но как же местные не слышат стрельбы и рёва моторов?»

«Рёв от них достаточно далеко, плюс деревья создают акустический буфер, плюс ограда периметра спроектирована так, чтобы максимально уменьшить прохождение звука. Делали профессионалы, поверь. А стрельба… Она, во-первых, нечасто бывает, потому что львиная доля сражений – без использования боеприпасов. А во-вторых, все думают, что где-то за лесом полигон. Мало ли их в США…»

Есть такое свойство разума. Если человек видит что-то необычное, он этому удивляется. Но если количество необычного зашкаливает за все возможные пределы, то разум переваливает через некий порог удивления, и всё начинает восприниматься нормально, естественно. В данном случае мой предел остался далеко позади, и удивление, начавшее было расти, куда-то испарилось. Всё стало само собой разумеющимся. Ну да, танковые бои в центре материковой Америки, почему бы и нет.

Правда, другое чувство меня не покинуло – чувство зависти. Конечно, подержанный довоенный танк можно купить и за несколько тысяч баксов, но если здесь царят те же законы, что и в любительских автогонках, боевыми «старичками» дело не ограничивается. А современный танк – это все полмиллиона, если не больше. Честно говоря, я не знал, сколько стоят танки. Но зато примерно представлял стоимость их обслуживания – с учётом расхода горючего и масел.

«Какой у тебя?» – спросил я.

«Шерман».

«Классика».

«Староват. Думаю, нужно менять на новый «Паттон».

Как это просто звучало! Продал M4, купил M48, всего дел-то.

«Что же тогда не тяжёлый?»

«Тяжёлые тут не слишком-то удобны. Неуклюжие, неповоротливые. Не поверишь, но лучше всего работают трофейные советские Т-34».

«Правда?»

«Правда. Надёжный, маневренный, для соревнований – то, что нужно».

«Что же ты на М4? Патриотизм?»

«Нет, – он покачал головой. – Я комфорт люблю. А советские танки внутри чудовищны. Как плюшем не обивай, всё равно в три погибели приходится сидеть – это на месте командира, я уж не говорю о позе стрелка».

Я усмехнулся. Честно говоря, о советских танках я на тот момент толком ничего не знал. Да и в американских разбирался весьма посредственно. Меня всегда тянуло не в танкисты, а в лётчики. Впрочем, все мальчишки мечтали летать.

Дорога шла в гору, петляла. Иногда передо мной открывался потрясающий вид на лесной массив – и на танкодром. Иногда всё скрывалось за стволами деревьев, окружавших дорогу.

«Куда мы сейчас едем?»

«В штаб. Познакомлю тебя с Джимом Гордоном и поставлю на учёт. Тут своя бухгалтерия, не забывай».

Ещё через несколько минут мы остановились. Штаб представлял собой двухэтажное деревянное здание на лесистом склоне горы, недалеко от вершины. Перед зданием располагалась смотровая площадка.

«Посмотришь потом», – бросил мне Джерри, выходя из «Линкольна».

Мы вошли в здание. Вблизи оно оказалось довольно старым, с облупившейся краской – видимо, построено было задолго до появления здесь «танкистов». Поздоровавшись в коридоре с высоким мужчиной в защитном костюме, Джерри поднялся на второй этаж и, постучав, вошёл в первую же дверь у лестницы. Я последовал за ним.

Мы оказались в просторном кабинете с большим окном, смотрящим в том же направлении, что и площадка перед штабом. Спиной к нам у окна стоял темноволосый мужчина. Он не спеша повернулся и осмотрел меня с головы до ног. Джерри хранил молчание.

«Ну, привет», – сказал он.

«Привет, Джим», – отозвался Джерри.

«Добрый день», – нерешительно сказал я.

«Джерри называл мне ваше имя. Вы – его новый механик».

Я кивнул, решив не объяснять, что в танках разбираюсь не слишком хорошо.

«Отлично. Я вас запомнил».

«Спасибо, Джим», – произнёс Джерри и показал мне жестом: пошли.

Мы покинули кабинет.

«Что это было?» – спросил я.

«Гордон должен помнить в лицо каждого, кто работает или просто бывает на Базе. Ты с ним вряд ли ещё поговоришь – он тут самый главный, а ты – просто наёмный механик. Но в лицо он тебя теперь знает и – можешь быть уверен – твоё имя тоже помнит. Если ему захочется с тобой поговорить, он будет знать, как к тебе обратиться».

Странно, но я не почувствовал себя униженным, хотя имел на то полное право. Гораздо больше меня занимала мысль о том, смогу ли я покинуть это место, когда захочу.

«Теперь контракт, – прервал Джерри мои размышления. – Потом обеспечим тебе комнату в общежитии, а после посмотришь на мою машинку».

Я кивнул. Мне ничего не оставалось, как бессловесно следовать за своим проводником.

* * *

Контракт, как Джерри и обещал, был рассчитан на полгода. Если за это время меня (и работодателя) всё устраивало, я получал небольшой отпуск, после которого мог при желании возобновить работу. Это в какой-то мере сняло мои подозрения. Впрочем, неразглашению тайны в документах посвящалось немало страниц – и в одном из пунктов было чёрным по белому написано, что в случае разглашения компания перестаёт нести ответственность за жизнь своего работника. То есть, попросту говоря, мне полагалось молчать под угрозой смерти. Я ничего не сказал по этому поводу Джерри, не задал ему никакого вопроса. Просто молча подписал.

Общежитий было несколько. Внешне они походили на бараки – узкие длинные здания с небольшими окошками. В отличие от бухгалтерии и кабинета Гордона, они располагались внизу, под горой. Тем не менее внутри общежитие выглядело вполне пристойно, напоминая небольшой дорожный мотель хорошего уровня. Кроме того, как сказал Джерри, повышенное внимание уделялось звукоизоляции. Правда, рёв танковых двигателей всё равно пробивался через стены и не всегда давал мне уснуть. Потом я попривык и перестал замечать шум.

После моего обустройства мы отправились в гараж. Уже практически стемнело, но гаражи ярко освещались прожекторами и локальными приборами. В принципе это было похоже на пит-лейн. Над каждым боксом – крупно написанный номер, название команды или владельца; некоторые танки находились внутри, некоторые – снаружи. Какие-то боксы оказались наглухо закрыты, из иных на полном ходу то и дело выскакивали танки и куда-то мчались.

О, тут было настоящее разнообразие. Я не знаток, но американские модели кое-как опознавал: «Шерманы» и «Першинги», крошечные «Ли» и их предшественники М2, лёгкие «Локасты» и «Чаффи», новенькие «Паттоны» и «Уокер Бульдоги». Но львиную долю машин я опознать не мог. Даже не потому что они были произведены в других государствах, нет. А потому что все танки представляли собой шедевры тюнинга. Тогда этого слова по отношению к машинам никто не употреблял, но сегодня оно в ходу – и оно наиболее точно характеризует то, что творили с танками умельцы Базы.

Некоторые машины щетинились явно не заводскими пулемётами, иные прятались под тяжестью брони и расписанных декоративных листов так, что становилось неясно, есть ли внутри танк как таковой; иные были плотно затянуты маскировочным материалом. В свою очередь, присутствовали и откровенно «выпендрёжные» машины – покрытые чем-то вроде сусального золота, сверкающие в лучах прожекторов, с бизоньими черепами на пушках, с зеркальными боками. Мне сложно описать это танковое великолепие. Представь себе всё, что можно сделать с танком. Вообще всё что угодно. Представил? Так вот, это там тоже было.

Джерри привёл меня в свой гараж. Его «Шерман» выглядел скромно: армейская зелёная раскраска, в нескольких местах – пятна других оттенков. Ничего лишнего, будто танк только что сошёл с конвейера.

«Как ты его купил?»

«Тут свой чёрный рынок, сам понимаешь. Этот никогда не воевал. Есть машины, которые после войны сюда попадают. Особенно старые. Связался с дилером и купил».

«Ты один в команде?»

Он рассмеялся.

«Конечно, нет. Одного только экипажа, помимо меня, четыре человека. И ещё три механика. Впрочем, мы все умеем выполнять любую работу, какая бы ни понадобилась. Все трудятся вахтовым методом – по полгода, затем перерыв».

«И сколько времени уже существует База?»

«С пятьдесят второго. Я появился тут в шестидесятом».

Я дотронулся рукой до холодного металла. Танк – пусть и средний, но массивный – внушал уважение своей мощью.

Я повернулся к Джерри.

«Ты отдаёшь себе отчёт, что у меня нет никакого опыта работы с танками?»

«У тебя есть талант, которого нет ни у кого из моих механиков. Они могут починить, могут выполнить поручение. А ты можешь придумать, разработать, создать. Именно поэтому ты мне и нужен».

И в этих его словах я почувствовал нотки доверия. В тот момент мы не были начальником и наёмным сотрудником. Мы были друзьями.

«Когда приступать?» – спросил я.

* * *

На следующий день было сражение. Локальная дуэль между двумя членами танкового сообщества, Джеком Данканом и Мартином Уэстом. Я спросил у Джерри, не боятся ли участники боёв рекламировать себя и называться настоящими именами?

«С чего ты взял, что они настоящие? – спросил Джерри. – Но в какой-то мере ты прав. На деле, все и всё про всех знают. В замкнутой общине не спрячешься».

У Данкана был лёгкий и манёвренный «Ли», у Уэста – немецкий трофейный PzKpfw IV, разукрашенный диковинным образом. Мало того что он был ярко-красным, так на его башне развевались два огромных штандарта с невнятным цветастым рисунком (как сказал Джерри, это личный герб Уэста), а гусеницы были выкрашены в синий. Аляповатая, клоунская машина обещала стать для «Ли» отличной мишенью.

«Стрелять будут?» – спросил я.

«Только из пулемётов: сегодня просто гонка на трассе. Мощностные показатели и масса у них примерно одинаковые, так что они выступают в одном классе. Гонка, кстати, жёсткая. Можно выталкивать соперника, таранить, пинать, можно перевернуть. Главное – добраться первым. Запрещено только стрелять из основного калибра».

Мы наблюдали действо с одной из смотровых площадок, расположенных на редких деревьях на склоне горы. С передней стороны зрительские места были защищены бронещитами. Подобные площадки-трибуны я начал замечать теперь повсюду: смотреть на каждое сражение собиралась толпа народу. Конечно, все местные, из «танкистов».

Кстати, нужно отметить, что женщин в толпе хватало. Жёны участников и работников, просто тусовщицы и даже несколько членов экипажей. Одна из команд полностью состояла из представительниц противоположного пола. Заправляла ей сорокалетняя преждевременно высохшая дамочка с визгливым голосом. Её «Шерман» был выкрашен в ярко-розовый цвет.

«Ли» имел практически заводскую спецификацию: два спаренных 7,62-миллиметровых пулемёта M1919A4, и всё. «Панцер» же, помимо оригинальных MG-34, был обвешан ещё семью пулемётами с разных сторон.

«Немец помощнее будет», – сказал я.

«Заметнее и более неуклюжий», – отозвался Джерри.

Конечно, мы не видели всю трассу – только ту её часть, что шла непосредственно под нами, виляя между искусственными оврагами, и уходила прямо в озеро.

«Там брод?»

«Да. Есть ещё участок без брода – для плавающих танков. Но не сегодня. И ещё река есть, но дальше, отсюда её не видно».

«А тут есть плавающие танки?»

«Честно говоря, нет», – рассмеялся Джерри.

Я тоже улыбнулся.

К этому моменту танки уже выехали на старт. Они начинали гонку, стоя на одной линии, на расстоянии порядка шестидесяти футов один от другого.

«Старт с места?»

«Да».

«Кстати, – пришла мне в голову мысль, – а пулемёты… Можно же попасть по зрителям…»

«Стрелять можно только в специально отведённой зоне. К сожалению, отсюда её не видно. Там тоже есть трибуны, но они полностью закрыты, как доты».

В течение некоторого времени механики ещё копошились, а потом люди резко отбежали от грозных машин. Не было ни выстрела, ни команды, но танки внезапно сорвались с мест.

«Радиосигнал», – пояснил Джерри.

Сначала они двигались параллельно – красный и зелёный, – но затем «Панцер» резко пошёл влево с целью протаранить соперника. «Ли» не собирался уворачиваться: механик-водитель надеялся успеть пронестись мимо и таким образом выиграть у немца несколько ярдов. Если бы разрешалось стрелять из пушки, подобный расклад был бы выгоден для преследователя, но пулемёты вряд ли могли серьёзно повредить броню, и гонка превращалась в соревнование на скорость и умение водителей.

«Ли» не проскочил. «Панцер» въехал в его бок у самой «кормы», разворачивая тридцатитонную махину.

«Глупость сделал, – констатировал Джерри. – Немец-то легче тонн на пять. Сильно не ударил, только себе траекторию попортил. Мог вперёд вырваться, если бы на таран не пошёл».

Я промолчал, поскольку ничего умного в ответ придумать не смог.

«Ли» и в самом деле продолжил движение, выправив траекторию и всё больше отрываясь от немца, который, видимо, повредил себе гусеницу, так как его явно сносило влево. Когда оба скрылись с глаз, расстояние между ними составляло порядка сотни футов.

«Сколько кругов-то?»

«Одного обычно хватает. Трасса достаточно длинна».

«Так один или больше?»

«Один. “Хватает” – это я про бои до уничтожения одного из соперников говорил. Не про те, что на скорость».

Вдалеке послышался пулемётный стрёкот.

«О! – воскликнул Джерри. – Это MG! Отлично!»

«Почему отлично?»

«Я поставил на немца».

Я искренне удивился: немец выглядел слишком несерьёзно, слишком комично, да и начал гонку довольно странным образом.

«Зато на него коэффициенты лучше, – пояснил Джерри. – Контора – во-он то здание. Поверь, тут на ставках такие деньги делаются, что тебе и не снилось».

К слову, впредь я всегда понемногу ставил на фаворитов – и аккуратно выигрывал. Всё-таки фаворит – дело надёжное, а риск – не моя стихия.

Ждали мы долго. Рёв моторов и стрёкот ещё некоторое время звучали довольно громко, затем притихли, наконец один из танков стал приближаться. Второго двигателя слышно не было. Примерно через пятнадцать минут из-за дальнего бугра появился PzKpfw IV. Ободранный, ковыляющий на одной гусенице (то есть, конечно, вторая не свалилась, но явно серьёзно заедала), испещрённый вмятинами от пуль, он добрался до финиша и пересёк заветную черту.

«Ур-р-ра!» – завопил Джерри и стал спускаться с помоста-трибуны.

Толпа уже спешила чествовать победителя. Я остался сидеть на месте, хотя было очень интересно, как «немец» всё-таки сумел побить «Ли» (последнего привезли на тягаче под конец дня – как раз у него одна из гусениц оказалась сорвана целиком). Позже, вечером, в местном кабаке (на Базе существовала очень неплохая инфраструктура – помимо магазинов, тут были даже портной и прачечная) я подслушал разговор между очевидцами. Видимо, Уэст заведомо подготовил на дальнем конце трассы ловушку и намеренно пропустил «Ли» вперёд, чтобы тот попался. После чего ему оставалось только добраться до финиша.

Но мне не терпелось посмотреть на более интересную гонку – ту, в которой можно стрелять по-настоящему.

* * *

Так минуло порядка трёх месяцев. Я довольно быстро включился в работу над «Шерманом» и действительно начал придумывать всякие штуки для превращения танка Джерри в конфетку. Не буду вдаваться в технические подробности, но я серьёзно перебрал двигатель, по ходу немного его форсировав, сконструировал остроумные крепежи для пулемётов, позволяющие размещать их в любой точке машины; для стрелка я провёл в башню телеприцелы.

Единственным, что меня смущало, был тот факт, что Джерри не стремился к боям. Гонки проводились каждые два-три дня. Кто-то постоянно кого-то вызывал, а если скапливалась очередь, гонки проходили чаще. Провели за это время и два настоящих боя с разрешением пользоваться тяжёлым вооружением. Их нельзя было смотреть с трибун, расположенных непосредственно у трассы. Как оказалось, по всей Базе располагались камеры, трансляция с которых велась на специальные телевизоры в гостиных общежитий и других зданий. В первом бою немецкая «Пантера» размочалила американский «Першинг» (слава богу, никто не пострадал, но танк практически не подлежал ремонту), а во второй ловкая советская «тридцатьчетвёрка» выступила против огромного, в два раза более тяжёлого «Королевского тигра» и одержала лёгкую победу маневрированием, непрерывным обстрелом и военной хитростью. Благодаря последней «Тигр» оказался в болоте по верхнюю часть башни, «наглотался» воды, и экипаж был вынужден срочно эвакуироваться. История о том, как семидесятитонного монстра вытаскивали на берег, достойна отдельного романа, я не буду тратить время на её пересказ.

Обязательным условием для окончания боя было возвращение победителя к финишу и пересечение линии своим ходом. Кроме того, существовало временное ограничение на один бой: двенадцать часов. Говорили, что раньше, лет пять назад, танки порой вели перестрелку и по нескольку дней, осторожничая. Бывали случаи, когда оба соперника выходили из строя. Тот, кто успевал починить машину менее чем за половину суток и добирался на ней до финиша, побеждал.

Джерри никто не трогал, и он сам ни к кому не лез. Я не пытался ничего выяснить относительно его пацифизма и правильно делал, потому что спустя некоторое время мой друг сам рассказал, в чём его цель.

Он собрал нас у себя в комнате, точнее, в квартире, потому что участники соревнований, платившие взносы, покупали себе постоянное жильё на Базе. Гостиная Джерри была обставлена со вкусом, скромно, изящно. Он очень любил сухие цветы – они украшали каждый угол, и даже в танке над командирским местом был прикреплён высохший букетик.

«Мы много работали, друзья мои», – начал Джерри.

Нас было шестеро помимо него: я, механик-водитель Джо, стрелок-радист Карли, наводчик Макс, заряжающий Би-Джи и мой помощник, специалист по электронике Марк. Остальные по той или иной причине быть не смогли.

«В процессе работы у нас получился отличный танк – уже не «Шерман», а нечто гораздо более совершенное. Кроме того, мы почти каждый день выезжали на тренировки и многому научились. Мы не утонем в болоте благодаря разработанной нашим Эйнштейном (он кивнул мне) специальной лебёдке и полозьям, а наши гусеницы практически невозможно повредить, и при этом мы по-прежнему весим всё те же тридцать тонн, что и в самом начале, когда наш боевой друг выкатился из заводских ворот. Сегодня важный день: время общей подготовки прошло, пора двигаться к конкретной цели».

Он сделал театральную паузу.

«Вы, наверное, спрашиваете себя, почему я никого не вызывал на бои. Потому что я экономил силы. Я хочу вызвать Гордона».

Слова Джерри произвели эффект разорвавшейся бомбы.

«Что?!» – воскликнули одновременно Карли, Макс и Марк.

Я промолчал, потому что – единственный из всех – не видел ничего странного в решении босса. У Гордона было несколько танков; чаще всего он тренировался на опытном японском «Чи-Ну», так и не успевшем принять участие в боевых действиях. «Японец» практически не подвергался переделкам, Гордон даже оставил красные круги на его бортах.

Джерри, видя, что необходимый эффект достигнут в пяти случаях из шести, обратился лично ко мне.

«Понимаешь, танки, на которых Гордон выезжает на учения, – это игрушки. Один раз в жизни я видел настоящий бой Гордона – три года назад его уже вызывали. Против него был, позволю заметить, тяжёлый американский T34[5], не игрушка. А из боксов Гордона выехал настоящий «Ягдтигр». Где он его достал – до сих пор загадка. В общем, он просто выехал и по сигналу старта выстрелил. И от Т34 остались рожки да ножки».

«Но дело не в “Ягдтигре”, – вставил Карли. – С “Ягдтигром” мы бы справились, он тяжёлый и не слишком манёвренный. Проблема в том, что, по слухам, у Гордона в гараже есть ещё Т95, выкупленный у музея Паттона, и “Штурмтигр” с реактивным бомбомётом, и ещё чёрт знает что».

«Именно, – продолжил Джерри. – А у нас только “Шерман”. Поэтому мы просто не знаем, против чего выступаем».

Он закончил, и на некоторое время воцарилось молчание.

«Но мы это сделаем», – добавил Джерри уверенно.

Собственно, тогда я пожал плечами и ответил: «Конечно, что тут сложного…»

С этого дня работа закипела ещё активнее. В первую очередь мы возлагали надежды на военные хитрости и ловушки. Мы выучили наизусть все возможные варианты отхода, потому что было понятно, что от любого гордоновского монстра прежде всего придётся драпать. В основном мы рассчитывали на сражение с «Ягдтигром» или Т95, но, если что, смогли бы одолеть и «Маус». Впрочем, единственный экземпляр последнего осел где-то в СССР, и потому речи о нём не велось.

Мы работали как на убой, днём и ночью, без выходных, без отдыха – и к весне шестьдесят пятого года почувствовали, что готовы. К этому моменту слухи о вмешательстве США в гражданскую войну во Вьетнаме превратились в отправку за море наших солдат, и танковые бои ради развлечения в какой-то мере стали казаться фарсом. Тем не менее вызвать Гордона и одолеть его оставалось делом чести.

Был и ещё один важный фактор, обозначенный уставом Базы. Одолевший Гордона в бою занимал его место по праву сильного.

* * *

Шестое марта тысяча девятьсот шестьдесят пятого года стало для нас знаковым днём. С утра я позвонил жене (телефонная связь у нас была, и потому Сэнди не волновалась), а Джерри глотнул для храбрости шотландского односолодового виски и отправился к Гордону – бросать вызов. Для обычных боёв процедура была проста: требовалось при четырёх свидетелях (по два с каждой стороны) передать противнику так называемую карту вызова – картонную визитку с эмблемой команды. Меня в качестве свидетеля Джерри не пригласил – с ним отправились члены боевого экипажа. Впрочем, в последние месяцы это деление стало условным: я справлялся с танком не хуже, чем основной механик-водитель Джо, да и все остальные превратились в «мультиинструменталистов».

Они вернулись через час – очень быстро. Обычно после вызова стороны садились за стол переговоров, чтобы обсудить правила и условия. В нашем случае всё оказалось просто и быстро: как сказал Гордон, так и будет. Джерри не выглядел растерянным или напуганным.

«Всё нормально, – сказал он. – Мы были готовы к таким условиям».

«Сколько на подготовку?» – спросил я.

«Бой послезавтра», – ответил Джерри.

Времени оставалось в обрез, но длительная предварительная подготовка позволяла справиться с ситуацией.

Условия, поставленные Гордоном, были простыми и жёсткими: бой начинается с традиционной точки старта; разрешено всё, в том числе стрельба из основного калибра, военные хитрости, подкопы, видоизменения трассы и так далее; территория боя – вся предназначенная для боёв площадь Базы.

И самое главное: бой – до победного конца, то есть до полного выведения из строя танка одного из противников.

«Мы рискуем нашими жизнями, – сказал Джерри, обращаясь к экипажу. – Если вы хотите отказаться сейчас – лучше откажитесь, справимся и меньшим числом».

Он говорил это в какой-то мере для проформы, потому что был уверен в своих людях. Он смотрел им в глаза и видел готовность поддержать его, готовность пойти на риск.

И тут произошла неприятность.

«Я отказываюсь», – сказал Джо, механик-водитель.

«Как?» – Джерри бы по-настоящему удивлён. Он никак не ожидал подобной подставы от важнейшего члена экипажа.

«У меня двое детей, Джерри. А ты предлагаешь пойти на верную смерть. На таких условиях я отказываюсь».

Джерри сделал шаг вперёд, затем вернулся на место, где стоял. В его глазах читалась прежде всего растерянность: что теперь делать? Самому занять водительское кресло? Почему он раньше не мог сказать, что боится? Наводчика или заряжающего заменить проще, а вот умелых водителей очень мало. Джо, если верить результатам тренировок, был великолепным.

«Хорошо, – наконец вымолвил Джерри. – Ты свободен. Я выполню обещание и не буду никого держать».

«Извини», – тихо сказал Джо и пошёл прочь, к своему общежитию.

Насколько я знаю, Джо работал с Джерри в течение трёх лет и прежде ни разу его не подводил. Они выиграли вместе немало боёв – до того момента, когда у Джерри созрел план разбить Гордона. А затем Джо принял трудное решение – и, судя по всему, принял его достаточно давно. Слишком уж просто и быстро он это произнёс, безо всяких колебаний, и ни малейшей тени стыда или смущения не пробежало по его лицу.

«Что теперь?» – спросил Би-Джи.

«Я заменю Джо», – сказал я.

Мне легко дались эти слова. Водить танк я умел весьма неплохо – научился за полгода постоянных тренировок. А уж в технической части разбирался лучше всех остальных, вместе взятых.

«Сможешь?»

Мне понравился вопрос. По тону Джерри чувствовалось: он не сомневается, что я смогу, и заведомо согласен на предложенную альтернативу.

Я кивнул.

«Тогда за дело. Изучать трассу напоследок».

Трассу мы и так знали прекрасно. Строить ловушки для Гордона не имело практического смысла: в его личном кабинете стоял телевизор, на который подавалась картинка со всех камер, размещённых на Базе. Куда бы мы ни поехали, чтобы установить ловушку, он мог нас отследить. Видимо, как раз сейчас он внимательно смотрел на экран, ожидая нашего решения. Формально размещать камеры внутри боксов запрещалось, разрешено было только наружное наблюдение. Но я не сомневался, что Гордон имеет возможность видеть нас даже здесь, например с помощью камеры-шпиона, подвешенной где-то под потолком бокса.

Через десять минут мы уже были готовы к выезду, а через двадцать неслись по трассе в сторону озера. Тренировка ожидалась сложная, но в принципе я ловил себя на мысли, что почти не уступаю Джо. Я точно так же легко преодолевал броды хитроумной формы, легко лавировал между деревьями, умел быстро развернуться практически на одном месте и так далее. Я слушал команды Джерри, ответы наводчика и стрелка и думал о том, как мы одолеем Гордона.

Кое-какие штучки у нас в запасе имелись.

* * *

Волей-неволей став непосредственным членом экипажа «Шермана», я довольно сильно волновался. Тем более, Гордон решил продемонстрировать нам свою силу и власть: на следующий день в расположение Базы доставили новенький, только что с производства, «Паттон IV». Он был на пятнадцать тонн тяжелее «Шермана», на десять миль в час быстрее, а его 105-миллиметровая M68 была классом выше нашей 75-миллиметровой пушчонки. В принципе Гордон вполне мог выехать на бой именно на новом «Паттоне», и это стало бы началом конца. В основном мы готовились к бою против тяжёлого танка, возможно, даже экспериментального, но «Паттон» был прямым конкурентом «Шермана» в своём классе – только более новым. По классификации он считался не средним танком, а основным боевым, но это не играло роли: техническая комиссия допустила бы такой бой даже на обыкновенных условиях, по которым в боях могли принимать участие только более или менее равные по классу танки. У нас же были особые обстоятельства: что выедет из ворот гордоновского бокса, с тем и придётся сражаться.

А потом наступил день «X». Бой был назначен на десять часов утра, и уже в девять мы стояли на старте, проводя последние подготовительные работы. «Шерман», помимо штатной 75-миллиметровки и 12,7-миллиметрового пулемёта M2HB, ощетинился двумя 20-миллиметровыми авиационными пушками системы Гатлинга, станковым гранатомётом XM174, а также (снаружи этого, конечно, видно не было) умел выбрасывать из-под днища противотанковые мины – британские Mk 7 и немецкие Tellermine. Собственно, именно с помощью этого потайного устройства мы за предшествующую ночь заминировали половину трассы (в ночь перед боем учения других танков обычно запрещаются, а когда бой закончится, сражавшиеся обязаны тщательно очистить территорию от всех ловушек).

Мы сидели и ждали. Боксы Гордона с точки старта были не видны, и потому мы волновались ещё больше.

А потом раздался рёв.

Ей-богу, я не знаю, что́ через несколько минут появилось из-за пригорка. По размерам эта штука была раза в полтора больше «Мауса» и на вид весила тонн двести пятьдесят. При этом она ехала не медленно и вальяжно (обычно сверхтяжёлые танки разгонялись максимум миль до пятнадцати), а мчалась во весь опор. Мне показалось, что она просто вмажется в нашего стоящего на месте клопика и превратит его в металлический блин.

Но монстр остановился. По компоновке он был схож с обычными современными танками, башня располагалась в центральной части, приземистая, но – с двумя пушками, смотрящими под разными углами. Сначала я не мог понять смысла этой конструкции, затем заметил, что башня разделена на кольца, способные вращаться независимо. Таким образом обе пушки могли стрелять и в одном направлении, и в разных. На вид они казались 128-миллиметровыми орудиями, хотя я мог и ошибиться.

Танк был выкрашен в зелёный цвет, без маскировочных пятен.

Открылся люк, оттуда выбрался Гордон.

«Ну что, играем?» – громко спросил он.

Зрители зааплодировали. В этот момент раздался «первый звонок» – пронзительная сирена, призывающая зрителей уйти с площадки под защиту стен. Толпа мгновенно рассосалась.

Мы сидели на «Шермане», все впятером. Первым внутрь полез Би-Джи, за ним – остальные. Я спускался предпоследним, потому что надеялся услышать, что ответит Гордону Джерри. Но он промолчал. До старта оставалось меньше десяти минут.

Внизу Джерри сказал всего несколько слов.

«Это больше, чем мы ожидали. Но действуем по плану».

И всё.

Мы считали секунды до старта. С сотни механический голос начал отсчитывать их по радио. Танк был заведён и ждал момента, чтобы сорваться с места.

«Десять… девять… восемь… семь… шесть… пять… четыре… три… два… один».

Старт.

С форсированным движком наш «Шерман» мог сделать порядка сорока миль в час (заводской оригинал – не более двадцати пяти). Я сразу взял разгон.

«Он едет за нами?»

«Да. Но не слишком торопится, мы уходим», – ответил Карли.

Мы и в самом деле отрывались. Мы шли по заминированной нами же трассе, проносясь между минами – точнее, иногда я брал намеренно широкую, невыгодную траекторию в расчёте на то, что противник попытается срезать и подорвётся.

«Есть!» – заорал Карли.

«Нет!» – осадил его Джерри.

«Монстр» (мы назвали чудовище Гордона именно так, потому что в Германии когда-то разрабатывался 2500-тонный танк с подобным названием) на мине чуть подпрыгнул, но она явно не причинила ему особого вреда.

«Из чего у него ходовая, мать твою?!» – заорал Карли.

«Стреляй», – приказал Джерри.

Карли прицелился и стал палить назад из гатлинга. Впрочем, даже у «Шермана» лобовую броню кроме как из пушки ничем не пощекочешь, а уж «Монстру» гатлинг был что слону дробина.

В этот момент гигант выстрелил – прямо на ходу. Снаряд ударил где-то справа от нас, танк тряхнуло.

Впереди уже виднелись деревья.

«Он там не пройдёт!» – завопил Карли.

«Он их сомнёт!» – отозвался я и был прав.

До леса «Монстр» «поймал» ещё четыре мины, но скорости не снизил. Он стрелял ещё дважды – оба раза мимо.

В зарослях стало чуть попроще. Судя по всему, «Монстр» и в самом деле не мог нас догнать – не хватало скорости. Но и мы были слишком медленны, чтобы уйти от него. Стрелять по «Монстру» не имело смысла – оставалось только надеяться, что мы проведём его по всем нашим минам и суммарного эффекта хватит, чтобы обездвижить супертанк.

В обычных боях частенько используются также «волчьи ямы», но нашим единственным шансом была незаметная работа – из-за «всевидящего ока» Гордона. Поэтому ничего, кроме мин, мы установить не сумели.

Впереди на дорогу начал падать вековой дуб. Раскат грома от выстрела я услышал чуть позже, а сперва мне пришлось резко изменить траекторию движения, проскочив над собственной миной. Я пропустил её между гусениц – самому было страшно. Но мы столько раз репетировали расстановку мин и способы их объезда, что любой член экипажа смог бы сделать это с закрытыми глазами.

Карли продолжал постреливать назад из гатлинга – для проформы.

«Может, в дуло попаду!» – объяснял он.

Мы уже разворачивались – впереди виднелась река. Брод был самым опасным местом, потому что на пересечение его требовалось несколько минут, на протяжении которых преследуемый танк становился отличной мишенью. Находясь на открытой местности практически в полной неподвижности, сложно обороняться.

И Гордон это прекрасно понимал. Он как раз и планировал загнать нас на брод, чтобы спокойно расстрелять из своих чудовищных орудий в плохо защищённую (относительно лобовой брони, конечно) «спину».

Но, поверь, мы знали, что делаем.

К реке я подъехал на достаточно высокой скорости – порядка пятнадцати миль в час – и сразу почувствовал, как трясутся наши понтоны.

Да, именно так, понтоны. Ночь перед сражением прошла не впустую. Три месяца назад Джерри заказал быстронаводящийся понтонный мост, и ночью примерно за два часа мы его успешно установили. Грузоподъёмности в пятьдесят тонн вполне хватило бы для «Шермана», но явно было недостаточно для «Монстра». Водитель последнего, если он не дурак, поедет через брод, потеряв таким образом время.

Другое дело, что по понтонам нам нестись нельзя – и «Монстр» успеет остановиться, навестись и не торопясь пару раз выстрелить, прежде чем продолжить преследование (если оно вообще понадобится). Видимо, на это же рассчитывал и Гордон, раз ничего не предпринял против нашей переправы. Впрочем, ввезена на Базу она была тайно, и он мог до вчерашнего вечера ничего о ней не знать. Хотя в это слабо верилось.

Итак, мы двигались по понтонам, а за нашей спиной «Монстр» затормозил и начал наводиться. До конца переправы оставалось порядка двадцати футов, когда пушка гиганта рявкнула и выплюнула огонь.

Гордон попал.

По инерции «Шерман» добрался до конца переправы и, уткнувшись передней частью гусениц в твёрдую землю, замер.

Было больно, очень больно. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, хотелось выблевать желудок на пол. Видимо, меня контузило. По рукам текла кровь.

«Ты живой?» – раздавался сквозь вату голос Джерри.

Забегая вперёд, скажу, что Би-Джи и наводчик Макс погибли. Карли, как ни странно, почти не пострадал, отделался синяками. Джерри сломало руку куском искорёженного металла. Меня сильно стукнуло по голове. Задней части у «Шермана» почти не было, башню скособочило и измяло, гусеницы порвало.

«Не вышло», – сказал Карли, глядя на окровавленного Макса.

Но не всё было так просто.

«Монстр» спустился к броду и поехал к нам, раздвигая воду массивным корпусом. Он двигался достаточно медленно, не торопясь. Он уже одержал победу, оставалось только убедиться в том, что противник больше не поднимет голову.

Когда до нашего берега оставалось не более пятнадцати футов, раздался странный звук, похожий не на взрыв, а скорее, на резкий стук. «Монстр» остановился – прямо там, посреди реки. Никаких повреждений мы не увидели.

Впрочем, как и ожидалось. Все повреждения были внутри, если, конечно, наш план удался. Довольно сложно, знаешь ли, работать по ночам в костюмах для подводного плавания, почти без освещения – чтобы никто не заметил. Но мы это делали. Четыре дня мы монтировали на дне брода ловушку, работающую по принципу ударного ядра. Обычно её установка при грамотно выполненных предварительных работах занимает несколько часов, но мы не могли позволить себе действовать открыто. Именно поэтому мы решили установить её на дне брода. Сегодня ночью мы просто сняли с ловушки толстую стальную плиту и вывели наружу активатор, сделанный по принципу обычной противотанковой мины, только значительно более широкий – чтобы танк гарантированно проехал по устройству.

Ударное ядро, чтобы тебе было понятнее, это следующая степень развития технологии, использующей кумулятивный эффект. Вся энергия взрыва искусственно направляется в одну сторону. Если бы под «Монстром» взорвалась обычная бомба – сколь угодно мощная, – он мог и выдержать. Его бы подбросило, промяло бы дно, но чёрт его знает, какой у него запас живучести. А вот ударное ядро… Заряд взрывчатого вещества упаковывается в металлическую форму со сферической выемкой, а при взрыве ударная волна эту форму как бы выворачивает наизнанку и тянет за собой. Металл в таких условиях ведёт себя будто резина, обтягивая ударную волну. Скорость – около полутора миль в секунду. В общем, такая штука пробьёт всё что угодно. Даже лобовую броню, если нужно. Только вот применять её сложно, потому широко она в те годы и не использовалась.

Мы установили заряд так, чтобы он бил с небольшой задержкой. Накатывает танк на мину, а через пару секунд, как раз, когда он серединой корпуса или уже задней частью, где двигатель, проезжает над зарядом, происходит взрыв.

В общем, я кое-как начинал соображать, Джерри меня тащил наверх, на свежий воздух, и потому я всё видел своими глазам. Мы сидели втроём на искорёженной башне, а «Монстр» стоял буквально в паре десятков футов от нас, на четверть ещё в воде. И тут открывается верхний люк, и оттуда высовывается Гарри, стрелок Гордона – весь в крови и какой-то слизи. И машет рукой, мол, езжайте.

Мы думали: издевается. Решил погонять нас ещё немного.

Но нет – наша штука сработала. Мы не думали, что танк Гордона будет таким здоровым, поэтому задержки хватило ровно настолько, чтобы взрыв пришёлся на переднюю часть машины. Ударное ядро пробило дно «Монстра», подчистую оторвало ногу механику-водителю, отрикошетило от брони изнутри (представляешь себе?), раздробило в труху все приборы управления и напоследок сделало из мистера Гордона кровавую кашу. От него всего и осталось, что две ноги и две руки. Части туловища по всему танку раскидало. Естественно, двигаться дальше «Монстр» не мог: управления нет как такового, командир убит.

Я посмотрел на Джерри.

«Ради Би-Джи и Макса», – сказал он.

Мы спустились в танк. Меня шатало, но не так сильно, как в самом начале. Может, и обошлось без контузии.

Заняв своё место, я нажал на зажигание. И умолял всех богов мира об успехе. Танк завёлся. Двигатель, судя по всему, не пострадал: не зря я усилил его защиту.

Мы поползли. Больше мили в час мы делать не могли, нас обогнала бы любая старая кляча. Одна гусеница слезла с катков и чудом в них не путалась, второй не было вовсе. Танк хромал, его постоянно сносило вправо, он скрипел и жужжал, но двигался своим ходом – и это было главное.

Мы добрались. Когда наш измятый «Шерман» пересёк линию финиша, толпа народу уже стеклась к нам из домов и общежитий. Мы выползли из машины – сначала Джерри, потом я, потом Карли. Нам аплодировали, Джерри на руках стащили с танка и принялись было подбрасывать, но заметили его травмированную руку и опустили на землю. Нас с Карли хлопали по плечам и поздравляли. Но я думал о Максе и Би-Джи.

Пошатываясь, я пошёл к медпункту. Всё-таки Макса было уже не спасти, а мне медицинская помощь требовалась. Но одновременно с грустью во мне жило и чувство необыкновенной гордости: мы победили Гордона. Мы сделали это. Оказались хитрее и умнее его.

Вот такая история.

* * *

Молодой человек, явно ожидавший продолжения, с интересом посмотрел на старика.

– А что стало с Джерри? Он занял место Гордона?

– Занял, – кивнул старик. – И в течение нескольких лет после того боя контролировал Базу. Никто не осмелился бросить ему вызов – ни разу. Потом он сам передал бразды правления другому человеку – и ушёл на покой. Году, кажется, в семьдесят шестом.

– А База… Она существует до сих пор?

– Нет. Базы давным-давно нет. К восьмидесятым стало крайне трудно соблюдать секретность. Территорию зачистили, как могли, и продали государству. Всё-таки номинально Фишлейк всё это время оставался заповедником.

– А танки?

– Танки отправились в различные музеи. Паттоновский музей получил, пожалуй, больше всего экспонатов, в частности почти всю коллекцию Гордона.

– А что стало с «Монстром»?

Старик покачал головой.

– Разрезали на металл. Мы так толком и не разобрались, что это было. Судя по всему, машину изготовили по спецзаказу на базе какого-то истребителя танков. Какого – не знаю.

Некоторое время они сидели молча. Старик собирал шахматы в коробку.

– Интересная история, – сказал парень.

– Ты в неё не слишком-то поверил, – усмехнулся старик, поднимаясь. – Ну, я пойду, пожалуй. Авось ещё поиграем.

Парень кивнул, встал и протянул руку.

– Поиграем, конечно.

Старик повернулся к парню вполоборота и достал пачку сигарет.

– Куришь? – спросил он.

– Нет.

– Правильно. И не надо. А я всё никак не могу отучиться.

Он открыл пачку и резким движением кисти отправил одну сигарету в рот, придерживая остальные большим пальцем. Прикурив, он пошёл прочь.

Примечание автора

Рассказ написан в 2011 году. Он вплотную примыкает к роману-циклу «Легенды неизвестной Америки», но не входит в него. Так что это первая и, видимо, последняя его публикация, если, конечно, на меня не обрушится вселенская слава вкупе с Нобелевской премией и не будет издано полное собрание моих сочинений.

«Мат слоном» перекликается с «Последней гонкой Рэда Байрона»; эти два рассказа объединены общими героями. Тем не менее «Гонка» – рассказ сугубо реалистический, «Мат слоном» же – альтернативная история, вписанная в реальность. Природный заказник Фишлейк около Фремонта существует на самом деле; в 1950-х годах на его территории действительно находился какой-то закрытый правительственный объект. Зная об этом, я проявил фантазию и устроил в заповеднике настоящее, простите, побоище.

Описанное в рассказ ударное ядро – совершенно реальная технология. С её помощью был, например, убит в 1989 году председатель правления Deutsche Bank Альфред Херрхаузен. Я не стал раскладывать по полочкам принцип работы кумулятивного заряда: въедливый читатель без проблем найдёт описание подобного оружия в Интернете.

И последнее: это простой рассказ, над ним не нужно думать. Я не стремился написать что-то высокоинтеллектуальное или высокодуховное, я просто отдыхал.

Фотограф

Где-то там, в толпе, меня ищет Фотограф. Он протискивается между разгорячёнными телами, проталкивается, извиняется перед кем-то, но не прекращает искать. На его груди болтается «Лейка» пятьдесят четвёртого года, лучший в мире фотоаппарат; Фотограф никогда не променяет его ни на какой другой. Он наготове: едва заметив в толпе мою фигуру, моё лицо, он тут же начнёт снимать: один кадр, два, три, четыре – и так до окончания плёнки, щёлк-щёлк-щёлк до бесконечности. Потом он будет лихорадочно менять плёнку, и снова щёлкать, и снова менять плёнку, и снова снимать.

Люди празднуют, люди бегают по улицам и радостно кричат, они подбрасывают в воздух мишуру, взрывают хлопушки с конфетти, толпа – такая разноцветная, шумная. Фотограф ищет меня в этой толпе, потому что не знает, как найти меня иначе.

* * *

Я родился в Берлине. Часть, к которой был приписан мой отец, базировалась в Германии в течение года, а потом её перекинули на территорию нынешней Молдавии. Тем не менее, пусть я и был совсем крошечным, я помню, что люди постоянно упоминали в разговорах какую-то стену. Спустя много лет я понял, что речь шла о знаменитой Берлинской стене, этом уникальном символе диктатуры. В Молдавии мы жили в течение одиннадцати лет, очень долго. А потом отец вернулся в Германию, и мы с матерью, конечно, отправились с ним. Стены уже не было. Германия стала совсем другой.

Я родился гермафродитом. Это звучит страшно, но на самом деле всё зависит от грамотного отношения родителей и врачей. С раннего детства я знал, что я – не такой, как все, и знал, что эту тайну никому нельзя раскрывать. Чаще всего гермам делают операцию почти сразу после рождения. И в девяноста процентах случаев это операция по превращению герма в девочку. Конечно, гораздо проще отрезать рудиментарный член и организовать более или менее достойное влагалище, чем удалить женские элементы и настроить мужское достоинство на нормальную работу. А потом у такой девочки возникает тяга к другим девочкам, потому что изначально она была задумана природой как мужчина, просто что-то пошло не так. Повторные операции по перемене пола для гермов почти всегда невозможны, по крайней мере опасны. Человек остаётся несчастным на всю жизнь.

Мои родители поступили очень грамотно. Они разъяснили мне, что у большинства людей никакого выбора нет. А мне повезло: у меня есть выбор.

Когда начался период полового созревания, я чётко осознал, что меня тянет на девочек. О чём честно сказал папе: он давно ждал от меня подобного признания. Ещё несколько месяцев понадобилось для предварительной подготовки и окончательного утверждения принятого решения. А потом мне сделали операцию, и я превратился в полноценного мужчину. Единственным недостатком было то, что я не мог иметь детей. Впрочем, я не очень страдал от этого, потому что осознавал, что могло оказаться намного хуже.

Я не стал поступать в университет. У меня были другие достоинства. В возрасте шестнадцати лет я пошёл работать в модельное агентство. И довольно быстро стал популярен. Потому что я – скажу, не кривя душой, – очень красив. Моя красота – не грубая, мужская, она скорее утончённая, она отдаёт каким-то благородством; у меня белая кожа, чёрные как смоль волосы, я изящен и строен, как танцор. Я стал появляться на обложках журналов, сниматься в телевизионных роликах, демонстрировать одежду на подиуме и в модных изданиях. У меня не было проблем ни с деньгами, ни с поклонницами.

В двадцать семь лет я женился. Женился довольно спонтанно, просто внезапно вспыхнула взаимная страсть. Ей было известно, что я не могу иметь детей, но, конечно, она не знала почему. Мы жили вместе два года, после чего разошлись, довольно мирно, без дележа имущества и взаимных оскорблений. Будто расстались старые друзья. До недавнего времени я поддерживал с ней контакт: иногда звонил, иногда заходил в гости. Её новый друг, приземистый и небритый боксёр, был мне неприятен, но она сказала, что в нём нашла то, чего ей не хватало во мне: мужественность, силу. Я не обиделся.

К этому времени я уже жил в Дрездене, родители остались в Берлине.

Когда мне исполнилось тридцать, я познакомился с Фотографом.

* * *

Я не буду упоминать его настоящее имя. Оно слишком известно; если эту рукопись когда-либо опубликуют, ему придётся отвечать на ненужные вопросы. Поэтому я буду называть его Фотографом.

Он подошёл ко мне после одного из показов, маленький человек в сером свитере и коричневых вельветовых брюках. А на груди у него висела допотопная «Лейка».

«Я – фотограф», – сказал он. И всё, больше он ничего мне не сказал.

«И что?» – отозвался я.

«Я хочу сделать фотосессию, ты не против?» – спросил он как-то неуклюже.

«А ты кто?» – фамильярно ответил я вопросом на вопрос.

Он дал мне серую визитку. Фамилия, написанная на ней, была мне знакома. Он слыл скорее художником. Он не работал на журналы или на какие-то фирмы, а просто снимал людей и делал выставки своих работ, и на эти выставки приходили тысячи зрителей. Я тоже видел одну. Выставка называлась «Серый мир». Все фотографии на этой выставке были просто видами города или даже разных городов. Улицы, здания, лица людей, кадры из магазинов, из холлов отелей, из ресторанов. Люди, люди, люди большого города. А потом я внезапно обнаружил, что лица – одни и те же. Везде. Эти люди не были жителями, которые случайно попали в объектив. Они были натурщиками. Продавец в магазине одновременно являлся клиентом ресторана и водителем такси. Швейцар в отеле был маляром, рисующим вывеску парикмахерской. Девушка на рекламе парикмахерской шла под ручку с мужчиной, который садился в такси, а регулировщик на перекрёстке просил подаяние у пожилого мужчины, ожидающего в холле отеля. И я поневоле включился в игру: искать на разных фотографиях одних и тех же людей и запоминать, какие роли они исполняют.

Выставка была сделана мастерски. Я не пропустил ни одного снимка.

Поэтому, когда я прочитал его имя на визитке, я сказал:

«Конечно. Я согласен».

Я пришёл на первую фотосъёмку через несколько дней, кажется, это была суббота. Уже вечерело, он ждал меня у дверей студии, и первый снег чуть припорошил его беретку. Мы верим в то, что художники обязательно должны носить береты, как военные – каски или фуражки, как повара – дурацкие белые колпаки. На самом деле, художники ничего никому не должны. Они одеваются так, как нравится им самим. Фотографу нравились береты. Позже выяснилось, что у него их было около тридцати штук, всех расцветок и форм. Хотя я видел его всего в двух: в скромном сером (именно в нём он и встретил меня в первый раз у дверей студии) и в чёрном. В чёрном берете он был на похоронах своего брата.

Он стоял под снегом, облокотившись о дверной косяк. У него был маленький двухэтажный домик в пригороде Дрездена; сама студия располагалась на первом этаже, а на втором находилась его квартира.

Когда я подошёл, он улыбнулся и протянул мне руку.

В тот день он просто хотел сделать несколько пробных кадров. Небольшую съёмку, чтобы убедиться в том, что я – именно то, что ему нужно. Он не рассказывал, для какого проекта он меня позвал на самом деле. Фотографа восхищал мой профессионализм. Ему достаточно было изогнуть руку, и я принимал точно такую позицию, которая была ему нужна. Я легко читал каждый его жест и сам удивлялся этому. Впрочем, когда работают два профессионала высокого класса, профессионал-фотограф и профессионал-модель, съёмка даётся легко, без единой остановки.

Он не просил меня раздеваться – на этот раз. На мне были синие джинсы и белая майка под свитером. Он попросил меня снять свитер, но не более того. Он снимал меня в анфас, в профиль, сидя, лёжа, сверху, снизу. И постоянно менял плёнки. На свою «Лейку» он накручивал различные объективы, укреплял огромную зеркальную вспышку, снова снимал. В углу на полочке я заметил ещё несколько фотоаппаратов и спросил его, почему он снимает камерой, которой стукнуло полвека (я достаточно разбираюсь в фотоаппаратах, чтобы определить примерный год выпуска). Он сказал: «Пойдём». И мы прошли в другую комнату.

В комнате стояли стеллажи, заполненные различным фотографическим оборудованием. Тут были как старинные «Лейки» и «Никоны», так и ультрасовременные цифровые монстры производства «Сони» или «Кэнон». Тут были объективы всех размеров и форм, даже какие-то перископообразные, изогнутые. Тут были вспышки разных типов, ванночки для проявки, множество всевозможных фильтров, штативов, чехлов и так далее.

«Видишь? – сказал он. – У меня всё есть. Просто ничего лучше этой “Лейки” человечество ещё не придумало».

Во время съёмки произошёл инцидент, который мне хорошо запомнился.

Хотя операция была сделана очень давно, мне постоянно нужно принимать гормональные препараты, потому что иначе может произойти рецидивное проявление женских элементов. Может начать расти грудь, например. Время приёма очередной таблетки пришлось на перерыв в съёмке, и я попросил воды. Он принёс мне стакан, и я проглотил таблетку. Фотограф насторожился.

«Что это?» – спросил он.

«Лекарство», – ответил я.

«Что за лекарство?» – спросил он более настойчиво.

«У меня есть хронические заболевания, которые требуют регулярного приёма препаратов», – сказал я.

«Покажи», – потребовал он.

Я не знал, что делать. В общем, он не имел права требовать у меня показать таблетки. Я мог уйти. И больше не вернуться. Я чувствовал, что именно это и произойдёт, если я откажусь. Но что-то заставило меня достать пластинку таблеток и дать ему.

Он прочитал молча и вернул мне упаковку.

«Извини», – сказал он.

Я знаю, о чём он подумал. Моя женственная красота плюс мужские гормоны однозначно навели его на мысль, что я изменил пол. Что раньше я был женщиной. На самом деле я с сочувствием отношусь к гомосексуалистам. У меня был выбор, а у них – нет. Когда мужчина рождается женщиной или наоборот – это страшная психологическая травма, по-моему. Поэтому я сторонник перемены пола для гомосексуалистов. Правда, я не могу понять тех, кому доставляет удовольствие быть мужчиной и любить мужчину (или быть женщиной и любить женщину). Это уже – болезнь, а не случайная ошибка Творца.

В общем, он не изменил своего поведения по отношению ко мне. Предположив, что раньше я был женщиной, он остался так же немногословен и мастеровит.

По окончании первой съёмки он спросил меня, сколько я беру в час за позирование. Я назвал сумму. Он стал платить мне примерно на пятнадцать процентов больше, что меня устраивало. В деньгах он явно не нуждался.

Он сказал, что не будет рассказывать, в чём состоит его замысел относительно меня. Он никогда не говорил моделям, для чего их снимает. Он просто просил изобразить то или иное чувство, какие-либо эмоции или движения.

Мы договорились, что я буду приходить к нему в понедельник, среду и пятницу в течение одного месяца. Он сказал, что сможет закончить работу как раз за это время. Платил он мне наличными, без всяких договоров, просто отдавал деньги, и всё. Меня такое тоже устраивало, потому что львиную долю моих доходов обыкновенно отнимали налоги.

Хотя он и скрывал итоговую цель съёмки, конечно, я догадывался о его замысле. Мы гуляли с ним по пристани. Я – в шортах и кроссовках, хотя было уже довольно холодно. Он заставлял меня бегать и снимал на бегу. Он снимал меня, когда я отжимался, когда я подтягивался на турнике, причём снимал безостановочно: на одно отжимание он умудрялся истратить по две плёнки. Мне казалось, что я уже знал секрет его будущей выставки. Её посетитель каким-то образом должен был двигаться по залам очень быстро: возможно, Фотограф планировал поставить там что-то вроде траволатора. И фотографии на стенах должны были слиться в мультфильм, в киносеанс. Хотя это только моё предположение: я до сих пор не знаю, что задумал Фотограф.

А потом произошёл перелом. То, что привело к краху.

* * *

На третью неделю съёмок он сказал мне:

«У меня открылась выставка в галерее Фридриха Киршнера».

Конечно, я изменил название галереи. Чтобы не создавать проблем её владельцу.

Я пошёл посмотреть на экспозицию. Не мог же я пропустить выставку своего Фотографа.

Галерея Киршнера располагается на окраине. Это большое современное серое здание с квадратными окнами, в стиле социалистического кубизма. По меньшей мере, такой стиль у меня ассоциируется с советскими домами-коробками и с Казимиром Малевичем. Это личные ассоциации, не стоит воспринимать их как что-то серьёзное.

Постоянного интерьера в галерее нет. Как и в большинстве современных художественных салонов, он меняется от экспозиции к экспозиции. Я зашёл в галерею, сдал куртку в гардероб и оказался в первом зале. Он оказался серым, этот зал, абсолютно серым, как всё здание снаружи. И в зале не было фотографий. Точнее, была – только одна.

Она занимала всю противоположную от входа стену и была не чёрно-белой, а скорее, серой, как стены зала, как всё здание, как теперь, ранней зимой, весь город. Фотография изображала девушку. Она стояла чуть сбоку, занимая не более четверти площади снимка. Она смотрела в объектив огромными чёрными глазами, в них сквозило какое-то недоуменное выражение, будто её ошеломило, что кто-то её снимает. У неё было длинноватое лицо, чуть непропорциональное, тонкие губы и пышные чёрные волосы, кудрявые, непокорно разлетающиеся во все стороны.

Она была прекрасна, чёрт побери. Я подумал тогда именно так: «Она прекрасна».

Почему-то чёрные кудрявые волосы и орлиные носы у меня всегда ассоциируются с евреями. Нет, не с расистской точки зрения: просто как предмет принадлежности к национальности. «Немецкий еврей» – это что-то страшное теперь; когда мы слышим подобное словосочетание, перед нами появляются картины измождённых тел, вырванных с мясом золотых коронок, толпы скелетов, бредущих в яму. И одновременно – толстые курчавые эмигранты, сидящие в своей Америке на мешках с перечёркнутой S-кой.

Нет, если говорить о евреях как о расе, как о человеческом фенотипе, они очень красивы. Рыжие – ладно, но когда я вижу кудрявых черноволосых девушек с тонкими профилями хищных птиц, я останавливаюсь и провожаю их взглядом. Моя жена была красива, но не так. Иначе. Просто красива, и всё. Здесь красота – другая, странная, изящная. Её боишься повредить случайным прикосновением.

А может, всё это – чушь. Это тоже – моя мысль в тот момент. Может, она цыганка, или армянка, или просто немка, но вот такая получилась внешность.

Я прошёл дальше и оказался во втором зале.

Первой фотографией был снимок какого-то выпускного класса или курса, не знаю. Тоже серый, чуть зернистый. Множество едва читаемых лиц. Пятой слева в третьем ряду стояла она, и это было понятно с первого взгляда. Её лицо просматривалось так же плохо, как и остальные, но почему-то я нашёл её сразу.

Таким же образом оказались сделаны все фотографии в этом зале. Она была везде, и ни одно лицо ни с одной фотографии я не запомнил, хотя в некоторых случаях в центре внимания Фотографа оказывались совершенно другие люди. А замечал я – только её, на заднем плане, всё с тем же удивлённым выражением огромных глаз.

Третий зал оказался одновременно и последним. Там была она – в жизни. Просто случайные цветные фотографии. Смеётся с друзьями (один обнимает её стройную ногу), лежит на кровати, извиваясь подобно пантере, идёт по осеннему парку, сидит на корточках и смотрит куда-то вверх. Случайные кадры, вполне вероятно, заснятые не самим Фотографом.

Над выходом – последняя фотография, сделанная в том же интерьере, что и первая. Она точно так же смотрит в объектив, только поза чуть другая.

Я вышел и посмотрел на часы. Два маленьких зала я изучал в течение трёх часов. Я совсем не заметил, как пролетело время.

И подумал, что я обязательно найду эту девушку.

Странно, но, постоянно вращаясь в модельном мире, я никогда с ней не сталкивался. Ни один фотограф, кроме моего, не снимал её ни для модных журналов, ни для обложек, ни для рекламы. Вполне вероятно, Фотограф просто поймал её на улице, случайную девушку, проходившую мимо.

Я спросил о ней на следующий день.

«Тебе понравилась выставка?» – ответил он вопросом на вопрос.

«Да», – кивнул я. Ещё я сказал, что он гениально снял бесподобную натурщицу. И что я хотел бы найти её.

Он улыбнулся. «У меня много кто пытался узнать её телефон, но я же понимаю, что нельзя давать его незнакомцам, – сказал он. Выдержав паузу, он продолжил: – Но тебе я дам её координаты. Мне кажется, вы стали бы прекрасной парой».

Он многое о ней рассказал прямо во время съёмки. Он снимал меня и говорил. Наверное, ему нужно было, чтобы я выразил интерес. Или что-то другое.

Она работала журналисткой в каком-то бульварном издании. Жила в небольшой квартирке в районе Штризен-Вест, у неё была кошка и попугайчик. Фотограф действительно случайно увидел её на улице и остановил. И предложил стать центром его новой выставки. «Она очень легко позировала, точно всю жизнь этим занималась, – сказал он. – Это её призвание – быть моделью, но она выбрала другой путь. Что ж, слава богу, я сумел найти её и открыть». И он дал мне номер телефона.

«Звони, – сказал он. – Можешь сослаться на меня».

Ещё я попросил у него её фотографию. Ту самую, с выставки, только маленькую – если есть. Конечно, фотография была, и он дал мне её. «На стол поставишь», – улыбнулся Фотограф.

В тот же день я вернулся домой и набрал её номер. Никто не взял трубку. Я подумал, что позвоню позже.

На следующий день я дозвонился. Трубку поднял мужчина.

«Здравствуйте, я хотел бы поговорить с Марлен», – сказал я. Я забыл упомянуть её имя: конечно же, Фотограф назвал мне его. Марлен Рихтнайт. Наверное, в честь Марии Магдалины Дитрих, подумал тогда я.

Мужчина сказал, что никаких Марлен по этому телефону нет. Мы сверили номера: я продиктовал ему тот, который набирал. Он сказал, что набрал я верно, но номер – неправильный. Я извинился и позвонил Фотографу. Была суббота, до понедельника я бы не дотерпел. Фотограф ответил: «Сейчас уточню». Он уточнил. Всё оказалось верно. Он продиктовал мне именно тот номер, который был записан у него в блокноте, и я не ошибся ни в одной цифре.

Поэтому вечером того же дня я купил букет цветов и отправился к ней домой. Наверное, я влюбился в ту фотографию, в глаза девушки, в её волосы.

Консьерж не обратил на меня внимания, и я спокойно поднялся на третий этаж. На этаже имелось девять квартир: с тридцатой по тридцать восьмую. Тридцать девятой квартиры, указанной в адресе, в этом доме просто не было. На четвёртом этаже отсчёт начинался с сороковой квартиры.

Я спустился вниз и поговорил с консьержем. Он уверил меня, что тридцать девятого номера в доме не было никогда. Десять евро, исчезнувших в его кармане, позволили мне заглянуть в список жильцов. Марлен Рихтнайт нигде не значилась. Ещё десять евро напрягли его память. Девушка с таким именем или фамилией никогда не жила в этом доме. Я показал ему фото. Он не узнал её: она и в самом деле никогда тут не появлялась.

В понедельник начиналась последняя неделя моей работы у Фотографа. На тот момент у меня не было других заказов, хотя поступило несколько предложений, которые я обдумывал.

Я рассказал Фотографу о своих поисках. Он удивился. Он поклялся мне, что не врал. Он показал мне блокнот, в котором был записан её телефон и адрес. Он дал мне адрес редакции, где она работала. Он сказал, что у него где-то лежит номер газеты, в котором есть её материал.

В редакции девушка по имени Марлен не работала. Никогда.

Тем не менее я продолжал верить Фотографу по нескольким причинам. Во-первых, не было никакого смысла мне врать, тем более, так явно. Во-вторых, на его лице читалось недоумение, которое практически нельзя сыграть. Он и в самом деле был поражён сложившимися обстоятельствами. Возможно, он бы и поверил, что Марлен назвала ему неправильное имя, что Марлен соврала ему насчёт адреса и работы. Но он звонил ей по этому номеру телефона. Даже если она успела его с тех пор сменить, у него точно был номер газеты.

Он нашёл этот номер в завалах барахла в комнате, которую называл кабинетом. Там он занимался в основном бумажной работой: оформлением документов для организации выставок и так далее. Мы вместе с ним пролистали всю газету. Ни там, где он показывал, ни где-либо в другом месте статей, подписанных «Марлен Рихтнайт», не было.

Тогда я снова пошёл на выставку.

Она была там: на этих фотографиях. Её потрясающее лицо по-прежнему встречало удивлённым выражением чёрных глаз. «Карих», – говорил Фотограф. На цветной фотографии было видно, что у неё карие глаза. Хотя я уже не верил в его правоту, потому что он на самом деле ничего о ней не знал, кроме того, что она приходила к нему в студию и фотографировалась.

«А те люди – на фотографиях?» – спросил я.

«С ней?»

«Да».

Это были случайные статисты. Они появлялись и исчезали во всех массовых съёмках Фотографа. Он не знал их имён. В каждой его работе всегда было только одно центральное лицо. Или несколько центральных лиц. Остальные не играли никакой роли.

Тогда я сказал: «Дайте мне ваш блокнот».

Он не отказался. Отдал. В этот день мы не снимали. В этот день я вернулся домой, сел на телефон и обзвонил всех предыдущих моделей Фотографа. Ни один телефон не был правильным. Везде отвечали какие-то люди, которые не понимали, кто и зачем им звонит.

Тогда я набрал свой собственный номер. Вместо коротких гудков старческий голос продребезжал «Алло». И я положил трубку.

* * *

Интересно, откуда взялись фотографии Марлен из третьего зала? Те самые, где она снята в домашней обстановке, с друзьями, с родителями. Наверное, она их и принесла, когда пришла из ниоткуда. И оставила у него, когда вернулась в своё никуда.

Все модели Фотографа были красивы. Прекрасны. Она стала, по-моему, верхом его творчества. Верхом его фантазии, потому что это он придумал её. Он придумал её и снял, а когда она стала ему не нужна, когда все фотографии для выставки были готовы, он попрощался с ней, не зная, что подписывает ей приговор. Покинув в последний раз его студию, она ушла в небытие.

Я позвонил родителям. Незнакомый голос сообщил мне, что такие здесь не проживают. Я позвонил в модельное агентство. Оно ещё работало, несмотря на поздний час. Ни один человек с моей внешностью и именем никогда не был зарегистрирован в их базе данных. Потом я отключил телефон и разбил его о пол, чтобы не возникало искушения включить его снова.

Он всё придумал. Он придумал мою биографию, все эти испытания, придумал мой телесный недостаток, придумал моих родителей и мою жену. Он сконструировал мою жизнь так, чтобы я получился правильным. Таким, каким он хотел меня видеть. Таким, каким я был ему нужен.

Про домашний телефон я, конечно, забыл. В трубке прозвучал его голос. Он сказал, что боится потерять меня, что он скоро приедет, главное, чтобы я сказал ему свой адрес. У меня нет адреса, подумал я. Когда он приедет, окажется, что по этому адресу проживают совсем другие люди. Или на этаже нет квартиры с таким номером. Мне даже не хочется проверять свою гипотезу: я уверен, что прав. Вы знаете, как это страшно: в один момент оказаться выдумкой, фантомом, игрушкой в чужих руках. Потому я ответил, что иду гулять в город. Сегодня День Города, кажется, потому что люди танцуют, играют, бегают по улицам и пускают фейерверки.

Копию своего рассказа я отправил ему, уже без этих, последних строк. Интересно, выдумает ли он ещё кого-нибудь после меня? Ведь теперь он знает, почему его модели настолько ему подходят, почему понимают его с полуслова.

Он не просто талантливый фотограф. Он – гений, каких ещё никогда не видывал свет.

* * *

Я печатаю эти листы в двух экземплярах. Один заклеиваю в конверт и высылаю Фотографу. Второй дописываю и жду окончания. Если он не найдёт меня в толпе, значит, меня не существует. Ведь, чтобы найти меня, ему не нужно звонить или приходить ко мне. С таким же успехом я могу быть в его студии, среди людей на улицах Дрездена, в Берлине или в Лос-Анджелесе, США. Он может найти меня везде. Если он меня не находит, меня нет.

* * *

Фотограф проталкивается через скопление людей. «Лейка» пятьдесят четвёртого года по-прежнему у него на груди. Он высматривает меня среди множества лиц, но безрезультатно. А если он всё же заметит меня, то тут же станет исступлённо щёлкать, пока не кончится плёнка.

Наверное, думаю я, он ищет не только меня. Он ищет Марлен. Он ищет того, кто был до неё.

Сидя здесь, в своей квартире, слушая крики толпы, я молюсь неизвестному Богу, чтобы Фотограф меня нашёл.

Примечание автора

Этот рассказ я написал в 2007 году для одного из многочисленных сетевых конкурсов фантастики. Честно говоря, не помню даже названия последнего, хотя рассказ занял на нём третье место и мне за него почтовым переводом заплатили сто долларов. Эти сто долларов дались с боем, поскольку тогда я жил в Минске и по белорусским законам должен был задекларировать доход. Отсидев пять часов в очереди в налоговую инспекцию, я проклял всё на свете, в том числе рассказ и конкурс.

Сам рассказ с тех пор изменился. Он существует в двух версиях – «немецкой» и «американской». Действие первой происходит в Берлине, второй – в Нью-Йорке. Здесь опубликована «немецкая» версия рассказа, «американская» же является частью моего романа «Легенды неизвестной Америки».

Героиня «Фотографа» имеет прототип. Девушку, с которой списана Марлен, зовут Настя, она живёт в Минске, и «в реале» я видел её всего один раз, на концерте известного белорусского музыканта Сергея Пукста. Фотография, открывающая выставку Фотографа, а также снимки из третьего зала существуют на самом деле: все они «срисованы» с реальных фотографий Насти из её Живого Журнала. Вот, собственно, и всё, что можно сказать. Остальное – это проблема творца и его творения.

Странные рассказы

Умереть в Риме

Знать, что будет завтра, много ль в том толку,

Думай о сегодняшнем дне…

Михаил Щербаков

Когда придёт письмо, он будет сидеть за столом и ждать звонка. Он ждёт этого звонка уже много дней, он будет ждать его и тогда. В комнату зайдёт человек в серой униформе и подаст ему белый конверт без адреса. Он откроет письмо и прочтёт два слова: «Рим ждёт».

Рука в перстнях может написать и другие слова.

Например: «Ты свободен».

Или: «Завтра».

Или: «На рассвете».

Есть разные варианты. Каждый из них что-то означает. Но рука обмакнёт золотое перо в чернильницу и выведет на гербовой бумаге: «Рим ждёт».

И когда он получит это письмо, он встанет и поднимется наверх, в свою спальню. Там он соберёт в чемодан скромные пожитки и наденет смешной котелок. А потом поставит чемодан и зарыдает.

Я так и вижу эту картину: огромный человек, седой, с изрезанным морщинами лицом, падает на колени посреди пыльной комнатёнки и ревёт, закрывая лицо руками. Он может позволить себе это. Потому что Рим ждёт его.

* * *

Завтра Офелия станет женщиной. Она ещё не знает об этом. Она не знает о Викторе Барза, который уговорит её зайти к нему на чашечку кофе. Офелия никогда не знакомится в барах, потому что не бывает в подобных заведениях. Тем более, Офелия не знакомится ни с кем на улице. Но Виктор Барза неожиданно окажется мужчиной её мечты. Так же, как он не раз оказывался мужчиной мечты других женщин.

Но сегодня Офелия весела, потому что она не знает, что будет завтра. Впрочем, даже если бы знала, она всё равно оставалась бы весела. Офелия не умеет грустить.

Офелия надевает своё лучшее платье, потому что на улице солнце. Если на улице солнце, значит, нельзя быть блёклой. Нужно быть яркой. Нужно отражать солнечные лучи.

Офелия идёт по улице, открываются окна, и из каждого окна кто-то приветствует её. Толстые тётушки, развешивающие бельё по витым верёвкам, вспоминают, глядя на Офелию, что тоже были молоды. И они машут Офелии, а она машет им в ответ.

Мальчишка запускает со второго этажа бумажный самолётик. Самолётик летит и приземляется прямо перед Офелией. Она поднимает игрушку и запускает обратно. Получается неуклюже, самолётик уносит ветром и забрасывает за зелёный забор. Мальчишка не в обиде: он смеётся. Офелия радуется вместе с ним.

Офелия подходит к базару. Тут царят шум и гам, торговки в пёстрых платьях бурно рекламируют свои товары. Офелия направляется к прилавку Хмурой Роберты. Роберта почти никогда не улыбается, но она очень добрая. Она всегда найдёт ласковое слово для любого человека. Сегодня Офелия хочет услышать от Роберты важную вещь. Она хочет узнать, что будет завтра.

Роберта смотрит на Офелию печально. На прилавке – овощи и фрукты, свежие, влажные, красивые. В глазах Роберты – грусть.

– Что будет завтра? – спрашивает Офелия с улыбкой.

Роберта не знает. Она знает только, что завтра торговля будет хуже, чем сегодня. Завтра у неё украдут спелую дыню, и вор сумеет убежать. Завтра во второй половине дня пойдёт дождь. Она ничего не знает про Офелию.

Это такая игра. Каждый день искать того, кто знает хоть что-нибудь о тебе завтрашнем. Игра для Незнающих. Знающих не так и мало, около сотой части населения, но найти среди Знающих именно того, кто нужен тебе, непросто.

Офелия не страдает от Незнания. Наоборот: она радуется сюрпризам. Радуется неожиданностям. Она ещё не знакома с Виктором Барза, но, когда познакомится, будет искренне ему рада. Она не знает, кто такой Виктор, и потому ей хорошо. Сегодня она не сможет найти того, кто расскажет ей о Викторе.

* * *

Седой выйдет из дома с чемоданом в руке. Его глаза уже будут сухи. Человек в серой униформе услужливо откроет для седого дверь автомобиля. Шофёр нажмёт на кнопку, и машина едва заметно задрожит. Седой станет смотреть в окно и думать о том, что он ничего не может изменить.

Шофёр будет молчалив. Конечно, им может оказаться и сам человек в серой униформе, но у того совсем другие заботы. Когда седой спросит у шофёра, долго ли ещё ехать, шофёр не ответит. Шофёр точно будет знать, что этот вопрос – для поддержания разговора, для отвода глаз. Седой лучше всех знает, долго ли ехать. Лучше шофёра, лучше человека в серой униформе. Потому что не каждый Знающий видит так далеко.

Когда-то седой человек имел имя. Это имя произносили только шёпотом. Когда седой говорил, рука в перстнях замирала и прекращала играть с белым котёнком. А потом эта рука подписывала указы, один за другим, и умирали люди.

Но ничего не менялось. Ни разу.

Когда седой сказал ту самую фразу, рука сжалась на тонкой кошачьей шейке и отбросила в сторону белый пушистый трупик.

Теперь седой человек сидит в своей комнате и ждёт звонка, точно зная, что никакого звонка не будет.

И когда он получит письмо и сядет в автомобиль, ничего не изменится.

* * *

Офелия знает, что утро вечера мудренее, и всегда ложится спать рано. Наверное, поэтому она и не бывает в барах. Её квартира слишком велика для неё одной: шесть дорого обставленных комнат. Одна из комнат – кабинет отца. Офелия никогда не бывает в этой комнате.

Офелии отлично спится сегодня, и она уже предвкушает завтрашнюю игру. Если она встретит Знающего, который увидит её судьбу, она сможет её изменить. Или наоборот, ей вовсе не захочется менять свою судьбу.

Завтра она выйдет из дома после полудня и сразу же отправится в Пальмовый Парк. Тут гуляют парочки, а на углу один из Знающих продаёт свои знания. Это незамысловатые знания. Завтра, говорит он, помидоры подорожают на четыре монеты. Завтра, говорит он, хулиганы разобьют стекло в отеле «Марвино». Завтра, говорит он, в утренней газете будет множество опечаток. Каждая крупица информации кому-то нужна. Знание о помидорах покупает рыночный торговец, знание о витрине покупает метрдотель, знание о газете – наборщик. И они уже могут что-то изменить. Точнее, они думают, что могут что-то изменить. На самом деле всё останется точно таким же.

Офелия знакома только с одним Высоким Знающим. Это держатель бара на улице Ормелли. Худой красивый старик с благородным профилем. Офелия познакомилась с ним случайно, присев на лавочку в Пальмовом Парке полгода назад. Старик – все зовут его капо Прести – рассказал ей много интересного. Он рассказал, что произойдёт завтра. И это произошло – через два дня. И она догадалась, что он – Высокий Знающий. Он видел мир на четыре дня вперёд. Почти все Знающие видят мир только на один день.

Офелия пройдёт через Пальмовый Парк и окажется в самом начале улицы Ормелли. Она будет идти по мостовой, и вдруг её каблук попадёт в ямку. Нога подвернётся, и Офелия упадёт.

* * *

Седой человек выйдет из машины и осмотрится. Он будет вспоминать Рим своей молодости и сравнивать его с новым Римом, который появился теперь, который вырос на месте его любимого города. По морщинистым щекам потекут слёзы.

Седой человек будет медленно идти по улице и смотреть по сторонам. Никто не узнает его. Отчасти потому, что когда-то он не был седым. На его лице не было морщин. Отчасти потому, что он раньше он одевался стильно, эффектно, даже несколько вычурно. Но основная причина в другом. Никого из тех, кто знал седого человека в лицо, уже нет в живых. И поэтому никто его не узнает.

Он выйдет на улицу Донателли и дотронется рукой до жёлтых кирпичей. Каждая комната в этом доме хранит память о нём. Каждая стена. Каждое окно. Он будет смотреть в окно на втором этаже и вспоминать лицо своей женщины. Она не была его женой. Она была именно его женщиной и не более того. Но он неё остался след, который ничем нельзя стереть. Он будет смотреть в это окно и оторвётся только тогда, когда там появится суровое мужское лицо и раздастся грубый возглас: «Чего пялишься, старик?»

Слово «старик» будет ему неприятно. Он пойдёт дальше, ведя рукой по шершавому камню стены.

Через некоторое время он выйдет на площадь Грацци, свернёт налево и попадёт на улочку, где не окажется таблички с названием. Он осмотрится вокруг, но названия не увидит нигде. Впрочем, ему это безразлично, потому что он помнит название улочки. Название, которое годы вмяли в мостовую и размазали по спелой траве.

Дома на улочке – старинные, но дорогие и ухоженные. На второй этаж одного из домов ведёт внешняя лестница. Мужчина поднимется по ней и окажется перед деревянной дверью. Он прислонится к косяку, и по его щекам снова потекут слёзы. Он занесёт руку, но постучать не решится. Он сползёт по стене, пачкая серый костюм, и уронит тяжёлую голову на руки.

* * *

Сильная мужская рука поможет Офелии подняться. Офелия благодарно посмотрит на мужчину, но идти у неё не получится, потому что нога будет болеть. И тогда Виктор Барза поднимет её на руки и спросит:

– Куда вас отнести, прекрасная дама?

И Офелия скажет: «В бар капо Прести».

Капо Прести поможет Офелии. Он скажет, что с ногой ничего страшного, нет даже вывиха, просто ушиб. Он приложит к её ушибу лёд и принесёт вина за счёт заведения. Виктор Барза будет рядом. Он станет рассказывать Офелии всякие истории из своей богатой биографии, травить байки и анекдоты, отвешивать ей комплименты. Офелия начнёт звонко смеяться, демонстрируя белоснежные зубы, и пить вино. Виктор покажется ей настолько прекрасным, насколько вообще может быть мужчина.

Офелия спросит, не Знающий ли Виктор. «Нет», – ответит Виктор, и он не соврёт.

Капо Прести узнает о том, что произошло, только на шестой день, и потому он ничем не сможет помочь Офелии. Он проводит её и Виктора до дверей и строго накажет молодому человеку отвести девушку домой. Он и в самом деле не будет ничего знать.

Виктор пойдёт медленно, чтобы не обгонять Офелию.

Когда они окажутся на улице Лиссо, Виктор поцелует Офелию в первый раз, и она не отстранится. Она будет пьяна и весела, и Виктор покажется ей новым, свежим приключением, игрой в бисер перед небесными свиньями. Офелия прижмётся к Виктору всем телом, и, когда он предложит зайти к нему на чашечку кофе, она, конечно, не откажется.

Дом Виктора будет совсем недалеко от дома Офелии, и она подумает, что легко сможет дойти пешком в любое время. Значит, решит Офелия, можно задержаться.

Офелии понравится квартира Виктора. Она станет рассматривать африканские статуэтки на книжных полках, а Виктор примется что-то говорить, но для Офелии слова уже не будут иметь ни малейшего значения.

* * *

Знающий не может ничего изменить. Вы ведь знаете своё прошлое, и вы ничего не можете изменить в нём. Точно так же тот, кто знает, что произойдёт, не может это предотвратить.

Незнающий – может. Потому что он не знает, какой дорогой пойти. Он идёт той дорогой, которой хочет, а не той, что предначертала ему судьба.

Седой человек спустится по ступенькам и пойдёт по безымянной улочке. Он слишком долго прожил, чтобы сохранять надежду.

Он остановится под освещённым окном на одной из маленьких улочек Рима. Он не знает названия улочки, но он знает саму улочку наизусть. Он точно знает, кто сейчас выйдет из дверей этого дома.

Из дверей дома сейчас выйдет его дочь, Офелия. Она выйдет, пошатываясь. По её тонкой руке будет стекать струйка крови. Он поймает её в свои объятья, когда она уже начнёт падать на холодную мостовую.

В этот момент капо Прести будет вытирать бокалы, только что закрыв своё заведение.

В этот момент Роберта будет спать в огромной постели и видеть во сне покойного мужа.

В этот момент человек в серой униформе будет пить виски прямо из горлышка пузытой бутыли и мутными глазами смотреть на фотографию женщины в бальном платье.

В этот момент изящная белая рука будет вести невидимую линию через пухлые женские губы, через маленький подбородок, по упругой груди, задерживаясь на пурпурных сосках, и ниже – к вожделенному раю, а золотые перстни будут лежать рядом на небольшом столике.

Вслед за Офелией в дверях появится Виктор Барза. В его руке будет зажат нож. Седой человек приподнимется, чтобы сделать что-нибудь, хоть что-нибудь, и в этот момент в переулке появится ещё один человек. Его имя не имеет значения. Он увидит человека с ножом, он увидит седого человека с девушкой на руках, и бросится на помощь, хотя он не будет знать, в чём дело. Виктор Барза испугается и побежит прочь, но прежде, чем бежать, он наугад ударит ножом и попадёт Офелии в левое лёгкое.

И тогда седой человек поднимет глаза к небу и закричит.

Он видел этот момент с самого начала. Он знал, что будет так, когда мать Офелии умирала при родах, из последних сил выдавливая хрупкого ребёнка наружу. Он знал, что будет так, когда рука в перстнях подписывала указ о ссылке. Он знал, что будет так, когда ждал звонка, которого не могло быть.

* * *

Когда придёт письмо, он будет ждать звонка, которого не будет.

Человек в серой униформе зайдёт в комнату и подаст ему белый конверт. Он может не открывать конверт, потому что знает, что внутри. Внутри – лист гербовой бумаги с двумя словами «Рим ждёт». И всё, больше ничего. Откроет он или не откроет этот конверт – не важно. Ничего не изменится.

И тогда седой человек достанет из стола бумагу и перо. Не золотое – железное. Он окунёт перо в чернила и напишет ответ.

«Я хочу умереть в Равенне», – напишет он. И всё. Больше ничего.

Потому что нет Знающих, кроме него. Потому что ничего нельзя изменить, пока он знает будущее. Пока он знает, что Офелия выходит из дома Виктора Барзы. Пока он принимает Офелию в свои объятия, пока случайный прохожий пугает Виктора, пока Виктор, убегая, вонзает нож в спину Офелии.

Позже он согнёт лист пополам, положит в чистый конверт и отдаст человеку в серой униформе.

Человек поклонится и покинет комнату.

* * *

На следующий день Офелия выйдет из дома и отправится в Пальмовый Парк.

Всё, что позволит нам Рим, – умереть в Риме, а не в Равенне.

Примечание автора

Мы стоим плотиной на побережье тьмы.

После нас – холодный дождь, пустота, забвенье.

Все, чего мы стоим, всё, что получим мы,

это шанс погибнуть в Риме, а не в Равенне.

Автор этих строк – Татьяна Луговская. На самом деле стихотворение значительно длиннее, оно называется «Равенна», и оно положено на музыку менестрелем по имени Сильвар.

Вообще, у моего знакомства с этим стихотворением очень странная история. Много лет назад, году в 2006-м, мои друзья, барды Миша Балабанчик и Володя Пинаев, разложили эту песню на две гитары и два голоса и совершенно шикарно сыграли её на совместном концерте в минском клубе «Катакомбы». От них я впервые услышал её и после недолгих поисков нашёл в сети оригинал в исполнении Сильвара (причём он показался мне хуже упомянутой аранжировки). Так или иначе, оригинал поселился в моём плей-листе.

В 2008 году я познакомился с девушкой, ради которой в итоге и переехал в Москву. Она меня познакомила с фотографом Сильваром, специалистом по жанру «ню», и он оказался тем самым бардом, который пел «Равенну». Спустя ещё полтора года я по работе познакомился с Татьяной Луговской – она редактировала мои тексты для журнала «Мир фантастики». И пазл сошёлся: как не сразу я узнал в фотографе Сильваре автора песни, так не сразу, а примерно через год узнал в редакторе Татьяне поэтессу, написавшую это прекрасное стихотворение.

Собственно, её строки и легли в основу рассказа.

Вернуться героем

– Борджес!

Борхес поморщился. Американцы всегда искажали его фамилию, пытаясь прочитать «g» как своё родное «дж». Впрочем, он мог это простить.

– Готов! – отозвался Борхес.

– Деггет!

– Готов!

– Филлис!

– В порядке!

Филлис всегда отвечал не по уставу, с этим уже давно все смирились.

– Малкин!

– Готов!

«Интернациональный экипаж, – подумал Борхес, – американцев всё равно двое, больше всех. Хотя, в общем, хорошие ребята…»

Они вышли из комнаты в том порядке, в котором их вызывали. Борхес шёл первым и думал, что ему проще всего. Малкину плохо – никто не прикроет спину.

В следующей комнате ждал полковник Смит. Борхес раньше не верил в существование людей с такой фамилией – слишком много про них ходило анекдотов. Но Валентайн Смит был перед ним во плоти – подтянутый, с каменным взглядом и чуть искривлённым ртом.

– Господа! – торжественно сказал Смит. – Полагаю, инструкции вам уже не нужны. Вы слышали их не раз и знаете наизусть. Поэтому скажу просто: удачи вам. Вы должны сделать то, что никто не делал до вас. Вы должны вернуться, чтобы доказать, что человечество на верном пути. После меня вам предстоит встреча с вашими родными. Затем – дезинфекция, контроль и – всё. Вы – на пути в будущее. Готовы?

– Так точно, – четыре голоса одновременно.

«Почему мы все говорим по-английски? Чем хуже мой родной испанский или даже русский Малкина? – думал Борхес. – Мы танцуем под чужую дудку, потому что так надо, и не замечаем этого…»

– В путь, джентльмены.

Полковник открыл перед ними дверь, и они прошли в следующее помещение. Оно было разделено на несколько комнат по подобию офисного зала. Здесь им разрешили свидание. Последнее?

К Деггету приехали родители. Он шумно обнимался с ними, толстяк-отец что-то пыхтел о нездоровом питании, когда они заходили в один из кабинетов. Мать, маленькая, худенькая, трусила за ними; Борхесу она показалась похожей на собачонку, но он отмёл эту мысль, нельзя так думать о женщине, тем более о матери.

В другой кабинет уже направлялись Филлис с женой. На свидание было отведено десять минут, всего десять. Его вообще могло не быть, но они шли на смертельный риск, и им разрешили увидеться с родными. Борхес почему-то был уверен, что Филлис даже под камерами наблюдения, висевшими в кабинете, умудрится уговорить жену на секс. Филлис только об этом и болтал во время подготовки.

К Малкину приехал друг. Все его родственники остались в России, но у него было немало друзей в Нью-Йорке, где он жил последние несколько лет. Борхес знал этого друга, потому что тот навещал Малкина и во время подготовки.

Борхес смотрел в глаза Марии.

Все уже исчезли в кабинетах, а Мария просто стояла, и Борхес не мог отвести глаза от её лица. Она была похожа на прекрасную героиню печальных итальянских фильмов… «Почему я сравниваю её с итальянкой?» Неважно. Мария – это душа. Она – это то, чего нет во мне. Вера.

Он сделал шаг, и она тоже, он поцеловал её в щёку, и они прошли в комнату для общения.

– Фернан… – он не знала, что сказать.

Он промолчал, потому что тоже не знал. Они просто сидели, обнявшись, тихо, и она склонила голову ему на грудь, а он обнимал её, пытаясь защитить от окружающего мира.

– Ты вернёшься, я знаю.

– Вернусь.

– Ты вернёшься героем.

– Да.

И снова молчание. Вокруг них был мир, и тишина, и она подняла голову, а он наклонил свою, и их губы встретились. В этот момент исчезло всё – весь космос, и все хитроумные приспособления для его покорения, и все филлисы-деггеты-малкины, тем более, смиты. Борхес почувствовал что-то странное. Мария не просто целовала его. Она передавала ему что-то – изо рта в рот – маленькое, стальное, тёплое.

Он не имел права ничего брать. Ничего. Он входил в камеру дезинфекции в том виде, в каком появился на свет, и выходил оттуда таким же. Потом он облачался в скафандр, потом проходил по узкому коридору в кабину, потом включал необходимые приборы, потом – засыпал. «Любой предмет, – говорил доктор Целлер, – любая вещь, не вошедшая в расчёты, может изменить траекторию, может нарушить пространственно-временной континуум, и вы окажетесь не в точке выхода, а внутри какого-нибудь газового гиганта или ещё чего похуже…» Что-то похуже газового гиганта мог придумать только Целлер.

– Это крестик, тот самый, мой, – прошептала она ему на ухо.

– Нельзя, Мария…

Её лицо стало серьёзным.

– Помни, Фернан, – сказала она уже в полный голос, не боясь прослушивания, – я с тобой. Но даже если я покину тебя, с тобой всегда останется твой Бог.

Она смотрела ему в глаза, и он понял, что она имела в виду.

– Спасибо, – прошептал он.

Он затолкал крошечный крестик подальше за щёку, чтобы говорить чётко, не шамкая. Он сможет достать его только в точке выхода. Главное – не проглотить его во сне.

– Удачи, Борхес. – Она улыбнулась.

– Я вернусь, – сказал он и поцеловал её.

Звонок ознаменовал окончание свидания.

* * *

Борхес открыл глаза и огляделся. Они сидели в ряд: он, Деггет, Филлис, Малкин. Филлис спал, откинув голову и приоткрыв рот; Малкин тоже. Деггет заметил движение и повернулся к Борхесу.

– Привет.

– Доброе утро.

– Уже не утро, – усмехнулся Деггет. – Время стало растяжимым понятием.

– Угу, – хмыкнул Борхес.

– Мне шлемом набило шишку, – хвастливым тоном констатировал Деггет.

– Надеюсь, этим наша доля неприятностей исчерпана.

Деггет рассмеялся. От его гогота проснулся Малкин.

– Прибыли? Можно двигаться? – с ходу спросил он.

– Сейчас 13:03 по корабельному времени, – сказал Деггет. – По расписанию мы должны ждать до 13:15. Если Филлис не проснётся – будить его и ждать до 13:20.

– Пусть попробует не проснуться, – ухмыльнулся Малкин, – у меня всё затекло. А Правила – это вообще какая-то глупость на пятьдесят процентов. Мне не разрешили взять с собой даже талисман.

Деггет повернулся к русскому.

– Вот-вот. Мне отец на свидании дал значок с американским флагом. Крохотный! Он весит меньше, чем ежедневные колебания массы моего тела, и вот вам – нельзя, отобрали!

– А у меня серьгу из уха достали и не позволили взять, – неожиданно сказал Филлис, который, оказывается, уже не спал.

– И только наш тореро ничего с собой не взял и поэтому не жалуется, – ехидно сказал Малкин.

Борхес чувствовал во рту привкус металла. Крестик по-прежнему был за щекой. Он мог аккуратно выложить его в раздевалке. И соврать Марии потом.

Нет, не мог. Мария хотела, чтобы Бог был с ним.

В крестике не было Бога. В нём была Мария.

– Ладно, хватит веселиться, – сказал Деггет. – Кто помнит весь порядок действий?

– Ты, конечно, – улыбнулся Филлис.

– Тогда напоминаю. В 13:15 мы отстёгиваемся и проводим полную проверку самочувствия. В 13:45 мы едим, в 14:05 мы уже должны быть готовы к обратному прыжку. В 14:10 мы садимся в кресла. В 14:22 корабль, сделав полный виток вокруг планеты, снова оказывается в исходной точке и совершает второй прыжок. Вот и всё. Простите, что повторяю это в сотый раз, но инструкция требует.

– Мы хоть увидим Этрею? – спросил Борхес.

– Да, – ответил Деггет. – Иллюминаторы открывать не будем, но обзорный экран сейчас включим.

Они болтали о чепухе ещё несколько минут. Когда электронный хронометр перед ними показал 13:15, Деггет отщёлкнул крепежи скафандра.

– Джентльмены! Мы совершили первый в истории человечества гиперпространственный переход, и с нами ничего не случилось! Ура!

– Ура! – закричали Филлис и Малкин.

«Нужно ещё вернуться», – подумал Борхес.

Деггет уже копошился возле приборной панели. Помещение позволяло всем четверым быть на ногах одновременно, но при этом оказывалось довольно тесным, потому Борхес остался сидеть. Защитный кожух обзорного экрана пошёл вверх. В каюту влилась бесконечная звёздная ночь, пустая и холодная, и Борхес закрыл глаза, чтобы не утонуть в ней.

– А где Этрея? – спросил Филлис.

– Должна быть видна с другой камеры, – ответил Деггет.

Он начал щёлкать тумблерами. Вид сменился. Теперь на экране появилась планета в белёсой облачной дымке, невероятно похожая на Землю. У открывшего глаза Борхеса возникло ощущение, что никакого перехода не было, а они просто летят сейчас по земной орбите, что посадку обратно можно совершить в любой момент при помощи обычных маневровых двигателей.

Этрея стала вторым после Земли миром, пригодным для обитания людей – по меньшей мере, так утверждали астрономы. Если переход закончится удачно, уже следующая экспедиция совершит высадку на планету для подтверждения гипотезы.

– Господа, у нас проблемы, – вдруг сказал Деггет.

Все посмотрели на капитана. Тот нахмурился и переключил тумблер. Изображение планеты снова сменилось звёздным пейзажем.

– Это вид с боковой камеры, – сказал капитан.

– И что? – спросил Малкин.

– С боковой камеры мы должны видеть поверхность планеты. А мы только что видели её с задней камеры.

Он снова переключился на вид планеты. Этрея чуть уменьшилась в размерах.

– Мы не на орбите. Мы дрейфуем в сторону от Этреи, – констатировал Борхес.

* * *

Ни о какой проверке самочувствия речи не шло. В 13:23 у пульта управления остались Деггет и Филлис. Малкин и Борхес сидели в креслах, накрепко пристёгнутые. Борхес аккуратно, пока никто не обращал на него внимания, вынул крестик из-за щеки и повесил на шею. Цепочка была коротенькой, но её хватило, чтобы крестик полностью скрылся за воротом комбинезона.

– Включаю маневровые двигатели, – отчеканил Филлис.

– Координаты точки заданы.

Корабль тряхнуло.

– Ты знаешь, какое у нас окно? – спросил Малкин Борхеса.

– Около секунды.

– Одна целая триста двадцать пять тысячных секунды, – сказал Малкин.

– У них получится. Они тренировались два года.

Малкин замолк.

– Мы вышли на орбиту, – сказал Деггет.

– Сколько потеря? – спросил Филлис.

– Двадцать семь минут четырнадцать целых восемьсот четырнадцать тысячных секунды.

– Сейчас рассчитаю.

Конечно, Филлис считал не сам. Вычислительная система корабля считала данные до пятисоттысячного знака, чтобы исключить малейшую погрешность. На схеме, которая высвечивалась на экране, отображалась точка, куда они должны были попасть в определённый момент времени для того, чтобы переместиться обратно. Связь на таком расстоянии не действовала. Поэтому Центр открывал гиперпространственный переход трижды. В 14:22:276, в 15:56:491 и в 17:03:449. На большее у Центра просто не хватало энергии. Если корабль не попадает в точку перехода точно в срок, он не совершает прыжка, а продолжает движение по орбите.

Если корабль не попадает в точку перехода ни в первый, ни во второй, ни в третий раз, он остаётся на орбите. Или на планете. Когда придёт помощь и придёт ли она вообще – неизвестно.

– Сделано. Скорость движения по орбите задана.

Вздох облегчения Деггета услышали все.

– Тринадцать сорок три. Полагаю, имеет смысл приступить к трапезе, джентльмены, – сказал Филлис.

– Выполним хотя бы часть программы? – с ехидцей спросил Малкин.

– Угу, – хмыкнул Филлис.

Деггет плюхнулся в кресло, обмяк, расслабился.

– Распаковывайте, – сказал он.

Малкин открыл шкафчик в боковой стенке отсека и извлёк металлическую коробку.

– Выглядит как школьная ссобойка, – улыбнулся Филлис.

– Она, похоже, и есть, – подытожил Малкин.

В коробке был полный набор обыкновенной пищи: четыре порции саморазогревающихся бифштексов, гарнир, салаты, фрукты, сладкие кексы на десерт, четыре небольших термоса.

– Когда-то ели из тюбиков, – мечтательно сказал Деггет, вонзая в свой бифштекс вилку.

– Да уж, романтика… – отозвался Филлис.

Из каждого кресла выдвигался маленький столик, позволяющий есть в достаточном комфорте. Некоторое время раздавалось только молчаливое чавканье.

– Интересно, кто в последней гонке выиграет… – сказал Филлис.

– Бинтэм, – отрезал Деггет.

– Я за Крэйвена, – прошамкал, жуя, Малкин.

– Молод чересчур.

– Зато быстр.

– Бинтэм выигрывал титулы четыре года подряд, такое до него никому не удавалось. Думаешь, не сумеет выиграть пятый?

– Ну, он же не абсолютен. И ему сорок один год.

Борхес не любил автогонки. Фамилии гонщиков он изредка слышал в СМИ и от знакомых, но в перипетии гоночных сражений не лез. Мария когда-то немного увлекалась мотоциклетными соревнованиями, но это у неё быстро прошло, а Борхеса она заразить не успела.

– Надо сменить тему, – сказал Деггет в 14:00, – а то наш Фернан заскучал.

Борхес выдавил из себя улыбку.

– Например, надо проверить коррекцию курса, пока ещё двадцать минут осталось. Игорь, уберёшь?

Малкин потянулся.

– Всегда я. О’кей, уберу.

Уборка заключалась в сваливании остатков пищи и мусора всё в ту же коробку и запихивании её в стенную нишу.

– Слушайте, мы ведь поели, масса коробки уменьшилась… Почему мне не позволили взять значок с флагом? – спросил Деггет.

– Проехали, – ответил Борхес. – Эту тему мы уже обсуждали.

Борхеса мучила навязчивая мысль, что в неправильном курсе был виноват он. Он ведь единственный, кто нарушил инструкцию. Взял с собой запрещённый предмет. Он чувствовал крестик кожей и вспоминал Марию, вспоминал её слова. И верил, что ничего не случится.

* * *

14:18. Все сидели на своих местах. Курс был откорректирован. Наступал самый ответственный момент: гиперпространственный переход без усыпления космонавтов. Все молчали. Борхес думал о Марии, потом его мысли перескочили на Бога, он стал молиться. Борхес осознал, что боится. Остальные казались ему бесстрашными: он скосил глаза и увидел хладнокровное лицо Деггета с поджатыми губами. Деггет выглядел сильным и неустрашимым, каким-то средневековым героем, рыцарем без страха и упрёка. Остальных Борхес не видел, но был уверен, что они столь же хладнокровны.

Он закрыл глаза. 14:21.

Прошла минута. Вот сейчас.

Ничего не случилось. Корабль не тряхнуло, он не изменил курса, а на открытом обзорном экране всё так же отражалась Этрея.

Первым вскочил Деггет. Он отстегнулся, подбежал к пульту и стал что-то рассматривать.

– Они не открыли проход! – воскликнул он. – Компьютер не мог ошибиться в расчётах!

Он обернулся к остальным. Малкин и Филлис тоже вскочили; все трое столпились около пульта. Борхес смотрел на них. Он был абсолютно спокоен. Причину этого спокойствия он не смог бы объяснить и сам.

– Дьявол! – выругался Филлис. – Мы вышли на второй круг с повышенной скоростью! Опять нужно корректировать…

– Если они откроют проход во второй раз, – сказал Малкин.

– Молчи. – Голос Деггета был серьёзен.

Деггет колдовал у пульта. Ни в чьей помощи он явно не нуждался; на его обыкновенно улыбчивом лице была написана сосредоточенность, тяжёлая складка легла между бровей. Филлис стоял рядом: он ничего не делал, но спокойно сидеть не мог. По лицу Малкина прочесть что-либо было невозможно, оно ничего не выражало. Казалось, в кресле сидит раскрашенная баварская кукла с лихорадочным ярко-красным румянцем на белоснежных круглых щеках.

Борхес был спокоен как никогда. Он сразу вспомнил курс тренировок на случай, если произойдёт именно то, что произошло теперь. Ещё он вспомнил старую добрую шведскую сказку про маленького человечка, который живёт на крыше и на все неудачи отзывается приговоркой: «Спокойствие, только спокойствие!» Борхес был уверен в Деггете, в способностях того сделать всё правильно, рассчитать, скорректировать скорость и привести корабль в нужную точку.

Но где-то внутри жил другой Борхес. Тот Борхес, который теребил теперь пальцами через ткань комбинезона маленький серебряный крестик и шептал чуть слышно молитву оставленному где-то на далёкой Земле Богу.

– Есть, – сказал Деггет.

Он отошёл от пульта и сел в кресло. Филлис остался стоять.

– Я проверю, – сказал он.

– Проверяй, – устало ответил Деггет.

Малкин повернулся к капитану.

– Это ведь не ты виноват. Они просто не открыли проход, неполадки там, в Центре управления.

– Знаю, – сказал Деггет. – Нам от этого не легче. Будем надеяться, что они решили свои проблемы.

«Интересно, – подумал Борхес, – а если проход не откроется ни во второй, ни в третий раз? Мы сядем на планету, а за нами никто не прилетит. И мы останемся одни, Робинзоны Крузо космоса». Он пытался отбросить подобные мысли, но те упрямо лезли в голову. Даже если бы у них было топливо, чтобы долететь обратно до Земли, путь занял бы тысячу четыреста пятьдесят лет. Жизнь – коротка. Борхес представил себе, что он – молодой, как сейчас, – возвращается на Землю через полторы тысячи лет. Никто даже не помнит, что когда-то к Этрее отправляли корабль. Люди научились летать без технических приспособлений и обмениваться мыслями на расстоянии; компьютерные игры стали более реальными, чем жизнь… Борхес засыпал, несмотря на все волнения и тревоги. Он терялся, уплывал, и к реальности его вернул Малкин, который тряс испанца за плечо.

– Проснись! – сказал русский. – Через десять минут второй переход. Проверь всё, пристегнись.

– Спасибо, – ответил Борхес.

Деггет и Филлис уже сидели в креслах. Деггет был расслаблен, он сидел, прикрыв глаза. Филлис, наоборот, возбуждён.

– Хотите, расскажу анекдот? – сказал Малкин.

– Давай, – отозвался, не открывая глаз, Деггет.

– Австралийские туземцы ловят русского, – он посмотрел на товарищей по команде, – испанца, американца и немца…

Борхес и Деггет улыбнулись. Уже было смешно. Филлис, казалось, не слышал начала.

– …и говорят: выполним по одному вашему желанию, а потом – съедим. А если не сможем выполнить – отпустим…

– Хочу пива, – сказал Филлис.

– Тебя съедят первым, – пошутил Борхес. Все улыбнулись.

– …американец говорит: мне, мол, пива, настоящего, американского. Сейчас, говорит вождь, и через пять минут ему – ящик холодненького пива. Он выпивает пару бутылочек, и его жрут…

– Под пивко, да свежатинки… – мечтательно сказал Деггет.

– …испанец говорит, мне, мол, горячую испанскую девушку; вождь: сейчас будет. И в самом деле, через десять минут берут откуда-то сексуальную испанку. Ну, он проводит с ней несколько божественных часов, а затем его едят…

– Ужас! Её тоже едят? – спросил Филлис.

– Ну, наверное, позже, – ответил Малкин. – В общем, пришёл черёд русского. Он говорит: ударьте меня. Ну, туземцы довольны, бьют его, он достаёт плазмомёт и сжигает к чертям всю деревню со всеми туземцами.

– За что ты бедных туземцев-то? – спросил Деггет.

– …немец спрашивает: чего ж ты раньше-то этого не сделал? А русский говорит: мы, русские, народ мирный, никогда сами первые не начинаем…

– Не смешно, – сказал Филлис.

– Нормально, – воспротивился Деггет.

– Две минуты, – напомнил Борхес.

Две минуты тянулись целую вечность. Или даже дольше чем вечность. На секундомере над экраном пошёл обратный отсчёт. 60… 50… 40… «Господи… – шептал Борхес, – Господи, пусть всё будет хорошо…»

10… 8… 6… 4… 3… 2… 1.

Ничего не произошло. Проход не открылся.

Деггет спокойно отстегнулся и подошёл к пульту.

– Джентльмены, у нас остался последний шанс, – сказал он холодно.

– Всё нормально, – отозвался Филлис.

Никакой напряжённости. Сейчас, в момент наибольшей опасности, сказались долгие часы тренировок. Все были хладнокровны. Деггет тут же стал снова корректировать скорость, Филлис по-прежнему проверял расчёты капитана. Малкин и Борхес сидели и ждали.

Борхес знал, что проход не может не открыться. Они не могут остаться тут навсегда. Не могут.

* * *

Проход не открылся и в третий раз. Более минуты после прохождения контрольной точки в кабине висело тягостное молчание.

– План «Б», – сказал Борхес.

Деггет поднялся и, не говоря ни слова, стал вводить программу посадки. Малкин спросил:

– Сколько будет работать сигнальный буй?

– Ты хочешь услышать это ещё раз? – переспросил Филлис.

– Да.

– Сто часов.

– Спасибо.

Деггет нажал последнюю клавишу и сел в кресло.

– Что ж, джентльмены. Всё не так и плохо. Мы станем первыми землянами, ступившими на другую планету, которая пригодна для жизни.

– Он пригодна для жизни только по теориям наших замечательных учёных… – сказал Малкин.

– …которые очень точно рассчитали точки открытия гиперпространственных переходов, – продолжил Филлис.

– Не будем о плохом, – попросил Деггет. – За нами прилетят.

– Надеюсь, – угрюмо отозвался Малкин.

– Уверен, – шёпотом произнёс Борхес.

Корабль тряхнуло. Он сходил с орбиты и направлялся к поверхности планеты. Космонавтов прижало к креслам, но не очень сильно: искусственное тяготение позволяло во многом решить проблему перегрузок. Сверкающий болид падал вниз, рассекая слои атмосферы. Обзорный экран потемнел, ничего не было видно.

«Как нас встретит Этрея? – спрашивал себя Борхес. – Приветливо? Ласково? Или здесь водятся тигры?»

Если бы космонавты могли выглянуть наружу, они бы увидели планету, точь-в-точь похожую на их родную Землю. Океаны и материки, леса и реки, бесконечные пустыни и влажные тропики – всё это сплеталось и создавало ощущения чего-то родного, потерянного, но обретённого заново, чудесного, волшебного, бесконечного и безграничного.

Борхес представлял себе Этрею именно так, хотя и не мог наблюдать её величественные пейзажи.

А корабль падал, и вот уже включились тормозные двигатели, загудели, заревели, точно доисторические монстры, корабль начал терять скорость, и Борхес зажмурился в ожидании толчка при ударе о поверхность.

Неожиданно наступила тишина. Тишина, показавшаяся Борхесу абсолютной, какая бывает по утрам высоко в горах, когда царит безветрие. Он открыл глаза и посмотрел на обзорный экран. Чернота уже исчезла, и Борхес увидел стремительно несущуюся к нему землю.

Он понял, что произошло. Отказали тормозные двигатели.

Деггет тоже это понял. Он одним рывком отстегнул все ремни, вскочил и стал лихорадочно щёлкать тумблерами на приборной панели. Малкин – именно он, а не Филлис – вскочил вслед за капитаном.

– Сядь! – заорал Деггет.

Малкин отступил назад к креслу. Деггет наконец что-то сделал, и снова раздался рёв. Сердце Борхеса забилось ровнее, и тут корабль встретился с землёй.

* * *

Борхес очнулся и повернул голову. Шея болела, но не смертельно. Внутренности корабля были покорёжены, экраны разбиты. Тем не менее тускло горело красноватое аварийное освещение. Прямо перед Борхесом, исковерканный, изуродованный, вмятый в экран, лежал Деггет. Испанец не мог разглядеть лица капитана, но вида со спины было достаточно. Живые в таких позах не лежат.

Борхес огляделся. Филлис сидел в кресле рядом с ним, привязанный. И дышал. Слава Богу, Филлис дышал. Кресло Малкина пустовало. Борхес огляделся и не увидел русского. Тогда он отстегнулся и встал. Сделав два шага к пульту по наклонному полу, Борхес увидел и Малкина. Тело механика было загнано в рваную дыру в обшивке корабля, прямо за пультом, который оказался наполовину выломан из стены отсека. Сначала испанцу показалось, что рука Деггета пробила экран, но теперь он понял, что руку просто отрезало каким-то металлическим обломком.

Он развернулся к Филлису и стал его тормошить.

– Фил, вставай, – говорил Борхес, – вставай, нужно выбираться…

Филлис лениво открыл глаза и спросил:

– Мы живы?

– Мы – да, – ответил Борхес, – а Деггет и Малкин – нет.

Филлис тотчас очнулся окончательно, отстегнулся и встал, оттолкнув испанца. Он шагнул в панели и обхватил тело Деггета, стягивая его на пол.

– Дег… – шептал он, – Дег, ты…

Борхес не стал прислушиваться. Он подошёл к люку, надеясь, что тот не заклинило. Дёрнул рычаг справа; раздался многообещающий звук выходящего воздуха. С другой стороны, это означало, что переходная камера разгерметизирована и, если атмосфера планеты не так дружелюбна, как утверждали учёные, пути назад уже не будет.

Левой рукой Борхес сжал крестик, а правой дёрнул за второй рычаг. Люк откинулся.

В лицо испанцу брызнул свет. Переходная камера отсутствовала как таковая: её, вероятно, оторвало ударом. Борхес стоял на пороге нового мира.

Кратера от падения корабля почти не было, наверное, торможению способствовали деревья. Борхес смотрел на зелёный, радостный, щебечущий лес, девственный, каких уже не осталось на изувеченной человеком Земле. Он видел удивительные кустарники, напоминающие земные папоротники, но более яркие, листья их переливались всевозможными радужными цветами. Он видел толстые корявые стволы могучих деревьев, он видел их далёкие кроны, а над ними – много выше – яркое радостное солнце, тёплое и уютное, гораздо более живое, чем вечно скрытое смогом солнце Мадрида.

Борхес спрыгнул на землю. Она чуть пружинила под ногами. Она радовала, растворяла Борхеса в себе, в своих сочных травах, в своих рыжих иголках, обильно её устилавших, в мириадах крошечных насекомых, в кустарниках и во мхе, в древних серых камнях и в своём удивительном запахе. Не было ничего ближе этой земли, этих гигантских стволов, этой травы. Борхес улыбнулся и сделал несколько шагов вперёд.

– Постой, – голос Филлиса казался каким-то слабым, хриплым.

Борхес обернулся. Филлис стоял в рваной дыре на боку корабля. Правой рукой он держался за боковину разрыва, а левую прижимал к животу. Из-под пальцев Филлиса стекали тонкие густые струйки крови. Борхес быстро пошёл к американцу; тот начал падать вперёд, Борхес подхватил его и бережно опустил на траву.

Затем он бросился внутрь корабля. Стараясь не обращать внимания на трупы, он добрался до аптечки, хранившейся в полости под одним из сидений. Этот участок не был деформирован, и аптечка извлеклась с первого раза. Выскочив из отсека, он присел около Филлиса, распаковывая лекарства.

– Что случилось?

Филлис отвечал слабо, чуть дыша, хрипло.

– Я не сразу заметил, – сказал он. – Ты вышел из корабля, а я подбежал к Деггету, нагнулся, и мне стало плохо. Меня тоже задело при падении. Спаси меня, Фернан, спаси, прошу тебя… – Он задыхался.

– Держись, брат, – шептал Борхес, вырезая дыру в комбинезоне раненого.

Под комбинезоном обнаружилась широкая рваная рана с засевшим в ней куском металла стрелообразной формы. Судя по всему, кусок внутренней обшивки от удара выстрелил прямо в сидящего Филлиса. Тот потерял сознание, а когда очнулся, был в шоке и не сразу почувствовал боль; своим рывком к мёртвому Деггету Филлис усугубил рану.

– Держись!

Непослушными руками испанец извлекал из раны кусок металла, засыпал её антисептиком, замазывал заживляющими веществами. Филлис стонал; Борхес вливал в него лечебную смесь из аптечки и бинтовал, бинтовал, зажимал…

* * *

Филлис умер через четырнадцать часов после посадки. Он приходил в сознание всего дважды. Один раз – на несколько минут, в течение которых был в здравом уме.

– Фернан, я умру? – спросил он.

– Нет, не волнуйся, я остановил кровь, всё нормально, ты не умрёшь, – утешил его испанец.

– Умру, Фернан, – ответил Филлис и закашлял кровью. – Я знаю, повреждено лёгкое… знаю.

Борхес не нашёл, что сказать.

– Фернан, если ты выберешься, передай жене, что я любил всегда только её, – с трудом проговорил Филлис. – Я изменял ей, она знает, я спал с медсёстрами, стюардессами, секретаршами. А любил только её, и никого кроме неё, я готов был умереть ради неё, отдать всё что угодно.

– Ты умираешь ради неё, – вдруг сказал Борхес.

– Да, – согласился Филлис, – я умираю ради неё. Спасибо, испанец.

Он впал в забытьё.

Во второй раз Филлис открыл глаза перед самой смертью.

– Фернан, – сказал он тихо-тихо.

Борхес наклонился к умирающему.

– Прощай, Фернан, – сказал Филлис.

И закрыл глаза.

* * *

Борхес похоронил всех троих неподалёку от корабля. Слава Богу, в инвентаре нашлась лопата – кто знает, для чего её туда положили. Для этого ли?

Лес был гостеприимен. Он дал Борхесу ягоды и какие-то странные плоды, похожие на манго; Борхес подсмотрел, что ими питаются мелкие белкоподобные зверьки. Они совсем не боялись человека, лезли в руки на приманку из фруктов, и Борхес сумел убить двоих просто лопатой, обеспечив себя мясом. Он не знал, что ждёт его в будущем. Радиомаяк проработает ещё три дня на случай прибытия помощи, а потом отключится. И Борхес был готов уйти в никуда, стать Робинзоном на чужой планете.

Впрочем, он знал, что в течение ближайших трёх-четырёх лет будет ещё немало экспедиций; вполне вероятно, начнётся даже колонизация этой планеты, и он снова увидит людей, потому страха перед одиночеством испанец не испытывал. Несколько лет он продержится.

Мария вряд ли его дождётся. Скорее всего, она выйдет замуж, перестанет думать о нём и будет счастлива.

«Фернан, – сказала она, – я с тобой. Но даже если я покину тебя, с тобой всегда останется твой Бог».

Борхес теребил в руках крошечный крестик и смотрел на чужое небо, надеясь увидеть там то ли Бога, то ли Марию, то ли спасательный корабль.

* * *

Они прибыли спустя полгода. Ещё один корабль на момент старта первой экспедиции находился в состоянии полуготовности, его достраивали в спешке, с учётом накопленного опыта. Радиомаяк уже давно не работал, но Борхес обосновался неподалёку от остатков челнока, его довольно легко нашли. Планета оказалась мирной, за полгода испанец так и не встретил ни одного крупного хищника. Впрочем, он ни разу не решился на более или менее дальний поход в глубь леса.

Корабль был больше корабля Борхеса, много больше. Он имел не только тормозные и маневренные, но и стартовые двигатели и при необходимости мог взлететь с планеты самостоятельно.

Фернан в последний раз обернулся на искорёженный челнок. Его уже ждали в корабле. «Тела, – сказали они, – мы сейчас забрать не сможем, у нас только один пассажирский салон, и совсем небольшой. Живых бы взяли, а тела – подождут». Они были правы. Деггет, Малкин и Филлис погибли героями, думал Борхес, но им надлежит покоиться не в мавзолее славы где-нибудь в центре Нью-Йорка, где любопытные дети станут спрашивать мам, кто лежит под слоем мрамора. Самой лучшей могилой для них будет эта тёплая, приветливая земля, земля чужого мира, который пытался их принять – но их не отпустила родная планета.

И ещё Борхес думал о маленьком серебряном крестике. Не он оказался причиной сбоя, виноват был Центр, и уже после первого неудачного круга стали срочно готовить к спасательной операции второй звездолёт.

Борхес оставил крестик там, закопав его в землю у могил космонавтов. Он оставил на Этрее кусочек Бога, который – он верил – спас его, как не спасла Филлиса любовь жены, Деггета – значок с американской символикой – тот всё же пронёс его на корабль, только не хотел в этом признаваться. Как не спасла Малкина его жизнерадостность и энергия.

Первым делом по прибытии на Землю Борхес хотел пойти в храм и поставить три свечи.

И сказать «спасибо».

А потом – поцеловать Марию.

«Ты вернёшься, я знаю».

«Вернусь».

«Ты вернёшься героем».

«Да».

Примечание автора

«Вернуться героем» – это мой первый в жизни рассказ. Как ни странно, первым литературным произведением, написанным мной, стал роман, причём огромный, более чем на миллион знаков, тридцать два авторских листа. А «Вернуться героем» был первой попыткой принять участие в сетевом конкурсе (правда, к дедлайну я всё-таки не успел) и вообще первой пробой пера в малой форме.

Идею рассказа мне подарил папа. Он говорил, что в студенчестве тоже пытался писать, и пересказал сюжет одной из своих работ. Папиных рассказов не сохранилось, да он никогда и не ставил себе целью стать писателем, а вот я его сюжет использовал – правда, видоизменил и нанизал на него ряд подробностей.

Удивительно, но даже сейчас рассказ не кажется мне наивным. Это просто история о том, чья вера сильнее. А может, и нет никакой подоплёки, никакой веры. Может быть, есть только ошибка Центра.

Шэннон Маккормик

1

Шэннон Маккормик просыпается, как обычно, в семь утра, согласно внутреннему распорядку. Саймон спит, его большая рука, поросшая жёсткими чёрными волосами, лежит поверх одеяла. Шэннон соскальзывает с кровати, надевает халатик, не прикрывающий даже её костлявые коленки, и идёт на кухню. Она оглядывается в дверях и смотрит на спящего Саймона преданными собачьими глазами. Так происходит каждое утро. Саймон спит, и нужно приготовить ему кофе к половине восьмого. В восемь он уже уходит на работу.

Саймон никогда не говорит о работе. Шэннон известно, что он строитель, но что конкретно он делает, она не знает, и, в общем, ей это неинтересно. Может быть, он каменщик. Может быть, он штукатур. Когда он возвращается домой, от него пахнет только потом. От него не пахнет древесной стружкой, как пахнет от плотника. Не пахнет краской, как пахнет от маляра. От него пахнет потом, и он сразу идёт под душ, и Шэннон идёт за ним; она трёт ему спину и грудь, и он целует её, и потом происходит то, что и должно происходить, а после они идут на кухню, и она кормит его ужином.

Шэннон кладёт в кофе-машину три ложки кофе, потому что Саймон любит крепкий кофе, и никакой другой, именно крепкий кофе без сахара и сливок. Он не разрешает ей есть сахар, потому что от него толстеют, а он хочет, чтобы она оставалась худышкой. Кофе-машину нужно включить через десять минут, чтобы кофе был готов точно к тому времени, когда Саймон придёт на кухню.

Она зажигает плиту, режет хлеб, капает на сковороду подсолнечным маслом и плавит сыр. К этому моменту Саймон уже умывается, и, когда он выходит из ванной, аромат свежих тостов тянет его на кухню, точно поводок. Шэннон улыбается Саймону, но он обычно сердит по утрам и в ответ на её приветствие бурчит что-то неразборчивое и шлёпает её по ягодицам. Шэннон отскакивает и снова смотрит на Саймона преданно, как собака. Саймон ворчит по поводу подгоревших тостов, пьёт свой крепкий кофе и листает случайно попавшую на кухонный стол газету с объявлениями.

Саймон запирает Шэннон в квартире, когда уходит на работу. Он может этого и не делать: она всё равно никогда не выйдет, если он не разрешит, потому что лучше Саймона нет никого и любое его слово – закон. Она убирает квартиру, вычищает каждую щёлочку, тщательно протирает полки с безделушками, которые иногда покупает Саймон для неё, потом до зеркального блеска вылизывает пол двумя разными тряпками. Она моет окна два раза в неделю, чтобы ни одна пылинка не заслоняла вид на город.

Их квартира находится высоко, это обычная арендуемая квартира на двадцать девятом этаже высотного дома. В солнечный день Шэннон видит воздушный шар, который поднимается откуда-то из-за гор. Саймон говорит, что это метеорологический аэростат, но таких сложных вещей Шэннон не понимает и понимать не хочет.

Самое трудное – это вымыть ванную комнату. Саймон ремонтирует вытяжку каждые две недели, но она всё равно засоряется и ломается. Месяц назад Саймон установил новый вентилятор, но он тоже сломался. Саймон говорит, что соседи сверху высыпают в вентиляционную шахту какой-то мелкий мусор, и он попадает в лопасти вентилятора. Саймон говорит, что он хочет объединиться с соседями с нижних этажей и подать домовладельцу коллективную жалобу. Шэннон не будет подписывать никакие жалобы: она так решила. Нельзя делать человеку плохо, даже если он сделал плохо тебе. Хотя, если Саймон очень попросит, она готова подписать всё что угодно.

Пар уходит из ванной, только если оставлять дверь открытой. Он застывает разводами на стенах, и эти разводы хорошо видны, если посмотреть под определённым углом. Шэннон драит стенки ванной с порошком, который купил Саймон. Это отличное средство, Саймон никогда не покупает плохих вещей.

У них нет телевизора. Саймон рассказывает Шэннон все новости, и этого хватает. Саймон говорит, что по телевизору показывают всякую чушь, которую ей будет неинтересно смотреть. Она верит ему на слово, потому что Саймон никогда её не обманывает. Саймон честный.

У Саймона есть портативный DVD-проигрыватель. Саймон приносит для Шэннон фильмы, которые они смотрят вместе. Они смотрят комедии, иногда мелодрамы. Однажды Саймон показал Шэннон боевик. Шэннон не понравилось: в этом фильме много стреляли и убивали людей. Шэннон сказала Саймону, чтобы в следующий раз он смотрел такие фильмы без неё.

Чаще всего они смотрят эротические фильмы. Саймон говорит, что по этим фильмам можно научиться тому, как правильно любить. Шэннон кажется, что она всё делает прекрасно. Потому что Саймон всегда доволен ею, и она довольна тем, что он доволен.

Иногда Саймон приносит ей книги. Это романы на разные темы, написанные разными авторами. Саймон обещает, что когда-нибудь они поедут посмотреть мир, как только он накопит достаточно денег. Саймон очень заботливый: он не хочет, чтобы Шэннон работала. Добытчиком в семье должен быть мужчина, говорит он. Поэтому Шэннон делает работу по дому: она стирает, убирает, гладит, готовит. Саймон приносит все продукты, чтобы Шэннон не приходилось идти в магазин. Шэннон обычно пишет для Саймона список того, что ей нужно.

Мама Шэннон умерла очень рано. Шэннон не было и шести лет. Но Шэннон помнит, как мать читала ей мифы Древней Греции. Никаких других сказок Шэннон не помнит, а мифы помнит очень хорошо. Особенно она любила – и любит до сих пор – Нептуна. Она представляет себе, как он, грозный полуобнажённый мужчина с окладистой бородой и трезубцем в руке, появляется из морских волн и призывает ураган. Саймон обещал свозить Шэннон на море.

Шэннон читала про океан и видела его в фильмах. Порой, когда Саймона нет дома, Шэннон запирается в ванной и играет. Она не хочет, чтобы Саймон был свидетелем её ребячества. Она наполняет ванну водой, наливает туда пенообразователя (она любит пену, и Саймон знает об этом). Затем она садится на пол рядом с ванной, вдыхает аромат мыла и водит рукой по воде, чтобы получился небольшой шторм. Когда Шэннон закрывает глаза, она видит Нептуна. Он появляется из своего микроокеана, грозно потрясает трезубцем и разговаривает с Шэннон.

«Привет», – говорит она.

«Здравствуй!» – произносит он величественным басом.

«Как твои дела, Нептун?» – спрашивает она.

«Моё царство в полном порядке, – отвечает он. – А как твои?»

«Мои тоже хорошо», – говорит она.

Так они беседуют ни о чём подолгу, бывает – по два часа, пока вода не остывает. Тогда Нептун исчезает в пене, Шэннон спускает воду и тщательно моет ванну, чтобы не осталось ни единого пенного развода.

Шэннон любит вязать. Она связала для Саймона пуловер и шарф. Когда она только училась вязанию, её поделки получались кривыми и косыми. Она связала для Саймона варежки, которые оказались ему малы, и обе получились левыми. Потом она связала шапочку, которая вышла очень мелкой и сползала с головы. Шарф получился хорошим, уютным, удобным только с третьей попытки. Зато теперь Саймон носит его в ветреную погоду.

Шэннон берёт спицы и принимается за рукоделие. Квартира идеально вычищена: всё сверкает, всё пахнет свежестью. До возвращения Саймона ещё два с лишним часа, если он не задержится с друзьями в баре. Значит, нужно себя чем-то занять. Вязание – лучший вариант.

У Шэннон нет друзей. Шэннон не нужен никто, кроме Саймона. Она не понимает, почему он не приходит сразу после работы, зачем он общается ещё с кем-то кроме неё.

Саймон заканчивает работу в шесть часов вечера. Если он не задерживается, он добирается до дома за двадцать пять – тридцать минут. Он открывает дверь, и Шэннон бросается ему на шею, потому что она очень соскучилась. Он целует её. Иногда он вручает ей очередную безделушку, или диск с фильмом, или книгу, или коробку с каким-нибудь подарком посерьёзнее. Это могут быть новые джинсы или свитер. Шэннон нужен новый халат, потому что прежний стал ей неудобен, но Саймону нравится, когда Шэннон надевает тот, старый, и она не возражает.

Саймон отдаёт ей свою тяжёлую куртку, пропахшую бензином, гарью, смогом и асбестом, хотя Шэннон не знает, как пахнут эти вещи, но ей кажется, что они должны пахнуть именно так. Она вешает куртку в шкаф и закрывает дверь. Она может выйти в этот момент, выйти и отправиться в тот большой, неизвестный мир, который показывают в кино, но она не хочет этого, потому что ей гораздо спокойнее с Саймоном, с ним тепло и надёжно. Саймон идёт в ванную. Он голоден, но душ – гораздо важнее, и Шэннон идёт за ним, чтобы помочь ему раздеться, чтобы тереть его широкую спину, чтобы дотрагиваться губами до его тела, чтобы смотреть на него, и чтобы он смотрел на неё, возбуждаясь всё больше и больше при виде её тонкой фигурки, и только после этого, когда он уже вытирается и натягивает через голову серый свитер с геометрическим узором, он идёт на кухню.

Он ест жадно, неаккуратно, разбрасывая кусочки еды вокруг тарелки, и она убирает за ним, вытирает стол влажной тряпочкой. Она подаёт ему первое, и второе, и десерт, который она сделала сама, это вишнёвый пирог. Пирог ещё тёплый, начинка в нём сладкая, она вываливается наружу, когда он поддевает кусок пирога вилкой.

«У меня есть новый фильм», – говорил Саймон с набитым ртом.

Она смотрит на него преданными собачьими глазами и улыбается.

«Интересный», – говорит Саймон.

Шэннон не умеет отвечать Саймону так, чтобы это не звучало глупо, потому она молчит.

Когда Саймон идёт в общую комнату, она семенит за ним, будто на поводке, и кажется, что этот поводок есть и в самом деле, и Саймон держит его кожаную петлю в правой руке. Он вставляет диск в проигрыватель, и на экране появляются обнажённые мужчина и женщина, и Саймон говорит Шэннон, что сегодня они попробуют кое-что новенькое, и Шэннон с радостью раскрывает объятия.

2

По ночам Шэннон снится Нептун. Он выходит из моря и грозно смотрит на неё глазами-молниями, и трезубец в его руке блестит ярче солнца. Нептун говорит с ней, и теперь его голос раздаётся с самого неба, и из моря, со всех сторон, он гремит и давит, давит на неё, заставляет беспрекословно повиноваться. Это не тот маленький морской царь, который днём появляется в ванной комнате, нет. Это настоящий бог, могучий и грозный, и она одна среди бесконечного океана, а Нептун смотрит на неё, и она становится ещё меньше под его взглядом.

«Посмотри вокруг!» – ревёт море, и это слова Нептуна.

Она оглядывается. Она видит гладь воды, и где-то вдалеке она видит цепочку островов, а ещё дальше – туманную гряду гор. С другой стороны она видит паруса, целую армаду кораблей, идущих по ветру. На небе она видит яркое солнце, гораздо более яркое, чем она видела когда-либо в жизни, и это солнце ослепляет её, но она продолжает смотреть, потому что ничего прекраснее она не видела никогда.

«Ты видишь всё это?» – спрашивает Нептун.

Она видит всё это.

«Ты видишь паруса кораблей?»

Она видит паруса кораблей.

«Ты видишь острова и горы?»

Она видит острова и горы.

«Ты видишь солнце?»

Она видит солнце.

Нептун смотрит на неё и молчит, но его молчание ещё страшнее могучего голоса, потому что оно тоже несёт информацию, и Шэннон неожиданно приходит в голову, что на самом деле она спит рядом с Саймоном в их маленькой квартирке на окраине города и ничего, кроме воздушного шара, появляющегося из-за дальнего леса, она не видит. Вот тогда Нептун величаво кивает, и Шэннон слышит где-то глубоко в себе отголоски фразы «…ты поняла?». Вопрос застывает в воздухе, и Шэннон просыпается, потому что уже семь часов и нужно готовить тосты и кофе для Саймона.

По ночам Саймон храпит, причём довольно громко; иногда Шэннон просыпается от его храпа, и тогда ей приходится тихонечко свистеть, потому что это помогает, и Саймон затихает. Иногда ему снится что-то страшное, и тогда он во сне обхватывает крепкой волосатой рукой её худенькое тело, и прижимается к ней, и греется об неё, хотя сам – горячий как печка. Она покорно обнимает его в ответ.

В двадцать минут восьмого Саймон уже пьёт свой кофе. Несколько раз случалось так, что Шэннон не просыпалась вовремя и, когда Саймон приходил на кухню, кофе ещё не был готов. Тогда Саймон молча бил её по лицу и молча делал всё сам, а она ходила за ним по пятам, готовая выполнить любую его прихоть. По возвращении с работы он был уже добр и как будто забывал о её утреннем проступке.

Шэннон редко видит Саймона злым и поэтому уверена, что он очень добрый. Саймон сердится, когда Шэннон отказывается выполнять его просьбы, он ведь совсем немногого просит, а за это немногое он полностью содержит её, развлекает как умеет, одевает. Саймон не любит, когда Шэннон выглядывает на лестничную клетку, встречая его, возвращающегося домой. Саймон не любит, когда Шэннон отказывается читать книги, которые он ей приносит. В такие моменты Шэннон всегда вспоминает мать: та тоже сердилась, если Шэннон отказывалась читать или делать примеры, которые ей давала мать.

В квартире Саймона нет телефона, хотя однажды Шэннон заметила на столе мобильный аппарат. Она не сказал Саймону, что видела его, а через несколько минут аппарат исчез. Шэннон никогда не позволит себе нарушить негласные правила, существующие в их доме. Она никогда не трогает личные вещи Саймона и никогда не задаёт ему вопросов за исключением случаев, если ей что-то непонятно в фильме или в книге.

Саймон уходит на работу, и Шэннон принимается за уборку. Она решает начать с ванной комнаты. Она драит стены, очищая их от разводов, потом она стирает вчерашнее бельё и одежду Саймона, потом она проходит по квартире, оценивая, что ещё нужно вымыть.

Потом она возвращается в ванную и включает воду, а затем льёт туда жидкое мыло и пенообразователь. И когда она садится на пол около ванной, перед ней снова появляется маленький морской царь, который снова болтает с ней ни о чём. Но через несколько минут болтовни он прерывается на полуслове и спрашивает:

«Шэннон, ты когда-нибудь видела океан?»

«В своих снах», – говорит Шэннон.

«Нет, – говорит Нептун, – настоящий океан».

«Нет», – отвечает Шэннон.

«Ты никогда его не увидишь, если не уйдёшь от Саймона», – говорит Нептун.

Шэннон больно это слышать, потому что она не представляет себе жизни без Саймона. Ей больно это слышать, потому что Саймон её друг, но и Нептун её друг, и она не понимает, как два её друга могут быть по разные стороны баррикад, и ей почему-то вспоминается фильм о Великой Французской революции, где бывшие друзья в самом конце фильма дерутся на шпагах и один убивает другого во имя идеи, позабыв о прежней дружбе.

Шэннон рывком поднимается, и Нептун скрывается в своем крошечном океане, а Шэннон выдёргивает пробку из ванной. Когда вода сливается, она начинает исступлённо чистить ванну, избавляясь от последних клочков пены и разводов мыльной воды.

Шэннон знает, где у Саймона лежит портативный DVD-проигрыватель, она достаёт его и включает. Она никогда не смотрит фильмы без Саймона, но теперь она не хочет вязать, и ей нужно чем-нибудь заняться. Она смотрит старую комедию про смешных и глупых полицейских, который гоняются за ещё более смешными и глупыми преступниками. Шэннон смеётся над их прыжками и ужимками. Действие в одной из сцен происходит в зоопарке. Шэннон никогда не была в настоящем зоопарке, потому что в их городе зоопарка нет, так говорит Саймон, а он никогда не врёт. Он мог бы съездить с ней в другой город, но всё его время отнимает работа, потому что он содержит Шэннон, и она не имеет права просить у него большего.

Шэннон аккуратно упаковывает диск, потом прячет на место проигрыватель. Она не знает, можно ли его трогать, потому что Саймон никогда не разрешал ей этого делать, но также никогда не запрещал. Однажды она взяла книгу, которую Саймон принёс для себя, и Саймон больно ударил Шэннон. Она знала, что виновата, и, глядя на него покорными собачьими глазами, приняла наказание.

3

Саймон появляется в семь часов двадцать четыре минуты. Когда Саймон задерживается, Шэннон всегда сидит перед настольными часами и следит за минутной стрелкой, потому что волнуется. Саймон вваливается в квартиру, от него разит виски или чем-то подобным, потому что Шэннон не знает, чем пахнет виски, но думает, что оно должно пахнуть именно так.

Он роняет тяжёлую куртку на пол, проходит мимо Шэннон и садится на кресло в гостиной.

«Иди сюда», – хрипло говорит Саймон.

Она подходит, он срывает с неё джинсы, не расстёгивая, но она совсем худенькая, и это не причиняет ей боли. Она склоняется над Саймоном и целует его, он поворачивает её и усаживает в себе на колени. Он сдирает с неё нижнее бельё, она расстёгивает его штаны, от него пахнет алкоголем, он пьян и безумен, но это бывает, и Шэннон прощает Саймону его маленькую прихоть.

Когда всё заканчивается, он засыпает прямо там, в кресле. Шэннон тихо встаёт и одевается, тяжёлая рука Саймона свешивается с кресла на пол. Шэннон идёт в прихожую, чтобы повесить куртку Саймона в шкаф, и тут замечает, что дверь открыта, потому что Саймон забыл захлопнуть её. В другой день Шэннон и шага не сделает за порог, но после сегодняшнего разговора с Нептуном она думает, что может просто выглянуть, посмотреть на мир снаружи, и Саймон ничего не узнает.

Она выходит на площадку и смотрит в лестничный пролёт. Двумя этажами ниже хлопает дверь, раздаётся человеческий голос. Мелькает мужская голова, потом исчезает. На её площадке четыре квартиры и какой-то коридор, ведущий в глубь дома. Она идёт по коридору и приходит на точно такую же площадку, где расположены ещё четыре квартиры. Шэннон всегда ходит босиком, и теперь у неё грязные пятки, потому что на площадке пыльно, и Шэннон думает, что здесь нужно всё прибрать, нужно вычистить пыль, нужно вымыть стенки, оттереть эти отвратительные чёрные пятна на потолке.

Шэннон видит окно. Она приближается к нему и смотрит. Окно выходит на другую сторону дома. Она видит величественные башни вдалеке, она видит взлетающий самолёт, она видит закатное солнце – гораздо более яркое, чем на теневой стороне, и среди этого великолепия воздух складывается в силуэт могучего мужчины с трезубцем. Мужчина разводит руками, пытаясь охватить весь город, и Шэннон тоже разводит руки, потому что город готов склониться перед ней, и в этот момент грубая мужская рука хватает её за тонкую шею и тащит назад.

Саймон тащит её назад, в квартиру, он неразборчиво рычит и говорит непонятные для Шэннон слова. Шэннон впервые видит Саймона таким. Он вталкивает её в квартиру, захлопывает дверь и снова хватает Шэннон.

«Куда ты пошла, сука?!» – кричит он.

Она больно ударяется о стол и падает на пол. Он наваливается на неё, спускает штаны, рвёт на ней одежду. Она молчит, ей больно, она плачет, но понимает, что заслужила, что именно так он и должен поступить, что любовь не всегда бывает приятной и радостной, что любовь может оказаться жестокой, может стать наказанием.

Он наваливается на неё, и ей так больно, что она не сдерживает крик, и она кричит, а он бьёт её кулаком по лицу и ревёт: «Заткнись». Она бьёт его по спине, но для него это ничего не значит, это комариные укусы, это мелочи, но она – инстинктивно – хочет прекратить эту пытку, эту боль, она вся горит изнутри, а он ёрзает на ней, и бьёт её, и она протягивает руку и нащупывает корзинку со своим рукоделием, и находит там ножницы, и бьёт его ножницами, неуклюже, слабо, но он вдруг замирает и начинает хрипеть.

Из шеи Саймона бьёт кровь, она заливает лицо Шэннон, эта кровь солёная и мерзкая на вкус, но она попадает ей в рот, и Шэннон пытается оттолкнуть Саймона, но он слишком тяжёлый, и у неё ничего не получается. Ей больно и страшно, и она собирает последние силы и выползает из-под его тела, и она вся в крови – его и своей. Она смотрит на окровавленные руки, и ей кажется, что из этого моря крови появляется Нептун, который говорит ей:

«Теперь ты поедешь к океану».

Она размазывает кровь по подоконнику, по столу, не в силах уйти. Кровь стекает по её ногам – её собственная кровь, и по рукам – его кровь.

Он уже не шевелится, он лежит на полу, лежит на животе, и глаза его остекленели, а рука судорожно сжимает ножницы, которые он выдрал из шеи. Шэннон подходит к Саймону и падает рядом с ним на колени. Теперь он мёртв, теперь Саймона нет, теперь, как в любом полицейском фильме, должен раздаться далёкий звук сирен, и её отведут в камеру, а потом её повесят, как повесили героя в одном фильме про убийство художника.

Но проблема совсем не в этом.

Проблема в том, что Шэннон Маккормик всего двенадцать лет и Саймон Маккормик – это единственный человек, которого она могла называть отцом и, называя его так, была совершенно права.

Примечание автора

Этот рассказ я писал одновременно с «Каталогом Киллинсби» – для другого конкурса. И если «Каталог» занял первое место, то «Шэннон Маккормик» – последнее. Это был действительно интересный опыт – выставить реалистический, более того, наделённый элементами постмодернизма рассказ на конкурс фантастики. Эксперимент прошёл не зря: я понял, что написал именно то, что хотел.

Слово мальчика Мишко

Памяти Милорада Павича

Мальчику предстояло родиться в самый первый день осени, на какой бы месяц он ни выпал. Марфа знала это и старательно готовила колыбельную, чтобы спеть сразу после того, как ребёнок появится на свет. С песней мальчик скорее бы уснул, спящим-то жить гораздо проще, а Марфа всегда хотела для сына простой жизни. Листья уже желтели и были похожи на капли вина из полыни, тени вытягивались к полудню и пахли жжёным сахаром, снег постоянно грозил, нависая над горизонтом, а осень всё не наступала.

Блажо посматривал на живот жены с завистью, но врач с корабля слепых сказал, что позволит Блажо разделить с супругой муки деторождения, и последний готовился стать отцом, принимая настой из бересклета и трилистника. Время протекало слишком медленно, густой вязью покрывая окна и книги, а в дверях дома Блажо никогда не затихало движение, потому что стоило одному гостю выйти, как появлялся новый. Поэтому Блажо всегда мёрз, а Марфу держал в отдельной комнате, не позволяя выходить в выстуженную гостиную.

Мальчик, которого звали Мишко, уже барахтался где-то внутри Марфы так, что опрокидывал кувшин с вином, стоящий на противоположной стороне деревни, и старая ключница ползла к Йоновичам корить их за неумение обращаться с младенцем, которого ещё не было. Марфа гордилась сыном, потому что он рос сильным, а Блажо боялся за Марфу, потому что не верил, что она сможет родить самостоятельно. Впрочем, врач с корабля слепых сказал, что всё будет в порядке, а Блажо не имел оснований сомневаться в его словах.

Когда Мишко решил появиться на свет, осень пришла, но не та, которую ожидали Йоновичи, а следующая, осень тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, тяжёлая и мрачная, полная падающих теней и свободных птиц, умирающих прямо в полёте. Акушер с корабля слепых смотрел внутрь Марфы, точно надеялся найти там золото, а потом протянул руку и извлёк на свет серебряную ложку. «Там ещё достаточно», – сказал акушер и ушёл, оставив Мишко внутри. Мальчик выбирался аккуратно, глядя на жёлтую лампочку под потолком, на кувшин с молоком и на мотылька, который пытался вылететь через окно к таким же, как он, только иссохшим и опавшим. Когда Блажо взял мальчика на руки, то расплакался, потому что вспомнил, что так и не принял боль Марфы.

Впрочем, всё обошлось. Через некоторое время Марфа заново научилась ходить и говорить, а после того как её грудь исторгла из себя первое молоко, Блажо снова узнал в ней жену и принял обратно в дом.

В первый же свой день Мишко поймал глазами ворону, которая пыталась пролететь через стекло в тёплую комнату Марфы. Он держал её за правое крыло, ворона билась и роняла перья, а Мишко смеялся, чувствуя, как у него отрастают зубы и крылья. Когда Блажо посмотрел на сына, Мишко отпустил птицу. Ворона упала под окно и долго смотрела остекленевшим взглядом на навозного жука, пытающегося преодолеть преграду в виде соломинки, брошенной акушером с корабля слепых. Жук соскальзывал, но упрямо продолжал ползти вперёд, а маленький Мишко уже рисовал пальцем узоры на трёхнедельной бороде отца.

Каждый день приносил Йоновичам заботы, и не всегда они были связаны с новорожденным. Иногда ветер сдувал крышу с коровника, и Блажо с печальным выражением лица одевался, чтобы идти и ремонтировать её. Он брал с собой клетку с приручённым дроздом, который умело собирал соломинки и складывал их так, что крыша получалась на загляденье – лучше, чем старая. Но в третью неделю жизни Мишко ветер не пощадил даже стен, и коровы разбредались по двору в поисках еды. Мишко смотрел на диковинных животных и пытался подражать их мычанию, но у него выходила песня, которую услышал музыкант с корабля слепых. Музыкант явился в дом Йоновичей под вечер, когда половина коров уже ушла на север.

Он предложил учить мальчика песням, но Блажо не доверял музыкантам, потому что хотел, чтобы его сын овладел другой профессией. Он пригласил учителя с корабля слепых, тот пришёл, в рваной кофте и новых сапогах, заперся с маленьким Мишко в комнате и не выходил оттуда в течение пяти дней. На пятый день, когда ухо Блажо устало прижиматься к деревянной двери, а Марфа готова была забраться в комнату через окно, учитель вышел и сказал, что он научил мальчика всему, что знал сам. Блажо заглянул в глаза Мишко и отшатнулся.

«Что там?» – спросила Марфа.

Но Блажо не ответил и никому не позволил повторить свой опыт. С этого дня Блажо начал стареть. Его волосы седели и покрывались пеплом, его кожа обвисала складками, а по утрам Марфа жаловалась ключнице, что муж спит рядом с ней, а не на ней, как всегда бывало раньше. Ключница утешала Марфу и давала ей сахарного петушка для Мишко, но врач с корабля слепых запретил ребёнку баловаться сладким, и Марфа сама съедала петушка по дороге домой.

Тем временем наступил тысяча девятьсот семидесятый год, и в городе по соседству появились страшные зубастые автомобили, в которых сидели люди без глаз и ушей. Эти люди пока ещё не добирались до деревни, но город подчинился им полностью, и Марфа со страхом смотрела через бычий пузырь на улицу, где мужчины готовили оружие, чтобы сопротивляться незваным гостям.

Блажо поехал в город в самом начале лета. Он передвигался с трудом, в его глазах не было ничего живого, а врач с корабля слепых в бессилии разводил руками. Блажо хотел купить в городе новой одежды для себя, супруги и малыша, да ещё цветных книжек и игрушек, да гостинцев для ключницы и других жителей деревни.

Он ехал на своей пегой лошадёнке по раскисшей от летних дождей дороге и насвистывал песню, сочинённую музыкантом с корабля слепых. Песня лилась далеко, стелилась по полям и лугам, просыпа́лась на деревья и поливала траву. Она бежала по дороге впереди Блажо, хлюпала по грязи, спотыкалась о коряги, но не останавливалась ни на секунду, пока не уткнулась в серебристую статуэтку на капоте чёрного автомобиля. Водитель вышел, хлопнул дверью, разбрызгал грязь каблуком и прижал песню большим пальцем к заляпанному крылу. Песня пыталась вырваться, извивалась, как могла, но в итоге проиграла сражение и безмолвно скрючилась у ног человека в чёрном.

Блажо почувствовал недоброе, когда песня уже успела убежать за холм, машину же он не видел.

Мишко в этот момент пронзительно кричал, и старуха-ключница снова ползла через всю деревню корить Марфу, но Марфа и сама не знала, что делать. Только теперь она решилась заглянуть в прозрачные глаза сына, чтобы понять, что же увидел там отец.

В этот момент Блажо уже подъезжал к чёрному автомобилю, а водитель поднимал руку, приказывая ему остановиться. Блажо усмирил лошадёнку и спрыгнул на дорогу, а человек в чёрном спросил: «Не у тебя ли родился сын Мишко?» Блажо внимательно посмотрел на вопрошающего и ответил честно: «Нет, не у меня». Честность его заключалась в том, что родился мальчик всё-таки у Марфы, и потому чёрный не распознал лжи. «Ну, тогда иди себе дальше», – сказал человек в чёрном, и Блажо тронул лошадь.

Только когда он отъехал на расстояние полёта бабочки-капустницы, чёрный достал тяжёлый пистолет воронёной стали и отправил пулю вдогонку отцу Мишко.

У старого Войчи дома нашёлся пулемёт, который он хранил ещё со времён большой войны. Войча пережил не один обыск, дрожа от страха и поглядывая в сторону сеновала, где было закопано оружие. Но все, кто искал, отыскивали только золото и уходили несолоно хлебавши, потому что золото – такая штука, сегодня есть, завтра – нет, а пулемёт – дело настоящее, сто́ящее, железное.

Войча выволок пулемёт на пригорок недалеко от деревни, но сержант с корабля слепых сказал, что его будет слишком хорошо видно, как ни маскируй, и пулемёт поставили в низину. В это время Блажо уже кормил стервятников своей правой ногой и левой рукой, а маленький Мишко ловил взглядом облака и заставлял их принимать форму чёрных автомобилей.

Собственно чёрный автомобиль двигался по направлению к деревне, и каждая его фара по отдельности была ярче солнца, хотя обе вместе светили довольно тускло и едва выхватывали из наступившей ночи разбивающихся о лобовое стекло мотыльков.

Волновались все. Марфа сидела на скамье около своего дома, старуха-ключница кушала пареную репу, а врач с корабля слепых смотрел документальный фильм про восстание на Кубе.

Мишко играл с чёрным автомобилем, сделанным из туч, заставлял его ездить направо и налево, разворачиваться и сигналить. Наконец ему надоело это занятие, он погасил у автомобиля фары и разорвал его на две половинки, смял каждую из них и отправил в разные стороны, а маленькую серую тучку, исполнявшую роль водителя, распылил по всему небу, смеясь, когда её обрывки образовывали смешные сочетания с другими небожителями.

Старый Войча с пулемётом и мужики с оружием попроще ждали чёрный автомобиль много дней, но он так и не появился. Приезжавшие в деревню торговцы из города говорили, что на целую неделю дорога на одном из участков стала красной, как кровь, а одна корова подавилась металлической деталью, найденной на пастбище.

Жизнь пошла своим чередом. Врач с корабля слепых регулярно осматривал всех деревенских детей, кроме Мишко, потому что тот взглянул на него всего один раз, и этого хватило. Марфа удивлялась и врачу, и покойному Блажо, потому что она сама не раз смотрела в глаза мальчику и никогда не находила ничего необычного.

Мишко взрослел. Его макушка уже почти доставала до потолочной балки, мир по-прежнему прятался за железным занавесом, а Блажо вечно ехал в город, где царствовали люди в чёрных машинах с серебристыми маскотами на капотах. Марфа не могла напастись картофеля и брюквы на растущего сына, а Мишко ходил по двору, гладил коров и молчал, глядя в холодное небо. Зима семьдесят четвёртого года без всякого перерыва стала зимой семьдесят пятого, а та переросла в зиму семьдесят шестого, и эта бесконечная зима плохо влияла на здоровье Марфы. Она постепенно двигалась всё медленнее и медленнее, пока окончательно не превратилась в ледяной столп, застывший посреди двора.

Соседские мальчишки приноровились бросать снежки в её прозрачную голову, а Мишко и не думал защитить мать, потому что был занят совершенно другими делами. Он ел очень мало – то старуха-ключница подавала кусочек чего-нибудь вкусного, то сердобольные бабы с другого конца деревни приносили пирожка да каши, то повар с корабля слепых подкидывал мальчику свежесваренной конины. Впрочем, Мишко не был гурманом и мог есть почти всё что угодно. Когда становилось совсем плохо, он собирал ягоды, выползавшие из-под снега ранней весной, и доил коров, кормить которых, как ни странно, не забывал.

Однажды к Мишко пришёл сержант с корабля слепых и сказал: «Вон ты какой вымахал, пора тебе в армию идти». Мишко посмотрел на сержанта и позволил тому заглянуть себе в глаза. Сержант удалился несолоно хлебавши, а Мишко продолжил своё однообразное существование. Впрочем, не прошло и полугода, как к нему явился учитель с корабля слепых – тот самый, который первым заглянул в глаза мальчику. Мишко принял его дружелюбно и угостил парным молоком, а потом долго ждал, что учитель что-либо скажет.

Сам Мишко за всю свою жизнь не вымолвил ни единого слова. Иногда он показывал что-то жестами, иногда встряхивал тёмными волосами, но не более того. Учитель с корабля слепых говорил долго, несколько дней не затихало журчание его голоса в доме Мишко, а соседские бабы прикладывали к окнам стеклянные банки, чтобы лучше понимать, о чём идёт речь. Окна заиндевели, ничего не было видно, и ответов Мишко они не знали, потому что он только кивал или качал головой, когда учитель смотрел на него вопросительно.

Когда учитель вышел на улицу, бабы отпрянули и разбежались по домам, а учитель направился прочь, сжимая в костлявой руке меховую шапку.

На следующий день зима неожиданно прекратилась. Снег сошёл, собаки сбросили шерсть, а рыбаки провалились в собственные лунки и превратились в угрей и плотву. Марфа оттаяла, но соль настолько пропитала её тело, что она осталась стоять посреди двора, а Мишко, проходя мимо матери, каждый раз снимал шапку и чуть заметно кланялся. Старуха-ключница уверяла, что Марфа жива, что зрачки её движутся под слоем соли, что она внимательно следит за всеми и никогда не оставит деревню без своего участия.

И вот в один прекрасный день Мишко стукнуло десять лет. Потолочные балки давно сдались его росту, а облака уже год не появлялись над деревней в опасении, что они снова попадутся сыну Блажо. Мишко жил, как и прежде, ночь сменялась днём, а день – ночью, только осень длилась дольше, чем полагалось, из уважения к мальчику. Старуха-ключница не раз заводила разговоры о том, что ему пора креститься, потому что Бог всё видит и в один прекрасный день ударит маленького безбожника молнией. Мишко улыбался уголками глаз и ничего не отвечал. Даже когда старуха привела к нему священника с корабля слепых, Мишко промолчал, слушая батюшкины увещевания. Старуха знала, что Мишко может посмотреть на священника и разрешить тому заглянуть в свои глаза, но священнику ничего не рассказала, чтобы тот не испугался и не отступил.

Священник долго говорил Мишко о Царствии Небесном, о Длани Божьей, о рае и аде, но мальчик лишь качал головой и слегка улыбался. А потом, невпопад и не к месту, он протянул руку, и в рощицу по соседству упала широкая разветвлённая молния, в рисунке которой угадывались резкие черты священникова лица. Батюшка молча встал, поклонился и ушёл, и больше никогда не разговаривал с Мишко. Старуха-ключница перекрестилась, а дома на всякий случай принесла жертву каменному человеку, стоявшему в сарае.

Как будто ничего и не изменилось в жизни Мишко после беседы со священником, но неожиданно он собрал котомку, надел отцовские сапоги, вышел погожим утром из дома и отправился в город. Никто не видел, как он ушёл, кроме Марфы, но она ничего сказать не могла. Мишко шагал по дороге и наконец достиг того места, где песня его отца разбилась о капот чёрного автомобиля. Он наклонился и собрал осколки песни, сложил их и подбросил вверх. Песня зазвучала и продолжила свой путь, а Мишко пошёл за ней.

Город полз навстречу Мишко, передвигались его дома и автострады, а люди в чёрных автомобилях оставались на своих местах, нерушимые и неподвижные. Мишко был всё ближе, а люди в чёрных автомобилях – всё дальше, и однажды они увидели, что города уже нет, остались только поля, дорога и колеи от колёс их мрачных транспортных средств. Тогда они поняли, что опоздали.

Мишко смотрел на стеклянные башни, они не нравились ему, и он помахал рукой птице, которая не могла их перелететь, потому что их крыши были выше облаков и выше даже воздуха. Архитектор с корабля слепых однажды сказал, что здания выше, нежели четырёхэтажные, не стоя́т больше пяти лет, потому что земля открывается и начинает всасывать их в себя. Мишко помнил эти слова и понимал, что город – совсем молодой, потому что ни одного здания ниже пяти этажей он не видел.

Людей тут оказалось очень много, и все одевались по-разному, и у каждый что-то нёс в руках. Глаза у этих людей были навыкате, подбородки – тяжёлые, а носы – длинные, точно скульптор с корабля слепых отлил их всех в одной форме, а затем слегка обработал наждачной бумагой.

Ещё город состоял из дверей. Мишко выбрал себе одну дверь и вошёл в неё, но тут же вышел, потому что почувствовал, что дому, в который он зашёл, суждено стоять всего пять лет, а он отстоял уже четыре года и триста шестьдесят четыре дня. Мишко смотрел на людей, смотрел на дом, смотрел на город и понимал, что никто – ни врач с корабля слепых, ни музыкант с корабля слепых, ни сержант с корабля слепых – не сможет предотвратить то, что должно произойти.

В этот самый момент в противоположной части города появились чёрные машины. Их водители сидели с закрытыми глазами, руки держали на коленях, а в их спинах вращались маленькие ключики с треугольными головками. Машины натекали равномерно, точно чёрная река, и когда первое из стеклянных зданий наконец обрушилось, они прокатились прямо поверх руин, впрессовывая в асфальт осколки стекла и человеческих костей. Мишко смотрел на приближающуюся чёрную реку, прищурившись в ожидании развязки.

В это время старуха-ключница, воспользовавшись отсутствием Мишко, привела к Марфе врача с корабля слепых. Тот внимательно осмотрел соляную женщину и прописал ей микстуру из пустырника и подорожника, а потом помазал её глаза кровью годовалой козы, а губы – водой из гнилого колодца. Марфа вздрогнула и ожила на миг, и в этот миг врач с корабля слепых влил ей в рот микстуру.

Мишко почувствовал движение матери и на секунду закрыл глаза. Чёрные машины тут же остановились, а дома прекратили разрушаться. Те, которые падали в этот самый миг, застыли висячей пылью и осколками кирпичей.

Марфа оставила врача с корабля слепых и старуху-ключницу и направилась в город. Она шла по той же самой дороге, что и Мишко, а за ней бежали местные мальчишки и дразнили её, называя соляным столпом. Марфа не обращала на них внимания, потому что дорога была долгой, до самой зимы, а листья на деревьях даже не начинали желтеть. Мальчишки вскоре отстали, самые бойкие вернулись в деревню, а кто послабее, те завязли в красной земле и ждали помощи от взрослых. Марфа шла вперёд, глядя перед собой, но не различая ни дороги, ни солнца, ни ветра. Она видела только Мишко, кровь от крови своей. Учитель с корабля слепых качал головой и цокал языком, а священник с корабля слепых морщил лоб и грозил своему небесному командиру маленьким кулаком.

Водители вышли из чёрных машин, и главный подошёл к мальчику. У него было одутловатое лицо, лоб его покрывали тяжёлые складки. Создавалось ощущение, что он натянул на себя чужую кожу – впрочем, так оно и было. Он снял чёрные очки и внимательно посмотрел в глаза Мишко, а тот разрешил чёрному человеку сделать это.

Марфа уже не могла идти, её ноги стёрлись практически до самых коленей, и она ползла на руках, падая соляным лицом в красную от крови мужа грязь. Возница с корабля слепых хотел отправиться ей на подмогу, но священник с корабля слепых остановил его, сказав, что она должна сама преодолеть этот путь.

Чёрный человек, посмотрев в глаза Мишко, понял то, что до него открылось Блажо и учителю с корабля слепых. Он сделал шаг назад и движением руки остановил птиц, летящих в небе, рыб, плывущих в воде, и зверей, бегущих по лесам. Он остановил дорогу, и деревню, и старуху-ключницу, и пулемёт в низине, и облака, опускающиеся на землю. Только Марфа ещё кое-как двигалась по застывшей дороге, и впереди уже маячили стеклянные башни города. Её руки препятствовали ногам, её глаза показывали совсем не то, что слышали уши, а в волосы вплелась случайная стрекоза и застыла там по приказу чёрного человека.

Чёрный человек стал в церемонную позу, поднял руки, точно Атлант, поддерживающий небесный свод, и сказал ровным механическим голосом:

«Капитан корабля слепых умер».

Это всё объясняло. Нашествие чёрных автомобилей, превращение Марфы в соляной столп и – самое главное – появление Мишко на свет.

Фразу человека в чёрном слышала и Марфа. Уже наступала зима, когда она добралась до города, но человек в чёрном по-прежнему стоял напротив мальчика и ждал его единственного слова. Слово, которое следовало произнести Мишко, могло быть коротким или длинным, оно могло принадлежать любому языку и любому народу, оно могло пахнуть ладаном, желчью или книжными страницами, но оно должно было являться именно словом, а не жестом, не движением, не порывом.

Марфа хотела предостеречь сына, потому что ей казалось, что она понимает больше него. Она протянула руку, но до Мишко оставалось целых две руки, и она не дотянулась. Она упала на асфальт и растеклась соляной лужей, а когда наступила весна, в этом месте появились белые цветы.

Человек из чёрной машины пристально смотрел на мальчика, и из-под его чёрных очков текли нефтяные слёзы.

Мишко провёл рукой по небу и отпустил застывших птиц, а потом он отпустил дороги, и леса, и зверей, и певчие женские голоса, а сам наклонил голову и сказал слово.

Слово рванулось вперёд, смяло чёрного человека, втоптало в землю чёрные машины, сровняло с камнем стеклянные башни и помчалось по всей земле, нарушая ход времени. Год сменял год, век сменял век, а слово неслось по земле и дробило всё, что не вписывалось в его рамки.

Мишко снял рубаху, нагнулся, поднял с земли блестящий знак капитана корабля слепых и прикрепил его к голой груди. Из-под знака текла густая красная жидкость, похожая на кровь, а Мишко шагал обратно, по направлению к деревне, чтобы принять свой крест и вернуть долг Блажо.

Корабль слепых обрёл нового капитана.

Примечание автора

Великий сербский писатель и поэт Милорад Павич умер 30 ноября 2009 года, спустя всего три недели после того, как я написал этот рассказ. И посвящение само собой превратилось в некролог, в рассказ памяти Павича.

Я намеренно стилизовал текст под него – как мог, как сумел, потому что нет ни одного человека в мире, способного так же безупречно играть словами и смыслами, так же низводить на уровень одного измерения расстояние и время, так же раскладывать пазл, который не складывается до самого конца, до самого последнего слова, а потом внезапно превращается в безупречную, стройную, строгую, прекрасную картину.

Моя любимая книга Павича – «Хазарский словарь», невероятный, абсолютный шедевр, одна из вершин мировой литературы. Помимо «Хазарского словаря», я очень люблю три его маленьких рассказа: «Пароль», «Аэродром в Конавле» и «Долгое ночное плавание». По мотивам произведений Павича я написал несколько стихотворений, не считая двух десятков, созданных просто под его влиянием.

Мне представляется, что на последнем суде из толпы встанет мадемуазель Атех и скажет: «Я – хазарка». Она будет свидетелем защиты, и Павич попадёт туда, куда не может не попасть. В свой Константинополь.

Один мой друг

Один мой друг утверждает, что он андроид,

Похожий на Терминатора, но построен

Гораздо раньше. Он в бегах, вам не стоит

Его сердить, он неплохо собран и сварен

И, если злится, может ворочать сваи,

Взрываться и, не надрываясь, покончить с вами.

Дана Сидерос

1

В семь часов утра проснулись все, кроме Толика. Ему впервые за много лет, а может быть, и за всю жизнь приснился сон. Во сне он пригласил девушку на концерт Юрия Визбора, но вместо знаменитого барда на сцену вышел худой молодой человек в дешёвых очках и стал петь песни советской эстрады. Как ни странно, публика его не гнала. Толик заметил, что девушка тоже принимает самозванца за настоящего артиста, хлопает и даже пытается передать через впередисидящего записочку с просьбой. Какое-то время спустя лже-Визбор попросил сделать небольшой перерыв – промочить горло, и на сцену качестве временной замены вышла средних лет тётка с гитарой и проникновенным выражением лица. Как ни странно, вместо исполнения женского романса она поставила гитару на стойку, задрала подол практически до подбородка и начала отплясывать под заводную музыку, полившуюся с потолка. Нижнего белья на тётке не было, но и это не смутило зрителей, активно аплодировавших порно-шоу.

На этом месте Толика растолкал Максим.

– Вставай, вставай, – говорил он, – что с тобой такое?

Толик с трудом разлепил глаза.

– Уже семь ноль шесть, – добавил Максим. – У тебя всего четырнадцать минут.

Толик вскочил как ошпаренный. Умыться, почистить зубы, одеться и застелить постель за четыре минуты, затем – успеть на завтрак. Непросто, но реально.

До стола он добрался в семь тринадцать. Проснуться с опозданием на шесть минут и отыграть три минуты на утреннем туалете – неплохо. Теперь быстро поесть – и порядок. Возможно, подобного больше не повторится. Возможно, это случайный сбой программы. Всё-таки его электронная часть не подвергалась капитальному ремонту уже пятнадцать лет, три четверти заложенного в конструкцию срока.

Он справился чуть раньше заданного времени, махнул напоследок сидящему за соседним столом Максиму, сдал посуду и пошёл к рабочему лифту. В кабине как раз оставалось одно свободное место. Из пятерых пассажиров трое были Толику знакомы, он коротко кивнул всем сразу.

Рабочие Марса любили ездить на лифте. Не то чтобы это было их единственным развлечением, но даже короткий взгляд на Красную планету через стеклянную панель завораживал, что уж говорить о путешествии продолжительностью в пятнадцать-двадцать минут. Толик рассматривал многочисленные ударные кратеры, пытаясь представить себе небесные тела, их создавшие. Это служило хорошей тренировкой памяти и математических способностей: прикинуть диаметр кратера и его глубину, затем, исходя из этих данных, подсчитать массу и силу удара метеорита. По вечерам Толик сверял собственные расчёты с сетевой энциклопедией и радовался, если ошибался не более чем на пять процентов.

Без пятнадцати восемь лифт остановился у подстанции «Титов-4/5». Трое пассажиров сошли раньше. Толик вежливо кивнул оставшимся двоим и покинул кабину. У дверей его встречал Виктор Михайлович.

– Сегодня у тебя работа, – сказал он безо всякого приветствия.

– У меня каждый день работа.

– Сегодня особая. У нас тут один биоморф проснулся.

Толик присвистнул.

– О как. Редкое явление.

– Редкое. Более того, не стандартный Biomorphus ordinarius, а Biomorphus triplex. Поэтому тщательно с ним ознакомишься и посвятишь ближайшую неделю отбору подобных.

Если Толик не ошибался, за всё время марсианских исследований проснулись пять или шесть биоморфов, и все относились к биоморфам обыкновенным. Тройные биоморфы пока ещё не просыпались, поэтому «вылавливали» их достаточно редко – не было смысла. Восемьдесят процентов работы велось с перспективными Biomorphus ordinarius.

Толик кивнул Виктору Михайловичу.

– Хорошо, шеф. Будем работать.

Тот кивнул в ответ и побежал дальше. Виктор Михайлович иначе как бегом никогда не передвигался. Видимо, раньше выступал на Олимпийских играх, шутили лаборанты, а потом его перепрограммировали.

Толик прошёл ряд лабораторий, кивая знакомым. Его рабочее место располагалось примерно в десяти минутах ходьбы от лифта – в самой удалённой точке комплекса. Обзорное окно выходило на приграничную территорию. В хороший бинокль можно было рассмотреть американцев из конкурирующей лаборатории. Некоторых из них Толик узнавал в лицо. Они даже приветственно махали друг другу, если «сеансы» наблюдения в бинокль совпадали по времени. Насколько Толик знал, американцы занимались ровно тем же самым, что и «Титов-4/5», выискивая в марсианской почве скопления полиморфов и пытаясь пробудить последних к жизни. Колония живых полиморфов на «Титове» была достаточно велика: уже из первых двух экземпляров без проблем вывели несколько миллионов подобных. Но в данном случае русским светило серьёзное открытие: выведение нового вида. Американцы пока о подобном не объявляли, значит, Россия станет первой.

Камера для образцов уже была заполнена. Работники на поверхности обычно включаются в другую смену и редко пересекаются с лабораторными крысами. Общение и выдача заданий производятся удалённо. Толик извлёк первый образец – довольно рыхлый кусок грунта с вкраплениями-окаменелостями – и поместил его на стенд, расположенный в центре лаборатории. Рутинная работа: изучение и отбор полиморфов. Может, сегодня повезёт.

2

– Мне надоело, – сказал Максим.

Толик промолчал. Ответить было нечего, потому что надоело всем.

– Я хочу чего-то другого. Я хочу вставать не в семь, а семь ноль шесть, как ты сегодня.

– Это ошибка.

– Я знаю. Но я хочу, чтобы это не было ошибкой. Я хочу другую программу. Я каждый день открываю сеть и вижу там новую музыку, новые книги, новые интерактивные развлечения. Но на самом деле они не новые. На самом деле мы их когда-то уже видели, много лет назад. Потом нас перепрошили. И мы смотрим то же самое, будто новое.

Толик откинулся на спинку кресла.

– Меньше напрягайся, Макс. У тебя есть работа, есть досуг, причём довольно разнообразный. Любое желание ты можешь осуществить. Если бы ты нуждался в женщинах, были бы и женщины…

– …а может, я хочу в них нуждаться? – перебил Макс. – Может, мне хочется быть человеком. Всё так идеально продумано: планета людей, планета андроидов, никто ни с кем не конкурирует, все взаимовыгодно сотрудничают, всем хорошо. А о психологии кто-нибудь задумывался? А если мне хочется посмотреть на Землю? Если мне интересно, как там живут?

Толик с улыбкой покачал головой.

– А если человек захочет посмотреть Марс? Вот без шуток? Если обычный парень захочет посмотреть на всю эту красоту, которую мы каждый день видим? На все эти кратеры, на Олимп, на долины Маринер? Ты взял и слетал к Титоне или Копрату, а им – нельзя, только на картинках и в телескоп. Мы в одинаковом положении. Потому и мир, потому и сотрудничество.

Они помолчали.

– А как ты думаешь, – спросил Максим, – у американцев то же самое?

– У французов то же самое. Я в прошлом году с Далари долго общался, когда свою лабораторию показывал в рамках обмена. Никаких особых отличий. Наверное, и у американцев то же самое.

– Наверное.

Макс встал и подошёл к панорамному окну. Перед ним расстилалась бескрайняя марсианская пустыня, испещрённая дюнами, кратерами, карьерами. Разработки велись с другой стороны, окна жилых отсеков туда старались не выводить: ежедневное зрелище бесконечной добычи полезных ископаемых могло ввергнуть в уныние кого угодно.

– Мне кажется, я мог бы стать человеком, – сказал Макс. – Любой из нас может.

– А человек – андроидом.

– Но зачем?

– Мы выносливее, сильнее, у нас лучше рефлексы и память, мы дольше живём. Одни преимущества.

– Спасибо, друг мой Очевидность. Но человек… Мне кажется, Земля лучше всех этих песочных красот. И ещё я хочу детей.

– Кого? – Толик чуть не закашлялся.

– Детей. Таких маленьких, чтобы бегали вокруг и радовали меня.

– Дети – это обуза, человеческая участь.

– Тебя научили, – усмехнулся Макс. – И ты хороший ученик.

Он подошёл и сел на диван рядом с Толиком.

– Я решил, – продолжил он. – Я договорился с хирургом.

– Что? – Толика пробрала дрожь.

– Я буду постепенно менять своё тело. Я не хочу механическую печень и электронные почки, ну или что там у нас. Не хочу хрусталик со встроенной камерой, всё равно запись может просмотреть лишь инженер. Я хочу иметь не только внешнюю имитацию члена, но и всю внутреннюю систему. Глеб согласился. Он поможет. У него есть доступ к банкам органов – они так или иначе часто оказываются нужны, потому что у одних андроидов одни органы человеческие, у других – другие.

– Вас поймают. И его, и тебя. И хуже будет ему.

– Он согласился.

Раздался вызов интеркома.

– Извини.

Толик подошёл к экрану: звонил Виктор Михайлович.

– Слушаю, шеф.

– Срочно сюда! – Вэ-Эм был серьёзно встревожен.

– Буду, шеф.

– Чтобы через пять минут!

Толик отключился и, посмотрев на Максима, пожал плечами.

– Сам слышал.

– Работа, конечно.

Они вместе вышли из комнаты. Максим пошёл к себе, а Толик – к лифтам. С учётом того, что поездка занимала не менее пятнадцати минут, требование шефа было невыполнимым. Впрочем, какая разница.

Шеф уже ждал Толика у дверей лифта. Он был взъерошен, глазки бегали, пальцы подёргивались. Толик вопросительно посмотрел на Виктора Михайловича.

– В чём проблема?

– Завтра утром прибывают американцы! – выпалил тот.

Это и в самом деле звучало серьёзно. На российскую станцию уже приходили немцы, французы, бразильцы, но американская миссия не допускалась ни разу. Всё-таки главный экономический и технологический конкурент.

– Я так понимаю, – спокойно отозвался Толик, – что тройных биоморфов надо скрыть.

– Безусловно! – они уже шли бок о бок по коридору. – Приведи лабораторию в идеальный порядок, выстави обычных биоморфов напоказ, продемонстрируй рутинную работу с ними. Остальных чтобы и в помине не было. Пусть американцы видят, что мы замкнулись на ordinarius. Если информация о triplex просочится, нам с тобой оторвут головы.

Толик всё прекрасно понимал. Слив свежей информации, причём в какой-то мере сенсационной, попахивал изменой Родине. Даже если этот слив случаен.

Лаборатории были похожи не муравейник. Сотрудники носились из одной комнаты в другую, таская блоки управления и прочие приборы, повсюду ездили включённые не по графику уборочные роботы.

– Кто их одобрил-то? – спросил Толик.

– Сверху. Миссия дружбы, пора, мол, идти на тесный контакт. Светит, говорят, даже отмена закрытого режима. Мы сможем гулять по их станции, они – по нашей.

– Нехорошо.

– Ужасно, я бы сказал. Но на данный момент наша задача – встретить их как можно радушнее и показать как можно меньше. Тем более мы ни черта о них не знаем, даром что самая близкая к нашей станция. Из этого вытекает второе задание: разговорить гостей, выяснить максимум об их методах, лабораториях и так далее. Понял?

– Угу.

Если бы сейчас в лабораторию Толика зашёл американец, он бы сразу всё понял. Выставленные напоказ образцы с триплексом, развешанные по стенам экраны с фотографиями. Конечно, этого не было видно через окно, выходящее к американской станции.

– Та-ак, – протянул Виктор Михайлович. – Чтобы завтра утром всё было сам знаешь как.

– Сегодня к вечеру закончу. Мне ещё поспать нужно.

– Не будешь успевать – значит, отмени сон, – строго заметил шеф. – Чай не человек, потерпишь.

Толик кивнул, оценивая объём работы. В принципе, не так и много нужно сделать: американцы же не полезут в его ящики без спросу. Он извлёк образец из-под микроскопа и направился к хранилищу.

3

Американцы оказались симпатичными, говорливыми и совершенно беспардонными. Они, не спрашивая, заходили в любые двери, тыкали во всё пальцами и задавали вопросы, на которые ни у кого не было готового ответа. По-русски они говорили очень плохо, пришлось вызвать переводчика, андроида со встроенной программой английского языка. Толик удивлялся, как это в качестве то ли послов, то ли шпионов были отправлены не полиглоты. Он учил английский язык самостоятельно, безо всякой программы; не заточенная под иностранные языки память упиралась, но Толик день за днём вдавливал в неё знания, могущие когда-либо пригодиться. Теперь он радовался, что такой день настал.

Ожидая американцев в своей лаборатории, он сидел как на иголках, то и дело вскакивая и начиная ходить кругами. Монитор наблюдения показывал, что гости ещё довольно далеко, но с каждой минутой Толиково сердце билось всё сильнее и сильнее.

Наконец экскурсия, ведомая Виктором Михайловичем, добралась и до его отсека. Сначала американцев по всей территории должен был водить начальник станции Алексей Петрович Благин, но в последний момент поступил приказ отказаться от такого подхода. Американцам, как заметил кто-то, не следует чувствовать показуху. У них должно сложиться впечатление, что вокруг – обычный рабочий процесс, что даже рядовые учёные с трудом отрываются ради них от дел, а уж у начальника станции и вовсе есть буквально пять минут на краткую встречу.

Гостей было двое – Гленн и Джим. Гленн – постарше, лет пятидесяти, серьёзный и разбирающийся во всём на свете – возглавлял на американской станции один из секторов, подобно Виктору Михайловичу. Джим был рядовым специалистом, в качестве парламентёра его выбрали, видимо, по причине молодости и перспективности. Именно за Джимом приходилось приглядывать с особым тщанием.

Экскурсия прошла нормально.

– Вот, – говорил Толик, – полиморфы обыкновенные. Так как они являются единственными формами жизни, сохранившимися на Марсе, мы тщательно их исследуем, пытаясь приспособить под нужды человечества, например в медицинских целях или в качестве топлива. Правда, пока, как вы понимаете, особых успехов не добились. Если бы добились, такая бы шумиха поднялась! – и он натужно улыбался собственной плоской шутке.

Джим, электронщик, очень заинтересовался программным обеспечением для российского микроскопа. Глядя на экран во время демонстрации полиморфа, он усмотрел какие-то незнакомые функции, о которых начал живо расспрашивать Толика. Тот краем глаза посмотрел на Виктора Михайловича. «Можно», – кивнул шеф.

Виктор Михайлович, Гленн и переводчик вышли, потому что беседа о программах могла затянуться надолго. Толик понял, что шефа целиком и полностью устраивал интерес Джима. Ну, догадаются американцы встроить в свой микроскоп, скажем, вспомогательную цветокоррекцию, хуже от этого не будет. Лучше отвлечь малым, чтобы случайно не сдать главное.

– Это мы разработали сами, – с гордостью говорил Толик, показывая хитроумную подпрограмму, способную раскладывать полиморфа на составляющие, точно лягушку на операционном столе. – То есть на Земле таких подпрограмм нет, мы им не пересылали.

– Мы тоже часть разрабатываем самостоятельно, – вторил ему Джим.

Через некоторое время Джим между делом заметил:

– Давненько я на Земле не был.

Толика точно током ударило. На несколько мгновений он онемел, но затем взял себя в руки, понимая, что демонстрировать удивление нельзя.

– И часто вас на Землю отпускают? – спросил он.

– Ну-у, – протянул Гленн, – раз в полгода месячный отпуск, но я последний пропустил из-за работы, дочку только на фотографиях видел…

Второй удар. Теперь Толик замолчал надолго.

– Что-то случилось, Анатолий? – спросил Джим. – Вам плохо? Может, нужно кого-либо позвать?

Тот покачал головой:

– Всё нормально.

У него крутилось множество мыслей. С тем, что американских андроидов отпускают на Землю, он был готов смириться. У них всё иначе. Вон даже французских не отпускают, он лично общался. Но наличие у полуробота детей оказалось для него совсем удивительным.

Затем мысли Толика переключились на то, почему его вообще допустили к приватной беседе с Джимом, раз могли открыться такие подробности. Но этому он достаточно быстро нашёл объяснение: не исключено, что наверху тоже толком не знали особенностей американского станционного быта.

Наконец, подумал Толик, есть один вариант, при котором всё сходится: Джим – человек, и на американской станции работают равно люди и андроиды – или вообще только люди. Вот тогда-то, вспомнив вчерашний разговор с Максимом, Толик и решился.

– Джим, а можно задать вам вопрос, не связанный с работой?

– Конечно, – широко улыбнулся американец.

– Джим, вы человек?

Тот сделал недоуменное выражение лица.

– А кем я ещё могу быть? Так похож на инопланетянина? Или вы думали, что у американцев по шесть щупалец и восемь глаз на спине? – сказал он с улыбкой.

– Нет, нет, всё нормально, – ответил Толик. – Я имел в виду, не андроид ли вы.

Джим пожал плечами.

– Гм… Боюсь, даже если наши технологии позволяли бы делать андроидов такого уровня, их вряд ли посылали бы на Марс. Для них и внизу хватило бы работы.

Толик молчал. Он смотрел на свои руки и думал, зачем андроидам уникальные отпечатки пальцев и линии на ладонях. Раньше он никогда не задумывался об этом.

– Точно всё в порядке? – спросил Джим.

– Всё хорошо, правда.

Но дальнейший разговор о науке совершенно не клеился. Конечно, Джим заметил изменения в состоянии собеседника. Толик стал забывать английские слова, путаться в терминологии и, что самое главное, потерял всякий интерес к дискуссии о микроскопах и электронике. Джим сделал собственные выводы о состоянии Толика.

– Анатолий, какие-то мои слова вас сильно задели? Простите, я не хотел.

– Ничего, ничего, – повторял Толик.

Они распрощались минут через пять, когда в лабораторию снова зашёл Виктор Михайлович, на этот раз один.

– Ну что, всё обсудили?

– Конечно, – через силу улыбнулся Толик.

– Прекрасно. Пойдёмте, Джим.

Переводчик остался с Гленном, но на простейшем бытовом уровне Виктор Михайлович мог без него обойтись.

Напоследок шеф оглянулся и сказал:

– Сам понимаешь, завтра чтобы у меня на столе лежал подробный отчёт о вашей беседе и обо всём, что удалось выяснить.

Толик кивнул. Он думал о том, что разговаривал с самым настоящим человеком. Которому теоретически был закрыт доступ на Марс.

4

Толик мчался через коридоры станции к медицинскому отсеку. Две минуты назад его вызвали по интеркому и сказали, что с Максимом беда. И Максим готов общаться только с Толиком, никак иначе.

У дверей его встретил доктор Парнов, подтянутый, как и все остальные обитатели станции, в белом халате с маленькими красными серпом и молотом, вышитыми на кармане.

– Что с ним?

– Пытался покончить с собой. Общаться с психологом отказался. Только с вами, больше ни с кем.

Они шли по коридору.

– Попытайтесь его разговорить, Анатолий, – продолжал доктор. – Возможно, он что-либо вам скажет. Это первый подобный инцидент в истории станции, нельзя допустить рецидивов.

– Конечно, конечно, – кивал Толик.

В палате Максим лежал один. Белая кровать, белые стены, большой экран, интерактивная панель управления, доступ в сеть.

Толик присел на стул у кровати.

– Ты как? – спросил он.

Максим улыбнулся и приподнял руку. Запястье было перебинтовано.

– Зачем?

– Там вены, – сказал Максим.

– В смысле? Что – вены?

– Не инвар, не нейзильбер, не что-то такое, – ответил Максим и опустил руку. – Просто вены.

Толик снова и снова пытался растормошить Максима, говорил ему какие-то слова, расспрашивал, но Максим лишь улыбался и иногда повторял: «Там просто вены, Толик, просто вены».

5

Толик сидел в своей комнате. На пустом мониторе мигал курсор, приглашая к написанию отчёта.

Всего три дня назад он проснулся не в семь, а в семь ноль шесть.

Ещё он видел сон.

У американца есть дети, и он имеет право посещать Землю.

У Максима под кожей – вены.

Толик рассматривал свою руку, переводил взгляд на портрет Титова на стене, иногда смотрел на окно, за которым по-прежнему расстилались однообразные марсианские пейзажи нечеловеческой красоты.

Это же надо, думал он. Как придумали, как гениально сконструировали. Как замечательно нас всех сделали. Кто бы мог подумать, кто бы мог догадаться, что там, под кожей, под венами – сплав титана и никеля. Какая наука, кроме российской, может построить нас, самых совершенных в мире андроидов, способных видеть сны и выходить за рамки программы.

И даже сходить с ума, как Максим.

Верить в собственную человеческую сущность.

Толик ещё немного подумал и начал писать отчёт.

Примечание автора

Как ни странно, этот рассказ написан по мотивам стихотворения. Причём не моего, а замечательной поэтессы Даны Сидерос. У неё есть целый цикл стихов, начинающихся со слов «Один мой друг…». Это, конкретное, рассказывает о человеке, уверенном в том, что он – андроид, и потому регулярно проводящем время в психоневрологическом диспансере.

Мне показалась интересной мысль об обществе андроидов, уверенных в том, что они – люди. Или об обществе людей, уверенных в том, что они – андроиды. Я размышлял над тем, до какой степени веры может дойти человеческий рассудок, чтобы эта вера воспринималась как нечто аксиоматическое, естественное, не требующее никаких чудес, подтверждающих её справедливость.

Я не уверен, что у меня получилось. Я не люблю научную фантастику и крайне редко обращаюсь к этому приёму (я воспринимаю фантастику именно как приём для обозначения некой идеи, а не как жанр), и потому вынужденное перенесение действия на Марс поставило передо мной целый ряд проблем. Получилось ли их решить – судить не мне.

Слова и перчатки

Тот, кого звали Франьо, выходил из леса каждую пятницу и бросал перчатку в сторону деревни. Перчатка долетала до крайнего дома, пропахивала своей тяжестью землю и упиралась в забор господина Марияна. Тот ничего не замечал, и только его собака, любящая сунуть мокрый нос в непотребное место, иногда обжигалась о перчатку и затем ходила, поскуливая от ноющей боли.

В крайнем доме жил Джурадж, могучий, как дуб, тяжёлый, как камень. Он хмурил брови, и небеса сходились над ним, проливая дождь из ягод и лягушек. Первые Джурадж собирал, чтобы накормить ими свою вечно беременную жену, которую никто никогда не видел, а вторые убегали прочь, в лес, где их отлавливал Франьо и шил из их кожи новые перчатки.

Наступил очередной, тысяча девятьсот шестьдесят первый год. Единственное в деревне радио вещало что-то о полёте человека в космос, но Джурадж хорошо знал, что никакого космоса нет, и никакого Гагарина нет, и даже никакого Иосипа Броза Тито нет – есть только их деревня, а где-то неподалёку – город, в котором можно увидеть удивительные машины, работающие на паровом ходу. Джурадж сам был не чужд механизации и однажды построил парового человека, вспахавшего все деревенские огороды за считаные минуты. Но когда Мариян попытался парового человека купить, Джурадж того от греха подальше разобрал на составные части, а железную голову приколотил у себя над крыльцом, чтобы беседовать с ней по вечерам, покуривая трубку.

Жену Джураджа никто и никогда не видел, но все знали, что она беременна каменным мальчиком, который родится и превратит Хорватию в пепел. Поэтому ей передавали через мужа различные кушанья с примесями хитрых травок, оттягивающих момент родов. Так продолжалось уже шестнадцать лет, с самого окончания войны.

Всё шло своим чередом, ничего не менялось, пока в деревню не пришёл незнакомец, представившийся Миховилом. За плечами у него был узелок, а в нём – настенные часы с кукушкой и стакан со странными монетами. Детвора сразу же начала клянчить у Миховила мелочь, а он отфыркивался, отнекивался, но всё-таки сдался и выдал каждому по монетке. Одному достался профиль неизвестного монарха, другому – фас, у третьего на монете был изображён диковинный зверь с длинной шеей, у четвёртого – какой-то символ в виде самопересекающейся спирали. Все мальчики аккуратно сложили монеты к прочим своим сокровищам, и только последний, Влахо, прокрутил в подарке дырочку и повесил себе на шею.

Влахо всегда отличался от других. Он разговаривал исключительно шёпотом, но при этом слышно его было даже на другом конце деревни, где жил глухой ещё с войны дед-пасечник. Когда Влахо что-то произносил, дед вскакивал с места, хватал ружьё и выбегал на улицу в поисках врага. Но врага не было, дед с руганью переламывал ружьё пополам и возвращался в дом.

Миховил долго искал пристанище. Все отказывались принимать его, никто не хотел пускать к себе незнакомца. Пахло от Миховила железом и слякотью, мёдом и плесенью, и ещё пахло от него страхом, какого в деревне никогда не знали. Только Джурадж, гора и камень, принял Миховила в свой дом, да поселил прямо рядом с женой, в соседней комнате. Странник вскоре понял, что Джурадж живёт не один, и начал стучать в стенку, пытаясь поговорить с супругой хозяина. Но ответа не было.

Так минул год. Миховил исправно платил за проживание своими странными монетами, и через некоторое время они стали ходить по деревне как обычные деньги. Только монет со спиралью больше не встречалось, поэтому Влахо очень гордился своим амулетом. Многие мальчики просили его дать им монетку на время, но Влахо шептал им: «Нет», и они уходили прочь, потому что не каждый мог выдержать шёпот Влахо. С другого конца деревни доносилась ругань деда-пасечника.

Однажды богач Мариян вышел из дому и обнаружил, что забор, отделяющий его землю от земли Джураджа, покосился. Он тут же позвал свою старуху-мать и старика-отца – и наказал им починить забор до вечера. Старики охнули и принялись за дело – и за считаные годы старый забор разобрали на брёвна. А чтобы Мариян не догадался, что они не справляются в срок, старуха-мать сходила к деду-пасечнику и попросила того приостановить немного время, хотя бы до того, как они со старым забором справятся. Пасечник выругался и приостановил, а когда запустил его снова, шёл уже тысяча девятьсот шестьдесят пятый год, и старого забора как не бывало.

Так случилось, что в этот момент из лесу вышел тот, кого звали Франьо, и бросил свою перчатку. Та, как обычно, пропахала землю Джураджа, но не остановилась у забора Марьяна, потому что никакого забора уже не было, а понеслась дальше, всё набирая и набирая скорость. Так через всю деревню прошла чёрная полоса, незарастающая рана, разделившая людей на правых и неправых. Джурадж оказался правым, как и Мариян, как и Миховил, а вот мальчик Влахо и дед-пасечник встали на неправой стороне. Дед впервые в жизни зарядил своё ружьё, а мальчик едва удержался от того, чтобы прошептать слово ненависти. Он знал, что произносить его нельзя, потому что пострадают все: и правые, и неправые, и его друзья, и его враги, и его родственники, и чужие ему люди. Он приберегал слово ненависти напоследок, если уж никакого другого выхода не будет.

А перчатка тем временем двигалась всё дальше и дальше в поисках подходящего забора и нашла его только в городе, разделив страну от края деревни до самого министерства военных дел. Генерал посмотрел из окна на чёрную линию, разрезавшую город, и приказал направить к деревне танки, чтобы помочь правым. Танки выдвинулись в рейд, и от лязга их гусениц сотрясались деревья в саду у Марияна. На голову старухи-матери упало червивое яблоко, прокатилось по земле и остановилось на месте, где когда-то был забор. Старик-отец знал, что строить там, где проползёт червь, нельзя, а тут червь не просто прополз, а прокатился, да ещё и в яблоке, а значит, никакого забора на этом месте быть не может. И старик ушёл в дом, оставив жену без сознания на влажной земле. Некоторое время она просто лежала, а затем пустила корни и превратилась в яблоню – старую, подсыхающую, но ещё плодоносящую.

Услышав лязг гусениц, Джурадж нахмурил брови, и на землю тут же просыпался дождь из ягод и лягушек. Миховил вышел из дома, собрал ягоды и понёс их жене Джураджа, полагая, что так он сможет наконец её увидеть. Дверь в её комнату была, как обычно, заперта, и Миховилу пришлось позвать мальчика Влахо с неправой стороны, чтобы тот своим шёпотом сломал преграду. Влахо прошептал: «Откройся», привычным эхом раздалась ругань деда-пасечника, а дверь превратилась в труху.

На кровати посреди комнаты и в самом деле лежала женщина, и сделана она была из камня умелыми руками Джураджа, и огромный живот её вздымался и опускался в такт каменному дыханию. Миховил поднёс ей ягод, но она не проснулась, и Миховил снова повернулся к Влахо, чтобы попросить помощи.

Джурадж почувствовал неладное и кинулся в дом. Голова железного человека, прибитая над крыльцом, сказала ему: «Не ходи»; Джурадж никогда не спорил с железной головой, но в этот раз посмел ослушаться.

А танки уже приближались к селению. Лязг их гусениц стал совсем невыносимым, и единственным, кому он доставлял удовольствие, был железный человек, чувствовавший родство с этими огромными уродливыми машинами. Дед-пасечник с ружьём стоял на подступах к деревне, потому что не хотел, чтобы на его земле снова появились чужие – хватало и Миховила. Некоторое время он смотрел на чёрные точки, постепенно становившиеся зелёными, потом взмахнул рукой и остановил время.

Единственным, на кого остановленное время не действовало, был Франьо, но и он оказался бессилен что-либо предпринять в подобных условиях, поскольку сшить новую перчатку из застывших во времени лягушек не представлялось возможным. Франьо был вынужден печально сидеть в лесу и рисовать на деревянных стенах странные самопересекающиеся спирали.

Дед-пасечник не постеснялся и остановил время на целых пятнадцать лет. Столько потребовалось ему, чтобы построить конструкцию, способную дать отпор генералу и его лязгу. Строил он медленно, аккуратно, используя всё, чего не коснулось остановленное время. Немного смарагдового корня, чуть-чуть апельсиновой настойки, каплю совести молодого кабанчика да семь литров крови от жителей деревни, вот и весь рецепт. Дед промазал полученной смесью собственную рубаху да вшил в неё нитку от сюртука самого Иосипа Тито – не поленился сходить за ней в столицу.

Иногда к деду заглядывал Франьо и просил: освободи время, невмоготу уже, страсть как перчатку сделать хочется. Сейчас, сейчас, отвечал дед и уходил в соседнюю комнату, спускался там в подвал и прятался на день-другой, пока Франьо не надоедало ждать и он не возвращался в свой лес.

Последнего компонента не хватало деду – варёных бобов. Время застыло в неправильный момент – никаких бобов и в помине не было, не удались в тот год, и где их взять, дед-пасечник знать не знал. Оставалось последнее средство: посоветоваться с железной головой. На неё время тоже не действовало, но так как она почти всегда пребывала в неподвижности и молчании, это было незаметно. По участку Джураджа дед пробирался осторожно, чтобы ничего не повредить – и увидел, что головы нет на месте. Дед зашёл в дом и осмотрелся.

Он увидел, как Джурадж застыл над Миховилом, занеся над тем железную голову, а Миховил в этот момент сидел на корточках около каменной женщины, из чрева которой на свет смотрел каменный ребёнок. Дед сразу понял, как вовремя он остановил время – ведь ещё чуть-чуть, и мир обратился бы в пепел.

– Что тебе нужно? – спросила железная голова из рук Джураджа.

– Варёные бобы, – ответил дед.

– Достань ребёнка из этой женщины – будут тебе бобы.

И какие бы ещё вопросы ни задавал дед голове, та больше не давала ответа.

Что ж, делать так делать. Пасечник поднатужился и извлёк на свет каменного младенца, да и положил его рядом с матерью. Потом он снова протянул руку и достал из разверстого чрева золотые часы, потерянные Марияном много лет назад, горшочек с жёлтой охрой и миску варёных бобов. Права была железная голова.

Прошло ещё три месяца, и дед достроил свою машину. Она выглядела точь-в-точь как его старая грязная рубаха, изгвазданная всякой мерзостью. Пока время находилось в застывшем состоянии, дед мог установить машину в любое положение – и он поставил её на дороге, рукавами к городу и к танкам.

А потом дед запустил время – и тут же тысячи звуков обрушились на селение. Грохот раздался из дома Джураджа, шёпот из дома Влахо, женские крики из прочих домов, лязг гусениц со стороны дороги, но самый жуткий вой издавала дедова рубаха, тряся пропитанными потом и кровью рукавами. Как раз в этот момент танки появились из-за горизонта, и навстречу им вышло всё село.

Первым стоял дед пасечник со своей рубахой.

За ним – Джурадж, держащий на руках мёртвого каменного младенца.

За ним – Влахо, молчаливый, со странной монетой на шнурке.

За ним – Миховил с окровавленной головой и руками.

За ним – Мариян, и его старик-отец с яблоком в руке, и каменная жена Джураджа, и мальчишки, и женщины, и мужики-охотники, и рыболовы, и двухголовые змеи, и люди с пёсьими головами, и слепые дипсады, и чешуйчатые химеры, и даже сам Франьо вышел из лесу, на ходу дошивая новую перчатку из лягушачьей кожи.

Только железной головы не было, но и без неё всем хватало забот. Железная голова, брошенная в спальне, ползла к яблоне, которая когда-то была старухой-матерью Марияна. Челюсть лязгала при движении, но танки шумели значительно громче, и железную голову никто не замечал.

Танки встали напротив людей, и стальные дула уставились в глаза поселянам.

И тогда Джурадж поднял мёртвого ребёнка над собой и бросил далеко вперёд. Тот упал на броню первого танка и раскололся на части, каждая часть рассыпалась пеплом, и пепел потёк по броне, поглощая её и превращая опять же в пепел. Танкист попытался выбраться из люка, но не успел: пепел сожрал его, схватил, накрыл, и сначала осыпались его руки, а потом голова и остальное тело, и через несколько минут на месте, где стоял первый танк, серело лишь пыльное пепельное пятно.

Следующим выступил вперёд Влахо. Он шепнул второму танку слово ненависти – и тот начало корёжить, сминать, точно огромная рука сжимала его, притягивая к огромной груди, и скрипело железо, и текла из пор его чёрная кровь механика-водителя.

За Влахо встал Миховил. Он протянул руку и сорвал с груди мальчика свою странную монетку, после чего посмотрел на третий танк через просверленное в ней отверстие. И тут же танк начало засасывать в жидкую землю. Воронка под огромной машиной чавкала, расступались земные хляби, скручивались спиралью, и последним, что видели жители деревни, было смотрящее в прозрачно голубое небо танковое дуло.

И распрямился дед-пасечник. Он кивнул, и его грязная, изорванная, пахнущая бобами и кровью рубаха внезапно поползла навстречу танкам, и когда она достигла брони четвёртого, точнее, уже первого, по нему пошла гниль. Мерзостный запах навалился на поселян и на солдат, накрыл всё вокруг, и стрелок успел выскочить из башни и побежал прочь, но один из рукавов внезапно вытянулся, и достал его, и коснулся плеча солдата, и тот упал, а изо рта его поползли дождевые черви. Дед кивнул и снова сгорбился, опираясь на ружьё. Танк теперь представлял собой копошащуюся массу слизней, червей, живородок и прудовиков, и вся эта масса расползалась, постепенно теряя свою первоначальную воинственную форму.

Оставался последний танк. Люди оглянулись на Франьо, но того не было – он вернулся в свой лес, потому что не мог долго находиться в деревне.

– Франьо! – позвал Мариян, но тишина была единственным ответом.

Танк двинулся вперёд.

Внезапно Влахо понял, что среди них больше нет ни правых, ни неправых – есть только они и танки, которые стремятся разрушить их скромный привычный быт.

– Где твоя пассионарность, Франьо? – восклицал Мариян.

– Брось-ка перчатку, Франьо! – ревел Джурадж.

– Давай, выходи, мерзота! – пискливо кричал дед-пасечник и грубо ругался.

Влахо шепнул: «Ты нам нужен».

И, услышав его шёпот, Франьо бросил перчатку.

В это время железная голова как раз доползла до старухи-яблони и начала грызть её ствол у самого основания. Старуха сопротивлялась, трясла яблоками, роняла их на железный затылок, но против железа не поспоришь, и древесина крошилась под ржавыми зубами бывшего парового человека.

А перчатка Франьо уже пропахивала землю, и оставались считаные метры до встречи с деревом, должным остановить её. В самую последнюю секунду железные челюсти всё-таки сомкнулись, и старая яблоня покосилась, уже не связанная с землёй, и перчатка протекла сквозь образовавшееся отверстие, оттолкнув в сторону и голову, и обрезок ствола – и так она двигалась, пока не ударила в танк указательным пальцем, и тот развалился на части. Все его детали внезапно потеряли связь друг с другом, танк рассыпался на болты и шестерни. Среди деталей встречались и человеческие органы – сердца, печени, селезёнки, потому что экипаж рассыпался вместе с танком.

– Моя миссия выполнена, – сказал Миховил и пошёл прочь, к городу, топча ногами пепел, слякоть и плесень.

– Моя тоже, – сказал Джурадж, подхватил на плечо лёгкую, как пёрышко, жену и вернулся в свой дом.

– И моя, – проскрипел дед-пасечник, переломил ружьё пополам и исчез в своей избушке.

Постепенно все разошлись. На дороге остался стоять только мальчик Влахо.

Он единственный помнил, какой был день – четвёртое мая тысяча девятьсот восьмидесятого года. И он единственный из всех верил, что кроме деревни есть и другие города и что когда-нибудь он отправится туда и найдёт там ещё одну монету с узором в виде самопересекающейся спирали.

Примечание автора

Это парный рассказ к «Слову мальчика Мишко». Только «Слово…» о Сербии, а «Слова…» – о Хорватии. Возможно, появятся и другие рассказы этой «серии», потому что есть ещё Черногория, Словения, Босния. Разве что Косово пока не заслуживает отдельной истории.

Рассказ был написан для конкурса «Рваная грелка» в 2012 году и занял в финале пятое место.

Песня о любви к лошадям

Налей ещё, Сэм. Ага, хватит, хватит. Спасибо.

Так вот, на чём я остановился? Ещё не начинал? Ну да, может, и так.

Мы ж с тобой давно знакомы, да, Сэм? Ты ж сразу поймёшь, что я не вру, правда? Я просто не знаю, надо рассказать кому-нибудь, но никто слушать не будет. Да, ты выслушаешь, я знаю.

Нет, больше не наливай, пусть стоит так. Захочу, попрошу.

В общем, всё началось шестого марта прошлого года, давненько уже. Точно помню дату, потому что это был тот самый концерт. Джазовый. Ты же знаешь, Сэм, я не очень люблю куда-то ходить. Но Салли сказала, что хочет пойти. Она меня иногда куда-то вытаскивает, чтобы я совсем не отсидел себе всё, ха-ха. Да, не очень смешно.

Ну, театр я не люблю вообще. Я там засыпаю. А тут – вроде джаз, музыка приятная, почему бы и не сходить. Конечно, я бы лучше посидел у телевизора, сам понимаешь, регби бы посмотрел или фильм какой, пивка бы выпил. Но надо иногда сделать жене приятное.

Ну, мы пошли. Это клуб был, на Ройфах-авеню. Я потом подумал, что название какое-то очень немецкое, потому и запомнил. Мы на такси доехали, Салли решила, что так лучше. Если я там выпью, некому будет обратно за рулём сидеть. Вышли, так я даже внимания не обратил на название клуба, зато увидел большую афишу. На ней было написано «6 марта», я как раз подумал, что это сегодня. Потому и запомнил. И ещё – «Мир абсолютного джаза». Это название концерта, да.

Клуб хороший оказался. Тихий такой, спокойный, народа не так и много. Музыка какая-то играет, фоновая. Я-то думал, тут будет толпа, песни будут орать. Мы сели за столик, нам принесли выпить. Мы немного раньше пришли, так жена программку листала – их по всем столикам разложили. Ей одна команда очень нравилась, я названия не запомнил. Что-то такое длинное, чуть ли не из десяти слов. Я не понимаю, как можно группу так назвать, чтобы не выговорить было. Ну да ладно.

В общем, начался концерт. Клуб в последнюю минуту заполнился, и ещё пока первые музыканты настраивались, люди подходили. Места вдруг раз – и не стало. За наш столик два чёрных сели, ну, приличных таких, немолодых уже. Поздоровались вежливо, шляпы приподняли. Один шляпу снял и на столик положил, а второй так в шляпе и сидел до конца концерта. Я потом подумал, что они как братья-близнецы: одинаковые клетчатые пиджаки, шляпы с ленточками, бабочки. Смешные такие.

Первыми какие-то молодые ребята играли, мне не понравилось совсем. Очень быстро и нечётко. Мне казалось, что они по нотам не попадают. Я вообще не музыкант вовсе, но чувство ритма есть, а эти сбивались. А все им аплодировали, будто так и надо.

Потом играла группа латиносов. Мне всегда казалось, что латиносы не могут играть джаз. А эти – ничего, играли, хорошо играли. Жена даже сказала, что надо потом диск их купить. Там сбоку лоток стоял, можно было диски всех групп купить.

Налей, Сэм. Всё-всё, хватит.

О чём это я? А, латиносы.

Так вот, пока латиносы играли, наши негры в клетчатых пиджаках куда-то ушли. А потом смотрю – они на сцене. Вдвоём: один с гитарой, другой за роялем. И так они складно играли, я аж заслушался. Посмотрел по программке – дуэт импровизаторов, братья Стайн. Так и думал, что братья. В общем, мне даже нравиться стало. Не зря пришёл.

А потом вот и случилось.

Первое отделение завершалось. Одна группа осталась. И я смотрю: они на сцену как-то неуверенно выходят, будто пьяные. Или роботы. Присматриваюсь, а они все в тёмных очках, слепые. И в самом деле, помогают друг другу, и один какой-то зрячий бегает, расставляет их по правильным местам, точно шахматные фигуры. Одеты они так смешно были – фраки, жилетки, цилиндры. Типа как конец девятнадцатого века. Четверо мужчин и девушка. И молодые же все, на самом деле молодые. Только ударник постарше, ему лет пятьдесят, хотя чёрные очки молодят обычно, не поймёшь, сколько на самом деле. А саксофонист – один из двоих – и мальчишка совсем, лет двадцать, не больше.

А девушка играла на басу. Не женский совсем инструмент, мне кажется. И какой-то странный он у неё был. Слишком длинный, и без этих, как их, ну, разделений на ноты, ну… Да, ладов, точно. Слово вылетело, никак не мог сказать.

Но она играла так уверенно, точно машина, точно механизм какой. Ритм рваный, саксофонисты бьются над мелодией, клавишник тоже, ударник напрягается, а она – так легко играет, так ненапряжённо. И я прямо смотрел, и слушал, и всё не мог понять, как же она играет. Нет, все они – как они играют? У меня зрение не орлиное, но нормально вижу, и то ни одной ноты взять не могу. А тут – они же всё на ощупь, наугад.

Плесни полстаканчика, Сэм. Спасибо.

В общем, я просто в прострации сидел, думал, как же это так. И такие молодые, такие красивые.

Им больше всего аплодировали. Стоя хлопали, а они же не видели, что все стоят, наверное, зато слышали этот гром, слышали, да. И Салли тоже вскочила и даже засвистела, закричала, мол, на бис. А я стал пробиваться к столику, где диски продавались, потому что сейчас вот отхлопают, и там толпа будет.

Ну, я купил два диска – их всего два там и было. А про наших соседей в пиджаках и думать забыл. А продавец мне говорит, что, мол, вы можете пойти сейчас и росписи получить на дисках. Ну, я пошёл за кулисы. То есть не за кулисы, а просто за сцену, там охранник стоял, но когда я ему диски показал и объяснил, что за автографом, так он меня сразу и пропустил.

В общем, захожу я туда, а там такой лабиринт, и куча народу, и все толкутся, и бегают, и знакомцы наши в пиджачках тоже тут, и парень из первой самой группы, и я поймал кого-то за руку и спрашиваю: «А где тут найти “Blind Jazz”?» – так группа называлась. А он мне, мол, туда, в конец коридора, и направо потом. Я пошёл.

И действительно, там на одной двери постер с надписью «Blind Jazz». Ну, я стучу, потом приоткрываю дверь, а там полутьма. И вправду, а зачем им свет-то? Им что свет, что тьма, один чёрт. И тишина. Я прикрываю дверь, света совсем мало, он откуда-то из соседней комнаты идёт, из-под двери, а тут тишина, и только голос женский, чуть слышный.

Я присматриваюсь, а в комнате – только девушка-басистка. Сидит за столом и поёт, и руку так поднимает, мне жестикулирует, мол, тихо, не мешай. Она ж не видит, кто это там вошёл, думает, что свой кто-то, наверное.

У них, на самом деле, всё инструменталы были, без слов. А она поёт что-то про лошадей. Я слушаю, и сердце замирает. Знаешь, Сэм, я эту песню хоть сейчас могу повторить. Точно так, как она пела, ну, фальшивить буду только. Там о том, как у неё лошадь была, по кличке Мэг, и она эту лошадь очень любила, а потом Мэг становилась всё старше и старше, а потом она умирала, Мэг, очень болезненно, и пришёл доктор, чтобы усыпить Мэг, и она, девочка, хотела отдать свою жизнь, свою силу, лишь бы Мэг жила. И там припев был однообразный, и такой страшный, и я даже чуть сам не расплакался, так было жалко и девочку, и лошадь, обеих было жалко. Она ж без музыки пела, и так пела, так пела, как я никогда в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь пел.

Она закончила, и сразу тихо стало.

И она вдруг спрашивает:

«Вы кто?»

То есть она знала, что это чужой кто-то, но всё равно продолжала петь. А мне уже как-то неудобно было говорить, что я просто за автографом. Это как-то глупо бы вышло. Она ведь, получается, для меня пела, для совсем незнакомого человека. Ну, я и говорю: «Вы очень красиво пели». А голос у меня дрожит, потому что я всё про лошадь забыть не могу. И она чувствует это, что голос дрожит, и говорит: «Спасибо».

А я пячусь назад, чтобы выйти, и открываю дверь, и только я в коридоре оказался, как мне навстречу все остальные – вся группа, все они. Без очков, представляешь, и они все зрячие. Барабанщик клавишника по спине хлопает, мол, классно отыграл, молодец, и тот на него смотрит, смеётся. А молодой саксофонист меня с ног до головы изучил, потом только мимо прошёл.

И знаешь, Сэм, мне так противно вдруг стало. Я-то думал, вот, люди своё несчастье как преодолевают, как борются, не сдаются. Судьба с ними злую шутку сыграла, а они судьбу утёрли, стало быть. А получается наоборот, что они издеваются над инвалидами, на самом-то деле, на сочувствии выезжают. Нет, они отлично играют, ничего не скажешь, просто отлично. Но не только в игре же тут дело. Мне как-то и слушать диски сразу расхотелось.

А самое неприятное, что, получается, девушка-то тоже лгала. Песня эта – она искренняя такая, живая, а на сцене она лгала, получается, когда по своему длиннющему грифу пальцами бегала, будто машина, играла.

Ну, я к жене вернулся, как раз второе отделение начиналось. Я его автоматически слушал, ничего не помню, что там было. Там играла эта группа с длиннющим названием, которая жене нравилась, из-за которой мы и пошли на тот концерт. Не помню, что они играли, совсем не помню. Я всё сидел и думал о поддельных слепых музыкантах, и о девушке, и о лошади по имени Мэг.

А двое в клетчатых пиджаках вернулись за наш столик, и Салли наговорила им комплиментов. Ну, и один из них диск ей просто подарил, с автографом. Вот уж она счастливая была. Просто это как бывает: покупаешь ты диск, а потом музыкант тебе пишет «От автора» или что-нибудь типа того. Словно ты его друг, и это подарок был. А на самом деле он тебя знать не знает, и диск ты на ближайшей распродаже, скорее всего, купил. А тут – и в самом деле подарили, и приятно Салли так было, что я не стал ей ничего рассказывать.

Мы домой пошли, а она щебетала, как ей всё понравилось, и что почаще бы надо на такие мероприятия ходить.

Ну, приехали мы домой, а я сразу к Бобу в комнату.

Сэм, плесни. Спасибо.

Вот, ну, я, значит, к Бобу. Боб постоянно в Интернете сидит. Я-то старый уже для этого, ничего не понимаю, ну, письмо могу написать кому, а уж если найти чего надо – это совсем не умею. В общем, говорю Бобу, поищи-ка мне что-нибудь про эту группу. У Боба металл его играет, семнадцать лет, в конце концов, самый трудный возраст.

Боб – щёлк-щёлк – и говорит, мол, ни сайта, ничего у них нет. Вот состав группы на каком-то музыкальном сайте, вот анонсы концертов, а кто такие, откуда, ничего, ни слова. Ну, ладно, говорю, спасибо, и пошёл спать. А имя девушки я на диске прочитал и запомнил: Джерри Чарч. Джеральдина, наверное, но там было именно Джерри.

Я потом, на следующий день, ещё Боба попросил найти её имя, но он тоже ничего особенного не нашёл: в одном только месте в составе группы, вот и всё. И песню эту он тоже поискал – по тексту, я ж её хорошо запомнил. Но тут совсем ничего, ни одного упоминания нигде.

Вот так.

Это присказка, что ли. А сказки-то и нет.

В общем, почему я всё это тебе рассказываю. Потому что никто больше не поймёт, наверное.

Ну, ты же знаешь, что за мебель я делаю. Отличную мебель. Таких шкафов ещё поискать, какие я делаю. В общем, месяц назад заказ ко мне пришёл. Женщина позвонила, сказала, что ей порекомендовали. Старик Дюк порекомендовал, которому я стол обеденный справил на всю семью. Помнишь, какая у него семья – шестнадцать человек, это ж надо такую ораву прокормить. Ну, да, они работают все, кроме самого мелкого, но поди наготовь на них. В общем, он сказал, что есть в округе мастер такой.

А она не в городе живёт, она милях в двадцати от города, в небольшом таком домике. И вот ей шкаф понадобился, а она с Дюком по каким-то там делам знакома, и спросила его, не знает ли он, кто может под заказ шкаф справить, ну, он на меня и указал, дай ему бог здоровья.

В общем, поехал я к ней.

Там комната огромная, и в одной стене ниша. Ниша такой формы – полумесяц, да ещё срезанный с одного конца, и она хотела туда шкаф открытый с полками под безделушки встроить. Ну, я посмотрел, обмерил всё, цену примерную сказал, она согласилась. Ей на вид лет шестьдесят, живёт одна, не бедствует, наверное, есть какие вклады в банке, или дети помогают, я тогда подумал. Ну, «тогда» – это громко сказано, всего-то месяц назад было.

В общем, я несколько раз ещё приезжал. Дополнительные всякие обмеры делал, дерево мы выбирали, толщину полок, я ей эскизы нарисовал. Всё, в общем, путём.

Короче, сделал я шкаф и полочки, и всё так получилось – не налюбуешься. И позавчера, стало быть, во вторник, поехал к ней.

Плесни-ка… Спасибо.

Приехал, монтировать стал. Шесть часов возился, но всё как надо установил. Идеально просто получилось. Точно всё легло, и стены красивые, и шкаф как влитой. Ну, и она говорит, мол, давайте-ка я вас ужином накормлю. А то мне в последнее время кормить-то некого, скоро и готовить вовсе разучусь, ведь для себя не очень-то стараешься. Ну, я и не против. В общем, посадила она меня в столовой, я там до того ни разу не был, всё в большой комнате обретался, где шкаф делал. Пока она на кухню пошла, я стал фотографии рассматривать, они по всем стенам там висят.

В основном мужчина какой-то на фотографиях, немолодой уже. Муж, наверное. А потом его фотография в чёрной рамке. Умер, значит. И дети: мальчишка и девчонка. Сначала маленькие такие, одинаковые совсем. Потом постарше.

А потом смотрю, а девочка с некоторого времени всё в тёмных очках.

И тут голос сзади:

«Это Марк и Джерри, дети мои. Марк сейчас адвокат, в Нью-Йорке давно уже живёт, не в нашей глуши. А Джерри в музыку пошла, играет в группе».

И тут меня как током прошибло.

«Blind Jazz», – говорю.

«Да. – Она удивилась, слышно было. – Вы их знаете?»

Ну, я замялся, говорю, на концерт как-то ходил, диск есть.

Ей приятно было, ямочки на щеках появились, гордость за дочь прямо на лице видна.

«Она у меня молодец», – говорит.

И тут я смотрю, а на стене плакат, небольшой совсем, типа постера из журнала. И там – она, Джерри, такая, как я её год назад видел, в том самом цилиндре, в чёрных очках, с этой огромной бас-гитарой. И я не удержался.

«А что с ней случилось?» – спрашиваю, а сам на чёрные очки указываю.

Она понурилась сразу, как-то постарела.

«У неё лошадь была. Ричард ей подарил на пятилетие. Она с тех пор с лошадью не расставалась, наездницей стала хоть куда. Ей все прочили будущее, с лошадьми связанное, – конезаводчицы, например. К восьми годам любого коня могла объездить».

Ну, ты понимаешь, Сэм, я своими словами пересказываю. В общем, сбросила её лошадь, та самая, первая, её любимица. Мэг её звали, ту лошадь. Сбросила и копытом ещё ударила. По голове. Сотрясение, трещина в черепе, но всё зажило, нормально. Только зрение пропало. И уже не восстановилось. Вот.

Представляешь, Сэм, она – на самом деле слепая. Они все там, эти музыканты, все остальные – клавишник, ударник, саксофонисты – они же зрячие. Они обычные. И они, получается, на ней выехали, они эту штуку со слепотой придумали, потому что она слепая. И они играли, имитируя, что они не видят, а она – по-настоящему. Она и в самом деле слепая.

Я тогда спросил у неё – у матери, в смысле, – слышала ли она песню о любви к лошадям?

И вот тогда она расплакалась. Расплакалась по-настоящему, и уже про ужин забыла, и про гордость за детей, и про Ричарда – верно, мужа так звали. В общем, глаза она на меня поднимает и спрашивает: а откуда я эту песню знаю.

Джерри мне пела, говорю.

А она наклонилась ко мне и обняла меня, точно мать сына, и всё плачет, и плачет, и обнимает меня. А я молчу, потому что не знаю, что сказать.

Представляешь, Сэм, как нужно любить эту чёртову лошадь? Она же девочку инвалидом сделала на всю жизнь, всё ей перевернула, всё испортила. А я тут понял, что в песне – всё правда было. Всё, до последней строчки. Я будто вживую увидел, как лошадь умирает, а слепая девушка гладит её и плачет. И пишет эту песню потом, и поёт, но не на сцене, потому что нельзя такое на сцене петь. Она только для избранных её поёт. Почему я попал в их число – ума не приложу.

Вот и всё, Сэм. Она покормила меня ужином, и всё рассказывала про Джерри, и про Марка, и про Ричарда, и про лошадей, про Мэг особенно.

А я вот теперь уже второй день отойти не могу. И у меня в голове вертится эта песня. Вертится и вертится, и никак не хочет уходить.

Плесни-ка ещё, Сэм. Спасибо.

Примечание автора

Это рассказ по картинке. На картинке была нарисована девушка в тёмных очках и цилиндре, с бас-гитарой в руках. Причём нарисована она была в нелюбимом мной стиле «манга», точно вырванный из комикса кадр.

Но почему-то мне запомнился этот образ. Всё остальное – не более чем плод моей фантазии. И, конечно, очередной эксперимент со стилем, попытка представить рассказ в виде монолога слегка подвыпившего человека.

Уважаемый читатель!

Мы будем признательны за любые комментарии к этому сборнику, которые Вы можете оставить в наших сообществах:

http://vkontakte.ru/fantaclub

http://www.facebook.com/groups/225605400869784/

Если данная книга попала Вам в руки бесплатно, то Вы можете отблагодарить ее автора и издателей, оплатив электронную копию в нашем интернет-магазине. Кстати, там же можно приобрести и бумажную версию.

Покупка книги – это мощный стимул для писателя творить дальше, ощутимое доказательство его востребованности. Поэтому сам факт Вашей поддержки несравним с той суммой, которую Вы заплатите за книгу.

Мы надеемся на новые встречи с Вами на страницах наших книг!

Редакция издательства «Фантаверсум»

Примечания

1

Уитмен, Уолт (1819–1892) – великий американский поэт, автор классического сборника «Листья травы».

2

«Губы Мэй Уэст» – знаменитый диван работы Сальвадора Дали, выполненный в форме сочных женских губ.

3

Имеется в виду американский мелкосерийный танк, гораздо более известный как M6 Heavy Tank. Маркировку T1 носили опытные предсерийные образцы.

4

Об упомянутых событиях говорится в рассказе «Последняя гонка Рэда Байрона» из цикла «Легенды неизвестной Америки».

5

Имеется в виду T34 Heavy Tank, экспериментальная модификация танка T29 (который тоже остался лишь концептом), созданная в самом конце Второй мировой.

Content

Тим Скоренко
Вдоль по лезвию слов

Предисловие

Еще о сборнике

Лезвие

Быстрые рассказы

Игры демиурга

Бремя хорошего человека

Тихие игры

Здравствуй, Каин

Подземелья Третьего Рима

Каталог Киллинсби

Медленные рассказы

Последняя гонка Рэда Байрона

Теория невербальной евгеники

Человек и его ракета

Несгибаемые

Мат слоном

Фотограф

Странные рассказы

Умереть в Риме

Вернуться героем

Шэннон Маккормик

Слово мальчика Мишко

Один мой друг

Слова и перчатки

Песня о любви к лошадям

Уважаемый читатель!

Примечания