Елена Ленковская

Спасти Кремль

Что происходит?

Русе снился знакомый радостный гул: плеск воды, пронзительные короткие свистки, бодрые выкрики тренеров. Руся любил плавать в бассейне. Обычно он нырял в этот весёлый мокрый шум, очертя голову, и резвился вместе с другими мальчишками в своё удовольствие: вплоть до самого финального свистка, и даже чуточку дольше. Хм, обычно…

Мальчик поглядел в воду. Пучеглазые пацаны — в плавательных очках и шапочках из яркого латекса — червяками извивались в воде, в обнимку с полосатыми поплавками-«колобашками». Странно, никогда не думал, что они сверху выглядят так по-дурацки.

Главное, мелкие все какие. Ишь, смотрят, пальцами на меня показывают. Смеются, что ли? Отсюда, вообще, всё таким маленьким кажется…

Нужно было прыгать. Внутри усилился знакомый холодок. Ну, Раевский, давай! Толкнулся и летишь! Нет. Не летишь… Надо руки по швам. Руки — не крылья. По швам, чтоб в стороны не разлетались. Настоящим солдатиком. Ну!

Руся зажмурился и шагнул вниз.

Ему показалось, что под водой он провёл целую вечность. Не мог же он так глубоко нырнуть!

Воздух в лёгких кончался. Из последних сил Руся рвался наверх.

Наконец, сделав яростный толчок, он буквально вылетел на поверхность. Жадно хватая ртом воздух, Руся попытался сделать гребок в сторону бортика. Не тут-то было.

Что это? Яблоки?! Резко дёрнув руками и ногами, Руся опрокинулся набок вместе с корзиной крупного душистого апорта. Яблоки, подпрыгивая, поскакали по земле. На спину Руси градом посыпалась вторая корзина, а за ней — третья. Совершенно ошарашенный, он барахтался в яблоках, тщетно пытаясь встать хотя бы на четвереньки — ну, словно какой-нибудь малец в куче пластмассовых шариков в игровой комнате. Да что происходит? Что за…

А-а-а! Руся взвыл от боли: ухо пребольно стиснули железные тиски.

— Ах ты, шпана… Да я тебе…

Руся рванулся так, что ухо затрещало и, похоже, осталось в чьих-то железных пальцах, и дал дёру через гору арбузов, устроив оползень. Арбузы катились, кругом кричали и улюлюкали. Послышался пронзительный свист. Перепрыгивая через гогочущих гусей, какие-то корзины с яйцами, клетки с птицей, лавируя между кадками и ящиками, сбивая с ног каких-то лоточников, разносчиков, увешанных связками баранок, Руся домчался до глубокой лужи. Через лужу были переброшены дощатые мостки.

Поскользнувшись на перемазанных глиной досках, он с размаху шмякнулся в густую вонючую жижу. Грязные брызги полетели во все стороны. Свист не унимался. Руся в три прыжка преодолел лужу и помчался дальше.

Он вылетел с рынка на улицу, весь облепленный глиной, с клочьями пакли и какими-то перьями в волосах.

— Ой, ну и чучело! — разряженная девица лет двенадцати стояла на тротуаре у витрины кондитерской, таращила на Русю свои мальвиньи глаза и лопотала с гувернанткой по-французски. — Ну, не дурак ли?

— Сама дура! — взбешённый, тоже по-французски огрызнулся Руся. — … Твоё какое дело, кукла крашеная?

О, как это я? По-французски, что ли, ляпнул? Что это, вообще?

Сзади опять засвистели.

— Держи его!

Руся, не оглядываясь, бросился бежать.

Наобум пропетляв по многочисленным кривым переулкам, Руся наконец оторвался от преследователей. Тяжело дыша, уселся прямо на землю. Что происходит? Что это — сон?

Нет, точно не сон. Всё было по-настоящему. В самом деле, всё было реально, даже слишком. Ухо горело. Руся поднял кулак и погрозил невидимому обидчику. Вот гад! Чуть не оторвал. Никаких понятий о неприкосновенности личности.

Кстати, о личности. Руся придирчиво осмотрел себя: босиком и в одной пижаме. Любимая пиратская пижама вся в грязище — оскалившийся свирепый череп в бандане, украшавший грудь, больше не виден под слоем рыжей глины.

Куда это он попал? Кино тут, что ли снимают? Люди все так странно одеты, вывески с ятями… Не, это не киностудия — дома и улицы настоящие, целый город вокруг.

Руся задумался. Уж не в прошлом ли он проснулся?

Всё странно. А как он девицу эту расфуфыренную отбрил? По-французски!!! Такого Руся вообще от себя не ожидал…

А что это в кулаке? Неужели… Мальчик медленно разжал перепачканные пальцы. На ладони лежал оловянный солдатик. Руся озадаченно почесал бровь. Кое-что медленно прояснялось.

Ну, дела! Нырнул так нырнул.

А ведь ещё вчера всё было вполне обыкновенно. Прыгнув в воду с вышки, он не выныривал из яблок. А также не бегал, сломив башку, по незнакомому городу в одной пижаме, и не трепался с девушками по-французски. Он, как примерный ученик, собирался утром в школу…

Кругом солдатики

День вчера начался раньше обычного. Ничего сверхъестественного, просто летние каникулы кончились…

Вставать, конечно, не хотелось. Поэтому, когда в восемь утра наспех умытый Руся явился, наконец, на кухню, Луша уже допивала чай.

Сестра скептически осмотрела всклокоченную голову Руслана, и поинтересовалась, смотрелся ли он в зеркало.

— Зачем? — фыркнул Руся. — Ты — моё отражение. И так тебя каждый день вижу, с утра до вечера, ещё я буду в зеркало смотреться?

В самом деле, если вы с сестрой — близнецы, в вашей жизни гораздо больше отражений.

— Я-то — причёсанное отражение! — самодовольно сообщила ему Луша. — В отличие от некоторых…

Руся повёл носом. Вкусно пахло гренками.

На столе стоял стеклянный чайничек, в его янтарной глубине плавал солнечный зайчик.

Руся лениво похрустел остывшей гренкой. Положил подбородок на стол, придвинул чайничек к самому носу: было забавно смотреть сквозь него на всё вокруг.

— Ты будешь есть или нет? Опять из-за тебя в школу опоздаем!

— Опять? — Руся пожал плечами. Вечно Лушка преувеличивает, точь-в-точь как мама. — Мы всё лето не опаздывали! Сегодня же 1 сентября. Первый раз в пятый класс! Кстати, где мама?

— Они с Федюнькой на занятия ушли.

Федюньку, пятилетнего братца Луши и Руси, с утра пораньше водили то на танцы, то в бассейн, то на детское карате. Поэтому близнецы часто завтракали без маминого присмотра. Папы сегодня тоже не было дома — два дня назад он уехал в командировку.

Луша энергично сгребла со стола пустые чашку и блюдца, и потянулась за чашкой брата. Руся запротестовал:

— Подожди, допью!

— Тогда сам убирай, — хмыкнула девочка и вышла из кухни.

— Чур, я на велике поеду! — закричал ей вслед Руся.

— А я?! — раздался из прихожей вопль разочарования.

— А ты в новом платье. Дамы на велосипедах не ездят.

Молчание. Совестливый Руся уже готов был выразить сестре сочувствие, однако Луша унывать не собиралась.

— Дама поедет на роликах! — бодро заявила она, щелкая застёжками коньков.

— Наколенники не забудь!

Лушка беспечно отмахнулась.

В начале девятого они вместе с букетами и ранцами загрузились в лифт. Утреннее солнце слепило глаза сквозь голубоватое стекло. Руся прищурился.

С двадцать седьмого этажа сквозь прозрачную шахту лифта городской пруд и старинная плотина были видны как на ладони.

— Смотри, такая рань, а гребцы уже тренируются! — Луша глядела под ноги. Внизу, у ближайшего берега, скользили по воде быстрые водомерки байдарок.

Руся скривился. Глядеть прямо под ноги с двадцатого этажа? Такие упражнения у него энтузиазма не вызывали. От таких, с позволения сказать, взглядов — никакой радости, только противный холодок внутри. Легче упаковку мятной жевачки проглотить.

Лифт бесшумно и плавно опускался. Наконец-то, первый этаж. Руся вздохнул свободнее.

Ребята очутились в холле. Руслан отцепил от стойки велосипед и выкатил его на улицу. Луша уже выписывала восьмёрки по ровной площадке перед домом, в каждой руке у неё было по букету — один свой, другой Русин. Луша размахивала астрами и распевала что-то невразумительное.

— Подвезёшь мою сумку?

Руся не возражал. Какое-то время он провозился, прищёлкивая оба школьных ранца к багажнику, и они погнали. Быстро, как всегда.

В школе тоже всё было, как всегда. Обычное первое сентября, ничего особенного.

Цветы, улыбки — всё как водится. Знакомые лица, загорелые и повзрослевшие, крепкие мальчишеские рукопожатия, радостные девчачьи визги — как же, всё лето не виделись! Весёлая толкотня и хохот, смешные маленькие первоклашки, оживлённые нарядные учителя, первый звонок, второй звонок, потом третий… Уроки, перемены, уроки. Последним — физкультура в бассейне. Ничего неожиданного, всё по расписанию… М-да, физкультура…

Вообще-то Руся любил «физру», а плавание так просто обожал. Но первый в этом учебном году поход в бассейн омрачило одно обстоятельство. Вспоминать о нём ему не хотелось.

После урока они с сестрой вышли из влажной, пропахшей хлоркой атмосферы на свежий осенний воздух. Луша сразу заметила, что Руся не в духе. Расспросы ни к чему не привели — он только отмахивался. Лушка была не в курсе, потому что вместе с другими девчонками весь урок прозанималась аква-аэробикой в дальнем углу. Что ж, тем лучше…

Зато дома их ждал сюрприз. Неожиданно рано вернулся из командировки папа. Руся сразу повеселел. Остальные дети тоже были довольны. К тому же, папа привёз с собой какой-то свёрток. С видом фокусника-любителя папа положил свёрток на стол в гостиной, и сказал, потирая руки:

— Я привёз игрушки, только, чур, они не для игры.

— Как это? — не понял Федюня. Руся тоже разочарованно поднял брови.

— Сейчас увидите.

Дети столпились вокруг стола. Папа поспешно сорвал обёрточную бумагу с серой картонной коробки, и открыл крышку. Коробка была полна мелких пенопластовых шариков. Папа погрузил в коробку руки и принялся доставать оттуда оловянных солдатиков, одного за другим. Лицо его сияло.

— Очень редкие экземпляры. И почти даром достались.

В гостиную зашла мама.

— Смотрю, у вас тут настоящий парад? — Две шеренги солдатиков уже стояли на столе и отлично держали строй.

Папа повернул счастливое лицо к маме, и несколько виновато улыбнулся:

— Вот, купил. В антикварной лавке. Видишь, часть коллекции — российская армия, часть — французы. Форма 1812-года.

— Это кто? — спросил Федюня, показывая пальцем на одну из фигурок.

— Наполеон. Он у французов главный был, — ответил папа.

— Он сильный? Сильнее Ильи Муромца?

Руся с Лушей так и прыснули. Папа, улыбаясь, потрепал Федюню по голове.

— У него было много войска.

— И он всех победил?

— Нет, его победили.

— Вот так? — Федюня схватил сразу двух солдатиков и — дыщ-дыщ-дыщ! — стал одним колотить другого.

— Стоп! — папа молниеносно схватил Федю за руки. — Олово — мягкий металл, у солдатиков могут легко погнуться султаны или пики.

— А мы х азогнём! — беспечно прокартавил Федя.

— Вот-вот, согнём-разогнём! Так они, в конце концов, и сломаются! — И вообще, это — коллекционные фигурки довольно почтенного возраста. Играть ими не стоит. Можно посмотреть и поставить на полку.

Федюня скорчил недовольную физиономию и собрался пуститься в рёв.

— Федя, не плачь. Ты же собирался сегодня холодное оружие делать, — пришла на помощь мама.

— Точно! Где мой т х езубец? — тут же утешился Федя, и убежал на кухню.

— Куда это он? Какой трезубец? — удивился папа.

Мама засмеялась.

— Сейчас вилку в морозильную камеру засунет. Ребёнок считает, что холодное оружие должно быть холодным. В буквальном смысле.

Папа расхохотался, обнял маму, и они пошли вслед за Федей.

— Вот ведь жук этот Федька — согнём-разогнём… — смеясь, повторял папа. — А я им ещё про магическое число олова не рассказал… представляешь… — конец загадочной фразы смешался со звоном кухонной посуды.

Руся бросил взгляд на полку с солдатиками.

— Вечно всё нельзя! — пробурчал он.

Луша согласно вздохнула, и они отправились в детскую, учить уроки. Вот что за люди эти учителя! Только первое сентября, а домашних заданий уже куча целая…

С уроками расправились только к ужину, даже с Федюней не поиграли. Тот расстроился. Сразу после ужина надутого зарёванного Федьку отправили спать.

Стемнело. Руся, уже в пижаме, возился с мелкими пластмассовыми человечками из конструктора. Перед сном он осматривал своё войско, всех этих рыцарей, индейцев, гномов, орков и дроидов. Нужно было пересчитать потери поломанными и пропавшими без вести где-то под диваном в гостиной. Покончив с этим, Руся предложил сыграть в войнушку сестре — на всякий случай, вдруг согласится.

— Ой, да ну! — по обыкновению закапризничала Луша. — В войнушку со своим Макаром играй. Или вон, с Федюней, сколько раз говорить…

— Лу-у-ша-а! — заныл Руся Федюнькиным голосом. — Ну давай тогда в ша-ашки.

— Ну, давай, — обречённо вздохнула та. Потом вдруг опомнилась: — Русь, так ведь шашек не хватает?

Обрадованный её согласием, Руся произвёл несколько воинственных движений, со свистом рассекая воображаемой саблей воздух:

— А мы человечков поставим.

— Да ну, они мелкие и лёгкие. С доски вечно валятся.

— Да, лучше что-нибудь потяжелее! Папиных солдатиков, например. — Глаза у Руси загорелись. — Да-а, тогда была бы настоящая битва…

— Давай возьмём. Поиграем и вернём на место. Он и не заметит.

Руся сконфузился. Обманывать он не любил.

— Эх, ты! Вообще-то это была твоя идея, — сказала Луша, глядя в карманное зеркальце и поправляя чёлку. — Сколько можно тебя опекать?

И девочка решительно открыла дверь.

— Лу, может не надо?

— Идём. Мне одной всё не унести. А ронять их нельзя, сам знаешь.

Через две минуты они вернулись в детскую и кучей свалили солдатиков на Лушиной кровати.

— Я, чур, за наших, — заявил Руся, энергично наскакивая на невидимого врага и нанося ему разнообразные удары.

— Ха-ха, тогда я первая хожу, — оживилась Луша, потирая ладошки.

— Почему это? — возмутился было Руся. — А ну-да, «французы» будут «белыми». А «русские» какие-то почти бронзовые. Это вообще олово, или что? — спросил он, колупая фигурку ногтем.

— Папа же говорил — это олово с чем-то там. Ну, я не помню, — отмахнулась Луша.

Они проворно расставили вместо шашек фигурки оловянных солдатиков и уставились на доску.

— Всё, Руся, я хожу! Не забывай, кстати, что французы и в самом деле первыми напали!

— Ходи! — вздохнул Руслан. — Так и быть. Будем исторически точны!

Они сыграли партию, потом другую. Перевес был на Русиной стороне: войско Наполеона всё время проигрывало. Историческая точность торжествовала.

Луша от этого заскучала и начала зевать. Они собрали фигурки и по тёмному коридору босиком прокрались к дверям гостиной.

— Стой! Там кто-то есть!

Руся наткнулся на Лушу, солдатики в подоле его пижамы громко звякнули.

— Тише ты!

Полупрозрачная дверь в гостиную была приоткрыта. По лицам детей забегали разноцветные отсветы — это мама включила телевизор.

— По сообщениям информационных агентств, пропажи детей в странах Северной Европы продолжаются. Согласно бу-бу-бу… это уже восьмой подросток. Полиция не обнаруживает ни малейших следов… бу-бу-бу… Они просто исчезают и всё. Подобное сообщение пришло также из Испании, где…

Луша сделала большие глаза.

— Ты слышал?

— Ерунда! — зашептал Руся прямо в ухо сестре. — Эти журналисты вечно что-нибудь придумают. То у них свинский грипп, то дети исчезают…

А вот мама встревожилась. Только Руся не обратил на это внимания. Ну, мамы же вечно беспокоятся, известное дело…

— Саша! Это ты? Иди сюда скорее! — донёсся из-за двери мамин взволнованный голос.

— Папу зовёт. Мы влипли!

Они попятились в темноту и затаили дыхание. Папа не отзывался. Зато бубнение телевизора стало отчётливее, видно, мама добавила громкость.

— И вот, сенсация — сегодня сразу два подростка вернулись домой. Судя по их рассказам, оба они побывали… в прошлом! Генри Чизрайт и Альфред Свенссон, пропавшие три недели назад, рассказывают всё в красочных подробностях. Самое поразительное — эти дети не знакомы между собой и проживают в разных странах. Один из мальчиков, англичанин Генри Чизрайт, по его уверениям оказавшийся в Средневековой Германии, теперь легко изъясняется по-немецки…

— Обалдеть!

— Что-то мне не верится. Это не научно. Да это не новости, а фильм, наверное, какой-то!

Тем вечером он вправду так думал. Вообще не придал услышанному никакого значения. А теперь выходит — не ерунда и не выдумки?

Они с Лушей постояли ещё немного, вслушиваясь в странные речи диктора. Первой опомнилась сестра:

— Пойдём к себе, пока папа нас здесь не застукал!

— Может зайдём, маме признаемся и на место поставим? — предложил Руся. Его грызла совесть. — Мама простит. Может, и папе не скажет.

— Ну уж нет. Я не собираюсь рисковать. Конный клуб отменят, как в тот раз. Лучше завтра встанем пораньше, и отнесём, пока все спят. Авось, не заметят.

И они отправились спать. Забираясь по лесенке на свою чердак-кровать, Руся спросил Лушу:

— Ну что, продолжим наш эксперимент?

Они уже несколько дней пытались увидеть один и тот же сон на двоих. Несколько раз в жизни с ними случалось что-то подобное. Руся считал, что всё дело в регулярных упражнениях. Нет, в самом деле. Нужно наловчиться думать об одном и том же, когда засыпаешь. Тогда успех обеспечен.

— Давай про 1812-й год думать? — предложил Руслан, вертя в руках фигурку французского барабанщика.

Луша вздохнула.

— У меня, Русь, мысли так и скачут. Я сразу про всё думаю.

— «Смешались в кучу кони, люди?» — Руслан понимающе хихикнул. Потом свесил голову вниз и возбуждённо зашептал:

— Эврика! Лу! Я придумал для тебя напоминалку. Возьми солдатика и держи его в руке. Это поможет тебе не отвлекаться на посторонние мысли.

Послушно прошлёпав к столу, Луша взяла горниста.

— Ты, Руся, тоже возьми какого-нибудь.

— Да я и так взял.

— Ну, спокойной ночи?

— Ага. Давай, погнали!

Руся тут же закрыл глаза и попытался сосредоточиться на нужных мыслях. Но думалось ему совсем о другом.

В бассейне, куда они ходили всем классом, он прыгал сегодня с вышки.

Поначалу было страшно. Прыгнуть решились не все. Хорошо его дружку Макару — он в секцию ходит и там прыжками в воду занимается. А вот Лёха, тот вовсе — постоял-постоял и спустился вниз пешим ходом. Так и не осмелился. Руся его понимал: забравшись на пятиметровую вышку, он тоже долго стоял и слез-таки обратно по ступенькам. Разумнее было пока ограничиться трёхметровой…

Перед своим первым прыжком Руся минут десять собирался с духом. Потом зажмурился и прыгнул. А когда вынырнул, физрук, подмигнув, громко сказал ему:

— Руслан у нас прыгает «испуганным солдатиком».

Пацаны услышали и заржали.

— Как это? Почему? — удивился мокрый Руся, с усилием вылезая из воды на бортик бассейна.

— Потому что стойкий оловянный солдатик руки держит по швам!

Руся прыгнул ещё, потом ещё, но всякий раз, пока он, зажмурившись от страха, падал вниз, руки его сами собой разлетались в стороны. Так он и прыгал — испуганным солдатиком.

И пацаны всё время ржали, хотя некоторые из них и плавают-то кое-как, а к вышке их физрук просто не подпускает. Уходя из раздевалки, Руся услышал: пока, испуганный солдатик Раевский! Вдогонку понеслось противное ржание. Дураки!

Испуганный солдатик. Это было обиднее мистера Бубенчика. Так во втором классе назвала Русю учительница ритмики, когда он в очередной раз забыл чешки дома: металлические застёжки его сандалий во время танца громко звякали. Мистер Бубенчик приклеился к нему на какое-то время. Мама считала это прозвище ничуть не обидным, а Руся страшно бесился. Правда, стоило ему неожиданно для всех выиграть школьную олимпиаду по математике, дразнить Бубенчиком его тут же перестали…

Размышляя обо всём об этом, Руся незаметно заснул. Ему снился урок физкультуры. Во сне он непременно, просто кровь из носу, должен был прыгнуть с пятиметрового трамплина. На спор. Чтоб знали… Никакой я не испуганный солдатик, зарубите себе на носу!

Руся решительно подтянул плавки и посмотрел наверх. Снизу-то не страшно. А вот сверху…

От одного только воспоминания о том, каким маленьким кажется бассейн оттуда, у Руси ослабли коленки. Но он закусил губу и, ощущая сквозняк где-то желудке, медленно полез на вышку.

Луша не хочет быть мышью

— Чёрт побери, металлические пружины опять сломались. Всё дело в качестве стали. Здешняя никуда не годится. Всё приходится выписывать из заграницы! И рабочих, и английскую сталь.

— Думаю, всё же, господин Леппих, большая удача, что русские заинтересовались вашим проектом. Ведь они вкладывают в него уйму денег!

— Господин Шефлер, не забывайте, что я здесь инкогнито! Мы с вами не в Вюрцбурге. Здесь, в России, я — доктор Шмидт. Называйте меня Шмидтом.

— Полноте, Франц, мы здесь одни. К тому же усадьба охраняется: полторы сотни гренадеров, драгуны… Да-а. Наполеон прогадал, отказавшись от вашего предложения построить управляемый воздухоплавательный аппарат.

— О-о, сначала он выслал меня из Франции за шарлатанство. А потом — опомнился. Шпионы Бонапарта чуть не схватили меня в Германии, где я…

…Луша открыла зажмуренные глаза. По-прежнему ничего не было видно.

— Какой странный «исторический» сон, — подумала она. — Что-ли я с головой укрылась?

Постепенно обнаружилось, что Лушины лопатки упираются в стену, а нос — в тяжёлую пыльную портьеру.

Разговор с той стороны портьеры продолжался. Луша догадалась, что говорят на другом языке. Как ни странно, она всё прекрасно понимала. Кажется, говорили по-немецки. Чесался нос. Кстати, сон ли это? Нос, например, чесался по-настоящему. Сильно чесался, прямо как наяву!

Луша снова прислушалась.

— Бонапарт сначала отказал, а потом испугался, что я предложу машину русским. Русские оказались более дальновидными. Да-с! А про Наполеона я знаю одну историю. Хотите, расскажу?

— Любопытно.

— Знаете Бланшара?

— Как же. Ваш коллега. Впрочем, лично не знаком.

— Ну, Бланшар — личность известная. Аэронавт, изобретатель. Устраивал показательные полёты на воздушных шарах. Катал, знаете ли, господ-любителей острых ощущений. За большие деньги, разумеется. Эти полёты наделали много шуму по всей Европе… Да вы ешьте, ешьте, Шефлер! У этих русских очень вкусная бо-твинь-а. Не запутайтесь, они подают её сразу в трёх тарелках — одна с рыбой, другая с супом, третья — со льдом.

До Луши донеслось швырканье и звяканье ложек.

— Рыбку, рыбку. А теперь лёд, лёд. Прямо в суп кладите, — сквозь хлюпанье настойчиво предлагал первый голос.

В ответ послышалось нечленораздельное мычание.

Прожевав, первый удовлетворённо продолжал:

— Так вот, Бланшар. Когда он устраивал свои полёты в Париже, к нему пришёл один кадет военной школы. Просил взять с собой. Да только денег у кадета недоставало, а мой коллега благотворительностью никогда не занимался…

Повисла пауза. Затем послышалось довольно злорадное хихиканье.

— Тому кадету, знаете ли, потом здорово влетело от старшего офицера. Мол, вздумал мундир свой позорить — летать, будто ярмарочный шут. Догадайтесь, кто этот жалкий неудачник?

Молчание.

— Ну?

— Неужели?

— Вот именно. Хо-хо! Это был никто иной, как Наполеон!

Смеются. Противная пыльная занавеска елозила прямо по Лушиному лицу. От этого всё сильнее и сильнее свербило в носу. Не выдержав, Луша тоненько чихнула. Портьера шевельнулась. Одним чихом не обошлось. Девочка чихнула снова, а потом ещё и ещё.

— А-а, майн готт! И здесь эти мыши! — воскликнул первый довольно раздражённо.

Что-то пребольно стукнуло Лушу по лодыжке. Чем это он в меня кинул? Своим башмаком, что ли?

— Вот ещё незадача. В оболочке малого шара вчера обнаружилась громадная дырища. Доктор Шефлер, это мыши! Проклятые мыши проели тафту.

— Думаю, всё дело в пропитке, герр механик. Вы пропитали шёлк лаком, а его запах привлекает мышей. Надо обзавестись кошками, вот мой совет.

— Ага! Где мой волшебный Йордан? Он не то что кошек, он самого чёрта из пекла достанет.

Послышались уверенные шаги. Совсем близко! Луша затаила дыхание. Портьера зашевелилась. Доктор Шмидт пристукнул каблуком, обувая брошенный в мышей башмак.

Тут в комнату вошел кто-то ещё.

— Доктор Шмидт, вас господин Фейхнер велели позвать. Господин военный губернатор Москвы граф Ростопчин изволили пожаловать.

— Проверка? — спросил тихо доктор медицины.

— Граф уверяет, что написал в донесении к государю императору, что любит мою машину как собственное дитя, — усмехнувшись, процедил доктор Шмидт.

— Спасьибо, ми уже идьём, — коверкая слова, громко сказал он по-русски.

Все трое вышли из комнаты.

Луша боком вылезла из-за душной плотной портьеры и с облегчением вздохнула.

Она оказалась в просторной зале с расписным потолком. У стен стояли старинные стулья с завитушками, посередине — стол с остатками то ли позднего завтрака, то ли раннего обеда.

Луша с любопытством огляделась. Если это сон, где же её разлюбезный братец? Смотреть вместе один «исторический» сон — это ведь была Русина идея…

Руси рядом не было. Сквозь высокие окна с полукруглым верхом как сквозь решето проливалось в комнату солнце. Квадратные лужи света лежали на полу. Они были похожи на «классики».

Ну да, на обычные «классики», какие сотню раз чертила Луша на тротуаре. Мелом, а лучше — краской из баллончика.

Лушины босые ноги сами запрыгали по дорогому наборному паркету. Я и прямо, я и боком, с поворотом и… Внезапно она остановилась.

— Интересно Русе такой же сон приснился или нет? И вообще, как-то не похоже, что я сплю… А вот вчера-то — по телевизору говорили, что дети пропадают…

Луша охнула и зажала себе рот ладошкой. Мамочка! Караул! Я в прошлом!

А впрочем…

Луша подняла голову и посмотрела в окно.

— Ой, как интересно!

За окном висел кит.

— Ух-ты! — Девочка зачарованно прижалась лбом к стеклу.

Огромная оболочка аэростата и впрямь напоминала кита, только немного сморщенного. Тряпочный кит вяло трепыхался, развешенный на деревянных столбах. Он нависал прямо над большой лодкой.

Рядом суетились люди. Их было довольно много.

Лодка, кстати, была красивой. Луша видела похожую на старинной гравюре из Руськиной энциклопедии. Там она называлась гондолой.

— Где всё-таки Руська? — с беспокойством подумала Луша. — Как бы он не пропал без меня. Он ведь такой… мечтательный. Ему бы эта лодка наверняка понравилась. Он любит всё такое старинное… Пиратов там всяких, рыцарей.

Луша озабоченно нахмурилась. Надо трезво поразмыслить, куда она попала, что делать дальше, а главное — как найти брата.

Ну и что, что это — не сон! Луша почему-то не сомневалась, что Руська всё равно должен быть где-то поблизости.

Двухстворчатая дверь в залу внезапно заскрипела. Ой! Сейчас войдут! Луша взглянула на своё убежище. Снова стать мышью она не желала.

Девочка толкнула высокую оконную раму. Та поддалась. Луша высунулась и сморщила нос. Ну и запах здесь, в прошлом. Поглядела вниз — первый этаж, ничего страшного. И она ловко спрыгнула во двор.

Фу-у! Пахло по-прежнему противно.

Зажав двумя пальцами нос, Луша с разинутым ртом разглядывала диковинную конструкцию. Гигантская, словно подвяленная на солнце, рыбина аэростата была надута примерно на треть. Матерчатые хоботы-рукава тянулись от неё ко множеству бочек.

Вокруг сновали рабочие. Слышался стук топоров, визг пилы, какой-то металлический скрежет и звяканье.

Луша, осмелев, подошла поближе.

— А ты чего тут? Швея, что-ли? — высокий строгий дядька поймал Лушу за руку. Луша возражать не решилась. — Ну-ка, марш крылья шить. Эй, Михеич, забери-ка девчонку, путается тут под ногами. Доставь на место. Набрали работничков — мал мала меньше… — сердито добавил он.

Михеич, пожилой суетливый мужичок, потащил Лушу к маленькому белому домику, приговаривая:

— Ишь, любопытный вы народ! Нельзя тебе тут. Опасно. В бочках-то кислота самая что ни на есть ядовитая — серная! Да опилки железные. Кислота железо разъедат — водород выделят. Газ такой. Он, слышь ты, легше воздуха. Как надует еростат, он и подымется.

— А скоро, дяденька, он поднимется? — полюбопытствовала Луша.

— Эх! — Михеич досадливо махнул рукой. — Обещались за шесть часов управиться, а вишь — два дни прошло, и всё не у шубы рукав. А потом доктор Шмидт к еростату крылья приноровить хочет. Чтоб против ветру, стало быть, летать мог. О как!

Они подошли к белому домику.

— Эй! Принимайте свою белошвейку, — крикнул Лушин провожатый в открытую дверь.

Там что-то отвечали, но Луша не разобрала.

— Откуда мне знать. Начальство велело. Да оденьте девчонку, что она у вас в одной рубашонке гуляет. Эх! Правду говорят — сапожник без сапог. Как звать-то тебя? Лукерья? Ну вот, иди, Лукерья. Да старайся, стежки ровно клади! Глядишь, еростат запустим и врага побъём.

Капитан «адской машины»

Руся стоял в толпе людей и вместе со всеми слушал, как человек в мундире выкрикивает, держа в руках бумагу:

«Здесь мне поручено было от государя сделать большой шар, на котором пятьдесят человек полетят куда захотят, по ветру и против ветра, а что от него будет, узнаете и порадуетесь.»

Шар? Ничего себе! Руся протиснулся вперёд. Человек громко продолжал:

«Если погода будет хороша, то завтра или послезавтра ко мне будет маленький шар для пробы. Я вам заявляю, чтобы вы, увидя его, не подумали, что это от злодея; а он сделан к его вреду и погибели».

Что за злодей-то? Руся озадаченно почесал затылок.

Толпа загалдела, обсуждая услышанное.

— А сказывали — лодку подводную сооружают.

— Не лодку, а оружие секретное.

— Ага, машину, слышь ты, «адскую».

— Да на кой нужна таперича ента лодка, когда проклятый Бонапартий Смоленск взял и посуху к Москве идёт?

«Бонапартий»?! Ого! Это что же я, всё-таки в 1812 год попал? Круто. И, главное, не во сне, а наяву! Значит, идёт война с Наполеоном… А разве тогда в России шары воздушные делали? Интересно!

Толпа редела. Руся, соображая, уставился на свои босые ноги. Хотел бы я знать, что же это за город?

Чисто одетый господин в штатском и в очках пробормотал прямо над ухом мальчика:

— Да-с, идея заманчивая, и воплощение её в жизнь сулит выгоды неоценимые. Интересно бы посмотреть. Вся Москва уже там побывала…

Москва? Точно. Как я сразу не догадался! Ну, Москва так Москва. По крайней мере в Москве они с Лушей были. Даже два раза.

— Эй, кучер! В Воронцово!

Едет на шар смотреть! Надо ловить момент! Мальчик бросился к коляске, в которую сел господин в штатском и уцепился за неё сзади. Мёртвой хваткой!

Руся был весел и горд собой. У него было такое чувство, будто… Будто он читает книжку о себе самом!

В принципе, находиться в прошлом было не так уж и страшно. Распухшее ухо Руся решил в расчёт не принимать. В остальном пребывание здесь походило на костюмированную историческую игру. Было интересно. С Лушкой, конечно, было бы ещё интереснее. Впрочем, девчонкам лучше оставаться дома…

По дороге «мёртвая хватка» стала постепенно сдавать. Сначала она превратилась в «полумёртвую», а потом и в «еле-живую». Тут-то Руся и слетел на дорогу на каком-то из поворотов. Отряхнул пыль с коленей, поплевал на ободранный локоть. Прихрамывая, поплёлся вслед за уехавшей коляской. Его обогнала целая ватага мальчишек. Мальчишки сочувственно улыбались.

— В Воронцово, небось, мчался? Айда с нами! Отсюда и пешком недалече!

Воронцовская дача была окружена высоким забором. Москвичи целыми семьями ходили к таинственной даче. Правда, разглядеть толком ничего не могли. Зато имели возможность беспрепятственно нанюхаться пренеприятнейшего запаха, оттуда в изобилии доносившегося.

Вместе с другими мальчишками Руся подошёл поближе к главному входу. Слева и справа от ворот стояли округлые кирпичные башни, со стрельчатыми окнами и белыми ажурными колонками сверху.

Поскольку никакого шара отсюда видно не было, Руся, задрав голову, стал с интересом рассматривать башни. Ему представилось, что это башни старинного рыцарского замка. Сейчас из замка выйдет заколдованный… э-э… ну кто-нибудь выйдет и…

Из караульни вышел фельдъегерь с хлыстиком в руках, повернулся к стайке мальчишек и поманил пальцем.

— Эй! А ну-ка сюда!

— Это фельдъегерь! Бежим! А то щас хлыстом-то ожжёт.

Дети кинулись врассыпную.

— Стой! Да стой же!

Замечтавшийся Руся уставился на его мундир своими круглыми карими глазами. Потом опомнился, дёрнулся было, да понял — убегать поздно. К воротам со стороны дороги подъезжали всадники в тёмно-зелёных мундирах. Это были драгуны, охранявшие усадьбу.

— Всё равно поймают, — Руся вздохнул и обречённо направился к фельдъегерю.

— Мальчик, иди сюда. Не бойся. Слушай внимательно. Нужна кошка. А лучше — несколько. За каждую — пятак. Понятно? Подойдёшь к воротам, скажешь — кошку принёс.

Это была удача. У Руси с детства сложились с кошками особые отношения. Кошки Русю обожали. Даже незнакомые кошаки через пару минут после знакомства вспрыгивали к нему на колени и мурчали, как заведённые. Окрылённый Руся отправился на охоту.

После полудня он принёс свой полосатый трофей к воротам. Кот лежал на его плече и время от времени тёрся мордой о Русину шею. Караульный строго спросил:

— А ты куда?

— Вот, — Руся, немного смущаясь, показал кота.

— Кошку принёс? Ты, брат, сам её тащи в усадьбу. А то намедни принесли — вырываться стала, насилу поймали. Так она — прапорщику всю физиономию расцарапала — и в кусты. Сбежала, стало быть. Не знала, дурья башка, что её у нас жирные мыши ждут. — А ты, парень, иди по аллее прямо до господского дома. Спросишь фельдъегеря Йордана, его там все знают.

Руся, поддёрнув свой мохнатый воротник, двинулся вперёд по широкой длинной аллее. В нетерпении он прибавил шаг — ему хотелось увидеть настоящий аэростат как можно скорее.

Аллея вывела Русю ко дворцу. Лодка-гондола находилась прямо перед его окнами. Мальчик присмотрелся к лодке получше. Она была… плетёной! Походила на корзину странной формы, или на садок для рыбы.

Мальчик спросил Йордана.

— Они заняты, — ответили ему, — вишь, малый шар испытывают. А кошку отнеси вон к тому флигелю, где швейный цех.

Руся замер в нерешительности:

— Мне за неё деньги обещали.

Мальчик ещё немного потоптался на месте, и бочком-бочком двинулся в сторону покачивающегося на швартовых аэростата. Он решил отдать кота Йордану лично в руки. К тому же в той стороне, где шар, было гораздо интереснее.

— Трави, трави понемногу! — кричал какой-то человек в военном мундире с борта гондолы другим, суетившимся у нижних концов канатов. Лицо у кричавшего было покрыто многочисленными свежими царапинами.

— Ага, наверное, это тот прапорщик, — ухмыльнулся Руся.

Шар, однако, не очень-то хотел улетать. Он поднялся на три-четыре метра над землёй и повис, как привязанный. На борту лодки были ещё люди. Расцарапанный сорванным голосом командовал им:

— Навались! И-и — раз! И-и — два!

Руся догадался, что они хотят привести в действие вёсла-крылья. Аэростат напоминал Руське объевшегося дракона: брюхо толстое, а перепончатые крылышки — махонькие. Игрушечные крылышки не могли сдвинуть раздутое драконье тулово с места.

— И-и — раз, и-и — два! — надрывался осипший голос сверху.

Внезапно Русе показалось, что дракон вывихнул себе крыло: оно совсем перестало двигаться. За первым бессильно замерло и второе.

Ругаясь по-немецки на чём свет стоит, вверх по веревочной лестнице полез какой-то человек в чулках и башмаках. Руся понял, что он тут главный.

— Опять рессора лопнула, — заметил кто-то неподалёку. — Вот тебе и англицка сталь.

— Ну, стало быть, надо крылья откреплять.

Не успел Руся оглянуться, как заскрипели лебёдки, и рабочие, словно термиты, споро и аккуратно лишили дракона его крыльев.

Надо было выяснить, кто же здесь Йордан. Руся почему-то подумал на того сердитого немца. Мальчик мялся, не решаясь спросить. Он боялся попасть под горячую руку. Люди вокруг были хмурые. Казалось, даже воздух вокруг наэлектризован, как перед грозой.

Тут раздался гром. Точнее — лай. Оглушительный собачий лай!

Кот взвыл и молнией метнулся в сторону, оцарапав Русе шею и грудь. Руся с воплем бросился за своим удиравшим трофеем.

Котяра пулей долетел до каната и, повинуясь инстинкту, стал карабкаться наверх, в опустевшую гондолу. Руся полез туда же, только по верёвочной лестнице.

Здоровенная псина не унималась. Кот, зацепившись когтем за веревку, застрял между небом и землёй, и заорал благим матом.

Руся тянулся к коту, но не доставал. Поднялся ветер. Канат мотало. Верёвочная лестница раскачивалась.

Наконец, кто-то прикрикнул на собаку. Лай внизу прекратился.

Кот сделал судорожный рывок, расстался с когтем и полетел вниз. Кувырнувшись в воздухе, он приземлился на голову расцарапанному в мундире и всеми уцелевшими когтями впился бедняге в лицо. Тот взвыл от боли и негодования, и выпустил из рук конец каната, которым швартовал гондолу. Канат удавом заскользил по вытоптанной траве. В суматохе этого никто не заметил.

Не пришвартованный, шар медленно поплыл вверх.

Руся глянул вниз, и обомлел. Мама моя! Земля была далеко, и уходила всё дальше и дальше.

— Мальчик, спускайся! — кричали ему люди.

Быстро спуститься до нижней перекладины, и — спрыгнуть. Надо решаться! Руся застыл в сомнении. Нет, поздно! Это ведь не в воду прыгать. Земля — она твёрдая…

Конец верёвочного трапа уже не волочился по земле, а висел в воздухе. Аэростат поднимался всё выше и выше. Момент был упущен.

Руся судорожно вцепился в перекладину. Мамочка, что же делать?

Вдруг снизу послышался пронзительный девичий вопль:

— Ру-у-ся-а!

Руся опустил голову. Там, на земле, он увидел чёткую тень от гондолы, и бегущую ей вслед девочку.

— Ру-у-ся-а! Держи-и-ись! — кричала девочка, задрав голову в небо.

Лушка?! Это же она!

— Лу! Я держусь! — заорал Руся.

Он вдруг понял, что не всё ещё потеряно.

Нужно стать капитаном этого корабля! Руслан собрал волю в кулак и медленно полез кверху, на борт влекомого ветром аэростата.

Полёт

Оглохший от ветра Руся мешком перевалился через борт, на свежеоструганные доски палубы. В гондоле было относительно тихо. По крайней мере, здесь не било по лицу и ушам тяжёлое покрывало воздушного потока.

Мальчик с облегчением перевёл дух.

Пальцы не разгибались: пожалуй, он держался за перекладины чересчур крепко. Ожидая, пока к нему вернётся временно утраченная возможность ковырять в носу, он бездумно сидел на палубе, привалившись спиной к борту. Это было неизмеримо приятнее, чем болтаться на трапе, да ещё с наветренной стороны.

Аэростат уверенно двигался вперёд. Руся, как ни странно, почувствовал себя в безопасности. Он посидел ещё немного. Потом ещё.

— Пожалуй, нам пора, — осторожно предположило Русино любопытство голосом медвежонка Пуха.

Руся хмыкнул. Это был их с Лушкой пароль. Отзывом считались слова Кролика.

— Ну, если вы больше ничего не хотите… — проговорил Руслан за Лушу её реплику, раз уж сестры рядом не было, и с интересом высунул голову наружу.

Зрелище было просто фантастическое. Испустив двойной вопль страха и восторга, Руся окунулся в небо и ветер. Расширенными от восхищения глазами мальчик глядел на землю и круглящийся внизу горизонт. С высоты птичьего полёта он видел блестящие ленты рек и речушек, желтеющие поля, перелески. Позади, на востоке, раскинулся на холмах волшебный город в царственном сиянии августовского солнца: это была Москва.

Она была вся как на ладони. Как снимок со спутника, высвеченный на компьютерном мониторе. Но Руся не мог придвинуть её к себе курсором. Москва — не выпуклая трёхмерная обманка, а самая что ни на есть настоящая Москва — уплывала от него, чуть покачиваясь вместе с горизонтом.

Отодвигались и казались игрушечными её дворцы, башни и сверкающие на солнце кресты колоколен. Растворялся в дрожащем воздухе жар и блеск её куполов, в изобилии рассыпанных среди зелени садов и бульваров.

Руся сощурился от ветра. Сквозь ресницы маковки церквей показались мальчику золотыми яблоками в заповедном саду, от которого его всё дальше и дальше уносил безжалостный ветер.

Устав от впечатлений, Руся улёгся на палубу, грея ладонями замёрзшие уши, и на какое-то время даже задремал.

Ему чудилось, что он во дворе дома и хочет спрыгнуть с гаража. Внизу стояла Луша. Она беспокоилась и всё повторяла — слезай, я маме расскажу. Руся делал вид, что не слышит и примеряясь, топтался на краю крыши. Наконец, он прыгнул, и уже в полёте понял, что гараж многоэтажный…

Руся в испуге открыл глаза. Явь тоже была тревожной.

Солнце уже не стояло в зените. Шар опустился ниже. Тень его, скользящая по земле, стала заметно крупнее. Внизу обнаружилось скопление войск. Множество военных — пеших и конных, в разного цвета мундирах — двигались вдоль дороги сплошным потоком.

Тень аэростата следовала параллельно, встречным маршем. Такая проворная с утра, она уже не бежала, а устало ползла. Ветер, как назло, поутих. Вскоре аэростат завис прямо над дорогой.

Русю заметили — внизу закричали, забегали, замахали руками, позадирали кверху ружья. Руся увидел облачка дыма и услышал выстрелы. Оп-па! Что это они, по мне стреляют?

Тюк-тюк, глухо застукали пули по плетеной обшивке. Если прострелят оболочку, я рухну к этим приятелям… то есть неприятелям… вместе с шаром. Э, да у них и пушки есть…наверное…

— Я им покажу! Я им такой тюк-тюк устрою!

Мальчик заметался по гондоле. На корме лежали мешки с песком. Руся вцепился в один и волоком подтащил его к люку.

— А вдруг это наши? — внезапно спохватился он, потирая переносицу. Мальчик прислуша лся. — Не-ет. Кричат вроде не по-русски… Тяжёлый, зараза!

Руся сдвинул крышку люка и столкнул балласт в образовавшуюся дыру.

— Ага!!! — Мешок упал прямо на телегу, идущую в середине обоза. — Есть!

Послышались громкие крики и испуганное лошадиное ржание. Свалившийся с неба мешок, похоже, внёс смятение в размеренное движение войска. Руся в азарте схватился за второй. Бах! Так-то! Бомбарада максима !

Эх, если бы у него были настоящие снаряды! Ну-ка, ещё!

«Бомбардир» поднатужился, и очередной балласт полетел вниз. Теперь выстрелы были почти не слышны, — шар снова набрал высоту и его уносило в сторону. Мешки с песком кончились. Резервов больше не было, но фанат воздушной артиллерии ещё долго в беспечном воодушевлении пританцовывал босыми ногами и выкрикивал: «Йес!» и «Раша, Раша, победа будет наша!»

Близился вечер. Высокое летнее небо плавно вращалось на запад. Вместе с ним медленно двигался летучий корабль, озарённый оранжевым вечерним светом. Внизу петляла река, в её зеркальных изгибах блистало клонящееся к закату солнце.

Шар неторопливо снижался: шёлковая оболочка из тафты пропускала водород.

Руся, наконец, признался себе, что шар не может летать вечно. Пора было подумать о приземлении. Руся стал осматривать снасти.

Он давно приметил рукав с клапаном, выходящий из оболочки аэростата, к которому была привязана веревка.

— Интересно, это что за хобот? Газ, что ли выпускать? Ну, точно! Значит, это — тормоз!

Вовсе это был не тормоз. Но отворив клапан, действительно можно было выпустить излишек газа.

«Хобот» был устройством для выравнивания давлений. На оболочку воздушного шара снаружи всегда давит воздух, а изнутри — заполняющий её газ. На большой высоте давление воздуха заметно меньше, чем у поверхности земли. Если шар поднимется очень высоко, а давление водорода в нём останется прежним, он может взорваться. В истории воздухоплавания уже были известны трагические случаи, когда водород распирал оболочку изнутри и разрывал шар. Поэтому инженер Леппих и снабдил аэростат подобным устройством.

Этого Руся не знал. Однако догадался, что теоретически клапаном можно было бы воспользоваться для управляемого быстрого снижения.

— Вот именно что — теоретически, — с сомнением вздохнул он.

Между тем аэростат и без посторонней помощи опустился так низко, что до Руси донёсся еле уловимый запах костра. Послышались отдалённый смех и крики, плеск воды. На берегу и в воде шевелились маленькие фигурки. Кто-то купался на излучине.

Чуть ниже по течению река делала широкую петлю и поворачивала на юг. Шар, меж тем, двигался по прямой и уверенно стремился к лесу.

Лес вообще-то не самая лучшая площадка для приземления аэростата. Перспектива повиснуть на суку Русю не прельщала. Нет, уж лучше в воду.

Пусть это было неверное решение, но это было решение.

Руся принялся довольно нервно расковыривать завязанный клапан. Не получалось. Тогда он с остервенением дёрнул за верёвку. С тихим шипением водород устремился вон из оболочки.

Шар так резко пошёл на снижение, что у Руси желудок толкнулся о ребра. Стало страшно. Запаниковав, он сделал нелепую попытку завязать рукав обратно. Куда там!

Бросив бессмысленную возню с клапаном, Руся ринулся на корму. Он вскарабкался на борт гондолы и выпрямился, держась рукой за канат.

Купавшиеся с криками бросились врассыпную.

Руся отчаянно заорал и спрыгнул с борта навстречу ветру.

Водяной

С шумом и плеском гондола обрушилась в реку. Опавшая шёлковая оболочка какое-то время колыхалась на берегу. Затем распласталась гигантской дохлой камбалой, окончательно испустив водородный дух.

Из камышей высунул голову водяной, облепленный тёмными лохмотьями тины. Бедняга задыхался и отплёвывался. Кое-как прокашлявшись, он устремился к берегу, разгребая воду руками. Выполз на низкий заболоченный берег и, шатаясь, поднялся на ноги.

Существо было небольшого роста, с прилипшими к голове волосами. Его довольно тщедушное туловище было облечено в позеленевшую от водорослей мокрую пижаму. Это был никто иной, как Руслан Раевский собственной персоной. Впрочем, в таком виде его бы и родная мама не узнала.

Тряся головой и стирая зелёные клочья с ушей, водяной, словно намагниченный, побрёл вдоль берега. Он плёлся в сторону адской махины, свалившейся с неба.

Сногсшибательное появление летающей адской конструкции потревожило не только русалок, рыб и лягушек. Капрал Огюст Руже, командир отряда французских фуражиров, в очередном письме своей невесте сообщал об этом инциденте следующее: «наше купание было внезапно прервано чудовищным агрегатом, упавшим на наши головы с внезапно разверзшихся небес».

Откомандированные начальством за кормом для армейских лошадей, французы несколько часов безрезультатно пропылили по ухабистым российским дорогам от селения к селению. Селения были пустынны, селяне растворились, как мираж в знойном воздухе Московии.

А их ещё пугали русскими холодами! Пекло стояло изрядное.

Раздобыть фураж, а попросту говоря — сено, им пока так и не удалось. Утомлённый безрезультатным блужданием отряд устроил привал на берегу реки. От воды пахло тиной. Всем хотелось освежиться.

Французы, раздевшись до подштанников, полезли в воду. Расстёгнутые заскорузлыми пальцами мундиры обнаружили белые животы и спины.

Доблестные вояки уже были отмечены почётным солдатским загаром. Загар этот делает лица, шеи и кисти рук кирпично-красными, а далее по телу обычно не распространяется — очевидно, в строгом соответствии с военным регламентом.

Купальщики брызгались и плескались с видимым наслаждением. Они смеялись, ухали и отчаянно гримасничали, окатывая водой свои волосатые торсы.

Падение с неба диковинного агрегата повергло храбрых солдат императора в закономерное, но не предусмотренное уставом волнение.

Не умевший плавать рядовой Бийяр едва не захлебнулся неожиданно мощной волной. Другой рядовой, суеверный Плате, был обнаружен его товарищами много позже, в изрядном отдалении от места крушения. Он казался насмерть перепуганным и держал головастика в зубах.

Прочие выскочили из воды и по-обезьяньи ловко вскарабкались на противоположный от бивака крутой берег. Сильно жестикулируя и крича, они ещё долго не решались приблизиться к месту падения подозрительного пиротехнического сооружения.

Меж тем, никем в суматохе не замеченный, водяной дотащился до французского бивака.

Над опустевшей отмелью вился дымок. Торчали вверх штыками ружья, приставленные к кривой сучковатой рогатине, вбитой в землю. Кучками лежала амуниция, валялись солдатские мундиры и обувь.

Мундирами водяной заинтересовался. Приложил к своему тщедушному туловищу один, потом другой. Он явно хотел приодеться! Но — не тут-то было. Все они были сшиты полковым портным в расчёте на широкие мужские плечи. Нет, велики, не годятся. Солдатские пожитки полетели обратно на речной песок.

Рядом стояла телега с пустой упряжью. Лошадь отсутствовала — выпущенная пастись, она, очевидно, поддалась общему волнению и сбежала.

Водяной явно был голоден. В поисках еды он опрокинул котелок — из него потекла вода, заливая и без того еле трепыхавшееся пламя костерка. Зашипели тлеющие головёшки.

Вдруг в тени телеги что-то зашевелилось, и оттуда выставилась по-мальчишески узкая рука. Обладатель руки, похоже, спал непробудным сном. Во сне он лопотал что-то по-французски.

— Сдавайтесь! Сдавайтесь! — донеслось из-под телеги довольно разборчиво. Водяной, сунувшийся было под телегу, вздрогнул и замер.

Послышался лёгкий храп. Водяной вздохнул с облегчением. Потом снова насторожился — спящий повернулся набок и высунул вторую руку.

Через минуту руки эти были крепко связаны, а на водяного из-под телеги испуганно уставилось заспанное мальчишеское лицо. Обитатель речных глубин, выставив вперёд ружье, на чистом французском велел парню вылезти.

Критически осмотрев пленного, который ростом был всего на полголовы выше, он тонким срывающимся голосом скомандовал, тоже по-французски:

— Снимай штаны и башмаки!

Француз в недоумении потряс связанными спереди руками, потом выразительно повертел бёдрами. Однажды на ярмарке он видел трюк с раздеванием: заезжий иллюзионист ухитрялся раздеться до подштанников с завязанными руками. Однако сам парень так не умел.

— Тьфу ты! Вот зараза! — выругался водяной на местном диалекте, глядя на пантомиму потерявшего дар речи французика. — Давай-давай, ногами работай! Всё равно не развяжу!

Пришлось раздеваться. Под прицелом ружья французу удалось проделать это не хуже фокусника. Штаны-кюлоты, гетры, башмаки и мундир, вытащенный из-под телеги, вскоре попали в распоряжение пришельца.

— Ты кто такой?

— Сын полка вольтижёров Николя Виньон.

— Плавать умеешь, Коля?

Французик закивал.

— В воду! Плыви на тот берег. Живо!

Едва только французский мальчишка добрался до противоположного берега, водяной забросил за спину ружьё, сгрёб в охапку амуницию, и, прихватив с телеги полотняную суму с длинной лямкой, кинулся прочь от реки. Периодически останавливаясь, и перехватывая поудобнее свою добычу, он, стуча пятками, бежал по пыльной дороге в сторону ближайшего леса.

В плену у своих

Добравшись до леса, Руся остановился и перевёл дух. Снял с плеча ружьё, и полез в полотняную сумку. Он почему-то был уверен, что в сумке должны быть патроны. На деле в сумке лежал сухарь и по меньшей мере горсть сухарных крошек. Другого и ожидать нельзя было — сумка-то так и называлась «сухарной», только откуда водяному было про это знать…

Нельзя сказать, что сухари вместо патронов Русю разочаровали. Напротив. Мальчик жадно сунул в рот сухарь и начал, сопя и хрустя, переодеваться.

Содрал с себя прилипшую буро-зелёную пижаму. Выковырял из кармашка мокрых штанов оловянного солдатика. Надо же, не выпал! Задумался, легонько подбрасывая его на ладони. Как бы не потерять!

На левом запястье у Руси красовался кожаный плетёный браслетик, подарок сестры. Мальчик зубами растеребил узелок, подцепил ремешком фигурку за согнутую руку, затянул потуже. Поболтал рукой — вроде бы держится крепко.

Натянул синие кюлоты — застёгивающиеся под коленкой короткие штаны со смешным пузырём на заду. Ну и фасончик! Наклонился, потом присел. Встал, подёргал ногами — ну да, в общем-то, удобно. Кое-как приспособил серые полотняные гетры.

Рубаху Руся великодушно оставил владельцу, а жилет забрал — теперь пришлось надеть его прямо на голое тело.

Дошла очередь до мундира. Руся встряхнул его, повертел туда-сюда, рассматривая. Мундир был синий, со стоячим воротником цвета светлой замши и такими же обшлагами. Сзади у мундира обнаружились синие хвосты с отворотами. Руся знал, что это фалды, но ему всё равно почему-то хотелось называть фалды хвостами. Впрочем, золотые охотничьи рожки на отворотах «хвостов» Русе приглянулись.

Мальчик накинул мундир, и начал обуваться.

— Наверняка будет великоват, однако выбирать не приходится, — подумал он, решительно засовывая ногу в башмак.

Вскоре по пыльной дороге, ведущей на восток, шагал, прихрамывая, маленький французский вольтижёр — с одиноким сухарём в животе и грустными карими глазами.

Спускались сумерки. Из низин пополз туман. Угли заката едва тлели у горизонта, присыпанные бледно-серой небесной золой. Вдалеке раздался низкий протяжный гул — бу-бу-ух.

— То ли птица, то ли бык? — поёжившись, подумал Руся.

Дорога вывела Руслана к старому сельскому кладбищу. Меж берёзовых стволов прятались заросшие папоротником и иван-чаем холмики могил. Руся замедлил шаг. Темнели покосившиеся, полусгнившие деревянные кресты. Паутина, вся в каплях росы и прилипших сухих былинках, блёкло светилась в зелёном полумраке. Сырой прохладный воздух пах прелым листом и грибами.

— Грибы — это хорошо, — мечтательно улыбнулся мальчишка, шмыгая носом. — Как это я сразу не сообразил. Днём поищу.

Вот и хоббиты любят грибы. Руся вспомнил недавно перечитанную книжку, и ему представились свирепые орки, гигантские пауки и прочая нечисть. Но это сказки. Этого бояться нечего. Мальчик зябко передёрнул плечами.

— Рядом с кладбищем должна быть деревня, — утешил он себя. — Дойду, и где-нибудь там в сарае заночую. — Он подумал о деревенских огородах, представил себе сочную сладкую морковку и сглотнул слюну.

Хрустнула ветка. От бугристого ствола старой берёзы отделилась тень. Руся обернулся, прислушался. Всё тихо. Видно, померещилось. Да мало ли живности кругом, мыши там какие-нибудь, или ещё кто…

Надсадно закричала ночная птица. Ей вторила другая. Всё равно жутковато. Надо бы поторопиться, скоро совсем стемнеет. Одни берёзовые стволы белеют, а всё остальное — не различишь, слилось в сыром пахучем сумраке. Руся, едва сдерживая бившую его дрожь, прибавил шагу.

Тень метнулась за ним. Здоровенная ручища зажала Руслану рот, а другая крепко схватила поперёк живота. Огромная косматая фигура, держа под мышкой отчаянно брыкавшегося мальчишку, скрылась в зарослях бузины и боярышника.

Ещё несколько мгновений качались сырые ветки, а потом вновь стало тихо. Дорогу заволокло белыми лоскутами тумана. В далёком болоте снова бубухнула выпь. И впрямь, точно бык проревел.

Светало. Ликующий крик в клочья разодрал сонную дымку, висевшую над окрестными холмами. Это несъеденный французами петух горнистом пропел зорю сельскому гарнизону. Слушая победное кукареканье, отставной полковник Курятников довольно улыбался. Фуражиров в село Курятниково пускать не собирались.

Добросовестный служака Кузьма Ильич Курятников не понаслышке помнил Суворова и его победы. В отставку он вышел ещё в екатерининские времена. С тех пор жил в своём родовом имении Курятниково, и, согласно моде прошлых лет, по-прежнему носил кафтан и напудренный парик с косицей.

Когда «франц» подошёл ближе, старый барин, даже не помышляя об отъезде, остался в своём имении. Сельчане и дворовые вооружились топорами, вилами, косами.

Отставной полковник армейской кавалерии принял командование.

Каменный господский дом на холме — с высокой кровлей, крашеными деревянными колоннами у парадного входа, балконом и цветником перед окнами — стал партизанским штабом.

Каждое утро Кузьма Ильич выходил на балкон. Слушал петуха, осматривал окрестности и принимал донесения доморощенной разведки.

Нынче утро выдалось погожее. Розовела в косых рассветных лучах белёная колокольня небольшой Курятниковской церкви. Внизу, под балконом, в заросшем сорной травой цветнике, сияли капли росы.

На балконные перила села пёстренькая славка. Из дверей наружу высунулась стриженая под горшок кудлатая голова. Пичуга вспорхнула, испуганно свистнув. Барин обернулся.

— Что? С уловом?! А?! Славно! Ай, молодцы! — старик задорно крякнул и притопнул ногой. — Наконец-то! Порадовали старика!

Насвистывая марш, он покинул свой пост. Запели старые деревянные ступени. Барин спустился по лестнице вниз, в обставленную старинной мебелью гостиную. Сюда уже привели пленного француза.

Вчера, поздно вечером, его поймал на дороге деревенский кузнец. Пленник провёл ночь в запертом на висячий замок сарае. Теперь нужно было произвести допрос взятого «языка». Так, по-военному, называл пойманного французика Кузьма Ильич.

На парадном дворе, под окном, уже собралась кучка любопытных в лаптях, в рубахах поверх портков. Они шептались и подпихивали друг друга локтями.

— Французишка-то — мелкий какой!

— Из вольтижёров, они все ростом невеликие.

— Это чего ж? Кто такие?

— Ну, которые похрабрее, а в гренадеры ростом не вышли, тех, мол, в вольтижёры записывают. Застрельщики они, во как. Ну, егеря, по-нашему.

— И откуда ты всё знаешь?

— А он под окном сидит часто. Сидит — уши развесит….

— Да тише вы, не слышно ничего.

Раздался строгий голос барина. Барин говорил по-иностранному. Отставной полковник Курятников допрашивал пленника по всей форме — какого тот полка, под чьей командой, где его товарищи.

Французик молчал. Вид у мальчишки был слегка смущённый, будто он не выучил урока и оттого не знал, что отвечать. Он думал-думал, да так и ответил — «не знаю». Это было сказано честно, коротко и по-французски.

Под окном послышались сопение и возня.

— Что говорит-то?

— Отпирается.

Старый барин прошелся взад-вперёд, скрипя сапогами и паркетом, и снова повторил вопрос. Пленник замялся, потом пространно объяснил на хорошем французском, что он на самом деле никакой не француз, потому и не может ответить на все эти вопросы.

— Ну, что там? — послышался шёпот из-под окна.

— Да всё то же. Отпирается!

— Отвечайте сию же минуту, кто вы тогда такой? — теряя терпение, громко картавил Кузьма Ильич.

— Да свой я, русский, — растерянно отвечал мальчишка, всё ещё по-французски.

— Русский?? — поразился барин, перейдя на родной язык. Он негодующе хлопнул себя по коленке. С парика посыпалась пудра.

— А?! Да ты… ты говорить-то по-русски умеешь?

— Конечно! — звонко возмутился пленник на чистейшем русском языке. И, взглянув исподлобья своими большими карими глазами, довольно непочтительно пробурчал себе под нос:

— Уж не хуже вас.

Барин крякнул от изумления, как будто заговорил письменный стол или напольная ваза из китайского фарфора.

— А?! Что?? Языка, называется, достали! — воскликнул он с досадой. — Гришка! А?! Гришка! Ты кого мне привёл?!

Гришка виновато развёл руками, замычал что-то нечленораздельное. Под окном зашептались:

— Кричать изволят. Недовольны.

— Слышь-ка, не француз он никакой.

— Может, шпиён?

— Да ты погляди на него — мальчонка совсем.

— А по-ненашенски ловко лопочет. И в мундире в ихнем… Шпиён, не иначе.

— Будет тебе шпиён во французском мундире-то ходить!

— А можа он переодеться не успел.

— Но-но. Мели, Емеля…

— А вот, сказывают мужики, ввечеру-то адова громадина у Косого брода взорвалась. Вроде как с неба свалилась! Супостаты небось запустили…

— А ты что молчал? — тем временем напустился на Русю отставной полковник. — А?!

— Да я говорил… Дядьке тому, который меня скрутил. А он мне тряпку в рот сунул.

— Говорил… Ты говорил, да он тебя не услышал.

— Да я орал, вообще-то.

— Орал… Вот он тебе кляп и вставил… И нечего было так рот разевать. — Его превосходительство с досадой махнул рукой. — Глухонемой он.

Видно было, что его превосходительство немного смягчился.

— Развяжи-ка его, Григорий, — и барин выразительно помахал руками в сторону пленника. Кудлатый чёрнобородый Григорий кивнул, развязал Руське руки и вопросительно поглядел на барина.

— Иди, голубчик, иди, — махнул тот немому. Потом присел на стул и с интересом уставился на мальчика.

— Ну, рассказывай теперь по порядку — кто таков, куда путь держишь.

Руслан медленно повращал затёкшими запястьями. Потом, осторожно подбирая слова, чтобы не ляпнуть лишнего, начал свой рассказ.

Он вкратце рассказал про Воронцово и огромный дирижабль, про мышей и кота, из-за которого он улетел в небо, про сестру, оставшуюся внизу, про полёт и приземление, а точнее приводнение, и про мальчишку-француза, у которого отобрал мундир и башмаки.

Чем дольше Руся говорил, тем больше смущался. На словах всё получалось как-то уж совсем по-суперменски. Однако распространяться о том, как у него тряслись поджилки, Русе тоже не хотелось. Эти подробности он почёл за благо опустить. Наконец, мальчик с облегчением замолчал.

— Так вот значит, что за диковина у Косого брода свалилась. Мне уж разведка донесла, что с неба в реку черти попадали. Я думал — брешут, народ-то у нас суеверный… А ты, брат, оказывается, ловок, — одобрительно заметил барин, глядя на покрасневшего Русю с удивлением. — А с виду и не скажешь… Ну, оставайся пока у нас. Теперь всякий человек на счету. Ты, к тому же, не с пустыми руками пришёл — ружьё принёс. Идёт?

Руся не отвечал, как будто решался на что-то.

— А?! Что молчишь? Как тебя, то бишь… Руслан? Так идёт или нет?

Тут Руся, кроме кляпа, со вчерашнего дня маковой росинки во рту не державший, выпалил:

— А поесть дадите?

Партизанщина

Русю ждала дымящаяся тарелка суточных щей. Он мигом схватил ложку и принялся заглатывать щи, обжигаясь и швыркая. Оголодавшему Русе казалось, что вкуснее он ничего в жизни не едал. И горячее, кстати, тоже.

Уписав тарелку щей, Руся взялся за пирог с кашей.

— Кушай, милый, кушай, — приговаривала старушка-ключница, подсовывая ему то солёных рыжиков, то мочёных яблок. Руся только тряс головой в знак благодарности, и уплетал за обе щёки.

Сытого и слегка осоловевшего Русю Курятников вызвал в гостиную. Здесь, глядя на разложенную на столе карту-схему, собственноручно нарисованную, Кузьма Ильич стал подробно расспрашивать незадачливого аэронавта, что тот видел сверху, пока летел.

Руся понял, что разведка была бы более успешной, если бы разведчик по-меньше спал и вообще был слегка повнимательней. Впрочем, Курятников выглядел довольным. Новость о полёте аэростата вызвала в нём небывалый прилив энтузиазма.

— Та-ак, значит французские войска видел? А потом тебя унесло… Солнце-то где было? А?! По левому борту? Ну-ну. Высоко стояло? Ну, точно, на запад летел. А потом вправо понесло? На север, выходит… А потом вроде снова на запад. Та-ак. А фуражиров ты видел прямо у Косого брода. Ну, это я уже отметил. — Ну вот, смотри. — Полковник нагнулся над картой и ткнул в неё пальцем. — Смоленск взяли. — Звучный голос его превосходительства дрогнул. — Думал я, что теперь у Гжати они. А судя по твоему рассказу — к Можайску подходят.

Руся, слушая, вяло взмахнул воображаемой саблей. Он глядел на карту, стараясь сосредоточиться на булавках с головками из красного и чёрного сургуча, наколотых на неё полковником. Булавки обозначали предполагаемое расположение русских и французских войск. Сосредоточиться не удавалось. В голове всё громче стрекотали кузнечики. Слова его превосходительства звучали, напротив, всё глуше, как из-под тёплого пледа.

— Думаю, даст им Михайло Илларионович генеральное сражение. Давно пора. «Приехал Кутузов — бить французов»! Так ведь в народе говорят. — А?! — сердито гаркнул он и нахмурился.

Задремавший было Руся очнулся. Он оттолкнулся животом от впившегося в него края массивной столешницы, тряхнул головой и испуганно посмотрел на полковника.

— Не подпускать же Наполеона к первопрестольной! А?!!

— К первопрестольной — это к Москве, что ли? — не сразу сообразил мальчик, но вслух уточнять не стал. Он протёр глаза и уставился на карту. — Ой-ой. Там же Луша, — произнёс он вполголоса, а потом додумал про себя: — Надо попасть в Москву до… до французов.

— Мне обратно в Москву надо, — грустно сообщил он Курятникову. — У меня ведь сестра там осталась. Одна.

— А?! В Москву! До Москвы полтораста вёрст почти. Пешком идти долго. Стопчешь башмаки свои французские. Это для аэростата — сто вёрст — не крюк. Лошадь нужна. А? Лошадь не дам. Мало у меня лошадей… — Кузьма Ильич задумчиво почесал лохматую седую бровь.

— Как лучше до Москвы добраться, я тебе, конечно, объясню. На карте покажу. А ты, Руслан, вот что. «A la guerre comme a la guerre» — «на войне как на войне», как говорят французы. Сведи у них коня, как за фуражом да за провиантом сюда явятся, и езжай. А?! Эти ждать себя не заставят…

Ближе к вечеру выспавшийся Руся спустился с крыльца во двор, и присел на ступеньку. Рядом вертелись явившиеся с докладом мальчишки.

— Эй, вожжитёр, стрелять-то умеешь? — пацаны смотрели оценивающе.

Руся с сожалением покачал головой.

— Фью, — присвистнул разочарованно один из них, и насмешливо прибавил, — а ещё вожжитёр.

Руся помолчал. Стряхнул с рукава мундира соринку.

— Вольтижёр, вообще-то, — примирительно произнёс он.

— Да ладно! — и пацан снова свистнул.

Руся было вспыхнул и сжал кулаки. Но тут за него вступился другой мальчишка, повыше ростом:

— Ты, Сёма, сначала сам француза раздень, а потом свисти, — рассудительно сказал он вредному. — Верно, Афоня?

— Верно, — важно пробасил Афоня, хмурый плечистый парень лет пятнадцати. — Если стрелять не умеешь, тогда тебе к нам, в дозорные, — обратился он к Русе. — Мы во-он там, за околицей, на берёзах по очереди сидим. С них далеко-о видно. Внизу, в кустах, — ещё двое наших караулят. Они, если что, сразу в село побегут. С донесением.

Кузьма Ильич оказался прав. Ждать гостей долго не пришлось. На другой же день на дороге показались верховые с подводами. Дозорный на берёзе углядел их издалека, просигналил караулящим внизу мальчишкам. Свистун Сёмка, сверкая пятками, усвистал в Курятниково. Под берёзой из караульщиков остался один Руся.

Через некоторое время синие мундиры повернули свои подводы к стогам на лугу, и спешились, собираясь присвоить себе отличное курятниковское сено. Про засаду они, видимо, не догадывались, иначе не полезли бы на стога, оставив ружья у телеги.

Двое верховых одним сеном не удовлетворились, а поехали дальше, направляясь в сторону села. Пришла очередь Руси мчаться в Курятниковский штаб со свежими вестями. Когда французы въехали в село, их здесь уже ждали.

Всадники остановились у ближайшей избы, спешились. Привязали коней и вошли в дом, требуя угощение. Угощение обошлось им довольно дорого. Руся с мальчишками мигом отвязали и свели французских коней, а несколько мужиков ворвалось в избу. Обоих гостей взяли живьём — так велел охочий до «языков» Курятников.

«Языков» мужики связали и, радостно галдя, повели к полковнику. Тот уже ждал на крыльце барского дома. Увидев процессию, он приосанился, одёрнул кафтан. Потом сурово поглядел на пленников, и обратился к главному по-французски.

Тут с «языками» вышел конфуз: «францы» оказались вовсе не французами. Старший из них, в синем гусарском доломане с серебряными шнурами на груди, был, похоже, немец. Он отвечал, мешая немецкие фразы с французскими. Получалась сущая абракадабра.

— Тьфу! Толку не добьёшься! — в сердцах плюнул полковник. — А?! И как они друг друга-то понимают!

Но тут к нему протиснулся Руся, спросил шёпотом:

— Можно мне, Кузьма Ильич?

— Валяй! — одобрил его превосходительство.

Руся заговорил с пленником по-немецки — тот оказался прусским гусаром. Он отрывисто отвечал, угрюмо разглядывая Русин мундир. Курятников всё расспрашивал, Руся переводил. Выяснилось, что Наполеон, и правда, под Можайском, и что, похоже, готовится крупное сражение.

Второй «француз» — в щеголеватом сине-красном уланском мундире и штанах с красными лампасами — оказался поляком. Этот, хоть и был взят пруссаками в качестве переводчика, по-русски говорил неважно. С ним, конечно, можно было объясниться и на ломаном русском, но Руся — ради эксперимента — попробовал заговорить по-польски. Получилось неплохо, — удовлетворённо отметил про себя новоявленный толмач. Говорливый поляк бойко и охотно отвечал. Сведения, полученные от немца, подтвердились. Пленных повели в сарай.

С луга вернулись команда, нагруженная победными трофеями: саблями в стальных ножнах, карабинами.

Толпа курятниковских, довольных исходом заварушки, расходиться не спешила.

— А мальчонка-то, вишь, образованный! — одобрительно кивали мужики Русе.

— Еруслан, а по-итальянски могёшь?

Руся пожал плечами и честно признался:

— Наверное, могу. Пока, правда, не пробовал.

— Ха-ха, — засмеялись мужики, приняв его слова за шутку. — Что, не пришлось пока? Ничего, словим итальянца — научишься…

— А у нас Стёпка есть такой, из дворовых — хвасту-ун. Его девки как-то спросили — на клавикордах могёшь? А он отвечает — не знаю, мол, не пробовал.

Раздался дружный хохот.

— Да, так и сказал: на балалайке — могу, на ложках — могу, а на клавикордах — не знаю, не пробовал, — всё повторял мужик, вызывая новые взрывы смеха.

— Ты, Еруслан, на клавикордах-то тоже не пробовал?

— Не пробовал, — нехотя ответил Руся, — но могу. Только ногти надо подстричь, — добавил он, растопырив пальцы, — чтоб по клавишам не стучали.

Клавикорды, и правда, стояли в гостиной барского дома. Руся видел когда-то похожие в музее музыкальных инструментов, и потому сразу их заприметил. Днём он улучил минутку, подошёл, открыл крышку, пробежал пальцами по клавишам. Осмелев, взял пару аккордов. Звук у инструмента был небольшой, слегка дребезжащий, как будто игрушечный.

Фортепиано дома у Раевских звучало по-другому. Дома… Руся вспомнил о прежней жизни — в ней были совсем другие заботы и развлечения. Русе отчаянно захотелось домой. Вот бы маму, папу увидеть. Вот бы подошёл к нему Федюня, попросил бы сыграть «пиратские песни»…

Это были даже не песни, а мелодии из любимого всеми домашними фильма про пиратов, которые Руся подобрал на фортепиано. Вообще-то, он подобрал их двумя руками, но любил играть одной правой, а левой размахивать так, как будто в руке у него сабля.

Одна мелодия была боевая и стремительная, а другая — суровая и торжественная, и когда Руся слышал их, у него сами собой расправлялись плечи, и в грудь помещалось гораздо больше воздуха, чем обычно. Ведь это был воздух морского простора, воздух свободы.

Была в пиратском арсенале ещё одна композиция — весёлая, заводная. Под эту музыку дети любили, как говорил Федюня, «скакать пляски». Пляски были довольно буйные, мама почему-то называла их половецкими, а самих танцоров — половцами, и всегда беспокойно поглядывала на люстру. Папа тоже туда поглядывал. Впрочем, это не помешало ему настроить свой телефон так, чтобы эта мелодия заменяла звонок. Ведь в душе папа тоже был пиратом.

Руся тихонько наигрывал и улыбался. Потом нечаянно сбился, начал снова. Сквозь хрупкие дрожащие звуки клавикордов донеслись отдалённые раскаты грома. Руслан сбился опять. Снова загремело. Мальчик перестал играть и стоял, прислушиваясь.

Гроза что ли? Нет! Это, наверное, пушки стреляют. И точно, до Курятниково доносился грохот далёких орудий. Гром баталии не стихал до самого вечера.

К ночи пальба прекратилась. Но Руся не спал. Он вертелся с боку на бок и всё думал. Лошадь у него теперь есть, и можно двигаться в Москву. Где-то там была Луша, она бежала за ним и кричала ему — держись, и он не мог её подвести. А может, теперь и он должен ей крикнуть — держись? И вообще, мало ли что, всё-таки она — девчонка…

Ну, вообще-то, Лу — не обычная девчонка. Руся улыбнулся. Он всегда гордился сестрой. Он, конечно, Луше этого не говорил, но знал про себя, что сестра и пацана за пояс заткнёт. Если что. Да, если что.

В Москву! Конечно, нужно в Москву… С другой стороны, в Курятниково он чувствовал себя при деле, а не бессмысленно болтающимся по прошлому визитёром из будущего. Визитёр — вожжитёр… Дурацкая рифма! Вожжитёром, кстати, Русю никто больше не называл, а только по имени. Произносили курятниковские Русино имя смешно — Еруслан. Руся про себя похихикивал — тоже мне, мол, королевич, нашёлся, — но вслух не возражал, потому что имя звучало уважительно и серьёзно.

К тому же, останься он здесь — хотя бы ненадолго — глядишь, стрелять бы выучился. А это теперь не могло не пригодиться.

Москву Наполеон займёт где-то в середине сентября, рассуждал мальчик. Ведь сначала должно произойти Бородинское сражение. Руся, вместе с папой и Лушей, ездил в прошлом сентябре на Бородинское поле — там было грандиозное представление, как всегда в годовщину битвы. Учебный год уже начался, и они с Лу пропустили первую сентябрьскую неделю (была двойная радость). С мамой они бы, конечно, полетели аэробусом, чтобы уложиться в два выходных дня. А папа любит путешествовать по старинке — поездом, смотреть в окно и пить чай. От Урала до Москвы чаю в поезде можно напиться минимум трижды.

Вот и хорошо. Теперь конец августа. Бородино будет в сентябре. У меня есть ещё время. В Москве Лу в безопасности. А я тут при деле. Значит, всё о\'кей. Хорошо, когда знаешь историю! И Руся заснул, успокоенный.

Наутро началось невообразимое. Гремело весь день, и с той стороны, откуда шёл грохот, виднелись сполохи и клубы дыма над горизонтом. Грохотало, как объяснили ему мужики, где-то за Колоцким монастырём. Руся уже слышал про Колоцкий монастырь, но не мог вспомнить когда и где.

Отсидев своё на берёзе, он вернулся к Кузьме Ильичу, и подошёл к карте. На этот раз Руслан разглядывал её очень внимательно. И чем дольше он изучал карту, вслушиваясь в далёкий грохот, тем яснее становилась ему ужасная правда. Можно было не сомневаться — канонада, которую было слышно даже здесь, была канонадой грандиозного сражения. Это были раскаты Бородинского боя! Руся даже вспотел от волнения.

Ну, конечно, вот он Можайск, а Бородино-то — под Можайском! Полковник несколько раз вчера повторял про Можайск, и немец с поляком говорили о том же, а Руся слушал, но как будто не слышал…

Ох, какой же я болван! «Хорошо, когда знаешь историю, бла-бла-бла…». Индюк пустоголовый! Ведь в девятнадцатом веке время отсчитывали по старому стилю! Полковник говорит, что сейчас август, а по нашему-то уже сентябрь! Тьфу ты, сколько ж там прибавить-то нужно к сегодняшнему числу? Недели две, не меньше…

Надо ехать. Немедленно! Нужно обгонять французов, успевать в Москву до того, как в неё войдёт Наполеон. И, главное, до этого ужасного пожара. При мысли о пожаре Руся даже плечами передёрнул. Как говаривал его дружок Макар, надо было рвать когти.

Назад, в Москву

Оружие Руслан выбирал придирчиво. От мысли взять ружьё со штыком он сразу отказался. Ружьё ему было явно не по росту. Пока добрался до Курятниково — и то намучился.

Карабины, добытые у прусских гусар, были покороче и полегче. Руся повертел-повертел один в руках, вздохнул и решил ограничиться пистолетом.

— Кузьма Ильич, как его заряжать-то? — спросил Руся.

Старик вынул из сумки патрон и охотно начал:

— Вот патрон. Гляди, он состоит: из бумажной гильзы, заряда и круглой свинцовой пули. — А вот так, — беря патрон в зубы, произнёс его превосходительство довольно невнятно, — надо его шкущить.

— Что-что? — вытаращил глаза Руся.

Курятников сплюнул в ладонь оторванное зубами донце гильзы и повторил:

— Скусить. Патрон нужно скусить.

— Да? Ну, скусить, так скусить. — Озадаченный Руся попытался проделать то же самое.

— Гляди, чтоб порох не рассыпать, — строго сказал его превосходительство, — и слюной его не намочить.

Руся испуганно вынул недоскусанный патрон и торопливо сглотнул.

Потом нужно было высыпать часть заряда на полку и закрыть её. Шаг за шагом Руся прилежно повторял всё за полковником, заряжая второй пистолет из пары.

Нужно было размять пальцами патрон, и Руся старательно мял бумажку пальцами.

— Разминай-разминай, чтоб в нём пороха не осталось!

Потом надо было сыпать из патрона порох прямо в дуло — Руся сыпал.

Наконец Курятников вложил патрон в ствол — Руся тоже вло… Что?

— Пулей, пулей к пороху клади!

— А-а, — и Руся, наконец, тоже вложил патрон в ствол.

— Вот так. А теперь шомполом досылай. Перед самым выстрелом отводишь курок на боевой взвод и стреляешь. Так-то. А?! Запомнил?

Руся вздохнул. Он и не подозревал, что столько требуется канители, чтоб произвести один-единственный выстрел. Вот ведь морока. Тоже мне, преданья старины глубокой… Чувствуя, что в голове его образовался лёгкий туман, Руся несколько раздражённо заметил вполголоса:

— Уж точно — «пуля дура, штык молодец».

Поймав на себе удивлённый взгляд Кузьмы Ильича, он пробормотал старику что-то успокоительное типа — «да-да, запомнил», — и развернулся к саблям.

Вот это класс! Настоящие гусарские сабли. Клинок специально искривлён. Такими сподручно рубить на всём скаку! М-да, какая-то она… длинноватая. Руся прикинул на глаз — не меньше метра длиной.

Ухватившись за массивную, покрытую кожей и обмотанную витой проволокой рукоять, мальчик с усилием вынул саблю из стальных ножен. Пожалуй, тяжела для мальчишеской руки… С видимым сожалением Руслан вложил обратно в ножны сверкающий изогнутый клинок.

Курятников, всё это время с усмешкой наблюдавший за Русей, кашлянул, поманил его пальцем и направился в кабинет. Руся послушно оставил сабли, сделал несколько шагов и остановился, в нерешительности, на пороге комнаты. Его превосходительство, роясь в ящиках бюро, не оборачиваясь, пригласил:

— Ант\'э, мон ами. Да заходи же, друг мой.

Руся вошёл.

Старик тем временем приподнял кипу слегка пожелтевших писем, перевязанных выцветшей ленточкой, и достал со дна ящика охотничий нож с костяной ручкой, в лёгких деревянных ножнах.

— Держи. Твой покорный слуга с ним, бывало, на кабана ходил. А?!

— Ого! — восхитился Руся, вынимая лезвие из ножен. — Вот это да-а!

— А?! Знал, что тебе понравится!

— Спасибо, Кузьма Ильич! — смущённо поблагодарил мальчик.

Кузьма Ильич молча похлопал Русю по плечу, и повёл обратно в гостиную, к карте, — подробнее рассказать о предстоящей дороге.

Из гостеприимного Курятникова Руся уезжал на коне и во всеоружии, снабжённый большим куском пирога, заботливо завёрнутым в белую тряпицу. Сёмка, весело насвистывая, притащил в подоле рубахи яблоки, насыпал ими до верха Русину полотняную сумку.

— Хорош! — заметил он, одобрительно потрепав по крупу уже осёдланного Русиного коня. Это был крепенький невысокий жеребчик. Ладный, добрый конёк, вот только на лихого гусарского скакуна не походил ни капли. Зато он был красивого шоколадного цвета, со светлыми, словно льняными, хвостом и гривой.

— Смотри, францам не попадайся! Нето — фью! — Сёмка присвистнул. — Отберут!

— В том ли дело! Лишь бы голова цела была, — заметил кто-то из мужиков.

— Да он в мундире ихнем, и по-иностранному шпарит — ну чистый француз. А вот свои-то как бы невзначай не подстрелили…

— Ну, Еруслан, с богом!

Махнув провожатым на прощание, Руслан тронул поводья, оставляя за спиной барский дом с колоннами, мужицкие избы с их огородами и колодезями, белёную церковь с колокольней, звонкоголосых курятниковских петухов и мальчишку-караульщика на высокой, уже пожелтевшей листом, берёзе.

К исходу одного из последних августовских дней по разорённым улицам занятого французами Можайска двигался всадник. Он сидел верхом на невысоком коренастом жеребце игреневой масти. С непокрытой головой, в выгоревшем, густо присыпанном серой пылью мундире лёгкой пехоты, на вид он был совсем мальчишкой.

У развилки дорог всадник остановился, пропуская мимо себя поток двигавшихся колонной солдат. Прищурившись, внимательно осмотрелся, поточнее определяя расположение сторон света. Части Великой армии двигались на север. Мальчишка привстал на стременах, насмешливо крикнул солдатам:

— Эй! Пехота! А что, разве Москва — там? — махнув рукой в сторону движения колонны.

Солдаты не отвечали, невозмутимо шли дальше, не сбивая шага.

Поток солдат в синих мундирах всё не кончался. Шоколадный жеребец под мальчишкой стоял смирно, только иногда встряхивал светлой гривой и бил по бокам льняным хвостом, отгоняя мух. Наконец, в плотном теле колонны образовался просвет, и всадник, пришпорив коня, двинулся наперерез громыхающим телегам армейского обоза. Похоже, он, и правда, торопился в Москву.

Русские войска отступали к Москве, и отступали по Смоленской дороге. В этом Руся не сомневался, надеясь вот-вот их догнать. Вот если бы на джипе… От подобных бесплодных мыслей Руся отмахивался, как жеребчик от прилипчивых сентябрьских мух. Если бы да кабы… Но мысли-мухи всё равно издавали навязчивое жужжание. Вот бы радио, вот бы мобильник, вот бы… Кыш! Нужно смотреть реальности в лицо!

А реальность такова, что курятниковские яблоки и пирог давно съедены, а ему ещё ехать и ехать. Сто километров ещё пилить… Кстати, зачем бы французам сворачивать на север, когда цель Наполеона — Москва, а до неё по прямой осталась какая-то сотня вёрст? Руся в задумчивости придержал коня и поехал шагом. Он машинально скоблил веснушки на облупленном носу и всё думал, думал… Наверняка те части, что повернули на север, стремятся неожиданно зайти отступающим русским войскам во фланг. Сбоку, значит, хотят ударить.

Тут возникал второй вопрос — известно об этом нашим или нет? Вдруг — нет? Да ну, поди всё уже знают — есть ведь какая-то там разведка… Разведчики пошлют донесение в штаб, и — Руся весело прищёлкнул языком — чики-чики.

— Ну-ну, — насмешливо оборвал он сам себя. — Как, интересно, пошлют? Эсэмэской, что ли? Все сообщения двигаются здесь со скоростью лошади! Это — очевидно. Хотя и досадно, что говорить. А раз я — на лошади, я это сообщение и доставлю. — И он энергично подобрал поводья.

Руся скакал, не задерживаясь, обгоняя двигавшиеся в сторону столицы наполеоновские полки. Вовремя сказанная магическая фраза «с особым поручением», которой его научил Курятников, несколько раз помогла ему избежать лишних расспросов.

Мальчик действительно нагнал своих подле какой-то деревеньки. Чтоб ненароком не подстрелили, он энергично помахал белой тряпицей, предварительно бережно собрав прямо в рот прилипшие к ней крошки давно уничтоженного пирога.

В деревне стояли казаки. Они окружили Руслана, как будто ничему не удивляясь. Равнодушно скользили взглядами по чужому мундиру, жадно присматривались к игреневому жеребцу. Руся слегка напрягся — в Курятниково его предупредили о том, что казаки охочи до любой добычи.

Руся поздоровался.

— Кто таков? Партизан, что ли?

Руслан кивнул головой, представился:

— Партизан Руслан Раевский. Мне бы в главный штаб, с донесением. Важным очень.

— Какой-такой штаб?

Руся сперва растерялся. Правда, какой?

— Самый главный, — брякнул он, слегка краснея. — Мне к Кутузову. Лично.

— А-а! — переглянулись казаки, усмехаясь.

— Так ты, брат, не успел. С утра ещё здесь в Шелковке, стояли, да отбыли. — И бородатый казак в синем чекмене махнул рукой куда-то на юг.

Руся мгновенно пришпорил коня и поспешил убраться восвояси.

Надо было отдохнуть и всё обдумать. Руся спешился за огородами, у ручья, на окраине деревни. Напоил коня, умылся и напился сам.

Пока Шоколад (другого имени для этого коня Руся и представить не мог) щипал траву у обочины, Руся перелез через изгородь. Порывшись на уже изрядно развороченной грядке, нашёл себе пару репок. Вернулся, ополоснул водой, жадно захрустел. Вот уж не думал, что репа такая сладкая. Одну съел сам. Вторую, подумав, разрезал на две части, протянул коню. Тот осторожно взял угощение, мигом схрумкал половинку, потянулся за другой.

Руся растянулся на траве, заложив руки за голову. Он точил зубами сорванную травинку и смотрел в небо. Торопливые облака наплывали на солнце. Землю покрывала тень, правда ненадолго. Влекомые ветром, облака стремились вдаль, а солнце продолжало светить. Потом снова надвигалась тень, и вновь прорывались сквозь череду облаков яркие лучи.

— М-да, — пробормотал Руся, резко сев и отбросив обгрызенный стебель, — переменная облачность. Прямо как в моей голове.

Вообще-то ему никуда не хотелось сворачивать. До сих пор его стремление в Москву убивало сразу двух зайцев: он спешил к сестре, и по пути мог сообщить своим важные сведения о противнике. Теперь эти зайцы разбежались в стороны и расположились перпендикулярно друг другу. Да уж, за двумя зайцами погонишься…

Самым разумным в их с Лушей положении было поскорее встретиться и, по возможности, больше не разлучаться.

О том, что Наполеон войдёт в Москву, Руся, в отличие от окружающих его теперь людей — и французов, и соотечественников, знал наверняка. По крайней мере, так было написано в учебнике истории. И вряд ли это можно было исправить.

Если только, вдруг подумал он, прошлое не может меняться. А если… может? Вдруг это зависит от них с Лушей?

У Руси даже мурашки по спине побежали. А вдруг то, что случится в ближайшем будущем — то, что им с Лушей уже известно из истории — должно стать результатом именно их усилий? Ну, понятно, что не только их — весь народ поднялся. Но их в том числе? Ведь зачем-то они здесь оказались. Вдруг без них ничего не получится? Вдруг без них и Наполеона не разобьют? По крайней мере, твёрдо решил он, надо приложить все усилия, чтобы не вышло хуже, чем было ему известно из истории.

Ну, так надо поскорее с Лушей встретиться, и тогда… Постой-постой. Нет, а если… Если это зависит лично от него? И не когда-то там «тогда», а здесь и сейчас?

— Ну что, старина? — обратился Руся к жеребцу, лаская его. — Что делать-то будем? Я тут с тобой, как этот, м-м-м… Как витязь на распутье!

Конь молча смотрел на Русю своими умными глазами.

— Нет, в самом деле! Направо пойдёшь — сестру потеряешь. А прямо пойдёшь, — и мальчик тяжело вздохнул, — страну подведешь…

Старый портной

Солнечным утром, во втором этаже дома на Сретенке, в спальне с окном прямо над украшенной завитками и золочёными ножницами вывеской «Швейная мастерская Карла Шрёдера», сам Карл Фридрихович Шрёдер сел, изрядно всклокоченный, на своей смятой холостяцкой постели.

Маленький и сутулый, он сунул волосатые ноги в шлёпанцы, стянул с головы ночной колпак и только тогда проснулся. Ещё мгновение назад Карлуша, в компании старшей сестрёнки, прятался от няни под стол, давясь от смеха и прыская в прижатую ко рту ладошку. Теперь же он с неудовольствием обнаружил, что вместо старой доброй нянюшки на него с подоконника ехидно смотрит ворона.

Карл Фридрихович вернулся к действительности. Несмотря на погожее утро, действительность не предвещала ничего хорошего. Старые кости ныли. Клиентов не было. Последние, уже готовые заказы никто не собирался выкупать. Кухарка взяла расчёт. Наполеон был близко. Все, кто мог, из Москвы уезжали. Карлу же Фридриховичу ехать было решительно некуда.

Ворона, тем временем, раздосадованно стукнула клювом в оконный переплёт: на туалетном столике у окна матово поблёскивали часы. Часы были серебряные, с цепочкой. Вороне часы были недоступны. Утренняя визитёрша противно каркнула во всё горло, и, громко хлопая крыльями, улетела, несолоно хлебавши.

Карл Фридрихович кряхтя поднялся, водрузил на нос пенсне и взял со стола предмет вожделений пернатой мародёрши. Бормоча что-то по-немецки, он принялся маленьким ключиком заводить хронометр. Потом настал черёд настенных часов. Наконец, Карл Фридрихович подошёл к небольшой механической пианоле и покрутил ручку. Раздались чуть дребезжащие звуки. Ах мой милый Августин, Августин, Августин. Ах мой милый Августин, всё прошло, всё… Шрёдер печально вздохнул и ласково погладил лаковую крышку инструмента. Карл Фридрихович любил механизмы и изобретения.

— Или сегодня, или никогда.

Наспех позавтракав тем, что бог послал ещё вчера, он закрыл мастерскую и отправился посмотреть, наконец, на тот гигантский воздушный шар, о котором давно твердила вся Москва.

Карл Фридрихович опоздал. В связи с приближением вражеской армии мастерская Франца Леппиха выехала из Москвы на 130 подводах, в сопровождении фельдъегерей.

В опустевшей усадьбе царили тишина и беспорядок. Кругом валялись во множестве винты, гайки, гвозди, какие-то железные крючья и пружины. Карл Фридрихович долго глядел на дымящиеся остатки сожжённой гондолы, и невесёлые мысли одолевали его. Обойдя кругом пепелище, он с любопытством рассмотрел большой деревянный отруб, очевидно служивший для образца. В недавно шумном и полном суеты Воронцово было тихо.

Вдруг Карл Фридрихович услышал кошачье мяуканье. Он повернулся и увидел сидящего на земле полосатого кота. Кот смотрел на Шрёдера в упор.

Портной сказал ему: «миц-миц». Кот не шевелился. За долгую жизнь в России Карл Фридрихович открыл, что все кошки, без исключения, одинаково хорошо понимали как по-русски, так и по-немецки. Но этот полосатый пройдоха даже не пошевелился. Видимо, из патриотических соображений.

Портной открыл было рот, чтобы позвать кота ещё раз, но кот вдруг сам разинул рот, и Шрёдер отчётливо услышал тихое «кис-кис». Карл Фридрихович решил было, что ему напекло голову.

— Боже мой, боже мой, — жалобно забормотал он по-немецки и направился в тень.

«Кис-кис» повторилось. Карл Фридрихович обернулся. Рядом с котом стояла в ореоле солнечного света девочка в белом платье. Она наклонилась к коту, погладила его и взяла на руки.

— Гретхен! Майн готт! Ты ли это? — портной ошеломлённо уставился на лучезарную фигуру. Прошло мгновение. Поняв свою ошибку, маленький сутулый человечек вдруг всхлипнул и прошептал: — Ах, мой милый Августин… всё прошло, всё.

— Все уже уехали, — звонко сказала девочка. Она внимательно посмотрела на Карла Фридриховича и добавила на его родном языке: — Меня зовут Луша. Лукерья Раевская. Вы кого-то потеряли? Все уже уехали, — снова сочувственнно повторила она.

Карл Фридрихович покачал головой. Первоначальное сходство так поразило его, что он как-то забыл о пятидесяти годах, прошедших с тех пор, когда его обожаемая Гретхен была десятилетней девочкой.

— Нет-нет, я просто хотел посмотреть на шар. В Москве столько о нём толковали… — Карл Фридрихович спохватился и приподнял шляпу. — Имею честь представиться, Карл Фридрихович Шрёдер.

— Очень приятно, — присела Луша, наклонив головку. Откуда только что берётся, подумал бы Руся, увидев её. Зато Шрёдер подумал, что сразу видно ребёнка из хорошей семьи.

— А вы в самом деле портной? Или у вас только фамилия такая?

— В самом деле. Вы очень проницательны.

— А здесь была швейная мастерская. Я в ней работала.

— Почему же вы не поехали со всеми?

— Мне нужно было остаться в Москве. Мне нужно дождаться одного человека… А вам, случайно, белошвейка не нужна?

— Нет, мне нужна кухарка… — он с сомнением поглядел на девочку. — Где же ваши родители, фрейлейн Луша?

Луша вздохнула и серьёзно ответила: — Здесь я одна.

Кот-русак возмущённо мявкнул. Девочка улыбнулась:

— Не считая кота.

— Идём. Идём со мной. Только чур, — добавил старый немец, — на улицах говорить только по-русски. На прочих в Москве теперь могут смотреть с подозрением!

— Мы же не похожи на шпионов, — сказала Луша несколько испуганно, прижимая к себе своего мохнатого приятеля, — правда, котик?

— О, нет, только не кот. Не этот кот, — заверил её Карл Фридрихович и грустно улыбнулся.

Покидая Воронцово в компании Карла Фридриховича, предусмотрительная Луша выяснила название улицы, где жил портной и на минутку задержалась. Обгоревшей головёшкой она нарисовала на стене огромными буквами следующую формулу: Р+Л= Сретенка+К.Ш.

Уверенная, что Руся без труда разгадает головоломку, она снабдила надпись улыбающейся подмигивающей рожицей, какой всегда подписывала свои эсэмэски. Луша полюбовалась своей работой — надпись было видно издалека.

Наконец, они двинулись в путь.

Луша легко поспевала за жилистым и неожиданно скорым на ногу Карлом Фридриховичем. Скоро они вышли на улицу, которая вся было запружена подводами. Везли раненых после большого сражения у Бородино. Они лежали и сидели на телегах. Лица их были измучены и покрыты пылью. Москвичи подавали раненым напиться, совали им в руки калачи и пироги. Луша загляделась на бледного красивого офицера с рукой на перевязи, который стоял, привалившись к задку телеги: места на подводах не хватало. Она робко улыбнулась ему. Ей очень захотелось помочь всем этим людям.

— Какая всё-таки гадкая штука эта война, — подумала Луша, вглядываясь в бесконечную вереницу подвод. — Ведь ещё несколько дней назад все эти солдаты были здоровы, полны сил и надежд.

Потом она с тревогой вспомнила о Русе. И, первый раз после своего появления в прошлом, она всерьёз подумала о том, что, в общем-то, с войны можно и не вернуться.

Ни в прошлое, ни в настоящее, ни в будущее.

Гениальные идеи

У Шрёдера Луше понравилось. Она мигом освоилась, и стала помогать старику по хозяйству. Немного прибралась в мастерской, там и ночевала, лёжа на «катке» — деревянном помосте для работы. Под катком валялись груды тряпок и обрезков материи. У окна стоял манекен. В углу за ширмой висели готовые пальто, сюртуки, жилеты.

Особенно интересно было разглядывать мундиры. Луша теребила выкладки из жёлтых шнуров и блестящие, нашитые в несколько рядов, пуговицы.

— Да-а, такие концертные костюмы нашим даже не снились, — думала она, вспоминая свою будущую танцевальную студию. — Только танцевать в них, наверное, жарковато.

— А это что? Как раз на меня! Ой, можно примерить? — спросила она, ухватившись обеими руками за тёмно-зелёный двубортный мундирчик с красными обшлагами.

Ответить было некому. Карл Фридрихович в мастерскую почти не спускался. Он проводил досуг в молчаливом размышлении и слушании различных музыкальных приспособлений, наполнявших его скромную квартирку во втором этаже.

Луша аккуратно отцепила бумажку с надписью и какими-то цифрами в углу.

— Хм, кадет Комаровский, — прочитала она вслух и хихикнула.

Девочка набросила мундирчик, и стала похожа на кареглазого щупленького кадетика.

— Красота! — Кадетик вытянул шею и повертел головой.

Сначала он жеманно крутился перед зеркалом, и закатывал глаза, точно девчонка. Потом нахмурился и постарался принять залихватский вид: выгнул грудь колесом и надул щёки. Наконец, отдал зеркалу честь и принялся маршировать туда-сюда, высоко задирая колени. Примерно так, как их учили на хореографии — дома, в далёком будущем.

Марш уже перешёл в танцевальный бег на месте, когда прозвучал дверной колокольчик. Запыхавшаяся Луша кинулась открывать, позабыв скинуть мундирчик.

На пороге стоял офицер в тёмно-синем мундире с малиновыми лацканами. Луша восхищённо уставилась на серебряные эполеты на его плечах. Пуговицы из белого металла, нашитые в два ряда, сияли как звёзды.

Офицер был строен, молод, безус и спрашивал господина Шрёдера, портного. На кадетский мундирчик он поглядел с интересом, улыбнулся снисходительно. Луша повела плечами, смутилась и отступила назад, пропуская посетителя.

Сильно хромая, офицер прошёл в дом. Луша предложила ему сесть и побежала наверх, за Шрёдером.

Поспешно спустившийся Карл Фридрихович церемонно поклонился:

— Здравствуйте, господин улан. Честь имею представиться — портной Карл Шрёдер. — Чем могу быть полезен?

Улан с видимым усилием приподнялся из кресла:

— Александр Александров, поручик литовского уланского полка.

— Сидите-сидите, я вижу, вы ранены?

Улан кивнул. Болезненно поморщившись, он снова опустился в кресло, вытянув вперёд больную ногу. На темно-синих рейтузах красовались малиновые двухрядные лампасы.

— Не прикажете ли чаю? — Карл Фридрихович повернулся к уставившейся на лампасы Луше, и мягко улыбаясь, сказал ей: — Дитя моё, мы ведь будем угощать господина офицера чаем?

Луша кивнула и убежала.

Когда она принесла чай, портной уже снял с офицера мерку: улан приехал в Москву прямо из армии, испросив себе короткий отпуск для того, чтобы заказать тёплую куртку.

— А что, господин улан, далеко ли Наполеон? Говорят, он идёт в Москву?

Улан отвечал, что в Москву врага не пустят.

Голос у него был нежный и мелодичный, а движения не по-мужски грациозны. Луша поглядывала на улана с недоумением. Если бы он не отрекомендовался мужским именем и не говорил о себе в мужском роде, Луша и не сомневалась бы, что перед ней молодая женщина, переодетая в мужское платье.

Луше этот маскарад казался чудным. Её, девочку из будущего, не могли обмануть ни брюки, ни коротко остриженные волосы. Как этого не замечают другие — вот что было удивительно!

— Верно, им такое и в голову не приходит. У них тут не принято, чтоб в мундирах и штанах тётеньки ходили… — размышляла Луша. — Ой, зря, иногда это так удобно!

И тут её осенило:

— Кстати! А ведь у милейшего Карла Фридриховича как раз есть такой… м-м-м, подходящий мундирчик!

Луша воодушевилась. Как ловко она всё придумала! Хватит ей сидеть без дела. Похоже, французы будут в Москве раньше Руси. И вообще, с чего она взяла, что он точно вернётся в Воронцово, и получит её послание. А тут такой шанс! Вперёд, труба зовёт!

Луша собрала со столика пустую чайную посуду, и едва сдерживая прыть, рысью помчалась на кухню.

— Мундирчик есть, а кадета в нём нет! Непорядок! — заявила она своему отражению, глядясь в чайную ложку, как в зеркальце. Отражение вытянулось, потом сплющилось, однако не возражало.

Распрощавшись с поручиком, Карл Фридрихович немедленно взялся за работу. Луша крутилась подле.

— А можно его на ночь убрать отсюда?

Шрёдер оторвался от кроя:

— Кого убрать?

— Этого. — Луша кивнула в сторону манекена и перешла на шёпот. — Ночью я его боюсь, Карл Фридрихович. Стоит — как живой.

— Он ведь без головы.

— А так ещё страшнее.

Луша поковыряла мизинцем плечо портновского манекена на полированной деревянной ножке.

— Днём-то он совсем не страшный, а вот ночью… Что это у него там внутри?… — И Луша замолчала, сосредоточенно ковыряя свой ночной кошмар.

— Кстати, а я надувные манекены в магазине видела, — произнесла она вдруг, и тут же закусила губу, проклиная свою болтливость.

— Надувные?? — изумился Карл Фридрихович. — Где же ты, дитя моё, видела такую диковину?

Дитя уже сообразило, что ляпнуло лишнее, и ответило как можно более невинным голосом:

— Во сне, Карл Фридрихович. Мне приснился… полный магазин надувных манекенов. Э-э-э… из тафты. Представляете? И они летали под потолком.

— Летали???

— Ага! Они были газом надутые. Летали, как аэростаты.

Шрёдер бросил ножницы и в сильном волнении начал скрести седой подбородок. Глаза его горели.

— О-о! Это же блестящая идея! Девочка моя, ты даже не представляешь… Это же… Это гениальное изобретение!

— Что? А вы что, что-то придумали? Ой, расскажите поскорее!

— Я придумал?? Мне никогда не снились летающие манекены! — с досадой пробурчал Карл Фридрихович и взялся за ножницы. Луше сразу стало ясно: порядочным людям видеть такие сны просто неприлично. Луша потупилась.

— Зато я знаю, как их использовать! — отброшенные ножницы опять брякнулись на стол.

Луша облегчённо вздохнула: разоблачения не последовало.

— Как? — искренне заинтересовалась она.

— Можно сшить шёлковый торс точно по мерке клиента! И потом обходиться вовсе без этих утомительных примерок! Постоянные клиенты будут у портного… всегда под рукой!

Карл Фридрихович взмахнул руками и принялся взволнованно мерять шагами мастерскую.

— Вот что. Нужен насос. А чем Леппих пропитывал тафту? Наверное, каучуком. Не наведаться ли нам в Воронцово?

— Карл Фридрихович, неужели вы думаете, что Наполеон не войдёт в Москву?

— Девочка моя, он вошёл в половину городов Европы. Жизнь на этом не закончится. У старого портного снова будут заказы.

Луша посмотрела на Шрёдера так, как смотрела на Федюню, когда тот уверял её, что ветер прекратится, если деревья перестанут размахивать ветками.

— С Москвой всё будет по-другому, — тихо и серьёзно сказала девочка. — Поверьте мне, я точно знаю. Здесь опасно оставаться.

Портной не отвечал. Ворчливо лязгали ножницы.

На другой день улан прибыл на примерку. Куртка висела на манекене, но Карла Фридриховича дома не было. Луша этому обстоятельству обрадовалась несказанно, но не пустилась с места в карьер, а начала издалека.

Завела с гостем разговор том, как генерал Раевский в сражении под Салтановской повёл в атаку двух своих малолетних сыновей. Рассказ о Раевском она слышала от Михеича, в Воронцово. Потом Луше показалось не лишним намекнуть поручику, что она тоже носит эту славную фамилию.

— Я подумал было, что господин Шрёдер вам родственник.

— Карл Фридрихович приютил меня на время…

— Что же, у вас никого нет больше?

— Есть брат. Но от него — никаких известий.

Улан горестно покачал головой. Потом одобрил рвение молодых людей защищать отчизну. Сообщил, что у него тоже есть 14-летний брат, которого он собирается выписать к себе, в армию, если только батюшка позволит.

Тут Луша чуть не забила копытом, как старая полковая лошадь, заслышавшая звук трубы. Она тут же пошла в атаку — стала упрашивать улана взять её с собой.

— Место ли юной девочке в армии, сударыня? — с усмешкой вопрошал Лушу поручик.

— Но вы же служите, господин Александров!

— И что же?

— А то! Я точно знаю, что вы никакой не мужчина! Я… я тоже могу переодеться.

Улан молчал. На смуглых скулах его расцвёл румянец. Луша, заметив смущение поручика, продолжила наступление.

— Ну возьмите меня. Скажите, что я ваш ещё один брат. Смотрите, у вас тоже волосы русые. И глаза карие! Ну может же у человека быть два брата, в конце концов.

Улан ничего не отвечал. Луша не отставала:

— Возьмите меня, я верхом умею. И языки знаю хорошо. Немецкий, французский… — сказала Луша и задумалась, припоминая, какие бывают языки. — И вот ещё какой — итальянский. И в топографии немного разбираюсь. И бегаю быстро, между прочим. И… и я тоже имею право… Отечество защищать!

Улан по-прежнему молчал, но его карие глаза сияли.

— Подождите, я сейчас, — и Луша шмыгнула в угол, за ширму.

Через пару секунд на ширме уже висело Лушино белое платьице, сшитое ею самой из обрезков аэростата. Из-за ширмы появился кадет в мундирчике и длинных белых брюках, которые тут, в прошлом, — Луша слышала собственными ушами, — смешно называли панталонами.

Улан одобрительно посмеивался. Потом заметил, глядя на Лушины тапочки:

— Обувь не годится. Нужны сапоги.

И, помолчав, добавил:

— Ладно, достанем.

Карл Фридрихович ещё с утра развил бурную деятельность. Поднявшись с рассветом, он шил и утюжил, а к полудню исчез. Вскоре старик портной вернулся. Он притащил под мышкой нечто, завёрнутое в холщовый мешок и торопливо сунул свёрток в угол. Затем он быстро просеменил в мастерскую, где его уже ждал заказчик, рассыпался в извинениях и начал примерку.

После примерки Шрёдер сразу взялся за работу, обещая к утру всё закончить. Улан ушёл, на пороге кратко переговорив о чём-то с вышедшей проводить гостя Лушей.

Возвращаясь, Луша с любопытством поглядела на холщовый мешок, и спросила:

— Что это вы затеяли, Карл Фридрихович? Что это у вас тут такое?

— Тс-с-с! — нахмурился портной и приложил к губам узловатый палец с надетым на него напёрстком.

— Что, это страшная тайна? — обрадованно зашептала Луша.

— Это меха, — прошелестел Карл Фридрихович в напёрсток. Он всё ещё прижимал палец к губам.

— Как вы сказали? Мех? Вы и шубы шьёте?

— Шубы я не шью. Это меха, — ещё раз, уже более отчётливо, прошипел Шрёдер, — кузнечные меха.

— А зачем они вам? — шёпотом полюбопытствовала она.

— Манекены надувать, — почти беззвучно шевелил губами Шрёдер, скосив глаза на незапертую дверь.

Луша понимающе кивнула, еле сдерживая смех. Карл Фридрихович, тайно надувающий манекены! Хе-хе. Полминуты она крепилась, потом не выдержала, и проказливо надула щёки. Клац! — Крепкие ладошки с силой хлопнули по щекам. Звук получился неприличный. Щёки покраснели.

Вдруг, внезапно став серьёзной, девочка подошла к старику поближе и заглянула ему в лицо.

— Жаль, что вам придётся заняться этим без меня. Я, Карл Фридрихович, ухожу. — И она горячо зашептала ему что-то на ухо.

Старик слушал, не прерывая, и только печально качал головой.

— О, майн готт! Чего только не делается на этом свете!.. — подытожил портной, возвращаясь к работе. Потом поднял голову и вздохнул, обращаясь исключительно к манекену. — Такого сорванца разве удержишь!

Луша молча и пристально глядела на старика, словно чего-то ожидая.

— Ладно, мундирчик бери. Вещь конечно дорогая, только кто знает, когда теперь у заказчика до него руки дойдут. Да и вырастет кадет из него, юноши быстро растут.

— Да-с, быстро растут, — повторил он, задумчиво глядя на Лушу, — особенно теперь.

По дороге в штаб

Денег на извозчика не было. Те из извозчиков, что ещё не оставили Москву, заламывали немыслимую цену. Пятьдесят рублей! Впрочем, не было и рубля, не только пятидесяти.

— Это ж надо! До войны сабля в Москве семь рублей стоила. Пара пистолетов тульских — восемь, карабин многое пятнадцать! — мрачно заметил Александров.

До главной квартиры русской армии, что стояла теперь под самой Москвой, улан Александров на пару с кадетом Раевским потащились пешком. Прохромав по мостовой версты три, улан в изнеможении лёг на землю. Контуженная нога его распухла и разболелась нестерпимо.

— Вот ведь, никогда бы не подумал, что контузия — это такая дрянь, — простонал улан. — Знаешь, Раевский, несмотря на столько битв, в которых я был, я ведь раньше и понятия никакого не имел о контузии. Мне казалось, что получить ее — не значит быть раненым!

— А чем это, Александров, вас так ударило?

— Ядром, — кратко ответил тот, вытирая рукавом невольно выжатые слёзы.

— Из пушки?

— Из пушки.

Кадет постоял, сочувственно глядя на старшего товарища. Присел рядом, в задумчивости кусая губы.

Мимо проезжала телега, нагруженная сёдлами, потниками, манерками, ранцами и всяким другим военным дрязгом. Кадет подскочил и решительно бросился к офицеру, сопровождавшему всю эту армейскую амуницию.

Офицер сокрушённо качал головой и устало твердил, что ему некуда посадить раненого. Места нет, сбросить с телеги ничего нельзя. Но кадет не сдавался.

— Давайте, я в руках это седло донесу, — выкрикнул он, схватился за седло и, не дожидаясь позволения, дёрнул изо всех сил.

Часть скарба ссыпалась с телеги к неудовольствию офицера. Не успел тот и рта раскрыть, как мальчишка, ничуть не смутившись, первым перешёл в наступление:

— Да вы, господин офицер, как-то неудачно тут всё уложили. Вот глядите-ка, если это — сюда, а те штуковины — там пристроить, место и освободится. Давайте вместе?

Офицер слушал настырного кадета, выкатив мутные от недосыпа глаза. Потом махнул рукой, и сам помог уложить амуницию в другом порядке, снисходительно следуя советам сообразительного юнца.

— Ура! Готово местечко! Спасибо вам, господин офицер. Садитесь, садитесь же, наконец, — призывно замахал мальчишка своему улану.

Обрадованный Александров устроился на телеге, а кадет бодро пошёл рядом. На лице его сияла довольная улыбка.

Ещё бы! Луша была мастерица сложить всё аккуратно и ловко. В отличие от Руси, у которого, сколько над ним ни бились, в школьной сумке всё было свалено в одну кучу: рассыпанные фломастеры вперемешку с солдатиками, учебниками, тетрадками и какими-то помятыми рисунками на обрывках черновиков.

А Руськин дневник! После первой школьной четверти он был затрёпан так, что можно было подумать, что Руська — второгодник, и пользуется этим дневником минимум года два. Лушин дневник, напротив, даже в конце учебного года выглядел как новенький.

Похоже, правда, что в этом году — и у той, и у другого — дневники одинаково прекрасно сохранятся. Нетронутые временем дневники, с незаполненным расписанием, с незаписанными замечаниями и непроставленными пятёрками… Они сиротливо лежат в портфелях, как мумии в пирамидах. И никто не видит красивые наклейки на обложках. А столько было споров — кому какая достанется…

Внезапно Луше пришло в голову, что здесь, в прошлом, вполне можно завести дневник. Не школьный, а настоящий. Про жизнь. Записывать всё, что происходит. Куда записывать? А есть куда! Ведь вместе с Лушей Раевской в прошлое проскользнул прекрасный новенький блокнотик, засунутый в кармашек её ночной рубашки.

Это был специальный девичий блокнотик: со съёмной шариковой ручечкой и квадратным зеркальцем, подклеенным изнутри к твёрдой обложке. Очень удобный блокнотик — делаешь на уроке вид, что пишешь, а на деле проверяешь, хорошо ли выглядишь.

Пацаны зеркала для всякого баловства в школу носят — зайчиков, например, солнечных пускать. А девчонкам зеркала нужны для дела. Дело это секретное и важное — мониторинг личного внешнего вида. Правда, Елен-Васильна велит, чтоб они «свой мониторинг» производили на перемене у большого зеркала, а «на уроке отвлекаться нельзя». Может, она и права, но… Как говорит Лерка — моя чёлка требует постоянного контроля! Моя, кстати, тоже.

Луша вспомнила, что она теперь кадет, вздохнула, поправила волосы, но зеркальце доставать не стала. Зато поручик Александров, словно подслушав её девичьи мысли, выдвинул из ножен саблю, и приподняв подбородок и слегка прищурившись, посмотрелся в светлую сторону клинка. Луша скосила глаза на сидевшего впереди офицера, и заговорщически прошептала своему улану, пальцем показывая на саблю:

— Можно мне тоже?

Удовлетворившись увиденным, Луша какое-то время шагала молча. Клинок вместо зеркала — было о чём подумать.

— Я давно хочу вас спросить, — негромко заговорила она, наклонясь к улану и слегка задыхаясь от быстрой ходьбы. — Поручик Александров — он давно служит в армии?

Напрямую расспрашивать о чужих тайнах Луша не решалась, но, между тем, просто сгорала от любопытства. Тогда она решила задавать вопросы в третьем лице. Если кто и услышит — мало ли о ком они говорят…

Офицер, сопровождающий телегу, оглянулся. Кадетик шёл, не отставая, о чём-то тихо разговаривая с уланом. Офицер равнодушно зевнул и отвернулся, понукая лошадь.

Вот что рассказал Луше поручик Александров.

То, что в армии под видом мужчины служит женщина, оказалось не такой уж и тайной. И если то, что кадет Раевский на самом деле девочка Луша, пока знал только улан Александров, то секрет самого Александрова был известен лично государю-императору.

— Тайна была раскрыта. Александров был вызван в Санкт-Петербург, и там встречался с самим государем-императором.

— У-у! Государь-то император, небось, ругался сначала?

— Напротив. Не только позволил служить, но наградил за спасение офицера в деле под Гутштадтом, и в корнеты произвёл. Это, Раевский, младший офицерский чин в русской армии.

— И стал Александров корнетом?

Улан усмехнулся.

— Вообще-то он стал не только корнетом, но и Александром Александровым. Таким именем его нарёк сам государь-император.

— Как это? — кадет вытаращил свои карие глаза, несколько недоумевая. — А до этого он под каким именем служил? Под женским, что ли?

— Под мужским, конечно. Орловым поначалу звался. А потом государь ему своё имя дал.

Луша готова была уже спросить — какое? Но, к счастью, споткнулась, и вместо глупого вопроса с языка слетело только недовольное «ой!».

Сбившись с шага, Луша приотстала, старательно шевеля извилинами. Смутное предположение о том, что императором в то время был Александр I, всё объясняло. Разобравшись с этим, Луша, догнала телегу, взяла прежний темп и решительно поинтересовалась:

— Как же настоящее имя Александрова?

— Надежда. — Улан помолчал, погружённый в воспоминания. — Видишь ли, кадет, Наденька Дурова с младенчества росла в полку. Воспитывали её не маменька с няньками, а фланговый гусар. На гусарских руках и выросла…

Неожиданно улыбка осветила посеревшее от дорожной пыли лицо поручика.

— Представьте себе, Раевский, ребёнка, чьей первой колыбелью было седло. А лошадь, оружие и полковая музыка — первыми детскими игрушками и забавами. Такому ребёнку стрелять из лука и лазать по деревьям было интереснее, чем сидеть в горнице и плести кружева! Однако, когда папенька вышел в отставку, пришлось поселиться в маменькином доме. Там бегать не велели, заставляли рукодельничать. Да-с, а за испорченную работу приходилось выносить битьё по рукам.

Луша призадумалась. Ей самой нравилось и лазать, и бегать, и фенечки разные плести. Но если б её за плохие фенечки по рукам били, она бы, она бы… Ух! Не стала бы этим заниматься. Ни за что. Ещё чего! У Луши даже в горле булькнуло от возмущения.

— А что, Александров всегда хотел стать уланом?

— Ну, сначала он пристал к казакам, потом в уланский полк определился. Было дело — и в гусарском полку послужил. Потом тем же чином в Литовский уланский перевёлся.

— Ой, а почему? Разве в гусарском полку служить… не круче? Ой, я имею в виду — не лучше?

— Лучше — в любом полку воевать хорошо, грамотно и храбро, — сухо ответил улан. Потом, смягчившись, добавил. — В гусарах, Раевский, только очень состоятельные люди служить могут.

— Почему это? — спросила Луша, насупившись.

— Парадный мундир гусарского офицера стоит недёшево. Перейти в уланы Александрова вынудил недостаток средств. — Поручик кашлянул в кулак и заметил, блестя глазами. — Это, думаю, не уменьшило его заслуг перед Отечеством.

— Ой! Нет! Конечно же, нет! — по-девичьи всплеснул руками кадет, от волнения ускоряя шаг.

— А под Бородино… как было?

— Последний день был просто адский! Артиллерия ревела так, что мы едва не оглохли. Ружейные пули вокруг свистали, визжали, сыпались на нас градом, да на них и внимания не обращали… Наш эскадрон несколько раз ходил в атаку…

— И что же, не страшно было?

— Не было робости в душе моей. — Поймав на себе восхищённый взгляд кадета, Александров скромно добавил. — Однако ж, рад был бы, если б сражаться перестали.

Телега остановилась.

— Приехали! — крикнул офицер, обернувшись. — Деревня Фили.

Александров слез с телеги, поблагодарил офицера, огляделся и, хромая, отправился искать какого-то своего знакомого Шварца. Усталая Луша плелась рядом. Знакомого Александрову штабного офицера они нашли, выходящим из какой-то избы. Поручик радостно окликнул его. Пока взрослые разговаривали, Луша присела на скамейку у ворот. Ноги гудели.

— Где ж мой Зелант? — спрашивал тем временем Александров у штабного офицера.

— Конь твой с заводными лошадьми в деревню отправлен. Вёрст пять отсюда, не больше. Пойдём, есть у меня лошадь на примете, на ней ты до полка и доберёшься.

Офицеры пошли за какой-то казачьей лошадью, оставив изрядно уставшую Лушу дожидаться на месте.

— Заводные лошади? Это ещё что за чудеса? Что-то я про такой транспорт не слыхала. Механические, или как? Если да, то Карлу Фридриховичу они бы понравились.

И Луша, улыбаясь, спиной тихонько прислонилась к забору. Она думала о заводных лошадях. Они гарцевали. Вместо ног у лошадей были стальные, сверкающие на солнце поршни-цилиндры. Их движения складывались в причудливый танец. Лошади ритмично фыркали. Они испускали струи белого густого пара, в пелене которого постепенно утонуло всё вокруг.

Новости в Филях

Сон Луши прервал кто-то из штабных. Луша слегка опешила, когда офицер, которого она прежде ни разу не видела, обратился с ней, как к старому знакомому.

— О, Раевский, кажется? Какими судьбами! Да ты, никак, спишь?

Офицер — это был Шнейдер, один из адъютантов Кутузова — покровительственно потрепал Лушу по плечу.

— Ты, я смотрю, мундир поменял? Ну, что — удалось-таки до Москвы добраться? — поинтересовался он, добродушно оглядывая кадета с ног до головы. — Скор ты на ногу. Где конь-то твой? Да что ж ты молчишь, как рыба? Не проснулся, что ли?

Кадет Раевский растерянно поморгал и ответил, разведя руками:

— Столько вопросов, не знаю на какой вперёд отвечать.

Он собрался сказать ещё что-то, но тут его окликнули.

— Раевский! — кричал с другой стороны улицы Александров. Он вёл под уздцы лошадь и призывно махал Луше рукой. — Поди сюда, дружок.

Кадет сбился, замолчал. Он улыбнулся штабному и виновато пожал плечами — мол, всё бы с радостью рассказал, да нужно идти. Офицер махнул рукой — ладно уж, ступай, коли зовут. Раевский, озадаченно оглядываясь на штабного, засеменил к своему улану.

Александров намеревался препоручить заботам своего младшего товарища неказистую лошадь с тонкой вытянутой шеей.

— О-о! Лошадка! — обрадовался кадет.

Улан только скривил губы. Судя по разочарованной физиономии Александрова, несчастное создание было ему глубоко несимпатично.

— Скорее бы добраться до моего Зеланта! — воскликнул он, с тоской оглядывая доставшееся ему животное. — Эта коняга в первом же деле подведёт, уж поверь мне. И в атаку не пойдёт, и от неприятеля не унесёт.

— А Зелант, он что, тоже теперь заводной?

— Пока — да. Рассчитываю забрать его как можно скорее. Такой конь должен быть в деле, а не в запасе.

— А-а! — Луша подняла брови. Всё ясно. Заводные — значит, запасные.

Мозги человеку для того, чтоб не сесть в лужу, подумала она, с надменным видом оправляя свой кадетский мундирчик.

— А мне там конь найдётся?

— Думаю, да. Ночуем здесь. А завтра эта кляча повезёт нас двоих. Надеюсь, справится.

Луша не разделяла пренебрежения к бедной лошадке. Ласково улыбаясь, она ободряюще потрепала худую лошадиную шею. Чем бы тебя угостить, бедная ты моя животина? С сожалением похлопав по пустым карманам, Луша нагнулась и, сорвав пучок травы, протянула лошади. Лошадь с довольным видом приняла угощение.

— Эх! — воскликнула Луша, отряхивая ладони. — Мне бы тоже какой-нибудь пучок травы посъедобней!

Александров понимающе кивнул.

— Без ужина не останемся, — успокоил он голодного кадета и, хромая, двинулся к избе.

Адъютант, расспрашивавший кадета, всё ещё стоял напротив лавки, оживлённо беседуя с подошедшими офицерами. Увидев проходящего мимо Александрова, штабной предупредительно кивнул ему в знак приветствия.

— Так что же, нашёл мальчонка сестру? — обратился офицер к улану, по-свойски беря его за локоть и кивая головой в сторону стоящего поодаль «мальчонки». Поручик слегка поперхнулся, потом несколько обескураженно помотал головой:

— Насколько мне известно, они не встретились.

— Да-с, батенька — война! Весь народ в движении… — высморкавшись в большой измятый платок и спрятав его в карман, вымолвил адъютант. — А парень-то молодец! Первый в штаб примчался — мол, Наполеон часть войск в обход Москвы посылает. Потом уж и разведка донесла. Да-с, вот не знай мы это обстоятельство, может и решился бы Михайло Илларионович под Москвой ещё одно сражение дать. — С другой стороны, место-то какое для сражения выбрали, тьфу! Река поперёк, овраг на овраге. Да, с большими недостатками была позиция, ну да теперь неважно…

— Так стало быть, решено? Не будет сражения? Москву так отдаём, без боя? — в волнении спросил Александров, сжимая кулаки.

— Да. Только что решили. Совет был. Вон, расходятся генералы.

Действительно, от дальней избы разъезжались коляски и верховые. Александров, несмотря на сумерки, издалека узнал генерала Коновницына, у которого ему довелось быть ординарцем. Уселся в дрожки любимец императора генерал Беннигсен, сверкнула знакомая лысина Барклая-де-Толли.

Офицеры, стоявшие неподалёку, окружили адъютанта и наперебой продолжали расспрашивать.

— Так что же, долго совещались?

— Да почитай с четырёх пополудни, а теперь уж темнеет!

— А что Барклай?

— Сказал: «Сохранив Москву, Россию от войны не убережём. Но сберёгши армию, оставим надежду на спасение. Лучше пожертвовать Москвою и выиграть время».

— А Беннигсен?

— Опоздал. Два часа его ждали, совет не начинали. Беннигсен, господа, предложил дождаться неприятеля и дать ему сражение. Мол, стыдно уступать столицу без выстрела.

— Стыдно-то стыдно. Да ведь это он позицию выбирал. Он ведь начальник штаба главнокомандующего.

— Да на такой позиции можно только битым быть! — один из офицеров даже плюнул с досады.

— Ну, не только Беннигсен предлагал сражаться. Коновницын тоже. Уваров, Дохтуров…

— Ермолов, поди?

— Ермолов, точно.

— А что генерал Раевский?

— Николай Николаевич, тот — за отступление. Пополам, господа, голоса поделились.

— И что же Кутузов? Как же он решился-то?

— А Михайло Илларионович слушал, слушал. Всех выслушал. Да и говорит: «Очевидно, что за разбитые горшки придётся отвечать мне…»

Офицеры молча, не улыбаясь, напряжённо вслушивались. Адъютант продолжал хриплым от волнения голосом:

— Главнокомандующий сказал, что с потерею Москвы не потеряна еще Россия. А потому первой обязанностью он ставит себе сохранить армию и сблизиться с теми войсками, которые идут к ней на подкрепление.

— Эх, Москва-матушка, — вздохнул кто-то.

Адъютант строго посмотрел на вздыхавшего:

— Самым уступлением Москвы, сказал Михаил Илларионович, приготовим неизбежную гибель неприятелю. Поэтому, мол, намерен он, пройдя Москву, отступить по Рязанской дороге. И объявил: «Как главнокомандующий приказываю отступление».

Когда Александров вернулся, лицо его было мрачным, а глаза горели.

— Есть новости, — кратко сообщил он.

Услышав о том, что войска будут отступать без генерального сражения у стен Москвы, Луша только молча кивнула.

Потом спросила:

— Это вам тот офицер рассказал?

— Да, это — Шнейдер, адъютант главнокомандующего. Так что сведения точные, из первых рук. И вот ещё что. Он интересовался, нашёл ли ты, Раевский, свою сестру!

Раевский вытаращил глаза и захлопал длинными девчачьими ресницами.

— Так он меня за Русю принял! А я удивляюсь, откуда он мою фамилию знает! Думаю — может ваш знакомый. Удалось ли мне до Москвы добраться, спрашивал. А я-то спросонья ничего не пойму…

— Он, стало быть, брата твоего знает. Вы, видно, похожи с братом-то?

Кадет лучезарно улыбнулся.

— Ещё бы. Мы же близнецы!

Тут настал черёд Александрова удивляться.

— Ты мне не говорил, — слегка обиженно протянул он.

— Да как-то к слову не пришлось, — отмахнулся Раевский. — Ну, сказал он вам ещё что-нибудь?

— Сказал. Брат твой на хорошем счету. А известен здесь, потому что сообщил в штаб армии важные сведения.

— Молодец, Руська! — взлетел вверх победно сжатый кулак кадета. — Но где же он теперь? — Кулак опустился. Кадет Раевский принялся нервно грызть его, сам того не замечая.

— Ну, адъютант, наверное, полагает, что он теперь в компании улана Александрова.

— Не смешно, — в голосе кадета послышались слёзы.

— Ты, Раевский, зря расстраиваешься, — рассудительно уговаривал его улан. — Вести о брате получил — это же хорошо! Значит жив, здоров. Герой, к тому же. Чего ещё желать?

— Я к нему хочу! — распустил губы кадет, явно собираясь зареветь, как девчонка.

— Смирно, кадет Раевский! Вы в армии, а не в институте благородных девиц!

Кадет всхлипнул, шмыгнул носом и быстро вытер рукавом глаза. Благо, в наступивших сумерках не заметно было, что они изрядно покраснели.

— Что у тебя адъютант спрашивал? Удалось ли тебе до Москвы добраться? Так? Стало быть, брат твой в Москву направлялся. Ну, не прав ли я?

Луша ещё раз шмыгнула носом и кивнула:

— Думаю, прав.

— Пойдём-ка ужинать, нас ждут уже. Поедим и спать. А утром… Утро, Раевский, вечера мудренее.

На Дорогомиловской заставе

Французы ждали. Вот-вот случится то, к чему они так давно стремились. Четырнадцатое сентября 1812 года — великий день. День триумфа. День славы.

Несколько часов простоял Наполеон со свитой и своими гвардейцами на Поклонной горе, куда к нему на поклон так и не явились эти русские. Столь долгое ожидание могло вывести из себя кого угодно. Однако у ног Наполеона лежал огромный, сказочно богатый город, и это воодушевляло. Его величество имел твёрдое намерение вступить в древнюю столицу России как можно более торжественно.

Теперь, остановившись на границе города, у Дорогомиловской заставы, император спешился, и снова ждал. Он ждал, что склонившая голову Москва, наконец, поднесёт ему, полководцу Великой армии, ключи от своих ворот.

Впрочем, ворот как таковых не было. И крепостной стены вокруг города тоже. Это удивляло французов. Но обычай есть обычай. Депутация отцов города должна явиться французскому императору, как уже не раз являлись к нему подобные депутации после одержанных побед в Милане, Вене, Берлине.

С серебряными ключами на бархатной подушечке. Можно на шёлковой. Или атласной. А ключи… Ключи — лучше золотые. Золото этому городу к лицу. Да! Золотые, как бесчисленные золотые купола этой азиатской столицы.

Московиты на коленях перед великим полководцем. Этому стоит посвятить внушительное живописное полотно. «Сдача Москвы». На заднем плане — озарённые ярким солнцем башни le Кremlin. Рослые гренадеры, великолепная свита, милосердный император. Преклонив колени, с мольбою о пощаде протягивают бояре ключи в знак повиновения, признавая величие, мощь и мудрость… Да, мощь и мудрость…

«Великолепная» свита, скисшая от длительного ожидания, внезапно выказала лёгкое оживление. Со стороны Москвы к заставе приближался всадник. Очередной гонец от Мюрата. Неаполитанский король уже неоднократно доносил из авангарда, что никого не встречает в городе.

На сей раз прискакал совсем мальчишка. Он неплохо держался в седле, несмотря на мундир лёгкого пехотинца. Впрочем, на голове его красовался настоящий гусарский кивер.

Это был Руслан Раевский собственной персоной. Уже несколько дней он двигался вместе с кавалерийским авангардом Мюрата.

Опередить французов на пути в Москву Руслан не успел, как ни старался. Когда мальчик на своём шоколадном коньке прискакал из Нары обратно на Смоленский большак, он оказался между основными частями Великой армии и её авангардом. Поспешив вперёд, он наткнулся на конницу Мюрата в Кубенском, занявшую это село после боя с отступившим арьергардом русского войска.

Французы сочли Русю за своего и приняли ласково. Так он и въехал в опустевшую Москву вместе с кавалерией Мюрата.

Сам Мюрат поразил Русю своим необычайным видом ещё в Кубенском. Высокий, с открытым смуглым лицом, с бакенбардами и локонами до плеч, он был в шапке с огромным белым султаном из страусовых перьев, в жёлтых сафьяновых ботинках и причудливом роскошном костюме, с ног до головы расшитом золотом. Даже стремена его турецкого седла были вызолочены.

Руся сразу понял, что перед ним человек незаурядный и храбрый. По крайней мере, в бою спрятаться за спины солдат в таком наряде было невозможно. Напротив.

Нельзя сказать, что сам Руся пришёл в восторг от столь затейливого костюма. Луша, наверное, была бы другого мнения. На то она и девчонка — им нравится всё такое, м-м-м… умопомрачительное.

Руслан же, глядя издали на Мюрата, почему-то вспоминал знакомого курятниковского петуха. Несмотря на это, он — видимо под влиянием местной моды — не счёл для себя зазорным разжиться гусарским кивером. Такая «шапка» была всем хороша, однако — великовата.

Теперь, постоянно поправляя сползающий на глаза кивер, Руся вёз в главный штаб императора донесение о том, что Москва пуста.

Русе сказали, что он, видимо, родился под счастливой звездой. Ведь ему выпал шанс «лицезреть вблизи великого полководца». Впрочем, будь сведения более обнадёживающими, другие охотники «лицезреть» императора вряд ли уступили бы этот шанс мальчишке. Всем известно: ни что так легко и удачно не продвигает по службе, как вовремя доставленные начальству хорошие вести.

Но Руся не возражал — ему было интересно. К тому же не так давно он понял, что всё, что происходит с ним здесь — не случайно. Несмотря на горячее желание найти сестру, он старался не досадовать на задержки на пути к ней, но жил теперь в состоянии готовности к любым, самым неожиданным переменам.

Подъехав чуть ближе, Руся увидел невысокого человека, упитанного и энергичного, в расстёгнутой серой шинели и чёрной шляпе с трёхцветной кокардой. Его окружала нарядная свита и гвардейские конные егеря в меховых шапках.

На простой шинели упитанного не было никакого шитья, но ошибиться было невозможно. Именно он был центром всей многочисленной компании в расшитых золотом мундирах. Руся — тот сразу понял, где источник тока этой системы.

Только вот шляпа на нём что-то не слишком треугольная, с некоторым недоумением отметил мальчик. Ему вспомнились посыпанные сахарной пудрой слоёные треугольнички из школьного буфета. Стыдно признаться, но вообще-то Наполеон представлялся Русе в первую очередь слоёным пирожным, потом уж человеком в «треуголке», и только потом — великим полководцем.

Руся поздоровался, слез с коня, на всякий случай ещё раз поздоровался, и напряжённо вперив взгляд в круглый живот императора, сообщил то, что ему велели. Молча выслушав очередное донесение от Мюрата, не содержащее ничего утешительного, Наполеон, прикрыв глаза и склонив голову, снова принялся ходить взад-вперёд.

Мальчик стоял и ждал, что император скажет ему что-нибудь в ответ, по крайней мере, отпустит восвояси. Но его величество, заложив руки за спину, продолжал ходить, не говоря ни слова.

Тогда Руся позволил себе рассмотреть как следует не только живот, но и всю его короткую осанистую фигуру. Впрочем, не такую уж и короткую.

«Просто у него голова большая, — предположил Руся, вспоминая свой недолгий опыт рисования с натуры, — поэтому издалека он показался мне гораздо ниже ростом, чем на самом деле».

Атлетическим сложением император не отличался, и больше напоминал обрюзгшего лавочника. Однако холёное лицо его было волевым, а глаза глядели пронзительно и властно.

Он мерил землю резкими шагами, и с каждым шагом его толстые ноги слегка подрагивали. Ботфорты его величества были покрыты густым слоем дорожной пыли.

Отправляясь сюда, к Дорогомиловской заставе, Руслан не получил никаких указаний, что делать после того, как поручение будет выполнено, и пребывал в некотором смятении. В голове он уже приготовил более-менее подходящую случаю фразу.

Скажу: «Прикажете отбыть, сир?». И сразу уеду.

Глядя на маячившего перед глазами Бонапарта, мальчик теребил кожаный ремешок на руке, поправлял кивер, открывал и тут же закрывал рот. Он никак не мог поймать подходящий момент, чтобы произнести заготовленную фразу вслух.

Звякнуло о камушек. Измочаленный ремешок порвался, и Руся обронил болтавшегося на нём оловянного солдатика. Покраснев, мальчик торопливо нагнулся за своим «пленным».

— Что это? — Наполеон остановился, и сощурившись, удивлённо воскликнул. — Солдатик??!

Свита зашевелилась, заулыбалась.

Приближённые знали, что игрушечные солдатики были слабостью императора.

— Подойдите! — поманил он пальцем Русю. — Ближе, ближе!

Руся подошёл. Секунду помедлив, он, с видимым сожалением, вложил своего барабанщика в протянутую ему небольшую руку в белой перчатке.

— Искусная работа! — похвалил Наполеон, рассматривая игрушку, и повернулся к одному из стоявших рядом военных. — Придумайте подходящую замену.

— Император подарил своему сыну — римскому королю — целую коллекцию оловянных солдатиков, две сотни. Они позолочены. О! Самим Одьё, знаменитым придворным ювелиром. Возможно, ваш солдатик тоже может быть позолочен по приказу императора, — быстро заговорил, наклонившись к Русе, улыбчивый толстый генерал, и прибавил, возведя глаза к небу. — Вам посчастливилось, юноша, порадовать великого человека.

Руся досадливо улыбнулся. Мальчик не очень понял, зачем дарить римскому королю оловянных солдатиков — он не знал что этому королю едва ли исполнилось полтора года. Однако то, что солдатика у него хотят забрать, он сообразил.

— В битве позолота сотрётся… — не зная как бы повесомее возразить и остаться вежливым, смущаясь, сказал Руся, и поспешно прибавил, — сир.

— И это говорит мне посланец Мюрата! — обратился Наполеон к свите. Раздался смех. Это была шутка. Руся понял её смысл. Злополучная страсть Мюрата к ярким нарядам и внешнему блеску, видимо была здесь поводом для снисходительного подшучивания.

— Как ваше имя?

Руся ответил. Он ещё в Кубенском назвался францам именем того мальчишки, с которого снял мундир. Николя Виньон — это первое, что тогда пришло ему на ум.

— Сын полка?

Руся кивнул, переминаясь с ноги на ногу. Ему всегда неловко было говорить неправду.

Русин солдатик всё ещё стоял навытяжку на раскрытой ладони Бонапарта.

— Вы можете гордиться, — воскликнул Наполеон, энергично сжимая маленькую металлическую фигурку в своём кулаке и окидывая взглядом присутствующих. — Теперь ваш барабанщик в свите императора!

Он заложил руки за спину и двинулся прочь, бросив через плечо:

— Этого маленького философа, Дюрок, я бы тоже оставил при императорской квартире.

Сделав несколько шагов, он внезапно становился, повернулся и раздражённо вскричал:

— И пошлите ещё кого-нибудь за боярами!

Услышав про бояр, Руся отвернулся и прыснул в кулак, благоразумно сделав вид, что чихает. Какие ещё бояре? К 1812 году они, скорее всего, вымерли, как мамонты!

Сам Руся бояр представлял себе бородачами в красных сапогах, высоченных шапках и кафтанах со стоячими воротниками и длиннющими рукавами. Такими бояре были нарисованы на картинках в книжке Пушкинских сказок.

Наполеон Пушкина не читал, это факт… Да ведь Пушкин, наверное, ещё ничего не написал! Теперь они с Александром Сергеевичем почти ровесники! Руся ошеломлённо похлопал ресницами. Здорово! Мальчик быстренько подсчитал — Саше Пушкину недавно исполнилось тринадцать… И они могли бы встретиться! Елен-Васильна не поверила бы! Не, ну а что, я бы ему его собственные стихи почитал… А он бы записал — чего зря мучиться, заново сочинять…

Русины раздумья прервало появление посланных в город офицеров с десятком горожан. Не ясно, какими представлял членов депутации сам Наполеон, но при виде «бояр», приведённых адъютантами, у него задрожала левая икра и его величество стал мрачен… Скромно одетые, дрожащие от страха горожане. Это явно были не те, кого он, покоритель Московии, ожидал теперь увидеть.

Наполеон выхватил взглядом одного из них — невысокого плотного человека, одетого по Парижской моде прошлого десятилетия. Это был отнюдь не боярин, а всего-навсего владелец книжной лавки. Узнав что книготорговец — француз, давно поселившийся в Москве, император небрежно бросил:

— Следовательно, мой подданный. — Нахмурившись, его величество продолжал допрос. — Где сенат?

— Выехал, — ответил «подданный», теребя в руках шляпу.

— Губернатор?

— Выехал, — развёл руками лавочник.

— Где народ?

— Нет его.

Руся вслушивался в этот разговор, и ему на ум пришли пушкинские строки, которые он выучил к литературному утреннику в школе.

— «Напрасно ждал Наполеон, последним счастьем упоенный, Москвы коленопреклоненной с ключами старого Кремля…» — Руся вызубрил порученный ему отрывок так, что мог одновременно тарабанить стихи, подпихивать локтем ябеду Ленку и подсчитывать в уме, сколько минут осталось до конца репетиции.

Но здесь, на пороге Москвы, в окружении самонадеянных и нетерпеливых завоевателей, он почувствовал вдруг, что для него с этих строчек будто пыль дождём смыло. У Руси даже в носу защипало. Оттого, наверное, что он только теперь он по-настоящему понял, о чём они.

А ещё от того, что самому Пушкину было сейчас не двести пятьдесят лет, а тринадцать. И мама с папой ещё не родились, и даже бабушка… И было от этого и весело, и жутко…

— Кто же в Москве? — негодующий крик Бонапарта вернул Русю к действительности.

— Никого, — виновато шептал в ответ француз, из последних сил комкая шляпу и потея от волнения.

— Быть не может!

— Клянусь вам честью, это правда, — и бедолага с чувством прижал многострадальную шляпу к своей груди.

— Молчи, — в бешенстве проскрипел Наполеон, — молчи о чести!

Он отвернулся, скомандовал войскам «вперёд!» и во главе конницы двинулся в опустевшую столицу.

— «Нет, не пошла Москва моя к нему с повинной головою»! — с мрачным удовлетворением прошептал Руся и гордо прищурился.

Пришпорив коня, он поскакал вслед за французами в Москву. В свою Москву.

Пожар

Руслан проснулся среди ночи. Пахло гарью. Он с тревогой открыл глаза.

— Кажется, началось, — прошептал мальчик по-русски, вытягивая шею и вглядываясь в треснутый циферблат больших фарфоровых часов, стоявших на каминной полке.

Часы показывали половину первого. Фарфоровые щекастые амуры, сгрудившиеся вокруг циферблата, указывали на стрелки пухлыми пальцами. При этом они идиотски закатывали глаза и глупо улыбались.

Улыбаться было нечему. Если осенней ночью в половине первого в комнате светло как днём, и это не волшебный сон, радость преждевременна.

Руся, моргая, перевёл взгляд на зеркало. Оно висело прямо над камином — огромное, оправленное в резную золочёную раму. В зеркале злобно приплясывали красноватые отсветы.

Зарево пожара было настолько ярким, что освещало всю комнату. В бывшей парадной гостиной ныне поселился чудовищный беспорядок. Шторы были ободраны, ковры затоптаны гвардейскими сапогами, картины сорваны со стен и свалены кучей, мебель опрокинута. Из-под дорогой обивки мягких стульев, распоротой искателями сокровищ, лезли на свет неопрятные пучки конского волоса.

Руся выбрался из-под вороха шёлковых покрывал, и сел на белой измятой скатерти, которая заменяла ему простыню. Он свесил с кушетки в стиле ампир свои босые, давно немытые ноги, прислушался. За окнами яростно ревел ветер.

— Читать можно, свет не зажигая. Ничего себе, жарит! — пробормотал мальчик, торопливо обуваясь.

Он высунулся из комнаты и увидел лакея мсье Коленкура.

Сам маркиз де Коленкур был новым патроном Руси. «Заплатив» за пребывание при штабе оловянным солдатиком, в придачу Руся заполучил высокопоставленного покровителя в лице этого образованного, проницательного и деятельного человека.

Генерал и дипломат Арман Огюстен Луи де Коленкур происходил из древнего аристократического рода. Одно время он был послом в России, а в ходе нынешней русской кампании неотступно сопровождал императора Наполеона. Коленкур исполнял должность обер-шталмейстера, то есть начальника императорских конюшен, а также заведовал офицерами для особых поручений, состоящими при императоре.

— Бьюсь об заклад, он тоже только что проснулся, — подумал Руся, глядя на встрёпанного лакея. — Горит?! Москва горит?! — зазвенел взволнованный мальчишеский голос.

— Уи, уи! — просипел француз, суетливо застёгиваясь на бегу. — Мсье Коленкур велел разбудить обер-гофмаршала.

Не получив никаких распоряжений, Руслан благоразумно вернулся к своим фарфоровым амурам, зарылся с головой в ворох покрывал и закрыл глаза. Он, как бывалый солдат в походе, уже научился ценить каждую минуту отдыха. Однако, несмотря на усталость, заснуть не удавалось. Проворочавшись не меньше часа, мальчик забылся, наконец, смутным тревожным сном.

Ближе к утру Руся снова подскочил на своей, когда-то крахмальной, скатерти. Какое-то время он сидел, приходя в себя и раскачиваясь, как ванька-встанька. Потом пошлёпал к окну. Небосвод был багровым. Ошеломлённый увиденным, Руслан сунулся было вперёд, и с размаха ткнулся лбом в стекло.

— Уй! — пискнул он возмущённо, отскакивая и потирая лоб. — Стекло оказалось горячим.

Мальчик распахнул балконную дверь. Раскалённый вихрь ворвался в комнату. Он принёс рёв ветра и пламени, грохот взрывов на водочных складах, треск рушащихся зданий, лязг срываемых ветром кровель.

— Да тут как в парилке! — заслонил глаза ладонью Руся и шагнул вперёд. Чугунные перила балкона раскалились не на шутку. Мальчик машинально тронул их, и тут же отдёрнул руку. Выругавшись, он сунул пальцы в рот, и с безотчётным ужасом уставился на огненный свод небес, исчерченный горящими головнями.

В Кремле уже царила суматоха. К четырём часам утра вся гвардия была приведена в боевую готовность. Наконец-то решились разбудить императора. Тот послал офицеров разузнать, что происходит, и как это могло случиться.

«Это» случилось не вдруг. Пожары в разных частях города начались ещё накануне. Позавчера Наполеону донесли, что в Москве горят Торговые ряды. Был поздний вечер. Император ночевал у Дорогомиловской заставы, в грязном кабаке с аляповатой вывеской. Его походная кровать стояла посреди пропитанного кухонным чадом зала, освобождённого расторопными слугами от засаленных столов и истёртых мужицкими портками скамеек. Наполеон, задремав, уже вовсю свистал носом (сказывался недавний насморк), когда с вестью о пожаре прискакал адъютант Мюрата.

Весть эта не вызвала особых опасений. Тем не менее, император поднялся и, обстоятельно просморкавшись, отдал приказ усилить меры охраны. Меры не слишком помогли. В течение ночи было ещё два небольших пожара в предместьях. Их приписали неосторожности солдат на бивуаках. Тем не менее, во все кварталы, охваченные огнём, были отправлены патрули.

Наутро император въехал, наконец, в опустевший город. Москва была прекрасна, однако к восхищению французов примешивались недоумение и страх. Безмолвие на улицах древней столицы пугало бравых вояк сильнее артиллерийского грохота. Разгоняя сомнения громким барабанным боем и мерным топотом, гвардейцы маршем двигались по лабиринтам московских улиц.

Штаб-квартиру и старую гвардию Наполеон расположил в Кремле. Устроившись в парадных покоях императора Александра, он с удовольствием осмотрел раскрывающийся из окон вид на реку и город, и с не меньшим удовольствием пообедал. Вскоре пришло известие об очередном пожаре. Последнее, разумеется, не доставило императору никакого удовольствия.

Горели Гостиный двор и Каретный ряд. Тушить огонь послали молодую гвардию под командой маршала Мортье. Мортье, он же герцог Тревизский, по предписанию императора теперь исполнял обязанности московского губернатора. Едва вступив в должность, герцог с досадой обнаружил, что большая часть пожарных насосов увезена неприятелем. Оставшиеся же механизмы были злонамеренно приведены в негодность.

Тем временем, к вечеру поднялся ветер. Его порывы становились всё сильнее и сильнее, и скоро огонь начал распространяться с ужасающей скоростью. С пылающих строений огненным дождём летели головни. Ветер раскидывал пылающие обломки на двести метров вокруг. Падая, они зажигали соседние дома. Свирепый ураган налетал то с севера, то с запада, и гнал огненную метель к центру столицы.

Ныне все улицы вокруг Кремля были в огне.

Ближе к полудню загорелся кремлёвский Арсенал, точнее балки, поддерживающие его крышу.

Руся уже с утра был там, во дворе. Он, вместе с гвардейцами императора, поливал паклю. Паклю, так нужную в артиллерийском хозяйстве, бросили под открытым небом русские, отступавшие в спешке.

Теперь, несмотря на все усилия старой гвардии, пакля поминутно загоралась от летящих сверху огненных искр. То обстоятельство, что рядом лежали ящики французской артиллерии, не давало импровизированным пожарным расслабиться ни на минуту.

Дышать было трудно. Горячий воздух обжигал лёгкие. Руся, размазывая сажу, вытер слезящиеся от дыма глаза и устало огляделся. У его соседей, рослых усачей-гренадеров, тлели на головах меховые медвежьи шапки.

— Дворцовые конюшни горят! — услышал он чей-то крик.

Руся только охнул, бросил паклю и Арсенал на произвол судьбы, и помчался со всех ног спасать лошадей.

Во дворцовых конюшнях стояла часть лошадей императора. Там же находились поразившие воображение мальчика кареты русских царей. Но главное — во дворцовой конюшне стоял Руськин Шоколад. Мальчик пристроил его там, воспользовавшись своим новым положением.

Примчавшись к конюшням, Руся увидел споро снующих туда-сюда с вёдрами конюхов и берейторов. Коленкур был здесь же. Громко крича, он руководил работой двух водоналивных труб.

— Ура, эти работают! — обрадовался Руся.

Ещё вчера утром насосы были неисправны, и Руся слышал, как Коленкур отдавал распоряжение, чтобы их починили.

Люди упорно боролись с огнём. Часть конюхов взобралась на крыши. Макая мётлы в вёдра с водой, они смачивали кровлю и сбрасывали с неё горящие головни. Руся, недолго думая, сунул под мышку веник и полез на крышу.

Часа через два после полудня стало известно, что император отдал приказ о выступлении. В Кремле должен был остаться лишь Мортье с батальоном гвардии и приказанием делать всё, чтобы не допустить пожара. Наполеоновский штаб и старая гвардия в спешке покидали древнюю крепость. Для ставки был предназначен дворец в Петровском на Петербургской дороге. Из-за огня и ветра невозможно было проехать туда прямым путём. По пути они видели, как немногие оставшиеся в городе жители выбегали из домов и собирались в церквах. Повсюду слышны были только стоны. Двигаться приходилось среди обломков, пепла и пламени. До Петровского добрались уже под вечер.

Пожар меж тем продолжался. Наполеон, закрывшись у себя, предавался мучительным размышлениям о серьёзных последствиях, которые могли иметь эти события для армии. Его удручала мысль об огромных ресурсах, потерянных в огне великого пожара.

Советник Наполеона Коленкур утверждал, что всё произошедшее было результатом великой решимости и великой добровольной жертвы. Император никак не мог до конца поверить в это.

Мрачный и подавленный, все это время Наполеон никого не принимал, никуда не выходил и не делал никаких распоряжений.

Весь вечер Руся бродил окрест, мысленно представляя себе эту чудесную местность свободной от мелькающих тут и там французских мундиров.

Теперь же вокруг Петровского дворца образовался целый лагерь французской армии. Люди, лошади, экипажи помещались под открытым небом среди поля. Штабы, расположенные со своими генералами вокруг дворца, устраивались в английских садах, ютились в гротах, китайских павильонах, киосках, садовых беседках. Весь парк был изрыт землянками, украшенными мебелью и зеркалами из богатых московских домов.

Руся прислушивался к обрывкам разговоров. Пока что французы объясняли московский пожар беспорядком в своих войсках и той небрежностью, с которой жители покинули дома.

— Не могу поверить, что русские сжигают свои дома, чтобы помешать нам спать в них! — передавали друг другу французы заявление своего императора.

Уже потом пошли разговоры о заложенных в разных казённых и частных зданиях фитилях, изготовленных на один и тот же лад. Поговаривали, что фитили эти были найдены и в предместье, через которое французы вступили в город, и даже — о ужас! — в спальной в Кремле. Вспоминали арестованного несколько дней назад полицейского офицера. Его показания сочли бредом сумасшедшего. Этот полоумный полицейский, меж тем, с самого начала предвещал большую беду. Услышав о небольшом пожаре, который приписали неосторожности солдат, расположившихся лагерем слишком близко от деревянных домов предместья, он воскликнул, что очень скоро будет много других пожаров. Когда же начался большой пожар, этот тип стал кричать, что будет уничтожен весь город, и что на этот счёт даны соответствующие распоряжения. Словом, все предсказания, которые, как казалось, объяснялись умственным расстройством этого человека, оправдались!

В ночь на семнадцатое сентября полил дождь. Можно было подумать, что небесные пожарные, наконец-то, починили свои водоналивные трубы и принялись качать воду без отдыха. Всю ночь на город низвергались дождевые струи, заливая и остужая пепелище. К утру совсем утихомирился ветер, который бушевал все эти дни, и над Москвою повисли густые облака дыма. Воздух стал прохладнее, зарево исчезло. Наполеон счёл, что пора возвращаться в Кремль.

Увиденное на обратном пути не добавило оптимизма императору и его свите.

Вид Москвы был ужасен. На месте деревянных домов стояли остовы печей и дымоходных труб, на месте каменных — обгорелые стены. Большая часть церквей была обезглавлена. Звонницы стояли без колоколов. Оборвавшиеся колокола лежали на земле или были расплавлены пожаром.

Улицы были покрыты выброшенными из уцелевших домов вещами и сломанной мебелью. Рассыпанный по земле чай, сахар, тающий в лужах, меха и дорогие материи, брошенные в грязь, разбитый на куски фарфор. Мародёры бросали всё это, завидев другие, более ценные вещи. Они не в силах были унести всё награбленное разом.

Отовсюду доносились песни пьяных солдат, истошные женские вопли, крики грабящих, дерущихся между собой из-за добычи.

Навстречу кавалькаде императора тащилась солдатня, нагруженная присвоенным добром. Офицеры тоже не отставали. Впрочем, разобрать звание было трудно. Завоеватели наворачивали на себя шёлковые юбки, щеголяли в разноцветных сюртуках, напяливали женские салопы на меху, рядились в священнические парчовые ризы. Головы мародёров украшали не кивера, а модные шляпки с перьями и цветами. Шёлковые ленты кружевных чепцов были подвязаны под давно небритыми подбородками.

У многих носильщиками были обобранные до последней рубашки, полуголые москвичи. Их прикладами заставляли тащить до лагеря у них же отобранные вещи.

Двери всех лавок и погребов были взломаны. Перепившиеся толпы шатались по городу в поисках поживы.

Руся, пустив коня шагом, с недоумением и отвращением глядел на обезумевших от жадности и безнаказанности мародёров.

— Доблестные солдаты императора заслужили отдых и хорошую добычу! — снисходительно заявил один из генералов.

Руся только поджал губы.

— Эти люди не похожи на солдат. А всё это сборище не похоже на победоносную армию, — холодно ответил генералу Коленкур.

И это была правда.

Оловянный горнист

На другой день после того, как в Кремле снова были распакованы вещи, развёрнуты карты и разложены бумаги, в ведомстве Коленкура обнаружился недостаток чернил. Одолжить немного у штабных топографов послали Руслана.

Чернила ему там налили щедро, в самый край.

Теперь, осторожно семеня, он двигался обратно. В руках его была чернильница, наполненная до краёв. До финиша оставалось совсем немного: из-за полураскрытых дверей уже был слышны голоса Коленкура и бригадного генерала Лоэра, начальника жандармов Великой армии.

— … мне сообщили много сведений о зажигательном воздушном шаре, над которым долго работал под покровом тайны некий англичанин или голландец по фамилии Шмидт. Этот шар, как уверяют, должен был погубить французскую армию, внеся в её ряды беспорядок и разрушение.

Руся едва чернила не расплескал. Не веря своим ушам, он уставился на генерала Лоэра с видом довольно диковатым.

Не обращая внимания на застывшего в дверях мальчика, Коленкур спросил:

— Я слышал, господин генерал, вам поручено произвести обыск в Воронцово?

— Да, господин обер-шталмейстер. — Бригадный генерал Жан Лоэр важно кивнул лысеющей головой и усмехнулся. — Это дело полиции — обыскать, найти и тщательно запротоколировать найденное.

— Говорят, этот изобретатель изготовил также много гранат и горючих материалов.

— Думаю, завтра у нас будет возможность в этом убедиться!

Коленкур повернулся, увидел Русю и жестом пригласил его поставить, наконец, чернильницу на стол. Погружённый в свои мысли, маркиз какое-то время молча наблюдал, как мальчик вытирает клочком бумаги измазанные чернилами пальцы.

— Знаете, мсье Лоэр, я лично убедился в том, что большая часть фитилей, найденных во многих учреждениях, сделана по определённой системе!

Лоэр согласно закивал.

— О, я прекрасно понимаю, что наша задача — обелить доблестную армию как перед лицом Петербурга, так и перед лицом всей Европы! — жандармский генерал нахмурился. — Мы докажем, что чудовищный пожар древней столицы — не наша вина. Это дело рук самих русских! — Об этом узнает весь мир. А поджигатели будут арестованы и преданы суду.

Вскоре разговор был закончен. Генерал попрощался и вышел.

Обдумывая услышанное, Руслан понял, что удача снова на его стороне. Оставалось уговорить начальство отпустить его в Воронцово. И это удалось. Руся получил разрешение отправиться на место постройки воздушного шара вместе с откомандированным туда отрядом генерала Лоэра.

В Воронцово Русе пришлось немного почитать вслух. Читать требовалось по-французски. Что ж, у него получалось. И почти без запинок.

— Подробное описание разных вещей, найденных в строении на даче Воронцова, близ Москвы…

Французский генерал слушал благосклонно, изредка помахивая бесполезным лорнетом, в котором с некоторых пор недоставало обоих стёкол. Раздобыть целые линзы в разорённой пожаром Москве? Он вздохнул. О, нет. Пока — не удалось. Подумав об этом, генерал закивал удручённо.

Впрочем, у генерала оказались под рукой молодые зоркие глаза!

И Лоэр отечески похлопал обладателя молодых глаз по плечу. Тот скосил их на генерала и тут же сбился. Пришлось начать заново.

— Список вещей, принадлежащих… воздушному шару или «адской машине», которую Российское правительство велело…

Листок загнулся под порывом ветра. Руся тряхнул бумагой, расправляя её, и продолжил:

— … сделать англичанину по имени Шмидт, называющему себя немецким уроженцем…

— Громче, мальчик мой.

— Да, мсье. Постараюсь, мсье. — Руся прочистил горло и, стараясь угодить пожилому генералу, принялся громко и отрывисто выкрикивать. — Шар! Имевший служить! Для истребления! Французской армии!..

Описание вещей было длинным и нудно-подробным.

— Сто восемьдесят бутылей купоросу! — драл горло Руся, глядя в исписанный лист. — Следы разбросанного и растоптанного пороху!..

Закончив чтение, он умолк, подумав, что лично им, к сожалению, ничего важного тут не примечено. Важными в понимании Руси были не следы пороха, а следы сестры. Или какие-нибудь вести от неё.

Он не знал, что простую формулу их встречи смыло со стены дождём. Тем самым ливнем, что так удачно способствовал прекращению московского пожара…

— Отлично, Виньон, — генерал выглядел довольным. — Вы пока свободны. Только куда запропастился этот недотёпа Дюбуа?

Руся пожал плечами, пнул носком башмака какую-то железяку, и принялся бродить вдоль остова сожжённой гондолы.

— О, Дюбуа! Явился! — не прошло и часа, как отлучившийся по нужде капрал, исполнявший обязанности секретаря, возник из сумрака аллеи.

— Смотрите-ка, он не один!

Наставив на арестованного ружьё, Дюбуа вёл его к начальству.

— Поджигатель! — издали кричал Дюбуа. — Я его поймал!

«Поджигатель» был сухоньким старичком, маленьким и сутулым. Седые волосы его были растрёпаны, руки связаны сзади носовым платком. Наверняка Дюбуа позаимствовал платок у арестанта, потому что у него самого носовых платков не водилось.

— Мой генерал, разрешите обратиться! — окрылённый удачей, капрал сиял, как новенький золотой наполеондор. — Я достал вам линзы!

И он торжественно вручил генералу отобранное у «поджигателя» пенсне, твёрдо уверенный, что пленнику оно всё равно больше не пригодится.

Чудаковатый старичок стоял, понурясь, и бормотал что-то по-немецки.

— Он, кажется, немец! — сказал Руся, с состраданием глядя на старого человека. — Ему незачем поджигать!

— А-а! Что с того! — заявил Дюбуа самодовольно. — Шмидт тоже немец! Они заодно!

— Сомневаюсь, что это так… И что теперь с ним будет?

— Он будет допрошен и наказан, как заслуживает, — процедил генерал Лоэр, не глядя на «поджигателя», — повешен или расстрелян с прочими, которые арестованы за ту же вину.

— Наверное, ему хорошо платили! — Дюбуа просто распирало от гордости.

— С чего ты взял? — обратился к капралу один из младших офицеров, стоявших рядом.

— У него отличные карманные часы. Серебряные. С музыкой! Но-но, они теперь мои!

— А это что?

— Ах, это. Тоже в кармане лежало.

— Дай посмотреть! — сказал кто-то.

— Это — смотри, а часы — не трогай, — и Дюбуа, нахмурясь, спрятал часы в карман.

Унтер взял в руки небольшую фигурку.

— Смотри-ка, горнист! Тоже серебряный, или как?

— Да нет, это олово.

— Олово? — разочарованно протянул унтер, теряя к фигурке интерес.

Руся придвинулся поближе.

— Русский гусар! — волнуясь, звонко выкрикнул он.

— Где? Где? — шарахнулись французы, хватаясь за оружие.

— Да вот! — мальчик ткнул пальцем в оловянного солдатика. — Откуда он у этого человека? Император дорого бы отдал, чтобы иметь такую фигурку, уж поверьте.

Окружающие засмеялись, но мальчик не смутился.

— Уж я-то знаю, сам подарил его величеству одного солдатика. Если не верите, спросите у мсье Коленкура.

Генерал задумался. Ему вдруг пришла в голову мысль о младенцах, чьими устами глаголет истина. «Младенец», меж тем, раскрыл уста и произнёс следующее:

— Господин генерал, надо расспросить старика, может у него целая коллекция припрятана! Если да, стоит её разыскать.

— Доставим его в штаб, там и разберёмся, — решил генерал. — Капрал, организуйте конвой.

— Позвольте мне сопровождать арестованного, господин генерал!

— Дозволяю, Виньон, дозволяю, — кивнул тот, сведя глаза к переносице и осторожно примеряя трофейное пенсне.

Из Воронцово ехали шагом. Поджигатель, привязанный веревкой к седлу, плёлся пешком. Весь отряд генерала Лоэра давно уже уехал вперёд и скрылся из виду.

По крайней мере одного из двух приставленных к арестанту конвоиров это не смущало. Напротив, малыш Виньон был доволен. Оставалось придумать, как избавиться от напарника.

Старик смотрел на мальчика как-то странно. Он всё время шевелил губами, и Русе казалось, что старик то ли молится, то ли что-то напевает. Руся прислушался. Это была песенка.

— Ах, мой милый Августин, Августин, Августин, — еле слышно пробормотал пленный, и опять пристально посмотрел на Русю.

Руся, смутившись, отвернулся.

Малышу Виньону очень хотелось поговорить с пленным. Он был уверен, что веснушчатый француз-сержант, ехавший рядом, не знает ни бельмеса ни на каком другом языке, кроме родного. Тем не менее, он не решался заговорить со стариком даже по-немецки, боясь возбудить у француза подозрения.

Ехали долго. Ни сержант, ни малыш Виньон Москвы не знали. В конце концов, они заплутали в каких-то кривых переулках. Хотели спросить дорогу. Торопившиеся им навстречу люди, смеясь и оживлённо переговариваясь, тащили что-то в кувшинах и крынках. Вот попались двое с целым тазом. Латунный таз был наполнен чем-то густым и светло-жёлтым.

— Масло, что ли? — заинтересовался второй конвойный, привстав на стременах и вглядываясь в содержимое таза. Он принюхался. — Мёд! Мать честная, сколько мёда! Где взяли? — крикнул он тем, что вдвоём еле тащили полный мёдом таз.

— Там целая бочка, — прокряхтел один, мотнув подбородком в сторону провиантских складов.

— Ага, огромная! — спотыкаясь, закивал второй. — С тебя ростом!

— Неужели? — сказал сержант и нервно заёрзал в седле.

— Так, — озабоченно произнёс он, отвязывая верёвку, на которой вёл пленного.

— Ты, вот что, мальчик, — молвил он, ласково улыбаясь Русе и перекидывая ему конец верёвки, — ты привяжи-ка арестованного к своему седлу. А я сейчас, я мигом.

Послышался резвый конский топот.

— Я вас догоню-у-у! — услышал Руся уже с самого конца переулка.

— Ха! Превосходно! — воскликнул малыш Виньон по-французски.

И не подумав привязывать верёвку, он с размаху бросил её конец на землю и соскочил с седла. Распутывая старику руки, он быстро заговорил по-немецки:

— Вы свободны, вы совершенно свободны. Только скажите, где вы взяли…

Старик не дал ему договорить.

— Девочка моя, ты спасла мне жизнь! — в глазах его стояли слёзы. — Но как? Каким образом ты… К чему весь этот маскарад?

— Девочка??

В детстве, когда его путали с девочкой Лушей, Руслан обыкновенно отвечал, надув губы и глядя исподлобья:

— Я мальчик Руся.

И вот его снова назвали девочкой, но теперь Руся был этому рад. Да, он был рад этому! Первый раз в жизни!

— Ха-ха! Девочка! — смеясь, повторял он. — Вы думаете, что я — девочка??

Выглядел он при этом совершенно счастливым. На радостях даже попытался обнять обескураженного старика.

— Я-то мальчик! — объявил он, наконец, растерянному «поджигателю».

— О-о-о! — только и сказал тот. — О!

— А вы, верно, путаете меня с сестрой!

— Но вы так похожи! — стал оправдываться старик. Голова у него шла кругом.

Мало того, что желая разжиться в бывшей мастерской Шмидта отличном белым шёлком, валявшимся так в изобилии, он чуть не был расстрелян на месте как «поджигатель». Мало того, что его, связанного, потащили через весь город в штаб, где обещали допросить, чтобы потом предать суду и посадить в тюрьму, если не повесить. Мало того, что милая девочка Луша вдруг оказалась в числе арестовавших его, одетая во французский военный мундир. Так ещё и она… то есть он… оказалась… оказался… Словом, он — мальчик!!

— Вы знаете, где моя сестра? Она здесь? В Москве?

— Да. О, то есть нет. То есть, я… — бедняга немец совсем смешался.

Из-за угла послышались крики и конский топот.

— Пойдёмте туда. Скорее! — потянув Шоколада за собой, Руся устремился к чугунным воротам в каменном заборе. В глубине обнесённого массивной оградой двора стоял опустевший особняк. Они обошли дом и присели на заднее крыльцо.

— Теперь давайте знакомиться. Меня зовут Руслан Раевский.

Карл Фридрихович Шрёдер встал и, церемонно поклонившись, представился. Какое-то время он пристально вглядывался в черты Русиного лица, словно не веря собственным глазам. Затем, пожевав губу и собравшись с мыслями, измученный Карл Фридрихович сумел-таки связно сообщить мальчику о том, что его сестра направилась в действующую российскую армию.

— В конце августа, ещё до сдачи Москвы, — уточнил он.

Узнав, что попутчиком Луши был какой-то уланский поручик, Руся напыжился и спросил, по-взрослому понизив голос:

— Этот Александров, он… э-э-э… человек-то надёжный?

Шрёдер поглядел на Руслана своими прозрачными голубыми глазами и только руками развёл.

— Майн готт! «Надёжный»! Надёжный, да. Только уж очень молод. О-хо-хо! Впрочем, — и Шрёдер ткнул узловатым пальцем в небо, — на всё воля Божья.

Старик вздохнул, и принялся, кряхтя, растирать ладонями ноющие колени.

Руся достал из кармана солдатика, и задумчиво колупая ногтем оловянную трубу, спросил:

— Заберёте?

Шрёдер улыбнулся.

— Оставь его себе, мой мальчик. Ты, верно, ещё не разучился играть в солдатиков?

Руся кивнул.

— То-то!

Слегка покраснев, малыш Виньон смущённо улыбнулся. Оловянного горниста он спрятал поглубже в карман.

А где же русские?

Распрощавшись со Шрёдером, Руся проехался взад-вперёд по окрестным переулкам, выглядывая своего напарника и страстно желая избежать каких бы-то ни было дальнейших встреч с ним. Тот, и впрямь, как сквозь землю провалился.

— Вот и ладушки! — Руся со спокойной душой двинулся дальше в одиночестве. — О потере арестанта пусть тот любитель мёда беспокоится! — И мальчик несердобольно хихикнул, представляя кислую мину сержанта, получающего нагоняй от начальства. Нечего, в конце концов, оставлять опасного преступника наедине с ребёнком!

Теперь — к делу. По дороге стоило обдумать услышанное от дедушки-путаника — так Руся нарёк про себя Карла Фридриховича.

Раз Лушка армии, подумал мальчик, нужно выяснить теперешнее расположение русских войск. Проще всего будет вернуться в Кремль, резонно рассудил он, и расспросить кого-нибудь в «его» ведомстве.

Мысль о том, что сведения французов могут быть ошибочны, как-то не приходила ему в голову.

Всё отлично складывалось. Он поставил перед собой задачу, и примерно знал как её решать. Мальчик уверенно подобрал поводья.

— Давай, Шоколад, давай! Погнали! — и они двинулись спорой рысью.

Руся довольно быстро добрался до Никольских ворот. Только они были теперь открыты, да ещё Троицкие. Остальные ворота Кремля Наполеон приказал забаррикадировать, как только вернулся из Петровского.

Подъезжая, Руся ещё издали заметил высокий белый султан короля Неаполитанского. Сверкая позолотой, украшавшей зелёный бархатный доломан и малиновые рейтузы, тот горделиво въезжал в ворота на красавце-скакуне.

— Надо же, Мюрат! — подумал Руся. — Он ведь должен где-то там преследовать русскую армию. Только вот где это там …

Мальчик подъехал поближе.

По приказу Наполеона Кремль бдительно охранялся. Во всяком случае, часовые цепью растянулись по всем стенам крепости, стояли у всех башен и дворцовых подъездов.

У Никольских стояли на часах гвардейские гренадеры. Охрана была многочисленной и хорошо вооружённой.

Однако видом своим и замашками гвардейцы у ворот напоминали цыганский табор. Часовые вырядились в русские шубы и опоясались шерстяными цветастыми шалями с бахромой.

Рядом с ними, прямо на земле, стояли хрустальные вазы в полметра каждая. В вазы было налито варенье. Гренадеры прихлёбывали его большими деревянными ложками и угощали всех желающих, кто только соглашался с ними выпить.

Поскольку малыш Виньон вина не пил, в варенье ему было со смехом отказано. Пришлось проезжать несолоно хлебавши. Надутый Руся уже миновал развесёлый кордон, но невольно обернулся, услышав позади себя громкую перебранку.

Бородатый мужик в сером армяке пытался пройти в ворота. Мужика задержали: император не велел впускать русских на территорию Кремля. Наполеон опасался покушений.

Однако мужик был настойчив. Он что-то говорил часовому, а сам зыркал по сторонам. Несколько раз взгляд его падал на стоявшего поодаль Русю. Руся невольно поёжился. Взгляд у этого мужика был цепкий и колючий.

Часовой, мрачно отерев рукавом усы, измазанные вареньем, пьяно бранился и не пускал наглеца. Наконец, получив от здоровенного детины-гренадера прикладом в грудь, мужик упал. Через некоторое время он, шатаясь, встал и хмуро ретировался.

— Мсье, я только что видел Неаполитанского короля! — сообщил Руся Коленкуру, не успев поздороваться.

— М-м-м, — кивнул тот, не отрываясь от бумаг.

— Разве авангард Мюрата не преследует русские войска?

Генерал Коленкур потеребил свои густые, аккуратно постриженные бакенбарды, и рассеянно взглянул на мальчика.

— Мюрат в Москве, командование авангардом он временно поручил генералу Себастиани. — Коленкур ядовито хмыкнул. — Преследует русские войска! Хм! Послушаешь Мюрата, их и преследовать-то нет никакой необходимости. Он уверен, что русские находятся в состоянии «полной дезорганизации и упадка духа». А казаки — те, и вовсе, готовы покинуть армию! — Последние слова прозвучали в устах Коленкура довольно саркастически.

— Неужели это правда, господин генерал? — наивно похлопал ресницами Руся.

— Император с удовольствием повторяет то, что рассказывает ему Мюрат. — пожал плечами Коленкур. — Думаю, это необходимо, чтобы поддержать боевой дух в наших войсках. Правда, маршалы предаются меньшим иллюзиям по поводу так называемой «дезорганизации» русских. Я спрашивал его величество, действительно ли он верит в это…

Тут Арман де Коленкур горько усмехнулся.

— В душе император всё же сомневается. Он ответил мне, что русские, должно быть, провели Мюрата. Похоже, он просто потерял их из виду. Не может быть, чтобы Кутузов оставался на этой дороге: он не прикрывал бы тогда ни Петербурга, ни южных губерний.

— На какой, на какой дороге? — навострил уши Руслан.

— На Рязанской. Во всяком случае, так доносит Мюрат.

Руся был разочарован. Он-то думал, что всё опять складывается как нельзя лучше. Вот Мюрат, например. Казалось бы, какая удача, что он так своевременно попался Русе на глаза! Как будто специально для того, чтобы малышу Виньону опять вернуться под его начало. А там бы малыш Виньон не оплошал. Нашёл бы способ к своим перебраться…

Подобные мысли зашевелились в Русиной голове сразу, как только он увидел у ворот Кремля знакомую фигуру. Пока мальчик добрался до Коленкура, план созрел окончательно и казался великолепным. В душе Руси торжествующе пели фанфары.

Теперь приходилось признать этот план никуда не годным. Дурацким. Да просто идиотским!

Вот зараза! Ух, как он подвёл меня, петух несчастный!

Мюрат, оказывается, сам ищет русских. Они, видите ли, играют в прятки.

Немного остыв, Руся признал, что, пожалуй, злиться на Мюрата за это не стоило. Напротив, стоило порадоваться тому, что король Неаполитанский так легко дал себя провести. Во всяком случае, наверняка это было весьма благоприятным обстоятельством для русской армии.

Да, эти новости были для русских хорошими новостями.

Оставив Москву, армия Кутузова и в самом деле начала отход по Рязанской дороге. А потом — исчезла! Просёлочными дорогами, сделав крутой поворот на юго-запад, она вышла на Калужскую дорогу и расположилась лагерем у Тарутина.

Позже историки стали назвать этот манёвр русской армии Тарутинским манёвром. С его с помощью Кутузов повернул обстановку в свою пользу. Прикрыты оказались Калуга и Тула, где были огромные запасы для армии и оружейный завод. Более того, французам был преграждён путь к плодородным южным губерниям России.

А на Рязанской дороге какое-то время оставалась только казачья бригада Ефремова, которую французы приняли за арьергард русских. В конце концов, казаки оторвались от преследовавшего их авангарда Великой армии и «растворились» в лесах.

Впрочем, об этом стало достоверно известно чуть позже.

Через день Наполеон отослал Мюрата из Москвы, опасаясь, что без короля его генералы будут действовать недостаточно решительно.

А король-то мечтал подольше задержаться в Москве! Раздосадованный, Мюрат уже мчался во весь опор, когда из ворот Кремля, зевая, шагом выехал мальчишка на игреневом коньке.

Это был курьер, отправленный в расположение 21-го линейного пехотного полка. Парень вёз бумагу, предписывающую оружейному мастеру полка представить в штаб чертежи машины, которую он изготовил. Чертежи предполагалось размножить и распространить среди других полков.

Машина была не совсем боевой. Она предназначалась для резки капусты. Впрочем, снабжение армейских частей продовольствием было теперь для французов первоочередной военной задачей.

— Наверное, на гильотину похожа, — иронически предположил Руся, впервые услышав о существовании «чудо-машины». — Ну ладно, посмотрим, как выглядит древний прототип маминого кухонного комбайна.

Но вышло по-другому. Руся его так никогда и не увидел.

Переодевайтесь, Раевский, ваш выход!

В комнате с полосатыми обоями было двое: мужик с бородкой и волосами, остриженными в кружок, и русоволосый хорошенький мальчик лет одиннадцати, в обносках с чужого плеча.

Вообще-то, последний был девочкой, но никто из окружающих об этом не догадывался. Не знал этого и её спутник — переодетый офицер русской армии Александр Самойлович Фигнер.

— Александр Самойлович, у вас синяк?

— Что? Ах, это… — Фигнер посмотрел в зеркало, осторожно потрогал заплывший глаз мизинцем. — Я ведь, Раевский, давеча хотел в Кремль пробиться. Да один гвардеец — каналья! — ударил меня прикладом в грудь. Шибко, доложу тебе, ударил.

— Ой, и как вы… И что же?

— Меня схватили. Допрашивали, с каким намерением я шёл в Кремль. Сколько ни старался притворяться дураком и простофилей, меня довольно постращали! Чтоб впредь, я, мужик, не смел приближаться к священному пребыванию императора… — Но ты, Раевский, у нас не мужиком туда пойдёшь!

Луша не успела подавить невольный смешок.

— В смысле? — уточнила она.

Загадочно улыбаясь, Фигнер раскрыл холщовый мешок и вытряхнул из него на стол военный мундир.

— Пойдёшь французом. Выследил я одного, с тебя ростом. Мы с Сидором Карпычем у него мундир одолжили. Подменим мальчишку.

— А что с хозяином этого мундира? Вы, вы его… — Луша поперхнулась.

— Не-ет, Сидор Карпыч детей не обижает: мешок на голову и в подвал. Там Сидор Карпыч его раздел аккуратненько, и мне мундирчик передал. Вот и всё, — Фигнер хищно улыбнулся.

— А мальчик?

— Мальчишку в подвале оставили, связанный лежит. Оклемается, надо будет допросить. Но, думаю, от тебя толку будет больше, чем от этого… курёнка. — Фигнер махнул рукой. — Ну, что глядишь, надевай!

Луша послушно кивнула и, стягивая серый потрёпанный кафтан, попросила:

— Отвернитесь!

— Пф-ф! — фыркнул Фигнер, отворачиваясь. — Раевский, ты как девица, честное слово!

В комнате воцарилось молчание. С улицы доносились пьяные крики наполеоновских солдат.

— Готово, — через пару минут угрюмо буркнула Луша, одёрнув мундир и брезгливо стряхивая с него налипшие соринки.

Фигнер крутанулся на каблуке и довольно хохотнул.

— Хорош! — Он перестал смеяться и смерил Лушу своим колючим взглядом. — Вылитый французик.

Луша поджала губы и, входя в образ, мрачно процедила:

— Vive l`Empereur!

Фигнер сверкнул глазами.

— Да здравствует император, говоришь? Ну-ну! Надеюсь, я его когда-нибудь укокошу.

И он хлопнул по киверу так, что тот съехал Луше прямо на глаза.

— Вуаля! Если на глаза надвинешь — родная мама вас не отличит!

Луша, поморщившись, приподняла кивер. Она увидела, как довольный Фигнер шагнул к окну, ловко подбрасывая в руке какую-то металлическую фигурку.

— Покажите! Откуда это у вас?

— А что, кадет Раевский тоже играет в солдатиков? — с холодной усмешкой спросил Фигнер. С ловкостью фокусника он сделал финт кистью руки и показал пустую ладонь.

Побледневшая Луша вцепилась в его рукав.

— Покажите! Это очень важно! Мне показалось… это мой солдатик! Я… Я подарил его одному человеку в Москве. Он немец. Карл Фридрихович Шрёдер, портной. Наверное, с ним что-то случилось.

— Портной? Ценный человек, должно быть. У него можно найти различное — так нужное нам, заметьте, — платье. Найти, никого не потревожив.

— Не потревожив?

— Я-то предпочёл бы лишний раз потревожить кое-кого — неважно чем, штыком или пулей, — пояснил Фигнер, жёстко улыбаясь. — Но лучше получить всё, что нужно, без шума.

Луша кисло улыбнулась в ответ.

— Где жил ваш портной? — спросил Фигнер, вынимая, словно из воздуха, оловянного горниста и вручая его кадету. — А, Раевский?

— Жил? — Луша машинально взяла солдатика, испуганно глядя на Фигнера. — Надеюсь, он и сейчас там живёт! Хотя…

Луша опустила голову и крепко сжала солдатика обеими руками.

Фигнер хлопнул её по плечу.

— Ваш выход, кадет Раевский! Портным займёмся после. Как говорится, — куй железо, пока горячо.

У заднего крыльца Лушу ждал невысокий конёк французика, крепконогий и крутоплечий жеребчик игреневой масти. Жеребчик слегка припадал на одну ногу, но другого коня у них всё равно не было…

Вот так встреча

Руся открыл глаза и ровным счётом ничего не увидел. Кругом была темень кромешная. Он хотел ощупать тупо ноющий затылок, но обнаружил, что руки связаны. Ого, и ноги, кажется, тоже. Где это я? Руся попытался припомнить, что произошло. Ах, да, тот мужик в армяке. У него были колючие глаза. Где-то я его уже видел… А потом, кажется, я по кумполу получил…

Интересно, почему так темно? Ночь, что ли?

Голова болела. Руся всхлипнул. Холодно! Гады, раздели ребёнка и что? Пускай замерзает, что ли?

Тут в дальнем углу раздался грохот, а затем кто-то негромко чертыхнулся. Немец, машинально отметил Руся. Показался слабый свет. Свет приближался вместе с невнятным бормотанием.

Руся тихо шмыгнул носом. Человек (ну не привидение же это было) остановился и спросил громким испуганным шёпотом:

— Кто здесь?

— Я, — мрачно сообщил Руся.

Свет приблизился. На Русю смотрели два прозрачных голубых глаза.

— Майн готт! — только и сказал их обладатель.

— Здрассьте! — с некоторым трудом кивнул Руся. Он, казалось, уже ничему в этой жизни не удивлялся.

Карл Фридрихович Шрёдер, неизвестно откуда появившийся в этом царстве тьмы, молча поклонился. В его глазах был немой вопрос.

— Я — Руслан, — поспешил развеять сомнения Руся. — Где это мы?

— Под землёй, — кратко ответствовал Шрёдер.

— А вы здесь откуда?

— Оттуда! — махнул Шрёдер рукой куда-то в темноту.

— М-да? — Тупая боль в затылке придавала Русиному лицу скептическое выражение. — Но мы выберемся? Вы знаете как?

— О, конечно. Но сначала надо развязать путы.

— Верёвки, что ли?

— Да, да.

С трудом развязав мальчика и убедившись, что руки и ноги у Руси целы, Шрёдер стал со светильником в руках внимательно осматривать помещение. Вот лестница, а вот …

— Мы в подвале дома, — объявил он. — Я даже догадываюсь, какого. Ну-ка, ну-ка. — Старик сделал несколько шагов по лестнице вверх и упёрся руками в крышку погреба. Крышка поддалась. Из щели хлынул дневной свет. Наверху было тихо. Шрёдер, кряхтя, откинул тяжёлую крышку.

— Здесь никого! Поднимайся.

Руся высунул голову на белый свет и опасливо спросил:

— А вдруг они вернутся?

— Кто — они?

— Не знаю. Разбойники какие-то.

Шрёдер только плечами пожал.

— Мы не будем здесь долго задерживаться. Мне бы только хотелось удостовериться, что мои предположения верны, и это — тот самый дом.

Дом казался пустым. На кухне, куда они попали прямо из погреба, Руся первым делом напился из деревянной кадки. Вода была на удивление свежей. Умывшись, мальчик отправился бродить по дому в поисках своего спутника.

Шрёдер тем временем инспектировал большую комнату с выцветшими полосатыми обоями на стенах. Здесь было не прибрано. На месте снятых картин на обоях виднелись тёмные пятна. Мебели было мало: два разномастных кресла и колченогий стол без скатерти.

Ни что не указывало на то, что здесь разбойничий притон. Скорее, это был оставленный хозяевами дом, в котором не раз побывали мародёры и прихватили то, что не смогли увезти хозяева.

Мальчик на цыпочках вошёл в комнату, стараясь не скрипеть половицами. Внезапно прямо над ухом раздался астматический кашель. Руся метнулся в сторону как очумелый заяц.

Тьфу, да это всего-навсего стенные часы! Хру-хру, захрипела кукушка, хру-у. Она была явно не в голосе.

— Надо же, — заметил Карл Фридрихович, — идут!

На пыльном зеркале чьим-то тонким пальцем была нарисована печальная рожица. След был совсем свежим. Тот, кто его оставил, похоже, был здесь совсем недавно.

Руся тоже провёл пальцем по мутноватому стеклу, заключив рожицу в кружок. Грустный смайлик — точки-глаза и рот унылой скобочкой. Такие обыкновенно рисовала Луша, когда была не в духе. То есть, отметил про себя Руся, довольно редко. Сестра его была на редкость жизнерадостной девицей, и даже иногда раздражала его своим непрошибаемым оптимизмом.

Впрочем, предаваться воспоминаниям было некогда.

На столе лежало какое-то тряпьё. Руся, уже в который раз вынужденный подыскивать себе одежонку, заинтересовался. Это были портки, рубаха, серый потрёпанный кафтан — всё с мальчишеского плеча, сложенное довольно аккуратной стопкой.

Руся, полуголый и изрядно подмороженный за время сидения в погребе, не задумываясь, быстро напялил всё это на себя. Ловко подпоясался кушаком, нахлобучил на свою лохматую голову порыжелый картуз.

Теперь нужно было убираться подобру-поздорову.

В прихожей были свалены какие-то вещи, накрытые мешковиной. Руся приподнял холст и присвистнул.

— Да тут целый арсенал. — Поджигатели! — Руся восторженно хихикнул. — Это не ваших ли рук дело, а, Карл Фридрихович?

Шрёдер испуганно замахал на него руками:

— Не время шутки шутить.

Входная дверь оказалась запертой снаружи.

За нею неожиданно послышался стук, возня и пьяные крики. Старик и мальчик вернулись в комнату. Шрёдер осторожно выглянул в окно. Очередные мародёры. Дверь они временно оставили в покое и теперь рыли что-то во дворе.

— Всё сокровища ищут. Вестфальцы, если я не ошибаюсь.

— Сокровища?! — сунулся к окну Руся.

Шрёдер издал сердитое шипение и резко дёрнул мальчишку за плечо, чтобы тот не высовывался.

— Ошибаетесь, — обиженно зашептал Руся, усаживаясь на пол прямо под окном, — Это баварцы. У них мундиры другие…

— Может быть, может быть. Все они, как один, ищут там, где земля недавно перекопана. Думают, что там ценности зарыты, — процедил Карл Фридрихович, искоса поглядывая в окно. — Мой сосед напротив так свои сбережения спрятал. В землю.

— Нашли?

— Нет. Он очень хитрый. Он сверху убитого француза закопал. Они увидели — земля перекопана, раскопали, труп своего обнаружили. А глубже разрывать не стали. Не додумались.

Русю передёрнуло.

— Да кто же станет в могиле рыться?

— О, эти роются. После пожара и вовсе обнаглели. Им не совестно было даже мощи святых из усыпальниц повытряхивать. Всё клады ищут. Эх, жадность человеческая.

— Да какая-то она нечеловеческая, — пробурчал Руся, поддёргивая чужие штаны.

— Кажется, незваные гости и дом навестить хотят. Пойдём-ка через подвал, что-то не хочется мне с ними встречаться. Опять в поджигатели запишут.

Руся последовал в погреб без особого энтузиазма. Впрочем, звуки с улицы убеждали поторопиться. Не найдя желаемых сокровищ во дворе, солдатня принялась прикладами сбивать замок с входной двери.

— Эх, надо было нам изнутри на засов закрыться, — запоздало пожалел Руся и со стуком захлопнул над собой тяжёлую крышку погреба.

— Может, тут подождём? — спросил он в наступившей темноте. — Пошарят, да и уйдут.

— Думаю, погреб они без внимания не оставят. — Тут Шрёдер зажёг свой замысловатый металлический светильник. — Идём. Не бойся. Здесь есть подземный ход. Как, думаешь, я здесь появился?

— Ой, не знаю, — проворчал Руся себе под нос, — телепортировал, трансгрессировал, или что там ещё…

Шрёдер не расслышал, но переспрашивать не стал. Споткнувшись, он предупредил мальчика:

— Ступай осторожнее, а то здесь сущие катакомбы.

В дальней стене погреба была малоприметная дверь, примерно в половину человеческого роста.

— Гномы этот ход рыли, что ли? — раздражённо зашептал Руся. Он явно был не в настроении.

— Кто — не знаю, но вырыли давно. — И Карл Фридрихович, торопливо мешая русские слова с немецкими, объяснил Русе, что подземный ход соединяет подвал этого дома и подвал особняка, стоящего по соседству от его швейной мастерской.

Так неугомонный Карл Фридрихович, решивший исследовать ход, добрался по нему до Русиного подвала, а в нём неожиданно натолкнулся на своего недавнего спасителя.

Сверху донёсся стук и грохот.

Пора улепётывать, подумал Руся, и, нагнувшись, шагнул вслед за стариком в подземелье.

Пещера ужасов

Здесь было холодно, гораздо холоднее, чем в подвале. Пахло плесенью.

Руся прислушался.

— Они, похоже, идут по пятам. Заметили нас или нет?

— Не знаю. Бежим!

Они побежали. Ход изгибался и поворачивал. Беглецы завернули за угол и замедлили шаг.

Старик громко сопел. Руся тоже запыхался. Он, конечно, был проворнее и выносливее старого Шрёдера, но теперь каждый шаг отдавался тумканьем в затылке — стараниями поджигателей там вздулась здоровенная шишка.

— Сюда, сюда, — прошептал Шрёдер, прикрыл светильник металлической заслонкой и шагнул куда-то вбок, провалившись в темноту.

— Эй! — испуганно выдохнул Руся, шаря рукой по холодной влажной стене.

Из-за угла мелькнул свет факела. Исчезать надо было немедленно.

Куда этот Шрёдер подевался? Руся свирепо ткнул кулаком в стену. Но стены в этом месте не было. Русина рука, потеряв опору, ушла вперёд. Потеряв равновесие, он рухнул прямо на старика, выбив из рук светильник.

Блямс-блямс-блямс! Раздался лязг, усиленный многократным эхо.

Старик и мальчик замерли в нелепых позах, стараясь не дышать.

Баварцы с факелом резво протопали мимо, отрывисто переговариваясь. Последний задержался. Руся тихонько приподнялся, и сжал в руке камушек. Бросить подальше, чтоб отвлечь его? Или лучше сидеть тихо?

Слава богу, ушёл! Руся перевёл дух и машинально сунул камень в карман.

— Подождём ещё немного! — прошептал ему прямо в ухо Шрёдер.

Какое-то время они сидели в полной темноте, молча прислушиваясь.

Вдруг в давящей тишине подземелья раздался душераздирающий вопль. Затем до них донёсся нарастающий топот бегущих ног.

У Руси по спине побежали мурашки. Он схватил старика за руку.

О, ужас! Рука была холодной и мохнатой!!

Конечно, Карл Фридрихович не мог так внезапно заледенеть. А тем более покрыться шерстью. Это… крыса? Дохлая крыса! Вот гадость! Руся заорал и с отвращением отшвырнул её в сторону. Она тяжело полетела по подземелью, холодная и равнодушная ко всему.

Тем временем, ополоумевшие от страха искатели кладов, шумно дыша и спотыкаясь, мчались обратно.

Крыса летела наперерез. Она смачно влепилась в небритую щёку пробегавшего мимо мародёра, подарив бедняге леденящий душу поцелуй. Тот взвыл и наддал жару. Другие тоже не отставали.

Когда они скрылись за поворотом, Шрёдер удовлетворённо хмыкнул и нащупал в темноте Руськину руку. Руся шарахнулся, как будто его током ударило. Впрочем, на этот раз ладонь Карла Фридриховича оказалась вполне тёплой и без всяких признаков повышенной мохнатости.

— Ч-чего это они испугались? — слегка заикаясь, осведомился Руслан.

Карл Фридрихович ободряюще стиснул его пальцы, самодовольно хмыкнул и провозгласил торжественно:

— Там страж стоит!

— Кто??

— Хе-хе! Увидишь! — Двигаясь ощупью и побрякивая пришедшим в негодность фонарём, старик потащил мальчика вперёд, напевая под нос что-то бравурное.

Ликование Шрёдера показалось мальчику подозрительным. Старик явно подавал признаки помешательства! Ещё бы, бабушка всегда им говорила, что пожилым людям вредно волноваться.

Руся читал, что помешанных раньше лечили капаньем холодной воды на темя: это было мучительно, и они, бедные, страдали. Мальчик представил себе темя Карла Фридриховича, покрытое редким седым пухом. Ему стало жаль старика. Каково это, а? Кап-кап, кап-кап.

Руся потрогал шишку на затылке. Болит, зараза. Но этот кап-кап, наверное, стократ ужаснее.

Шрёдер тем временем уверенно продвигался вперёд, и по-прежнему крепко держал Русю за руку. Метров через двадцать Руся решил не думать о плохом. Раз Карл Фридрихович в буйство не впадает, то его темечку, пожалуй, ничего не грозит. Ну, если, правда, потолок не обвалится. Тогда уж им обоим не поздоровится. И Руся вздохнул с облегчением, громко втянув носом сырой холодный воздухе подземелья.

Впереди забрезжил слабый свет. Наверное, выход близко, обрадовался мальчик.

Они подошли поближе: на земле валялась тлеющая головня.

— Это факел! — Руся присел на корточки и наклонился над едва мерцающим огоньком. — Мародёры видно выронили. Эх, затоптали с перепугу.

Он дунул несколько раз, пламя встрепенулось и на несколько мгновений озарило тёмный невысокий свод. Руся поднял голову.

— Интересно, что они такое увидели, — спросил он шёпотом и осёкся.

Впереди колыхалось нечто. Ужасающая белёсая фигура без рук, смутно похожая на человеческую, блёкло светилось в темноте.

Лицо! Оно таращило пустые глазницы, и скалилось в зловещей зубастой ухмылке.

— При-ви-де-е-ние? — недоверчиво протянул мальчик.

Огонь растоптанного факела окончательно погас. В темноте Руся увидел зеленоватое свечение, исходящее от колыхающейся безрукой фигуры, услышал тихое, замогильное шипение…

Мамочка!

— Ну что, хорош? Это и есть мой страж, — гордо заявил Шрёдер. — Не бойся, это не призрак. Всего лишь — творение рук человеческих.

Вот оно что… Аттракцион «Пещера ужасов»!

— А что это за свист?

— Аполлон Григорьевич свистит.

— В смысле?

— Из него воздух выходит. — Карл Фридрихович сокрушённо вздохнул. — Это прискорбно, но это так…

— Из Аполлона Григорьевича ? — Руся на мгновение показалось, что темечку Карла Фридриховича снова угрожает опасность. Кап-кап, кап-кап.

— Да, — несколько раздражённо подтвердил ничего не подозревавший Карл Фридрихович. — Где-то шов плохо проклеен…

Шрёдер прошаркал поближе к белёсому призраку и, кажется, даже приобнял его одной рукой за талию.

— Это манекен, надутый воздухом. Я называю его Аполлоном Григорьевичем.

— Что за странная фантазия!

— Никаких фантазий, — строго возразил портной, — точная мерка и профессиональный крой. Аполлон Григорьевич Клевако — человек уважаемый. Действительный статский советник и тому подобное. Его мерки выбраны мною из множества прочих за изрядный рост и внушительные размеры торса.

Надувной призрак и, правда, был толще Карла Фридриховича раза в два, к тому же выше старика на целую голову.

С тихим шипением утробистый Аполлон Григорьевич испускал дух. Он уронил голову на грудь, а потом и вовсе завалился набок, прямо на своего создателя.

Шрёдер, издав тихое мычание, исчез под грудой материи. Руся бросился на помощь. С трудом распеленав портного, мальчик повёл носом. В воздухе пахло гарью. Похоже, что те ребята что-то подожгли. Пора сматываться!

— Где тут выход?

— Сюда, сюда, — перешагнув через кучу тряпья, Шрёдер потянул Русю за руку.

Через десять минут они выбрались на поверхность. Во флигеле, в котором они очутились, приподняв крышку погреба, было пусто. Гулко отдавались их торопливые шаги. На дворе смеркалось. Выглянув на улицу, и убедившись что она пуста от патрулей, старик и мальчик перебежали на другую сторону и ввалились в мастерскую Карла Фридриховича.

Пока Карл Фридрихович готовил нехитрый ужин, измученный Руся калачиком свернулся в кресле и прикрыл глаза. Заснуть не получилось — в бок впивалось что-то твёрдое. Кажется, камень. Ну да, он сунул его в карман в подземелье. Надо, пожалуй, рассмотреть находку получше — вдруг камень драгоценный, мало ли что под землёй можно найти. Кроме крыс там ведь и сокровища бывают!

Камень оказался самым обыкновенным песчаником. Однако в кармане оставалось ещё что-то. Руся нащупал пальцами прямоугольный плоский предмет. Это ещё что? Книжка, что ли? Он вытащил находку из кармана. Нет, это была не книжка. Это был небольшой блокнот, вернее, блок склеенных страниц без твёрдой обложки.

Сон как ветром сдуло. Шариковая ручка? Руся хрипло присвистнул. Страницы были исписаны тонким шариковым стержнем. А почерк! Почерк казался до боли знакомым.

Мальчик уставился в блокнот, беззвучно шевеля губами.

«Дневник кадета Раевского» — вот что было написано на первой странице.

Руслан дважды нервно шмыгнул носом и жадно углубился в чтение.

Дневник кадета Раевского

«Решено: буду записывать. Если удастся вернуться… Ладно, про это писать ни к чему.

Вчера было первое сентября. Мы с уланом А. прибыли в Фили. А тут такое! Оказывается, Р. знают, и он был в штабе совсем недавно. И поехал в Москву — искать сестру! Милый-милый Р. Когда же мы, наконец, встретимся?

Вчера было решено, что армия оставит Москву. Никто до конца не верил, что это случится. Кроме меня, конечно. Когда знаешь заранее — это так… так странно! Иногда мне кажется, что всё это сон.

У нас с А. ни еды, ни денег. Зато у А. тут кругом знакомые. Он раздобыл себе коня, и получил приглашение на ужин с офицерами.

На ужине один из офицеров сказал, что хочет пробраться внутрь французского лагеря и убить Наполеона! Это капитан артиллерии Фигнер. Другим офицерам его затея не по душе. Ему говорили, что это варварство, что офицер — это воин, а не убийца. Ф. заявил, что ради этого охотно пожертвовал бы жизнью и сговорился с другим каким-то офицером отправиться к начальнику штаба Ермолову — за разрешением на партизанство. Интересно, отпустят его или нет?

Ночевали мы с А. в амбаре — все избы были заняты. Спали, не раздеваясь. По низу сильно дуло, пришлось в забраться в пустой ларь. Наутро весь мундир оказался испачкан мукою. А. в ларь не лазил. Поэтому он всё утро надо мной смеялся, называл мучным жуком, а ещё — жуком-долгоносиком. Откуда у него такие познания? Тоже мне, учёный-энтомолог.»

«Сегодня второе сентября, и я с шести утра на ногах. С рассветом наши начали отступление через Москву. Сколько у нас войска! Армия двигалась — будто река текла.

Солдаты шли угрюмые, глядя в землю … Некоторые в рядах плакали.

Жители — те, кто не уехал — столпились по краям улиц и площадей, и молчат. Растерянные, испуганные…

На мосту через Яузу мы видели Кутузова. Он седой, грузный. Так похож на Люськиного дедушку! Ну, точнее, дедушка будет похож. Со временем, конечно. Только у К. повязка на глазу. Вид у Кутузова, несмотря ни на что, спокойный. Какой-то такой… величавый, что ли. А ведь ему теперь труднее всех, наверное.»

«Мы с А. догнали его уланский полк. А. ездит на казачьей лошади, что достал в Филях, и бесится, мол, она трусливая и бестолковая. Ругает её ленивым ослом, и уверяет меня, что в первой же стычке с неприятелем она его подведёт. Несчастный голодный осёл, кстати, пока возит нас двоих. Ещё бы ему не лениться!»

«Нынче, третьего сентября, русская армия отошла на 15 верст от Москвы и расположилась лагерем в селе Панки. Забавное название, ничего не скажешь. Такое… неформальное, ага?

Ура, сегодня А. нашёл своего Зеланта! Ой, только из-за этого коня целая история вышла.

А. послали с отрядом за сеном для полковых лошадей. Он и меня взял. Едем по дороге, сбоку деревенька. А в ней, якобы, наши заводные лошади стоят. А. — он прямо взвился. Меня ссадил, а унтер-офицеру скомандовал шагом вести отряд к ближайшему лесу и ждать его там.

Отошли мы к лесу. Ждали-ждали, слышим — и пальба за лесом началась. Подумали, что это неприятель. Унтер-офицер решил моего улана не дожидаться. Мол, в плен попасть никто не хочет.

Уехали дальше, вёрст за восемь. Нашли там сено, навьючили лошадей и окольными дорогами приехали в другую деревню, ждать А-ва.

Много времени прошло. Глядим, скачет мрачный А. на своём Зеланте. Пересадил меня на свободного теперь „осла“, повёл отряд в полк. Приехали.

А., не слезая с коня и зверски скрипя зубами, заявляет, что теперь же уезжает из полка. Насовсем! Мол, едет проситься к Кутузову в ординарцы.

Что случилось? Чего он так разъярился? Конь на месте, все люди целы…

По дороге в ставку А. рассказал, как дело было.

Оказалось, в той деревушке стояли лошади другого полка. Уланские заводные были дальше, верстах в трёх. А. — туда. Приехал, нашёл Зеланта, помчался обратно. Вернулся, отряда нет. А. надеялся отыскать нас по следам, да не тут-то было. По всем дорогам натоптано — вправо, влево, поперек. Бедный А. поездил, никого не нашёл, и вернулся в полк.

Полковник, узнав. что А. потерял своих людей, пришёл в ярость. Обещал, если А. нас не сыщет, его расстрелять!

А. — опять к проклятому лесу, а там уже неприятельские стрелки. И наших стрелков лейб-эскадрон стоит. На передней линии встретил знакомого офицера. Тот спросил, зачем А. тут болтается. Посоветовал искать нас в той деревне, где мы и, вправду, встретились.»

«4 сентября вышли к Боровскому перевозу, что на реке Москве. Там было столпотворение. Беспорядок просто неимоверный! Народ из Москвы спасается как может. Кареты, коляски, дрожки, телеги — сгрудились на мосту. И всё стоит: пробка настоящая! Арьергард пройти не может, обозы мешают. Сами не двигаются, и войско не пропускают. А со стороны Москвы пушечные выстрелы слышно. Французы, верно, на пятки наступают! Начальники кричат-надрываются, толку нет.

Тут подъехал генерал Ермолов и приказал артиллерийскому офицеру повернуть дула орудий на мост. Гляжу, а офицер-то этот — „милашка“ Фигнер, собственной персоной! Тут генерал ему громко так командует: зарядить картечью и палить по обозам!

Ничего себе, думаю, неужто по своим палить начнут? А генерал что-то шепнул Фигнеру на ухо, да ка-ак гаркнет: „Пальба первая!“. Стрельбы так и не было, но обозники мост вмиг очистили.

Теперь вечер. Темнеет. Почти половина неба покрылась ярким заревом. Это горит Москва! Горит во многих местах. Днём был виден только чёрный дым. Теперь же в той стороне полыхает огромный огненный столб.

„Французы нерасчётливы, — сказал мне А. — Зачем они жгут наш прекрасный город? Странные люди!..“

Жду А. на лавке у избы, на воротах которой написано „Главнокомандующему“. А. пошёл просить адъютанта Кутузова, чтобы его сиятельство принял его немедленно. Долго не возвращается, значит своего добился.

Пойду-ка я… к окошку поближе… Конечно, нехорошо подглядывать… но когда ещё самого Кутузова так близко рассмотреть доведётся?»

— Битте, мой мальчик, битте!

Руслан оторвался от мелко исписанных страничек и восхищённо оглядел накрытый стариком стол: печёная обугленная картошка, хлеб и полный чайник крутого кипятка. Благодарно улыбнувшись радушному хозяину, голодный Руся проворно подсел к столу. Он торопливо надкусил горячую картофелину и с полным ртом промямлил нечто похожее на «данке шён».

Однако мысли о сестре не давали ему спокойно заняться едой. Толком не прожевав, Руслан соскочил с места и принялся вышагивать вокруг стола, возбуждённо размахивая надкусанной картофелиной и сумбурно пересказывая старику прочитанное.

Карл Фридрихович слушал внимательно и не перебивал. Он смотрел то на самого Русю, то на картофелину в его руке, и всё вздыхал. Периодически старик отщипывал кусочки хлебного мякиша и задумчиво отправлял их в рот. Пережёвывал он хлеб сосредоточенно, с меланхолическим выражением лица.

— Нет, вы только послушайте! — И Руся, быстро заглотив оставшийся кусок картошки, схватил блокнот и торопливо забормотал:

«Рассказывают, что уходя из Москвы два батальона московского гарнизона, вливаясь в отступающую мимо Кремля главную армию, уходили с музыкой.»

— Чего? — Руся аж поперхнулся. — Бред какой-то.

«Какая каналья велела вам, чтобы играла музыка?» — закричал Милорадович командиру гарнизона. Тот ответил, что по уставу Петра Великого, когда гарнизон оставляет крепость, то играет музыка. «А где написано в уставе Петра Великого о сдаче Москвы? — заорал Милорадович. — Извольте велеть замолчать музыке!»

— А, ну, теперь понятно… — усмехнулся мальчик. — Ладно, это всё, конечно, интересно, да только… Короче, подробности — потом, — заявил он. — Главное, что мне надо знать — это где и с кем она сейчас. — Он нахмурился, лихорадочно листая блокнот.

— Об этом и так можно догадаться, — тихо ответил ему Шрёдер. — С поджигателями, разумеется. С теми, друг мой, кто схватил и раздел французика Виньона. И десятки других его собратьев… э-э-э… в покое не оставил.

Руся скептически поджал губы. Луша — диверсантка? Он в сомнении покачал головой. Нет, на неё это совсем не похоже. Впереди всех на лихом коне — это в её стиле, не зря же она в армию напросилась, но чтоб нападать из-за угла? Не такой у неё характер.

Ответ, видимо, был у него в руке, оставалось дочитать его до конца. И он снова склонился над страницами, испещрёнными тонким шариковым стержнем.

Один глаз, да не обманешь!

Руслан читал записи сестры, и ему казалось, что он видит всё описанное своими глазами.

Вот Луша. Сидит у избы. Замёрзла, видно — ёжится, дует на покрасневшие пальцы. Вот она приподнялась на завалинку, прижала нос к окошку.

В просторной избе главнокомандующего натоплено. За дощатой перегородкой у печи стоит походная кровать. Грузный старик в расстёгнутом мундире сидит на широкой лавке у стола, устало ссутулившись. Это сам его сиятельство князь Михаил Илларионович Кутузов…

Скрипнула дверь. Кутузов тяжело поднялся, неторопливо приглаживая встрёпанные седины. Адъютант пустил в горницу прихрамывающего молодого офицера, и скрылся в сенях. Офицер, испросивший встречи с главнокомандующим с глазу на глаз, вытянулся, вперив восторженный взгляд в старого полководца. Он почтительно поклонился в знак приветствия.

— Что тебе надобно, друг мой? — спросил Кутузов, пристально глядя на юношу.

На смуглых скулах уланского поручика зажёгся румянец. Он ответил несколько витиевато, но решительно:

— Я желал бы иметь счастие быть вашим ординарцем во всё продолжение кампании и приехал просить вас об этой милости.

— Какова же причина такой необыкновенной просьбы?

Поручик с жаром рассказал о случившемся. О незаслуженном оскорблении. О том, что родился и вырос в военном лагере. О том, что любит военную службу со дня своего рождения, что готов кровь пролить на благо отечества. И вот, репутация храброго офицера позволяет ему надеяться…

Последние слова вызвали на спокойном лице главнокомандующего лёгкую усмешку. Поручик в замешательстве умолк. Кутузов снисходительно ждал, когда улан закончит свою речь.

Офицер покраснел до ушей:

— В Прусскую кампанию, ваше высокопревосходительство, все мои начальники единодушно хвалили смелость мою.

— В Прусскую кампанию! Разве вы служили тогда? Который вам год? Я полагал, что вы не старше шестнадцати лет.

— Двадцать третий. В Прусскую кампанию я служил в Коннопольском полку.

— Как ваша фамилия?

— Александров!

Кутузов встал и обнял улана.

— Как я рад, что имею наконец удовольствие узнать вас лично! Я давно уже слышал об вас.

Михаил Илларионович достал носовой платок, и, слегка отвернувшись, вытер слезящийся глаз.

— Останьтесь у меня, если вам угодно, — предложил он ласково. — Что ж касается до угрозы расстрелять вас, — прибавил Кутузов, усмехаясь, — то вы напрасно приняли её так близко к сердцу. Это были пустые слова, сказанные в досаде.

Александров кашлянул, но возражать не осмелился, почтительно промолчал.

— Подите к дежурному генералу Коновницыну и скажите ему, что вы у меня бессменным ординарцем.

Улан, припадая на больную ногу, двинулся к выходу. Кутузов остановил его.

— Вы хромаете? Отчего?

— В сражении под Бородино я получил контузию от ядра.

— Контузию от ядра! И вы не лечитесь! Сейчас скажите доктору, чтобы осмотрел вашу ногу.

Александров соврал, нога почти не болит, и бодро похромал к выходу. Уже у дверей он обернулся, и обратился к главнокомандующему:

— Позволите ли, ваше высокопревосходительство? Я привёз из Москвы с собою брата. Ему уже четырнадцать лет. Пусть он начнёт военный путь свой под начальством вашим.

— Вот как? Хорошо, доставь его ко мне, — сказал Кутузов, — я возьму его к себе и буду ему вместо отца. Где ж он теперь?

— Он ждёт меня у избы.

— Так пусть войдёт.

В горницу вошёл щупленький русоволосый кадетик и звонко поздоровался. Кутузов кивнул в ответ и внимательно прищурил уцелевший глаз.

— Ну, сынок, подойди поближе.

Луша подошла к столу, и вытянулась во фрунт.

— Гм. Брат значит? Ах, не совсем. Родственник? Ну-ну.

Лицо Кутузова осталось невозмутимым, только иронически приподнялась лохматая седая бровь.

— Фамилия-то его как? — через голову Луши обратился Кутузов к улану. — Уж не Раевский ли? А у него, говорят, ещё сестра есть?

Кутузов бросил быстрый взгляд на кадета и хитро улыбнулся. Кадет стоял невозмутимо, руки по швам. Кутузов по-стариковски тяжело поднялся с лавки, и крикнул в дверь:

— Ничипор, голубчик, когда же чай будет?

— Готово, готово, Михайло Ларионович! Прикажете подавать? — денщик втащил в дом кипящий самовар и водрузил его на стол.

Самовар был большой, в его сверкающих боках отражалась вся горница. Увидев в нём и своё, бледное от недосыпу лицо, Луша невольно поправила волосы быстрым привычным движением руки.

Поймав пристальный взгляд Кутузова, она смутилась и опустила ресницы.

— Та-ак. Ну-ну. Теперь уж я учёный, и на мякине меня не проведёшь! — Кутузов многозначительно покосился на Александрова. — У самого пять дочерей и тут, даром что на войне, тоже… бабы обложили.

Михаил Илларионович хлопнул ладонью по столу.

— Хоть один глаз, да не обманешь! — усмехнулся он, поправляя чёрную повязку. — Повадка у тебя, кадет, девичья.

Луша ничего не ответила, только застенчиво поморгала своими длинными ресницами.

— Ну, девицы! Что мне с вами делать?

Девицы потупились.

— Что прикажете, ваше сиятельство! — отчеканил улан и щёлкнул каблуками.

— Задали вы мне задачу. Девица на службе — и то случай исключительный, но чтоб отроковица…

Смешливая Луша чуть не прыснула. Отроковица? То ещё словечко. Отрок, пожалуй, ещё туда-сюда, но отроковица… Птица-чечевица… Эх, что с них взять, замшелый девятнадцатый век! «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…» Нет, ну надо же…

— Да-а, весь народ поднялся, с места двинулся, — задумчиво проговорил меж тем Кутузов. — Ведь двести лет на нашей земле войны не было. А ныне и стар, и млад — все хотят сослужить службу Отечеству. На защиту родной земли встать!

Кутузов подошёл к Луше, и вперил в неё свой единственный глаз.

— Что ж, Раевский. Твой брат мне известен. Он доставил в штаб важные сведения. И в тебе я вижу то же рвение быть полезным народу своему в эти тяжёлые для всех его сынов… гм, и дочерей… времена. — Михайло Илларионович махнул рукой и снова полез за платком.

— Брат твой отправился разыскивать сестру — тебя, стало быть. Да видно не успел, как ни спешил. Надеюсь, этот не пропадёт парень! А ты пока лучше при мне останься. А там видно будет. — Он похлопал Лушу по плечу. — Уверен я — всосёт Москва Наполеона, как губка. А мы подождём. С божьей помощью людей соберём, силы накопим, — Кутузов замолчал, насупился и крепко сжал кулак. — А потом … пусть враг не ждёт пощады!

Догорая, заморгала свеча. Руся пересел от стола поближе к камину. Он долго сидел молча, вытянув ноги к огню и глядя как пляшут на полене языки пламени.

Сегодня, изучая записи сестры, он выяснил многое. Теперь он знал, что Луша благополучно добралась до ставки Кутузова. Ему не хотелось даже думать о том, что останься он тогда, под Можайском, при ставке, они давно уже были бы вместе.

Руся потёр лицо ладонями. Итак, что я теперь знаю? Знаю про Александрова. Знаю про Кутузова. Знаю про Фигнера. Во всяком случае про то, что Луша должна быть теперь с ним.

Итак. Артиллерии капитан Фигнер получил разрешение от светлейшего князя Кутузова отправиться в Москву, как будто бы для того, чтобы доставить сведения о состоянии французской армии в Москве, а также о возможных чрезвычайных приготовлених в войсках.

Узнав об этом, кадет Раевский каким-то образом увязался за Фигнером. Отпустил ли его сам Кутузов или Раевский сбежал без спроса, об этом в дневнике не было ни слова. Зато было ясно, что Александр Самойлович удивительно легко поддался на уговоры. Видимо, оценил напористость «мальчишки».

К тому же, последний бойко трещал на всех известных самому Фигнеру языках, и даже на неизвестных. Фигнер счёл, что юный возраст может быть не помехой, а, напротив, преимуществом разведчика. Небольшой рост, кстати, тоже.

Видно, Луше, и впрямь, не терпелось «в дело».

Да и Москва, понял мальчик, представлялась ей тем местом, где они непременно должны встретиться. Руся инстинктивно разделял эту уверенность сестры.

Впрочем, то, чем занимался капитан Фигнера в Москве было не очень-то похоже на военнуюй разведку. Фигнер просто истреблял неприятелей всеми возможными способами: устраивал засады на улицах и в домах, особенно по ночам, взрывал, поджигал и, вообще, всячески способствовал пожару Москвы. Руся понял это, читая дневник кадета Раевского.

Правда, если бы этот, с позволения сказать, кадет с самого начала излагал события кратко, Руслан получил бы из его дневника много больше сведений о событиях последних дней. Но недогадливая Лушка лишь к середине блокнота уняла бурливый поток своего красноречия (всё-таки девчонки болтливее пацанов!). Предложения стали короче, исчезли междометия и цветистые эпитеты.

Одна из таких кратких записей касалась Воронцово: «Усадьба сгорела давно, сведения точные, послание до Р. не дошло.»

Оставалось только гадать, что это было за послание. Во всяком случае, Руся был там до этого, и ничего похожего на послание не заметил.

В конце Луша и вовсе перешла из одной крайности в другую. Последние страницы были исполнены в стиле коротких смс-сообщений, причём о значении сокращённых слов догадаться было почти невозможно. Ну что это может обозначать: «тыр. пы-пс ко. Фиг. у меня»?

Сущая абракадабра… Шифр? Нет, на зашифрованное послание это не похоже. Это просто… безалаберность, и ничего больше, досадовал Руслан.

Ну, «фиг точка у» — это наверняка её дружок Фигнер, а остальное… Полный тырпыпс!

Впрочем, обижаться было не на что. Дневник ведь пишут не для посторонних глаз. Щепетильный Руся понимал это. Он вообще взялся читать чужие записи только вследствие чрезвычайных обстоятельств.

В целом оказалось, что прав Карл Фридрихович — Луша, оказывается, партизанила вовсю!

Руся забрался на деревянный помост, на котором ещё недавно ночевала его сестра, и улёгся, положив под голову большой мягкий мешок с лоскутками.

— Поджигательница! Нет, ну надо же! — вернулся он к прежним мыслям, и бросил укоризненный взгляд на безголового манекена, чернеющего в глубине мастерской.

Упрёк, вообще-то, был адресован Карлу Фридриховичу, но тот уже давно отправился спать. Если бы портной умел читать мысли, ему удалось бы разобрать примерно следующее: «этот прыткий старикан из того же теста, что и моя неугомонная сестрица, и им обоим неймётся».

Но Карл Фридрихович телепатическими способностями не обладал. Он давно натянул на голову ночной колпак и мирно сопел, слабо улыбаясь чему-то приятному. Во сне Карл Фридрихович Шрёдер вёл вполне размеренный образ жизни, и этому не могли помешать никакие неблагоприятные исторические обстоятельства.

— Я и раньше знал, что моя сестра — пироманка, — вздохнув, признал меж тем Раевский, и скептически сморщил нос. — С детства любит костры разводить и с факелами бегать! Даром, что девчонка.

Руся, отчаянно зевая, укрылся овчинным тулупом.

— Ладно! Завтра что-нибудь придумаем, — пообещал он манекену.

Манекен промолчал. Мальчик приподнял голову, всматриваясь в темноту и словно ожидая ответа. Потом отвернулся к стене и закрыл глаза.

— Ведь часовым не положено говорить, — догадался он, погружаясь в сон.

Портновский манекен, меж тем, был на страже. Он стоял на своей единственной деревянной ноге — недвижно и твёрдо, как стойкий оловянный солдатик.

Под ярким солнцем Московии

Стояла вторая половина сентября. В Москве было тепло, солнечно и сухо. Погода стояла настолько хорошая, что местные жители диву давались.

Наполеон с удовольствием ездил верхом. Ни одна прогулка не обходилась без его иронических замечаний по поводу погоды в Москве. «В Москве осень лучше, и даже теплее, чем в Фонтенбло», — не уставал повторять император, выразительно поглядывая на Коленкура, обыкновенно сопровождавшего его в этих поездках.

Коленкур отвечал сдержанным молчанием. Он пережил несколько холодных российских зим, будучи послом в Петербурге, и был не понаслышке знаком с суровым здешним климатом.

— Большим затруднением будет зима, — убеждал Коленкур императора. — Для каждого потребуется тулуп, меховые перчатки, шапка, закрывающая уши, длинные чулки и сапоги, чтобы они не отморозили себе ног. Ничего этого у нас нет. Для лошадей не заготовлены подковы с шипами. Как они потащат артиллерийские орудия? Пока погода ещё хороша, но что будет через две недели или месяц, а может быть, и раньше?

Выслушав всё это, Наполеон спросил его тогда, глядя на Коленкура в упор:

— Значит, вы думаете, что я покину Москву?

— Да, государь.

— Это еще не наверное. Нигде мне не будет лучше, чем в Москве. — И Бонапарт самодовольно вскинул брови.

Наполеон ехал верхом, по обыкновению опустив носки в стременах ниже уровня пяток. К тому же, он сильно сутулился в седле — бывший артиллерист, он так и не научился как следует сидеть на лошади. Впрочем, лошади императора были вышколены на славу.

Наполеон осадил жеребца у самых ворот. Насмешливо улыбаясь, он указал маленькой рукой в белой перчатке на ярко светившее солнце и воскликнул:

— Вот образец ужасной русской зимы, которой господин де Коленкур пугает детей!

Лицо Коленкура осталось непроницаемо спокойным. Эту фразу император произносил каждый божий день — чем не повод для маркиза де Коленкура поупражнять свою выдержку.

Вдруг обер-шталмейстер слегка улыбнулся, и негромко произнёс:

— Кстати, о детях! Вот и он! Эй, Виньон! — крикнул Коленкур, увидев издали маленького лёгкого седока на игреневом коньке.

— Извините, сир, это минутное дело, — обратился он к Наполеону, и развернул свою лошадь к подъезжавшему к воротам всаднику.

— Вы уже вернулись? — спросил обер-шталмейстер мальчишку, ласково улыбаясь. — Ну что, отвезли предписание?

Мальчик пристально, словно впервые, вгляделся в красивое, умное лицо Коленкура и слегка покраснел.

— Да, мсье, — быстро кивнул он, с готовностью, несколько преувеличенной.

— Быстро вы управились. Что чертежи? Они готовы?

Лже-Виньон сокрушённо помотал головой, поскольку никаких чертежей при нём не было, и быть не могло.

— Нет, мсье.

— Досадная задержка. Впрочем, я так и предполагал.

— Это, сир, насчёт той машинки для резки капусты, — объяснил Коленкур, развернувшись к императору. — О ней писал в рапорте полковник Тёлле, командир 21-го пехотного линейного полка.

— Это дивизия Жерара? А что же Даву, ведь это его корпус?

— Да, я узнал об этом от маршала Даву, и решил, что в моём ведомстве такой машинки точно не хватает.

— Ну, хорошо, хорошо. Ваше дело — заботиться о своих починённых, а дело вашего императора — заботиться обо всех вас.

— Разрешите, ваше величество, я отпущу Виньона. До обеда он может быть совершенно свободен, — сказал Коленкур, с улыбкой взглянув на стоявшего поодаль маленького всадника, — а потом, если позволит время, мы закончим нашу учебную шахматную партию.

— Как обер-шталмейстер, вы должны прежде всего учить его верховой езде. А шахматы — игра полководцев. И вообще, не советую отпускать его одного, господин Коленкур. За молодыми людьми в его возрасте нужен глаз да глаз!

Малыш Виньон, он же — Лукерья Раевская, сверкнул глазами.

Герцог Винченский, он же — маркиз де Коленкур, сделал Виньону знак рукой. Благоразумно оставив возражения при себе, лже-Виньон пришпорил коня и послушно устремился вслед за сверкающей на солнце кавалькадой.

Вернувшись с прогулки, Коленкур, нахмурясь, записал в своём дневнике: «Мне кажется, сама природа вступила с русскими в заговор, чтобы обмануть императора».

— Какой-то вы сегодня рассеянный, Виньон, — бросил он робко заглянувшему мальчику, оторвавшись от бумаг. — Идите, обедайте. В шахматы сегодня будете играть не со мной, а с его величеством императором Франции. Как пройти к императору? Не знаете? В самом деле, откуда вам знать…

Внимательно выслушав объяснение, Виньон заявил, что хочет сначала убедиться, что его захромавшего коня осмотрел конюх, и отправился обратно в конюшню.

«Лучше бы он рассказал, куда идти обедать», — уныло думала голодная Луша, труся в сторону конюшни и принюхиваясь, не пахнет ли где кухней.

— Как легко они приняли меня за того мальчика… — размышляла она на ходу. — Сомневаться не приходится. Мы не просто одного роста. Мы с ним похожи, как две капли воды.

Луша остановилась, прижала ладони к щекам.

— Это Руська! Конечно, он! — Девочка зажмурилась и горестно застонала. — Господи, почему я не спустилась к нему в подвал! Надеюсь, этот Фигнер сдержит своё слово и ничего ему не сделает. Он ведь… Ему ведь ничего не стоит убить человека…

Тем временем разгорячённый ездой император переодевался к обеду. Ожидая, когда слуга снимет с него влажную от пота рубашку, он вспомнил сказки о лютых русских холодах, улыбнулся и пропел на мотив одной из старых песенок: «Легко соврать тому, кто прибыл из далеких стран».

Коленкур всё писал, император уже заканчивал обед, а по залитой ярким солнцем мостовой Московского Кремля шагал, звеня шпорами, русский офицер. Как попал этот человек в Кремль, занятый штабом Великой армии, осталось для истории загадкой. Он шёл уверенно, бодрым пружинящим шагом, слегка враскачку, как ходят кавалеристы. Выражение его странного худого лица было нахальным и вдохновенным.

Тут и там сновали неприятельские гвардейцы и штабные. Готовился очередной смотр войск, какие теперь проходили в Кремле едва ли не ежедневно. На русского никто не обращал внимания.

Тогда офицер сам обратил на себя внимание. Жестом гуляки, подзывающего в ресторане официанта, русский вскинул руку и призывно щёлкнул пальцами.

— Эй, дружок, как мне попасть к императору? — крикнул он французику, рысцой пересекавшему площадь.

Разогнавшийся французик притормозил, придерживая сползающий на лоб кивер. Он выглядел совсем ребёнком — невысокий, миловидный, с длинными густыми ресницами и нежным девичьим румянцем на щеках. Мальчик шмыгнул носом и ошарашенно уставился на человека в русской военной форме.

— Ну, что, малый, смотришь? — негромко сказал офицер по-русски и усмехнулся. — Остолбенел, что ли? Русского офицера ни разу не видал, вояка?

Французик стоял столбом.

— Рот закрой, дуралей, ворона залетит!

Малый послушно закрыл рот, будто и впрямь понял, что ему говорят. Его детское лицо озарила приветливая улыбка.

— А вы… Вы вправду — русский офицер?

— Да, мсье. К вашим услугам, мсье.

— А зачем вы здесь, мсье?

— П-ф-ф! — выдохнул мсье русский офицер, разочарованно закатив глаза. Потом укоризненно покачал головой. — Для своего звания вы слишком любознательны. Ну ладно, открою вам тайну. Я прибыл в Кремль, чтобы угостить вашего императора.

Мальчишка недоверчиво глядел на странного русского, смущённо переминаясь с ноги на ногу.

Офицер вздохнул. Пошарив у себя за пазухой, он достал оттуда увесистый бумажный свёрток.

— Вот, извольте удостовериться, мсье.

— О! — сказал французик хрипло, глядя на «гостинец». На его хорошеньком личике был написан неподдельный ужас, как будто в свёртке была, по меньшей мере, бомба.

Офицер беспокойно покрутил головой. Планы расстраивались. От проследовавшего в отдалении строя гвардейцев отделились двое и двинулись по направлению к ним.

— Это что же — патруль? Пожалуй, мне пора. А то, боюсь, меня не так поймут…

Малый, наконец, решился.

— Думаю, нам по пути, господин офицер.

Энергично дёрнув русского за рукав, он неожиданно брякнул по-русски «идёмте же!», причём без какого бы то ни было акцента.

Офицер округлил глаза, но ничего не сказал.

— Надо же! Отличная погода для верховых прогулок! — оглядевшись, весело заметил он, и враскачку двинулся вслед за провожатым.

Разведчик Раевский докладывает

— Я на мгновение подумал, он вроде вас, Александр Самойлович! Ну, тоже хочет Наполеона убить. У него лицо такое… м-м… подходящее.

Близился вечер. Уцелевшая яблоня отбрасывала на землю тихого закрытого дворика длинную тёмную тень. Во влажном прохладном воздухе негромко звучали два голоса — детский и мужской. Говорили по-русски.

Это была странная пара. Русоволосый мальчонка в кивере и затрёпанном французском мундире взволнованным шёпотом объяснял что-то молодому бородатому мужику в сером армяке. Тот, прищурясь, внимательно слушал своего собеседника, и, кажется, был не слишком доволен новостями.

— Ну, и какое же у него лицо? — скривился мужик. Это был Фигнер.

— Щёки впалые, глаза навыкате, усищи. Лысый совсем. Голова — как голый череп! Поневоле подумаешь, что такой человек на что угодно решиться может…

— Под ваше описание, Раевский, подходит только один человек. У него и прозвище такое — Мёртвая голова. Это князь Гагарин, хм… «Феденька». Завзятый картёжник, дуэлянт, охотник до разного рода выходок… А вы впредь не судите по внешности, кадет!

— Да я и не сужу… Так, показалось. Он ведь и впрямь убивать никого не собирался.

Фигнер скрипнул зубами.

— Зато я убил — убил уйму времени, пытаясь пробраться туда с целью избавить человечество от злодея. А этот держатель бессмысленных пари совершенно беспрепятственно проник в Кремль, и всё что он сделал — угостил Наполеона чаем! Больше слушать не хочу про этого безумца. Но, однако, ловок, каналья! Ну, дальше-то что?

— Да я же вам уже всё рассказал. Вы мне лучше скажите, где вас в другой раз искать?

— Об этом — потом. Ты мне, Раевский, ещё раз расскажи про выходку князя. Да поподробнее!

И Раевский рассказал следующее.

Наполеон спросил странного русского:

— Кто, вы такой и что вам здесь нужно, чёрт побери?

— Князь Фёдор Гагарин, адъютант генерала Беннигсена.

— И у вас не отобрали саблю?

— Нет, ваше Величество. Ведь я — не пленный. Я имею честь доставить вам, сир, два фунта превосходного московского чая.

Тут Наполеон очень удивился.

— И только для этого вы рисковали жизнью?

— Это пари, мсье. Я всегда считал, что французы гостеприимны и что для них слово офицера и дворянина — не пустой звук. Я решил лично убедиться в этом.

— Тогда Наполеон сказал, что французы снисходительны и справедливы, и велел пропустить князя Гагарина обратно в русский лагерь, — улыбаясь, закончил свой рассказ Раевский.

— И чему вы так радуетесь, кадет? — мрачно спросил Фигнер.

— Ну как! Хорошо ведь, что его отпустили…

Фигнер скрипнул зубами. Потом тряхнул головой и небрежно осведомился:

— Ну, что ещё там у вас в Кремле происходит?

Луша пожала плечами:

— Вот, парад был…

— Да, Бонапарт это любит. Смотры войск проводит регулярно.

— Ну, в этот раз пехотные части были. Ну и видок у них! Мундиры изорванные, башмаки дырявые.

— Поистрепались, значит?

— Не то слово, Александр Самойлович!

— Французы в Москве долго не задержатся, как пить дать! Вот и я больше не намерен здесь оставаться. Всё, о\'ревуар! Вернусь к Кутузову, попрошу людей. Возьму человек сотню-другую, и — в леса! С большим отрядом есть где разгуляться. Как Сеславин с Давыдовым. Не всё же им одним партизанскую славу стяжать.

— Уходите??

— Да. Как раз случай представился. Пока ты в Кремле тёрся, я истопником к помощнику начальника штаба поступил. Тёплое местечко. Поручено мне таскать, где найду, дрова и печки топить. Что смотришь? Не дворянское дело, а, Раевский?

Раевский только плечами пожал.

— Не дворянское, да и что с того! Неприятеля надо истреблять всеми возможными способами. — И Фигнер злобно пнул дырявый мешок с деревянным хламом. Деревяшки жалобно брякнули.

Раевский опустил голову и стал пристально разглядывать дыру в мешке. Из дыры высовывалась ножка от кресла с позолоченной львиной лапой.

— В интересах дела я многое готов стерпеть, — продолжал Фигнер, придирчиво рассматривая свои ободранные, измазанные сажей и копотью руки. На пальце была видно светлая полоса от снятого перед отправлением в Москву перстня. Он плюнул на палец и размазал сажу, чтобы след был не так заметен. — Что ж, побил меня часовой как мужика безродного, а я — дворянин! — ничего, стерпел. И ещё стерплю. А придёт час — отвечу так, что не поздоровится.

— Нет, что же вы, и правда, уходить решили?

— Слышал, назавтра им крайне нужно отправить офицера в авангард, с депешами. Ищут верного проводника, который бы довел до места. А я дорогу знаю! И французам покажу… Уж я им покажу, можешь не сомневаться!

Фигнер по-мужицки крякнул и забросил мешок на спину, собираясь уходить:

— Всё, пора мне.

Поправив сползающий на лоб кивер, Луша шагнула ему вдогонку:

— А прежние свои намерения, что же — оставляете?

Фигнер обернулся.

— Знаешь, Раевский поговорку: «лучше синица в руках, чем журавль в небе»? Отсрочку беру. К тому же, жирная синица сама прямо в руки идёт.

— А я как же, Александр Самойлович? Насчёт меня какие приказания будут?

— Насчёт тебя? А на твоё усмотрение…

— Это как же?

— Да очень просто — хочешь, потолкайся здесь ещё, может что полезное выведаешь. Впрочем, и так всё более-менее ясно. Хочешь — уходи, в армию возвращайся. Да не забывай, — жёстко улыбнулся он, — шпионов французы расстреливают.

Фигнер приоткрыл калитку, ведущую на задний двор высокого каменного особняка, освещённого закатными оранжевыми лучами.

— Гляжу, ты нынче безлошадный? Где коня-то оставил?

— В конюшне стоит. Захромал, бедняга. Конюх сказал, пару дней не седлать.

— Эх, давно я в седле не сидел, — вдруг произнёс Фигнер мечтательно.

Он перехватил поудобнее мешок, прошёл вперёд и аккуратно закрыл за собой калитку прямо перед носом у Луши. Луша остановилась, несколько сбитая с толку. Потом, застучав по серым шершавым доскам ладонями, зашептала в щель калитки:

— Господин капитан, я был сегодня у того дома. Как же это случилось? Когда же он сгорел?

— Да почти сразу, как мы с тобой ушли, загорелся. Так что пропали пожитки твои.

— А как же тот мальчик? Он что, так и… Он там один оставался, что ли?

— Ага. Сидор Карпыч отлучился на часок-другой. Вернулся — а там полыхает вовсю. Естественно, через какое-то время все наши заготовки взлетели на воздух. Французы, думаю, изрядно переполошились.

— А мальчик? — с отчаяньем повторила Луша. — Он выбрался?

— Нашёл о ком заботиться! Одним захватчиком меньше стало… Лучше о себе подумай, — услышала она из-за забора негромкий голос. — Всё, прощай, Раевский! Меня в Москве не ищи больше.

Луша стояла как громом поражённая.

Это что же, его больше нет? Милого смешного Руськи, который вечно размахивает воображаемой саблей, играет с Федюнькой в рыцарей, распевает пиратские песни… И глядит мечтательно своими умными карими глазами, и так трогательно улыбается…

Она вспомнила, как ей было отчаянно жалко его, когда он в прошлом году сломал нос. Он сидел на поребрике зарёванный, дрожащий. Луша заглядывала ему в лицо, всё измазанное кровью, и робко гладила по руке.

А зимой на катке, когда она сорвала голос, болея за него? После победного гола он подъехал к своим болельщикам, размахивая клюшкой. Такой раскрасневшийся и совершенно счастливый. И Луша тоже чувствовала себя счастливой и гордой за брата.

Они всегда были вместе — вместе барахтались в сугробах, кидались подушками, вместе ходили в школу, вместе гоняли на великах по двору…

И вот теперь его нет? Нет верного, надёжного, всё понимающего Руськи, который ехал к ней через сотни вёрст и врал напропалую — честный Руська, который в прежней жизни обманул один раз, лет в пять, и до сих пор никак не мог забыть об этом…

Луша не помнила, как добралась обратно. Не раздеваясь, она повалилась на ампирную кушетку, вся в слезах. Она проплакала всю ночь, и забылась только под утро, когда воздух за окном медленно начал сереть.

В предрассветные часы ей снилось, что она изо всех сил бежит за поднимающимся в воздух воздушным шаром, потому что на нём улетает Руська. И она зовёт его, всё кричит и кричит ему вслед:

— Руська! Руська! — и не слышит ответа.

Шах императору

На другой день, во время ежедневного парада в Кремле, Наполеон смотрел линейные полки барона Разу из корпуса маршала Нея.

Парад подходил к концу, когда с юга донеслись раскаты грома. Это была артиллерийская канонада. Мюрат не собирался давать Кутузову бой. Значит, русские напали сами. Что это, серьёзное наступление? Приближённые запереглядывались.

Наполеон поджал губы. Он посылал русским предложения о перемирии и ответа дожидался с нетерпением. Канонада означала одно — русские не желают мириться.

Наполеон был уязвлён. Он сделал вид, что ничего не слышит. Поблагодарил Нея и Разу, и, как ни в чём не бывало, отправился завтракать.

Он даже не отменил отложенную на сегодня партию в шахматы с мальчишкой Виньоном.

Причёсанный и тщательно умытый, Виньон явился сразу после завтрака. Мальчишка был бледен и тих сегодня. Скромно присев на краешек стула, спиной к камину, он вздохнул, и принялся расставлять на доске фигуры императорcких походных шахмат.

Многие дорого бы дали за то, чтобы оказаться сейчас на его месте. Но только не Луша. В принципе, сама перспектива играть с кем бы то ни было в шахматы Луше радужной не казалась.

Вот Руська — тот играл с удовольствием, а последнее время частенько выигрывал даже у папы. Луша по собственной инициативе за шахматы садилась редко. Впрочем, на уговоры брата сыграть с ним партию она обычно поддавалась — им с Руськой вместе всегда было весело, чем бы они не занимались.

Она снова вздохнула и принялась аккуратно поправлять расставленные фигурки. Разглядывая красивого, выточенного из дерева белого коня, она вдруг вспомнила одну шахматную задачу, которую папа как-то показывал им с Русей.

До решения её Луша тогда вообще не снизошла, поглядела на доску из-за папиного плеча и отправилась восвояси. Расположение фигур — а их на доске было немало, Лукерья помнила смутно… А вот название у той задачи было уж больно запоминающимся! Луша легонько усмехнулась. Задача называлась не как-нибудь, а «Бегство Наполеона из Москвы в Париж»! Мат в 14 ходов.

— Ну, если хорошенько поразмыслю, может и вспомню, где какая фигура стояла… — мрачно подумала она, делая очередной ход. — Как же там было? Белые кони изображали русских казаков. Точно! А чёрный король был, конечно, Наполеон. Русская кавалерия гонит чёрного короля с поля «а1», то есть из Москвы, на поле «h1», в Париж. Там и ставят мат. Да, и там ещё была какая-то хитрость. Где-то на этой диагонали он может быть захвачен в плен. Там будто бы переправа через реку…э-э-э, как же она называлась? Что-то берёзовое! Березина, что ли? Ну, как-то так. И тогда ему, вроде, был бы шах и мат, и ни в какой Париж он уже не убегает. Но почему там мат не ставится, я что-то не поняла.

Луша исподлобья взглянула на Наполеона, обдумывающего диспозицию.

— Показать, что ли, ему эту задачку? Решил бы он её или нет?

Не подозревая о коварных планах соперника, Наполеон небрежно передвинул пешку.

Император в дебюте играл быстро, и уже потерял несколько пешек и фигур. Однако, к середине партии ходы его стали более взвешенными. Как и следовало полагать, он оказался весьма серьёзным противником. Ну, во всяком случае, для Луши.

Луша надолго задумалась. Наполеон встал и начал нетерпеливо прохаживаться взад и вперед. Девочка, почувствовав его нетерпение, поскорее сделала ход. Ей ведь намекнули в адъютантской, что не стоит огорчать императора.

В конце концов, у разведчика есть задачи поважнее, чем выиграть шахматную партию, пусть даже у самого Наполеона.

— Ну где же Бертье? — Бертье был одним из постоянных партнёров императора по игре в шахматы. — Наша разминка скоро закончится, а его всё нет.

Разминкой его величество, очевидно, назвал партию с Виньоном.

Ах вот как? Мы ещё посмотрим, чья возьмёт. Руся, во всяком случае, не сдался бы ни за что. К тому же, положение Наполеона не было однозначно выигрышным.

— Я ему покажу… разминку! — она вдруг собралась, и стала делать сильные ходы один за другим. — То-то! Я же — девочка из будущего, а вы и не знали…

Шахматное сражение продолжалось. Луша порозовела, глаза её блестели.

— Шах! — буднично сообщила она, наконец.

Наполеон с удивлением взглянул на неё и уставился на доску. Он ведь не знал, что у его соперника было плюс два лишних века на эволюцию мозга.

Поразмыслив ещё немного над доской, Луша признала, не сдержав разочарования:

— Король может сделать рокировку.

— Знайте, Виньон, я никогда не прибегаю к рокировке: полководец не должен скрываться с поля битвы в опасный момент, он должен воодушевлять своих солдат! Рокировки не будет! Я найду другой выход.

Луша благоразумно промолчала, хотя лично она другого выхода не видела.

Тут в дверях показался взбудораженный Бертье.

— Ну, вот и принц Невшательский. В чём дело, Бертье? Что это вы на себя не похожи?

— У меня срочные новости, сир. Прискакал адъютант Мюрата и…

Наполеон не дослушав, сорвался на крик:

— Я так и знал! Русские ещё сильны… — Луша не совсем поняла, о чём он. Одно ей было ясно — всё, что начальник штаба имел сообщить своему императору, Наполеон понял сразу, почти без слов.

Наполеон бросил рассеянный взгляд на притихшего Виньона.

— Что же, теперь не до шахматных партий. Виньон, благодарю вас, вы свободны.

Луша поспешно встала, развернулась и краем глаза…

Нет, не может быть. Почудилось. Тогда, дома, последнюю партию в шашки мы сыграли с Русей оловянными солдатиками, вот и мерещится. Тут шахматы, там шашки… Иди, иди уже. Слушай, что вокруг говорят, и соображай, отчего такой переполох.

Она всё-таки оглянулась. На каминной полке стоял оловянный барабанщик.

В груди у Луши бухнуло, все звуки в комнате и за окном перекрыл оглушительный барабанный стук. Это был он! Русин французский барабанщик…

Барабан не унимался. Луша не сразу поняла, что слышит стук своего собственного сердца. Бледная девочка, вся дрожа, вышла в адъютантскую.

— Ну что? Чья взяла? — добродушно поинтересовался кто-то из дежурных адъютантов.

— Шах. Но будет мат, — хотела ответить Луша, но не смогла, потому что в адъютантской было совершенно нечем дышать.

— Эй, малый! Да на нём лица нет. Усадите его на стул, Лебрен. Только обмороков нам тут не хватало.

— Какие новости, господа? — в комнату ворвался сочный густой баритон одного из адъютантов для особых поручений.

— Говорят, стычка где-то у Винково. Русские напали на наш авангард и оттеснили Мюрата.

— Так вот что означала эта пушечная пальба утром…

— Теперь, господа, стало доподлинно известно, что Кутузов повернул на Калужскую дорогу. Видимо, он достаточно силён. Готов держать пари — мы выступим на юг. Надо успеть раньше, чем русский главнокомандующий заградит туда дорогу.

Кто-то крепко похлопал Лушу по щеке. Она открыла глаза.

— Ну что, парень, полегчало? Давай, тогда, шагай. Сейчас тут такая суматоха начнётся!

В самом деле, император распахнул дверь в дежурную комнату. Посыпались распоряжения, побежали с приказами расторопные адъютанты.

Луша поплелась к Коленкуру, сама не своя.

Коленкур пока был на месте. Он отложил бумаги, и доброжелательно поинтересовался об исходе партии. Луша отвечала еле слышно.

Узнав про поставленный Наполеону шах, Коленкур одобрительно поднял бровь.

Луша сообщила, что партия была прервана приходом Бертье. Коленкур нахмурился. Он тоже сразу догадался, что означало это известие.

Маркиз встал. Он стал мерять шагами комнату, нервно потирая свои впалые щёки, заросшие курчавыми бакенбардами.

— У его величества на камине я видел оловянного солдатика, как вы думаете… — начал было лже-Виньон, и замолчал, потому что в горле его тут же застрял огромный ком.

— Вы что, сожалеете о подарке, сделанном его Величеству? — по-своему понял его Коленкур. — Это ребячество, друг мой. Будьте взрослее. И понимайте, что благодаря этому солдатику вы теперь здесь, и имеете серьёзных покровителей. Ну-ну, выше нос! Сходите-ка лучше на конюшню, проведайте своего любимца. Видимо, всем нам придётся, наконец, покинуть Москву. И очень скоро.

Луша пришла к своему коню, достала из кармана угощение. Жеребчик охотно сжевал капустный лист.

— Ну, как твоя нога?

Жеребец облизал Лушину ладонь и доверчиво поглядел на неё.

— Не горюй, мы скоро к нашим поедем. Вот только тебя подлечим. Потерпи до послезавтра, ладно? — Луша гладила коня, шмыгая носом. — Хороший, хороший… Всё понимаешь, правда? Только рассказать не можешь. А может ты мне говоришь-говоришь, про Русю рассказываешь, да я не понимаю. На всех языках понимаю. И по-французски, и по-испански, и… — тут она всхлипнула, — и по-немецки. А лошадиный язык не понимаю…

Она обняла коня за шею, прижалась к нему щекой и горько зарыдала.

Решение принято

Французы собирались. Спешно укладывались повозки, запрягались экипажи, грузились артиллерийские фуры. Орудия чехлились, брезентом накрывались провиантские телеги.

Пряжки застёгивались, тесёмки завязывались, животы подбирались, стиснутые чешуйчатыми ремнями киверов подбородки свирепо выдвигались вперёд.

В походной форме, с ружьями и ранцами, солдаты строились под барабанную дробь в колонны для походного марша. Всюду был слышен оживлённый французский говор, пересыпаемый командными выкриками и ругательствами.

В кабинете, который последний месяц занимал обер-шталмейстер французского императорского двора, на паркетном полу валялись обрывки обёрточной бумаги и шпагата. Сам Коленкур, стоя у стола, аккуратно укладывал в суконный чехол небольшую резную шкатулку.

Виньон, встав на коленки перед стопкой книг, ловко обматывал шпагатом кожаные переплёты.

— А свои вещи вы собрали, Виньон? Нам уже пора.

Луша помотала головой, облизывая распухшие, искусанные губы.

— Нет, мсье.

— Что-о??

Луша не отвечала, и, казалось, была всецело поглощена вязанием хитроумного морского узла под названием грейп-вайн.

— Мне не послышалось? Вы всё ещё не готовы?

Наконец, узел был затянут. Луша нехотя подняла голову.

— Конюх сказал, мсье Коленкур, что моего коня рано седлать. Нужно немного подождать. Если позволите, я пока останусь.

Это было неслыханно. Удивлению обер-шталмейстера не было предела.

— Император уезжает. Одновременно с императором выезжает весь его двор, и…

— Но ведь в Москве остаются французские части?

— Всего на несколько дней, и …

— Пары дней достаточно, сказал конюх.

— Вы не дослушали меня, Виньон! — сорвался на крик обычно сдержанный и уравновешенный маркиз. Он выдержал паузу, и уже спокойно добавил:

— Здесь остаётся только маршал Мортье.

— Может быть мне остаться с ним, мсье?

Машинально постукивая по столу костяшками пальцев, Коленкур ответил не сразу:

— Герцогу Тревизскому приказано остаться, заминировать и, возможно, взорвать Кремль, а после этого выступить за основными силами.

На Коленкура уставились испуганные карие глаза.

Он смущённо кашлянул в кулак. Потом процедил сквозь зубы что-то о детском мщении, о варварском и совершенно бесполезном деле.

— Поймите, — сказал он наконец тихо и отчётливо, — Мортье остаётся, и на него смотрят, как на человека, обречённого на гибель.

Маленький Виньон продолжал упрямствовать.

— Но я не могу ехать на хромой лошади, мсье.

— Вы можете ехать на другой! Мальчик мой, в твоём распоряжении вся императорская конюшня! — продолжал увещевать своего подопечного Коленкур.

Глаза Виньона наполнились слезами.

— О, пожалуйста, мсье де Коленкур! Я не могу оставить друга!

— Мне бы тоже не хотелось оставлять вас здесь, друг мой, — сказал Коленкур очень серьёзно.

Зашёл лакей Коленкура, чтобы вынести упакованные вещи. Маркиз стал давать ему какие-то указания.

Зарёванный Виньон стоял у окна и вытирал щёки рукавом.

Со вчерашнего дня парень был сам не свой, и распускал нюни по любому поводу, как девчонка. Вот и теперь послышалось осторожное хлюпанье — видимо, носовой платок был где-то безвозвратно потерян.

Заглянул офицер для поручений из свиты императора с просьбой поторопиться.

— Ладно, — маркиз де Коленкур, нахмурясь, подошёл к столу с неубранным чернильным прибором. Он быстро набросал что-то на четвертушке бумаги, и вручил Луше записку, адресованную Мортье.

— Передаю вас под покровительство герцога Тревизского. Прощайте, мальчик мой. Увидимся, если судьбе будет угодно.

— Прощайте, мсье!

Коленкур кивнул, резко развернулся и быстро вышел.

Луша, закусив губу, стояла какое-то время неподвижно. Ей было жаль расставаться с Коленкуром, но что тут поделаешь.

Она судорожно вздохнула, потом осторожно подула на письмо, которое всё ещё держала в руке. Убедившись, что чернила высохли, спрятала листок.

За окном слышался треск барабанов, но здесь, во дворце, стало пусто и тихо.

Луша, собираясь с мыслями, медленно побрела по опустевшему дворцу.

Для начала она постаралась сосредоточиться на суетных размышлениях о пользе носовых платков и том, что от плача насморк всегда только усиливается. Отчасти это удалось. Движение её по комнатам перестало быть бесцельным.

Луша ищущим взглядом окинула комнату, прошла в другую. Платок она потеряла вчера. Во всяком случае, перед самым визитом к Наполеону ей удалось этим платком успешно воспользоваться. Может, он где-то там и валяется?

Она почти бесшумно бродила по оставленным апартаментам, словно маленькое французское привидение. Изредка привидение хлюпало носом, подобно самому Бонапарту, схватившему насморк накануне решающего сражения у Бородино.

Вот и покои, которые ещё утром занимал император Наполеон. Перешагивая опрокинутые стулья, Луша миновала бывшую адъютантскую и зашла в комнату, в которой ещё вчера играла с его величеством в шахматы. Теперь здесь было пусто.

Девочка подошла к остывшему камину, поколупала закапанную свечным воском каминную полку. Потом встала на цыпочки, подышала на висящее над камином зеркало. Пальцем нарисовала грустный смайлик на затуманившемся стекле.

Сделав шаг назад и наклонив голову, какое-то время она рассеянно следила, как рисунок исчезает вместе с испаряющейся влагой.

Вдруг девочка ахнула и быстро нагнулась. Барабанщик! Маленький оловянный солдатик висел, застряв султаном своего кивера в завитке каминной решётки. Луша протянула руку и осторожно отцепила солдатика. Видно, его смахнули с полки случайно. Быть может — искали, но в спешке не нашли.

— Ты решил остаться? — удивлённо спросила Луша, бережно устроив солдатика на своей ладошке. — Я тоже. Я хотела вернуться к своим. И теперь очень хочу, но… — Ведь они собираются тут всё взорвать! — Луша презрительно сощурила свои опухшие от слёз глаза. — Не думаю, что у них получится. Нельзя допустить, чтобы получилось, правда? Вот поэтому надо остаться.

Как ни горько, а копай

Руслан Раевский, целый и невредимый, с самого утра без видимой цели болтался вокруг Кремля. В Кремле трещали барабаны и чувствовалось особенное оживление.

Сначала Руся тёрся неподалёку от Никольских ворот. Он прохаживался взад-вперёд и озабоченно грыз что-то, втянув лохматую голову в плечи. Время от времени он вытягивал шею и настороженно вглядывался в проезжающих через ворота наполеоновских солдат и офицеров.

Через какое-то время мальчик переместился к Боровицким воротам. Они были нынче открыты. Сквозь ворота в сторону Большого каменного моста уже тянулся обоз императорской квартиры. Значит, из Москвы будут выходить по Калужской дороге, безошибочно определил Руся. За месяц жизни в Москве ему удалось более-менее разобраться в городской топографии.

Сегодня, вслед за своим императором, почти вся стотысячная наполеоновская армия покидала Москву. Грохот колёс, топот ног, барабанный бой, возбуждённый гомон людских голосов, крики и ругань сливались в невообразимый шум.

Руся видел, как по мосту тянулись бесконечные обозы, вереницы экипажей, переполненные доверху повозки с провиантом и награбленным в Москве добром.

Глядя на навьюченных людей, на телеги, гружёные серебряными окладами, содранными с икон, на меха и ткани, сваленные прямо на лафеты пушек, Руся не удержался и желчно процедил:

— Сколько нахапали! Вы что же, думаете, всё это до дому довезёте?

Он не знал, что дисциплина в наполеоновской настолько ослабла, что даже «железный» маршал Даву перестал расстреливать ослушников, которые под разными предлогами старались подложить в повозки ценные вещи, захваченные в городе, хотя лошадей не хватало даже для артиллерии.

Что говорить! Французская армия, двигаясь по широчайшей Калужской дороге, по которой рядом могло свободно двигаться по восемь экипажей, не вышла полностью из города даже после целого дня непрерывных маршей. Она застряла в московских пробках.

Начинало смеркаться, когда Руслан вернулся в мастерскую на Сретенке. Мальчик отсутствовал с самого утра, но Карл Фридрихович уже привык к его долгим отлучкам.

Портной отложил шитьё, и поднял на Русю утомлённые от долгой работы глаза. Усталое лицо старика осветилось улыбкой. Он был рад тому, что мальчик вернулся.

— Ну, что?

— Весь день высматривал. Всё без толку. Францы уходят. Её не встретил. Решил — надо прямо в Кремль пробраться, — отрывисто проговорил Руся, раздеваясь и встряхивая отросшими кудрями.

Старик опустил глаза. Сумрачно поджав губы, узловатым пальцем погладил шов на ткани.

— Ну, я ещё не придумал, как… — поспешил добавить Руся, словно желая успокоить расстроенного новостью старика. — Кстати, Карл Фридрихович, этот ваш Аполлон Григорьевич у вас один такой?

— Да. А что? — вскинулся Шрёдер, подозрительно сощурясь.

— Да так, — Руслан махнул рукой, — фантазии одни пока. Я всё хотел спросить, как это вам в голову пришло смастерить такого красавца?

Старик ядовито хмыкнул:

— Мне пришло? Это всё твоя сестра… Она подарила мне замечательную идею о том, что можно соорудить надувного манекена.

Руся невольно расхохотался. Луша, продвигающая достижения технического прогресса в глубь веков. А про надувной матрас Луша, интересно, этому восприимчивому человеку намекала? Или, например, про швейные машинки? Да, это тема… Можно было бы этих Аполлонов Григорьевичей как пирожки печь. Эх, была бы у меня целая армия манекенов… И чтоб они ходили сами, как деревянные солдаты Урфина Джюса. О, они же летать могут, манекены-то, если их водородом заполнить! Только это сложно, да и опасно. Нам, даже вдвоём с Карлом Фридриховичем, с водородом, пожалуй, не справиться.

А можно просто горячим воздухом оболочку наполнить! Такой аэростат тоже полететь должен. Да что только от него пользы… Может, в Кремль на нём залететь? Ага, ночью, они и не заметят. Они же с воздуха никого не ждут. Может Аполлона Григорьевича заклеить и надуть? Поднимет он меня, или нет?

Это всё мечты, оборвал сам себя Руся, спустись с небес на землю.

— А может, наоборот, понизу? — тут же услужливо подсказало Русе его неутомимое воображение. — Под землёй, например, туда пробраться.

Руся, когда в своё время был в Кремле, в составе маленькой группы туристов ходил, вместе с папой и Лушей, по какому-то расчищенному и превращённому в экскурсионный объект подземному ходу. Это был ход из какой-то башни к Москве-реке. Кажется, из Тайницкой. Ну да, легко запомнить — ход потайной, башня Тайницкая. Только вот не факт, что по этому ходу в 1812 году можно прогуливаться так же, как в середине 21 века…

Так ничего путного Руся в тот вечер и не придумал.

Москва изрядно опустела. Оставшиеся силы французы стянули к центру, расставили на окружающих Кремль улицах свои аванпосты.

На третий день, неподалёку от такого пикета, Русю задержали. Объясняться по-французски он не рискнул. Впрочем, у него никаких объяснений не требовали, а просто объявили, что он и ещё четверо задержанных, должны теперь работать.

— Ко-пать, ко-пать! — с ударением на первый слог повторял маленький вертлявый конвойный, потряхивая ружьём.

— Господи Иисусе! Что за копоть такая? — недоумевая, пробасил осанистый мужик, похожий на купца.

Их повели в Кремль. Арестованные выглядели бледными и испуганными. И только у Руси всё так и пело внутри. Вот это удача, ликовал мальчик.

Он окинул взглядом озарённые розовым светом башни, вдохнул полной грудью свежий, прихваченный лёгким утренним заморозком воздух. Воздух был холодным и вкусным, как мороженое. Руся беззаботно глотал его на ходу раскрытым ртом, пока в горле не запершило.

В Кремле им, и другим русским, схваченным прямо на улицах, раздали лопаты и заступы, велели копать: рыть подкопы под кремлёвские стены, под соборы и дворец.

— Братцы, чего это они, окаянные, задумали, а? — спрашивал худой парень с впалой грудью, по виду мастеровой. Он стоял столбом, словно не решаясь ударить заступом в землю.

К нему подскочил чернявый французский капрал, и огрел прикладом по спине, громко ругаясь. Потом замахнулся и на других — тех, кто, по мнению капрала, копал недостаточно усердно.

Люди принялись за работу, коротко переговариваясь.

— Взорвать хотят, что ли?

— Люди добрые, да как же это, нашими же руками…

— Да воля-то не наша. Как ни горько, а копай.

Хоть бы дождь!

Уже трое суток в Кремле деятельно рыли рвы и канавы. В них закладывали пороховые мины с фитилями.

Инженерными работами руководил полковник Депре, только что прибывший из Испании. Лушу прикомандировали к нему в качестве переводчика — как только выяснилось, что этот Виньон умудряется объясниться с русскими не хуже, а то и лучше толмачей-поляков.

Луша сновала по Кремлю как челнок, от башни к башне, от собора к собору, от одного подкопа к другому, и успевала выполнить за день десятки поручений. Деятельность она развила бурную, что и говорить.

Правда, вопреки всем этим «стараниям», а вернее — благодаря им, в организации инженерных работ постоянно случалась путаница.

Приказы почему-то не выполнялись, или выполнялись неправильно. В некоторые траншеи и вовсе заложили вместо сухого — подмоченный порох. Как же так? Ведь по приказу командующего артиллерией ящики с негодным порохом были специально помечены и расположены отдельно!

Надо сказать, что порох в тех траншеях так и не заменили. Почему — непонятно…

Виной всей этой неразберихе, думало начальство, была большая спешка. А что же ещё?

Руся устал. Саднило стёртые ладони. Оглянувшись по сторонам, он перестал копать и стоял, навалившись грудью на черенок воткнутой в землю лопаты.

Внезапно он увидел, как на Ивановской площади появился игреневый жеребец в ореоле солнечного света.

— Бр-р-р! — потряс головой Руся. — Надо же, вылитый Шоколад!

Солнечные лучи слепили глаза. Мальчик прищурился. Коня вёл под уздцы не взрослый, нет, подросток.

Раевский так и замер. Это она! Сестра повернула голову в его сторону и остановилась, облитая золотым солнечным светом.

У Руси перехватило дыхание.

— Давай-давай, чёрт возьми! — услышал он в тот же миг и получил прикладом в плечо.

Руся принялся долбить землю, не поднимая головы. Он вдруг испугался, что кто-нибудь заметит их сходство, а из этого может выйти бог знает какая неприятность.

Только через какое-то время он осмелился украдкой поднять голову. Не заметила! Переговорив с каким-то французским офицером, Луша ловко вскочила в седло и, подобрав поводья, решительно двинулась в сторону Спасских ворот. Теперь она уже точно не могла его увидеть. Проехав мимо Чудова монастыря, Луша повернула налево и скрылась из виду.

Русе отчаянно захотелось броситься за ней, догнать…

На это раз он долго не раздумывал. Страдальчески закусив губу, он бросил лопату и картинно схватился за живот.

Работавший бок о бок с Русей немолодой батюшка в длинной чёрной рясе, которого все окружающие звали отец Георгий, сочувственно склонился над ним. Руся заговорщически подмигнул, и издал громкий жалобный стон.

Отец Георгий понимающе взглянул на него, выпрямился и спокойно взялся за лопату. Руся продолжал стонать, согнувшись в три погибели.

— В чём дело? Ну! — Француз, следивший за их работой, в очередной раз замахнулся на Русю прикладом.

— Живот скрутило! Ой, мамочка! — заскулил Руся. — Он демонстративно похлопал себя по животу ладонями, и скорчился ещё сильнее.

Капрал брезгливо скривился и махнул рукой в сторону нужников, устроенных поодаль.

Русе того и надо было. Оставив притворство, он в три скачка миновал сквозь заставленную какими-то ящиками арку собора Двенадцати апостолов, и вылетел на Сенатскую площадь. Оттуда прекрасно просматривались Никольские.

Он успел увидеть сестру ещё раз. На верном Шоколаде девочка уже выезжала из Кремля, поэтому разглядеть удалось только Лушину спину.

Какое-то время Руся смотрел ей вслед. На лице его блуждала счастливая улыбка.

— Куда это она? — Нахмурясь, мальчик вернулся к суровой действительности. — Вернётся или нет? Нет, наверное. Был бы у меня конь, я бы не вернулся. Разыскал бы своих и… Эх, да что там!

Луша, и в самом деле, оставляла Кремль с твёрдым намерением найти своих и помешать варварским планам Наполеона осуществиться.

— Жива-здорова и слава Богу, — продолжал свои размышления Руся, — только что я-то теперь здесь делаю?

Теперь, конечно, не было смысла здесь оставаться.

— Думай, Раевский, шевели мозгами!

Руся огляделся.

Рядом теснились гружёные провиантом фуры. В каждую было запряжено по две лошади. Возница самой крайней к нему фуры нагнул красную шею, ковыряя дыру в подмётке.

— Убегу! Догоню! — План созрел мгновенно.

Улучив момент, Руся забрался под брезент, накрывавший груз.

Фура почти сразу тронулась, но вскоре остановилась, видимо в ожидании других повозок. Возница заговорил с кем-то из товарищей.

— Всё-таки здорово, что я их без словаря понимаю, — порадовался Руся, прислушиваясь к французскому оживлённому говору, пересыпаемому беззлобными ругательствами. Говорили о предстоящем взрыве.

Руся насторожился и весь превратился в слух.

Наконец, обоз тронулся. Громыхая колёсами, фура с красношеим возницей первой проехала сквозь ворота.

Внезапно француз перестал насвистывать легкомысленную песенку. Он настороженно обернулся, привстал. Придирчиво осмотрел фуру, укрытую брезентом: сбоку подол брезентового полотна был неряшливо задран.

Француз поднял брови и остановил повозку. Спрыгнул с облучка, обошёл фуру кругом, заглянул под укрывную ткань, аккуратно её расправил. Озадаченно потирая ладонью свою красную шею, вернулся на передок. Фура покатила. Перекрывая тележный скрип и грохот, возница снова беспечно засвистал соловьём.

— Я думал, ты убежал! — сказал тихо отец Георгий, покосившись на откуда ни возьмись появившегося у канавы Руслана.

— Почти. Но я передумал. Здесь дело нашлось.

Бок у Руси был выпачкан чем-то белым. Видимо, в мешках под брезентом была мука. Руся кое-как отряхнулся.

— Ну-ка, ну-ка! — В отвале что-то блеснуло. Руслан нагнулся, поднял какую-то железку, с досадой откинул в сторону. — Нет, не он.

— Что потерял-то?

— Да так, вещицу одну.

— Дорогая вещица-то?

— Да как сказать.

— Не тужи. Может найдётся. На всё воля божья. Да ты неужто за этим вернулся?

Руся покачал головой. Потом наклонился к самому уху батюшки и зашептал что-то.

— Сегодня ночью, говоришь?

— Да. Да!

— Надо других предупредить.

Руся кивнул.

— Затем и вернулся.

Весть о том, что взорвут сегодня и что известен час, когда огонь должен достичь пороховых мин, заложенных под фундаменты кремлёвских дворцов, соборов и башен, распространилась среди русских, согнанных на земляные работы, мгновенно.

Ближе к утру Кремль покидали последние колонны французской армии.

— Уходите! — кричали французы кучке русских, столпившихся в темноте, чуть поодаль от ворот.

Это были местные жители, насильно согнанные на работы по закладке взрывчатки. Закончив приготовления к взрыву, французы распустили работников по домам, но мужики не уходили.

— Уходите, если вам жизнь дорога! Сейчас тут камня на камне не останется!

Мужики тревожно переглядывались, однако расходиться не торопились. Они словно ждали чего-то. Смертельно уставший Руся был там же. Он сидел прямо на земле, уткнув в согнутые коленки свою лохматую голову.

Отец Георгий, подобрав испачканные землёй и глиной полы рясы, молча присел рядом. Руся приподнял голову и горячо зашептал, глядя в непроглядно чёрное небо:

— Если будет дождь, он зальёт фитили. Иначе — не успеть! Нас спасёт только дождь.

— А ты молись, — спокойно сказал священник и положил ему руку на плечо. — Детская молитва — самая чистая, самая действенная.

Наконец, последний французский солдат вышел из ворот Кремля. Древняя крепость опустела.

Мужики оживились. Задремавший Руся проснулся от криков:

— Братцы, ушли францы, ушли! Бежим скорее! Туши, туши фитили!

Люди бросились тушить фитили. Руся побежал вместе со всеми.

Ночь была тёмной, хоть глаз выколи.

— Звёзд не видно, потому небо в тучах, — понял вдруг Руся. — Хоть бы дождь, скорее бы дождь!

— О, да я и сам себе дождик! — вдруг нервно хихикнул мальчик. Он повернулся лицом к траншее, в которой тлел фитиль и приспустил штаны. После некоторой заминки раздалось весёлое журчание. Шнур зашипел и погас.

Руся поддёрнул штаны, и огляделся. Люди в лихорадочной спешке заливали и выкапывали фитили. Мальчик снова с надеждой посмотрел на небо.

— Господи, хоть бы дождь! Пусть бы дождь! — Помогая взрослым таскать воду, он всё твердил про себя свою короткую молитву.

Через час после ухода французов из-за Калужской заставы один за другим раздались три пушечных выстрела. Это маршал Мортье подавал сигналы к взрыву.

— Что это? Похоже, сигнал?

— Так скоро?

— Уходим, братцы!

Земля содрогнулась. От удара страшной силы взлетело на воздух здание Арсенала и часть кремлёвской стены. Можно было подумать, что от этого взрыва разверзлись небеса — на землю хлынули потоки дождевой воды.

Рвануло ещё раз, потом ещё и ещё. Обрушились башни, выходящие в сторону реки. Огромная пристройка к Ивану Великому, оторванная взрывом, с грохотом осыпалась подле колокольни и на её подножия.

Столп звонницы устоял. Он возвышался над руинами, величественный, освещаемый отблесками пожара: горели Грановитая палата и уцелевшие от взрывов древние соборы.

Руся не довелось всё это увидеть. Его подбросило в воздух первой, самой мощной взрывной волной, и швырнуло на землю. Мальчик упал ничком и остался лежать под дождём, среди почерневших от огня, дымящихся развалин.

Спасти Кремль

Выехав из Кремля, Луша миновала Воскресенский мост и двинулась вверх по Тверской. Вскоре девочка свернула направо и оказалась в Столешниковом переулке.

Здесь она ненадолго остановилась. Достала из сумки плащ, смётанный собственноручно из куска тёмный плотной ткани, предусмотрительно накинула поверх французского мундира. Ей вовсе не хотелось, чтоб ненароком подстрелили свои.

Улицы были пустынны. Жители разбежались. Мортье стянул все силы к Кремлю, поэтому по Москве можно было двигаться практически беспрепятственно. Наполеоновские войска охраняли только подступы к Кремлю и коммуникационную линию, связывавшую Москву с Можайском.

Луша усмехнулась. Ей было известно, что на днях со стороны Тверской заставы казаки ворвались в Москву и разогнали остававшуюся там пехоту. Что ж, в той стороне и следовало искать своих.

— А, может, раньше казачий разъезд встречу, — предположила она, неуверенно осматриваясь. — Тогда, пожалуй, без джипиэс-навигатора легко обойдусь.

Не успела она тронуть поводья, как послышался стук копыт. С противоположной стороны, там, где Столешников пересекала Большая Дмитровка, Луша увидела верховых в синих длиннополых чекменях.

— Наши! Ну что я говорила! — обрадовалась Луша и бросилась вдогонку.

Маленький отряд возглавлял всадник в генеральском мундире. Это был генерал русской армии Винцингероде. Белокурый румяный генерал был немцем по происхождению, однако в России прослужил уже лет пятнадцать. Это его подчинённые рыскали окрест Москвы, и не упускали случая нагнать на французов страху.

Винцингероде был в сопровождении своего адъютанта и нескольких казаков.

— Постойте! Пожалуйста, подождите! — вопила Луша, нисколько не заботясь о конспирации. — Господин генерал! Я хочу сообщить вам важные сведения.

Всадники остановились и окружили её. Срывающимся от волнения голосом Луша рассказала им, что в Кремле заканчиваются последние приготовления к взрыву.

— Нам это уже известно, — выслушав, возразил генерал. — Но есть надежда предотвратить преступление.

— Господин генерал, я смогу указать на плане все места, где заложены мины. Уверяю вас, мне всё в точности удалось запомнить.

— Прекрасно! Однако, надеюсь, что переговоры остановят бессмысленное и чудовищное для всякого русского разрушение. Они не взорвут Москвы! Я полон решимости убедить Мортье. Едем! — И они двинулись дальше.

Луша присоединилась к маленькому отряду.

Они проехали изрядное расстояние по московским улицам и переулкам, прежде чем очутились на Маросейке, в самом начале которой стоял красивый высокий дом с угловой ротондой, украшенной колоннами.

Луша уже знала, что его занимал военный губернатор Москвы маршал Мортье, и однажды бывала там. Правда, она ездила туда совсем другим путём — через выгоревшие улицы Китай— города.

Они остановились на довольно большом расстоянии от французского аванпоста. Здесь генерал оставил казаков, спешился и направился дальше один.

Издалека они наблюдали за происходящим. Винцингероде подошёл, и комкая в руках белый платок, заговорил с одним из французов. Очевидно, это был начальник караула. Он выслушал Винцингероде и почтительно кивнул. После короткого разговора француз ещё раз кивнул, и удалился в дом губернатора. Генерал, сунув платок в карман, принялся неторопливо прохаживался взад и вперёд. Он словно ожидал чего-то.

— Видно, ждёт его превосходительство, когда начальству доложат, — высказал предположение один из казаков.

Дальше что-то пошло не так. Появился какой-то другой француз. Вид последнего как-то не внушал доверия. Первым забеспокоился Нарышкин.

— Да он, никак, пьяный. На ногах еле стоит.

Слегка покачиваясь и что-то выкрикивая, француз подошёл к генералу сзади и наставил на него карабин. Генерал в недоумении обернулся. Некоторое время они провели в словесной перепалке. Потом француз повёл генерала в дом, энергично подталкивая дулом в спину.

— Вот беда. Неужто в плен взяли? Как же братцы, парламентёра-то не положено в плен брать?

— Парламентёру белый флаг и трубач полагается, чтоб по всей форме.

— Эх, надо было с трубачём. Тогда б не посмели генерала арестовывать.

— Спешили уж очень.

— Людей бы побольше — враз бы отбили у них его превосходительство.

— Лев Александрыч, куда же вы? — Сорвавшись с места, к аванпосту полетел выручать своего генерала Нарышкин, адъютант Вицингероде.

Переговоры не состоялись. Отменить готовящиеся взрывы не удалось. Надо было возвращаться. Они прождали ещё какое-то время. Убедившись, что и Нарышкин тоже остался в плену, казаки направились к своим.

Мальчишка требовал срочно отвезти его к начальству. Они взяли его с собой.

На рассвете прогремели взрывы. Одновременно на Москву обрушился невиданной силы ливень.

Близился рассвет. Сквозь мутную стену дождя пробивался вперёд казачий отряд. По напряжённым бледным лицам всадников струилась вода. Луша, с непокрытой головой, в оборванном и промокшем насквозь французском мундире, изо всех сил погоняла жеребчика, стараясь не отстать.

Спасские ворота оказались завалены изнутри. Часть древней кремлёвской стены и верх Никольской башни были разрушены взрывом. Никольские ворота были загромождены обломками.

Приблизившись к Никольским, казаки стали стаскивать шапки и истово креститься, поражённые увиденным. Вокруг всё было разворочено, а надвратный образ Чудотворца Николая висел, невредимый. Луша увидела, что уцелело даже стекло, прикрывавшее икону. Глядя на лампаду, висевшую перед иконой на тонкой цепочке, девочка подивилась.

— Надо же, горит, не погасла…

Ошеломлённая и окрылённая увиденным, Луша соскочила с коня и устремилась вперёд. Оскальзываясь, обдирая руки и колени, стала карабкаться вверх по грудам развалин. Казаки, спешившись, устремились за ней. Они торопились как можно скорее обезвредить заложенные, но не взорвавшиеся заряды.

Руся ничком лежал на земле, неловко подвернув руку. Его обволакивал ровный неумолкающий гул. По спине и затылку били холодные струи.

— Почему-то это хорошо, что дождь, — подумал мальчик, приходя в себя, — но почему?

Открыв глаза, он увидел валявшиеся рядом каменные обломки. Сквозь шум ливня до него доносились крики. Кричали по-русски. Торжествующе пропел сигнал трубы.

Руся повернул голову. Прямо у его носа лежал застрявший между камней оловянный трубач гусарского полка. Руся поморгал, протянул руку и сжал солдатика мокрыми пальцами. Труба запела вновь, теперь совсем рядом.

Мальчик приподнялся. Сквозь белёсую пелену дождя прямо на него бежали люди. Всё было как во сне. Он глядел и глядел, а они бежали и бежали. Среди бегущих была знакомая невысокая фигурка, с прилипшими ко лбу мокрыми русыми кудрями.

Руся смотрел на неё, и не верил своим глазам. Наконец, шатаясь, он поднялся на ноги и закричал во всё горло.

— Луша! Лу-у-ушка-а-а! — орал он, но почему-то не слышал собственного крика.

Мокрая счастливая Луша бросилась ему на шею.

Издалека, от Страстного монастыря, поплыл колокольный звон. Вскоре над всей округой радостно звенели колокола, возвещая о том, что Москва свободна.

Возвращение

Колокола всё звенели. Дети стояли, обнявшись. У Руси было такое чувство, будто они с Лушей вот-вот взлетят от радости, и понесутся вместе с колокольным звоном всё выше, выше, выше…

Он зажмурился от счастья и почувствовал, что и впрямь плавно поднимается вверх. Он летел, и это было чудесно. Вдруг движение вверх прекратилось.

Руся резко распахнул глаза, и тут же невольно опустил веки — солнце било ему прямо в лицо сквозь прозрачную шахту лифта.

— Луша! Мы… мы вернулись!

Луша неуверенно отцепилась от Русиной шеи и обернулась, щурясь от яркого утреннего света. Перед ними открывалась панорама их родного города.

— Смотри, наш пруд, Плотинка… Деревья голые! Сколько же времени прошло?

Руся молчал.

Лифт стоял на двенадцатом этаже. Двери с тихим гудением то открывались, то закрывались.

— Чего это он? Мы не застрянем?

Не отвечая, Руся грязным ободранным пальцем нажал на кнопку верхнего этажа. Двери с готовностью закрылись. Лифт тронулся, как ни в чём не бывало.

Ну, вот и всё. Они поднимались домой.

Дома

Руся проснулся среди ночи. Он был наверху, под потолком. У бортика кровати-чердака стоймя торчала заложенная носком книжка.

Повозившись, Руся выпростал из-под мягкого, благоухающего свежестью одеяла руки. На левой была белая гипсовая повязка. Она светилась в полумраке детской, отражая голубовато-зелёный свет ночника.

Руся поморгал, рассеянно оглядевшись. Какое-то время он рассматривал вещицы, стоявшие на полочке, висящей на стене. Круглый глазок ночника, маленькие часики-будильник с полупрозрачным циферблатом, нарисованная рукой малыша картинка, изображающая гоночный автомобиль, оловянные солдатики — трубач с обломанным султаном, слегка помятый французский барабанщик…

Снизу слышалось ровное сопение. По оконному стеклу барабанили капли дождя.

— Хм! Здесь тоже идёт дождь… — сонно улыбнувшись, пробормотал мальчик, и зарылся носом в чистую душистую наволочку.

Наутро Русю разбудил запах маминых оладьев.

В комнате никого не было. Он спустился вниз и как был, в застегнутой на одну пуговицу пижаме, прошлёпал на кухню. Все были в сборе — папа, мама, румяный, измазанный вареньем Федюнька, и, конечно, сияющая Лушка.

— Хорошо, что вы приехали! — первым делом заявил Русе Федюня. — А то никто со мной в солдатиков играть не хотел, пока вы были в своей комардировке .

— Командировке? — спросил Руся, улыбаясь.

— Ну, да. Комар-дировке. — Федюня смешно прижал верхнюю губу к самому носу, и задумался. — А там что, комары, что-ли, кусались?

— А у вас тут кусались? — смеясь, спросила Луша. Она подошла к братишке сзади, ласково обняла его и прижалась щекой к его щеке.

— Нет. — Федюня потёрся об её щёку, словно котёнок. — У нас они давно кончились. Ещё летом.

Руся сел рядом с папой, подперев здоровой рукой подбородок, и так сидел, разглядывая своих домашних. Мама поставила перед Русей тарелку и чайную чашку с блюдцем, и села напротив. Руся глядел на маму, мама на него. Мамины глаза так и лучились счастьем. А папа — тот своей сильной рукой осторожно обнял загипсованного по локоть сына.

— И меня, и меня, — откуда ни возьмись, вылез к ним из-под стола Федюня, известный любитель телячьих нежностей.

Все засмеялись.

— Хорошо дома! — сказал Руся.

Он обмакнул в варенье оладушек и с довольным видом засунул его в рот целиком.

Дома, и в самом деле, было так хорошо!

Федина «победа»

Вечером Руся подошёл к папе.

— Есть разговор.

Папа отвернулся от компьютерного монитора и внимательно посмотрел на сына.

— Пап, вот наше-то путешествие… Мы с Лу сопоставили факты и решили, что тут как-то замешаны солдатики…

— Солдатики?? — удивился папа и покачал головой. — Нет, ребята. Не думаю.

— Ну ты же говорил, они магические! Помнишь, в тот день, перед тем как мы… Короче, ты сказал маме, что они — магические. Я потом часто об этом думал.

— В самом деле? — папа рассмеялся. — Нет, друзья, я этого не говорил.

— Говохил, говохил! — возмущённо закартавил Федюня. — Я тоже слышал!

— Я сказал, что олово обладает магическим числом. Я имел в виду, что атомное ядро олова чрезвычайно стабильно, потому что ему присуще магическое число протонов и нейтронов. — Предупреждаю, эти сведения для тех, кто кое-что слыхал о таблице Менделеева! — Папа подмигнул маме и, прищурившись, посмотрел на озадаченных детей. — Так что, магическое число — это научный термин. Им обладают и некоторые другие элементы, свинец, например…

— Никакой магии — сплошная наука. Понятно? — подытожила мама.

— Не очень, — честно призналась Луша.

— Да ладно, мы поняли, солдатики не при чём, — нахмурился Руся. — Хотя, если честно, они нам очень помогли найти друг друга.

— Конечно, ведь они волшебные! — не унимался Федюня. — А ещё ты говохил, что олово КХИЧИТ! — сделав большие глаза, горячо зашептал он папе в ухо.

— Кричит? Хм. Это точно говорил, спорить не буду. Если кусочек чистого олова согнуть, то слышен характерный звук. В науке он называется «крик олова». Громко сказано! Но что поделаешь, учёные — неистребимые романтики.

— Федя, а Федя, перестань! — мама ловко выдернула из рук Федюни оловянную фигурку. — Солдатика сгибать не нужно.

— Этот не будет «кричать», — рассеянно заметил папа, — он не из чистого олова. Это сплав. — А где, кстати, остальные?

— Два с утра были у нас в комнате, — отрапортовал Руся. — Но ты же нам уже разрешил…

Все повернулись к стеллажу. На полке было пусто.

— Фёдор, твоих рук дело?

— Моих, — вздохнув, неохотно признал тот, — я их, пап, с вечеха в мохозилку сунул.

— Что-о? — схватился за голову папа.

— Ну, чтобы холоднее были… — мямлил красный, как помидор, Фёдор. Видно, он всё ещё не избавился от иллюзии, что «холодное оружие должно быть холодным».

Недослушав, папа сорвался с места. Выпрыгнув из домашних тапок, он в одних носках огромными скачками умчался на кухню. Хлопнула дверца холодильника.

— О, нет! — послышался тоскливый крик.

Домашние, недоумевая, потрусили следом.

Из распахнутой настеж дверцы морозильной камеры шёл лёгкий белый парок. Папа стоял на коленях перед выдвинутым поддоном. Он… хохотал как сумасшедший.

Руся заглянул в поддон. На дне лежал кучками несмешной серый порошок.

— А где солдатики? — осторожно поинтересовался мальчик.

Папа перестал, наконец, смеяться.

— Вот! — Он ткнул пальцем в поддон. — Это всё, что от них осталось.

— Ну, и что всё это значит? — Луша пристально вгляделась в серые кучки.

Папа, всхлипывая от смеха, вытер глаза платком.

— Что это значит? А вот что: при температуре ниже примерно минус тринадцати с половиной градусов по Цельсию олово превращается… — папа, как фокусник, взмахнул платком, — в по-ро-шок.

Он вздохнул и добавил:

— Это знают все химики. И не только. Историки тоже знают.

— Историки?!

— Да! Например, известно, что пуговицы на мундирах и шинелях наполеоновских солдат в 1812 году были отлиты из олова. И когда наступили холода, пуговицы просто рассыпались в прах.

Руся присвистнул. Честно говоря, он был рад, что не стал этому свидетелем. Морозы они в своём путешествии в 1812 год, к счастью, не застали.

— Кстати, ровно через сто лет, в 1912 году, «оловянная чума» стала одной из причин гибели экспедиции Скотта к Южному полюсу. Полярники остались без горючего: на морозе оно вытекло из запаянных оловом баков.

Все помолчали. Полярников было жаль.

— А эти-то целы! — Федюня бочком протиснулся к холодильнику и стал осторожно вытаскивать с другой полки сохранившиеся фигурки, изображавшие солдат русской армии. — Ух и холодные!

— Я же говорю — эти не из чистого олова. Вот и не рассыпались…

— Уха! Наши мохоза не боятся!

— Ну, ты даёшь, Федя! — засмеялся Руся. — Наполеона в порошок заморозил!

Он подскочил к брату и пожал ему руку.

— Ну, надеюсь, на этом неожиданности закончились? — спросил папа и посмотрел так, будто ответа ждал не от Федюни, а от Луши с Русей. Стало понятно, что он не только замороженных солдатиков имеет в виду.

Близнецы промолчали. Что тут ответишь?

Во всяком случае, обещать папе и маме они ничего не могли.

Клуб хронодайверов

Бедные папа и мама! Поверили ли они до конца рассказам о невероятных приключениях своих детей? Да вряд ли.

В самом деле, когда вполне благополучные, горячо любимые дети исчезают ночью прямо из своих кроватей, отсутствуют почти два месяца, а потом вваливаются домой одетые незнамо как, с лицами, покрытыми пороховой копотью, и с одной сломанной рукой на двоих… Какие тут вообще могут быть разумные объяснения? Мама не знала, что и думать. Может, они в кино снимались без спроса? Но на местной киностудии в настоящее время не делали никаких исторических фильмов. А может, примкнули к каким-нибудь чудаковатым любителям исторической реконструкции? Но папа сказал, что, во-первых, милиция уже отрабатывала эту версию, а во-вторых, любители истории вполне разумные и милые люди, уж пусть мама поверит ему на слово. И, потом, для осуществления всех этих затей вовсе не обязательно было сбегать из дома!

В конце концов, мама и папа сошлись на том, что нужно немного подождать, и всё само собой выяснится. Нет ничего тайного, что не стало бы явным! В конце концов, главное, что дети снова с нами, решили они.

В школе близнецы и сами не захотели ничего рассказывать о своих приключениях. Кто здесь в такое поверит! Только засмеют. Просто папа сходил к директору и, по его словам, «всё уладил». В классе Раевские отговорились, что по семейным обстоятельствам ездили к бабушке в соседнюю область.

Впрочем, теперь им некогда было вести долгие разговоры. Нужно было догонять школьную программу — не оставаться же на второй год из-за того, что больше половины четверти пропущено.

Однако мысли о том, как и почему всё это могло случиться, детей не оставляли.

А примерно через неделю после их возвращения появился он.

Дело было так. Они спешили. Первый урок — математика, а математичка не терпит опозданий. У ворот школы Руся поскользнулся. Когда рука на привязи, не очень-то удобно держать равновесие. Словом, сам чуть в слякоть не упал и какого-то прохожего обрызгал.

Извиняясь, мальчик встретился с незнакомцем глазами. Тут Русю словно током обожгло. Он был похож на… Нет, не может быть. Померещилось.

Незнакомец кивнул, молча приподнял шляпу и посторонился, пропуская в ворота ребятню с портфелями.

Луша тянула за рукав. Три минуты до звонка! Руся прибавил шагу, но на крыльце всё же обернулся. Прохожий в плаще по-прежнему стоял у ворот и глядел им вслед.

После уроков они вышли на школьный двор, а дядька в плаще тут как тут.

— Ой, смотри, опять он! — забеспокоилась Луша. — Может он хочет, чтобы мы за химчистку заплатили? Неужели он из-за испачканного плаща тут полдня простоял? Может он просто… того? Чудик какой-нибудь…

— Не думаю. Кстати, плащ свой он уже где-то почистил…

Волнуясь, он всматривался в фигуру незнакомца. Места для сомнений не оставалось.

— Кажется… я знаю, кто это! — И Руся припустил к воротам.

Издалека Луша видела, как человек в плаще крепко пожал руку брата, а потом порывисто обнял его. Вид у этого дядьки, надо сказать, был немного старомодный. Бородка с проседью, слегка потрёпанный портфель из кожи, шляпа.

Слегка обескураженная Луша подошла поближе и поздоровалась.

— Это — моя сестра! — объявил Руся, сияя.

Дядька в плаще поклонился и приподнял шляпу.

— Луша, это отец Георгий.

— Здесь, в миру, меня зовут Георгий Александрович, — поспешил уточнить тот.

— А я-то утром решил, что мне померещилось! — возбуждённо тараторил Руслан, блестя глазами. — Как же вы нас нашли? И как вы здесь оказались?

— О! Найти вас было чрезвычайно трудно. Но, как говорится, на всё божья воля! Я случайно увидел твою, Руслан, фотографию — ту, что вывешена на сайте вашей школы. И вот я здесь. Мне, друзья, очень нужно с вами поговорить. И с вашими родителями тоже.

— Тогда нам нужно позвонить домой и сообщить, что мы придём домой не одни, — заявила Луша, строго поглядев на Русю, и полезла в карман за телефоном.

Вот так и выяснилось многое.

Георгий Александрович был из клуба хронодайверов. Оказывается, есть такой! Невероятно! Люди путешествуют во времени, и это не шутки. Впрочем, стоит ли удивляться? А сами-то Раевские чем почти два месяца занимались? То-то.

И вот, Георгий Александрович видел, как они встретились с Лушей и… исчезли. Он сразу понял, что они так называемые «нырки» — дети из будущего, которые «нырнули» в прошлое случайно.

— Мы не случайно, — признался Руся, смущённо ёрзая в кресле и чувствуя на себе испепеляющие взгляды родителей, — мы, это… хотели один сон на двоих посмотреть. Про 1812 год, между прочим.

— Знаешь, девяносто девять детей из ста посмотрели бы такой сон и благополучно проснулись бы утром в своих кроватках! Но в том-то и дело, что у вас есть серьёзные способности к хронодайвингу. Да-да! У кого-то — феноменальная память, у кого-то — абсолютный музыкальный слух, а есть люди, способные путешествовать в прошлое. Правда, подростки нового поколения, похоже в большинстве своём очень одарены в этом вопросе. Во всяком случае, последнее время нам, хронодайверам, прибавилось хлопот. Мы, по мере сил, стараемся отслеживать таких детей и помогать им. Правда, про ваш прыжок в прошлое мы ничего не знали. На самом деле, нас не так уж и много. Сообщение с прошлым — дело очень ответственное. Нельзя допускать к нему случайных людей.

— Что же, он секретный, этот ваш клуб?

Георгий Александрович утвердительно кивнул. Ух ты! Глаза у Руси загорелись.

— Ну ладно, а как же мы обратно домой попали? — спросила Луша и выразительно посмотрела на брата. — Второй раз мы ведь никакие сны смотреть не собирались…

— То, что вы выбрались самостоятельно — редкость. Это доказывает не только особую одарённость, но и ваши моральные качества. Из неподготовленных людей обратно возвращаются только те, кто вёл себя в прошлом достойно. По-видимому, это закон природы. Наверняка вы жертвовали чем-то, чтобы принести пользу другим людям. Иначе вы не были бы сейчас здесь. Награда за бескорыстие — не только ваша встреча друг с другом, но и возвращение домой, к близким.

Дети невольно смутились.

— А пока… Пока вам необходимо учиться лучше управлять своими эмоциями. Если человек, обладающий способностями к путешествиям в прошлое, сильно расстроен, раздражён, разгневан, с ним может всякое случиться. В последствии нужно будет овладеть умением предельной концентрации. Это — долгий путь.

— Овладеть этим вот умением… это — обязательно? — теребя носовой платок, жалобно спросила мама.

Георгий Александрович сочувственно покачал головой.

— Ваши опасения мне понятны. Можно, конечно, оставить всё как есть. Думаю, они на время получили некоторый, если так можно выразиться, иммунитет к путешествиям в прошлое…

Тут Русина физиономия разочарованно вытянулась. Георгий Александрович понимающе улыбнулся.

— Иммунитет не пожизненный, это уж точно, — вскользь заметил он. Потом повернулся к маме и папе. — Понимаете, если у детей так ярко выражены способности, лучше, чтобы они впоследствии научились… ну, не то что бы ими пользоваться, но хотя бы их контролировать. А пока — это во многом дело взрослых. Обещаю, мы за ними последим. Ну, а теперь бегите к себе, потому что нам с папой и мамой нужно поговорить наедине.

Некоторое время близнецы слонялись по квартире без дела, искоса поглядывая на плотно закрытые двери в гостиную. Потом Руся завлёк горластого Федьку в детскую, а Луша в это время приложила ухо к двери. Но разобрать ничего не удалось. Взрослые говорили тихо.

Наконец, Георгий Александрович засобирался. Он оставил маме с папой свою визитную карточку — «на всякий случай», и пообещал в скором времени дать знать о себе.

Проводив до дверей спешившего в аэропорт гостя, Руся с Лушей снова засели в детской.

— Лу, я вот всё думаю, — задумчиво произнёс Руся, — как там Шоколад?

— Нормально! Я его оставила в хороших руках. А вот как там милый Карл Фридрихович… Эх, надо было Георгий Александровича спросить…

Да, незаданных вопросов осталась уйма. Впрочем, ответы на многие из них можно было получить, просто открыв энциклопедию.

— Смотри. Вот про Кремль. Ну-ка. Планам Наполеона не суждено было осуществиться, и большая часть Кремля после взрывов уцелела! Из подкопов достали… — тут Руся даже присвистнул, — девятьсот шестьдесят килограммов невзорвавшегося пороха!

— А этот генерал, Винцингероде, что ли…

— Про Винцингероде твоего я уже нашёл в Википедии. Его, и правда, в плен взяли. Повесить даже собирались. Он долго пробыл в плену, а у Чернишни его отбили наши.

— Отбили? Хорошо. Вот жалко, не про всех можно в энциклопедии посмотреть…

Руся вздохнул.

— Да, не все попадают в историю…

Луша лукаво посмотрела на него и громко захлопнула книжку.

— Не попасть в энциклопедию — не значит не попасть историю!

— Хм… Это про нас с тобой, верно?

И с этим, право, нельзя было не согласиться.

Content

Елена Ленковская
Спасти Кремль

Что происходит?

Кругом солдатики

Луша не хочет быть мышью

Капитан «адской машины»

Полёт

Водяной

В плену у своих

Партизанщина

Назад, в Москву

Старый портной

Гениальные идеи

По дороге в штаб

Новости в Филях

На Дорогомиловской заставе

Пожар

Оловянный горнист

А где же русские?

Переодевайтесь, Раевский, ваш выход!

Вот так встреча

Пещера ужасов

Дневник кадета Раевского

Один глаз, да не обманешь!

Под ярким солнцем Московии

Разведчик Раевский докладывает

Шах императору

Решение принято

Как ни горько, а копай

Хоть бы дождь!

Спасти Кремль

Возвращение

Дома

Федина «победа»

Клуб хронодайверов