Ромашкевича под ред. М. В

Эротический и эротизированный перенос

ВВЕДЕНИЕ

Это третий том серии "Современный Фрейд: поворотные моменты и критические итоги", вышедший вслед за книгами З.Фрейда "Конечный и бесконечный анализ" и "О нарциссизме. Введение" с последующими комментариями. Данная серия, вначале концептуально задуманная Робертом Валлерштейном в период его президентства в Международной психоаналитической ассоциации, была предназначена для облегчения интеллектуального общения между центрами психоанализа в различных частях мира.

Каждый том открывается одной из классических работ Фрейда, за которой следуют статьи, написанные известными преподавателями и теоретиками психоанализа разных взглядов и географического места жительства. Каждого из участников просили сделать обзор литературы, которую он или она считает важной по данной тематике, а также выбрать значимые и прошедшие проверку временем вклады и эссе, прояснить некоторые моменты, провести как бы линию преемственности между первоначальной работой Фрейда и текущими обсуждаемыми и спорными вопросами и высказать собственные взгляды па данную статью, как если бы он или она действительно обучали но ней студентов. Эти статьи уже во всем мире признаны полезными в качестве учебных пособий. Мы также надеялись, что читатель лично вступит в диалог с каждым из авторов статей.

Работу Фрейда и работы современных специалистов для каждого тома выбирает комитет МПА по публикациям на основании рекомендаций большого консультативного комитета и по консультации с президентом МПА Джозефом Сандлером. Нынешний состав комитета по публикациям, состоящий из Этель Персон — председателя, Айбан Хагелин и Питера Фонаги, благодарен за создание консультативного совета. Специалисты, в свою очередь, с полной отдачей и весьма успешно участвовали в данном проекте. Мы высоко оцениваем результаты, достигнутые как в данном томе, так и в предыдущих.

Мы также выражаем особую благодарность Валери Тафнелл, административному директору МПА, и Янису Ахмеду, администратору по публикациям МПА, за прекрасную организацию и координирование столь смелого международного предприятия. Кроме того, мы хотим особо поблагодарить административного помощника д-ра Персон, Джессику Бейн, которая следила за своевременной присылкой материала и работой над рукописями. Глэдис Топкинс со своими помощниками из Yale University Press — квалифицированные и тактичные редакторы. Они превосходно справились с задачей редактирования, а также терпеливо и тщательно готовили данный том к выходу.

Этель Спектор Персон Айбан Хагелин Питер Фонаги

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ЭТЕЛЬ СПЕКТОР ПЕРСОН

В настоящее время при столь хорошей организации психоанализа и столь широко распространенном знании (и фольклоре) о нем многие полагают, что пациенты "обязаны" влюбляться в своих аналитиков. Но хотя пациенты достаточно часто влюбляются в лечащих врачей, причины, по которым они это делают, отнюдь не очевидны.

Фрейд был первым ученым, описавшим любовь в переносе, ее предтечей в ходе нашего развития и ее значение в психоаналитическом процессе и выявившим связь между любовью в переносе и любовью в реальной жизни. Но понимание эротического переноса в полной мере не пришло даже к Фрейду. Первый рассказ о любви в переносе, привлекший его внимание, относился к терапии, проводимой его учителем и коллегой Йозефом Брейером с Анной О., и был услышан им от самого Брейера. Хотя их беседы об Анне О. велись в 1882 году, Фрейд лишь постепенно осознал всю их значимость и изложил свои взгляды в статье 1915 года "Заметки о любви в переносе". "Лечение разговором" — ранний предтеча психоанализа — развилось более или менее случайно в ходе терапии Анны О., женщины со многими истерическими симптомами, положив начало разновидности процесса свободных ассоциаций, в ходе которого ее разговор о первопричинах каждого симптома магическим образом вызывал его исчезновение. Она называла данный процесс прочисткой труб. Драматические события, сопутствовавшие завершению ее терапии, были таковы, что любопытным образом привели к концептуализации переноса, в особенности эротического, и к осознанию его опасностей как для пациентки, так и для врача.

Согласно одной версии, именно Брейер прекратил данное лечение, согласно другой — пациентка (см. Саллоуэй, 1979, относительно альтернативных точек зрения). Широко известно утверждение, что Брейер, которого все более занимало лечение Анны О., не обращал внимания на жену и поэтому возбудил ее ревность. Слишком поздно осознав испытываемый женой дискомфорт, Брейер резко прекратил лечение Анны О. Вскоре после этого его пригласили к Анне и он увидел свою пациентку в разгар истерики по поводу мнимого рождения ребенка. Брейер успокоил ее, а на следующий день уехал с женой проводить второй медовый месяц. Фрейд подробно изложил эту историю в письме к своей жене Марте. Согласно Джонсу (1953, 225), Марта отождествила себя с женой Брейера и выразила надежду, что с ней такого никогда не случится, Фрейд же, в свою очередь, упрекнул ее за безосновательное предположение, что другие женщины могут влюбиться в ее мужа, "ибо для этого надо быть Брейером". Другими словами, Фрейд отверг возможность того, что одна и пациенток сможет в него влюбиться, тогда как Марта, по-видимому, интуитивно чувствовала универсальную природу данного явления. Лишь позднее Фрейд пришел к пониманию реакции Анны О. на своего врача скорее как правила, чем исключения. По второй версии, сама пациентка настояла на прекращении лечения. Но обе версии согласны в решающем факте, что окончание лечения, чем бы оно ни было вызвано, имело своим результатом ложную беременность пациентки с двусмысленным заявлением с ее стороны: "Вот ребенок, которого я ожидаю от д-ра Б." (Саллоуэй, 77).

Тем не менее ни Брейеру, ни Фрейду в то время ложная беременность не казалась характерной особенностью данного случая. Саллоуэй сообщает, что в 1932 году Фрейд писал Стефану Цвейгу, что забыл все, связанное с ложной беременностью Анны О., и вспомнил об этом лишь несколько десятилетий спустя, когда работал над книгой "Об истории психоаналитического движения" (Саллоуэй, 1979, 80). Томас Сас (1963) обращает внимание на то стесненное положение, в котором может оказаться врач в связи с возникновением любви в переносе, и считает логичным то, что описания любви в переносе первоначально делались кем-то другим, а не объектом этой любви. Однако поскольку врач Фрейд был приятелем Брейера и должен был помочь тому обрести душевное равновесие, он чересчур близко столкнулся с ситуацией любви в переносе, что предопределило его ошибочное суждение о специфическом содержании окончания лечения Анны О. Фрейду потребовалось некоторое время, чтобы по-настоящему понять то, что Марта интуитивно почувствовала сразу же: сама ситуация лечения может способствовать появлению эротических чувств у пациентки и, как оказалось, также и у врача. Проникнуть в сущность феномена любви в переносе Фрейду помогли рассказы об эротических чувствах, возникающих в ситуации лечения, и о связанных с этим проблемах, услышанные им от нескольких аналитиков, а также от их пациенток, включая по крайней мере одно или два сообщения о завязавшемся романе пациентки с врачом, и осознание им собственных эротических чувств к пациентке (случаи, документально засвидетельствованные несколькими нашими сотрудниками). Лишь поняв в дальнейшем сущность феномена любви в переносе, Фрейд смог заново интерпретировать случай Анны О. То, что он так медленно осознавал обширные потенциальные возможности для любви в переносе, в некоторой мере свидетельствует о той мощи и угрозе, которую она представляла в то время и представляет в наши дни.

К 1915 году, когда окончательно сформировавшиеся взгляды Фрейда на данный феномен были отражены в "Заметках о любви в переносе", последней из шести кратких работ по технике, опубликованных им между 1911 и 1915 годами, он сформулировал теорию о переносе и о взаимосвязи между эротическим переносом и состоянием "влюбленности". Утверждая, что эти замечания адресованы начинающим аналитикам, Фрейд выбрал в качестве примера серьезной помехи в умении справляться с переносом конкретную ситуацию, когда пациентка заявляет, что влюбилась в мужчину-аналитика. Фрейд кратко излагает три возможных исхода такой ситуации: постоянное законное соединение обоих, прерывание лечения или незаконная любовная связь. Однако, как указывает Фрейд, имеется еще одна возможность — специфически психоаналитическая. Аналитик должен сознавать, что сама аналитическая ситуация, а не его персона, стимулировала влюбленность в него пациентки, то есть что любовь в переносе является по существу безличной. Аналитик должен настойчиво убеждать пациентку, что переживание ею влюбленности в него — "неизбежность", которая должна быть проанализирована, в противном случае лечение придется прервать.

Любовь в переносе возникает у пациентки как сопротивление при болезненном возвращении вытесненного воспоминания. В 1915 году Фрейд считал, что эротический перенос служит главным образом помехой терапии, и советовал врачу показывать пациентке, что она влюбилась в него лишь ради того, чтобы избежать болезненных воспоминаний, которые ей предстоят. Фрейд предостерегал врача, подчеркивая не только "повсеместно принятые нормы морали", но также, что более важно с его точки зрения, то, что воздержание со стороны аналитика проистекает из приверженности "правде". Страстное желание любви пациентки не должно ни подавляться, ни удовлетворяться. Скорее аналитик должен относиться к любви в переносе "как к чему-то нереальному, как к положению, через которое нужно пройти в лечении, которое должно быть сведено к первоначальным своим источникам и которое должно помочь раскрыть сознанию больной самое сокровенное из ее любовной жизни".

Фрейд хорошо понимал, что перенос видится по-разному пациенткой и врачом. То, что аналитик называет переносом, часто переживается пациенткой как подлинное чувство любви. Фрейд боролся с представлением об отсутствии неразрывной связи между любовью в переносе и подлинной любовью. Наблюдения во врачебном кабинете позволили ему понять, что объектами как переносной, так и романтической любви являются воссозданные первоначальные объекты детства. Согласно Фрейду, всякая любовь — это новое издание, воспроизведение инфантильных реакций, но любовь в переносе, утверждал он, по не совсем ясным причинам направлялась смирительной рубашкой навязчивого повторения даже в большей степени, чем романтическая любовь.

Проникновение Фрейда в сущность частичного наложения между любовью в переносе и подлинной любовью было важно для понимания любви, но оно также породило дополнительный вопрос, хотя и не имеющий к любви прямого отношения, — о природе реальности. Первая ссылка на реальность в данной работе представляется несколько не относящейся к делу: она связана с тем, что желание Фрейда представлять точные данные о пациенте "сталкивается... с долгом врачебной тайны... [но] поскольку литература по психоанализу имеет отношение и к реальной жизни, здесь возникает неразрешимое противоречие" (159). Я выбрала данный комментарий, который, казалось бы, не относится к теме обсуждения, а открывает более общую проблему перекрывающихся, противоречивых или отличающихся реальностей, что делает оценку или определение единичной реальности трудной, если не невыполнимой задачей. Например, Фрейд поднимает вопрос о "реальной" природе любви в переносе: "Как будто бы игра сменилась ворвавшейся внезапно действительностью" (162). Дав совет врачу объяснять пациентке, что любовь в переносе — лишь трансферентный феномен, он возвращается к вопросу о ее истинности и реальности, рассуждая о том, "действительно ли нельзя считать реальной влюбленность, проявляющуюся во время аналитического лечения? Я полагаю, что мы сказали пациентке правду, но не всю, не думая о последствиях" (168). В этом очень тонком и глубоком наблюдении Фрейд поднимает вопрос о природе реальности, вопрос о том, что иллюзорно, а что реально и в чем состоит отличие. Данная тема находит отражение в комментариях различных авторов этого тома. После первого описания Фрейдом любви в переносе психоаналитический взгляд на перенос с течением лет постепенно расширялся. Развитие переноса и его анализ не только не рассматриваются как помеха, но в настоящее время оцениваются как сердцевина психоаналитического процесса. По-видимому, анализ переноса заменил анализ сновидений в качестве "царского пути" к бессознательному. Тем не менее, несмотря на ее несовершенства, статья Фрейда не только описывает и интерпретирует некоторые сохраняющие свое значение истины внутри психоаналитической ситуации, но и открывает много тем, релевантных современным теоретическим вопросам и техническим проблемам, и поэтому является отправным пунктом, с которого исследуется проблема переноса и постфрейдовских вкладов в исследование контрпереноса: в ней обсуждается особая психология женщин, проявляющих крайние формы любви в переносе, затрагиваются серии технических правил, часть которых выдержала испытание временем, тогда как другие были изменены, и она является одним из первых вкладов в психологию любви. В работе имплицитно содержится предположение о половом отличии (или о том, что понимается под половым отличием), поскольку в ней описываются исключительно ситуации, в которых пациентки влюбляются в мужчин-аналитиков. Косвенным образом данная статья предвосхищает дискуссию о роли пола в психоаналитической ситуации. И наконец, в ней любовь к правде явно кладется в основу психоаналитического лечения, хотя в то же самое время поднимаются вопросы о природе виртуальности (что в наше время можно называть виртуальной реальностью) по сравнению с объективной реальностью[1].

Обсуждение авторами этого многообразия тем в полной мере оправдало надежды редакторов. Они не только представили различные теоретические перспективы, но также выбрали различные темы обсуждения, варьирующие от контрпереноса до эволюционной перспективы, от парадигмы изменений внутри границ работы Фрейда до природы романтической любви. Каждый из авторов выбирает свою стратегию в подходе к эссе Фрейда: например, приводя стоявшие в то время клинические вопросы, которые побуждали Фрейда провести это исследование, рассматривая те вопросы, которые ранее либо не ставились, либо на них не было получено ответа, или помещая тему любви в переносе и переноса и контрпереноса в целом в контекст современных психоаналитических теорий.

Фридрих-Вильгельм Эйхофф замечает, что статья Фрейда о любви в переносе, хотя она и кратка по объему, "занимает выдающееся место в полемике относительно лечебной значимости интерпретации психических конфликтов в противовес прямому эмоциональному переживанию". Со свойственной ученому изобретательностью Эйхофф рассматривает работу Фрейда о любви в переносе в контексте изменяющихся взглядов Фрейда на перенос И любовь в переносе, упоминая, в частности, случай Анны О., переписку Фрейда, работу "Бред и сны в "Градиве" В.Иенсена", случай Доры и работу "Воспоминание, повторение и проработка". Он обращает внимание на малоизвестную поэму Гейне "Бродячие крысы" как на возможный источник замечания Фрейда о том, что тем женщинам, которые проявляют чрезмерную любовь в переносе, доступны лишь "логика супа и аргументы жаркого".

В истинно научном и в то же время совершенно очаровательном приложении Эйхофф цитирует важные случаи осуществленных или близких к осуществлению любовных связей пациентки с врачом, известных Фрейду (приводя не только хорошо известный случай Юнга и Сабины Шпильрейн, но также недавно описанное лечение Ференци — женщины, позднее ставшей его падчерицей), которые сделали необходимым, если не сказать неотложным делом написание работы о любви в переносе. Он дает четкое описание главных принципов, на которых строится работа Фрейда: нейтральность и воздержание, различия между толкованием и удовлетворением и успокоением, приверженность Фрейда правде и различие между любовным переносом и любовью в переносе (о чем некоторые аналитики говорят, как о различии между эротизированным переносом и эротическим переносом).

Возможно, наиболее интересным вкладом Эйхоффа является его тонкий анализ описания Фрейдом переноса как "промежуточной области между болезнью и реальной жизнью, через которую осуществляется переход от одного к другому" ("Воспоминание, повторение и проработка"). Он прослеживает влияние и эволюцию этой концепции в работе Лёвальда (промежуточная область как "иллюзия, игра, чье специфическое воздействие зависит от одновременного переживания ее как реальности и творения воображения"), Винникотта ("третья сфера, сфера игры, которая охватывает творческую жизнь и весь человеческий культурный опыт"), историка искусства Эрнста Гомбрича ("промежуточная область между правдой и обманом..., в которой мы осознанно и по собственной воле подчиняемся иллюзии") и Кохута ("аналитическая ситуация не является реальной в обычном смысле этого слова... [но] обладает специфической реальностью, которая до определенной степени напоминает реальность артистического переживания"). Эти соображения приводят Эйхоффа к краткой парафразе[2] совета Фрейда аналитикам: "Решение аналитика не отвечать на предлагаемую любовь основывается на соображениях аналитической техники — а именно, необходимости относиться к ситуации как к "чему-то нереальному", понимать и истолковывать перенос в его сущности".

Роберт Валлерштейн с его моделью прозрачности рассматривает как работу о любви в переносе, так и более раннюю статью Фрейда " Движущие силы переноса" (1912), чтобы показать, что у Фрейда было два до некоторой степени противоречивых отношения к переносу. С одной стороны, он, по-видимому, предполагал, что крайне сильные реакции переноса являлись артефактом ситуации психоаналитического лечения, с другой стороны, считал перенос повсеместным, окрашивающим всякое поведение и взаимоотношения в повседневной жизни людей. Валлерштейн полагает, что этот дихотомический взгляд соответствовал склонности Фрейда к дуализмам, которые соседствовали с более утонченным восприятием континуума между нормальным и аномальным поведением, а иногда уступали ему место. (Склонность Фрейда к делению на две части очевидна в его различении между негативным переносом и эротическим переносом, с одной стороны, и "не вызывающим возражений" позитивным переносом, с другой, — дихотомии, которая оказалась непрочной и со временем распалась.) Современная концепция переноса стала значительно более утонченной, так что анализ так называемого не вызывающего возражений позитивного переноса считается неотъемлемой частью анализа, в такой же мере способствующей обнаружению лежащих в основе поведения движущих сил, как и анализ любой другой формы переноса.

Тем не менее, Валлерштейн признает наличие прочных и важных инсайтов в работе о любви в переносе: 1) осознание Фрейдом частой встречаемости эротических чувств, пробужденных обстановкой лечения, и тех технических и моральных опасностей, к которым они приводят; 2) выделение им небольшой группы пациенток, для которых эротическая любовь усиливается как сопротивление и неспособна прекращаться; 3) разработка им технических предписаний по обращению с такими переносами — "правило воздержания" и нейтральности со стороны аналитика. Валлерштейн отмечает, что все эти проникновения в сущность любви в переносе были сделаны в контексте топографической теории. Последующее развитие структурной теории дало возможность более комплексного понимания этих феноменов и соответственно усовершенствования технических предписаний. Например, нейтральность, которая в топографической теории рассматривалась как по существу синонимичная воздержанию, теперь соответствует императиву, чтобы аналитик оставался равноотстоящим от манифестаций эго, ид и суперэго пациента(ки), в то время как воздержание сохраняет свой смысл отказа удовлетворять либидинозные и агрессивные влечения пациента(ки). Особенно полезен обзор Валлерштейном тех путей, которыми, по мнению различных теоретиков, достигается предрасположенность к развитию чрезмерных эротических переносов (теперь называемых эротизированными переносами) и тех причин, по которым они могут оказаться неподдающимися воздействию. Среди других формулировок он рассматривает выявление Раппапортом "интенсивности голода доэдиповой и зависимой привязанности у этих пациенток".

Рой Шафер, отмечая широту охвата работы Фрейда, несмотря на ее краткость, рассматривает ее с пяти направлений, соответствующих основным ее положениям, и в то же самое время отмечает "присущие ей ограничения и спорные моменты". Сила Фрейда, считает он, заключается в присущем ему даре "разрушения общепринятых границ" мышления путем подчеркивания "степени отличия", а не различий в природе вещей. В рецензируемом эссе Шафер отмечает, что в узком смысле Фрейд показывает непрерывность между любовью в переносе и подлинной любовью, а в более широком — непрерывность между аналитическими взаимодействиями и связями в реальной жизни. Однако признание Фрейдом непрерывности между любовью в переносе и "обычной" любовью не привело его к разработке современных формулировок (таких, как у Лёвальда), которые открывают возможность новых форм восприятия себя и других и поэтому "новой" любви в защитных рамках анализа. Очевидно, Фрейд не смог довести свои прозрения до логического завершения потому, что еще не была развита эго-психология — подход, дающий возможность сохранять концепции детерминизма и непрерывности и все же оставлять в теории место для нового и автономного.

Второй аспект, к которому обращается Шафер, — это умение справляться с эротическим переносом. Эротический перенос заменяет воспоминание действием, но в то же самое время является окном в бессознательное. Здесь также понимание Фрейда было ограничено, так как он все еще основывался на топографической теории. Поэтому он уделял чрезмерное внимание тому, чтобы сделать бессознательное осознаваемым, считая это единственным целительным фактором.

Размышляя о том, почему Фрейд интересовался любовью в переносе прежде всего как сопротивлением, а не формой коммуникации, Шафер обращается к третьему направлению — контрпереносу. Он полагает, что хотя глубинные постижения Фрейда сокрушали основы, тем не менее они оставались рудиментарными в том отношении, что Фрейд писал до того, как была понята полезность контрпереноса для интерпретативной работы. Шафер остроумно предполагает, что у Фрейда был контрперенос к контрпереносу, выраженный его верой в возможность реагирования аналитика тотально рациональным образом — разновидность мифического контроля и господства.

Часть контрпереноса Фрейда была авторитарной еще и в другом смысле. Рассматривая четвертое направление, Шафер высказывает мнение, что Фрейд придерживался патриархального предубеждения, отдавая мужчинам главенствующую роль, и это помешало ему дать сбалансированный охват других форм любви в переносе (различные родовые перестановки).

Наконец, пятое направление представляет собственный постоянный интерес Шафера, он рассматривает эссе Фрейда с точки зрения "позитивизма, перспективизма и авторского комментария". Здесь он конструирует предположительные главные отличия между кляйнианской и фрейдовской интерпретациями любви в переносе, противопоставляя их друг другу для того, чтобы высказать мнение, что герменевтический взгляд "обеспечивает знание, которое недоступно при традиционном позитивистском подходе". Наряду с понятиями материальной и психической реальности Шафер вводит понятие повествовательного предпочтения.

Макс Хернандез предпочел сосредоточить внимание на том, что в работе Фрейда говорится о любви в переносе, женской сексуальности и общепринятой морали. Фрейд разъясняет, что "любовь, подобно любому другому в психической реальности, подвержена навязчивому повторению". Хернандез полагает, что знание психической природы любви помогает защищаться от тенденции к контрпереносу. Он обращает внимание на парадокс, что в то время как в реальной жизни неврозы препятствуют способности к любви, в ситуации лечения именно любовь препятствует способности к инсайту. Когда возникает любовь в переносе, вмешивается страсть. И еще один парадокс: любовь — и мотор аналитического исцеления, и главное препятствие к нему.

Хернандез также рассматривает ситуацию, в которой любовь в переносе предстает "куском реальности, посягающим на иллюзорное состояние данного процесса". Субъект, испытывающий любовь в переносе, претерпевает некое изменение, "субъект анализа, который говорит, и тот субъект, о котором "она" говорит, по-видимому, становятся одним и тем же". Хернандез умело описывает это, как ситуацию, в которой аналитическое пространство уменьшается. Но он не рассматривает эту проблему как такую, в которой возникает новая реальность. Вместо этого он видит, что другой субъект занимает центр сцены, а именно, аналитик, которому пациентка адресует свои желания. Для Хернандеза эта головоломка, когда перенос рассматривается как одновременно иллюзорный и реальный, означает, что аналитик должен проводить анализ вдоль среднего курса: "между сциллой отстраненного искусства толкования (герменевтики) и харибдой аналитического "реализма". "На этом пути воссоздается промежуточная область между болезнью и реальной жизнью, о которой Фрейд говорил в статье "Воспоминание, повторение и проработка". Когда это успешно осуществляется, аналитик восстанавливает для пациентки пространство между ее эго и ее рассуждением. Что касается родового паттерна Фрейда — мужчина-аналитик, женщина-пациентка, — Хернандез проницательно замечает, что эта парадигма содержит эхо первородного греха и искушения Адама Евой.

Бетти Джозеф, подтверждая важное значение зачатков прозрений Фрейда по поводу любви в переносе, предлагает два важных пути, по которым они должны быть расширены. Во-первых, она подчеркивает необходимость расти прения концепции любви в переносе до включения переноса объектных отношений в целом, привычных отношений и поведения, привносимых пациентом во взаимоотношения с аналитиком. В важном глубинном проникновении она настаивает, что "то, что привносится, это не просто фигуры из прошлого, из текущей истории жизни пациентки, но составные фигуры внутренней фантазии, которые выстраивались с самого раннего младенческого возраста, конструируясь из взаимодействий между реальными переживаниями и фантазиями и импульсами на них младенца" . Открываемая ею перспектива важна для противодействия любой длительной редукционистской позиции, что перенос — не более чем повторение более раннего отклика на реальную ситуацию. В своем втором важном положении Джозеф подчеркивает, что любовь в переносе не может быть понята на языке одного лишь либидо; мы также должны принимать во внимание деструктивное влечение. Но, как отмечает Джозеф, когда Фрейд писал о любви в переносе, оставалось еще пять лет до придания им определенной формы своему пониманию агрессии и деструктивности. Литературный набросок приводимого Джозеф случая — важный пример роли, играемой агрессией в переносе, воплощающем садомазохистскую любовь.

В своем вкладе Мертон Гилл расширяет диалог о переносе и любви в переносе еще другим образом. В работе Фрейда он усматривает диалектическое напряжение между двумя перспективами психологии одного человека и двух людей. Гилл пишет об этом так: "Если анализант рассматривается как закрытая система сил и контрсил, перспективой будет один человек. Если аналитическая ситуация рассматривается как взаимоотношения между двумя людьми, перспектива включает в себя двух людей, и аналитик является участником в этой ситуации". Хотя, как представляется Гиллу, Фрейд мечется между двумя этими точками зрения, стимулом для любви в переносе он в большей мере считает движущие силы пациента или аналитическую ситуацию, а не личность аналитика. Но Гилл не хочет выключать аналитика из данной ситуации. Он цитирует Рэкера относительно того, что аналитик, помещая соответствующую табличку на дверь, уже является соучастником того, что происходит в анализе. Гилл считает, что адекватная аналитическая установка постоянно должна принимать во внимание как перспективу одного человека, так и перспективу двух людей, с выходом на передний план в каждый конкретный момент одной из них.

Фидиас Цезио идет даже дальше Гилла, подразумевая причастность аналитика к возникновению любви в переносе пациента. Он полагает, что "прямое возникновение любви в переносе в достаточно хорошо проводимом анализе чрезвычайно редко", лично он лишь однажды столкнулся со случаем любви в переносе в самом начале своей работы. Он высказывает точку зрения, что в случае Анны О. быстро возник перенос, потому что врач (Брейер) был неспособен его анализировать — этому не приходится особо удивляться, так как аналитический метод еще не был развит. Некоторые аналитики могут полагать, что Цезио заходит слишком далеко, подразумевая причастность контрпереноса в каждом случае любви в переносе, так как многие аналитики, начиная с Фрейда, считают, что некоторые пациентки вследствие своей патологии почти неизбежно будут устанавливать эротизированный перенос, безотносительно к личности аналитика. Однако никого не может оставить равнодушной скрупулезность, с которой Цезио исследует, как бессознательное врача может приводить его к тайному сговору с пациенткой и таким образом вызывать полностью развившийся эротический перенос. Как об этом пишет Цезио, "те "духи мертвых", которых призывает аналитик, проявляются в эдиповой, инцестуозной, трагической, переносной любви, и, когда они неадекватно узнаны и интерпретированы, дело заканчивается крушением лечения". Когда аналитик неспособен обращать внимание на зарождающийся перенос и анализировать его, он в большой степени поступает так из-за собственной "страсти" — главным образом, вследствие "первичного, в виде влечения, аффекта, вызванного этой ситуацией".

Работа Цезио сильна показом "переносов", которые могут подготавливать сцену для "инцестного представления, в котором в аналитической ситуации разыгрывается эдипова трагедия, с насилием, которое характеризует инцест". Далее он доказывает, что следует отличать эдипову трагедию, которая является результатом осуществления любви в переносе, от эдипова комплекса. И анализ, и аналитик терпят крах в той мере, в какой то, что появляется в аналитической ситуации, становится реальностью, а не виртуальной реальностью.

Джордж Канестри рассматривает работу Фрейда о любви в переносе (которой, по его словами, автор законно гордился) в определенном контексте, соотнося ее с некоторыми местами из переписки Фрейда, где обнаруживается уникальное семантическое поле, внутри которого Фрейд рассматривал эротическую любовь. Согласно Канестри, Фрейд, очевидно, был вынужден использовать "всю гамму аналогий с огнем". Он отмечает, например, метафору, которую использует Фрейд для описания изменения в аналитической сцене: "словно пожар, вспыхнувший во время театрального представления". Канестри цитирует другую метафору, связанную с огнем, и говорит, что Фрейд, несомненно, осознавал свои семантические выборы, что видно из его письма к Юнгу. Таким образом, частично данная статья может быть прочитана как предупреждение аналитику контролировать свое искушение к контрпереносу. Метафора "пожара" имеет особый смысл, потому что пробуждает воображаемую/реальную дискриминанту, которая подразумевает концептуальные и технические отличия. Согласно Канестри, "пример огня... является частью семантического поля обозначения страстей".

В статье Канестри, охватывающей широкий круг вопросов, крайне важна недвусмысленная формулировка, что любовь в переносе, подобно переносу в целом, трактуется по-разному различными психоаналитическими школами. Но есть одна вещь, относительно которой все эти школы согласны — "все они считают теорию переноса точным и фундаментальным дискриминантом среди различных аналитических теорий". Канестри еще раз обоснованно предостерегает против того, чтобы рассматривать элемент теории вне контекста всей теории. Фрейд расширил всю свою теорию, когда ввел понятие агрессии наравне с понятием либидо. Те вопросы, которые могут быть различным образом концептуализированы в соответствии с теоретическими склонностями автора, включают в себя родовые вариации: вера в то, что "феномен влюбленности вызывается воздействием самой аналитической ситуации... или проистекает от внутреннего объектного мира пациентки и просто выдвигается на передний план в анализе"; роль нарциссизма в переносе; та степень, в которой перенос "реален", "иллюзорен", "воображаем" или "фиктивен"; является ли перенос лишь тенью прошлого опыта, или давними уловками и надувательствами любви, или столкновением между желаниями аналитика и пациентки, порождающим новую сущность; различные формулировки по поводу врачебного альянса и не вызывающего возражений позитивного переноса; различные концепции правды; функция фантазии и функция объекта фантазии; "страсти" и "сумасшествие" в анализе. Канестри затрагивает широкий круг проблем, а также многие теоретические позиции, включая позиции Кляйн, Лакана и Ференци.

В своей работе "Амэ и любовь в переносе" Такео Дой движется в ином направлении. Дой объясняет, что амэ, японское понятие, относится к разновидности "потакающей зависимости", подобной той, какую испытывает ребенок, когда ищет мать. Амэ не исчезает у взрослых, но остается интегральной частью различных эмоций. Хотя Дой признает, что описание Фрейдом любви в переносе точно, он полагает, что "сутью любви в переносе" может быть амэ и что понимание ее таким образом делает любовь в переносе менее соблазнительной для реагирования на нее эротическим образом. В очень тонком рассуждении о психоаналитических взаимообменах Дой высказывает мысль, что подлинность амэ может подтверждаться невербальным образом и что "в успешном анализе будет иметь место нечто, вполне подобное инсайту в глубь амэ со стороны пациентки, и его признание со стороны аналитика". Для наглядности он приводит несколько клинических литературных набросков, сделанных Эвелин Швабер, которые иллюстрируют чувствительность аналитика к амэ (хотя Швабер не мерила взаимообмены подобным образом). Дой высказывает интересное предположение будто то, что Фрейд не был знаком с этим понятием, являющимся важным ингредиентом в любых межличностных взаимоотношениях, может объяснить, почему он оказался не в состоянии принять какую-либо модель реальной жизни в качестве рекомендуемого направления действий для аналитика.

Дэниэль Стерн также обращает внимание на то, что может быть названо почвой для любви в переносе. Рассматривая этот феномен с точки зрения эволюционной перспективы, Стерн фокусирует внимание на различии между отыгрыванием и припоминанием в отношении как прошлого в противовес настоящему, так и любви в переносе в противовес обычной любви. Он отмечает важный момент, что для Фрейда инфантильная любовь была не просто моментом зарождения любви в переносе, но была с ней изоморфна. Стерн считает, что хотя Фрейд рассматривает другие клинические феномены (например, воспоминания) как коренящиеся в прошлом, он не считает вспоминаемый феномен точной копией ранее пережитого феномена. Текущая версия всегда некоторым образом реконструируется. Отыгрывание, с другой стороны, антитетично воспоминанию в том, что привносит прошлое в настоящее непосредственно копируя его: "Соответственно, отыгрывание не проходит через трансформирующий процесс серийных (ре)конструкций, как это неизбежно происходит с воспоминанием". Любовь в переносе несколько причудлива, потому что лежит на границе между припоминанием и отыгрыванием. Как отмечает Стерн, сам Фрейд никогда не конструировал эволюционный последовательный ряд любви, но оставлял эту проблему открытой для других исследователей.

Стерн переходит к довольно перспективному контрапункту между определенными поведениями диад младенец — мать и любовников, которые в сущности идентичны — например, "близостью лиц друг к другу... выполнением особых жестов, таких, как поцелуй, крепкое объятие, прикосновение". Он заключает, что "не только момент зарождения физического языка любви является очень ранним, до-вербальным, но и сам ее язык — это язык действия".

Стерн переходит от публичного поведения к рассмотрению интрапсихического переживания любви, соотнося интерсубъективность в жизни младенца с интимностью взрослых любовников. Он находит, что "инфантильные "корни" и "прототипы" включают в себя намного больше, чем объектный выбор... Они включают по крайней мере особенности физического языка любви; диапазон и глубину интерсубъективного участия; тот способ, которым взаимно создаются смысл и интенсивность потребности для передачи разделяемых смыслов; степень неповторимости выбранного объекта; временные и интенсивные движущие силы процесса влюбленности". Большинство из них регистрируются как моторные воспоминания, как процедурное знание, как сенсорно-моторные скелеты, как эпизодические, а не символические события. Приведя те компоненты любви, которые никогда не достигают сознания, Стерн рассматривает любовь и любовь в переносе на фоне данного континуума, полагая, что "не совсем ясно, существует ли теоретическая пограничная линия между переносом и отыгрыванием в ситуации любви в переносе". Он придерживается точки зрения Лапланша и Понталиса, полагая, что Фрейду не удалось провести явное отличие — или показать связи — между феноменом повторения и феноменом отыгрывания в переносе. Стерн заключает, что хотя отыгрывание может быть сопротивлением, "психоанализ преувеличил... такое разделение на действие и припоминание, не выделяя различные виды действий, которые были хорошо известны Фрейду". Стерн считает, что до некоторой степени аналитик должен позволять разыгрывание паттернов действия, так как единственная "тропа к воспоминаниям лежит в совершении моторного действия". Он заканчивает свою работу постановкой ряда очень важных теоретических вопросов, включая имеющий первостепенное значение вопрос о том, как откладываются воспоминания, роль моторной памяти по сравнению с другими ее видами, различие между действием и актуализацией и, возможно, наиболее важное в его работе, базисное различие между повторением (или припоминанием) в переносе в противовес повторению посредством отыгрывания.

Приведенные краткие резюме не могут охватить все богатство материала, представленного в данном томе. В каждом из эссе открываются глубинные постижения и головоломку!, которые иногда скрыты в самых простых предложениях Фрейда. В то же самое время они содержат новые открытия, которые постоянно совершаются в нашей развивающейся области знаний. Кроме того — хотя это не входило явно в намерения авторов данного тома, — материал проливает добавочный свет на то, что продолжает оставаться крупной проблемой всех модальностей психотерапии: несчастливых, часто трагических разыгрываний эротического переноса и контрпереноса.

Литература:

Jones, E. 1953. The life and work of Sigmund Freud. Vol. 1. London: Hogarth. New York: Basic.

Sulloway, F. 1979. Freud: Biologist of the mind. New York: Basic.

Szasz, T. 1963. The concept of transference. Int. J. Psycho-Anal. 44:432-443.

I. Зигмунд Фрейд ЗАМЕТКИ О ЛЮБВИ В ПЕРЕНОСЕ[3].

Перевод с немецкого М.Вульфа (1923 г.)

Всякий начинающий заниматься психоанализом боится прежде всего трудностей, ожидающих его при толковании мыслей пациента, и задач, возникающих перед ним в связи с воспроизведением вытесненного. Но ему предстоит скоро убедиться в незначительности этих трудностей и вместо этого понять, что единственные и серьезные трудности вытекают из необходимости овладеть переносом.

Из всевозможных, возникающих тут положений, остановлюсь на одном, резко ограниченном как вследствие частоты его и реального значения, так и вследствие его теоретического интереса. Я имею в виду тот случай, когда пациентка делает совершенно определенные намеки или прямо заявляет, что влюбилась в анализирующего ее врача, как могла бы влюбиться любая другая смертная. Такое положение имеет свою как мучительную комическую сторону, так и серьезную: оно настолько запутано и обусловлено многими причинами, так неизбежно и так трудно разрешимо, что обсуждение его уже давно является жизненно важным для аналитической техники. Но так как .мы сами не всегда свободны от ошибок, по поводу которых смеемся над другими, то не очень-то спешили с выполнением этой задачи. Мы всегда сталкиваемся в этом вопросе с долгом врачебной тайны, без чего невозможно обойтись в жизни, но что трудно выполнимо в нашей работе. Поскольку литература по психоанализу имеет отношение и к реальной жизни, здесь возникает неразрешимое противоречие. Недавно я в одной работе пренебрег врачебной тайной и намекнул, что такое же положение переноса задерживало развитие психоаналитической терапии в течение первых десяти[4] лет.

Для хорошо воспитанного человека из публики или неспециалиста — таким является идеально культурный человек по отношению к психоанализу — любовные дела не сравнимы ни с какими другими; они записаны как бы на особом месте, не допускающем никакого другого описания. Если благодаря переносу пациентка влюбилась во врача, то он подумает, что в этом случае для нее возможны только два выхода: более редкий, когда все обстоятельства допускают постоянное, законное соединение обоих, и более частый, когда врач и пациентка должны разойтись и начатая работа, имевшая целью исцеление, должна быть оставлена как нарушенная элементарным событием. Разумеется, мы мыслим и третий исход, который как будто даже совместим с продолжением лечения, — вступление в нелегальные и не рассчитанные на вечность определенные любовные отношения; но этот исход невозможен как благодаря буржуазной морали, так и из-за необходимости соблюдать врачебное достоинство. И все же всякий, обращающийся к врачу за помощью, будет настаивать, чтобы аналитик его успокоил по возможности самым определенным обещанием, что третий исход совершенно исключается.

Вполне очевидно, что точка зрения психоаналитика должна быть совершенно другой.

Возьмем второй вариант выхода из положения, о котором идет речь. Врач и пациентка расходятся после того, как пациентка влюбилась во врача; лечение прекращается. Но состояние пациентки делает необходимой вторую аналитическую попытку у другого врача, тут скоро создается такое положение, что больная чувствует, что влюбилась во второго врача, и таким же точно образом, если она и тут порвет и начнет снова, то в третьего и т.д. ... Этот, несомненно, наступающий факт, являющийся, как известно, одним из основных положений аналитической теории, может быть использован двояким образом: в отношении анализирующего врача и в отношении нуждающейся в анализе пациентки.

Для врача он имеет значение очень ценного указания и хорошего предупреждения против возможного у него контрпереноса[5]. Он должен признать, что влюбленность пациентки вынуждена аналитическим положением и не может быть приписана превосходству его особы, так что у него нет никакого основания гордиться таким "завоеванием", как это назвали бы вне анализа. Об этом никогда не мешает напомнить. А для пациентки создается альтернатива: или она должна отказаться от психоаналитического лечения, или должна примириться с влюбленностью во врача как с неизбежной участью[6].

Я не сомневаюсь в том, что родные пациентки решатся на первую из двух возможностей, между тем как врач стоит за вторую возможность. Но я думаю, что в этом случае решение не должно быть предоставлено нежной — или, вернее, эгоистически ревнивой — заботливости родных. Решающим моментом должны быть интересы больной. А любовь родных не может вылечить невроз. Психоаналитику незачем навязывать себя, но он может указать, что в некоторых отношениях он незаменим. Те из родных, кто согласен с отношением Толстого к этой проблеме, могут и далее обладать женой или дочерью, но должны постараться примириться с тем, что у них останется невроз и связанное с ним нарушение способности любить. В конце концов, происходит то же самое, что при гинекологическом лечении. Впрочем, ревнивый отец или муж жестоко ошибаются, думая, что пациентка избежит влюбленности во врача, если для избавления от невроза она приступит по его настоянию к какому-нибудь другому, не аналитическому лечению. Вся разница состоит лишь в том, что подобная влюбленность, которой предстоит остаться невысказанной и не проанализированной, никогда не окажет такого содействия выздоровлению больной, как это заставляет сделать анализ.

Мне известно, что некоторые врачи, применяющие анализ, часто[7] подготавливают пациенток к появлению любовного переноса и даже приглашают их "постараться только влюбиться во врача, чтобы анализ лучше продвигался вперед". Более бессмысленной техники я не могу себе представить. Этим отнимается у данного явления убедительный характер самопроизвольности и создаются трудности, которые нелегко одолеть[8].

Сначала, правда, не похоже, что влюбленность в переносе может быть чем-нибудь полезна для лечения. Пациентка, даже самая послушная до того, вдруг лишилась понимания и интереса к лечению, не хочет ни слышать, ни говорить ни о чем, кроме своей любви, и требует ответной; она отказалась от своих симптомов или не обращает внимания на них, она объявляет себя даже здоровой. Вся сцена совершенно меняется, как будто бы игра сменилась ворвавшейся внезапно действительностью, словно пожар, вспыхнувший во время театрального представления. Кому как врачу первый раз приходится переживать подобное, тому нелегко сохранить аналитическое положение и не поддаться ошибке, решив, что лечению действительно пришел конец.

Хорошо подумав, можно найти выход и из этого положения. Первым делом, нельзя забывать, что все мешающее продолжению лечения может быть выражением сопротивления[9]. Несомненно, что сопротивление принимает активное участие в возникновении бурных любовных требований. Ведь признаки нежного переноса были уже давно заметны у пациентки, и ее послушание, и ее податливость на все объяснения анализа, ее прекрасное понимание и высокую интеллигентность, проявляемую ею при этом, приходилось приписывать ее направленности по отношению к врачу. Вдруг это все как бы унесено ветром. Пациентка перестала что бы то ни было понимать, она вся как будто ушла в свою влюбленность, и это превращение выступает в определенный момент, как раз тогда, когда нужно ее заставить сознаться или вспомнить особенно неприятный и вытесненный отрывок из ее жизни. Влюбленность была уже раньше, давно, но теперь сопротивление начинает пользоваться ею, чтобы задержать продолжение лечения, чтобы отвлечь весь интерес от работы и чтобы поставить анализирующего врача в положение мучительного смущения.

Если поближе присмотреться, то можно в этом положении заметить также влияние осложняющих мотивов, отчасти присоединяющихся к влюбленности, а отчасти — особых видов выражения сопротивления. К мотивам первого рода относятся стремления пациентки убедиться в своей неотразимости, подорвать авторитет врача, принизив его до положения возлюбленного, и всем, что кажется возможным, воспользоваться при любовном удовлетворении. Можно допустить, что сопротивление пользуется объяснением в любви как средством, чтобы испытать строгого аналитика, после чего, в случае благосклонного ответа с его стороны, он может ожидать, что будет поставлен на место. Но более всего создается впечатление, что сопротивление провоцирующему фактору усиливает влюбленность и преувеличивает готовность отдаться, чтобы потом тем настойчивее оправдать действие вытеснения ссылкой на опасность подобной[10] невоздержанности. Все эти надстройки, которых в чистых случаях может и не быть, были приняты, как известно, Адлером за сущность всего процесса[11].

Но как должен вести себя аналитик, чтобы не потерпеть неудачи при таком положении, если для него несомненно, что лечение необходимо продолжать, несмотря на такой любовный перенос, а поэтому надо перешагнуть через него?

Нетрудно настоятельной ссылкой на общепринятую мораль доказать, что аналитик никогда и никоим образом не должен отвечать на предлагаемую ему нежность или принимать ее. Наоборот, он должен считать момент подходящим для того, чтобы отстаивать перед влюбленной женщиной нравственные требования и необходимость отказа и добиться от нее, чтобы она прекратила свои требования и продолжала аналитическую работу, преодолев животную часть своего Собственного Я.

Но я должен разочаровать в подобном ожидании как в первой, так и во второй частях. В первой части потому, что я пишу не для клиентов, а для врачей, которым предстоит преодолевать большие трудности, и, кроме того, еще потому, что в данном случае я могу предписание морали свести к его происхождению, т.е. к целесообразности. На этот раз я нахожусь в счастливом положении, имея возможность заменить требования морали требованиями аналитической техники, не изменяя при этом результатов.

Но еще решительнее я откажусь от второй части вышеуказанного предположения. Требовать подавления влечения отказом от удовлетворения и сублимирования, когда пациентка созналась в своем любовном переносе, значило бы поступить не аналитически, а бессмысленно. Это было бы то же самое, как если бы специальными заклинаниями старались вызвать из преисподней духа, а затем, ни о чем его не спросив, отправили бы обратно. Ведь в таком случае довели бы вытесненное до сознания только для того, чтобы, испугавшись, снова его вытеснить. Нельзя также обманывать себя и относительно успеха такого образа действия. Как известно, против страстей мало что сделаешь прекрасными речами. Пациентка почувствует только обиду и не преминет отомстить за нее.

Также мало могу посоветовать избрать серединный путь, который иному покажется особенно разумным и который состоит в том, что делаешь вид, будто отвечаешь на нежные чувства пациентки, избегая при этом всяких физических проявлений этой нежности, пока не удастся установить спокойные отношения и поднять их на более высокую ступень. На это средство я могу возразить, что психоаналитическое лечение зиждется на правде. В этом заключается значительная доля его воспитательного влияния и этической ценности. Опасно покидать этот фундамент. Кто хорошо освоился с аналитической техникой, тот не в состоянии прибегать к необходимой для врача иной раз лжи и надувательству и обыкновенно выдает себя, если иногда с самыми лучшими намерениями пытается это сделать. Так как от пациента требуется полнейшая правда, то рискуешь всем своим авторитетом, если попадаешься сам на том, что отступил от правды. Кроме того, попытка пойти навстречу нежным чувствам пациентки не совсем безопасна. Невозможно так хорошо владеть собой, чтобы не пойти иной раз вдруг дальше, чем сам того хотел. Я думаю поэтому, что не следует отказываться от нейтральности, до которой дошел благодаря своей сдержанности в контрпереносе.

Я уже намекнул на то, что аналитическая техника возлагает на врача обязанность отказать жаждущей любви пациентке в требуемом удовлетворении. Лечение должно быть проведено в воздержании. Я не подразумеваю под этим только физическое воздержание и также не имею в виду лишение всего, чего больной желает, потому что этого не перенес бы никакой пациент. Но я хочу выдвинуть основное положение, что необходимо сохранить у больного потребность и тоску как силы, побуждающие к работе и изменению, и не допустить того, чтобы они отчасти были успокоены суррогатами. Ведь нельзя предложить больным ничего, кроме суррогатов, так как вследствие своего состояния, пока не устранены вытеснения, больные не способны получить настоящее удовлетворение.

Сознаемся в том, что основное положение, требующее, чтобы аналитическое лечение было проведено в воздержании, гораздо шире рассматриваемого здесь одиночного случая и требует детального обсуждения, чтобы очертить границы его осуществимости[12]. Но мы не хотим этого делать здесь и по возможности будем строго придерживаться того положения, из которого исходили. Что случилось бы, если бы врач поступил иначе и воспользовался бы обоюдной свободой, чтобы ответить на любовь пациентки и удовлетворить ее потребности в нежности?

Если бы он захотел при этом руководствоваться расчетом, что такими уступками он обеспечит себе влияние на пациентку и таким образом заставит ее разрешить задачи лечения, т.е. навсегда освободит от невроза, то опыт покажет ему, что расчеты его неправильны. Пациентка достигла бы своей цели, а он своей — никогда. Между врачом и пациенткой разыгралась бы только сцена, которая описывается в смешном анекдоте о пасторе и страховом агенте. К неверующему и тяжело больному агенту, по настоянию родных, приглашается благочестивый муж, чтобы перед смертью обратить его в веру. Беседа длится так долго, что у ожидающих родных появляется надежда. Наконец открывается дверь из комнаты больного. Неверующий в веру обращен не был, но пастор ушел застрахованным.

Для пациентки было бы большим триумфом, если бы ее любовные домогательства нашли ответ, но для лечения — это полное поражение. Больная достигла бы того, к чему стремятся все больные в анализе: что-то совершить, воспроизвести что-то в жизни, что она должна была бы только вспомнить, воспроизвести как психический материал и сохранить в психической области[13]. Далее в продолжении любовной связи она проявила бы все задержки и патологические реакции своей любовной жизни, но корректура их уже была бы невозможна и больная закончила бы мучительное переживание тяжелым раскаянием и большим усилением своей склонности к вытеснению. Любовная связь кладет конец возможности оказать воздействие при помощи аналитического лечения; соединение обоих — бессмыслица.

Уступка любовным требованиям пациентки, таким образом, так же опасна для анализа, как и подавление их. Путь аналитика иной, такой, которому нет примера в реальной жизни. Нужно не уклоняться от любовного переноса, не отпугивать его и не ставить пациентке препятствий в этом отношении; точно так же нужно стойко воздерживаться от всяких ответных проявлений. Нужно крепко держаться любовного переноса, но относиться к нему как к чему-то нереальному, как к положению, через которое нужно пройти в лечении, которое должно быть сведено к первоначальным своим источникам и которое должно помочь раскрыть сознанию больной самое сокровенное из ее любовной жизни. Чем больше производишь впечатления, что сам далек от всякого искушения, тем скорее удается извлечь из этого положения все его аналитическое содержание. Пациентка, сексуальное вытеснение которой еще не устранено, а только сдвинуто на задний план, почувствует себя тогда достаточно уверенной, чтобы проявить все условия любви, все фантазии ее сексуальной тоски, все детальные черты ее влюбленности, и, исходя из них, сама сможет открыть путь к инфантильным основам ее любви.

У одного типа женщин, однако, эта попытка сохранить любовный перенос для аналитической работы, не удовлетворив его, потерпит неудачу. Это — женщины с элементарной страстностью, не допускающей никаких суррогатов, дети природы, не желающие брать психическое вместо материального, которым, по словам поэта, доступны только "логика супа и аргументы галушек[14]". Имея дело с такими людьми, стоишь перед выбором: или проявить ответную любовь, или навлечь на себя всю ненависть отвергнутой женщины. Но ни в одном из этих случаев невозможно соблюсти интересы лечения. Приходится, не добившись успеха, отказаться от лечения и задуматься над вопросом, как возможны соединения наклонности к неврозу с такой неукротимой потребностью в любви.

Способ, как заставить постепенно прийти к аналитическому пониманию других, менее активных влюбленных, выработался у многих аналитиков одинаковым образом. Прежде всего нужно подчеркнуть очевидное участие сопротивления в этой "любви". Действительная влюбленность сделала бы пациентку уступчивой, повысила бы ее готовность разрешить проблемы ее случая только потому, что этого требует любимый человек. Такое чувство охотно избрало бы путь к окончанию лечения, чтобы поднять свою цену в глазах врача и подготовить такую реальность, в которой любовь могла бы иметь место. Вместо этого пациентка оказывается своенравной и непослушной, теряет всякий интерес к лечению и явно показывает отсутствие всякого уважения к глубоко обоснованным убеждениям врача. Она, следовательно, воспроизводит сопротивление в форме влюбленности и не останавливается перед тем, чтобы поставить врача в положение так называемой двойной мельницы (род игры). Потому что, если он отклонит ее любовь — что его заставляют делать долг и убеждение, — она сможет разыграть отвергнутую и отказаться от лечения у него из чувства мести и огорчения, как теперь это хочет сделать вследствие мнимой влюбленности.

Вторым доказательством, что любовь эта не настоящая, может послужить утверждение, что чувство это не имеет ни одной новой черты, вытекающей из настоящего положения, а составлено исключительно из повторений и оттисков прежних, также инфантильных, реакций. Надо взять на себя обязательство доказать это детальным анализом любовных проявлений пациентки.

Если к этим доказательствам прибавить еще некоторое количество терпения, то большей частью удается преодолеть трудность положения и продолжать работу с более умеренной или трансформированной влюбленностью с целью открыть инфантильный выбор объекта и окружающие его фантазии.

Я, однако, хотел бы критически разобрать доводы и обсудить вопрос: говорим ли мы этим пациентке правду или необходимость заставляет нас прибегнуть к помощи недомолвок или искажений. Другими словами, действительно ли нельзя считать реальной влюбленность, проявляющуюся во время аналитического лечения?

Я полагаю, что мы сказали пациентке правду, но не всю, не думая о последствиях. Из наших обоих доводов первый — наиболее сильный. Участие сопротивления в любовном переносе — неоспоримо и очень значительно. Но ведь сопротивление не создало этой любви, оно находит ее уже готовой, только пользуется ею и преувеличивает ее проявление. И сопротивление также не лишает этот феномен характера чего-то настоящего. Второй наш довод — гораздо слабее; несомненно эта влюбленность представляет собою новое издание старых черт и воспроизводит инфантильные реакции. Но ведь это существенный признак всякой влюбленности. Не бывает влюбленности, не воспроизводящей инфантильный образец; именно то, что составляет навязчивый, напоминающий патологический характер влюбленности, происходит от ее инфантильной обусловленности. Любовь в переносе может быть в известной степени менее свободна, чем бывающее в жизни и называемое нормальным, яснее показывает зависимость от инфантильного образца, оказывается менее адаптируемой и модифицируемой, но это все и не самое важное.

По чему можно вообще узнать истинность любви? По тому ли, на что она способна, по пригодности ее к достижению любовной цели? В этом отношении любовный перенос не отстает, как кажется, ни от какой другой любви. Создается впечатление, что от нее можно всего добиться.

Итак, резюмируем: нет никакого основания оспаривать характер настоящей любви у влюбленности, проявляющейся во время аналитического лечения. Если она кажется так мало нормальной, то это вполне объясняется тем, что и обычная влюбленность, вне аналитического лечения, скорее напоминает ненормальные, чем нормальные душевные феномены. Но все же она отличается некоторыми чертами, укрепляющими за ней особое место. Она, во-первых, вызвана аналитическим положением, во-вторых, усилена сопротивлением, преобладающим в этом положении, и в-третьих, она в высокой степени не принимает во внимание реальности, она менее умна, меньше задумывается над последствиями, ослепленнее в оценке любимого человека, чем это допустимо в нормальной влюбленности. Но нельзя забывать, что именно эти, отступающие от нормы черты, составляют сущность влюбленности.

Для поведения врача решающей оказывается первая из трех упомянутых особенностей любовного переноса. Он вызвал эту влюбленность введением ее в аналитическое лечение для исцеления невроза; для него она является неизбежным результатом врачебного положения, подобно физическому обнажению больного или сообщению жизненно важной тайны. Отсюда для него несомненно, что он не должен извлекать из нее личных выгод. Готовность пациентки ничего в этом не меняет, а только взваливает всю ответственность на врача. Ведь больная, как он должен знать, не ожидала другого механизма исцеления. После счастливого преодоления всех трудностей она часто сознается в своей фантазии, с которой начала лечение: если она будет себя хорошо вести, то под конец получит в награду нежность врача.

Для врача соединяются этические и технические мотивы, чтобы удержать его от ответной любви; он не должен терять из виду поставленную себе цель, чтобы женщина, ограниченная инфантильной фиксацией в своей способности любить, получила возможность свободно распоряжаться этой чрезвычайно ценной и важной функцией, не истратив ее во время лечения, а сохранив ее для реальной жизни на тот случай, если бы жизнь после лечения предъявила к ней такие требования. Он не должен разыгрывать с ней сцены собачьих гонок, при которых как приз выставляется венок, сплетенный из колбасы, и которые какой-нибудь шутник портит тем, что бросает на ипподром отдельный кусок колбасы. Собаки бросаются на него и забывают о гонках и о венке, манящем вперед, к победе. Я не стану утверждать, что врачу всегда легко держаться в этих предписанных ему этикой и техникой пределах, в особенности для молодого и свободного еще мужчины такая задача может оказаться очень тяжелой. Несомненно, что половая любовь составляет одно из главных содержаний жизни, соединение душевного и физического удовлетворения в любовном наслаждении является самым высшим содержанием ее. Все люди, за исключением немногих чудаков-фанатиков, и устраивают соответственно свою жизнь, только в науке стесняются это признать. С другой стороны, для мужчины мучительна роль отвергающего и отказывающего, когда женщина ищет любви, и от благородной женщины, сознающейся в своей страсти, исходит, несмотря на невроз и сопротивление, несравненное очарование. Не грубо-чувственное требование пациентки составляет искушение, оно действует скорее отталкивающим образом, и нужна большая терпимость, чтобы считаться с этим как с естественным феноменом. Более тонкие и сдержанные проявления желания женщины скорее являются опасными и могут заставить забыть технику и врачебный долг ради прекрасного переживания.

И все-таки уступка для аналитика исключается. Как высоко он ни ценит любовь, он еще выше должен поставить случай, дающий ему возможность поддержать пациентку в решающий момент ее жизни. Она должна научиться у него преодолению принципа наслаждения, отказу от близкого и доступного, но социально недопустимого удовлетворения в пользу более далекого, может быть, вообще не вполне достоверного, но психологически и социально безупречного. Для этого преодоления она должна пройти через самые первые периоды своего душевного развития и на этом пути приобрести то увеличение душевной свободы, которой сознательная душевная деятельность — в систематическом смысле — отличается от бессознательной[15].

Таким образом, психоаналитическому терапевту приходится вести борьбу по трем направлениям: с самим собой против сил, старающихся свести его с аналитического уровня; вне анализа против противников, оспаривающих значение сексуальных влечений и запрещающих ему пользоваться ими в его научной технике; в анализе против пациентов, которые сначала держат себя как противники, а затем демонстрируют имеющую власть переоценку сексуальной жизни и хотят пленить врача своей неукротимой — в социальном отношении — страстностью.

Публика, об отношении которой к психоанализу я говорил вначале, воспользуется вышеизложенным о любовном переносе как предлогом, чтобы обратить внимание света на опасности этой терапевтической методики. Психоаналитик знает, что работает с самым взрывчатым материалом и что должен соблюдать такую же осторожность и совестливость, как химик. Но разве химику запрещались когда-либо работы с нужными, благодаря их действию, взрывчатыми веществами из-за связанной с ними опасности? Замечательно, что психоанализу приходится завоевывать все свободы, уже давно предоставленные другим видам врачебной деятельности. Я не стою за то, чтобы безобидные методы лечения были оставлены. Они вполне достаточны для некоторых случаев, и в конце концов, человеческое общество так же мало нуждается в furor sanandi[16], как в каком-либо другом фанатизме. Но мнение, что психоневрозы должны устраняться при помощи операции с безобидными средствами, объясняется жестокой недооценкой происхождения этих болезней и их практического влияния. Нет, во врачебных мероприятиях всегда наряду с "medicina" будет место и для "ferrum", и для "ignis"[17], а потому останется необходимым и правильный неослабленный психоанализ, который не боится оперировать с самыми опасными душевными движениями и распоряжаться ими для блага больного.

II. ОБСУЖДЕНИЕ "ЗАМЕТОК О ЛЮБВИ В ПЕРЕНОСЕ"

Фридрих-Вильгельм Эйхофф[18]. Перечитывая работу Фрейда "Заметки о любви в переносе"

Опередите же королей Европы! О, дайте людям свободу мысли!

Фридрих Шиллер, "Дон Карлос"

Исполненное вдохновения эссе Фрейда 1915 года, первоначально озаглавленное "Дополнительные рекомендации по технике психоанализа", вряд ли имеет объем свыше десяти страниц, однако по сегодняшний день оно занимает выдающееся место в полемике относительно лечебной значимости интерпретации психических конфликтов в противовес прямому эмоциональному переживанию. В данной работе Фрейд методически устанавливает — в контексте обсуждения контрпереносного сопротивления перед лицом "социально необузданной страсти" "эротического переноса", воображаемой пациенткой, — "фундаментальный принцип аналитического лечения — принцип воздержания", прослеживая это "моральное предписание вглубь, к его источнику, а именно к целесообразности". Фрейд видит этот фундаментальный принцип как тесно связанный с "нейтральностью", приобретаемой "посредством сохранения контроля над контрпереносом". Он формулирует цель психоанализа как "увеличение душевной свободы, которой сознательная душевная деятельность... отличается от бессознательной". Наконец, он устанавливает особый статус для любви в переносе. Желание прямого удовлетворения в переносе указывает на клиническую категорию пограничной патологии, еще не известную на нозологическом уровне в 1915 году. Ссылка Фрейда в конце "Заметок о любви в переносе" на цитату из Гиппократа, которую Шиллер использовал в качестве эпиграфа к драме "Разбойники", "Quae medicamenta non sanat, ferrum sanat, quae ferrum non sanat, ignis sanat" говорит о том, что он хорошо сознавал революционное значение своих взглядов. Он писал Карлу Абрахаму 29 июля 1914 года: "Я стал честнее, дерзновеннее и безрассуднее" (Фрейд и Абрахам, 1965).

Открытие любви в переносе

Открытие любви в переносе исторически принадлежит к контексту катартического лечения Анны О. Йозефом Брейером (Фрейд и Брейер, 1893-1895, 21-47) между 1880 и 1882 годами, относительно которого Фрейд с перспективы так сказать супервизора дал "толковательную реконструкцию" в 1893 году. С течением времени на данное толкование все большее воздействие оказывала его теория переноса (Хиршмюллер, 1978, 170). На лекциях в Кларковском университете Фрейд уделяет пристальное внимание предварительной фазе лечения данного случая, в котором он не принимал участия, и истолковывает симптомы молодой женщины как признаки воспоминаний о болезни и смерти отца: "Таким образом, они соответствуют демонстрации траура" (Фрейд, 1910а). В работе "К истории психоаналитического движения" (1914) он приводит перенос Анны О. как "неблагоприятное событие", встревожившее Брейера, которому не удалось заметить "универсальную природу этого неожиданного феномена", и заставившее его прервать лечение. В "Автобиографическом исследовании" (1925) Фрейд пишет о "состоянии любви в переносе" пациентки, которое Брейер "не связал с ее болезнью", "поэтому он в смятении отказался от продолжения лечения". В письме к Стефану Цвейгу в 1932 году (Фрейд, 1960а, 428) он, наконец, упоминает, что после завершения лечения любовь в переносе выразилась в ложной беременности: "Вечером того дня, когда все ее симптомы были сняты, его [Брейера] снова вызвали к ней и он нашел ее в смущении, в корчах с желудочными коликами. На вопрос, что с ней происходит, она ответила: "Вот ребенок, которого я ожидаю от д-ра Б." В тот момент в руке у Брейера был ключ, который открыл бы дверь..., но он выронил его. При всех его громадных интеллектуальных дарованиях в нем не было ничего фаустовского". Фрейд никогда официально не публиковал эту реконструкцию, но уважительно писал в некрологе о Брейере (1925в), что "чисто эмоциональный фактор" вызвал у него "антипатию к дальнейшей работе по прояснению неврозов. Он столкнулся с чем-то постоянно действующим — переносом пациентки на своего врача — и не понял безличную природу этого процесса". Однако в "Заметках о любви в переносе" Фрейд упрекает Брейера за "отход от нашей совместной работы", задержавший развитие психоаналитической терапии в течение первых десяти лет" (159)[19]. Согласно замечанию Фрейда в "Толковании сновидений" (1900), что "все, что может быть объектом нашего внутреннего восприятия — виртуально, подобно образу, порождаемому в телескопе проходящими лучами света" (611), всеобщая, безличностная природа переноса может быть описана как виртуальная (Эйхофф, 1987). Здесь явно имеет место концептуальная идентичность между переносом интенсивности, бессознательных идей на пред-сознательные, как это определено в "Толковании сновидений" (562), и "переносом на врача... вследствие ложной связи", о котором упоминается в "Исследованиях истерии" (Фрейд и Брейер, 1893-1895, 302). Фрейд замечает по поводу своей более ранней точки зрения: "Здесь мы имеем факт "переноса", который дает объяснение столь многим поразительным феноменам в психической жизни невротиков" (1900, 562-563). Согласно Лапланшу и Понталису (1973), перенос является повторением "инфантильных прототипов... при совершенном убеждении, что данное поведение полностью обусловлено настоящим моментом" (455). Сандлер, Даре и Холдер (1973) определяют его как "специфическую иллюзию, которая развивается в отношении другого лица, которое неведомо для субъекта представляет в некоторых своих чертах повторение отношения к важной фигуре в прошлом субъекта" (47).

Фрейд совершенно недвусмысленно пишет о терапевтической незаменимости и универсальном характере любви в переносе в работе "Бред и сны в "Градиве" Иенсена" (1907): "При возврате любви, если мы объединяем под словом "любовь" все многообразные компоненты сексуального влечения, происходит выздоровление, и этот возврат необходим, ибо симптомы, из-за которых было предпринято лечение, — не что иное, как остаток более ранней борьбы за вытеснение или за возвращение, и они могут быть уничтожены или смыты только новым приливом тех же страстей[20]" (90). Он сравнивает излечение в новелле Иенсена археолога Норберта Ханольда забытой им подругой детства — о которой напомнило ему рельефное изображение Градивы — с более скромными средствами и суррогатами, какими... довольствуется врач, чтобы с большим или меньшим успехом приблизиться к тому образцу исцеления любовью, который рисует нам художник[21]".

Промежуточной стадией, релевантной для понимания любви в переносе в развитии теории переноса, является "Фрагмент анализа случая истерии" (1905), в котором Фрейд описывает перенос как конечную выработку продолжительной болезни пациентки: "Молено с уверенностью сказать, что во время психоаналитического лечения неизменно останавливается образование новых симптомов. Но продуктивные силы невроза никоим образом не угасли; они заняты созданием особого класса психических структур, большей частью бессознательных, которым может быть дано название "переносов" (116).

В постскриптуме Фрейд приписывает преждевременное прерывание лечения Дорой собственной неудаче толкования переноса ("Мне не удалось вовремя справиться с переносом"). Фрейд начал осознавать это как техническую проблему. Дора отреагировала вместо припоминания: "Таким образом, перенос застал меня врасплох, и вследствие того неизвестного качества во мне, которое напоминало Доре герра К., она отомстила мне так же, как собиралась отомстить ему, и бросила меня точно так же, как, по ее мнению, она была обманута и брошена им". Проблематизируя межличностное пространство своего метода и не принимая во внимание сложностей с отцом Доры, что могло бы дать ответ на его вопрос о "неизвестном качестве", Фрейд задается вопросом: "Удалось бы мне продолжить лечение девушки, если бы я сыграл свою роль, если бы я преувеличивал значимость для меня того, чтобы она осталась, и проявил к ней теплый личный интерес — курс, который, после признания моего положения в качестве ее врача, был бы равносилен обеспечению ее заменой той любви, к которой она стремилась?". В подстрочном примечании Фрейд впоследствии сожалеет, что ему не удалось "вовремя обнаружить и сообщить пациентке, что ее гомосексуальная (gynaecophilic) любовь к фрау К. была сильнейшим бессознательным течением в ее психической жизни".

Концепция переноса претерпевает техническое расширение в "Воспоминании, повторении и проработке" (1914), а именно, в описании "невроза переноса" как "искусственного заболевания, которое в каждой точке доступно нашему вмешательству... При единственном условии, что пациент проявляет уступчивость, достаточную для соблюдения необходимых условий анализа, нам постоянно удается придать всем симптомам заболевания новый трансферентный смысл и заменить его обычный невроз на "невроз переноса", от которого он может быть излечен посредством терапевтической работы. Таким образом, перенос порождает промежуточную область между болезнью и реальной жизнью, через которую происходит переход от одного к другому". Имеется очень схожее описание в 28-й лекции "Лекций по введению в психоанализ" (1916-1917, 455) "болезни переноса" как повторения в анализе патогенных объектных отношений к значимым лицам из прошлого, от которых пациента следует освободить в борьбе за "новый объект", аналитика. Искусство "управления переносом", говорит Фрейд в работе "Воспоминание, повторение и проработка", состоит в "предоставлении" навязчивому повторению "права утверждать себя в определенной области. Мы впускаем его в перенос в качестве игровой площадки, на которой ожидается показ нам всего того относительно образа действия патогенных инстинктов, что спрятано в психике пациента" (154). Наконец, Фрейд допускает возможность того, что тщательная проработка сопротивлений окажет наибольшее воздействие на изменение пациента.

Концепция невроза переноса иногда идеологически перегружалась. В противоположность этому Лёвальд (1971) признает его значимость в качестве идеальной конструкции, которая организует сложную массу событий и задает определенный порядок в ином отношении хаотической констелляции событии; она функционирует как основа порядка. Лёвальд (1975) также рассуждал относительно промежуточной области невроза переноса и болезни переноса и о новой выработке внутренней истории жизни пациента (чьими соавторами являются аналитик и пациент) и сравнивал эту промежуточную область с порождением иллюзии, игрой, чье специфическое воздействие зависит от ее одновременного восприятия как реальности и как творения воображения. Такая двойная облицовка становится важным компонентом в опыте пациента. Лёвальд видит свои формулировки по этому поводу очень близкими к "третьей сфере, сфере игры", которая, по мнению Винникотта (1967), "охватывает творческую жизнь и весь человеческий культурный опыт". Рассматривая эту концепцию иллюзии, историк искусства Эрнст Гомбрич (1960) пишет о "промежуточной области между правдой и обманом..., в которой мы осознанно и по собственной воле подчиняемся иллюзии".

Толкование[22] в противовес удовлетворениюи облегчению.

Спустя несколько десятилетий после частично продуктивных, частично приносящих разочарование совместных опытов с Брейером, Фрейд отмечает в "Заметках о любви в переносе", что "единственные и серьезные трудности вытекают из необходимости овладеть переносом". Спустя несколько лет после основания Международной психоаналитической ассоциации, он обращается к этому вопросу, с которым предположительно сталкиваются многие начинающие аналитики, без каких-либо ссылок на опубликованные случаи[23]. Фрейд рассматривает особый случай — "как из-за его частоты и реального значения, так и из теоретического интереса" — а именно, тот случай, когда "пациентка делает совершенно определенные намеки или прямо заявляет, что влюбилась в анализирующего ее врача, как могла бы влюбиться любая другая смертная" (159).

Он описывает данную ситуацию как расстраивающую, комическую, серьезную и, наконец, неизбежно возникающую и трудную для разрешения, следовательно, трагичную. Фрейд демонстрирует возможные последствия: постоянное законное соединение обоих, прерывание лечения или вступление в незаконную любовную связь. Первая и последняя из них представляются совместимыми с лечением, но делаются невозможными вследствие несовместимости с буржуазной моралью и профессиональными стандартами. Фрейд продолжает: психоаналитик должен смотреть на вещи с иной точки зрения. Тот факт, что следует ожидать повторений любви в переносе, если лечение прерывается, имеет значение "очень ценного указания [для врача] и хорошего предупреждения против возможного у него контрпереноса". Сама аналитическая ситуация принуждает пациентку влюбляться, и эта влюбленность не может быть "приписана превосходству его [аналитика] особы, так что у него нет никакого основания гордиться таким "завоеванием" (160-161).

Для пациентки имеются две альтернативы: или отказаться от лечения, или примириться с "влюбленностью во врача как с неизбежной участью". В подстрочном примечании Фрейд далее говорит: "Известно, что перенос может проявиться и другими, менее нежными чувствами, но в настоящей статье вопрос об этом не может быть затронут" (161п). Это подстрочное примечание передает сознательное игнорирование Фрейдом других видов переноса. Практикующие анализ врачи могут рассказывать "ужасные вещи", подготавливая к разочарованиям во вступительной фазе анализа, и такие вещи несомненно редки, но Фрейд быстро указывает на абсурдность открытой подготовки к случаю любви в переносе. Он также различает экстремальные случаи любви в переносе, которые в наши дни описываются многими врачами как эротизированный перенос.

Серьезная трудность извлечения чего-либо полезного из влюбленности пациентки — или из так называемого эротизированного переноса — показывается Фрейдом на примере требования пациенткой ответной любви. Сцена психоаналитической ситуации представляется изменившейся, "как будто бы игра сменилась ворвавшейся внезапно действительностью, словно пожар, вспыхнувший во время театрального представления" (162). Эта метафора напоминает сравнение Лёвальдом аналитической ситуации с эстетическим переживанием. Кохут (1971) также мог иметь ее в виду, когда писал: "В своих центральных аспектах аналитическая ситуация не является реальной в обычном смысле этого слова. Она обладает специфической реальностью, которая до определенной степени напоминает реальность артистического переживания, как это имеет место в театре... Анализанты, чье восприятие собственной реальности сравнительно не повреждено, будут при соответствующих переходных сопротивлениях позволять себе необходимую регрессию на службе анализу. Таким образом, они будут способны переживать квази-характеристическую, косвенную реальность трасферентных чувств, которые некогда связывались с иной (чем текущая и непосредственная) реальностью в их прошлом" (210-211).

Кому как врачу первый раз приходится переживать подобное (любовь в переносе или любовный перенос), продолжает Фрейд, тому "нелегко сохранить аналитическое положение и не поддаться ошибке, решив, что лечению действительно пришел конец". Для показа возможного выражения сопротивления в возникновении бурных любовных требований он описывает переход от нежного переноса (который казался таким благом для лечения) к отсутствию понимания у пациентки как раз тогда, когда "нужно ее заставить сознаться или вспомнить особенно неприятный и вытесненный отрывок из ее жизни". Сопротивление, таким образом, использует любовь, которая существовала длительное время. Можно заметить влияние "осложняющих мотивов" в форме "стремления пациентки убедиться в своей неотразимости, подорвать авторитет врача, принизив его до положения возлюбленного". В качестве "провоцирующего фактора" сопротивление "усиливает влюбленность и преувеличивает готовность отдаться, чтобы потом тем настойчивее оправдать действие вытеснения ссылкой на опасность подобной невоздержанности" (162-163).

Затем Фрейд обсуждает, как может продолжаться лечение, несмотря на эротический перенос, детально аргументируя поддержку требования воздержания, согласно которому аналитик не должен ни удовлетворять, ни отвергать бессознательное влечение пациентки, но должен его анализировать. Таким образом, он исключает в психоаналитической ситуации любую импликацию действия и занимает метапозицию, разделяемую такими современными философами, как Ганс Рейхенбах. Этот принцип сформулирован как фундаментальное обобщение: "Лечение должно быть проведено в воздержании". Таким образом, решение аналитика не отвечать на предлагаемую любовь основывается на соображениях аналитической техники — а именно, необходимости относиться к ситуации как к "чему-то нереальному", понимать и истолковывать перенос в его сущности. Фрейд, главным образом, озабочен избеганием профессиональных ошибок, а не моральных прегрешений. Отвечать на признание пациентки в своем любовном переносе требованием, чтобы она его сублимировала, было бы столь же бессмысленно, как если бы "специальными заклинаниями старались вызвать из преисподней духа, а затем, ни о чем его не спросив, отправили бы обратно" — метафора, заимствованная Фрейдом из "Толкования сновидений". На предложение "серединного пути", вероятно, защищаемого некоторыми из его учеников — делать вид, будто отвечаешь на "нежные чувства пациентки", но в то же самое время "избегая всяких физических проявлений этой нежности", — Фрейд категорически отвечает, что "психоаналитическое лечение зиждется на правде" и в этом "заключается значительная доля его воспитательного влияния и этической ценности". Для Фрейда само собой разумеется, что всякий, кто "хорошо освоился с аналитической техникой, тот не в состоянии прибегать к необходимой для врача иной раз лжи и надувательству" (164).

Эти высказывания выражают неизменную черту работы Фрейда. Написав об "обучении правде" в "Лекциях по введению в психоанализ" (1916-1917, 434) и о "подчинении правде" в "Новом цикле лекций по введению в психоанализ" (1933, 182), он выражает это кредо особенно трогательными словами в "Заметке по поводу антисемитизма", в которой, протестуя против преследования евреев, осуществляет защиту "религии правды" устами вымышленного нееврея.

Заслуживает внимания то, что тема поиска правды переплетается с темой контрпереноса, который в статье Фрейда 1915 года еще не определен как инструмент для понимания переноса. Отвергая так называемый серединный путь, Фрейд соединяет "нейтральность..., до которой дошел благодаря своей сдержанности в контрпереносе", с фундаментальным принципом проведения лечения в состоянии воздержания.

Благодаря тому, что Стрейчи перевел немецкое слово Indifferenz как "нейтральность", данное понятие вошло в словарь психоанализа. Без сомнения, в "продолжающейся симпатии аналитика и его уважении после сделанного признания", как подчеркивалось в "Исследованиях истерии" (Фрейд и Брейер, 1893-1895), и при наличии проникающего инсайта как результата толкования, что является дающим аспектом данной техники, Фрейд ограничивает принцип фрустрации удовлетворения, необходимый в любви в переносе, "облегчением посредством суррогатов", так как лишение больного всего, чего тот желает, может оказаться для него непереносимым. Однако следует позволить сохраниться потребности и тоске как силам, побуждающим пациента продолжать работу.

Для иллюстрации неудачи анализа из-за согласия аналитика на ложные компромиссы, на суррогаты, Фрейд рассказывает смешной анекдот (вновь приведенный в работе "К вопросу о дилетантском анализе: беседа с беспристрастным человеком", 1926) о пасторе, которого родственники неверующего страхового агента попросили обратить того в веру перед смертью. Неверующий не становится верующим, но пастор покидает комнату больного с новым страховым полисом (65). Аналитика, который решается на утоление потребности пациентки в любви и становится "застрахованным" в смысле данного анекдота, Фрейд предупреждает в другом наводящем на размышления сравнении: врачу не следует, как на собачьих бегах, держать в поднятых руках "венок, сплетенный из колбасы" в качестве приза, ибо если какой-нибудь шутник бросит на ипподром "отдельный кусок колбасы", собаки бросаются на него и забывают о гонках (169). Фрейд, очевидно, прибегает к шутке для интерпретации контрпереносного сопротивления чрезмерно вовлеченного в ситуацию аналитика, осуществляющего вмешательство, которое Эйслер (1958) со ссылками на интерпретацию сопротивления переноса[24], описывает как "псевдопараметр". С помощью такого псевдопараметра, пишет он, возможно тайно продвигать толкования на авансцену и таким образом временно избегать сопротивления. Пациентка, которая оказывает наиболее упорное сопротивление толкованию, содержащему рационально аргументированное суждение, может соглашаться с ним, когда оно высказывается в форме удачно выбранной шутки.

Через четыре года после того, как принцип воздержания был впервые сформулирован на прочитанной в Будапеште лекции "Пути психоаналитической терапии" (1919), Фрейд расширил его до включения "противодействия преждевременным заместительным удовлетворениям... Сколь жестоким бы это ни казалось, мы должны следить за тем, чтобы страдания пациентки в той мере, в которой они в некотором роде полезны, не приходили преждевременно к окончанию". Однако он кое-что добавляет к своему предупреждению относительно поиска пациентом заместительного удовлетворения в трансферентном отношении к врачу "за все перенесенные им другие лишения". Фрейд пишет: "Конечно, необходимо дать ему некоторые поблажки, большие или меньшие, в соответствии с природой данного случая и индивидуальностью пациента". Помня об ограниченной целесообразности требования тотального воздержания, в работе о любви в переносе Фрейд сосредотачивает внимание на имплицитно присутствующей в контрпереносе проблеме утоления той потребности и стремления, которые показывает пациентка, или даже на ответе взаимностью на ее любовь. В последнем случае пациентка может "проявить... патологические реакции своей любовной жизни", но "больная закончила бы мучительное переживание тяжелым раскаянием и большим усилением своей склонности к вытеснению", результат, который Герберт Маркузе (1966) описал в нетехническом смысле как "репрессивную десублимацию". Потребность в нейтральности, "для которой нет примера в реальной жизни", требует также отказа от отвержения: "Нужно не уклоняться от любовного переноса, не отпугивать его и не ставить пациентке препятствий в этом отношении... Нужно относиться к нему как к чему-то нереальному, как к положению, через которое нужно пройти в лечении, которое должно быть сведено к первоначальным своим источникам..." Пациентка... "почувствует себя тогда достаточно уверенной, чтобы проявить... детальные черты ее влюбленности" (166).

С момента зарождения психоанализа Фрейд придавал важнейшее значение этому фундаментальному шагу к самопознанию, который представляет предварительное условие для психоаналитической концепции инсайта. В "Толковании сновидений" он пишет: "Если мы взглянем на бессознательные желания, редуцированные к их наиболее фундаментальной и истинной форме, нам несомненно придется заключить, что психическая реальность — особая форма существования, которую не следует путать с материальной реальностью".

Любовный перенос в сравнении с любовью в переносе[25]

В кратком отрывке, который в статье в целом предстает как побочное наблюдение, Фрейд упоминает "один тип женщин", с которым "попытка сохранить любовный перенос для аналитической работы, не удовлетворив его, потерпит неудачу.

Это — женщины с элементарной страстностью, не допускающей никаких суррогатов, дети природы, не желающие брать психическое вместо материального, которым, по словам поэта, доступны только "логика супа и аргументы галушек" (166—167).

Прежде чем это было открыто благодаря тщательной редакторской работе над дополнительным томом к Sigmund Freud Studienausgabe (1975), большинство читателей, вероятно, не знало о том, что данная формулировка была приведена в форме политического иносказания фрейдовским "попутчиком-скептиком" Генрихом Гейне в его поэме "Die Wanderratten" ("Бродячие крысы"). Так как выражение "логика супа и аргументы галушек" мало-употребимо в немецком языке, а также в связи с многократным цитированием Гейне в работе Фрейда, можно предположить, что Фрейд был знаком с данной поэмой Гейне и что он почерпнул из нее не очень лестное, женоненавистническое, крайне любопытное определение одной категории пациенток. Данная поэма воспроизводится здесь (в английском варианте) с разрешения переводчика Хэла Дрэйпера.

Бродячие крысы

На две категории крысы разбиты:

Одни голодны, а другие сыты.

Сытые любят свой дом и уют,

Голодные вон из дома бегут.

Бегут куда попало,

Без отдыха, без привала,

Бегут куда глядят глаза,

Им не помеха ни дождь, ни гроза.

Перебираются через горы,

Переплывают морские просторы,

Ломают шею, тонут в пути,

Бросают мертвых, чтоб только дойти.

Природа их обделила,

Дала им страшные рыла,

Острижены — так уж заведено —

Все радикально и все под одно.

Сии радикальные звери —

Безбожники, чуждые вере.

Детей не крестят. Семьи не ища,

Владеют женами все сообща.

Они духовно нищи:

Тело их требует пищи,

И в поисках пищи влача свои дни,

К бессмертью души равнодушны они.

Крысы подобного склада

Не боятся ни кошек, ни ада.

У них ни денег, ни дома нет.

Им нужно устроить по-новому свет.

Бродячие крысы — о, горе! —

На нас накинутся вскоре.

От них никуда не спрячемся мы,

Они наступают, их тьмы и тьмы.

О, горе, что будет с нами!

Они уже под стенами,

А бургомистр и мудрый сенат,

Не зная, что делать, от страха дрожат.

Готовят бюргеры порох,

Попы трезвонят в соборах —

Морали и государства оплот,

Священная собственность прахом пойдет!

О, нет, ни молебны, ни грохот набата,

Ни мудрые постановленья сената,

Ни самые сильные пушки на свете

Уже не спасут вас, милые дети!

Вас не поддержат в час паденья

Отжившей риторики хитросплетенья.

Крысы не ловятся на силлогизмы,

Крысы прыгают через софизмы.

Голодное брюхо поверить готово

Лишь логике супа и факту[26] жаркого[27],

Лишь аргументам, что пахнут салатом,

Да геттингенским колбасо-цитатам.

Треска бессловесная в масле горячем

Нужнее таким радикалам бродячим,

Чем Мирабо, чем любой Цицерон,

Как бы хитро ни витийствовал он.

(Перевод В.Левика)

Зловещий показ Гейне триумфа голодных крыс над сытыми — пролетариата над буржуазией — содержит орально-садистские метафоры исключительной силы и отражает ужас перед лицом террора. Дольф Стернбергер (1976) называет данную поэму "замечательной в ее проницательности, страсти и злобном остроумии" и замечает, что слова предпоследней строфы, служащие в качестве беспристрастного и саркастического комментария, обнаруживают решительное отвержение Гейне утопических мотивов и осознание им тщетности своего поиска религиозной революции.

Большие перспективы открывает вызывающий дополнительные смысловые ассоциации намек Фрейда на изображение Гейне невосприимчивости к политическим аргументам, которое само по себе превосходно подходит для сравнения с подразумеваемым истолкованием контрпереносного сопротивления посредством псевдопараметра. Посредством этого Фрейд характеризует клиническую категорию пациенток, которые требуют прямого удовлетворения в переносе, без элемента виртуальности, и которые недоступны для толкований. Он прибегает к уровню предметной отнесенности, постольку концепция пограничного состояния еще не была разработана; Фрейд чаще пишет о любовном переносе, чем о любви в переносе, и, помимо этого, косвенным образом, о горячечном состоянии влюбленности. В статье 1915 года он с сомнением продолжает: "Приходится... задуматься над вопросом, как возможны соединения наклонности к неврозу с такой неукротимой потребностью в любви" (167). Фрейд не объясняет эту несовместимость невроза и страстного желания любви, но эта тема служила частым предметом раздумий последующих авторов.

Бион (1962), не намекая явным образом на любовный перенос, называл "непереваримые факты" — факты, подходящие лишь для проективных идентификаций и не трансформируемые, — бета-элементами и отличал их от альфа-элементов, которые могут быть использованы для процесса трансформации посредством мыслей, испытываемых наяву и во сне, и зависят от "способности к сдерживанию чувств". В личной переписке с автором (Бион, 1978) он согласился с тем, что существует связь между данной Фрейдом характеристикой категории пациенток с конкретизирующим переносом (женская "логика супа") и проведенной им характеристикой пациентов с преобладанием того, что он назвал вырвавшимися на свободу бета-элементами.

Бион также призывал обращать внимание па "эту крайне темную область", о которой Фрейд писал Лу Андреас Саломе 25 мая 1916 года: "Я знаю, что закрывал в своей работе глаза на все другое, чтобы осветить единственную темную область; я отказался от связности, гармонии, возвышенности и от всего того, что называется символическим, напуганный единственным переживанием, что любое требование и ожидание такого типа влечет за собой опасность искаженного, хотя и приукрашенного восприятия того, что должно быть обнаружено". Данное утверждение явно выходит за рамки рекомендации "равномерно распределенного внимания" и очень близко подходит к точке зрения Биона (1967), что следует вести себя таким образом, будто бы у тебя "нет памяти, нет желаний, нет понимания... для того чтобы сделать возможным и облегчить интуитивное понимание призрачной психической реальности". Лоч (1981) охарактеризовал это как дополнительное воздержание. Оно дает врачу возможность отойти от поглощенности вербальными и невербальными высказываниями пациента и отказаться от давления необходимости понимать пациента, вместо того чтобы довериться тому, что он (пациент) способен на развитие психической жизни, необходимое предварительное условие для постепенного развития конечной истины.

Liebesiibertragung (любовный перенос/love transference)[28], несмотря на который и в течение всего периода которого лечение должно продолжаться, но который в случае "детей природы" с "элементарной страстностью" может также приводить анализ к краху, не закрепляется Фрейдом за каким-либо особым клиническим типом, хотя, как упоминалось выше, Фрейд сомневается в его сочетаемости с неврозом. Фрейд также ограничивается, очевидно, вследствие исторических причин, обсуждавшихся в Приложении А, предупреждением коллегам-мужчинам — в особенности тем, кто "молод и свободен" — против пробуждения эротического переноса у пациенток, одной из четырех возможных "лечебных диад", зависящих от пола аналитика и анализанта (см. Персон, 1985). Он не проводит никакого резкого различия между любовным переносом и любовью в переносе, но в первом случае ясно говорит о трудностях толкования, что обнаруживается в контрпереносных проблемах (не называемых им таким образом).

Этот "любовный перенос" впоследствии широко исследовался как часть различных "болезней переноса" и связывался с различными разновидностями психопатологии. Этчегойен (1991) пишет: "Тогда могут иметь место психотические [бредовые, маниакальные] перверзные и психопатические формы трансферентной связи с так называемым любовным переносом. Согласно Анне Сегал (1977), проективные идентификации, определяемые как бета-элементы, обращают контр перенос в особо важную часть аналитического процесса и воздействуют на пациентов, которые были объектом массивных родительских проекций, вызывая у аналитика переживания прошлой беспомощности по отношению к яростным проекциям[29]".

Воздержание*, свобода мысли и особый статус любви в переносе

Помимо требования Фрейдом воздержания как отказа "проявлять любовь", обсуждение задачи истолкования передает его внутренний настрой на добавочное воздержание, ибо он призывает аналитиков "закрывать глаза на все другое", для того чтобы "освещать лишь эту темную область". Может представляться авторитарным, когда он пишет о необходимости заставить тех пациенток, которые "менее активно влюблены", чем женщины с элементарной страстностью, принять психоаналитическое утверждение об очевидности элемента сопротивления в этой "любви" и тем самым поставить под сомнение ее истинность. Но после сравнения с "тупиком" (Zwickmuhle) для иллюстрации нарушения коммуникационных функций из-за угрозы пациентки прервать лечение — либо из чувства мести и огорчения, либо вследствие мнимой влюбленности — и после рассмотрения возможности продолжения работы с влюбленностью, более "умеренной или трансформированной" из-за наложения неизбежной боли, цель которой — открыть "инфантильный выбор объекта (пациентки) и окружающие его фантазии", он задается вопросом: "Действительно ли нельзя считать реальной влюбленность, проявляющуюся во время аналитического лечения?". Яркое представление Фрейдом "всей правды, не думая о последствиях" соединяет два аспекта: состоянию влюбленности, которое возникает во время аналитического лечения, нельзя отказать в характере "настоящей любви", а состояние любви вне анализа также является аномальным феноменом. Ее подлинность не опровергается сопротивлением, которое усугубляет ее проявления, а повторение инфантильных реакций — существенный признак всякой влюбленности; драматизм такого состояния в действительности проистекает от его "инфантильной обусловленности". Однако "любовь в переносе может быть в известной степени менее свободна... яснее показывает зависимость от инфантильного образца, оказывается менее адаптируемой и модифицируемой" (167-168).

В конце Фрейд устанавливает для любви в переносе особый статус: "Она, во-первых, вызвана аналитическим положением, во-вторых, усилена сопротивлением, преобладающим в этом положении, и, в-третьих, она в высокой степени не принимает во внимание реальности, она менее умна, меньше задумывается над последствиями, ослепленнее в оценке любимого человека, чем это допустимо в нормальной влюбленности" (168-169). Второй аспект подразумевает защитный характер любви в переносе, который Фрейд всегда подчеркивал. Хотя Фрейд в большей мере сосредоточивает свое внимание на аспекте воздержания, на опасностях контрпереноса, подчеркивая "особое положение" любви в переносе в аналитическом процессе, он признает ее неизбежность, ее терапевтическую незаменимость, не определяя точным образом другой ее стороны — а именно, постоянной обязанности аналитика, неотъемлемо присутствующей в "лечении", отдавать себе отчет относительно состояния пациентки и интерпретировать ее психические процессы. "Ограничения", предписываемые этикой и техникой, делают возможным "извлекать из данной ситуации ее аналитическое содержание". Фрейд продолжает: "Пациентка, сексуальное вытеснение которой еще не устранено, а только сдвинуто на задний план, почувствует себя тогда достаточно уверенной, чтобы проявить все условия любви, все фантазии ее сексуальной тоски, все детальные черты ее влюбленности, и, исходя из них, сама сможет открыть путь к инфантильным основам ее любви" (166). Пациентка непременно откроет этот путь, лишь если аналитик адекватно интерпретирует те бессознательные процессы, объектом которых он стал, и не будет реагировать гневно, испуганно или соблазняюще. Фрейд неустанно предупреждает, что пациентка не должна истратить во время лечения свою способность к любви (169). В худшем случае ее первоначальная фантазия переноса, что "под конец она получит в награду нежность врача" (169), может продолжаться и после окончания лечения и сопротивляться трансформации. В побочном замечании Фрейд говорит о том, что трудность в отношении чувственных желаний "как природного феномена" требует "всей терпимости врача", это проблема, которой может соответствовать "эротический ужас" (Кумин, 1985-1986) пациенток. Хотя Фрейд рассуждал в 1910 году о контрпереносе, "который возникает [у аналитика] как результат воздействия пациентки на бессознательные чувства врача", он не принимал во внимание, что "более тонкие и сдержанные проявления желания женщины скорее являются опасными и могут заставить забыть технику и врачебный долг ради прекрасного переживания". Он лишь нормативно подчеркивает, что, вне всякого сомнения, аналитик не должен им поддаваться .

Стрейчи (1934) первым описал переменчивое толкование переноса — посредством которого понимание, толерантные элементы суперэго, интернализируются на месте архаических элементов — в качестве центрального лечебного фактора. Окончательная формулировка Фрейдом цели лечения никоим образом не является "воздерживающейся от оценки", но содержит ясный призыв к сублимации: пациентка "должна научиться у него (аналитика) преодолению принципа наслаждения, отказу от близкого и доступного, но социально недопустимого удовлетворения в пользу более далекого, может быть, вообще очень отдаленного, может быть, даже не вполне достоверного, но психологически и социально безупречного. Для этого преодоления она должна пройти через самые первые периоды своего душевного развития и на этом пути приобрести то увеличение душевной свободы, которой сознательная душевная деятельность — в систематическом смысле — отличается от бессознательной" (170). Хотя большей частью утверждения Фрейда по поводу любви в переносе звучат таким образом, как если бы они относились к воспроизведению эдиповых конфликтов, ссылка на "самые первые периоды" заставляет думать о доэдиповых фиксациях или о повторном переживании глубокой регрессии, подчеркиваемой в аналитической ситуации Ференци и Балинтом, и выходе из нее посредством "нового начала" (Хэйнол, 1989).

Фрейд ограничивает свое наблюдение в статье о любви в переносе нежной привязанностью пациентки к врачу, которая, согласно 21-й лекции "Лекций по введению в психоанализ", "снова выходит на поверхность при крайне неблагоприятных условиях, и где наличествуют определенно гротескные несовместимости, даже у пожилых женщин в отношении к старым мужчинам". В случае мужчин-пациентов, продолжает Фрейд, врач — он имеет в виду мужчину-аналитика — может надеяться "избежать трудных помех, вызываемых половым различием и сексуальным тяготением". Но он находит "точно такую же привязанность к врачу, точно такую же завышенную оценку его качеств, точно такую же поглощенность его интересами, точно такую же ревность к любому человеку, близкому к нему в реальной жизни", у пожилых пациентов. И, продолжает он, "сублимированные формы переноса чаще встречаются между одним и другим мужчиной, а откровенные сексуальные домогательства более редки соразмерно тому, как явная гомосексуальность редка по сравнению с другими путями, которые используют эти инстинктивные компоненты.

Шассегье-Смиргел (1988), которая откровенно принимает "элегантную асимметрию" мужского и Женского эдипова комплекса в качестве объяснения любви в переносе у женщин и мужчин, находит, что полная картина любви в переносе, безотносительно к полу аналитика, совпадает с состоянием влюбленности у мужчин реже, чем у женщин, и что любовь в переносе у мужчин "лучше скрыта"; мужчины реже проявляют сопротивление посредством любви в переносе, но скорее показывают признаки противостояния ей; мужчины, считает она, защищают себя, мобилизуя собственную анальность против инцестуозных желаний. Сходным образом Персон (1985), основываясь на различии между переносом как сопротивлением и сопротивлением к переносу, полагает, что в то время как женщины используют эротический перенос как сопротивление, мужчины более склонны проявлять сопротивление к переживанию эротического переноса. Согласно Персон, наиболее интенсивные материнские переносы от пациенток на женщин-аналитиков, даже если эротические чувства могут быть свободно выражены, отражают возникновение ярости, зависти, соперничества и страха как части эдиповой констелляции. В полном соответствии с представленным выше тезисом о связи между конкретизирующимся любовным переносом Фрейда и бета-элементами Биона, прямой перенос на тело женщины-аналитика, описанный Лиа Голдберг (1979), не предстает полоспецифическим.

Принцип воздержания Фрейда — который должен рассматриваться как стоящий в стороне от его правил лечения, даже при том, что он часто переформулировался в "правило воздержания" (например, Неренц, 1985) — подчеркивает необходимость фрустрации в ситуациях, которые определяются переносными и контрпереносными сопротивлениями. Фрейд отмечает потребность в "определенном количестве реального страдания" пациентки (Фрейд, 1931), так что она не будет находить каких-либо заместительных удовлетворений для своих симптомов, и потребность в отказе от какой-либо неинтерпретирующей деятельности со стороны аналитика. Несколько лет спустя после работы о любви в переносе Фрейд предупреждал против обращения "пациента, передавшего себя в поисках помощи в наши руки, в нашу частную собственность, в решении за него его судьбы, в насильственном навязывании ему наших идеалов и в гордости Творца, формирующего из него наш собственный образ и считающего это благом". Безусловно важны недвусмысленные отличия этого предупреждения от "технических правил", о которых Фрейд в 1912 году сказал, что "по крайней мере многие из них могут быть суммированы в единое правило", что аналитик уделяет всему "одинаковое", равномерно распределенное внимание, приспосабливается к пациенту, "как телефонная трубка приспособлена к передающему микрофону". Анна Фрейд (1946) разъясняла принцип воздержания, используя метафору "постоянной беспристрастности", исходя из которой аналитику следует направлять свое внимание на бессознательные части ид, эго и суперэго.

Принцип воздержания, очевидно, связан с нейтральностью, которая обозначает утопический идеал беспристрастности и невмешательства, цель аналитика не стать реальным персонажем в жизни пациента. Этот принцип самым тесным образом связан с ценностями, имплицитно присутствующими в аналитическом отношении, этической правдивостью, уважением свободы мысли и с терапевтической целью психоанализа "осуществить контроль над наиболее опасными психическими импульсами и добиться над ними господства ради блага пациента".

Приложение А. Исторический фон

Исторический фон работы Фрейда о любви в переносе был, вероятно, сформирован как "приводящим в замешательство страстным контрпереносом" (Эйсслер, 1982) К.Г.Юнга в анализе Сабины Шпильрейн, так и значительно более сложным и научным диалогом между Фрейдом и Ференци (Фальзедер и Хэйнал, 1989). Фрейд писал Юнгу 7 июля 1909 года: "Сам я никогда не был столь сильно им захвачен, но много раз подходил к этому чрезвычайно близко и еле-еле спасался. Я полагаю, что лишь суровая необходимость моей работы и то, что я пришел в психоанализ в возрасте старше Вас на десять лет спасла меня от аналогичных переживаний. Но это не беда. Человек приобретает необходимую толстую кожу, приходит к овладению "контрпереносом", который действительно всякий раз у него возникает, научается сдвигать собственные эмоции и соотносить их с практической целесообразностью. Блаженство в сокрытии". Из опубликованных писем Юнга к Шпильрейн (Каротенуто, 1980) видно, что он испытывал к ней гораздо более глубокие чувства, чем это мог заключить Фрейд из писем, написанных ему Юнгом. Благодаря Фальзедеру и Хэйналу мы смогли увидеть в переписке Фрейда с Ференци очень сложный конфликт, вызванный прерванным Ференци анализом Эльмы Палое (позднее ставшей его падчерицей!), — конфликт между Ференци, который в нее влюбился, и Фрейдом, который, несмотря на огромные оговорки, уступил настойчивой просьбе Ференци принять ее для анализа. Хэйнал (1989) подытоживает: "Таким образом, наиболее решающие вопросы психоаналитической техники поднимались в атмосфере конфликтов, иногда печали, оскорбленных нарциссизмов и яростных эмоций" (60). Обсуждение различных концепций воздержания представляет собой фундаментальный аспект полемики Фрейда с Ференци, столь важной для истории психоанализа; читатель отсылается к прекрасному исследованию этой полемики А.Хоффером (1991).

С одной стороны, Ференци был ревностным защитником принципа воздержания в своей "активной технике", а с другой — в проводимых им экспериментах по ослаблению напряженности он выступал в защиту потакания пациенту, доходя даже до обмена физическими ласками, характерными для взаимоотношений матери с ребенком. "Поэтому мы должны признать, что психоанализ использует два противоположных метода: он порождает возрастание напряжения из-за навязываемой им фрустрации и релаксацию вследствие той свободы, которую он позволяет" (Ференци, 1930, 115).

Предупреждение Фрейда, направленное против вырождения психоанализа, стало всем известно после публикации Джонсом (1962) решающе важного письма Фрейда Ференци от 13 декабря 1931 года: "А бог-отец Ференци, наблюдая живую сцену, вдохновителем которой он явился, возможно, скажет себе: "Не стоило ли мне остановиться в моей технике материнской аффектации перед поцелуем?"[30]. Есть все основания полагать, что та furor sanandi (страсть к исцелению людей), о которой упоминает Фрейд в конце своего эссе о любви в переносе, также относилась к "страстной потребности помогать и исцелять", присущей Ференци (Грубрич-Симитис, 1980, 273). "Утвердительное присутствие" аналитика, подчеркиваемое Лочем (1991), несомненно, может рассматриваться как законный эквивалент "материнской аффектации" Ференци.

Приложение Б. Эротизированный перенос

Описание эротизированного переноса как особой формы переноса, крайне близкой "любовному переносу" Фрейда, восходит к неопубликованному комментарию Лайонеля Блицстена, которое цитирует Е.Раппапорт (1956): "Блицстен отмечал, что в ситуации переноса аналитик воспринимается, как если бы он был родителем, тогда как в эротизации переноса он действительно является родителем. Пациент даже не допускает "как если бы"." В статье 1959 года Раппапорт приводит идею Блицстена о неблагоприятном прогностическом значении незамаскированного появления аналитика в первом сновидении пациента (что указывает на неспособность пациента проводить отличие между аналитиком и значимым лицом прошлого) и эротизацией переноса с присущим ей эксцессом эротических компонентов в качестве выражения не способности к любви, а скорее чрезмерной потребности быть любимым. По мнению Раппапорта, такая эротизация переноса означает тяжелое расстройство чувства реальности и является признаком серьезного заболевания, в особенности фантазии всемогущества. Уже на конгрессе в Люцерне в 1934 году Грета Бибринг сообщала о пациенте, который отреагировал "переносные отношения во всех их аспектах. Он страстно требовал от меня посадить его к себе на колени, придерживая руками, и кормить, так как его мать, злобная женщина, никогда этого не делала. Он хотел ударить меня, осыпал ругательствами свою мать, а также меня и иначе не обращался ко мне, как с фамильярным "ты" — все это под аккомпанемент тяжелых приступов тревоги и потения и с такими сильными эмоциями, что он цеплялся руками за диван, чтобы избежать приведения своих импульсов в действие" (Бибринг-Лехнер, 1935). Нунберг (1951) приписывал поведение пациентки, пытавшейся его перевоспитать и превратить в своего отца, нереализованной готовности к переносу и тщетности ее усилий установить "рабочий перенос".

В исчерпывающем обзоре Блюм (1973) подчеркивал, что предрасположенность к эротизации переноса как разновидности переноса облегчалась вследствие многих факторов: нарушенных эго-функций (часто, но не неизменно), совращений в детстве, которые действительно имели место, но которые взрослым не удалось подтвердить, соблазняющего стиля защиты, слияния переноса и реальности, важного значения нарциссической и доэдиповой патологии с эдипальным фасадом, частоте чувства "исключительности" во фрейдовском смысле этого слова. Однако он допускает, что эротизированный перенос может быть частью анализируемого невроза переноса и может представлять собой искаженную попытку овладеть травмой посредством активного повторения. Блюм в конечном счете несомненно заключает, что эротизированный перенос может быть закреплен в неадекватном (например, садистическом) контрпереносе, даже если он не порождается таким контрнереносом.

Гительсон (1952), говоря об особой чувствительности к ограничениям, связанным с воздержанием, недвусмысленно указывает на угрозу, которую аналитик может нести для пациента под личиной позитивно принимаемого контрпереноса. Это справедливо, например, если аналитик реагирует на пациента как человек, вносящий в аналитическую ситуацию нечто такое, что для пациента означает повторение старых взаимоотношений — самое главное, в негативных отношениях, — на что указывает раннее незамаскированное появление аналитика в сновидении пациента.

Нейрат (1976) не следует американскому примеру описания такого переноса как эротизированного, а вместо этого классифицирует его как "прямой перенос". Он считает невозможным приравнивать тех анализантов, которые даже на первых сессиях просят чего-либо поесть, требуют прямого сексуального удовлетворения, хотят книг из библиотеки аналитика, немедленно просят аналитика доверить им его детей — короче говоря, хотят, чтобы аналитик здесь и сейчас проявлял самые осязаемые доказательства своей уникальной и несравненной любви, — к второй категории пациентов, к тем, кто после долгого процесса анализа предъявляют те же самые требования, но с элементом виртуальности. Согласно Нейрату, такие случаи являются пробным камнем для анализируемости пограничных пациентов и неврозов характера. Техническая сторона психоаналитической работы с так называемым пограничным пациентом с очень деформированной любовью в переносе убедительно представлена Фонаги (1991) как "эволюционная помощь", подразумевающая активную вовлеченность аналитика в психические процессы пациента с целью реактивации заторможенных — не слаборазвитых — функций, основывающихся на способности учитывать как собственные психические состояния, так и психические состояния других людей.

Литература:

Bibring-Lehner, G. 1936. A contribution to the subject of transference resistance. Int. J. Psycho-Anal. 17:181-89.

Bion, W.R. 1962. Learning from experience. London:

Heinemann. - 1967. Notes on memory and desire. Psychoanal. Forum 2:272-73. - 1978. Personal communication.

Blum, H.P. 1973. The concept of erotized transference. /. Amer. Psychoanal. Assn. 21:61-76.

Carotenuto, A. 1982. A secret symmetry: Sabina Spielrein between Jung and Freud. New York: Pantheon.

Chasseguet-Smirgel, J. 1988. Ein besonderer Fall: Zur bbertragungsliebe beim Mann. In Zwei Байте im Garten. Munich: Verlag Internationale Psychoanalyse.

Eickhoff, F.-W. 1987. A short annotation to Sigmund Freud's "Observations on transference-love." Int. J. Psycho-Anal. 14:103-09.

Eissler, K.R. 1958. Remarks on some variations in psychoanalytic technique. Int. J. Psycho-Anal. 39:222-29. - 1982. Psychologische Aspekte des Briefwechsels zwischen Freud und Jung. Jahrbuch der Psychoanalyse, Supplement 7. Stuttgart-Bad Cannstatt: Verlag Frommann-Holzboog.

Etchegoyen, R.H. 1991. The fundamef^r^j of psychoanalytic technique. London: Karnac. '"*-''

Falzeder, E., and Haynal, A. 1989. "Heilung durch Liebe?": Ein aussergewohnlicher Dialog in der Geschichte der Psychoanalyse. In Jahrbuch der Psychoanalyse 24:109-27.

Ferenczi, S. 1930. The principle of relaxation and neo-catharsis. In Final contributions to the problems and methods of psycho-analysis, ed. M. Balint. London: Hogarth, 1955.

Fonagy, P. 1991. Thinking about thinking: Some clinical and theoretical considerations in the treatment of a borderline patient. Int. J, Psycho-Anal. 72:639-56.

Freud, A. 1946. The ego and the defence mechanisms. London: Imago.

Freud, S. 1900. The interpretation of dreams. SE 4-5. -1905a.

Jokes and their relation to the unconscious. SE 8. -1905b.

Fragment of an analysis of a case of hysteria. SE 7. - 1907.

Delusions and dreams in Jensen's "Gradiva." SE 9. -1910a.

Five lectures on psycho-analysis. SE 11. - 1910b.

The future prospects of psycho-analytic therapv. SE 11. - 1912.

Recommendations to physicians practising psicho-analysis. SE 12. - 1914a. On the history of the psychoanalytic movement. SE 14.

- 1914b. Remembering, repeating and working-through (Further recommendations on the technique of psycho-analysis, II). SE 12.

- 1916/17. Introductory lectures on psycho-analysis. SE 15-16.

- 1919. Lines of advance in psycho-analytic therapy. SE 17.

- 1925a. An autobiographical study. SE 20.

- 1925b. Josef Breuer. SE 19.

- 1926. The question of lay analysis: Conversations with an impartial person. SE 20.

- 1933. New introductory lectures on psycho-analysis. SE 20.

- 1937. Analysis terminable and interminable. SE 23.

- 1938. A comment on anti-Semitism. SE 23.

-1975. Sigmund Freud Studienausgabe: Erganzungs-band. Frankfurt: S. Fischer Verlag.

- 1960. Briefe. Ed. E. L. Freud. Frankfurt: S. Fischer Verlag.

Freud S., and Abraham, K. 1965. Sigmund Freud/ Karl Abraham: Briefe, 1907-1926. Ed. H. С Abraham and E. L. Freud. Frankfurt: Suhrkamp Verlag.

Freud, S., and Andreas-Salome, L. 1966. Sigmund Freud/Lou Andreas-Salome: Briefwechsel. Frankfurt: S. Fischer Verlag.

Freud S., and Breuer, J. 1893-95. Studies on hysteria. SE 2.

Freud S., and Jung, C.G. 1974. Briefwechsel. Frankfurt: S. Fischer Verlag.

Gitelson, M. 1952. The emotional position of the analyst in the psychoanalytic situation. Int. J. Psycho-Anal. 33:1-10.

Goldberg, L. 1979. Remarks on transference-countertransference in psychotic states. Int. J. Psycho-Anal. 60:347-56.

Gombrich, E.H. 1967. Art and illusion. London: Phaidon.

Grubrich-Simitis, I. 1980. Six letters of Sigmund Freud and Sandor Ferenczi on the interrelationship of psychoanalytic theory and practice. Int. J. Psycho-Anal. 13:259-77.

Haynal, A. 1989. Die Technik-Debatte in der Psychoanalyse: Freud, Ferenczi, Balint. Frankfurt: S. Fischer Verlag.

Hirschmuller, A. 1978. Psychologic und Psychoanalyse in Leben und Werk Josef Breuers. Jahrbuch der Psychoanalyse, Supplement 4. Bern: Verlag Hans Huber.

Hoffer, A. 1991. The Freud- Ferenczi controversy: A living legacy. Int. Rev. Psycho-Anal. 18:465-72.

Jones, E. 1957. Sigmund Freud: Life and work. Vol. 3. London: Hogarth; and New York: Basic.

Kohut, H. 1971. The analyses of the self. New York: International Universities Press.

Kumin, I. 1985/86. Erotic horror: Desire and resistance in the psychoanalytic situation. Int. J. Psycho-Anal. Psychoth. 2:3-20.

Laplanche, J., and Pontalis, J.B. 1973. The language of psychoanalysis. New York: W.W.Norton.

Loch, W. 1981. Die Frage nach dem Sinn: Das Subject und die Freiheit, ein psychoanalytischer Beitrag. Jahrbuch der Psychoanalyse 15:68-99.

- 1991. Therapeutische Monologe — Therapeutik des Dialogs — EinsteJlungen zur SeeJe. Luzifer-Amor 4:9-23.

Loewald, H. 1971. The transference neurosis: Comments on the concept and the phenomenon. J. Amer. Psychoanal. Assn. 1954-66.

- 1975. Psychoanalysis as an art and the fantasy character of the psychoanalytic situation. /. Amer. Psychoanal. Assn. 23:277-99.

Marcus, S. 1974. Freud und Doga: Roman, Geschichte, Krankengeschichte. Psyche 28: 32-79.

Marcuse, H. 1966. Repressive toleranz. Edition suhrkamp 181.

Nerenz, K. 1985. Zu den Gegenubertragungskonzepten

Freuds. Psyche 39:501-18.

Neyraut, M. 1976. Die Ubertragung. Frankfurt:

Suhrkamp Verlag.

Nunberg, H. 1951. Transference and reality. Int. J. Psycho-Anal. 32:1-9.

Person, E.S. 1985. The erotic transference in women and men: Differences and consequences. /. Amer. Acad. Psychoanal. 13:159-80.

Rappaport, E. 1956. The management of an erotized transference. Psychoanal. Q. 25:515-29.

- 1959. The first dream in an erotized transference. Int. J. Psycho-Anal. 40:240-46.

Sandler, J.; Dare, C; and Holder A. 1973. The patient and the analyst: The basis of the psychoanalytic process. London: Allen and Unwin.

Segal, H. 1977. Countertransference. Int. J. Psycho-Anal. Psychoth. 6:31-37.

Sternberger, D. 1976. Heinrich Heine und die Abschaffung der Sunde. Frankfurt: Suhrkamp Taschenbuch.

Strachey, J. 1934. The nature of the therapeutic action of psychoanalysis. Int. J. Psycho-Anal. 15:127-59.

Szasz, T. 1963. The concept of transference. Int. J. Psycho-Anal. 44:432-43.

Winnicott, D.W. 1967. The location of cultural experience. Int.. J. Psycho-Anal. 48:368-72.

Роберт С.Валлерштейн. О любви в переносе: перечитывая Фрейда

В психоаналитическом образовании стало трюизмом, что можно получать постоянную и, очевидно, нескончаемую пользу от перечитывания главных трудов Фрейда, даже тех, которые, на первый взгляд, наиболее понятны. Их переоценка в свете произошедших за последние годы продвижений в теории и технике позволяет увидеть как концептуальные изменения, произошедшие со времен Фрейда, так и то, что, к нашему удивлению, фундаментальные концепции выдержали испытание аналитическим временем, даже в соседстве с современными более сложными и утонченно филигранными формулировками.

Именно так обстоит дело с работой Фрейда "Заметки о любви в переносе", одной из полудюжины коротких работ по технике психоанализа, опубликованных между 1911 и 1915 годами и собранных в 12 томе Standard Edition. Эти несколько работ вместе с техническими предписаниями, имплицитно присутствующими в пяти больших историях болезни, немногие главы из "Лекций по введению в психоанализ" и "Нового цикла лекций по введению в психоанализ", "Очерк" (1940) и, конечно, последнее великое суммирующее клиническое кредо, резюме и переоценка Фрейда — "Конечный и бесконечный анализ" — по сути составляют общую сумму работ Фрейда по технике психоанализа, вошедших в солидное 24-томное собрание Standard Edition.

Работа о любви в переносе, возможно, в большей степени, чем любая другая статья, посвященная техническим предписаниям, может казаться в свете современных представлений устаревшей, возможно, даже наивной, представляющей по сути лишь исторический интерес как часть эволюционного развития нашей дисциплины. Однако любопытным образом она в то же самое время порождает ощущение фундаментальной основы нашей профессиональной жизни, чего-то такого, чем нельзя без реального риска пренебречь, мимо чего нельзя пройти. Явная простота и самоочевидность данной работы действительно обманчивы. Ее тема (или, по крайней мере, суть) не единична, она многообразна, с переплетающимися нитями.

Это, несомненно, работа о развитии особой разновидности переноса, которую Фрейд называет "любовью в переносе" (другие авторы впоследствии дали ее крайней форме название "эротизированный перенос", обозначив так тяжелое и патологическое расширение за пределы обычно ожидаемого "эротического переноса", подробнее об этом позднее), а также предупреждение об опасности контрпереноса, который может быть вызван развитием такого переноса. Эта работа имеет отношение к жизненно важным техническим психоаналитическим принципам воздержания и нейтральности, но без проведенного позднее отличия между двумя этими понятиями. И наконец, это изложение мыслей Фрейда относительно волновавшей его в то время темы, которая и теперь продолжает волновать психоаналитический дискурс: как рассматривать и охватывать психическое функционирование человека одновременно в его единстве и многообразии — в том синтезированном единстве, которое придает нам постоянство характера перед лицом разнообразных и антагонистических тенденций, известных как интрапсихический конфликт. Следует ли нам говорить о нем на языке дихотомий, дуализмов и оппозиций (к чему, как хорошо известно, был склонен Фрейд), или рассматривать его как континуум, перемещающийся по всему спектру, с возможными узловыми кристаллизациями вокруг главных позиций (как в фундаментальном континууме, который увидел и провозгласил Фрейд между нормальным и анормальным поведением), или как "дополнительные серии" переменных вкладов в особые поведенческие проявления из вполне определенных источников (как в знаменитом подстрочном примечании к работе "К вопросу о динамике переноса" (99 п.), где он говорит о добавочных вкладах в формирование невротического исхода врожденных конституциональных элементов и оказанных в детстве влияний)?

Прежде чем более подробно рассмотреть, как освещается каждая из этих тем в работе Фрейда о любви в переносе, я хочу постараться определить, где, по-моему, кроется то, что именно и придает данной работе впечатление устарелости и наивности. Конечно, справедливо, что в работе Фрейда эротический расцвет внутри переноса представлен так, как если бы он всегда был (на вид) зрелым гетеросексуальным феноменом между аффективной, истеричной женщиной-пациенткой и мужчиной-аналитиком, который особенно подвержен контрпереносной активации и вовлеченности, если он "еще молод и свободен" (169).

Справедливо, что как в этой, так и в других посвященных технике работах этого периода подразумевается, что интенсивные проявления переноса — артефакты — специфические порождения процесса психоаналитического лечения, хотя Фрейд и здесь и в других трудах (особенно явно в работе "К вопросу о динамике пере}юса" ) высказывает мысль, что перенос встречается в человеческой жизни повсеместно, что он формирует поведение и взаимоотношения и в повседневной жизни, и в неаналитических видах лечения. Особый характер переноса в психоаналитическом лечении проистекает как от создания в лечении условий для переноса, так и от психического фокусирования, явным образом высвечивающего его как перенос, так что затем он может быть превращен в объект толкования. Также справедливо, что в статье Фрейда ясно подразумевается, что переносы (по крайней мере, интенсивные или чрезмерные) в намного большей степени, чем что-либо другое, отличают невротическое (истерическое) состояние от так называемого нормального. Но данная статья была написана до развития Фрейдом концепции, столь фундаментальной для психоаналитического понимания психического функционирования, континуума между тем, что считается нормальностью и неврозом — концепции, что разум каждого из нас функционирует сравнимым образом, что у всех нас имеются интрапсихические конфликты, возникающие вследствие развертывания в ходе созревания конституциональных данных во взаимодействии с превратностями жизненного пути, так что всем нам приходится достигать как можно лучших компромиссных решений тех конфликтов, которые неизбежно возникают из эволюционных задач жизни и жизненных вех (плюс из всех травматических событий и взаимодействий на этом пути), и что те решения, которые мы обозначаем как невротические, в отличие от нормальных, возникали на более напряженных, более бихевиорально нарушенных и более симптоматических жизненных путях.

К тем положениям, которые наиболее явным образом заставляют современных авторов говорить о наивности или устарелости статьи о любви в переносе, принадлежит категоризация Фрейдом феноменов переноса, представленная в работе "К вопросу о динамике переноса" . Пытаясь объяснить, как перенос мог стать наиболее могущественным сопротивлением в анализе, Фрейд писал здесь:

"В конце концов замечаешь, что роль переноса в сопротивлении нельзя понять до тех пор, пока думаешь о "переносе" вообще. Необходимо решиться отделить "положительный" перенос от "отрицательного", перенос нежных чувств от переноса враждебности, и но отдельности исследовать оба вида переноса на врача. Положительный перенос затем еще разделяется на перенос таких дружеских или нежных чувств, которые могут осознаваться, и на перенос их проекций в бессознательном. Как показывает анализ, эти последние непременно исходят из эротических источников, так что приходится признать, что все отношения симпатии, дружбы, доверия и т.п., которые мы испытываем в жизни, генетически связаны с сексуальностью и развились путем устранения сексуальной цели из чисто сексуальных желаний" (105).

Пытаясь обратить эти формулировки в технический совет, Фрейд далее пишет: "Таким образом, разгадка состоит в том, что перенос на врача пригоден для сопротивления в лечении лишь постольку, поскольку он является отрицательным или положительным переносом вытесненных эротических желаний. Когда мы "снимаем" перенос путем его осознания, то мы отделяем от личности врача только эти компоненты чувства; другая, осознаваемая и приемлемая для сознания часть сохраняется и выступает в психоанализе точно таким носителем успеха, как и при других методах лечения" (105). Именно данная фраза о части приемлемого для сознания положительного переноса привела ко всем техническим предписаниям не подвергать перенос истолкованию, пока он не становится сопротивлением "продвижению" в ходе положительного (доверчивого, нежного, сотрудничающего) переноса и т.п. Она также положила начало всей литературе по терапевтическому альянсу (Зетцель, 1956), или рабочему альянсу (Гринсон, 1965), а также литературе противоположного содержания (Бреннер, 1979, Куртис,1979 и в особенности Штейн, 1981).

В работе о любви в переносе Фрейд сфокусировал внимание более на "отрицательном" вытесненном эротическом переносе, как основном сопротивлении, вследствие которого аналитическое лечение вполне может потерпеть крах, и как главной опасности для восприимчивого к нему контрпереноса. В настоящее время мы более не говорим на языке столь простой дихотомии об отрицательном (враждебном) переносе в отличие от положительного (либидинального), или о подразделении последнего на сублимированный и не вызывающий возражений (в основном осознаваемый) компонент и на непосредственно сексуальный, противодействующий (главным образом бессознательный) компонент. Мы видим намного больше — большинство наборов психических феноменов в действительности указывают на континуум, а не на резко разделенный на две части дуализм, говорим ли мы о первичном или вторичном процессе мышления, о сознательных, предсознательных и бессознательных феноменах или даже об определяемых инстинктивным влечением (ид) и защитно-адаптивных (эго) детерминантах поведения[31].

Но Фрейд также видел смешение и континуум и не был целиком пойман в сети дихотомического, ясно разграничивающего мышления в стиле или-или. Он писал о бессознательном эротическом переносе как о "генетически связанном" с более приемлемыми и более осознаваемыми "эмоциональными отношениями симпатии, дружбы, доверия и т.п.", подразумевая процесс разной степени интенсивности и перехода. И в той же самой работе 1912 года Фрейд писал о существовании различных проявлений переноса в контексте понятия амбивалентности Блейлера.

В излечимых формах психоневрозов он (негативный перенос) возникает наряду с переносом нежных чувств и часто направляется одновременно на одно и то же лицо — явление, которое Блейлер удачно назвал "амбивалентностью".) "... Амбивалентность чувств лучше всего объясняет способность невротиков ставить свои переносы на службу сопротивления. Там, где способность к переносу стала в основном отрицательной, как у параноиков (то есть, в экстремальном случае на одном конце непрерывного спектра), возможность воздействия и излечения заканчивается" (106, 107).

Конечно, в настоящее время нашему мышлению доступна большая гамма оттенков. Мы рассматриваем позицию переноса пациента в каждый момент анализа как, главным образом, окрашенную особыми объектными взаимоотношениями в его или ее опыте и как обладающую особой эмоциональной валентностью, характеризуемой сложной смесью или слиянием аффектов, разбуженных в данный момент этими взаимоотношениями.

Давайте обратимся теперь к основным прочным вкладам в психоаналитическую теорию и практику, сделанным в работе о любви в переносе. Первой, конечно, идет тема, заявленная в заголовке, — предупреждение новым аналитикам о технических и моральных опасностях, которые могут проистекать от неправильного технического и человеческого отклика аналитика на чувство искренней "влюбленности" пациентки, будет ли это вызванное контрпереносом ответное чувство романтической вовлеченностью или ее противоположностью — мольбой к пациентке подавить свои чувства или отказаться от них в интересах продолжения лечения. Оба отклика технически неправильны, поскольку приводят к результатам, противоречащим цели анализа, а первый отклик неправилен еще и по соображениям морали, как бессознательная эксплуатация усиленной переносом уязвимости пациентки. Предписание Фрейда — универсальный фундамент вводимой им техники, который с тех пор продолжает оставаться пробным камнем психоанализа, — воспринимать любовные излияния как проявления переноса, которые должны истолковываться и анализироваться как в их защитных (сопротивление), так и в их чувственных компонентах.

То, что Фрейд ощущал необходимость посвятить одну из немногих своих работ по технике этой теме, указывает на осознание им, даже в те первые годы психоанализа, потенциальной значимости этой проблемы для правильной практики психоанализа — а не только как предписание для тех, кого он называл "молодыми и свободными мужчинами". Среди других случаев мы должны иметь в виду случай Анны О., пациентки, лечение которой в 1880 году дало начало самым первым психоаналитическим идеям — концепции "лечения разговором" посредством "прочистки труб". На него намекал Фрейд как в работе "Об истории психоаналитического движения" (1914), так и в посвященном Брейеру некрологе (1925). В "Истории" Фрейд писал: "У меня были все основания полагать, что Брейер по устранении всех проявлений болезни [Анны О.] должен был по новым симптомам открыть у нее сексуальную мотивировку этого "переноса", но от него ускользнул общий характер этого неожиданного явления, так что он, как пораженный "неблагоприятным событием", на этом месте оборвал исследование. Я не получил от него по этому вопросу никаких прямых указаний, но в различное время он дал мне достаточно оснований для вышеизложенных предположений" (12).

Именно Джонс (1953) в первом томе биографии Фрейда первый прояснил природу и дал истолкование "неблагоприятному событию" и заполнил пробел в описании Брейером этого случая в "Исследованиях истерии" (Фрейд и Брейер, 1893-1895; см. подстрочное примечание Стрейчи, SE 2:40). Джонс писал о навязчивой поглощенности Брейера этой очаровательной пациенткой и его постоянных рассказах о драматических эпизодах лечения своей жене, что, в конечном счете, возбудило ее сильную ревность и сделало крайне несчастной и угрюмой. Брейер реагировал на упреки жены острым чувством любви и вины и решил резко закончить лечение Анны О., которая так или иначе чувствовала себя теперь намного лучше. Но вечером того же дня, когда Брейера вызвали к его пациентке, он был шокирован, увидев полное возвращение ее болезни, а также истерику по поводу мнимых родовых мук (pseudocyesis). Джонс назвал это "логическим завершением ложной истерической беременности, которая незаметно развивалась в ответ на оказание помощи Брейером" (224, 225).

Хотя Брейер был сильнейшим образом шокирован, ему удалось успокоить пациентку, прибегнув к гипнозу. Он выбежал из дома в холодном поту; на следующий день он вместе с женой уехал в Венецию, чтобы провести там свой второй медовый месяц. Описывая в некрологе на смерть Брейера его нежелание публиковать данную историю болезни, Фрейд писал:

"Некая характерная для него сдержанность, внутренняя скромность, удивительная у такой выдающейся личности, привела к тому, что он столь долго держал свое удивительное открытие в секрете, что теперь оно утратило часть своей новизны. Позднее я нашел причину, заставляющую предполагать, что чисто эмоциональный фактор также вызвал у него антипатию к дальнейшей работе по разъяснению неврозов. Он наткнулся на нечто всегда присутствующее — перенос пациентки на своего врача — и не смог постичь объективную природу этого процесса. В то время, когда он под моим нажимом готовил "Исследования" для публикации, его суждение об их значимости казалось устоявшимся. "Мне кажется, — сказал он мне, — что нам обоим следует обнародовать это самое важное из всего, что мы собираемся открыть миру" (280).

Фрейд также не был невосприимчив к давлениям контрпереноса. В ходе дальнейшего обсуждения нежелания Брейера сотрудничать с Фрейдом в публикации этих размышлений о гипнозе, истерии и лечении разговором — нежелания, которое Фрейду оказалось непросто преодолеть, — Джонс (1953) писал:

"Постепенно Фрейд догадался, что причина нежелания Брейера публиковать открытие Анны О. была связана с его расстраивающим переживанием с ней. Тогда Фрейд рассказал Брейеру о случае, происшедшим с ним, когда его больная в любовном порыве бросилась ему на шею, и объяснил, почему неприятные происшествия такого рода следует рассматривать как результат феноменов переноса, характерных для некоторых разновидностей истерии. По всей видимости, это оказало успокаивающее воздействие на Брейера, который воспринимал свое собственное переживание подобного рода более личным образом и, возможно, даже укорял себя за неправильное обращение со своей пациенткой." (250).

А Эйхофф (1987) в аннотации к работе Фрейда о любви в переносе процитировал замечание Фрейда Юнгу (в связи с отношениями Юнга с Сабиной Шпильрейн) о том, что эти переживания являются разновидностью "обманчивого блаженства... Сам я никогда не был столь сильно им захвачен, но много раз подходил к этому чрезвычайно близко и еле-еле спасался" (107).

Но Фрейд сделал больше, чем просто предупреждение о тотальности опасности контрпереноса. В работе о любви в переносе он также попытался сказать о данном феномене языком психопатологии и объяснить присущую ему иногда особую интенсивность и цепкость. Он определил данный эротический перенос как могущественное сопротивление лечению: пациентка добивается от аналитика отыгрывания в контрпереносе и таким образом тайного сговора с ней в отклонении от здоровой цели терапии — излечения посредством анализа — к (неизбежно гибельной) невротической цели — "излечению любовью". Фрейд считал, что таков особый феномен переноса у истеричных пациенток, большинство из которых очень хорошо поддается анализу (теми врачами, которые понимали данную ситуацию и могли воздерживаться от исполнения контрпереносных ролей), за исключением одного типа женщин, у которых "эта попытка сохранить любовный перенос для аналитической работы, не удовлетворив его, потерпит неудачу. Это — женщины с элементарной страстностью, не допускающей никаких суррогатов, дети природы, не желающие брать психическое вместо материального... Имея дело с такими людьми, стоишь перед выбором: или проявить ответную любовь, или навлечь на себя всю ненависть отвергнутой женщины. Но ни в одном из этих случаев невозможно соблюсти интересы лечения. Приходится, не добившись успеха, отказаться от лечения" (166-167).

Между прочим, во всей этой дискуссии о природе, условиях и опасностях любви в переносе для пациента и аналитика Фрейд не упоминает дополнительную тему и опасность: сексуальную эксплуатацию беспомощной пациентки со стороны влекомого порывом или беспринципного врача — проблему, которая, к сожалению, столь часто находится в центре внимания в текущей профессиональной (и журналистской) литературе относительно всех занятий, связанных с лечением психики. Фрейд просто не допускал мысли о нарушении этических норм практикующим врачом-психоаналитиком своего времени, не случайно ему так нравилось цитировать Ф.Г.Вишера "Мораль самоочевидна" (Хартманн, I960, 121).

Со времен Фрейда очень мало авторов, специально сосредоточивающих внимание на любви в переносе или эротическом переносе и опасностях контрпереносного противоречивого положения, развивали соображения Фрейда по поводу "типа женщин... элементарной страстности". Эрнест Раппапорт (1956) развил эти соображения в двух направлениях: драйвы и эго. То, что связано с влечением (драйвами), должно иметь дело с интенсивностью голода доэдиповой и зависимой привязанности у этих пациенток, орального стремления к кормящему родителю. То, что связано с эго, должно иметь дело с нарушением чувства реальности, угасанием качества "как если бы" иллюзии переноса, так что аналитик фактически становится перевоплощенным идеализированным (и/или жестоким) родителем и функционирует соответственно пограничному характеру эго пациентки. Оба набора динамических соображений питают сильное убеждение пациентки в эго-синтонной природе ее поведения и отношения; аналитик воспринимается как упрямый и невнимательный человек, если он не принимает за чистую монету торжественных заявлений пациентки о ее любви. Раппапорт утверждал, что эти сопротивления переноса могли быть столь прочными, что часто единственным выходом для аналитика было направлять пациентку к другому аналитику, иногда даже против ее воли (хотя ниже в той же самой статье он указал, что это может служить лишь реактивации деформирующих детских травм).

В написанной позднее статье Раппапорт (1959) приводит хорошо известное суждение Блицстена о зловещем прогнозе, когда аналитик предстает в незамаскированном виде в начальном сновидении пациентки. Даже если может последовать аналитический процесс, "анализ будет эротизированным с самого начала" (240), эротизированный перенос напоминает доэдипову и оральную зависимость ребенка от родителя. Он добавил: "Блицстен постулировал, что эротизированный перенос должен довольно рано тщательно прорабатываться, в противном случае пациентка должна быть направлена к другому аналитику" (242). Все это, конечно, явно вело к сдвигу основания с фаллически-эдипального и гетеросексуального переноса между взрослыми людьми, постулированного Фрейдом, к доэдиповому, орально зависимому переносу младенца на мать, который, вероятно, имплицитно присутствует как лежащая в основе движущая сила у "женщин элементарной страстности". Фрейд явно не высказывался столь определенным образом.

После Раппапорта именно Блюм (1973) написал наиболее исчерпывающую работу на эту тему, систематически расширяя эти уточнения, вначале имплицитно сделанные Фрейдом, а затем, намного более явным образом, Раппапортом. Блюм провел намного более резкое отличие между эротическим переносом, описанным Фрейдом в качестве ожидаемого развития переноса, искушения и риска, и тем, что Блюм охарактеризовал как "эротизированный перенос", снова вспоминая о "женщинах элементарной страстности" Фрейда. Блюм писал: "Эротизированный перенос — особая разновидность эротического переноса, крайний сектор спектра. Он представляет собой интенсивную, прямую, иррациональную, эротическую поглощенность аналитиком, характеризуемую открытыми, явно эго-синтонными требованиями любви и сексуального осуществления желаний от аналитика. Эротические требования могут не казаться пациентке неразумными или неоправданными... Нарушение связи с реальностью может быть первичным или представляет собой регрессивную деформацию" (63). Пациентки с таким переносом, говорит Блюм, "могут напоминать неуступчивых, думающих только о любви людей" (64); таким образом он связал их концептуально (метапсихологически и нозологически) с людьми, страдающими от импульсивных неврозов и связанных с пагубными привычками расстройств. Блюм видит этих людей скорее пациентами с более тяжелой патологией, чем невротическая, с постоянной угрозой регрессивной утраты проверки реальности и драматически неотложно назревающей вспышкой психоза переноса[32].

Языком движущих сил влечения Блюм нарисовал более широкую картину, чем Раппапорт. Он говорил о возможной гомосексуальной движущей силе, замаскированной преувеличенной гетеросексуальной эротизацией; о частых детских сексуальных соблазнениях и чрезмерных стимуляциях при провалах в соответствующей фазе развития, родительской защиты и поддержки; о воздействии на них травматизирующей первичной сцены с родительским эксгибиционизмом и о вмешательствах в личную жизнь ребенка; о нарциссизме "исключения из правила"; об исключительной оральной ненасытности, зависимом цепляний и объектном голоде с уязвимостью к разочарованию и защитной отстраненностью; о тяжелых садо-мазохистских наклонностях; о пагубной эротомании с тяжелыми нарушениями эго; о постоянной жажде мести и компенсации за все реальные и вымышленные разочарования и утрату объектов или объектной любви.

По контрасту с этим эротизированным переносом, который "напоминает сильно искаженную форму ожидаемого эротического переноса", Блюм рассматривает ожидаемый эротический перенос как "относительно универсальную, хотя и изменчивую по степени интенсивности и повторяющуюся фазу анализа. Существует непрерывный ряд от чувств привязанности до сильного сексуального тяготения" (69). Здесь Блюм приподносит концепцию континуума как явно выраженную в отношении психических феноменов, высказывая точку зрения, которая вот-вот станет общепринятой в современном психоанализе. Как отмечалось, мышление Фрейда постоянно развивалось в направлении этой концепции, хотя оно всегда уравновешивалось дуализма-ми и полярностями, прельщавшими Фрейда тем, что давали возможность большей ясности. Более твердый приверженец концепции континуума Блюм мог сказать: "Эротизация может быть скоропреходящей или устойчивой, мягкой или злокачественной, доступной анализу или указывающей на дефект эго. Я не считаю, что все эти пациентки непременно являются пограничными случаями или психотиками" (70). Все это, конечно, полностью совместимо с точками кристаллизации вдоль континуума от тех форм (более невротических, более поддающихся анализу), которые он назвал "эротическим переносом", до тех форм (более болезненных, менее поддающихся анализу), которые он назвал "эротизированным переносом".

Хотя Блюм утверждал, что "анализ обычно невозможен" (70) при злокачественных эротоманиях или тяжелом нарушении эго, он тщательно взвешивал свои терапевтические прогнозы: "Влюбленность в аналитика не является требованием для терапевтического успеха, эротизированный перенос также не всегда служит предвестником аналитической неудачи" (71). Первая половина данного предложения служит намеком на современный ревизионистский взгляд, что полное развертывание регрессивного невроза переноса с его воссозданием инфантильных невротических взаимодействий и полное разрешение этого невроза переноса через истолкование и инсайт более не являются необходимым условием психоаналитического успеха. На языке опасностей контрпереноса Блюм просто повторяет Фрейда: "Контрперенос может отклонять напряжения переноса в разделяемые эротические фантазии или испуганное бегство. Он может укоренять фантазии пациентки и реакции переноса в реальности действительных соблазняющих откликов аналитика. Анализ может зайти в тупик всеохватывающего торможения контрпереносом" (74). В аннотации к работе Фрейда Эйхофф (1987) ссылался на клиническую категорию "пациенток, особо выделяемых Фрейдом, требующих прямого удовлетворения в переносе без элементов виртуальности" (105), — снова подчеркивая отсутствие предохранительного "как если бы" качества. Он полагал, что здесь Фрейд, по-видимому, имплицитно описывал почти "бредовые формы переноса".

Все эти изменения — от истерически-эдипального до предэдипово-оральной требовательности и оральной зависимости; от невротических, к более тяжелым — пограничным и психотическим переносам; от требований любви к мужчине (невротичной) женщиной до более интенсивных требований у более тяжело больных и /или более инфантильных пациентов включения в себя и обладания родителем — можно рассматривать как важные расширения концепций Фрейда в работе о любви в переносе или просто как более точное изображение того, что имплицитно наличествовало даже тогда, хотя более ясно проявилось в ходе последующей научной карьеры Фрейда. Конечно, каждая из больших историй заболевания, описанных Фрейдом, породила значительное количество работ, и основной темой во многих из них было обнаружение свидетельства — уже сделанного доступным Фрейдом, хотя и не классифицированного им явно подобным образом, — указывающего на более тяжелые, чем невротичные (то есть, в большей мере пограничные) аспекты функционирования характера, хотя фокус его интереса был явно сосредоточен на более классически невротических чертах.

Между прочим, эта перспектива сравнима с концепциями, выдвинутыми Зетцель (1968) в родственной области психопатологии и психоаналитической терапии так называемой истерической пациентки. В своей работе "Так называемая хорошая истеричка" Зетцель делит сферу формирования и симптоматические проявления истерического характера на четыре главные варианта в диапазоне от Тех, кто наилучшим образом интегрирован и функционирует на фаллически-эдипальном уровне с треугольными фиксациями и защитами, характерными для классически невротического истерического функционирования, на одном конце, до преимущественно орально фиксированных людей с отсутствием значимых, длительных объектных вложений в каждый пол, подлинно неспособных к проведению значимых различий между внешней и внутренней реальностью и почти полностью невосприимчивых к правильной аналитической работе — на другом. Этот континуум охватывает популяцию пациенток, почти идентичную популяции, описанной в статье Блюма 1973 года, и присутствующей, по крайней мере имплицитно, в работе Фрейда 1915 года о любви в переносе. На всех этих направлениях мы возвели добавочные постройки и вышли за пределы наследия Фрейда и в то же самое время очень во многом все еще не можем отрешиться от его трудов и его мышления.

Другая важная тема в данной статье Фрейда, и именно она характеризует ее как техническое предписание, а также как моральное предостережение — связана с "правилом воздержания" или нейтральности в качестве технического фундамента психоаналитического метода. Как это выразил Эйхофф (1987): "Отвержение вовлеченности действия (со стороны аналитика) — существенно важная часть правила воздержания, известного нам, начиная с работы Фрейда (1915) "Заметки о любви в переносе". В действительности Фрейд использовал в ней слово нейтральность один раз, а воздержание — три раза, как если бы эти слова были вполне идентичны по смыслу. Например, "Я думаю поэтому, что не следует отказываться от нейтральности, до которой дошел благодаря своей сдержанности в контрпереносе" (164) и "Лечение должно быть проведено в воздержании. Я не подразумеваю под этим только физическое воздержание и также не имею в виду лишение всего, чего больной желает, потому что этого не перенес бы никакой пациент. Но я хочу выдвинуть основное положение, что необходимо сохранить у больного потребность и тоску как силы, побуждающие к работе и изменению" (165). (Слово воздержание используется еще раз в аналогичном смысле).

Эта работа, конечно, была написана в эру топографической модели психического функционирования, сформулированной в седьмой главе "Толкования сновидений" (Фрейд, 1900), и более чем за десятилетие до написания работы "Торможения, симптомы и тревога" (1926) с ее изменением понятия психического функционирования в состоящую из трех частей модель ид, эго и суперэго. Именно эта структурная модель заложила надлежащую концептуальную основу для разделения тесно родственных, но отличающихся концепций воздержания и нейтральности. Новей (1991) в статье, озаглавленной "Воздержание психоаналитика", провела эту дифференциацию ясно и сжато. После утверждения, что две эти концепции были неясно определены, а затем смешивались в психоаналитической литературе, она продолжает: "Слово нейтральность, хотя оно использовалось Фрейдом (1915[1914]) почти синонимично слову воздержание до развития им структурной теории, впоследствии обычно относили к позиции, "равноотстоящей от ид, эго и суперэго" (А.Фрейд, 1936, 30). Однако воздержание имеет либидинозную значимость в отношении удовлетворения или фрустрации либидинозных влечений"[33] (344). То есть аналитик, будучи нейтральным, воздерживается от нацеливания себя на влечения, или на эго, или на суперэго, а также от давления или осуждения. Вот что Новей противопоставляет отказу от удовлетворения (или фрустрации) либидинозных и, следовало бы ей добавить, агрессивных влечений пациентки. Совместно две эти концепции относятся к различным аспектам технических и человеческих опасностей, представленных требованиями манифестаций любви в переносе на аналитика. По мнению Эйхоффа, все это берет начало в работе о любви в переносе и с тех пор стало постоянным компонентом психоаналитической техники, хотя с течением времени имели место существенные переоценки смыслов и реализаций концепций воздержания, удовлетворения и фрустрации[34], а также основополагающих вопросов относительно оценок технической нейтральности благодаря введенной Александером концепции "коррективного эмоционального переживания" в работе анализа (Александер и Френч, 1946)[35].

Третьим важным аспектом работы Фрейда, который мне хотелось бы обсудить, является тот аспект, который хуже выдержал испытание временем (и увеличивающимся опытом). Это классификация явлений переноса, представленная в работе "К вопросу о динамике переноса" четким делением на отрицательный и положительный перенос с дальнейшим подразделением последнего на (вытесненный) эротический перенос и так называемый не вызывающий возражений положительный перенос. Отрицательный перенос и эротический перенос, вытесненный или нет, Фрейд вначале рассматривал как сопротивления, требующие явно выраженного интерпретативного внимания. Из них двух отрицательный перенос будет порождать меньшее количество (или менее очевидные) обусловленных сговором контрпереносных требований и в этом смысле будет доставлять меньше технических проблем практикующему аналитику, поэтому особое внимание в работе о любви в переносе сосредоточено на специфических опасностях, порождаемых эмоциональной эротической констелляцией, для аналитической работы и аналитиков, в особенности для тех из них, кто "молод и свободен", и в более широком смысле для тех, кто менее закален в целом.

Все это оставляло — как это явно выражено в работе "К вопросу о динамике переноса", и имплицитно — в работе о любви в переносе — "не вызывающий возражений" положительный перенос как такой феномен, который следует принимать и использовать и который сам по себе не требует аналитического внимания хотя бы до тех пор, пока он в свою очередь не станет сопротивлением. Такое сопротивление, предположительно, будет становиться явным посредством возникающей негативной окраски или посредством указаний на его вытесненные детские эротические корни, ибо Фрейд уже до некоторой степени представлял себе континуум от наиболее архаического, сексуального и вытесненного до наиболее сублимированного, деэротизированного и приемлемого. Более точно, он имел в виду образование сублимированной формы из архаической, а также амбивалентные смеси негативных и позитивных окрасок.

Именно такое разделение переноса на три части — две из которых определенно являются сопротивлениями, требующими аналитической интерпретации, и одна — "не вызывающей возражений" — привело к техническим предписаниям (столь долгое время считавшимся установленными и не требующими доказательств, по крайней мере, в литературе по эго-психологии) позволять развиваться переносу, не интерпретировать его, пока он не примет явную окраску сопротивления, не "эксплуатировать" положительный перенос так долго, как это возможно, позволяя ему оставаться неисследованным и поэтому по сути не изменяющимся на протяжении всего аналитического пути. Именно данный набор идей дал толчок не только для развития психоаналитической литературы по терапевтическому альянсу, начиная с Зетцель (1956), и относительно связанному с ним, или синонимичному, рабочему альянсу, начинающемуся с Гринсона (1965), но даже для еще большего количества психоаналитически обусловленной психодинамической психотерапевтической литературы, в которой конструкт терапевтического альянса стал почти овеществленной сущностью, одновременно необходимым условием и гарантом психотерапевтического успеха. Это в свою очередь породило всю сферу исследовательской литературы по эмпирической психотерапии, посвященной измерению "силы" терапевтического альянса, связывающей эту оценку с курсом лечения и результатом и разрабатывающей вмешательство по усилению терапевтического альянса для улучшения прогноза лечения.

Была, конечно, и другая сторона этого набора теоретических и технических преобразований: литература противоположного характера, где подвергалась сомнению клиническая польза такого сопоставления терапевтического альянса и переноса в качестве двух раздельных, необходимых, дополнительных и взаимодействующих компонентов разворачивающегося психоаналитического процесса. Обсуждение всех "за" и "против" в этой полемике привело бы к отходу от темы изложения, поэтому я упоминаю об этом здесь лишь для повторной иллюстрации того множества теоретических и клинических направлений, которые возникли в результате зародышевых инсайтов в маленькой связке работ Фрейда по технике. Я хочу сосредоточить внимание лишь на одной центральной статье Штейна (1981), названной "Не вызывающая возражений часть переноса". Эта статья, хотя и твердо связана с теми, где данная концепция подвергается сомнению ("Я разделяю... серьезную озабоченность по поводу полезности данной концепции и, даже больше, по поводу ее способности вводить в заблуждение вследствие поощрения затуманивания важных элементов переноса и препятствия поиску природы "не вызывающего возражения" компонента, на который ссылался Фрейд" [871]), специфически сфокусирована не на ее мнимой концептуальной или технической полезности, но скорее на опасности, Представленной в последней части только что процитированного предложения, относительно "препятствия поиску" психоаналитического раскрытия движущих сил и генетики элементов переноса, даже наиболее безобидных или банальных (реально дружественных и подобающих) и поэтому ограничивающих полноту аналитической работы. Установленный таким образом фокус внимания Штейна становится, в свою очередь, почти не вызывающим возражений, так как даже те исследователи, которые с энтузиазмом выступают в поддержку концепции терапевтического или рабочего альянса, признают, что этот феномен так же несет в себе значения и эволюционную динамику, прояснение которых увеличило бы полноту аналитических обнаружений источников психической жизни пациента.

Штейн развивает свой тезис, рисуя сложную картину характерного "хорошего пациента" даже на вид "идеального аналитического пациента", легко узнаваемого как тип характера. Такие пациенты, "увы, не составляют большинства среди пациентов, которых мы видим в реальности, но [они] никоим образом не являются столь редко встречающимися, как утверждают некоторые исследователи" (873). Они — обычные невротики с хорошо определенными очерченными классически невротическими картинами болезни; они смышлены, ясно выражают свои мысли и сотрудничают, играя в аналитическую игру — то есть, в свободном ассоциировании, с почтительным вдумчивым вниманием выслушивая толкования и развивая расширяющуюся дугу инсайтов в контексте развертывания и обогащения истории жизни. Большинство из них представляет в точности ту разновидность положительного нежного переноса, которую Фрейд называет не вызывающей возражений. Та опасность, которую явно обнаруживает Штейн, заключается в вызывающей взаимное восхищение и соблазняющей взаимосвязи переноса — контрпереноса. Штейн говорит об этом следующим образом:

"Наблюдается тенденция попадания в уютную ситуацию, в которой господствует взаимное поддразнивание, высокая оценка и интеллектуальное соперничество. Поэтому вероятно, что такие пациенты будут пробуждать со стороны аналитика то, что соответствует "не вызывающему возражений" компоненту переноса. В отношении пациента аналитик ощущает, как если бы он или она были его любимым дитятей, теряя правильную аналитическую ориентацию ради того, чтобы становиться добрым и защищающим, испытывающим значительную гордость достижениями пациента и так далее" (874).

Это, конечно, порождает огромный риск серьезной аналитической неполноты.

"Что действительно мало известно, так это роль такого положительного, явно неэротического переноса в сохранении могущественного сопротивления не только к разрешению внутренних запретов, но также к аналитическому исследованию скрытых нитей демонстративного неповиновения и мести... То, что представляется всецело не вызывающим возражений, может спустя некоторое время составить наиболее трудный аспект невроза переноса" (876).

И затем резюмирующее утверждение:

"Имеется большая разница — принимать феномен как обусловленный реальностью, свободный от конфликтов, представляющий лишь самого себя и, с другой стороны, относиться к нему более правильным образом как к внешнему проявлению сложного набора противостоящих сил, большинство из которых действует помимо сознательного понимания и которые раньше или позже требуют объяснения в ходе анализа." (886).

Следовательно, это одно из тех мест, где технический совет Фрейда был по основательным причинам сильно видоизменен и существенно заменен, так как в настоящее время наше понимание стало более расширенным и ясным. Фрейд после описания не вызывающей возражений части переноса говорил далее в своей следующей работе по технике (1913): "До тех пор, пока сообщения и идеи пациента продолжаются без какого-либо препятствия, тема переноса должна оставаться незатронутой". Комментарий Штейна на данное утверждение следующий: "Решение проблемы анализирования невроза переноса, необходимое по более серьезным, чем чисто абстрактные причинам, стало бы, по-моему, невозможным, если бы мы буквально придерживались выдвинутых Фрейдом (1912) принципов" (875). Ключевое слово — буквально. Здесь, несомненно, нам напоминают формулировки и предписания, основанные на особой исторически-эволюционной матрице, которую более не следует понимать буквально. Каждая наука, конечно же, должна развиваться и превосходить достижения даже величайших своих представителей. Неоспоримый вклад Фрейда состоит в том, что он в одиночку создал структуру функционирующей науки о психической деятельности и фундамент, на котором все мы могли строить столь продуктивно и в столь многих направлениях.

Но теперь я, по всей видимости, далеко отклонился от центрального утверждения работы о любви в переносе — от манифестаций неблагоприятного развития переноса, которое, если не обращаться с ним должным образом, может иметь вредные последствия для пациентки, не говоря уже об аналитике, и, помимо этого, от взглядов Фрейда в тот ранний период, когда психоанализ столь упорно боролся за установление и признание своей легитимности, ибо публика отвергала психоанализ в качестве полезного терапевтического предприятия. Конечно, в качестве оправдания я мог бы сослаться на взаимосвязанную по сути группу работ по технике, каждая из которых необходима для полного понимания переплетения предпосылок и технических предписаний. В качестве оправдания я мог бы привести еще и то, что каждая линия обсуждения, которой я касался, представлена, по крайней мере имплицитно, либо в предварительной форме, либо в более полно разработанном виде в работе о любви в переносе. Я, по крайней мере, надеюсь, что достаточно убедительно это показал. Данная работа, несомненно, занимает место среди тех трудов Фрейда, которые заслуживают регулярного пересмотра в связи с требованиями современности, чему и посвящена эта серия.

Литература:

Alexander, F., and French, T.M. 1946. Psychoanalytic therapy: Principles and application. New York: Ronald.

Blum, H. 1973. The concept of erotized transference. /. Amer. Psychoanal. Assn. 21:61-76.

Brenner, C. 1979. Working alliance, therapeutic alliance, and transference. /. Amer. Psychoanal. Assn. (Suppl.) 27:137-57.

Curtis, H.C. 1979. The concept of therapeutic alliance: Implications for the "widening scope." /. Amer. Psychoanal. Assn. (Suppl.) 27:159-92.

Eickhoff, F.-W. 1987. A short annotation to Sigmund Freud's "Observations on transference-love." Int. Rev. Psycho-Anal. 14:103-09.

Freud, A. 1936. The ego and the mechanisms of defense. New York: International Universities Press, 1946.

Freud, S. 1900. The interpretation of dreams. S.E. 5.

- 1912. The dynamics of transference. S.E. 12.

- 1913. On beginning the treatment (Further recommendations on the technique of psychoanalysis, I). S.E. 12.

- 1914. On the history of the psycho-analytic movement. S.E. 14.

- 1925. Josef Breuer. S.E. 19.

- 1926. Inhibitions, symptoms and anxiety. S.E. 20.

Freud, S., and Breuer, J. 1893-95. Studies on Hysteria. S.E. 2.

Gill, M.M. 1963. Topography and systems in psychoanalytic theory. Psychol. Issues 10. New York: International Universities Press.

Greenson, R.R. 1965. The working alliance and transference neurosis. Psychoanal. Quart. 34:155-81.

Hartmann, H. 1960. Psychoanalysis and moral values. New York: International Universities Press.

Jones, E. 1953. The life and work of Sigmund Freud. Vol. 1. New York: Basic.

Novey, R. 1991. The abstinence of the psychoanalyst. Bull. Menu. Clinic 55:344-62.

Rapaport, D. 1960. The structure of psychoanalytic theory: A systematizing attempt. Psychol. Issues 6. New York: International Universities Press.

Rappaport, E.A. 1956. The management of an erotized transference. Psychoanal. Q. 25:515-29.

- 1959. The first dream in an erotized transference. Int. J. Psycho-Anal. 40:240-45.

Schur, M. 1966. The id and the regulatory principles of mental functioning. New York: International Universities Press.

Stein, M.H. 1981. The unobjectionable part of the transference. /. Amer. Psychoanal. Assn. 29:869-92.

Stone, L. 1961. The psychoanalytic situation. New York: International Universities Press.

Wallerstein, R.S. 1967. Reconstruction and mastery in the transference psychosis. /. Amer. Psychoanal. Assn. 15:551-83.

- 1990. The corrective emotional experience: Is reconsideration due? Psychoanal. Inq. 10:288-324.

Zetzel, E.R. 1956. Current concepts of transference. Int. J. Psycho-Anal. 37:369-76.

- 1968. The so-called good hysteric. Int. J. Psycho-Anal. 49:256-60.

Рой Шафер. Пять прочтений работы Фрейда "Заметки о любви в переносе"

Подобно столь многим другим гениальным трудам Фрейда, работа "Заметки о любви в переносе" охватывает широкую область исследования, она глубока по пониманию и оказывает столь мощное воздействие, что бросает вызов традиционным способам мышления. Но объем ее невелик, и ценою краткости является то, что каждая из основных тем рассматривается в ней лишь вводно или беглым образом. Это также сравнительно ранняя работа. Следовательно, данное эссе требует прояснения, развития высказанных в нем мыслей, согласования различных его утверждений, интерпретаций подразумеваемого или латентного содержания и методологического и эпистемологического повторного рассмотрения. И отвечая на этот вызов, мы в качестве современных психоаналитиков должны выразить собственные взгляды и отношения, так как со времени написания данного эссе прошло 75 лет; мы должны не просто попытаться точно установить, что именно "имел в виду" Фрейд, ибо тема его рассуждений сейчас и всегда будет иметь огромное значение для всех аналитиков.

Я представлю пять дополняющих друг друга перспектив или прочтений "Заметок о любви в переносе" . В каждой из них обсуждаются различные аспекты написанного Фрейдом. В одних подчеркиваются основные сделанные им вклады; в других — присущие ему ограничения и спорные моменты. Спорные моменты данного эссе проистекают либо из того, что оно было написано в сравнительно ранние годы развития психоанализа, либо из философских, социальных и личных предпочтений, ценностей и склонностей. Пять моих прочтений озаглавлены: "Разрушение общепринятых границ", "Управление эротическим переносом", "Контрперенос", "Патриархальное мировоззрение Фрейда" и "Позитивизм, перспективизм и авторский комментарий".

Разрушение общепринятых границ

Даже в наши дни большинство людей проводит резкую грань между нормальным и ненормальным, детством и взрослой жизнью и психоанализом и "реальной жизнью". К "большинству людей" я отношу не только широкую публику и многих пациентов, но также многих людей, которые работают в оказывающих помощь профессиях. Дихотомическое мышление обладает большой привлекательностью; оно удовлетворяет потребность в простоте и понимании ясной структуры. Из многих высказываний Фрейда следует, что дихотомическое мышление также было крайне привлекательным и для него (например, боль — удовольствие, принцип удовольствия — принцип реальности, инстинкт жизни — инстинкт смерти).

Однако выдающаяся,черта трудов Фрейда заключается в том, что по сути они постоянно ставят под сомнение общепринятые догмы. Отвергая упрощенческие общепринятые дихотомии, Фрейд постоянно определяет и формулирует переходные феномены, трансформации и движущие силы изменения, прослеживая сохранение старого в новом без отрицания нового, демонстрируя преимущества мышления языком отличий в степени, а не языком родового отличия, рассматривая людей как занимающих двойственные, внутренне противоречивые или несовместимые позиции. Например, в книге "Толкование сновидений" (1900) мы сталкиваемся с тем, как Фрейд выступает в защиту непрерывности психической жизни во сне и бодрствующем состоянии; в "Трех очерках" (1905b) подрывается какое-либо резкое и прочное отличие между перверсиями и нормальной сексуальностью; в различных работах по сексуальности, таких как "О превращении влечений, в частности анальной эротики" (1917), Фрейд подходит к рассмотрению психосексуального развития как серий трансформаций, а не резко очерченных фаз, и описывает взаимопроникновение этих фаз крайне утонченным образом. II более нет надобности размышлять о неприятии Фрейдом абсолютного отличия нормальный — ненормальный. Скорее Фрейд настаивает на том, что одни и те же фундаментальные процессы формируют жизнь нормальных людей и невротиков[36].

Многие из тех, кто отвергает работу Фрейда, делают это потому, что ошибочно принимают поиск Фрейдом непрерывности внутри трансформаций с течением времени за бесхитростный редукционизм. Как правило, они цитируют утверждения, вырванные из общего контекста трудов Фрейда и оторванные от свойственного ему способа мышления. Оправдывая таким образом свое неприятие его работы, они упускают момент вдохновенных разрывов Фрейда с общепринятыми условностями своего времени, которые определяют конструкцию психологического знания.

Прорыв различных общепринятых концептуальных границ можно обнаружить в "Заметках о любви в переносе". Я особо выделил один момент разрушения, который, по-моему, Фрейд завершил в данном эссе более впечатляющим и выразительным образом, чем где-либо еще. В более узком смысле — это разрушение границы между любовью в переносе и "подлинной любовью"; в более широком — разрушение границы между аналитическими взаимоотношениями и взаимоотношениями "реальной жизни".

В данном эссе Фрейд, по-видимому, некоторое время довольствуется развитием технического тезиса, что любовь в переносе должна трактоваться как нечто нереальное, то есть как иррациональное, бессознательно обусловленное повторение вытесненного желания и конфликта, который принимает форму сопротивления. Однако после глубинной разработки данной аргументации он останавливается и со свойственной этому гению вечной неугомонностью подвергает сомнению собственное утверждение о нереальности любви в переносе. Как если бы Фрейд только сейчас осознал, что углубившись в технические проблемы отличий, упустил лелеемую им перспективу непрерывности в психической жизни. При восстановлении этой перспективы, он продолжает утверждать, что отличие между обычной любовью и любовью в переносе, в конечном счете, не столь велико; самое большее, такое отличие является вопросом степени, и хотя в техническом отношении полезно иметь в виду и истолковывать преувеличенную природу и нереалистические Черты любви в переносе, это не должно мешать осознанию того, что обычная любовь имеет много аналогичных нереалистических аспектов. Обычная любовь, подобно любви в переносе, имеет свои инфантильные прототипы; она так же является повторением, идеализацией и насыщена конфликтными переносами; она так же является сложной смесью, а не просто новым и чистым опытом.

Развивая занимаемую им позицию по поводу любви, Фрейд в действительности одновременно утверждает три фундаментальные непрерывности: непрерывность между инфантильностью и взрослостью, непрерывность между нормальным и невротическим (рационально-реалистическим и иррационально-нереалистическим) и непрерывность между психоанализом и реальной жизнью. Именно последнюю из этих непрерывностей мы можем рассматривать как значительный шаг вперед в психоаналитическом понимании всей личности и ее развития в контексте человеческой обусловленности. Другие только что упомянутые важные непрерывности Фрейд также обдумывал уже в течение некоторого времени применительно к вопросам развития, психопатологии и процесса лечения.

Хотя мы могли бы соединить путеводные нити в предшествующих трудах Фрейда для показа того, что он уже ранее достиг этих интерпретативных заключений относительно любви как переноса и переноса как любви, и хотя мы могли бы также привести доказательства того, что Фрейд уже ранее выразил это понимание в других трудах, я полагаю, что следуя таким курсом, мы ошибочно приняли бы подразумеваемое знание и фрагментарное осознание за недвусмысленно выраженное убеждение в разработанном и составляющем единое целое контексте. К тому же, мы проглядели бы собственное ощущение Фрейдом только что достигнутого им в "Заметках о любви в переносе" осознания, его ясно выраженное акцентирование на этом аспекте и имплицитно удовлетворенный интерес в результате сделанного им вклада в теорию как любви, так и психоаналитического процесса.

Когда перечисляют различные достоинства эссе Фрейда, можно возразить, что в целом оно недостаточно .убедительное и неполное свидетельство. Он рассматривал любовь в переносе как одновременно нереальную и "подлинную" и предлагал технически относиться к ней просто как к нереальной, даже если она по существу подлинная. Для технических целей любовь в переносе следует рассматривать как повторение, "воспроизведение" старого текста любви. И все же, вследствие ее непрерывной связи с подлинной любовью, наш аналитический подход может или должен позволять новую привязанность — то есть, отношение анализанта к аналитику как к "новому объекту".

Много позднее Лёвальд (1960) выступил в защиту именно этого момента, когда обсуждал теорию терапевтического воздействия психоанализа. Лёвальд сосредоточил внимание на новых и более высоких уровнях организации, становящихся возможными вследствие анализа, и на возможности новых способов переживания себя и других в отношении, которое приводит к структурным изменениям. Этот новый способ связанности и восприятия себя и других более не сохраняется исключительно ригидным или неустойчивым, индифферентным или переполненным примитивной подозрительностью, депрессией, амбивалентностью и т.п. В этом контексте индивид может неожиданно вcтретить "новые" объекты и таким образом испытать "новую" любовь.

Однако по данному «опросу Фрейд явно хранит молчание. Из уважения к его проницательности мне хотелось бы думать, что он решил не вдаваться в трудное теоретизирование по поводу "нового" в том самом эссе, в котором предупреждал предположительно молодого, неопытного или даже не прошедшего анализ аналитика не дать ввести себя в заблуждение и не увлечься заявлением пациентки о возникшей новой любви. Фрейд был определенно прав, выражая обеспокоенность тем, что любое серьезное ослабление подобающе беспристрастного аналитического отношения может легко приводить аналитика к соскальзыванию в этически и терапевтически компромиссную роль в ходе проведения анализа. В наше время мы осознаем в большей мере, чем когда-либо ранее, сколь часто терапевты действительно переходят к любовным отношениям со своими пациентками или, по крайней мере, подходят к ним в сексуальном плане. Эти скандалы, очень часто происходившие на глазах настороженной публики, более не считаются случайными и изолированными. Намного более часто аналитик, который эмоционально увлечен, но воздерживается от сексуальных инициатив или откликов, все же не в состоянии полезным образом истолковывать насыщенную конфликтами любовь пациентки.

Однако мы не можем быть уверены в таком прагматическом объяснении молчания Фрейда по поводу "подлинной" любви в лечебных взаимоотношениях. Следовательно, мы должны допускать альтернативу — а именно, что в 1915 году Фрейд вполне мог быть как в личном, так и в теоретическом отношении не готов к дальнейшему обдумыванию импликаций подлинных аспектов любви в переносе для техники и теории аналитического процесса. Я вернусь к личной неготовности Фрейда при обсуждении его дискуссий но технике и контрпереносу и когда буду комментировать патриархальную ориентацию Фрейда. Его теоретическая неподготовленность может быть объяснена тем, с каким пылом он развивал центральные тезисы, так что он отдавал себе отчет, что рассмотрение вопроса о подлинных элементах в любви в переносе скомпрометировало бы, или могло бы скомпрометировать, его решительный акцент на определении настоящего прошлым. Этот детерминизм виден в навязчивом повторении, в переносе и отыгрывании и в других признаках непрекращающегося инфантильного бессознательного. Помимо экономии объяснения, его в первую очередь интересовал показ бессознательной непрерывности человеческих жизней с течением времени.

Дополнительный лимитирующий фактор в этой связи может быть получен из рассмотрения исторического контекста. В 1915 году Фрейд еще не разработал эго-психологию, которая, как позднее полагал Хартманн (1939, 1964), действительно дает теоретическое место для нового и автономного и может делать это, не отвергая теоретически драгоценных посылок о детерминизме и непрерывности.

Управление эротическим переносом

Фрейд неоднократно испытывал на себе насильственное столкновение с эротически заряженными романтическими чувствами и требованиями анализанток. Некоторые женщины проявляли эти чувства и требования вполне явно, тогда как другие, по-видимому, показывали лишь едва уловимые признаки таких чувств и вместо этого упорно занимались, хотя часто бессознательно, борьбой с ними или защитой от них. Характерно для себя и к большой выгоде для всех нас Фрейд намеревался исследовать, что может быть узнано из этих эмоциональных развитии чувств. Что могут открыть данные феномены относительно глубин психической жизни и источников неврозов его анализантов?

Фрейд пришел к двухстороннему рассмотрению выражения романтических и страстных чувств анализанток. С одной стороны, это являлось сопротивлением постольку, поскольку представляло собой давление пациентки на аналитика с тем, чтобы перевести аналитические взаимоотношения в любовную связь. Вызывая сдвиг от психической сферы к физической, пациентка могла заменять терапевтическое припоминание невротическим действием. Одновременно с этим, объяснял Фрейд, она могла "низвести" аналитика с властной позиции в их взаимоотношениях и убедить себя в том, что лечение опасно и ее решительное сопротивление лечению оправданно. С другой стороны, Фрейд считал служащую сопротивлению эротизацию терапевтических взаимоотношений воротами к вытесненным инфантильным либидинальным желаниям и конфликтам анализантки. Будучи проанализирован, этот защитный маневр мог открыть ее бессознательно сохраняемые "первоначальные источники любви" и "самое сокровенное из ее любовной жизни" (166). Согласно данной точке зрения, любовь в переносе подобна сновидениям: с одной стороны, являясь сложным набором сокрытий; а с другой — царским путем к терапевтически значимым воспоминаниям детства. С помощью этих воспоминаний Фрейд мог надеяться продемонстрировать анализантке истоки и движущие силы ее невроза и в то же самое время показать миру истинность своих теорий.

Можно видеть, что Фрейд рассматривал эротический перенос как путь блокировки анализа, который бессознательно обусловливался всем тем, что существенно важно для аналитического излечения. При таком понимании анализ любви в переносе как сопротивления имеет неоценимое значение. Большой смысл кроется в замечании Фрейда: "Единственные и серьезные трудности вытекают из необходимости овладеть переносом" (159). Фрейд подчеркивал, что осуществление этой деликатной задачи зависит от понимания аналитиком того, что любовь в переносе порождена самой аналитической ситуацией. Она — результат наблюдений и метода, а не простой прямой отклик одного человека на другого; другими словами, нет основания ожидать, что аналитик является носителем особой трансферентной валентности.

Вскоре мы подойдем к рассмотрению скрытых смыслов явной неудачи Фрейда увидеть возможность того, что как по форме, так и по содержанию, анализанты бессознательно сотрудничают с аналитиком через любовь в переносе; они используют ее специфическим образом как сообщение сведений скорее в форме показа, нежели сознательного припоминания и словесного рассказа. Его внимание осталось сосредоточенным на противодействии и на преодолении неприступности.

Сейчас мы сталкиваемся с особым, ситуационно вызванным защитным использованием любви в переносе: у женщин, которые на основании поверхностного аналитического знания вступают в анализ с убеждением, будто от них ожидается, что они влюбятся в мужчину-аналитика; если они этого не сделают, это лишь докажет им, что они плохие, не поддающиеся лечению или в ином отношении неподходящие анализанты. В этих случаях аналитик должен вначале изыскать возможности интерпретировать их конфликты относительно того, "хорошие" они или "плохие", и их страх спонтанности в том, что является для них все еще неисследованными водами психоанализа. Однако в 1915 году Фрейду пришлось вместо этого выражать озабоченность по поводу тех плохо подготовленных аналитиков, которые побуждали анализантов влюбляться в себя, или, по крайней мере, Фрейд считал необходимым предупредить их об опасности такой возможности (161).

В данном эссе Фрейд пытается заложить основу для твердой опоры на истолкование в преодолении сопротивления, выраженного в эротическом переносе. Однако в некоторых местах Фрейд, по-видимому, также полагается на рациональную аргументацию и давление. Например (167), он* по-видимому, склонен убеждать анализантку в нереальности ее любви, утверждая, что она скорее была бы уступчивой, нежели сопротивляющейся, если бы действительно любила аналитика. В утверждениях такого рода и несмотря на свое собственное указание на то, сколь важно для аналитика быть терпеливым, Фрейд частично выступает как специалист рациональной ориентации, работающий гораздо ближе к интеллектуально убеждающему, чем к эмоциональному концу континуума (Шафер, 1992, гл.14). Хотя мы можем оценить тот факт, что Фрейд описывает крайнюю версию эротического переноса и соответственно озабочен тем, чтобы защитить лечение от преждевременного и взаимно болезненного окончания, подумав, мы можем также осознать, что сам этот факт в большей мере служит аргументом против прибегания к, или чрезмерного полагания на интеллектуальное понимание и увещевание. Кроме того, сам Фрейд подчеркнул в начале данного эссе, что в таком перегретом контексте уши глухи к рациональным объяснениям. К акцентированию Фрейда мы можем теперь добавить, что, если такие объяснения и увещевания вообще дают что-либо, они обычно лишь добавляют горючего в огонь, частично представляясь анализантке подтверждающими ее фантазии переноса, что аналитик действительно привязан к ней.

Такое колебание Фрейда в вопросе использования доводов и давления, возможно, свидетельствует о некотором личном дискомфорте в связи с любовью в переносе, о чем я вскоре буду говорить. Однако вначале мы должны возвратиться к теме теоретической готовности Фрейда концептуально представить подлинную любовь в переносе. Фрейд писал "Заметки о любви в переносе" почти за десять лет до того, как представил свою эго-психологию в развитой форме[37]. В 1915 году он все еще считал, что именно поднятие на поверхность вытесненного и восстановление воспоминаний раннего детства — Делание бессознательного сознательным — важный Целительный фактор в терапевтическом процессе. Это убеждение теоретически основывалось на его топографической концепции психики. Однако оно Необходимо ведет к техническому подходу, одновременно динамическому и рационалистическому; такие убеждения благоприятствуют враждебному отношению к сопротивлению и чрезмерному полаганию на сознательное понимание как пути к выздоровлению.

По контрасту с этим, в более поздних структурных формулировках Фрейд подчеркивает потребность в изменении защит, ослаблении давлений суперэго и усилении это в целом: "Там, где было ид, должно стать эго" (1923). К этому времени Фрейд осознал, что вся личность вовлечена в невротические проблемы. Следовательно, он был вынужден значительно сдвинуть акцент в направлении инсайта, основанного на эмоциональном переживании, как существенно важного момента в вызывании глубокого и длительного изменения в психике как целом. В соответствии с новым правилом эмоциональное переживание простирается за пределы эмоций самой любви в переносе; это — разновидность переживания, которая возможна лишь в подготовленном структурном контексте, созданном через аналитические толкования повторений внутри истории жизни. Этот сдвиг с топографии к структуре лежит в основе многих продвижений в психоаналитической технике, которые были сделаны после 1915 года; в связи с этим следует особо отметить постоянную и возрастающую озабоченность аналитика подготовкой почвы для истолкований переноса, а не просто прямым считыванием бессознательного.

При рассмотрении идей Фрейда в историческом контексте мы также должны быть внимательны ко всему, что может служить намеками на будущее, ибо Фрейд был в некотором смысле всегда придирающимся к себе. Уже в таких работах, как "Формулировки двух принципов психического функционирования" (1911), "О нарциссизме. Введение" (1914) и "Печаль и меланхолия" (1917[1915]) проявляется его склонность к той формальной теории "эго", которая сможет привести к решительному разрыву с рационалистическим давлением и сдвигу к последовательному толкованию.

Тем временем непоследовательность или колебание продолжались, и на нас не может не произвести впечатления то, сколь значительная часть "Заметок о любви в переносе" посвящена предостережению молодого, неопытного или не подвергшегося анализу аналитика от искушения уступить страстным просьбам пациентки. Однако для Фрейда это означало нечто большее, чем простое усиление этической ответственности врача. Он не только настоятельно советовал аналитику ни в малейшей мере не рисковать своим общественным достоинством и врачебным авторитетом, проявляя нежный отклик, но также развивал общую теорию, в данном случае подчеркивая тот момент, что романтическое или сексуальное удовлетворение не сможет принести какой-либо терапевтической пользы из-за невроза пациентки, коренящегося в насыщенном конфликтами инфантильном прошлом, делающем ее неспособной к подлинному удовлетворению здесь и сейчас (165).

Однако я уже высказал предположение, что нельзя легко доверять утверждению, что Фрейд просто-напросто намеревался оставаться реалистичным и практичным по мере развития своих клинических инсайтов и их теоретического контекста. Я полагаю, что он также проявлял некоторый собственный неразрешенный контрперенос. Например, заслуживает внимания, что, несмотря на утверждение в написанном им ранее эссе (1914а, 150), что повторение и отреагирование могут быть поняты как формы припоминания, в данном эссе он почти исключительно подчеркивает текущую функцию любви в переносе как сопротивления — то есть, блокирование ею припоминания вследствие настаивания на повторении. Хотя, как я ранее писал, Фрейд ясно понимал возможность проанализировать данное сопротивление в глубь, к его инфантильным корням, однако, не был распознан отколовшийся аспект этого осознания, то есть не было признано, что анализант также может быть сотрудничающим, сообщая, посредством отыгрываний, нечто ценное. В другом месте (1992, гл.14) я пытался показать, что длительное сосредоточение Фрейда на оказывающих противодействие аспектах сопротивления во всех его формах может рассматриваться как проявление враждебного контрпереноса. Для успешного рассмотрения вопроса о контрпереносе Фрейда, особенно в отношении любви в переносе, мы должны обратиться к недвусмысленному высказыванию по этому поводу в "Заметках о любви в переносе": что он говорит, как он говорит это и что он забывает сказать.

Однако, чтобы подготовить для этого почву, полезно задержаться на рассмотрении отыгрывания как сообщения. Данный момент особо подчеркивается в трудах ведущих современных кляйнианцев, таких как Бетти Джозеф (1989). Но здесь аргументация неадекватно развита, ибо из этого не следует, что все то, что поддается интерпретации, каковым может быть отыгрывание, намеренно использовалось как сообщение. Аналитик также может получать информацию из наблюдения за некоммуникационным поведением, и этот момент не игнорируется Джозеф. Связанные с этим проблемы слишком сложны, чтобы подробно рассматривать их здесь, но я должен по крайней мере сказать, что когда аналитик постоянно сфокусирован на движущих силах переноса-контрпереноса, постоянно старается установить связанные с объектом, взаимодействующие аспекты событий аналитической сессии, эвристически полезно рассматривать анализанта как всегда переживающего просто бытие, а также то, что он использует слова как средство сообщения другому, следовательно, объяснения чего-то кому-то еще. Я далее считаю, что большинство анализантов благоприятно реагирует на атмосферу, в которой то, как они ведут себя и что говорят, рассматривается как активная часть связи с аналитиком посредством сообщения информации.

Контрперенос

В подстрочном примечании к "Заметкам о любви в переносе" (160-161 п.) Джеймс Стрейчи объясняет, что данное эссе одно из очень немногих, в которых Фрейд открыто обращается к контрпереносу. Причины этого очевидны. В 1915 году Фрейд работал с теорией, созданной почти исключительно на языке движущей силы либидо. Хотя он принимал во внимание инстинкты эго[38], как он впоследствии их назвал, хотя он уже разработал свои идеи о вторичном процессе, проверке реальности и принципе реальности и хотя он твердо знал об агрессии и вине в человеческих взаимоотношениях, у него все еще не было никакой общей и систематизированной теории агрессии и ограничений психической структуры. В 1915 году конфликт очень во Многом был вопросом вытеснения в противовес либидинальным влечениям; и, конечно, сами корни теории Фрейда кроются в идее о том, что плоть слаба и вытеснение никогда не завершается раз и навсегда. Кроме того, в связи с разработкой Фрейдом идей о нарциссизме (1914b) мы можем понять его обращение к специфически нарциссическим аспектам эротического контрпереноса — то есть искушения аналитика принять и наслаждаться идеализированием со стороны чувственной пациентки. Однако с точки зрения современного аналитика, подход Фрейда к контрпереносу, хотя он и разбивает основы, явно рудиментарный. Многочисленные контрпереносные факторы, которые теперь заметно фигурируют в нашем мышлении, даже не упомянуты, также нет признаков того, что Фрейд по достоинству оценил полезность контрпереноса для интерпретативной работы аналитика. Представляется, что частично именно позитивистский научный идеал полной объективности, основанный на личной отстраненности, привел Фрейда к защите точки зрения, что аналитику следует исключить всякий контрперенос посредством личного анализа, самоанализа и глубокого постижения его теорий развития, психопатологии и терапевтического процесса. Уже в данном месте мы можем обнаружить наличие некоторого характерологического контрпереноса, ибо он неотъемлемо присутствует в общей теории Фрейда, что все человеческие взаимоотношения более или менее окрашены детскими переносами. Однако Фрейд, по-видимому, хочет исключить аналитика из этого фундаментального утверждения. И опять, как при рассмотрении любви в переносе, мы сталкиваемся с неким отколовшимся рационалистическим предрассудком в простом негативном отношении Фрейда к контрпереносу — можно сказать, контрпереносом к контрпереносу.

Можно возразить, что необоснованно думать о контрпереносе в этой связи, что может быть вполне достаточно говорить о характерологических особенностях, которые могут становиться источниками контрпереноса в специфических взаимоотношениях. Я полагаю, что это возражение проистекает от предпочтения традиционных концепций характера и контрпереноса; эти концепции уже и более отщепленные друг от друга, чем те, которые я считаю более полезными. Первое отличие, которое будет здесь рассматриваться, состоит в том, что традиционно на контрперенос смотрели с неодобрением, тогда как при более широком использовании, проложенном кляйнианскими теоретиками объектных отношений, контрперенос — повседневно ожидаемый феномен, в котором воздействие бессознательных движущих сил внутреннего мира всегда может быть распознано психоаналитическими средствами. Следовательно, приписывание контрпереноса Фрейду, по-видимому, вовсе не означает возложение на него вины, а, скорее, означает его честное рассмотрение, как, в принципе, не отличающееся от рассмотрения кого-либо иного, занятого в аналитической работе.

Второе отличие имеет отношение к характеру. Хотя не существует единого определения термина "характер", традиционно он используется для описания тем или иным образом совокупности стабильных и взаимосвязанных черт или способов действия (более широко определяемых); это совокупность, которая может быть проанализирована как компромиссные образования, составленные из наклонностей ид, эго и суперэго. По контрасту, с точки зрения объектных отношений, характер будет иметь отношение к предпочитаемому паттерну поведения, обычным, реальным и воображаемым отношениям с другими; эти паттерны поведения все еще могут анализироваться как выражающие стойкие аспекты движущих сил внутреннего мира.

Принимая во внимание два этих отличия, можно продолжить размышления по поводу обобщенных или характерологических контрпереносов. Такой способ мышления был одобрен и успешно использовался много лет тому назад, хотя и не в точно таких же терминах, Анни Рейх (1951). В своем соединении типов контрпереноса она намеревалась подчеркнуть, как характерологический контрперенос неизбежно пронизывает работу каждого аналитика по причине: ее или его характерной жизненной истории конфликта, компромиссного образования, сублимации и являющихся результатом этого способов отношений к другим людям.

На этой основе я высказываю предположение, что в случае Фрейда мы сталкиваемся с характерологическим контрпереносом по отношению к самому контрпереносу. Он рассматривал контрперенос таким образом, который отражает идеализацию здравого рассудка, подкрепленного некоторыми моралистическими учениями; эта точка зрения приводит к большему акцентированию границ возможностей сферы рационального контроля, чем это может быть подтверждено психоаналитическим опытом. Такое акцентирование само может указывать на то, что чрезмерная оценка рациональности коренится в бессознательном конфликте. Вот почему в данном месте мы слышим отголоски того, что я ранее рассматривал как последствия топографической ориентации Фрейда, такие, как его с нажимом вводимые предположения, что сознание может быть эффективно в борьбе с сопротивлениями.

Хотя многие современные аналитики продолжают принимать проблематично узкую и негативную позицию Фрейда к контрпереносу, представляется правильным сказать, что в современном психоанализе для аналитиков характерна тенденция подходить к изучению контрпереноса более широко и позитивно. В определенной степени они используют контрперенос как способ перехвата бессознательно разыгрываемых сообщений пациента. Здесь они действительно следуют совету Фрейда аналитикам в другой из его работ по технике (1912, 115, 116): "Направь свое бессознательное к бессознательному анализанта в понимании того, что это более лучший инструмент для получения информации об анализанте, чем сфокусированное, сознательное внимание". Однако современное расширение совета Фрейда идет еще дальше; теперь аналитики также внимательно прислушиваются к собственным эмоциональным реакциям на анализанта как содержащим полезную информацию об анализанте. Фрейд не развил свои рекомендации вдоль этой линии, и я считаю, что мы должны быть особенно благодарны кляйнианской школе анализа объектных отношений за то, что они это сделали (см., например, Хейманн, 1950; Рэкер, 1968; Сегал, 1986; Джозеф, 1989).

В наше время контрперенос рассматривается как важный элемент также и в другом отношении. Эта точка зрения также сходна с фрейдовской, хотя и не идентична ей. Современные аналитики склонны постоянно опасаться возможности быть спровоцированными непосредственными чувствами анализанта. Они не считают себя свободными от отыгрывания собственных конфликтных желаний в том, как они проводят каждый анализ. Что касается в особенности любви в переносе, мужчины-аналитики будут опасаться того, что могут разжигать желания женщины-анализанта. Им уже известно много причин, по которым они могут это делать — для избегания проблем агрессии; участвуя в компенсирующих вину усилиях посредством романтизации данной связи; пытаясь очаровать женщину или добиться над ней господства для укрепления собственного падающего самоуважения; для недопущения осознания того, что они имеют дело с анализантом, который в данное время эмоционально глух; или для недопущения осознания материнского переноса анализанта посредством подогрева гетеросексуального, явно отцовского переноса. Мне кажется, что мужчины-аналитики часто прибегают к контрпереносу на эту упомянутую последней провокацию. Как я попытаюсь доказать позднее, это также могло произойти с Фрейдом.

Однако я уже указывал на то, что Фрейд в своих трудах не приближался к этой сложной концепции контрпереноса. Он был привержен развитию и мощной защите своего представления об аналитике как об ученом-целителе и нравственном человеке, объективно наблюдающем образцы иррациональности и индуктивно приходящем к чисто рациональным заключениям, хотя и с помощью собственных бессознательных психических процессов. Во время анализа собственные чувства наблюдателя, отличные от уважения и ответственности, должны держаться "в узде", если не исключаться из сознания, ибо они вредят лечению. Личные и теоретические рационалистические шоры Фрейда и переоценка значения сознания выталкивали более или менее подвижные экспериментальные аспекты аналитической работы в примечания на полях или вообще за пределы рукописи.

Вдобавок к узкому и негативному суждению о контрпереносе, рудиментарная природа подхода Фрейда также ясно видна в его пренебрежении к роли агрессии в эротизированном контрпереносе аналитика. В наше время мы будем с осторожностью относиться к параллелям в контрпереносе со строением переноса анализанта, и в особенности к параллельной враждебности, ибо теперь мы стараемся не пренебрегать пониманием того, что соблазняющие усилия анализанта также, и возможно, главным образом, выражают враждебность отрицательного переноса: враждебность в обличий "неукротимой" любви и желания. В этом отношении мы, по-видимому, согласны с настороженностью Фрейда к враждебности в любви в переносе, когда он указывал на то, как она может использоваться в попытке подорвать профессиональную власть аналитика. Но Фрейд рассматривал эту враждебность как часть стратегии, предназначенной для блокировки доступа к детским либидинозным воспоминаниям; то есть как аспект "борьбы" сексуальных вытеснений пациентки. С другой стороны, мы можем рассматривать любовь в переносе как развиваемую для блокировки доступа к отрицательному переносу; в качестве альтернативы можно подозревать, что женщина-анализант предпринимает отчаянные искусственно раздуваемые усилия почувствовать нечто, хотя бы что-нибудь, как прикрытие или "исцеление" от восприятия себя омертвелой или опустошенной жертвой, и, наконец, не вдаваясь в этот вопрос слишком пространно, мы должны подчеркнуть готовность анализанта в терапии, как и в остальной жизни, предлагать мужчине романтические и сексуальные чувства для собственной поддержки и успокоения. В таком случае мы должны фокусировать внимание на защитно неагрессивном, бессознательном материнском переносе. Мы склонны рассматривать любовь в переносе как текучую комбинацию и наслаивание, а не как один из этих факторов, и, возможно, другие. В любом случае мы будем постоянно прислушиваться к чередованиям как агрессии, так и отношений с матерью.

Мы полагаем, что на Фрейда повлияла его чувствительность к критике психоанализа публикой и профессионалами за его скандальную открытость в отношении сексуальных вопросов. Мы можем согласиться с тем, что он также был чувствителен к сходному отношению членов семей его анализантов, тех критиков, которые всегда были в состоянии подорвать продолжение хода лечения Фрейдом и его научные исследования. Подстрочная сноска (159) также наводит на мысль, что Фрейд все еще живо помнил контрпереносную борьбу Йозефа Брейера с Анной О. и ее разрушительное воздействие на их научное сотрудничество. Ко всему этому мы можем добавить предположение о том, что Фрейд страдал от сравнительно недавнего скандала вокруг любовной связи Карла Юнга со своей пациенткой Сабиной Шпильрейн и его длительных отголосков.

Рассматривая данную работу в историческом и личном контексте, а также в контексте приверженности Фрейда тому, чтобы сделать психоанализ чисто эмпирической наукой и эффективной научной терапией, мы можем понять отечески узкий подход к контрпереносу, предупреждающий и наставляющий тон, содержание данного эссе и так далее. Но осмысление направления и пределов его дебатов не лишает законной силы наш вывод относительно действия характерологического контрпереноса в мышлении Фрейда. И действительно, это в определенной мере помогает понять роль собственных контрпереносов Фрейда. Именно потому, что он был озабочен отношением публики, своим профессиональным положением, поведением его последователей, и вследствие его потребности создать рациональную науку из того, что он делал как аналитик, Фрейд занимал по отношению к своей пациентке культурно общепризнанную позицию, которая находилась в согласии с его собственными характерологическими контрпереносами и теми вне-терапевтическими целями, которые они за собой влекли. Как еще могло это быть? Для нынешних целей культурные и исторические контексты не могут ничего дать; в действительности они делают нас бдительными и помогают нашему пониманию повторяющегося конфликтного поведения.

У нас есть добавочная причина предполагать контролирующее воздействие контрпереноса на мышление Зигмунда Фрейда относительно контрпереноса. Собственные труды Фрейда показывают, что в силу внутренних причин он считал необходимым отбрасывать возможность материнского переноса и контрпереноса и оставался поглощенным только отцовским и поэтому сосредоточивал во всех своих трудах внимание на отцовском переносе как у пациентов, так и у пациенток. Многие аналитики, которые изучили основные клинические исследования случаев заболеваний Фрейдом, показали, что материнский и доэдипов перенос и контрперенос не являются хорошо разработанными идеями в его трудах (Блюм, 1980; Силвермэн, 1980; Бернхеймер и Кахане, 1985; Махони, 1986; Фрэнкиел, 1992).

Согласно точке зрения Фрейда, они являлись эдиповыми переносами и, в случае женщин, преимущественно положительными по своей природе. Но теперь нам известно, что мужчина-аналитик всегда должен быть готов к осознанию того, что он также служит в качестве женской, вероятно материнской, фигуры в переносе. Однако Фрейд, когда, наконец, женщины-коллеги стали настаивать на уделении большего внимания материнскому переносу, мог лишь сказать, что оставил им (женщинам) исследование данного вопроса (1931, 226-227). Сходным образом, в "Я и Оно" (1923) после изображения эдипова комплекса мальчика и девочки как одинаково бисексуальных, Фрейд далее начал представлять преимущественно патриархальную концепцию суперэго как наследника этого комплекса.

В настоящее время видно, как трудно было Фрейду оставаться, как он это сделал, главным образом, на эдиповом уровне, если он открыл своей работой свидетельства материнского переноса, ибо многое из такого переноса представляется нам доэдиповым по своей природе. Мы можем поэтому предполагать, что патриархальное предубеждение было одним из контрпереносов Зигмунда Фрейда. Обратимся теперь именно к этому специфическому контрпереносному фактору. По-моему, будет полезно выделить этот патриархальный фактор, потому что он стал занимать видное место в специфическом пересказе феминистскими критиками работ Фрейда (см., например, Бернхеймер и Кахане, 1985).

Патриархальная ориентация Фрейда

Фрейд проявлял серьезную и искреннюю заинтересованность в изучении женской психологии в то время, когда нормой считалась позиция стыда, скрываемая под видом скромности или такта. Окружающая обстановка была такова, что от человека ожидалось не подлежащее разглашению отношение и ложная гордость. С присущим ему проникновением Фрейд сделал фундаментальные вклады в психоаналитическую психологию женского развития и психопатологии. Многие из них, например, исследования женского эдипова комплекса и бисексуальные факторы в личности, выдержали испытание временем, хотя сегодня мы даем более сложную картину при рассмотрении этих вопросов и женской психологии в целом. И, однако, представляется, что при всей своей поглощенности работой и глубинным проникновением, при всей своей творческой сути и храбрости, Фрейд не осознавал и не избавлялся от патриархального предубеждения относительно женщин в своем мышлении. Здесь я использую термин патриархальный для описания смеси сознательно благосклонного патернализма, последовательного авторитаризма и всепроникающей снисходительности.

Я достаточно подробно рассмотрел многие аспекты этой предубежденности в статье 1974 года, озаглавленной "Проблемы фрейдовской психологии женщин". Я не буду здесь предлагать краткий отчет о том обсуждении. Достаточно сказать, что я подверг сомнению заключения Фрейда о том, что мораль и суждения женщин второсортны; я выступал против ограничений, налагаемых его предположением о том, что полное развитие женщин зависит от наделения их ребенком, в особенности сыном, со стороны.отцовского заместителя как компенсации за их "кастрированное" состояние и в качестве лекарства от того, что Фрейд поспешно и ограниченно назвал их "завистью к пенису"; как по лингвистическим, так и по психологическим причинам я охарактеризовал как сексистское приравнивание Фрейдом пассивного, подчиняющегося и мазохистского поведения к женственности, и я подчеркивал его относительное игнорирование до-эдипова развития и сосредоточенности и привязанности девочки к матери в течение этого времени. До моего эссе 1975 года, и определенно после его написания, многие феминистские авторы, включая тех из них, которые высоко ценят психоанализ, критиковали ориентацию Фрейда по отношению к женщинам как патриархальную, маскулинную, сексистскую и фаллоцентрическую — словами с частично совпадающими, но не идентичными дополнительными значениями.

В "Заметках о любви в переносе" именно его патриархальный тон и представления, а также ограниченность его аналитического внимания, стимулируют критические комментарии. Тон и представления Фрейда в некоторых местах шокирующе снисходительны: например, когда он говорит о "комическом" аспекте любви в переносе женщины к мужчине-аналитику (159); когда отвергает возможность анализа тех женщин, которые, явно побуждаемые любовью в переносе, не реагируют на его интервенции, говоря о таких пациентках, "словами [не названного] поэта", как о женщинах, которым доступны лишь "логика супа и аргументы жаркого" (167), и разводя руками в риторическом недоумении по поводу того, что женщина может быть столь охвачена стихийной страстью, что ее потребность в любви "неукротима" (я полагаю, что Фрейд явно размышляет здесь не как аналитик, а скорее защитным образом и в действительности более не относится к женщинам как к полноценным людям); когда он упрощенно допускает (и сообщает об этом анализанту), что, если бы это была истинная любовь, женщина стала бы "уступчивой" и попыталась бы разрешить проблемы ее случая для того, чтобы "поднять свою цену в глазах врача" (167); когда он пишет, что "когда женщина ищет любви", аналитику приходится брать на себя "мучительную роль отвергающего и отказывающего", в особенности если Женщина утонченна, а не грубо чувственна, Фрейд, по-видимому, освобождает эту частицу галантности из контрпереносного анализа (170); и, возможно, даже когда он вводит метафору о собачьих гонках с призом из "венка, сплетенного из колбасы", которые были бы сорваны, если бы отдельная колбаса (полный желания контрперенос аналитика) была брошена на пути (169). Обращение Фрейда к такой снисходительной риторике подчинялось патриархальной норме его времени, но, как я уже ранее указывал, к нему надо подходить также как к проявлению контрпереноса внутри психоаналитического процесса.

В этой связи в равной степени важен вопрос о выборе Фрейдом для обсуждения любви в переносе пациентки, находящейся в громадном романтическом расстройстве или в безрассудном возбуждении страсти. Действительно ли для Фрейда достаточно приводимого им объяснения, что он выбирает лишь один частный случай проблемы широкого диапазона? Почему он выбирает именно данный случай и обсуждает его именно таким образом? И достаточно ли, что он подчеркивает те практические проблемы, о которых я упоминал в предыдущих разделах моего эссе? Где, спрашиваю я, находится в его трудах какое-либо равноценное обсуждение любви в переносе мужчины-пациента к мужчине-аналитику? Где Фрейд нашел, что потенциально разрушительная гомосексуальная любовь содействует продвижению объективной психоаналитической работы? Какими бы сходными ни бывали иногда результаты любви в переносе у мужчин и женщин, не являются ли они иногда радикально отличными? Почему Фрейд-столь убежденно и сравнительно узко описывал мужской перенос на языке восстания против власти отца? Почему он не предпринял тщательного обсуждения менее сильных, более простых форм женского эротического переноса на мужчину-аналитика и других форм любви, которые, каковы бы ни были их инфантильные психосексуальные первопричины, могут играть значительную роль в аналитическом процессе? И почему, наконец, он уделяет столь мало внимания эротически окрашенному материнскому переносу? На основании этих и других соображений и вопросов, представленных в других местах (1993, в печати), я высказываю предположение, что патриархальная ориентация Фрейда подвигла его выбрать для обсуждения любви в переносе женщину, возбуждающую чувства, назойливую, невоздержанную, но так или иначе привлекательную, и изобразить ее в качестве единственного инициатора всех значимых, просто сексуальных течений аналитических взаимоотношений. Следовательно, он мог чувствовать себя сознательно уютно в своей патриархальной ориентации и много раз в своем эссе напоминал, предупреждал и увещевал, в то же время не желая обеспечивать детальный и сбалансированный охват любви в переносе во всех ее формах и со всеми ее функциями. Даже при недостаточно всестороннем освещении данных вопросов он мог бы сделать то, что столь часто делал в других контекстах: поставить поисковые вопросы и указать на сохраняющиеся неясности и потребность в дальнейшем исследовании.

Позитивизм, перспективизм и авторский комментарий

В предшествующих разделах данного эссе я представил дополнительные наблюдения и различную критику, почерпнутую из последующей истории тем, затронутых в "Заметках о любви в переносе" . Мое представление наглядно показывает, что данное эссе Фрейда дает лишь одну ограниченную версию одной грани аналитических взаимоотношений. Начиная с 1915 года многочисленные авторы, включая самого Фрейда, представили модифицированные, расширенные или альтернативные версии любви в переносе и ее психических и ситуационных контекстов. По мере развития психоанализа продолжается переоценка любви в переносе, и так и должно быть, ибо новые открытия в психоанализе требуют новых версий знакомых описаний (Шафер, 1983, 1992). Акцент смещается даже в связи с изменениями перспективы внутри эго-психологического фрейдовского анализа; он определенно сдвигается между школами психоанализа. Психоанализ находится в возрасте множественных перспектив, и, однако, все еще не удалось прийти к согласию по поводу некоторых общих оснований: может быть даже бесплодным делом искать такое основание (Шафер, 1990).

Мы уже отмечали, как изменилось обсуждение любви в переносе, когда аналитики порвали с ограниченным подходом Фрейда. Если возьмем теперь Другой пример, кляйнианскую версию объектной связи фрейдовского анализа, могут стать доступны некоторые важные дальнейшие аспекты перспективизма и изложения событий. Я представляю здесь лишь схематическую версию. Я полагаю, что, в кляйнианском изложении событий, аналитик должен попытаться разместить проявления любви в переносе внутри рамок параноидно-шизоидной и депрессивной позиций (см., например, Сегал, 1986). Таким образом, в одном случае, аналитик может подходить к этой любви как к попытке предупредить преследование путем умиротворения того лица, на которое женщина спроецировала свое разъяренное Собственное Я и которое она затем в защитных целях идеализировала как источник защищающей любви. В другом случае, аналитик может подходить к эротическому переносу как к выражению садомазохистского сексуального возбуждения, основывающегося на бессознательных фантазиях, что аналитические взаимоотношения являются разыгрыванием садомазохистских действий. Или, возможно, аналитик кляйнианского типа будет рассматривать особую любовь в переносе женщины, главным образом, как проявление попытки репарации, вырастающей изнутри депрессивной позиции — то есть, как попытку вылечить объект через любовь (см., например, Фельдман, 1990). В этой связи мы можем вспомнить, что Фрейд рассматривал любовь в переносе как стремление пациентки излечить себя через любовь; восстановление (репарация) объекта любви описано им не столь досконально.

Отметим, что ни одна из этих кляйнианских версий не отрицает сексуальной заряженности и романтической фантазии, вовлеченных в любовь в переносе. Что они делают, так это располагают эти факторы в двух позициях или динамических конфигурациях, которые фундаментальны для их подхода к интерпретации: параноидно-шизоидного и депрессивного. Они делают это для обеспечения собственных эволюционных контекстов и в качестве подходящего для работы расположения интерпретативных линий рассказа. Согласно фрейдовской перспективе, существенно важный контекст неизбежно заложен детскими фазами либидинозного развития, в особенности эдиповой фазой и в особенности позитивной эдиповой фазой. Согласно кляйнианской перспективе, анализ будет отмечать в большей мере превратности развития агрессии, нежели превратности развития либидо.

В этих двух перспективах мы видим различающиеся, но имеющие связь иерархии переменных. С каждой иерархией связаны типические изложения фактов и индивидуальных линий повествований, таких как те, которые я использовал при представлении специфических примеров в предшествующих параграфах. Мы не можем не замечать тщетность усилий Фрейда основать науку, которая дает лишь одно окончательное объяснение относящихся к ее ведению вопросов, таких как вопрос о любви в переносе. Ибо в данном случае практика психоанализа показывает, что он является интерпретативным, герменевтическим предприятием, которое проявляется в разнообразии предпочитаемых изложений фактов, некоторые из которых значимо отличаются от фрейдовских. Эти предпочитаемые изложения фактов входят в метод и таким образом в выявление и придание формы клиническим явлениям, которые будут затем интерпретироваться в согласии с данным изложением фактов. Таков герменевтический круг, и он обеспечивает знание, которое недоступно при традиционном позитивистском подходе.

Герменевтическая точка зрения на психоаналитическое понимание в точности такая же: это точка зрения, или перспектива, а не новое техническое предписание; то есть она описывает то, что делают аналитики. Позитивистская перспектива Фрейда, по-видимому, не поддается изменению, лишь когда мы произвольно исключаем без обсуждения все другие перспективы и когда мы также заходим столь далеко, что игнорируем или минимизируем значительные вариации даже среди близких приверженцев Фрейда. И действительно, в каждом разделе моего эссе имеются аргументы, подразумевающие плохое соответствие между творением Фрейда и его поддержкой позитивистской концепции этого творения.

Следует отметить, однако, что Фрейд не всегда выступал в защиту откровенно позитивистской концепции психоанализа. Мы можем видеть это, например, в некоторых из его методологических дискуссий (1909а, 104-105; 1915, 117) и в его клинических примерах. Здесь он не утверждал свою "официальную" научную позицию; он действительно признавал, по крайней мере имплицитно, необходимость герменевтических аспектов той дисциплины, которую создавал.

Тем не менее, нас должны интересовать его обычные формальные утверждения, ибо именно посредством них Фрейд пытался установить соглашения о том, каким образом конституировать и поэтому иметь возможность говорить о тех субъективных переживаниях, которые он считал решающими для психоаналитического процесса. Рассматриваемые в таком свете эти соглашения являются эпистемологическими директивами для аналитика относительно того, как обрабатывать двусмысленный ассоциативный материал: как принимать решение относительно того, что будет считаться доказательством и инсайтом. Но если, как мы видим, всегда возможен больше, чем один интерпретативный метод и результат, тогда должны быть подвергнуты сомнению его эпистемологические утверждения и пересмотру — те исходные предпосылки, на которых они основаны.

Поэтому я утверждаю, что Фрейд не поставлял необдуманных описаний обособленных наблюдений. Вместо этого, он мог лишь пересказывать жизни, прошлое и настоящее, как они появлялись, при помощи связующих звеньев лингвистических и эпистемологических предположений, в клиническом диалоге со своими пациентами. И данные диалоги принимали форму предпочитаемых им моделей повествований и тех специфических жизненных линий, которые они закладывали для интерпретативной работы (Шафер, 1992).

И, наконец, если мы зададимся вопросом о том, что такое любовь в переносе, предыдущее обсуждение, взятое в целом, предполагает, что мы можем начать отвечать на него лишь в порядке рабочей гипотезы и лишь после получения ответов на длинные серии других вопросов, на которые был получен ответ с различных родственных, но не идентичных точек зрения.

Среди этих вопросов следующие: кто задает вопрос? В связи с каким специфическим клиническим примером? Какая школа психоаналитического мышления контролировала ход и направляла этот анализ до данного момента? И какую именно иерархию переменных, или повествовательных предпочтений, готов принять задающий вопрос человек в качестве наиболее полезных для психоаналитических целей? Вопросы такого рода стали возможны благодаря "Заметкам о любви в переносе" Фрейда, другим его работам по технике, а также всей совокупности его трудов. Это его наследие (Шафер, 1992, гл.9). Другие психоаналитики, соответственно, не были согласны почивать на лаврах Фрейда. Со своей стороны, он также никогда не делал этого.

Литература:

Bernheimer, С, and Kahane, С. eds. 1985. In Dora's case: Freud-hysteria-feminism. New York: Columbia University Press.

Blum, H. 1980. The borderline childhood of the Wolf Man. In Freud and his Patients, vol. 2, ed. M.Kanzer and J.Glenn, 341-58. New York: Jason Aronson.

Feldman, M. 1990. Common ground: The centrality of the Oedipus complex. Int. J. Psycho-Anal. 71:37-48. Frankiel, R.V. 1992. Analyzed and unanalyzed themes in the treatment of Little Hans. Int. Rev. Psycho-Anal.

Freud, S. 1900. The interpretation of dreams. S.E. 4-5.

- 1905a. Fragment of an analysis of a case of hysteria. S.E. 1.

- 1905b. Three essays on the theory of sexuality. SB. 7.

- 1909a. Analysis of a phobia in a five-year-old boy. S.E. 10.

- 1909b. Notes upon a. case of obsessional neurosis. S.E. 10.

- 1911. Formulations on the two principles of mental functioning. S.E. 11.

- 1912а. The dynamics of transference. S.E. 12.

- 1912b. Recommendations to physicians practising psycho-analysis. S.E. 12.

- 1914a. Remembering, repeating and working-through (Further recommendations on the technique of psycho-analysis, II). S.E. 12,

- 1914b. On narcissism: An introduction. S.E. 14.

- 1915. Instincts and their vicissitudes. S.E. 14.

- 1917a[1915]. Mourning and melancholia. S.E. 14.

- 1917b. On transformations of instinct as exemplified in anal erotism. S.E. 17.

- 1918. From the history of an infantile neurosis. S.E. 17.

- 1923. The ego and the id. S.E. 19.

- 1931. Female sexuality. S.E. 21.

Hartmann, H. 1939. Ego psychology and the problem of adaptation. New York: International Universities Press, 1964.

- 1964. Essays on ego psychology: Selected problems in psychoanalytic theorie. New York: International Universities Press.

Heimann, P. 1950. On counter-transference. Int. J. Psycho-Anal. 31:81-84.

Joseph, B. 1989. Psychic equilibrium and psychic change: Selected papers on Betty Joseph, ed. E.G.Spillius and M.Feldman. London: Tavistock/ Routledge.

Loewald, H. 1960. On the therapeutic action of psychoanalysis. Int. J. Psycho-Anal. 41:16-33.

Mahony, P. 1986. Freud and the Rat Man. New Haven: Yale University Press.

Racker, H. 1968. Transference and countertransference. New York: International Universities Press.

Reich, A. 1951. On counter-transference. Int. J. Psycho-Anal. 32:25-31.

Schafer, R. 1970. An overview of Heinz Hartmann's contributions to psycho-analysis. Int. J. Psycho-Anal. 51:425-46. Reprinted in A new language for psychoanalysis, 57-101. New Haven: Yale University Press, 1976.

- 1974. Problems in Freud's psychology of women. /. Amer. Psychoanal. Assn. 22:459-85. Reprinted in Retelling a life: Dialogue and narration in psychoanalysis. New York: Basic.

- 1983. The analytic attitude. New York: Basic.

- 1990. The search for common ground. Int. J. Psycho-Anal. 71:49-52. Revised version reprinted in Retelling a life: Dialogue and narration in psycho-analysis. New York: Basic.

- 1992. Retelling a life: Dialogue and narration in psycho-analysis. New York: Basic.

- 1993. On gendered discourse. Psychiatry and the Humanities 14.

Segal, H. 1986. The work of Hanna Segal: A Kleinian approach to clinical practice. London: Free Association.

Silverman, M. 1980. A fresh look at the case of Little Hans. In Freud and his patients, vol. 1., ed. M.Kanzer and J.Glenn, 95-120. New York: Jason Aronson.

Макс Хернандез. Подстрочное примечание к подстрочному примечанию к "Заметкам о любви в переносе"[39]

В первой своей рекомендации Фрейд (1912b) призывал врачей, которые занимаются психоанализом, поддерживать "равномерно распределенное внимание", настроенное на бессознательное пациента. Это было революционное техническое нововведение, которое в точности соответствовало метапсихоло-гическим формулировкам Фрейда в седьмой главе "Толкования сновидений" (Фрейд, 1900). Последняя из "Дополнительных рекомендаций...", опубликованных Фрейдом между 1913 и 1915 годами, имеет дело с чем-то таким, что уже ранее произошло, или с кем-то, кто мог бы быть назван первой психоаналитической пациенткой, если бы не тот факт, что тогда психоанализ еще не существовал. Фрейд еще не стал к тому времени первым психоаналитиком. Он еще не прошел через болезненный процесс самоанализа и не заложил теоретические и технические основы своего творения.

В лечении Анны О. Брейер столкнулся с трудностями. Скрытые покрывалом благоразумия, они не были подвергнуты научному исследованию. Таким образом было задержано развитие психоаналитической терапии. В последней статье из серии "Дополнительных рекомендаций" Фрейд выбрал те ситуации, которые возникают, когда "пациентка делает совершенно определенные намеки или прямо заявляет, что влюбилась в анализирующего ее врача, как могла бы влюбиться любая другая смертная" (159), для обсуждения "борьбы между врачом и пациенткой, между интеллектом и инстинктивной жизнью, между пониманием и отыгрыванием, [которые] проигрываются почти исключительно в феноменах переноса" (1912а). Любовь в переносе служит для Фрейда примером и иллюстрацией "действительно серьезных трудностей", с которыми приходится сталкиваться аналитику, пытающемуся справляться с переносом. Но здесь есть кое-что еще. В написанной им истории психоаналитического движения, когда он говорит о своих учителях Брей-ере, Шарко и Хробаке, Фрейд утверждает, что каждый из этих трех мужчин передал ему "некое знание, которым, строго говоря, сами они не обладали"(1914а). Поэтому работа о любви в переносе имеет двойной ракурс. Первый ракурс технический: как справляться с переносом. Второй — более амбициозный: сознательная передача нам некоторого знания, которое было передано ему неосознанно.

Что же в данной работе может быть поведано нам о любви, переносе, женской сексуальности, а также о biirgerliche Moral («буржуазной морали»). Давайте начнем с любви. Согласно аргументации данной статьи, в отличие от общепринятого мнения, любовные дела "записаны как бы на особом месте, не допускающем никакого другого описания" (160). В этом отношении данная работа устанавливает критерий современной чувствительности. Любовь, подобно любому процессу в психической сфере, подвержена компульсивному повтору, это аксиома, которая является "одним из основных положений психоаналитической теории". Данное понятие возникло в качестве ядра статьи Фрейда по технике, написанной за год до опубликования эссе о любви в переносе (Фрейд, 1914b). Соответственно, любовь — это лишь новое издание чего-то, запечатленного когда-то в бессознательном.

Знание об этом является для врача "хорошим предупреждением против возможного у него контрпереноса". В то время контрперенос считался ненужным осложнением. В данном контексте контрперенос явно понимается как нечто такое, что может побудить действие со стороны аналитика. Поэтому аналитику лучше быть к этому подготовленным заранее. Пациентка, со своей стороны (и давайте не забывать, что это ее сторона), либо отказывается от психоаналитического лечения, либо, в противном случае, "должна примириться с влюбленностью во врача как с неизбежной участью".

Фрейд обращает наше внимание на тот факт, что неврозы, по крайней мере, для женщин, если придерживаться буквы данной статьи, нарушают "способность любить", безотносительно к тому, знает об этом или нет "ревнивый отец или муж" (161). Однако аналитик знает, что если препятствующая анализу вследствие невротического процесса влюбленность выражается и анализируется, это содействует выздоровлению пациентки. Опять подчеркивается связь между любовью и знанием, показанная в анализе маленького Ганса (Фрейд, 1909). Однако на самом деле все гораздо сложнее. Если в реальной жизни невроз мешает способности к любви, в лечении любовь мешает способности к специфической форме знания, называемой инсайтом.

"Вспышка страстного требования любви" является работой сопротивления. Пациентка лишается своей сообразительности, своего принятия объяснений, своего понимания, своего интеллекта, своего ин-сайта. Она "вся как будто ушла в свою влюбленность". Страсть вытеснила вспоминание. Под угрозой находится даже продолжение лечения. Существенно важная двойственность ясно выражает этот парадокс: любовь является мотором аналитического излечения, а также главным препятствием к нему. Давайте предположим, что процесс анализа развивался, так сказать, нормально. Вдруг "вся сцена совершенно меняется, как будто бы игра сменилась ворвавшейся внезапно действительностью". Как нам следует понимать эту явную инверсию логики аргументации? Давайте оставаться ближе к тексту, где появление любви в переносе посреди анализа описывается как обладающее качеством действительности, посягающей на иллюзорность данного процесса. Перенос, сравниваемый в другом месте с игровой площадкой, на которой разрешено навязчивое влечение пациентки к повторению, сравнивается теперь — по крайней мере, по своим воздействиям — с тем, что кладет конец театральной постановке. Мы можем предположить, что во время тех фаз анализа, в которых любовь в переносе выходит на первый план, субъект анализа, который говорит, и тот субъект, о котором "она" говорит, по-видимому, становятся одним и тем же. Между ними нет пространственного зазора. То пространство, на котором анализ возможен, сузилось. Но то, что возникает, не является действительностью. Другой субъект занимает теперь центр сцены, тот, кому пациентка активно адресует свои пассивные желания: аналитик.

Таким образом, мы переходим от любви к переносу. Или, еще более точно, здесь мы имеем дело с комбинированной концепцией любви в переносе. Фрейд (1914b, 154) говорил о новом iibertragungsbedeutung (трансферентном смысле), который аналитик придает симптомам пациентки. Таким образом, болезни приписывается трансферентный смысл. Но то, что в его статье 1914 года является герменевтическим предложением, техническим советом аналитику, имеет качество реального с точки зрения пациентки. Чувство пациентки столь интенсивно, что может привести аналитика к ошибке. Он может посчитать любовь в переносе чистой и простой любовью. Следовательно, она может иметь для него качество реальности. По-видимому, есть только один выход из этой головоломки. Аналитик должен вести анализ вдоль срединного курса: между сциллой отстраненного искусства толкования (герменевтики) и Харибдой аналитического "реализма". Лишь тогда виртуальность переноса будет "порождать промежуточную область между болезнью и реальной жизнью, через которую осуществляется переход от одного к другому" (Фрейд, 1914b).

Интерпретация любви в переносе должна, таким образом, быть направлена к восстановлению пространства между пациенткой и ее рассказом. Это больше, чем работа над сопротивлением. Приходится восстанавливать аналитическое пространство. Для успеха в этом деле необходимо восстановить понимание замещающей роли аналитика для анализанта, являющегося субъектом анализа. Лишь когда он или она находится вне центра психической жизни пациента, аналитик в состоянии придать симптомам невроза новый "трансферентный смысл", на который косвенно указывал Фрейд в работе 1914 года. Интерпретация переноса может содействовать инсайту пациента в глубь его специфической индивидуальности в выражении его способности любить (Фрейд, 1912а).

Использование выше местоимения мужского рода может привести нас к пониманию кое-чего относительно "тайного" континента женской сексуальности. Местоимение "его" принадлежит статье "О динамике переноса". Здесь оно применимо к индивидам как мужского, так и женского пола. Нет необходимости повторять, что та работа, рассмотрению "подстрочного примечания" в которой посвящена эта статья, рассматривает лечение пациентки мужчиной-аналитиком, который к тому же является врачом. Тогда неудивительно, что пациентка заключена в экстремальное положение чистого требования и изображена как молящее о любви создание. Здесь прорабатываются первые слабые представления о еще нуждающихся в исследовании аспектах примитивной оральности, которые являются нарциссическими поглощенностями. Тогда, чтобы "убедиться в своей неотразимости" [давайте обратим внимание на непереходность этой формулировки], пациентка попытается "подорвать авторитет врача, понизив его до положения возлюбленного" {"Заметки о любви в переносе", 163). Эхо библейского "грехопадения" сильно звучит на протяжении всего' параграфа, посвященного этой теме: вечная Ева искушает Адама в райском саду. Сказать это в наши дни действительно легко. Когда мы сделались чувствительными к вопросам пола, социокультурная матрица таких выражений, как "животная часть ее Собственного Я", "доминирование" (Herrschaft), "покорение", "женщины с элементарной страстностью" или "вся ненависть отвергнутой женщины", становится вполне очевидной.

Тем не менее, если мы преступим границы как буквального понимания текста, так и обстоятельств, определенных эпохой, в которую он был написан, станет возможным следовать за тонко очерченными линиями формы, которая станет более ясно прорисованной в последующих работах Фрейда. Если "образ отца" представляется в некотором смысле "соответствующим реальным отношениям субъекта излечения к своему врачу" (Фрейд, 1912а), он также подчеркивает символическое измерение: то, которое определяет формулировку эдипова комплекса. Объектом желания пациентки не является аналитик. Это даже не желание быть пассивным объектом любви аналитика. Оно, скорее, является желанием обладать, без какого-либо посредничества, символической репрезентацией любви и знания, насыщения и завершенности — другими словами, отменить эти отличия секса, пола и размножения, основанные на успешном эдипальном решении.

В известном смысле, по крайней мере, часть "тайны" женской сексуальности лежит в воззрениях наблюдателя. В прошедшие несколько лет та социальная ткань, на основе которой насаждалась мужская гегемония, была пропитана феминистскими представлениями. Это означало изменения в самовосприятии обоих полов. Даже bilrgerliche Moral, возможно, изменилась, а возможно, и нет. Тем не менее, что для нас действительно важно, сейчас в такой же большой степени, как и тогда, когда была написана данная статья, так это, с одной стороны, "заменить моральное эмбарго соображениями аналитической техники", а, с другой стороны, придерживаться "этической ценности" психоаналитического лечения, которое "зиждется на правде" (164). Ни технические, ни этические соображения не позволяют нам отклоняться от правды. А та основополагающая истина, которой мы научились из нашей практики, состоит в том, что все, что мы можем предложить пациентке помимо той правды, которую мы охватываем в наших интерпретациях, является лишь суррогатом, "так как вследствие своего состояния, пока не устранены вытеснения, больные не способны получить настоящее удовлетворение" (165). Это означает, что те аспекты правды, которые сообщаются пациентке через наши интерпретации, направлены на устранение результатов вытеснения. Чтобы остаться верным духу этой статьи, надо добавить, что это в особенности касается тех вытеснений, которые образуют невроз и препятствуют способности к любви.

Теперь, как и тогда, когда была написана данная статья, аналитикам приходится "вести борьбу по трем направлениям" (170). Против тех сил, которые объединяются для того, чтобы выбить нас из нашей аналитической установки, существенно важен тщательный контроль контрпереноса. Против тех оппонентов, которые, размахивая пуританскими флагами традиционной морали, пытаются воспрепятствовать прояснению и передаче обоснованного знания относительно сексуальности — будь она детской или взрослой, женской или мужской — нам следует приобретать большее понимание, не только по поводу самой сексуальности, но также по поводу условий самого нашего понимания. А против редукционистских взглядов тех, кто стремится к быстрым результатам через краткосрочные терапии, мы должны приобретать большее понимание тех условий, которые позволяют происходить инсайту.

Вот что поставлено на карту в анализе. Может быть, это причина того, почему другие аспекты переноса, состоящие из "менее нежных чувств", отнесены к другому подстрочному примечанию (161п.)[40]. Здесь не сказано ни единого слова по поводу отличия между "позитивным" и "негативным" переносом, которое появилось в работе 1912 года. Если любовь в переносе стремится к отмене различий через эротизацию, негативный перенос стремится к отмене различий через деструкцию. Любое представление различия — будь это язык, норма или символ — воспринимается как угроза нарциссизму пациентки, который должен быть преодолен. Психоанализ подразумевает борьбу за и сопротивление против припоминания. Припоминание подразумевает избегание, а также приближение к повторному переживанию. Повторное переживание подразумевает в равной мере как кратчайший, так и окольный путь к пониманию.

Это может быть причиной того, что когда анализ закончен — я не решаюсь сказать завершен, — то воспоминание, которое остается о нем у аналитика или анализанта, и в особенности его письменное описание аналитиком или анализантом, является лишь бледным отражением того, что происходило во время анализа с любым из них или между ними. Все, что известно, так это то, что анализ некогда имел место. Однако он обладает силой убеждения. Часто, слушая такое описание, говоришь себе: "Данный рассказ был действительно неправдоподобен, но убедил каждого, ибо в основном был правдив" (Боргес, 1974, 568). Как в сказке Боргеса, правдивой была эмоциональная тональность, отношение, подлинной была чувственность, подлинным было опровержение; "лишь обстоятельства, время и пара соответствующих имен были вымышленными".

Литература:

Borges, J. L. 1974. Obras completas. Buenos Aires: Emece Editores.

Freud, S. 1900. The interpretation of dreams. S.E. 4-5.

- 1909. Analysis of a phobia in a five-year-old boy. S.E. 10.

- 1912a. The dynamics of transference. S.E. 12.

- 1912b. Recommendations to physicians practising psycho-analysis. S.E. 12.

- 1914a. On the history of the psycho-analytic movement. S.E. 14.

- 1914b. Remembering, repeating and working-through (Further recommendations on the technique of psycho-analysis, II). S.E. 12.

Бетти Джозеф. О любви в переносе: некоторые текущие наблюдения

Статья Фрейда о любви в переносе, по моему мнению, не только вызывает живой интерес, но и является фундаментально важной. Я полагаю, это происходит по двум причинам. Во-первых, те проблемы, с которыми, как обнаружил Фрейд, сталкивались аналитические психотерапевты в тот период или в борьбе с которыми они терпели поражение, являются проблемами, с которыми всем нам, практикующим аналитикам, и сейчас еще приходится встречаться лицом к лицу в повседневной работе. Во-вторых, в ней затрагиваются многие моменты техники, которые впоследствии обсуждались и тщательно разрабатывались и все в большей мере оказывались критическими моментами аналитической работы. И как всегда наравне и одновременно с возрастанием нашего понимания технических вопросов идет продвижение в нашем теоретическом понимании. В данной работе я хочу сосредоточить внимание на ряде этих моментов и на некоторых из основных вытекающих из них усовершенствований.

Фрейд, очевидно, был глубоко обеспокоен тем, что аналитические терапевты попадали в запутанные отношения с определенными типами пациенток. Та модель, которую он имел в виду, была моделью мужчины-аналитика и женщины-пациентки. Пациентка либо открыто, либо более завуалированно показывала, что влюбилась во врача, а врач, вовлеченный пациенткой в отреагирование, в своем поведении или эмоционально чувствовал себя возбужденным, удовлетворенным или польщенным ее знаками внимания. Я надеюсь показать, что те вопросы, которые обсуждались в этой статье, не ограничиваются данной группой пациенток, но являются повсеместными.

Тем не менее, мне хотелось бы начать с рассмотрения того типа пациентки, который описывает Фрейд. Он показывает, что особый элемент, из-за которого справляться с переносом пациентки становится столь сложным делом, заключается не только в ее влюбленности во врача, но также в природе и выражении ее любви. Фрейд описывает сколь нереальна эта любовь, как понимание пациентки, по всей видимости, поглощается ее любовью, но он также описывает любовь на языке стремлений пациентки убедиться в собственной неотразимости, принизить врача до положения возлюбленного и обсуждает навязчивый характер этой любви, напоминающий патологический. Он продолжает подчеркивать, что аналитическая работа должна стремиться к обнаружению природы инфантильного образца объектного выбора пациентки и связанных с ним фантазий. Он также подчеркивает, что явно не приписывает подобные чувства пациентки лишь особому случаю лечения заболевания — что пациентка, как таковая, неизбежно влюбляется в своего врача и, далее, что природа влюбленности, паттерн будет повторяться, так что, даже если пациентка покидает одного врача и в конечном счете находит другого, тот же самый паттерн поведения вскоре возникнет и с ним.

С данным инсайтом Фрейд предпринял очень важный шаг, который, я полагаю, в наше время может быть выражен иным образом. Мы подчеркнули бы, что пациентка неизбежно привносит свой укоренившийся тип объектных взаимоотношений, в особенности по отношению к своим внутренним объектам, в отношения с аналитиком — любовь, ненависть, амбивалентность, защиту от любви и зависимости — всю гамму взаимоотношений. Вот что мы будем иметь в виду под влюбленностью. Фрейд, по-видимому, полагал, что в особенности для рассматриваемого им в этой статье типа пациентки, которая устанавливает могущественный эротизированный перенос, крайне важно добраться до инфантильных корней любви. Конечно, это будет происходить со всеми нашими пациентками. Но тот момент, который, по-моему, особо требуется здесь подчеркнуть, относится, скорее, к корням инфантильной любви. Инфантильная личность предстает в этих случаях обладающей собственной нездоровой натурой, о которой Фрейд позднее говорит как о приближающейся к патологической. Я полагаю, мы можем сделать здесь следующий шаг и увидеть нечто, что проявляется из патологической личности пациентки. Пациентка считает себя неотразимой и ведет себя так, как если бы врач считал ее таковой. У всех нас встречались пациентки такого типа, некоторые из них соответствуют описанию Фрейда как люди высокообразованные, чувствительные и утонченные, в том время как манеры других более грубые или более жалостные. Общим у всех этих пациенток является убеждение, сознательное или бессознательное, что аналитик эмоционально увлечен ими.

Личность такой пациентки более широко можно описать следующим образом. Она обладает нарциссическим представлением о себе, воспринимает себя всемогущей, чрезвычайно привлекательной, убеждена в том, что аналитик должен ее любить. Она не видит реально себя и свой объект. Она стремится избежать любого ощущения отличия между собой и объектом и не может допустить отличных от нее качеств или умений аналитика или его превосходства. В настоящее время мы можем видеть, что данная картина сохраняется посредством проективной идентификации. Пациентка проецирует собственное желание в отношении аналитика на аналитика, а затем действительно верит в то, что он ее любит. Это представление она может, как я буду рассматривать позднее, активно пытаться претворить в жизнь. Как уже отмечалось, Фрейд описывает, как пациентка пытается "подорвать авторитет врача, принизив его до положения возлюбленного" (163). Мы могли бы добавить, что к этому времени какое-либо представление, которое она имела о его превосходстве, ушло. Но Фрейд, в немного неискреннем разделе, обсуждает, может ли эта попытка рассматриваться как часть ее любви или как сопротивление. Я вскоре вернусь к этому моменту, но, по-моему, в этих примерах попытка пациентки превратить аналитика в своего возлюбленного должна рассматриваться как часть ее примитивной нарциссической структуры характера, которая не будет позволять объекту — аналитику — иметь успех, быть отличным и отдельным от нее. Это аспект агрессивного, завистливого, деструктивного отношения, которое было отколото и спрятано в более ранней части анализа (Фрейд описывает пациентку как послушную), но данное отношение вновь возникает по ходу продвижения анализа, и тогда деструктивность предстает как часть отношения пациентки к людям.

Вернемся к обсуждению сопротивления: Фрейд усиленно подчеркивает, что требования любви пациентки, ее эротизация переноса могут рассматриваться как сопротивление, как сила, которая препятствует продолжению лечения. Конечно, именно это бессознательно имеется в виду; несомненно, понимание или желание быть понятой, не играет никакой роли в желаниях пациентки в такие периоды. Здесь, как обычно в трудах Фрейда, сопротивление рассматривается как сила, мобилизованная в особенности против припоминания вытесненного материала и таким образом против лечения как такового. Недавно некоторые аналитики поставили под сомнение такое ограниченное использование данного слова (например, Шафер, 1991). Другие находят, что оно в большой мере выпало из их словаря и что его место было занято более детальными описаниями импульсов и защит пациентки внутри сессии и как часть его или ее общей структуры личности. Таким образом, мы можем считать, что показывая любовь, послушание пациентки, Фрейд также показывал ее защиты от более критических и негативных чувств и импульсов.

Я уже упомянула в начале, что данная работа Фрейда исключительно актуальна в настоящее время. В нашей работе все еще периодически встречается описываемый Фрейдом крайний тип случая, но те же самые или сходные факторы также действуют, более тонким образом, во многих явно более обычных, но все еще довольно трудноизлечимых случаях. Я хочу привести небольшой пример этого: пациентка была молодой женщиной, ученым-исследователем, интеллигентной и с широким кругом интересов; она, по-видимому, установила хорошие отношения с аналитиком и к анализу и желала сотрудничать и конструктивно использовать анализ. Постепенно я выстроила картину ее внутреннего мира. У нее было сильное убеждение в том, что люди ею пленяются; например, хотя ее бывший друг в действительности женился на ком-то другом, она была убеждена, что он все еще глубоко привязан к ней эмоционально. Что касается взаимоотношений со мной, стало вполне очевидно, что имела место фантазия, будто моя жизнь очень пуста, что я завишу от работы со своими пациентами и что я была очень сильно к ней привязана, нуждаясь в том, чтобы иметь ее для лечения, ради самой себя, и завидовала ее достижениям, в особенности ее взаимоотношениям с мужчинами. Ей удавалось, как она считала, держать меня на уровне завидующего и нуждающегося в ней человека. Ее способ достижения этого был частично чисто фантазийным, но она тонко, бессознательно, пыталась втянуть меня в некое взаимодействие с собой. Например, она имела обыкновение использовать почти любую интерпретацию для мазохистских нападок на себя; таким образом, в ее рассудке я стала садистским партнером. Она осуществляла это вне сессии, повторяя потенциальные инсайты и интерпретации и используя их для собственного бичевания и мучения, иногда в течение нескольких часов. Хотя она казалась послушной и сотрудничающей, не было почти никакого прогресса, так как инсайт стал таким образом источником перверзного сексуального возбуждения. Внутри сессий имела место тонкая эротизация переноса, тайно направленная на недопущение какого-либо реального различия между нами; мы обе должны были быть пойманы в это сопротивление, что должно было помешать мне быть подлинным аналитиком и отличной от нее, и таким образом победить меня и держать меня в рабстве. Это также давало ей возможность перверзного удовлетворения. Вот пациентка, которая не требует любви словесно, как это описывает Фрейд, но которая бессознательно пытается завлечь аналитика в некую разновидность садомазохистской любви или манипулировать им и в то же самое время убеждена в том, что аналитик некоторым образом любит ее и зависит от нее и что она неотразима.

Как я отмечала, Фрейд обсуждает потребность доходить с этими пациентками до инфантильных корней их любви. Вышеописанная пациентка с самого раннего детства была сильно увлечена своим двоюродным братом, который большую часть времени жил с ее семьей, так как его родители жили за рубежом. Этот мальчик явно имел крайне выраженные садистские привычки и любил причинять мучения, и двое этих детей были глубоко увлечены друг другом, так что моя пациентка чувствовала себя не в состоянии его бросить. У нее всегда было чувство уверенности в том, что она была любимицей матери, предпочитаемой даже отцу. Семейная история гласила, что в младенчестве ее не отнимали от груди, но она сама отвернулась от нее. Я подчеркиваю это для показа того, что в такой эротизации переноса пациентки, хотя она может рассматриваться как сопротивление анализу, сопротивление является лишь частью присущего ей способа любви, ненависти, контроля, предотвращения любого сдвига в установленной ею структуре всемогущественного превосходства и избегания более реалистических и зависимых взаимоотношений. Пациентка Фрейда вначале казалась сотрудничающей и послушной; моя пациентка вначале, при реакции на интерпретации, казалась примиряющейся с инсайтом и виной. Но, в действительности, вина использовалась для садомазохистских целей, для контроля над аналитиком и для того, чтобы помешать анализу стать продуктивным.

Возвращаясь к дискуссии Фрейда, мы можем в настоящее время видеть, как пациентки, которые эротизируют перенос, склонны сводить на нет или, в действительности, срывать лечение. Однако Фрейд в своей статье 1915 года все еще воспринимал эту деструктивность либо как сопротивление к всплытию импульсов или воспоминаний из бессознательного, либо как аспект любви — то есть, как аспект сексуальных инстинктов. И лишь пять лет спустя, в работе "По ту сторону принципа наслаждения" он показал, что эти крайне агрессивные аспекты противостоят инстинктам жизни, включая сексуальность, и отнес их к группе инстинктов смерти. Эта новая классификация открыла целую область агрессии и деструктивности в анализе и в жизни. Представление о пациентах, полных решимости разрушить прогресс, было затем связано с концепцией негативной терапевтической реакции. В работе о любви в переносе мы получили превосходную картину такого негативизма, использующего эротизацию в качестве главного оружия, но рассуждения Фрейда на этот счет — как, например, когда он пытается выделить различные мотивы, одни — связанные с любовью, другие — с сопротивлением — до некоторой степени неискренние. Я полагаю, что это часто происходит, когда он движется к новому открытию, но связан идеями, от которых еще не может отказаться. Здесь Фрейд еще совершенно не осознает, сколь радикальный шаг ему вскоре предстоит сделать в постижении мощи и определенности деструктивных влечений. В случае с только что описанной мною пациенткой мы можем видеть, как эротизация переноса была направлена, по большей части, на разрушение моей работы, на мою сепарацию как человека, на разрушение моей способности помочь ей — на саму материю прогресса и жизни.

Тот тип поведения, который обсуждает Фрейд в этой работе, является классическим примером отыгрывания, в отличие от думания или припоминания. Я нахожу его обсуждение здесь крайне интересным. Он подчеркивает важное значение использования действия вместо мышления, тему, которой он был крайне озабочен в тот период, как мы можем видеть из предшествующей работы в этой серии "Воспоминание, воспроизведение и проработка" (1914). Данная тема остается крайне важной в современном аналитическом мышлении, в особенности, когда мы рассматриваем пациентов, которые используют очень примитивные психические механизмы, такие как громадную проекцию или проективную идентификацию, и чье мышление очень конкретно. Для них мышление и реальность столь тесно связаны, что отыгрывание вместо осмысливания неизбежно. Но совершенно безотносительно к этим пациентам с более тяжелыми расстройствами, мне кажется, что в настоящее время эта резкая дихотомия представляется нам в определенном смысле ложной, так как мы можем сказать, что все пациенты привносят свои привычные отношения и образцы поведения во взаимоотношения с аналитиком, а не только свои воспоминания.

Наше понимание ловкости отреагирования вовне или внутри (психоаналитической ситуации) в таком переносе, возможно, является одним из наиболее важных продвижений в технике за последние годы. Мы принимаем это положение не так, как это описывает здесь Фрейд, что влюбленность пациентки во врача неизбежна, но что типичная природа любви пациентки будет неизбежно представлена во взаимоотношениях с врачом. Она может отыгрываться шумно, с протестами, требованиями или угрозами, как в случаях, описанных Фрейдом. Или она может всецело проявляться как влюбленность, но, как я подчеркивала, природа способа любви или нелюбви пациентки будет неизбежно возникать в переносе. Пациентка может быть отвергающей, молчаливой, замкнутой, решительно независимой. Альтернативно, любовь может быть более молчаливой, тонкой и перверзной, как в описанном мною случае. Вообще, может быть лучше, вместо использования термина влюбляться, описывать природу объектных взаимоотношений, которые пациентка привносит в перенос.

Что еще поражает в работе о любви в переносе, так это то, каким образом пациентка реагирует на аналитика, чтобы увлечь его собой, льстя ему, хваля его, домогаясь его, угрожая ему. В этом месте Фрейд проявляет озабоченность тем, что врачи-аналитики втягиваются в некую разновидность действительного или эмоционального поведения с пациентками, вместо того, чтобы оставаться нейтральными. Мы можем сказать, что до некоторой степени все пациенты поступают таким образом; они пытаются бессознательно и обычно деликатно вовлечь нас в психическую или эмоциональную активность, сыграть на нашей озабоченности или вине, позабавить нас или удовлетворить наши предполагаемые ожидания. Они пытаются манипулировать нами, чтобы подогнать под их стандарты и отреагировать в соответствии со своими бессознательными требованиями и фантазиями. Взглянем на минуту на мою пациентку: она будет представлять некий кусок материала таким образом, чтобы бессознательно пытаться побудить меня к высказыванию критического замечания или интерпретации, которая может именно так восприниматься, и таким образом будет стараться установить садомазохистские взаимоотношения. Или же она будет подробно рассказывать мне о своей работе, но таким образом, чтобы иметь возможность сделать слушателя несколько посторонним, возбуждая у него некоторое чувство неполноценности. Мы знаем, что следует прислушиваться не только к содержанию того, что говорится, но также к тому, как это говорится, к порождаемой атмосфере; это вполне может дать нам ключ к тому, как нами манипулируют. Важное значение отреагирования подчеркивалось в последнее время многими исследователями, включая Сандлера (1976), О'Шафнесси (1989) и Джозеф (1985). В понимании данного феномена очень помогло понятие проективной идентификации с бессознательным проецированием пациентом в фантазии частей себя или собственных импульсов на аналитика. Я предполагаю, что иногда эти проективные идентификации находятся исключительно внутри фантазии пациента. Иногда пациент пытается стимулировать аналитика вести себя соответственно, как я показала на примере моей пациентки. Вполне может так случиться, как указал О'Шафнесси, что мы не осознаем существование, или не понимаем природу, проективной идентификации до тех нор, пока не обнаруживаем себя втянутыми в некий трудно уловимый тип поведения или указывающий на некоторое отношение, отличное от того, чтобы оставаться отстраненным и нейтральным.

Все это, конечно, связано с недавними продвижениями и сегодняшним обдумыванием контрпереноса, термина, который Фрейд использует в этой работе и в очень немногих других трудах. Как многократно объяснялось, он использовал данный термин для описания чувств, которые возникают у аналитика как результат воздействия пациентки на его бессознательные чувства. Он использовал его для обозначения чего-то патологического, чего-то, по отношению к чему следует быть настороже, как, например, когда врачу действительно льстит любовь пациентки. Но многие специалисты в настоящее время считают, что ограничение смысла данного термина неким патологическим откликом со стороны аналитика крайне узко, хотя данный аспект всегда следует иметь в виду. Во фрейдовских случаях можно видеть, как, например, врач, который был польщен или соблазнен любовью пациентки, не только поступал таким образом из-за весьма личной потребности в лести или любви, но еще и утрачивал контакт с патологией пациентки. Но мы также можем сказать, что чувства, возбуждаемые во время сессии, могут действовать как очень важный указатель того, что на ней происходит — при условии, что аналитик может контролировать свои чувства по мере их возникновения или изменения во время аналитического часа. Он нуждается в способности контролировать, что и в какой степени проистекает от него, от его импульсов и личности, а что и в какой степени — от воздействия на него пациентки. Например, в случае описанной мною женщины необходимо быть в состоянии прислушиваться к такому замечанию, как: "После последней сессии все опять пошло наперекосяк", и понимать, следует ли воспринимать данное замечание как указывающее на обеспокоенность и огорчение пациентки по поводу того, что она совершила промах, или же, вместо этого, оно было высказано с намерением вызвать у аналитика чувство гнева, безнадежности или нетерпения. Такое осознание лучше всего может быть достигнуто использованием того, что может быть названо контрпереносом, хотя некоторые люди предпочитают использовать термин эмпатия. Во всяком случае, если аналитик ощущал негодование и нетерпение, будет очень важно разобраться в том, было ли оно вызвано его или ее плохим настроением и действительным раздражением по поводу того, что у пациентки, по всей видимости, нет никакого прогресса или же пациентка хотела или нуждалась в том, чтобы вызвать у аналитика такое чувство, и, возможно, пыталась этого добиться.

Хотя в статье Фрейда выражается озабоченность, наставление, предостережение и совет врачам, чем больше мы ее изучаем, тем в большей степени можем видеть, что в ней выявляются главные стороны психоаналитического подхода к лечению. Фрейд берет в качестве основополагающей для рассматриваемой им темы, что занимающаяся отыгрыванием чувственная пациентка представляет реальную проблему для врача. Он видит, что врача будут обхаживать и изматывать, что он легко может сдаться и уступить сексуальным домогательствам пациентки или отказаться от данного случая и в свое время отпустить ее к другому врачу. Но тогда старая проблема, предупреждает Фрейд, лишь повторится. Ни одна из этих альтернатив не является решением, но они высвечивают тот факт — не обсуждаемый в этой статье, но очень осознаваемый нами в наши дни, — что не всякий практикующий врач будет способен выдержать те стрессы, которые влечет за собой аналитическое лечение пациентов. Имплицитно здесь присутствуют вопросы относительно отбора будущих аналитиков.

Если врач действительно пытается продолжить реальную аналитическую работу, Фрейд испытывает реальную симпатию к той проблеме, с которой он сталкивается. Он осознает, что пациентка должна, по самой природе вещей, привносить свои проблемы в лечение и должна изнурять врача и льстить ему, пытаясь сделать его бесполезным и поставить в затруднительное положение, но аналитик не должен терять свою профессиональную установку. Фрейд рассматривает некоторые вовлеченные сюда проблемы, которые крайне уместны для каждого аналитика в наше время. Он указывает на то, что врачу приходится быть настороже по отношению к своему нарциссизму и не воображать, что явная влюбленность в него пациентки имеет что-либо связанное с его личностью. Скорее, он должен относиться к этому как к части аналитического процесса, части того, что пациентка привносит с собой в лечение.

Фрейд поднимает очень важную тему, которая последовательно развивалась в последние годы: что привносит пациентка во взаимоотношения? Вслед за работами прежде всего Стрейчи (1937) и Кляйн (1952) было достигнуто большее понимание того, что то, что привносится, это не просто фигуры из прошлого, из текущей истории жизни пациентки, но составные фигуры внутренней фантазии, которые выстраивались с самого раннего младенческого возраста, конструируясь из взаимодействий между реальными переживаниями и фантазиями и импульсами на них младенца. Осознавание сложности того, что привносится, конечно, является базисным для самого аналитического процесса и понимания внутреннего мира пациентки, ее тревог и защит. Но это также помогает более глубокому осознанию врачом, что то, что появляется во взаимоотношениях с ним, в действительности является переносом из внутреннего мира пациентки, и это помогает ему сохранять более отстраненную и профессиональную позицию.

Фрейд, продолжая изучать встающие перед врачом проблемы, затрагивает другие темы, которые имеют отношение не только к работе с эротизированным типом пациентки, но фундаментально важны для правильного аналитического подхода. Он обсуждает бессмысленность морализаторского отношения к пациентке — такого как убеждение пациентки подавить возникшие у нее чувства и инстинкты, — говоря, что "против страстей мало что сделаешь прекрасными речами" (164). В настоящее время это, по-моему, не столько вопрос активной попытки со стороны аналитика блокировать чувства пациентки, сколько риск указать на особое отношение посредством фраз интерпретации или тона, которым он их высказывает. Но Фрейд далее предупреждает врача против некой неискренности, указывающей на определенные отношения, но не выражающей это словами, не отстаивающей то, что, по мнению врача, происходит. Здесь замечания Фрейда показывают его силу и стремление к правде, которую он требует от врача, а также осознание им тех проблем, с которыми сталкивался врач в 1915 году — еще не с явными, а с трудно уловимыми проблемами. Здесь также на первый план выдвигаются те проблемы, с которыми мы все еще сталкиваемся лицом к лицу в нашей теперешней работе: желание вновь насильственно вернуть наших пациенток к более уступчивому состоянию психики и, даже еще больше, тонкое проталкивание желания избегать конфронтации с реальностью поведения пациентки или с ее фантазиями в переносе — например, посредством полуправдивого замечания, намека или тона голоса. Такие моменты указывают на то, что мы, некоторым образом, пойманы в проблемы пациентки и что нам требуется держать контрперенос в узде.

Различные аналитики будут очень по-разному подходить к этому разделу. Некоторые из них, по-моему, будут строить свой подход на готовности, до некоторой степени или на данный момент идти за предполагаемыми или выражаемыми желаниями пациентки. Некоторые могут оправдывать менее жесткий подход как попытку восполнить некоторую нехватку или базисную потребность у пациентки, могут воспринимать это как важный шаг вперед. Но, по-моему, высказанные Фрейдом в 1915 году идеи, в том виде, как они преподносились, и его рассуждения в этом разделе столь же актуальны в наши дни, как и в то время. Из его требования, чтобы аналитик избегал побуждать пациентку вытеснять или отказываться от своих чувств, выросли другие результаты. Конечно, мы можем говорить, что этот момент базисно важен для психоанализа, но подчеркивание его значимости возникает, возможно, особенно в работе Биона (1963) в связи с понятием способности аналитика вмещать в себя чувства пациентки и посредством истолкования смягчать их, а затем в модифицированной форме возвращать пациентке, так же как мать нуждается во вмещении в себя чувств и тревог младенца. Без такой разновидности вмещения может не наступить чувствительность к пациентке и к тому, что происходит.

Я полагаю, что это именно то, что имеет в виду Фрейд, когда выступает в защиту того, что врач должен "крепко держаться любовного переноса, но относиться к нему как к чему-то нереальному..., которое должно помочь раскрыть сознанию больной самое сокровенное из ее любовной жизни... Пациентка... почувствует себя тогда достаточно уверенной, чтобы проявить все условия любви, все фантазии ее сексуальной тоски" (166). Это, несомненно, картина аналитика, который может вмещать в себя чувства пациентки, которая тогда ощущает себя в достаточной безопасности, чтобы в большей мере открыться.

И все же, по-моему, в данном месте статьи имеется проблема. Фрейд говорит о группе пациенток, у которых эротизация столь велика, что, по его мнению, с ними невозможно никакое продвижение в анализе. Но затем он начинает пытаться их убеждать — отмечает неразумность отношения пациентки, задается вопросом о том, действительно ли она влюблена во врача, и т.д. — и полагает, что используя такие аргументы и набравшись терпения, возможно преодолеть эту трудную ситуацию.

Представляется довольно странным подходом убеждать пациентку, чтобы в достаточной степени отговорить ее от присущего ей патологического отношения для продолжения анализа природы ее любви. Это представляется очень близким к морализаторскому отношению, от которого Фрейд столь твердо отрекся в более ранней части статьи, как если бы отыгрывание требований любви и сопутствующая ей провокация не являются сами по себе частью инфантильных корней любви пациентки, а являются такими вещами, от которых можно отговорить, прежде чем могут исследоваться их инфантильные корни. Или же Фрейд разрабатывал путь такой аргументации, потому что еще не был достаточно убежден в том, что здесь не выражаются глубоко деструктивные влечения, и поэтому пытался их обойти.

Есть еще одна неясность в обсуждении Фрейдом отличия между нормальной любовью и любовью в переносе. Неясно, думает ли он в последнем случае лишь об эротизированном типе или обо всех манифестациях любви в переносе. Он, по-видимому, считает, что вся любовь в переносе, будучи спровоцирована аналитической ситуацией, отсутствует в реальности и интенсифицируется; это отличается от представления о том, что пациент/пациентка привносит свои обычные жизненные конфликты, внутренние или внешние, во взаимоотношения с аналитиком. Или же он имеет в виду, что в нашей голове имеется модель нормальной любви и что то, что мы на самом деле видим у наших пациенток в анализе, является более примитивным, нереальным и слепым, чем та модель, которую мы сознательно или бессознательно имеем в виду. Я полагаю, что один аспект этого — то, что тип любви, который мы видим в переносе, является, с точки зрения пациентки, "подлинным" — это его или ее особенности любви. Ее проявление обострено близким контактом и тщательным исследованием аналитической ситуации. Вдобавок наши пациентки приходят к нам, какими бы ни были те симптомы, на которые они жалуются, потому что испытывают трудности во взаимоотношениях — и следовательно, в любви. С этой точки зрения, любви в переносе суждено показывать больше патологии и инфантильных черт — например, больше нарциссизма и всемогущества — и, поэтому, быть более нереальной, чем предполагает наше представление о "нормальной" любви.

В любом случае, с точки зрения техники, решающий момент, на который указывает здесь Фрейд, состоит в том, что у аналитика — особая и глубокая ответственность; что аналитическая ситуация вызывает любовь пациентки, которая является неизбежным следствием лечения; и, поэтому, вся ответственность за управление данной ситуацией должна лежать на аналитике. В конечном счете, это прерогатива пациентки — пытаться злоупотребить ситуацией в соответствии с ее личностью и патологией, и Фрейду известны те затруднения, которые эта ситуация порождает для аналитика. Но если мы серьезно воспринимаем преимущества нашего понимания всего диапазона представлений о переносе, тогда перенос становится возможностью исследования того, что происходит, а не затруднением и ношей. Данная проблема подчеркивается знаменитым утверждением Фрейда: "Психоаналитик знает, что работает с самым взрывчатым материалом и что должен соблюдать такую же осторожность и совестливость, как химик" (170).

Я нахожу эту работу замечательной и крайне уместной в наше время. Она явно начинается с той озабоченности, которую Фрейд, несомненно, испытывал по поводу очарованности врачей определенными пациентками и сексуального или другого от-реагирования с ними. Но в ней содержатся идеи, которые выходят далеко за пределы этой темы, в область аналитической техники, идеи, которые стали базисными для здравого аналитического мышления и практики. Хотя, как я уже говорила, я считаю, в ней есть определенные моменты двусмысленности и области, где современное мышление будет отличаться от мышления Фрейда, главные темы и направления борьбы для практикующего аналитика оказались одними из наиболее важных точек роста в психоаналитической практике за последние десятилетия.

Литература:

Bion, W.R. 1963. Elements of psycho-analysis. London: Heinemann.

Freud, S. 1910. The future prospects of psychoanalytical psycho-therapy. S.E. 11.

- 1914. Remembering, repeating and working-through. S.E. 12.

- 1920. Beyond the pleasure principle. S.E. 18.

Joseph, B. 1985. Transference: The total situation. In Psychic equilibrium and psychic change. London: Rout ledge, 1989.

Klein, M. 1952. The origins of transference. In Envy and gratitude, and other works. London: Hogarth. O'Shaughnessy, E. 1989. Enclaves and excursions. (Unpublished)

Sandler, J. 1976. Countertransference and role

responsiveness. Int. Rev. Psychoanal. 3:43-47.

Schafer, R. 1991. A clinical critique of the idea of resistance. Paper given to the British Psycho-Analytical Society.

Strachey, J. 1937. The nature of the therapeutic action of psycho-analysis. Int. J. Psycho-anal. 15:127-59. Reprinted in Int. J. Psycho-anal. 50.

Данная работа несомненно одна из самых блестящих работ Фрейда. Джонс (1955) говорит, что она нравилась Фрейду больше других работ по технике, написанных им во втором десятилетии XX века. Как можем мы забыть такие фразы, как "логика супа и аргументы жаркого" в качестве аргументов, или такие замечания: "Несомненно, что половая любовь составляет одно из главных содержаний жизни, соединение душевного и физического удовлетворения в любовном наслаждении является самым высшим содержанием ее. Все люди, за исключением немногих чудаков-фанатиков, и устраивают соответственно свою жизнь, только в науке стесняются это признать", или такое его высказывание: опасность для врача "забыть технику и врачебный долг ради прекрасного переживания". Несомненно, сострадание к "невозможной профессии", которая должна комбинировать интимность с воздержанием не только для пациентки, но и для самого аналитика, вряд ли может быть лучше выражена. Другим знаком сочувствия служит признание Фрейдом того, что для аналитиков, "в особенности для молодого и свободного еще мужчины", может быть особенно затруднительным делом справляться с эротизированным переносом. Что касается пожилого аналитика, мне кажется, по крайней мере, столь же глубокое сочувствие может быть высказано по отношению к аналитику, который разочарован неудачей анализанта развить эротизированный перенос! Можно ей не верить, но Хильда Дулиттл (1965) сообщает, что Фрейд ударил по верхней части кушетки и сказал: "Проблема в том, — что я старик — и вы не считаете стоящим делом меня любить" (16).

Психология одного человека или двух людей

Одним из главных достоинств эссе о любви в переносе является то, что оно свидетельствует о диалектическом направлении мышления Фрейда: "мы имеем это, но, с другой стороны, мы имеем следующее..." Примером этого диалектического направления в данной работе может быть, по-моему, проблема, имеет ли психоанализ дело или следует ли ему иметь дело с психологией одного человека или двух. Данной проблемой психоанализ занимается давно, со времен Ференци (например, 1928). Спор на этот счет в настоящее время разгорелся с новой силой (см., например, Митчелл, 1988), и, я полагаю, становится все более ясно (Гент, 1989; Хоффман, 1991; Сандлер, 1991), что будет правильно оценивать аналитическую ситуацию с обеих перспектив. Если анализант рассматривается как закрытая система сил и контрсил, перспективой будет один человек. Если аналитическая ситуация рассматривается как взаимоотношения между двумя людьми, перспектива включает в себя двух людей и аналитик является участником в этой ситуации. Для полного охвата аналитической ситуации необходимо все время учитывать обе перспективы, а также то, что каждая из них периодически оказывается то на переднем, то на заднем плане. В перспективе одного человека на переднем плане находятся движущие силы невроза анализанта. В перспективе двух людей на переднем плане будет перенос/контрперенос. Когда анализ протекает хорошо, две эти перспективы предстают как чередующиеся выражения одних и тех же тем. Конечно, перспектива одного человека, касается ли она прошлого пациента или его текущей жизни вне лечения, включает в себя взаимоотношения с другими людьми. Перспектива двух людей имеет отношение к аналитику и анализанту в психоаналитической ситуации.

В данной работе Фрейд иногда придерживается одной перспективы, а иногда — другой. С одной стороны, он придерживается "классической" позиции одного человека: перенос — дело исключительно пациентки; если пациентка ищет другого аналитика, снова произойдет то же самое, так как аналитик — заменяемый винтик в аналитической ситуации; обаяние аналитика не имеет ничего общего с тем, что происходит; нет ни "одной новой черты", вытекающей из текущей ситуации (это регрессия из его осознания в случае Доры, что некоторый реальный элемент текущей ситуации может, хотя и случайным образом — например, курение им сигар, — повторить элемент из прошлого); приводятся аргументы против "подлинности" этой любви.

Вот другой пример перспективы одного человека: происходит ли перенос лишь в аналитической ситуации или также вне ее? Фрейд считает, что та же самая влюбленность будет иметь место не только в некоторой другой разновидности лечения, но также в обычной жизни: "обычная влюбленность, вне аналитического лечения, скорее напоминает ненормальные, чем нормальные душевные феномены" (168).

С другой стороны, иногда Фрейд выбирает перспективу двух людей: "У нас нет никакого основания оспаривать, что состояние пациентки имеет "характер настоящей любви"; "но ведь сопротивление не создало этой любви"; аналитик "вызвал эту влюбленность введением в аналитическое лечение"; "она является неизбежным результатом врачебного положения" (168-169). И опять [любовь в переносе] "вызывается аналитической ситуацией" (168). А затем опять: "как если бы специальными заклинаниями старались вызвать из преисподней духа [гипноз!]" (164). Эти замечания показывают перспективу двух людей. Но заметим, что акцент делается главным образом на ситуации, а не на человеке, который ее создает. Сходным образом, Фрейд пытался сместить личную ответственность с себя на ситуацию, говоря, что не мог воспрепятствовать побуждению человека-крысы рассказать свою ужасную историю: это было просто требование лечения! Генрих Рэкер (1968) лучше разбирался в данном вопросе. Он говорил, что помещая на дверях своего офиса соответствующую табличку, он уже является соучастником.

Разделение аналитиком ответственности в перспективе двух людей становится еще яснее в наблюдении Фрейда по поводу того, когда вспыхивает требование любви: когда нужно заставить пациентку "сознаться или вспомнить особенно неприятный и вытесненный отрывок из ее жизни" (162), — то есть, когда аналитик пытается заставить пациентку подчиниться ему, конечно, в интересах лечения. Здесь акцент явно смещается на аналитика, а не просто на ситуацию. И опять мы имеем перспективу двух людей в наблюдении, что эротический перенос в аналитической ситуации отличается от любви в обыденной жизни, даже если только количественно. "Она... усилена сопротивлением..., она в высокой степени не принимает во внимание реальности" (168-169). А затем опять переход к одному лицу: "именно эти, отступающие от нормы черты, составляют сущность влюбленности" (169).

Хотя нижеследующая цитата взята не из работы Фрейда о любви в переносе, я не устоял перед искушением добавить этот чудесный отрывок из перспективы двух людей, в котором Фрейд признает "права" пациента ("Массовая психология и анализ человеческого Я"[41], 1921):

"Все вышесказанное подготавливает утверждение, что внушение (вернее, восприятие внушения) является далее неразложимым прафеноменом, основным фактом душевной жизни человека. Так считал и Бернгейм, изумительное искусство которого я имел случай наблюдать в 1889 г. Но и тогда я видел глухое сопротивление этой тирании внушения. Когда больной сопротивлялся и на него кричали: "Да что же вы делаете? (Vous contresuggestionnez)", то я говорил себе, что это явная несправедливость и насилие. Человек, конечно, имеет право на сопротивление внушению, если его пытаются подчинить путем внушения. Мой протест принял затем форму возмущения против того, что внушение, которое все объясняет, само должно быть от объяснений отстранено..., то есть о тех условиях, при которых влияние возникает без достаточных логических обоснований[42].

В первом параграфе этой работы Фрейд пишет: "В психической жизни человека всегда присутствует "другой". Он, как правило, является образцом, объектом, помощником или противником, и поэтому психология личности с самого начала является одновременно также и психологией социальной в этом расширенном, но вполне обоснованном смысле"[43]. Важно подчеркнуть, что в этой последней цитате перспектива двух людей выходит далеко за рамки темы любви в переносе. Эта перспектива — в бесчисленных обликах — является неотъемлемо присущей и вездесущей чертой аналитической ситуации. Конечно, громадное отличие между эротизированной любовью в аналитической ситуации и переносе, в других способах лечения и во внеаналитической жизни состоит в том, что в аналитической ситуации она анализируется и может "содействовать выздоровлению больной" (161).

Сказать, что такая же влюбленность будет возникать в некотором другом способе лечения или в реальной жизни, значит минимизировать специфические реальности особой аналитической ситуации двух людей. Любовь в переносе является специфической для этой особой аналитической ситуации. Анализ, в котором аналитик применяет "бессмысленную технику", приглашая пациентку идти дальше и постараться влюбиться во врача — это другой анализ, и даже если влюбленность действительно имеет место, это другая влюбленность[44]. Однако я снова могу отметить, что Фрейд полагает, что при правильной аналитической технике влюбленность возникает спонтанно. Иде Макэлпайн (1950) пошла дальше. Она сравнила аналитическую ситуацию с медленным воздействием гипноза. Фрейд не отказался от гипноза в столь большой степени, как это ему казалось! Однако в другом смысле Фрейд прав, когда хочет, чтобы любовь, если она появляется, была спонтанной — то есть непредсказуемой и непланируемой. Участники многочисленных недавних дискуссий по вопросам техники (Сандлер, 1976; Эренберг, 1982, 1984; Фредериксон, 1990; Хоффман, 1992) выступают за неизбежность и даже необходимость определенной степени спонтанности также со стороны аналитика. Работа Хоффмана, в особенности, подчеркивает его диалектическую точку зрения, явно выраженную в заголовке: "Экспрессивное участие и психоаналитическая дисциплина".

Поэтому Фрейд мечется между психологиями одного человека и двух людей. Но мне не кажется, что он это осознает. Он, подобно большей части современных ему аналитиков, считает подлинно аналитической лишь перспективу одного человека. Перспектива двух людей являлась, как это имело место, неблагоприятным осложнением, произошедшим в результате того, что аналитик, будучи всего лишь человеком, не смог сохранить абсолютную нейтральность. Как я уже говорил, противоположная позиция состоит в том, что обе эти перспективы неотъемлемо присутствуют и всегда доступны в аналитической ситуации; иногда одна из них, иногда другая выходят на передний план в зависимости, как это ясно показывает Хоффман (1991), от фокусировки внимания аналитика.

Важной современной версией дихотомии одного человека/двух людей является спор относительно анализа как интрапсихического или межличностного. Я полагаю, что термин межличностный часто неправильно понимался в этой связи теми людьми, которые против него возражают, потому что они не осознают, что многие аналитики понимают под этим термином как то, что происходит между двумя участниками, понимается в психической реальности каждым участником. Другими словами, под "межличностным" они не имеют в виду социальную психологию в смысле некоторого "объективного" внешнего наблюдателя. Хайнц Кохут (1971) и Эвелин Швабер (в печати) правильно критикуют то, что считают межличностной концептуализацией аналитической ситуации, потому что рассматривают "межличностное" как обозначающее социально обусловленное психологическое в этом втором внешнем смысле. Фрейд не определяет термин социальная психология в приведенной цитате из "Массовой психологии и анализе человеческого "Я"", но он должен использовать его в смысле интрапсихически переживаемого.

Интрапсихическое переживание взаимодействия может быть различным для двух участников аналитической ситуации. Аналитик, который полагает, что правильно понимает то, что происходит между ним и анализантом, и говорит, что перенос является "искажением" со стороны анализанта, может считать, что он, таким образом, показывает подлинную сущность психической реальности. Но называя перенос искажением, он отрицает, парадоксальным образом, что он также конструирует сущности согласно собственной психической реальности, а не через некую особую способность понимать истинную реальность, сделавшуюся возможной, предположительно, посредством его очищения в собственном анализе. Многие, включая меня (1982), высказывают точку зрения, что аналитик должен согласиться с тем, что понимание анализантом того, что происходит между двумя участниками, является правдоподобным, и что его собственное понимание также всего лишь правдоподобно. Тогда между ними двумя могут вестись "переговоры" (Голдберг, 1988), пока они не достигнут некоторого согласия, которое, конечно, может представляться некорректным третьему человеку, изучающему данную трансакцию, потому что он также воспринимает ее в терминах собственной психической реальности.

Здесь заключено важное соображение для систематического исследования в аналитической ситуации наблюдателями, отличными от аналитика. Ибо внешние наблюдатели, предположительно, менее подвержены воздействию переноса и контрпереноса, чем пара анализант-аналитик. Но даже тогда возможно говорить лишь о последовательности аргументации, а не о совпадении теории с истиной. То есть, можно познавать внешнюю реальность лишь в терминах связности набора утверждений, а не в терминах некоторого непредумышленного восприятия реальности, которое соответствует внешней реальности как таковой. Фрейд был позитивен, аргументируя, что аналитик может открыть нечто соответствующее внешней реальности. Таков же и Грюнбаум (1984), который не возражает против мнимой необходимости для полученных данных соответствовать внешней реальности, но скорее утверждает, что влияние внушения в аналитической ситуации делает невозможным уверенность в том, что человек действительно обнаружил то, что соответствует непредумышленной внешней реальности. Я затрагиваю здесь текущий спор относительно позитивистской и социально-конструктивистской перспектив в аналитической ситуации (Проттер, 1985; Стерн, 1985; Тулмин, 1986 и в особенности Хоффман, 1991). Конструктивистская позиция часто неправильно понимается как влекущая за собой отрицание важного значения материальной реальности — утверждение о том, что любая конструкция столь же законна, как и любая другая; что, как говорится, "подходит что угодно". Это не так. Аргументация, что мы не можем знать материальную реальность как таковую, не означает, что мы можем ее игнорировать. Некоторые конструкции несут в себе больший смысл, чем другие, и не только по причине связности. Данная проблема является решающей эпистемологической проблемой, которую я не буду здесь далее обсуждать.

Эротический перенос и сопротивление

Менее прямым признанием Фрейдом доли ответственности аналитика за эротический перенос является его утверждение, что ''признаки нежного переноса были уже давно заметны у пациентки, и ее послушание, и ее податливость на все объяснения анализа, ее прекрасное понимание и высокую интеллигентность, проявляемую ею при этом, приходилось приписывать ее направленности по отношению к врачу" (162).

Возможно, по крайней мере, иногда эротический перенос не достигает такого пика, что он становится непреклонным и его функционирование рассматривается в качестве сопротивления. В другом месте Фрейд писал, что следует заботиться о том, чтобы не позволять переносу достигать неконтролируемых высот. Но Фрейд считал, что он нуждается в "не вызывающем возражений позитивном переносе" для содействия целям анализа. Ранее я обсуждал (1982) свое несогласие с Марком Канцером (1980), который полагает, что Фрейд в конечном счете отказался от опоры на не вызывающий возражений позитивный перенос. Я не считаю, что это так. Нет никакого сомнения в том, что в данной статье его точка зрения состоит в том, что он нуждается в позитивном переносе для воздействия на пациентку. Он хочет лишь "более умеренной влюбленности" (167). Многократно обсуждавшаяся концепция терапевтического альянса поднимает этот же самый вопрос. Конечно, мы нуждаемся в некотором сотрудничестве со стороны пациента(ки) для продолжения работы. То, что имели в виду те специалисты, которые, по-видимому, выступали против терапевтического альянса (Канцер, 1975; Бреннер, 1979), означает лишь то, что особые неанализируемые манипуляции для вызывания такого альянса влекут за собой излишнее внушение.

Несмотря на ясное осознание Фрейдом в данном эссе того, что эротический перенос служит в качестве сопротивления, в другой из технических работ, написанной примерно в это же самое время, он подчеркивал, что "перенос не следует затрагивать до тех пор, пока [он]... не стал сопротивлением" (1913, 139; курсив в оригинале). Я считаю, напротив, что так как перенос вездесущ, даже если он находится на заднем плане, он всегда служит в качестве сопротивления. Это согласуется с суждением Фрейда, что "сопротивление сопровождает лечение шаг за шагом" (1912, 103). Хаймэн Маслин и я утверждали (1978), что более ранняя интерпретация сопротивления переноса могла бы предотвратить неудачу в лечении Доры. Конечно, мы понимаем, что постольку, поскольку поднимается вопрос о данном случае, мы гадаем на кофейной гуще. Гений Фрейда виден в тщательной разработке концепции переноса в его размышлениях о случае Доры. Мне вспоминается чудесный находчивый ответ Фрейда на замечание Штекеля, что он может видеть дальше Фрейда, потому что может стоять на его плечах. "Вошь на голове философа не видит дальше философа", — ответил Фрейд.

Чарльз Бреннер (1969) также возражал против вводящего в заблуждение совета ждать до тех пор, пока перенос не станет сопротивлением. Мартин Стайн (1981) показал, как можно быть обманутым предположительно "не вызывающим возражений позитивным переносом", порождающим веру в то, что анализ идет хорошо. Он подчеркнул, как эта иллюзия может в особенности характеризовать обучающий анализ, в котором кандидат считает, что он должен добиваться благорасположения аналитика. То, что Фрейду не удалось интерпретировать многократно отмечаемые с тех пор признаки нежного переноса с его мнимой "послушностью" и "замечательным пониманием", может в действительности восприниматься пациенткой как тонкий намек или, используя другое выражение, косвенное указание (Ормлэнд, 1991; Гилл, 1991) идти дальше и влюбляться, что Фрейд столь откровенно осуждает, когда такой перенос становится явно выраженным предложением.

Не вызывающий возражений негативный перенос

На конференции в Болонье, Италия, в июне 1991 года, мне повезло услышать высказанное д-ром Неллом Гунди предложение концепции "не вызывающего возражений негативного переноса" параллельно с не вызывающим возражений позитивным переносом. Данная концепция, по-видимому, сразу же обладает здравым смыслом. Не правда ли, с самого начала анализа для анализанта разумно быть несколько настороженным, скептическим и осторожным? Не хотим ли мы, чтобы анализант сохранил это отношение на всем протяжении анализа, так что, когда он или она, наконец, принимают интерпретации, это вытекает из убеждения, а не из подчинения? Фрейд связывал не вызывающий возражений позитивный перенос с более ранними переживаниями, которые "связывают врача с одним из образов людей, к которым пациент(ка) привык(ла) относиться с любовью" (1913, 139-140). Не возникает ли не вызывающий возражений негативный перенос из того же самого источника — от просвещенных родителей, которые пытаются принимать во внимание точку зрения ребенка, когда имеется различие во взглядах? Справедливо, что власть и опыт ребенка и родителя сходным образом переживаются как даже более асимметричные, чем власть и опыт аналитика и анализанта. Конечно, общеизвестно, что так же как на вид позитивный перенос может служить в качестве сопротивления против негативного переноса, точно так же на вид негативный перенос может служить в качестве сопротивления позитивному переносу.

Сексуальность

Редукционистское отношение Фрейда к сексуальности, никогда не изменявшееся на всем протяжении его долгой карьеры, наглядно предстает в этом эссе. Он сравнивает ревность, ощущаемую родственниками мужчинами к женщинс-анализанту, с той ревностью, которую они ощущают к ее лечению гинекологом. Называя его настаивание редукционистским, я не имею в виду преуменьшение значимости сексуальности. Фрейд был прав, когда говорил в случае Доры, что люди могут возражать против его беседы об интимных сексуальных вопросах с молодой женщиной, потому что разговор о сексе может восприниматься как сексуальная близость. Он оправдывает свое поведение его необходимостью для лечения и заверением в том, что он обсуждает эти вопросы беспристрастным образом. Он пытался обеззаразить такую беседу своей манерой разговора. В качестве общепринятой метафоры обычно используют слово нейтрализовать вместо де-контаминировать[45]. К сожалению, данная метафора воспринимается как конкретная реальность во многих версиях экономической метапсихологии. Относительная автономия (Хартманн, 1939) — метафора, вызывающая меньше возражений, но не следует забывать, что автономия от влечения никогда не может быть больше, чем относительной. Говоря о "влечении", я не присоединяюсь к классической фрейдовской метапсихологии (Гилл, 1976). Скорее я имею в виду, что сексуальность может быть подчинена тому, что я буду приблизительно обозначать как "эго". Последнее замечание требует длительного обсуждения, которое я не буду пытаться здесь провести. Однако я скажу, что Фрейд говорил об общей преувеличенной оценке секса в народе. Может наблюдаться неблагоприятное сходство между такой невротической преувеличенной оценкой секса и параллельной преувеличенной оценкой того, что я назвал редукционистским взглядом на сексуальность в классической фрейдовской теории.

Уместно отметить осторожность Фрейда в том, что "попытка пойти навстречу нежным чувствам пациентки не совсем безопасна" (164). Мы можем иной раз пойти дальше, чем намеревались. Годы спустя, как отмечает Стрейчи (1958, 158), Фрейд выражал такой же страх по поводу экспериментов Ференци (Джонс, 1957, 163). Следует ли нам считать, что предостерегающее утверждение Фрейда было бы столь же благоразумным, если бы он говорил лишь о "положительных", а не о "нежных" чувствах?

Фрейд действительно говорил на основании личного опыта. Вот отрывок из письма, написанного им Юнгу в июне 1909 года относительно вовлеченности Юнга в сексуальные отношения с его пациенткой Шпильрейн (Мак-Гир, 1974, письмо 145F, 230-231):

"Переживания такого типа, сколь бы они ни были болезненны, необходимы, и их трудно избежать. Лишь после прохождения через них, мы познаем жизнь и то, с чем нам приходится иметь дело. Что касается меня, сам я никогда не был столь сильно ими захвачен, но много раз подходил к этому чрезвычайно близко и еле-еле спасался ..., но это не беда... Человек приобретает необходимую толстокожесть и приходит к овладению контрпереносом, который действительно всякий раз у него возникает [контрперенос неизбежен!], научается сдвигать собственные эмоции и соотносить их с практической целесообразностью. Блаженство в сокрытии".

В данной работе Фрейд обнаруживает возможную неприязнь к физическим аспектам сексуальности. Когда он пишет о логике супа и аргументах жаркого, он имеет в виду тех женщин, которые не принимают ничего иного, кроме "элементарной страстности", "детей природы, не желающих брать психическое вместо материального" (166-167). Проводимое им здесь отличие между психическим и материальным не то же самое, что в его обычном отличии между психической и материальной реальностью; последнее использование означает отличия в том, сколь явно сходная внешняя реальность может по-разному психически восприниматься разными людьми, тогда как первое использование означает лишь отличие между размышлением и разговором о сексе, и действительным участием в сексуальном акте. Очевидно, как сам этот акт, так и размышление и разговор о нем могут по-разному восприниматься различными людьми.

В качестве другой возможной девальвации физической сексуальности Фрейдом, я укажу на его замечание: "Не грубочувственное требование пациентки составляет искушение, оно действует скорее отталкивающим образом [!], и нужна большая терпимость, чтобы считаться с этим как с естественным феноменом" (170). Он находит большее искушение в "более тонких и сдержанных проявлениях желания женщины" (здесь явно подразумевается тезис, что они — дериваты телесного желания). Но опять, явно видны противоположные взгляды. Фрейд пишет, как уже отмечалось, о "прекрасном переживании" и о том, что "соединение душевного и физического удовлетворения в любовном наслаждении является самым высшим содержанием ее [жизни!" (169).

Теория овладения контролем

Перспективы одного человека/двух людей в данной работе должны обсуждаться посредством сравнения с теорией "овладения контролем", выдвинутой Джозефом Вейссом и его сотрудниками (1986). Вместе с замечательной попыткой подтвердить свою теорию систематическим исследованием они подвергли критике известный тезис, что следует позволять наращивание инстинктивного давления, так как это помогает аналитику в раскрытии того, что вытеснено. Фрейд высказывает такую аргументацию в данной работе в терминах воздержания: "Но я хочу выдвинуть основное положение, что необходимо сохранить у больного потребность и тоску как силы, побуждающие к работе и изменению" (165). Сходным образом Фрейд писал в чуть более ранней статье о движущих силах переноса: "Он [пациент] пытается перевести свои страсти в действие, абсолютно не принимая во внимание реальную ситуацию" (1912, 108).

Вейсс и другие полагают, напротив, что на самом деле пациент(ка) подвергает аналитика испытанию, пытаясь заставить его участвовать в невротических переносном/контрпереносном взаимодействиях, которые Джозеф Сандлер (1976) называет "ответной ролью". Если аналитик "проходит" данное испытание, говорят они, пациент(ка) чувству-т себя достаточно уверенно, чтобы выражать свои якобы запретные желания. Но Фрейд также высказывает в данной работе о любви в переносе формулировку о двух людях, сходную с формулировкой в теории овладения контролем. Он говорит об "испытании пациенткой строгого аналитика" (163). Фрейд даже использует то же самое слово "уверенность" в аналогичной связи, что и Вейсс с коллегами. Он говорит, что если аналитик "недоступен какому-либо искушению", пациентка "почувствует себя тогда достаточно уверенной, чтобы проявить все условия любви" (166). И опять, в перспективе двух людей, он пишет, что "теперь сопротивление начинает пользоваться ею влюбленностью, чтобы задержать продолжение лечения, чтобы отвлечь весь интерес от работы и чтобы поставить анализирующего врача в положение мучительного смущения" (162-163).

Каково же тогда различие между точками зрения Фрейда и Вейсса с его коллегами? Оно заключается в том, что Фрейд предлагает формулировки как одного человека, так и двух людей, тогда как Вейсс предлагает формулировку лишь двух людей. И действительно, в одной формулировке Фрейд сочетает две формулировки. Отрывок, который я процитировал выше как формулировку одного человека, а именно, "что необходимо сохранить у больного потребность и тоску как силы, побуждающие к работе и изменению", продолжается как формулировка двух людей: "и не допустить того, чтобы они отчасти были успокоены суррогатами" (165).

Что же Фрейд рассматривает в качестве главной перспективы? Это точка зрения одного человека. Хотя он, до некоторой степени двусмысленно, рассматривает такое испытание как лишь один из "осложняющих мотивов", он говорит, что находится в оппозиции Альфреду Адлеру, который, согласно утверждению Фрейда, принимает эти "надстройки... за сущность всего процесса" (163; курсив мой).

Опасность ограничиться формулировками одного человека заключается в том, что они могут быть поняты как означающие автоматическое повторение. Отсюда легко можно постулировать мистическую овеществленную силу, названную "навязчивым повторением". Что повторяет пациент(ка)? Инстинктивные желания? Такой ответ мог быть истолкован как исключительно в перспективе одного человека. Возможно, две этих перспективы могут сочетаться без занятия позиции по спорному вопросу природы инстинктивного влечения, если мы скажем, что пациент(ка) повторяет паттерны межличностных взаимоотношений, которым он научился, потому что в природе человеческой психики поступать подобным образом.

Я могу отметить, что как Фрейд, так и Вейсс со своими коллегами, проглядели здесь возможность того, что хотя пациент(ка) может получить частичное облегчение, обнаружив неуязвимость аналитика, он также может быть смущен и испуган этим фактом, противоречащим его фиксированной точке зрения относительно того, каковы люди. Короче говоря, пациент(ка) скорее находится в состоянии конфликта, чем имеет единый план, как, по-видимому, считает Вейсс со своими сотрудниками. Я также отмечаю, что их концепция взаимоотношений врача и пациентки в терминах плана пациентки — лишь ограниченный аспект перспективы двух людей. В качестве добавочного свидетельства я привожу их мнение, что аналитику следует быть "нейтральным" и он может это, тогда как то, что я имею в виду под перспективой двух людей, заключается в том, что аналитик неизбежно является соучастником в аналитической ситуации. Как определять нейтральность — еще один сложный вопрос, в который я не буду здесь вдаваться.

Главный вопрос, на рассмотрении которого я сосредоточил внимание в данной главе — это дихотомия одного человека/двух людей, но замечательное эссе Фрейда вводит, хотя и лишь мимоходом, намного больше решающих моментов по поводу аналитической техники. Например, я имею в виду акцентирование на центральном положении правды в психоанализе и замечания о контрпереносе. Фрейд рассматривает аналитика как человека, которому приходится сражаться не только против внешнего мира и своей пациентки, но также "с самим собой против сил, старающихся свести его с аналитического уровня" (170) — опять вывод о том, что открытая сексуальность находится на более низком уровне. Фрейд также дает нам важный намек на то, что он подразумевает под свободой: "то увеличение душевной свободы, которой сознательная душевная деятельность — в систематическом смысле — [он уже мыслит на языке структурной теории] отличается от бессознательной" (170).

Как он будет повторять в написанном в последний период жизни "Конечном и бесконечном анализе" (1937), аналитик "знает, что работает с самым взрывчатым материалом" (170). Фрейд пишет об "опасности этой терапевтической методики" (170). Почему же тогда, по крайней мере, некоторые из нас столь наслаждаются этой невозможной профессией — или является ли это одной из причин этого, по крайней мере для некоторых из нас?

Секс и любовь

Я также намекал на взаимосвязь между сексом и любовью. Я рассматривал возможность озаглавить данное эссе: "Что лее это за вещь, называемая любовью?", которую я буду определять для зарубежных или более молодых читателей как заглавие популярной песни Коула Портера. Написано ли эссе Фрейда по поводу секса или любви? Слово любовь встречается в тексте намного чаще слова секс. С одной стороны, имеют место уже отмеченные мной указания на точку зрения Фрейда, что любовь — дериват секса. Я также ссылался на то, что, по его словам, является "существенно важным относительно влюбленности"; "она в высокой степени не принимает во внимание реальности... менее умна, меньше задумывается над последствиями, ослепленнее в оценке любимого человека" (168-169).

Но есть намеки на иную точку зрения относительно любви в аргументах, которые, по его мнению, могут быть использованы для уменьшения любви в переносе: "Действительная влюбленность сделала бы пациентку уступчивой, повысила бы ее готовность разрешить проблемы ее случая только потому, что этого требует любимый человек" (167). Поэтому подлинная любовь включает в себя принятие во внимание желаний любимого человека. Это выглядит как шаг вперед к более зрелому представлению о любви. Но не можем ли мы продвинуться еще дальше? Должна ли любовь включать в себя уступчивость? Фрейд действительно был андроцентрическим в одной из своих многих граней. Где же лежит не вызывающий возражений негативный перенос? Как быть относительно взаимности? Даже в асимметрической аналитической ситуации? Не приходится ли нам проводить более резкое отличие между душевным в противовес физическому удовлетворению? Неужели же всему миру известна широкая пропасть между сексом и любовью за исключением "немногих чудаков-фанатиков" психоаналитиков? Конечно, Фрейд знал о таком отличии. Почему же в таком случае "психосексуальность"?

Фрейд называл любовь пациентки "мнимой". Таким образом, он почти что говорил о том, что в эротическом переносе секс маскируется под любовь. Взгляд Фрейда на роль сексуальности в человеческой психике возник в рамках психологии одного человека: "Факт возникновения переноса в его грубо сексуальной форме, любящего или враждебного, в каждом лечении невроза, хотя это не желается и не вызывается ни врачом, ни пациенткой, всегда казался мне наиболее неопровержимым доказательством того, что движущая сила невроза лежит в сексуальной жизни... Что касается меня, данный аргумент оставался для меня, решающим, помимо и сверх более специфических находок аналитической работы" (1914; курсив мой). С другой стороны, на этих страницах много говорится о "любви". Данная работа называется "Заметки о любви в переносе", а не о "сексуальности в переносе". И опять, две эти точки зрения на любовь могут рассматриваться как иллюстрирующие отличия между одним человеком и двумя людьми, и смешение перспектив одного человека/двух людей.

В заключение я подчеркиваю, что любовь в переносе, согласно точке зрения Фрейда, лишь "резко ограниченный" аспект того, что, по его словам, ставит наиболее серьезные проблемы в аналитической технике: "овладения переносом" (159), к которому, я полагаю, мы правомочны добавить, и контрпереносом. То что Фрейд воспринимает любовь в переносе лишь как ограниченный аспект переноса, вновь указывает, как и в его процитированном выше замечании, что индивидуальная психология одновременно является социальной психологией, что его перспектива двух людей применима намного более широко, чем в специфическом вопросе этой работы. Анализ в действительности охватывает как перспективу одного лица, так и перспективу двух людей. Брейер, протоаналитик, убежал[46] как раз от эротизированного переносу. Фрейд не убежал:

"В один прекрасный день опыт помог мне прояснить то, что я давно предполагал. Однажды я освободил от страданий одну из самых податливых моих пациенток, с которой в<о время гипноза можно было выделывать удивительные фокусы... Пробудившись, она обвила руками мою шею... И я решил, что теперь понимаю природу мистической стихии, которая таилась за гипнозом. Чтобы исключить ее или, по крайней мере, изолировать, я должен был отказаться от гипноза" (19)25, 27; курсив мой).

Фрейд не убежал, но отказался от гипноза, и ошибочно полагал, в одной из тем своей работы, что таким образом исключил себя как соучастника в аналитической ситуации. Он полагал, что "изолировал" мистический элемент в отношении пациентки. Я говорю "в одной из тем своей работы", потому что, хотя он Подразумевает в своем описании данного опыта, что все это было делом рук пациентки, пренебрегая, таким образом, тем, что делает гипнотизер, в других темах его работы, как было описано мной здесь, он имплицитно признает перспективу двух людей.

Различия между тем, как реагировал Фрейд и как, якобы, реагировал Брейер, ярко высвечивают перспективу двух людей. Так что теперь мы обладаем драгоценным даром Фрейда человечеству. Слово "человечество" означает человеческую расу, но оно также включает в себя многообразие отношений между полами. Эссе Фрейда о любви в переносе было написано в 1915 году. В нем принимается как должное, что аналитик — мужчина, а анализант — женщина. В наше время мы не столь легко воспринимаем это как должное. Так что, еще раз, я могу подчеркнуть тему этой статьи. Мы должны воспринимать перспективу двух людей, а также перспективу одного человека, как неразрывные и всегда присутствующие в психоаналитической ситуации.

Вероятно, наибольшим препятствием к осознанию аналитиками своего участия в аналитической ситуации является предположение о том, что аналитик может выбирать, участвовать ему в ней или нет. Дело заключается в том, что он принимает в ней участие, нравится ему это или нет. Его участие будет восприниматься пациенткой во всех оттенках удовлетворения и фрустрации. Значение этого для техники заключается в осознании переживаемого пациенткой участия аналитика (Хоффмаи, 1983) и в работе над этим участием в анализе взаимодействия переноса/контрпереноса. Аналитик, который полагает, что он может воздержаться от участия — оставаться "нейтральным" — будет испытывать помехи в осознании того, как его участие воспринимается анализантом.

Литература:

Brenner, С. 1969. Some comments on technical precepts in psychoanalysis. /. Amer. Psychoanal. Assn. 17:333-52.

- 1979. Working alliance, therapeutic alliance, and transference. In Psychoanalytic explorations of tech-nique, ed. H.P.Blum, 137-57. New York: International Universities Press, 1980.

Doolittle, H. 1956. Tribute to Freud. New York: New Directions.

Ehrenberg, D.B. 1982. Psychoanalytic engagement. Contemp. Psychoanal. 18:535-55.

- 1984. Psychoanalytic engagement, 2: Affective considerations. Contemp. Psychoanal. 20:520-82.

Ferenczi, S. 1928. The elasticity of psychoanalytic technique. In Final contributions to the problems and methods of psychoanalysis. New York: Basic, 1955.

Fredrickson, J. 1990. Hate in the countertransference as an empathic position. Contemp. Psychoanal. 26:479-96.

Freud, S. 1912. The dynamics of transference. S.E. 12.

- 1913. On beginning the treatment (Further recommendations on the technique of psycho-analysis, I). S.E. 12.

- 1914. On the history of the psychoanalytic movement. S.E. 14.

- 1916-17. Introductory lectures on psychoanalysis. S.E. 16.

- 1921. Group psychology and the analysis of the ego. S.E. 18.

- 1925. An autobiographical study. S.E. 20.

- 1937. Analysis terminable and interminable. S.E. 23.

Ghent, E. 1989. Credo: The dialectics of one-person and two-person psychologies. Contemp. Psychoanal. 25:169-211.

Gill, M.M. 1976. Metapsychology is not psychology. In Psychology versus metapsychology, ed. M.Gill and P.Holzman. New York: International Universities Press.

- 1982. Analysis of transference. Vol. 1: Theory and technique. Madison, Conn.: International Universities Press.

- 1991. Indirect suggestion: A response to Orem-land's Interpretation and Interaction. In Interpretation and interaction: Psychoanalysis or psychotherapy, ed. J.D. Oremland, 137-63. Hillsdale, N.J.: Analytic Press.

Goldberg, A. 1988. A fresh look at psychoanalysis. Hillsdale, N.J.: Analytic Press.

Grunbaum, A. 1984. The foundations of psychoanalysis. Berkeley: University of California Press.

Hartmann, H. 1939. Ego psychology and the problem of adaptation. New York: International Universities Press.

Hoffman, I.Z. 1983. The patient as interpreter of the analyst's experience. Contemp. Psychoanal. 19:389-422.

- 1991. Discussion: Toward a social-constructivist view of the psychoanalytic situation. Psychoanal. Dialogues 1:74-105.

- 1992. Expressive participation and psychoanalytic discipline. Contemp. Psychoanal. 28:1-15.

Jones, E. 1955. The life and work of Sigmund Freud. Vol. 2. New York: Basic.

- 1957. The life and work of Sigmund Freud. Vol. 3. New York: Basic.

Kanzer, M. 1975. The Therapeutic and working alliances. Int. J. of Psychoanal. Psychotherapy 4:48-68.

- 1980. Freud's "human influence" on the Rat Man. In Freud and his patients, ed. M.Kanzer and J.Glenn, 232-40. New York: Jason Aronson.

Kohut, H. 1971. The analyses of the self. New York: International Universities Press.

Macalpine, I. 1950. The development of the transference. Psychoanal. Q. 19:501-39.

McGuire, W., ed. 1974. The Freud/Jung Letters. Princeton, N.J.: Princeton University Press.

Mitchell, S. 1988. Relational concepts in psychoanalysis. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Muslin, H., and Gill M.M. 1978. Transference in the Dora case. /. Amer. Psychoanal. Assn. 26:311-28.

Oremland, J.D., ed. 1991. Interpretation and interaction: Psychoanalysis or psychotherapy. Hillsdale, N.J.: Analytic Press.

Protter, B. 1985. Symposium. "Psychoanalysis and truth": Toward an emergent psychoanalytic episte-mology. Contemp. Psychoanal. 21:208-27.

Racker, H. 1968. Transference and countertransfer-ence. New York: International Universities Press.

Sandler, J. 1976. Countertransference and role-responsiveness. Int. Rev. of Psychoanal. 3:43-48.

- 1991. Comments on the psychodynamics of interaction. Paper presented at a panel entitled "Interaction" at the fall meeting of the American Psychoanalytic Assotiation, New York, December 21, 1991.

Schwaber, E. (In Press.) Psychoanalytic theory and its relation to clinical work. /. Amer. Psychoanal. Assn.

Stein, M.H. 1981. The unobjectionable part of the transference. /. Amer. Psychoanal. Assn. 29:869-92.

Stern, D.B. 1985. Symposium. "Psychoanalysis and truth": Some controversies regarding constructivism and psychoanalysis. Contemp. Psychoanal. 21:201-08.

Strachey, J. 1958. Note preceding Freud's "Observations on transference-love." S.E. 12. Tolpin, M. 1992. The unmirrored self. Paper presented at Chicago Regional Psychoanalytic meeting, March 14, 1992.

Toulmin, S. 1986. Self psychology as a "postmodern" science. In Commentaries on Heinz Kohut's How Does Analysis Cure? Psychoanal. Inquiry 6:459-78.

Weiss, J.; Sampson, H.; and the Mount Zion Psychotherapy Research Group. 1986. The psychoanalytic process: Theory, clinical observation, and empirical research. New York: Guiford.

Фидиас Цезио. Эдипова трагедия в психоаналитическом процессе: любовь в переносе

В работе о любви в переносе, которую, согласно Джонсу (1953, 75), Фрейд считал одной из своих лучших работ по технике, рассматриваются основы переноса, прежде всего переноса на персону аналитика.

Фрейд дал два определения переноса: первое, в "Толковании сновидений'" (1900, 550), относится к переносу, проистекающему от бессознательных мыслей в предсознательных репрезентациях; второе, в эпилоге к случаю Доры (1905, 7), относится к переносу на персону аналитика. Что касается последнего случая, Фрейд утверждает: "Это новые издания, копирование побуждений и фантазий, которые должны пробуждаться и осознаваться во время проникновения анализа вглубь с характерным для этого сплава замещением прежнего значимого лица личностью врача. Другими словами: целый ряд более ранних психических переживаний оживает вновь, но не в виде воспоминаний, а как актуальное отношение к личности врача".

Под "любовью в переносе" Фрейд имеет здесь в виду более или менее прямые сексуальные манифестации, когда перенос переполняет фон анализа и требует прямого удовлетворения. Это, согласно метафоре Фрейда, является "логикой супа и аргументом жаркого"[47] (167).

Фрейд подчеркивает, что сравнительно легко интерпретировать материал пациентки, то есть переносы на предсознательные репрезентации, в особенности слова свободных ассоциаций — но обращает внимание на трудность, неотъемлемо присутствующую в управлении переносом на личность аналитика. "Этот [перенос на врача] оказывается ... наиболее трудной частью всей задачи. Легко научиться толковать сновидения, выделять из ассоциаций пациента его бессознательные мысли и воспоминания и искусно объяснять их: для этого сам пациент всегда будет давать материал. Перенос [на врача] — единственная вещь, наличие которой приходится выявлять почти без всякой помощи, имея лишь тончайшую путеводную нить, за которую можно ухватиться" (1905, 7).

Это введение предназначено для того, чтобы подчеркнуть сопротивление, сопровождающее фундаментальные сексуальные переносы, которые неизбежно возникают в анализе и которые, если они не разрешены адекватным образом, дают начало "любви в переносе" — подлинной драме, которая приводит к окончанию лечения. Наиболее драматичным примером у Фрейда, хотя он и не взят из настоящего психоаналитического лечения, является пример Брейера с Анной О. (Фрейд, 1920). Что следует подчеркнуть в данном случае, так это роль Брейера в качестве главного героя и трагического лица, испытавшего переживание, которое может быть приравнено к тому, что нам известно как "негативная терапевтическая реакция". Брейер, который подвергал сомнению сексуальную этиологию неврозов, установил сильную "любовь в переносе" с Анной О., результатом которой были осложнения в отношениях с его женой, и, наконец, решил прервать лечение. Как следствие этого опыта, он отказался от теории сексуальной этиологии неврозов и прекратил сотрудничество с Фрейдом. Воздействие этого переживания было таково, что, согласно Фрейду, оно задержало развитие аналитической терапии в первом десятилетии ее существования.

Эдипов комплекс. В своей работе Фрейд говорит лишь о переносе любви пациенткой на своего аналитика-мужчину. Однако наблюдение показывает, что любовь в переносе может быть так же обнаружена в случае мужчины-пациента и женщины-аналитика, а также в случае пациента(ки) любого пола к аналитику того же пола. Другими словами, любовь в переносе развивается в соответствии с возможностями любви, которые мы обнаруживаем в разрешении эдипова комплекса. И для мальчика, и для девочки первый объект любви — это мать, хотя другие разновидности любви являются результатом превратностей развития первичной эдиповой драмы и их переосмысления через разрешение эдипова комплекса.

Способность аналитика. Хотя мы можем сказать, что то, что проявляется явно как любовь в переносе, является чувством,, которое всегда латентно присутствует в анализе и находит выражение через вторичные эдиповы манифестации. Ее прямое возникновение в достаточно хорошо проводимом анализе, как свидетельствует мой опыт, чрезвычайно редко. Так что я наблюдал лишь единственный случай, в начале моей работы, когда у меня еще не было достаточного опыта. В примере Фрейда, случае Анны О., она является результатом лечения, когда врач не был готов анализировать перенос. В эпилоге к своему описанию случая Доры, сам Фрейд показывает, как лечение потерпело неудачу, потому что он не обнаружил любовь в переносе, которая развилась в ходе анализа, повторение той любви, которую Дора испытывала ранее к герру К., и Фрейд даже отмечает, что Дора, возможно, в отношении Фрейда к ней уловила следы отношений, ведущие к той же путанице.

Наши наблюдения позволяют заключить, что возникновение любви в переносе является следствием неудачи аналитика понять ее в тот период, когда она находится лишь в начальной стадии, и разрешить ее посредством толкования. Мы полагаем, что сопротивление, проявляемое в любви в переносе, протагонистом которой был Брейер, и которое, согласно Фрейду, задержало развитие психоанализа в первое десятилетие его существования, является тем же самым сопротивлением, о котором многие современные аналитики говорят как о "кризисе психоанализа". Те "духи мертвых", которых призывает аналитик, проявляются в эдиповой, инцестуозной, трагической, переносной любви, и, когда они неадекватно узнаны и интерпретированы, дело заканчивается крушением лечения.

Последствия. Фрейд говорит о трех возможных исходах любви в переносе: врач и пациентка вступают "в "постоянное законное соединение"; "врач и пациентка прерывают начатое ими лечение"; или "они... вступают в нелегальные любовные отношения". Во второй, наиболее часто встречающейся возможности, прерыванию лечения предшествуют яростные манифестации, которые выражаются, как в случаях Брейера (Анна О.) и Фрейда (Дора), бессознательной ревностью.

Аналитическая техника и возникновение любви в переносе. Давайте теперь рассмотрим характерные черты психоаналитической техники, которые приводят к появлению того, что, в конечном счете, образует любовь в переносе. В этом феномене, "являющемся, как известно, одним из основных положений аналитической теории", "влюбленность пациентки вынуждена аналитическим положением" (160-161).

Что приводит к такому результату? Мы будем искать ответ в том фоне, на котором развивается психоаналитическая сессия, в особенности в правиле воздержания.

Пациент(ка) должен лежать на кушетке, не видя аналитика, без отыгрывания. Все, что он (или она) может делать — это лишь свободно ассоциировать. Аналитик находится в сходном положении — то есть, сидит в кресле, слушает слова пациента(ки) и интерпретирует их. То воздержание, в котором развивается анализ, молчаливо включает в себя запрет на какую-либо прямую сексуальную активность, которая, таким образом, становится табу — то есть инцестуозной. В экстернализации данного запрета аналитик занимает место суперэго - родительской пары — и те инцестуозные потоки, которые были вытеснены, теперь находят выражение в бессознательной связи пациента(ки) с аналитиком, окрашивающей фундаментальные переносы, которые вызывает любовь в переносе.

Воздержание. Оно "запрещает" канализирование инцестного возбуждения в отыгрывание. Когда такое возбуждение не находит разрешения в толковании, единственным остающимся для него путем является бессознательная активность, коммуникация между одним бессознательным и другим, которая порождает прямые идентификации между пациенткой и аналитиком и вызывает эдипову драму переноса между ними. В своих крайних манифестациях она принимает форму "любви", которую мы здесь рассматриваем.

Следует помнить, что когда мы говорим о любви в переносе, это значит, что фон уже изменен. Свободные ассоциации — метафорические но своей природе — заменены их сексуальными основами и последующим требованием прямого удовлетворения.

Три соображения говорят о том, как может быть изменено побуждение к отыгрыванию любви в переносе. Что здесь существенно важно, так это идентифицировать и интерпретировать природу переноса слов и действий, их метафорический, символический смысл, и таким образом восстановить фон аналитической ситуации.

Ревность. Чувства ревности, которые являются частью выражения примитивного, нарциссического, инцестного эго, сопровождают любовь в переносе. Фрейд приписывает ревность родственникам пациентки, но эти "родственники" — лишь обнаруживаемый материал; чувства ревности активны в инцестуозном переносе между пациенткой и аналитиком и играют базисную роль в разрушении анализа. В этих амбивалентных манифестациях мы обнаруживаем трагическую природу первичной, инцестуозной, эдиповой структуры, в которой любовь не может быть отделена от убийства.

Виртуальный, реальный, реальность, актуальность . С возникновением любви в переносе пациентка, говоря словами Фрейда, "отказалась от своих симптомов или не обращает внимания на них, она объявляет себя даже здоровой. Вся сцена совершенно меняется, как будто бы игра сменилась ворвавшейся внезапно действительностью, словно пожар, вспыхнувший во время театрального представления" (162).

Для того, чтобы установить отличие между виртуальностью, особым типом реальности, в котором происходит перенос на фоне психоаналитической сессии, и той "реальностью", которую он приобретает, когда выходит за пределы сеттинга[48] и становится отыгрыванием, мы кратко опишем те смыслы, которые приписываем терминам виртуальный (или реальный) и реальность в психоаналитической ситуации.

Даже когда строго придерживаются фундаментальных правил во время сессии, происходят постоянные чередования, которые могут рассматриваться как "текущие" расстройства, получающие доступ в сознание на языке аффектов или других манифестаций, типичных для текущих неврозов: тревожности, дискомфорта, усталости, летаргии, соматических симптомов и т.д. Эти изменения оказывают воздействие на нервно-вегетативную и клеточно-гуморальную системы. Хотя эти манифестации редко бывают явно выражены, они обладают реальностью, отличимой от той, которая возникает при изменении фона, характеризуемого как отыгрывание. Термин виртуальный, или реальный, соответствует этому набору обстоятельств. С другой стороны, под реальностью мы имеем в виду те манифестации, которые сопровождают изменение фона и составляют отыгрывание. Мы имеем дело с "реальностью", когда Фрейд говорит о трех возможных "решениях" для любви в переносе, все из которых представляют отыгрывание и, как отмечалось, подразумевают сдвиг от "виртуального" или "реального", в котором протекает анализ внутри данного фона, к "реальности".

Хотя перенос всегда является частью сопротивления, оно особенно интенсивно в случае любви в переносе. Как утверждает Фрейд, аспекты любви уже присутствовали в качестве сопротивления, но проявлялись в уступчивом и понимающем поведении пациентки; однако, когда возникает любовь в виде любви в переносе, и врач пытается анализировать ее как таковую — доводя ее инцестуозное происхождение до сознания — любовь, которая вначале породила такое позитивное поведение (уступчивость и понимание), проявляется даже еще сильнее как сопротивление, которое в конечном счете может оказаться не поддающимся контролю.

Роль аналитика. Роль аналитика — центральная тема для понимания возникновения любви в переносе в психоаналитическом лечении. Концепция переноса включает как пациентку, так и аналитика, и понимание того, что испытывает один из них, ведет к пониманию того, что испытывает другой. Хотя на явном уровне любовь пациентки находится на переднем плане, аналитик играет главную роль. Именно аналитик, который проводит анализ и который через бессознательные компоненты своих отношений и интерпретаций вызывает переносные отклики пациентки и придает им форму. В тщательно проведенных анализах, где используется строгая техника и изменения переноса интерпретируются, насколько это возможно, через анализ свободных ассоциаций до того, как они начинают отыгрываться, никогда не возникает любовь в переносе, определяемая своей конкретной природой. Вместо этого, в тех немногих случаях, в которых все же возникала любовь в переносе и мы могли ее исследовать, мы приходили к заключению, что перенос был недостаточно и неадекватно проанализирован, вследствие большой степени "страсти" аналитика — первичного, в виде влечения, аффекта, вызванного этой ситуацией. "Чувство", которое выражает инцестуозно-трагические основания переноса, затем заполняет эго и толкает его к отыгрыванию. Конструкция интерпретации отсутствует или, еще, используется на службе страсти аналитика. Таким образом, он склоняет пациентку к любви в переносе, которая с этих пор становится психоаналитической трагедией, как и негативная терапевтическая реакция, результатом которой более часто, чем нет, становится гибель анализа.

Равномерно распределенное внимание. На сессии врач видит мысленные образы пациентки, которые являются продуктом различных внешних восприятий: зрительных, слуховых, обонятельных и тактильных. Но к чувственному восприятию мы должны добавить те бессознательные восприятия, которые сталкиваются друг с другом на воспринимающей поверхности психического аппарата: слова, мысли, аффекты. Именно аналитик приписывает восприятиям внешнее или внутреннее происхождение. Аналитик слышит звуки свободных ассоциаций пациента(ки) — то есть, в его сознании активизируются акустические образы, которые соответствуют его родному языку и которые, по его мнению, исходят от пациента(ки). Эти образы, связанные в понятия, образуют форму лингвистических знаков, в которой сводятся воедино множественные переносы, проистекающие из бессознательного аналитика, и формируются слова со смыслом. Общая сумма этих восприятий и переносов формирует у аналитика образ[49] пациента(ки) как объекта. С другой стороны, невероятно сложная бессознательная коммуникация между пациентом(кой) и аналитиком обеспечивает основу для базисных идентификаций. При анализе с синхронической перспективы эти идентификации соответствуют тем, которые были диахронически описаны Фрейдом (1923) как первые, прямые идентификации, предшествующие любому объектному катексису. Эти идентификации являются фундаментальными структурами психического аппарата (первоначальное нарциссическое это, эго абсолютного первичного нарциссизма и инцеста), которые принимают участие в образовании аффектов, возникающих на сессии, и бессознательных идей, переносимых на образы пациента(тки).

Из этого описания видно, что аналитик оперирует со своими собственными образами, а также с образами, которые он приписывает объекту реальности, пациенту(ке). Эта проекция характеризует пациента(ку). Чем более вытеснены или погребены — то есть, чем более бессознательны — эти структуры, тем более интенсивно их качество реальности.

Негативный контрперенос. Если исходить из этих соображений, становится очевидна роль аналитика в развитии любви в переносе. Как уже отмечалось, через аналитический процесс и в особенности тот фон, на котором он происходит, образ пациента является реципиентом переносов от вытесненных образов аналитика, включая нарциссически-инцестуозный образ, погребенный (Untergang) в бессознательном аналитика (Фрейд 1924, 73). Таким путем образ пациента приобретает инцестуозный смысл, который представляет зловещую угрозу для связанного эго аналитика. Эго защищает себя от такого травматического вторжения, наделяя этот образ качеством реальности. Таким образом устанавливается негативный перенос: аналитик воспринимает пациента(ку) как такого человека, от которого исходит угроза включить его в инцестную структуру. Если аналитик осознает испытываемую им драму, эти переносы станут стимулом для аналитической работы: в противном случае возникнет вытеснение в форме отвержения пациента и кульминацией эдиповой трагедии станет прерывание анализа. Могут наблюдаться другие исходы, то есть эго аналитика может участвовать в этом инцестном представлении, в котором в аналитической ситуации разыгрывается эдипова трагедия с насилием, которое характеризует инцест.

Контрперенос. Все это, по-видимому, указывает на то, что аналитик — главное действующее лицо в развитии любви в переносе, для которой, кроме того, сам он устанавливает границы. Эти соображения ведут нас к пересмотру концепции контрпереноса. Согласно этой концепции, в ходе психоаналитического процесса аналитик испытывает реакции на материал пациента(ки), которые являются продуктом его отклика на переносы пациента(-ки). Когда мы осознаем, что аналитик — главное действующее лицо, что переносы пациента(ки) постигаются аналитиком и приписываются пациенту(-ке), концепция контрпереноса теряет свою ценность; мы можем с такой же легкостью сказать, что материал пациента(ки) является контрпереносом, так как служит откликом на переносы аналитика. В действительности это игра переносов, в которой аналитик, который их открывает, — в конечном счете, в своем самоанализе — является тем лицом, которое их определяет, формулирует, делает осознаваемыми и приписывает пациенту(ке). Именно на основе такого самоанализа (Фрейд, 1910,139; Цезио и др., 1988), в котором аналитик открывает переносы, он высказывается относительно пациента(ки).

Эдипова трагедия и эдипов комплекс. Понимание нарциссических, инцестуозных, трагических структур, погребенных в ид (как было нами сказано при обсуждении негативного контрпереноса), которые становятся явными через развитие любви в переносе, требует от нас различения концепций "эдиповой трагедии" и "эдипова комплекса".

В "Я и Оно"[50] (1923) Фрейд утверждает, что в основании психики лежит первичная эдипова структура, эдиповы протофантазии, которые ведут к "первой и самой значительной идентификации индивида... Она, по-видимому, не результат или исход объектного катексиса; это — идентификация прямая и непосредственная, и по времени — она раньше любого объектного катексиса" (37). Эти первичные идентификации — основа тех идентификаций, которые в последующем формируют эдипов комплекс; они окрашивают идеал-эго, предшественника эго-идеала. Эти протофантазии содержат начало эдипова комплекса, инцест, вовлекающий в себя детоубийство и отцеубийство в борьбе за обладание матерью-женою, так же как это показано Фрейдом в его описании первоначального мифического времени. В психоаналитическом процессе текущее свидетельство этого мифического времени можно видеть в конденсированной форме в инцесте. Он осуществляет борьбу за сексуальное обладание матерью-женой. Его клинической манифестацией является негативная терапевтическая реакция, а любовь в переносе — одна из принимаемых им форм.

Таким образом, можно сказать, что имеются две эдиповы структуры: первая — структура инцеста с ее нарциссической, страстной трагической природой, эдипова трагедия, в то время как другая возникает в результате тщательной проработки первой структуры с родителями в ходе личной истории: эдипов комплекс, описанный Фрейдом в "Я и Оно" как характеризуемый нежностью и амбивалентностью. Что касается их манифестации, вторая структура стремится к подавлению сексуальной цели, а ее симптомы — симптомы психоневрозов.

Негативная терапевтическая реакция. В некоторых анализах, после нескольких лет лечения, и так как они протекают в атмосфере интенсивного сексуального позитивного переноса, когда достижения соответствуют нашим ожиданиям, мы сталкиваемся с требованиями со стороны пациента(ки), которые превышают нашу способность удовлетворить их внутри аналитического сеттинга, так как это было бы нарушением его. В то же самое время и неотделимо от доминантной страсти возникают чувства ревности, маскируемые требованиями любви, они могут становиться столь яростными, что ставят под угрозу лечение, формируя таким образом то, что известно как негативная терапевтическая реакция (Цезио, 1960; Обстфельд, 1977). Трагическая эдипова природа этой реакции ведет нас к предположению о наличии в ее основе аффекта, известного как любовь в переносе, которая переполняет допуски аналитического фона своей безапелляционной природой. То, что теперь проявляется в любви в переносе, было вытеснено или погребено в бессознательном. Оно возрождается к жизни в форме такого нарциссического выражения. "Чудесный ребенок " - фаллос, вновь возникает в составе чудесной пары пациент(ка)-аналитик. Это "любовь, которая убивает", страсти, которые оканчиваются разрушением того, что столь интенсивно желалось. Это любовь, ищущая абсолютного обладания объектом до точки его разрушения и вызывающая самодеструкцию.

Трагедия и сопротивление. Итак, любовь в переносе возникает как нарциссически-инцестуозная манифестация, выражаемая трагическим образом, и которая, в крайних случаях, почти приходит к осознанию пациентом вследствие прогресса в анализе, с описанным нами негативным исходом. Следует, вместе с Фрейдом, добавить, что негативная природа этой любви усиливается тем использованием, которое делает из нее сопротивление.

Нарциссическое эго и логически последовательное эго (когерентное — coherent). Анализ любви в переносе, как уже отмечалось, обнаруживает двойную структуру психического аппарата. В любви в переносе, инцестуозной любви, мы находим, с одной стороны, проявления нарциссического, трагического эго, которые формируют ее основу, а с другой стороны — манифестации логически последовательного эго: перцептуального, морального, этического эго, которое вытесняет чувство, принадлежащее нарциссическому эго. Если эти чувства получают доступ к сознанию, они будут либо яростно отвергаться, либо приниматься, скрываясь под личиной генитального эго. Таким образом, определяются два крайних выражения сопротивления: пациент(ка), аналитик или они оба считают эту любовь подлинной, но невозможной, и это вызывает у них чувство, что они вынуждены прервать анализ, расстаться или же, в противном случае, искать удовлетворения, также кладя анализу конец. Фрейд говорит, что отвержение аналитиком или пациенткой этих чувств, даже по этическим причинам, а также их принятие — целиком продукты сопротивления, и что аналитик может иметь с ними дело, лишь используя ресурсы аналитической техники.

Обсуждение аналитической техники. Когда возникает любовь в переносе, одно из решений может заключаться в том, что аналитик осознает, что не имеет права принимать предлагаемую ему нежность пациентки и что он должен "отстаивать перед влюбленной женщиной нравственные требования и необходимость отказа, и добиться от нее, чтобы она прекратила свои требования и продолжала аналитическую работу, преодолев животную часть своего Собственного Я" (163). То, что Фрейд называет здесь животной частью, соответствует похожим на влечение инцестуозным манифестациям, которые характеризуют первичное нарциссическое "эго", для которого инцестуозные стремления "естественны", тогда как этические требования адресуются логически последовательному (когерентному) эго. Фрейд далее говорит, что эти решения являются ложными и должны быть заменены "соображениями аналитической техники". Это проистекает из его идеи, что решения, основанные на запрещениях, тщетны, так как само запрещение, в конечном счете, является инцестуозной манифестацией (инцест всегда включает в себя убийство и кастрацию, позднее выражаемые запретами суперэго). Однако устанавливая сеттинг и провозглашая идею воздержания — фундаментальное правило психоанализа, равносильное отыгрыванию, — мы, тем не менее, таким образом вводим техническую процедуру, незаменимую для прогресса анализа в том отношении, что посредством ее установления в переносе на передний план выходит инцестуозная организация. В самом акте установления сеттинга как "запрета" прямой сексуальной активности, аналитик — защитник инцеста, но, как говорит Фрейд, он является таковым с надлежащими "соображениями аналитической техники" в качестве технического приема, который привносит в перенос сами основания, источник невротических развитии, делая, таким образом, психоаналитическое лечение возможным.

Воздержание. Фрейд говорит, что также тщетно "делать вид, будто отвечаешь на нежные чувства пациентки, избегая при этом всяких физических проявлений этой нежности, пока не удается установить спокойные отношения и поднять их на более высокую ступень". Он добавляет, что "психоаналитическое лечение зиждется на правде. В этом заключается значительная доля его воспитательного влияния и этической ценности". Данный абзац заканчивается следующими словами: "Я думаю поэтому, что не следует отказываться от нейтральности, до которой дошел благодаря своей сдержанности в контрпереносе" (164-165). Позднее он заключает: "И все-таки уступка для аналитика исключается... Она [пациентка] должна научиться у него преодолению принципа наслаждения" (170).

Рассуждая о тех границах, которые устанавливает Фрейд для участия аналитика в любви в переносе пациентки, мы обнаруживаем, что, по его мнению, они оправданны техническими принципами. Фрейд говорит, что не может быть и речи о том, чтобы выдвигать требования общественной морали, прося пациентку отказаться от своих желаний, так как они должны присутствовать в качестве движущих сил процесса анализа, но, как мы уже отмечали, Фрейд не анализирует усиление сеттинга, который, согласно его словам, является депривацией — то есть подразумевает запреты.

Таков технический совет, который привносит в текущую аналитическую ситуацию сексуальные потребности и депривации, лежащие в основе генезиса неврозов, так как, в принципе, невроз основан на фрустрированных чувствах любви, которые возобновляются и ищут удовлетворения в лечении. Эти чувства становятся теперь явными в любви в переносе и в принципе обуздываются посредством правила воздержания. Сеттинг воздержания повторяет, таким образом, первоначальную фрустрацию. Невротик — это человек, который не развил достаточные этические принципы, отсюда потребность в усилении сеттинга путем требования к пациентке "[преодолеть] свою животную часть". С другой стороны, как указывает Фрейд, аналитик также страдает, в большей или меньшей степени, от "фрустрированной любви", сходной с любовью пациентки — хотя их интенсивность предположительно различна, — которую держит в узде посредством установленного сеттинга. Усиление сеттинга компенсирует этические неудачи, неотъемлемо присутствующие в неврозе, обращая "потребность и тоску" в "силы, побуждающие [пациентку] к работе и изменению".

Градива. Как отмечает Фрейд, когда аналитик прямо, в реальности, отвечает на потребность пациентки в любви, он дает ей лишь суррогаты, так как сам перенос, являясь происходящим из образа[51], проистекает от неудачи найти объект, способный адекватно удовлетворить эту потребность, и аналитик, или скорее его образ, лишь позволяет осуществление желания; он является лишь образом в грезах, чье осуществление большей частью приводит к еще более горькому пробуждению. В очаровательном анализе Фрейдом Градивы (1907, 7) приводится пример любви в переносе. В ее развитии мы находим нереальную сторону (осуществление желания) в галлюцинациях Ханольда, "реальность" — Ханольд и Зоя вступают в любовную связь. Через процесс, в котором он комбинирует фантазию, галлюцинации и реальность, Ханольд переживает свою инфантильную любовь в настоящем. Это любовь в переносе, которая возникает как результат анализа. Как в случае Ханольда, фантазии переноса с их дополнительным оттенком "реального" становятся столь актуальными, что в конечном счете приобретают ценность "реальности". Ее инфантильная, нарциссическая природа показывает, что это — невротическая любовь, которая вскоре обнажит свои инцестуозные корни, фатально сходные с первоначальными, что и вызывает "трагедию" — прерывание анализа — и вытеснение, или погребение того, что теперь становится ясно видимым в уходе объекта, который "воскрес" и стал видимым.

Инцест. Инцестуозные, нарциссические корни любви в переносе обусловливают ее зловещую, табуированную природу, а также ее трагический, яростный исход, отмеченный "убийством", являющимся нераздельным компонентом инцеста. Как уже было сказано, аналитик — главное действующее лицо, со своими инцестуозными переносами, в которых пациентка занимает место его первичных объектов. Переносы пациентки сливаются, таким образом, с переносами аналитика, и отыгрывание этих переносов обусловлено, в особенности, переносом аналитика, который, поэтому, является наиболее сильным сопротивлением.

Цель аналитика. Фрейд подчеркивает, что если бы аналитик удовлетворил любовные требования пациентки, "пациентка достигла бы своей цели, а он своей — никогда" (165). Мы находим это утверждение спорным и считаем, что все обстоит как раз наоборот. Опыт показывает, что обычно аналитик добивается в таких случаях своей невротической цели, ибо, если он остается в границах сеттинга [анализа], такой исход предотвращается. "Цель" пациентки — найти облегчение от своего невротического страдания. Сексуальный перенос, который возникает в ходе анализа, мешает ее цели, которая, тем не менее, остается латентной. Аналитик, в своем невротическом отклике, принимает сексуальный отклик пациентки за ее цель. Пациенты обычно благодарны, когда чувствуют, что аналитик понимает, что их "цель" — та, которая побуждает их предпринимать громадные усилия находиться в анализе, чтобы быть проанализированными.

Реальный и текущий. Мы можем сказать, что соображения о необходимости воздержания основаны на мысли и наблюдении, что, когда любовь, которая возникает в аналитической ситуации, становится "реальностью", аналитик как таковой терпит крах. Нам следует помнить, что драма аналитика состоит в том, что техника, сеттинг анализа, вызывает инцестуозные сексуальные переносы и в то же самое время фрустрирует их. Эти переносы не являются ни простой игрой представлений, ни "реальностью", но являются тем, что мы называем "виртуальным", или "реальным". Под воображаемым мы имеем в виду игру представлений; под реальностью — драматическое отыгрывание с вещами мира; под реальным — то, что подразумевает выражение основ, аффектов, всего того, что порождает "текущие" манифестации: те, которые не были переобозначены.

Таким образом, анализ движется по лезвию бритвы и может легко соскользнуть в ту или другую крайность, то есть либо в "воображаемое", либо в отыгрывание, либо и туда и туда, так как когда анализ остается в "воображаемом", "реальное" бессознательно растет до тех пор, пока оно наконец не переливается через край в отыгрывание, то есть, в "реальность". В случае Доры Фрейд подчеркивает, что для него было легко анализировать сновидения (воображаемое), но он не смог проанализировать перенос на собственную персону (текущее реальное), который привел к отыгрыванию, то есть к прерыванию анализа.

Мы считаем, что аналитическое пространство "реально", ибо, хотя оно и не является реальностью в смысле отыгрывания, но включает в себя, совместно с вербальными и другими образами, аффективные манифестации, которым мы приписываем соматически-нейровегетативное, клеточно-гуморальное, непроизвольно-мышечное оформление. Через свое участие аналитик постигает эти чередования и делает заключения, какие из них присущи пациенту (ке). Когда эти текущие переживания выходят за границы аналитического сеттинга и массивно заполняют логически последовательное эго, они, наконец, обнаруживают свою инцестуозную сексуальную природу и принимают форму любви в переносе.

Краткие дефиниции тех концепций, которые мы используем, помогут прояснить отличия. Под реальным мы имеем в виду ту драму, которая происходит в рамках сессии, достигая сознания в виде аффектов, варьирующих от тревожности до нежнейших сентиментов. Это подлинное переживание — более или менее прямая презентация бессознательного. Как таковое оно также является актуальным в том смысле, в каком мы применяем этот термин к неврозам тревоги. Слово акт обозначает вербальную конструкцию, которая описывает текущую драму, основываясь на анализе свободных ассоциаций; она ведет к реконструкциям, которые помещают данный акт в историю.

Влюбленность. Каково различие между любовью, характерной для любви в переносе, и любовью вне анализа? Фрейд подчеркивает повторяющуюся природу инфантильных реакций, которую мы находим в обоих типах любви, для того чтобы показать, что одно отличие между ними заключается в том, что та "любовь", которая возникает в анализе, используется сопротивлением. Из этого мы можем сделать вывод, что для Фрейда нормальная влюбленность не является сопротивлением. Однако нам хотелось бы знать, не является ли влюбленность всегда сопротивлением к выражению генитальной любви, так как она характеризуется своей похожей на влечение природой, и, по-видимому, реактивна к кастрационной тревоге, которую она отрицает, тогда как генитальная любовь — результат трансмутаций кастрационной тревоги через тщательную проработку эдипова комплекса с родителями из личной истории индивида.

"Нормальная" любовь и любовь в переносе. Несмотря на сходства между нормальной любовью и любовью в переносе, Фрейд находит, что последняя "отличается некоторыми чертами, укрепляющими за ней особое место. Она, во-первых, вызвана аналитическим положением, во-вторых, усилена сопротивлением, преобладающим в этом положении, и, в-третьих, она в высокой степени не принимает во внимание реальности" (1.68-169). Мы полагаем, что первая из этих характеристик является тем, что несомненно определяет ее как любовь в переносе, так как мы считаем ее таковой, когда она подкрепляется воздержанием в своих "реальных" границах в рамках сессии. В конечном счете, манифестации, которые мы находим в аналитическом сеттинге, отличаются от ситуаций, происходящих вне его, тем, что аналитик рассматривает их как материал и сопротивление к обнаружению бессознательного. Как только он прекращает быть аналитиком, то есть, когда он оставляет аналитический сеттинг, любовь в переносе становится манифестацией любви, сравнимой с теми: ситуациями, которые имеют место вне аналитического сеттинга. Тогда очевидно, что от способности аналитика поддерживать аналитический сеттинг зависит, достигнет или нет любовь, вызванная психоаналитической ситуацией, той крайней интенсивности, которая обращает ее в любовь в переносе.

Что касается утверждения, что "она усилена сопротивлением", нам не кажется, что это ее характерная черта, ибо, как мы уже отмечали, влюбленность, которая происходит вне психоаналитической ситуации, также "усилена" сопротивлением к выражению генитальной любви.

Третий момент также является спорным, ибо "не-принимание во внимание реальности" характеризует все виды влюбленности; "любовь слепа", говорит популярная поговорка.

Синхрония и диахрония. Постольку, поскольку она является текущей инцестуозной эдиповой драмой, любовь в переносе обладает похожей на влечение[52] манифестацией, в природе репрезентаций бессознательного, и над ней властвует навязчивое повторение. С этой точки зрения она оригинальна и у нее нет прошлого, подобно актуальному неврозу (Цезио и др., 1988; Марукко, 1982, 31). Посредством конструкции интерпретации мы вводим ее во временное, диахроническое измерение, и тогда воспринимаем ее как повторение инфантильной любви.

Когда мы анализируем те образы и переживания, которые образуют материал сессии, то замечаем, что во всех них можем обнаружить образные структуры и что все они являются "актуальными" и синхроническими, некоторые более очевидно, чем другие. Их обнаружение зависит от степени сопротивления к снятию маски; те образные структуры, которые поддаются обнаружению в последнюю очередь, и которые более важны, обладают более сильным сопротивлением к раскрытию. Мы можем заключить, что работаем с синхронической концепцией, которая находится в гармонии с вневременностью бессознательного, которое, таким образом, получает доступ в сознание. Сопротивление становится явным в установлении временного порядка; то, что сопротивляется более интенсивно, открывается в последнюю очередь, то, что открывается последним, выражается эмпирическим образом и угрожает найти свой выход посредством отыгрывания, как это происходит с любовью в переносе. Согласно интенсивности сопротивления, устанавливается временная шкала и в то же самое время причинная последовательность: то, что идет впереди, дает начало последующему. Таким образом, мы помещаем эго эдипова комплекса — первичное, инцестуозное, нарциссическое — в начало и называем его начальным эго, основой последующих эго-структур. Эти серии структур, которые могут быть описаны во временном порядке, в переносе появляются синхронически. Среди них любовь в переносе наиболее прямым образом показывает вытесненную или погребенную эдипову структуру.

Интерпретация-конструкция. Фрейд предлагает технический подход к анализу любви в переносе, когда ставит "соображения аналитической техники" выше всех других подходов. Случай Доры — хороший пример такого подхода. Фрейд предлагает мастерский анализ переносов от бессознательных идей до слов в передаче сновидений и свободном ассоциировании; но в эпилоге отмечает, что не смог проанализировать переносы на собственную личность, личность аналитика. Затем он говорит нам, что слова Доры содержали ключ к открытию эмпирической эдиповой драмы, "акту", происходящему между ними, в котором он играл роль главного героя. Затем он высказывает предположение, что решением была бы интерпретация-конструкция данного "акта", где он был главным героем, которая могла бы быть сформулирована следующим образом: "Вы сделали перенос на меня с личности герра К. Заметили ли вы что-либо, что привело вас к тому, чтобы подозревать меня в дурных намерениях, сходных (либо открыто, либо в некоторой сублимированной форме) с намерениями герра К.? Или что-то во мне вас поразило, или вы узнали обо мне нечто такое, что завладело вашим воображением, как ранее это произошло относительно герра К.". Ассоциации Доры относительно ее страсти к герру К., которые позволили Фрейду открыть историю ее либидинальной организации, также открыли латентную, текущую любовную сцену, которая имела место с Фрейдом. Ее описания сцен с герром К. были метафорами актуальных сцен с Фрейдом. Наконец, замечания Фрейда показывают, что отсутствие интерпретации-конструкции (Цезио и др., 1988), вызвало окончание лечения, эдипову "трагедию", обычный исход в этих случаях.

Данная гипотеза заключается в том, что когда интерпретация-конструкция дается в должное время, любовь в переносе находит свой путь в сознание, и ее тщательный анализ служит разрешению переносов, связывая ее бессознательные эмоциональные компоненты. Таким образом, текущая драма несет в себе природу повторения других переживаний, в особенности инфантильных, с которыми она затем входит во время, то есть становится историей. Осознание того, что эти воспоминания являются повторным переживанием, только теперь с аналитиком, позволяет освободить либидо от этих первичных инцестуозных фиксаций, которые делали любовь в переносе трагической, невозможной, и канализировать ее через постепенно приобретаемые ею смыслы ко вторичной эдиповой структуре (Цезио, 1986).

Эдипова трагедия. Любовь в переносе порождает сильнейшее сопротивление и в то же самое время является сильнейшим сопротивлением. Ее обнаружение и тщательная проработка посредством доведения ее до сознания приводит аналитика к инцесту и наполняет его ужасом при встрече с глазу на глаз с грозящей трагедией. Ситуация аналитика сравнима с ситуацией Эдипа, который, в ходе своего исследования-анализа обнаруживает, что он сам является главным героем инцестного убийства Лая и сексуального союза с Иокастой; результатом является трагедия. Мы полагаем, что этот ужас прекращает исследование аналитика и ведет его к альтернативному "решению", то есть к отыгрыванию, в котором трагедия, которую предполагалось избежать, в конечном счете, возникает вновь.

Литература:

Bergmann, M.S. 1982. Platonic love, transference love and love in real life. /. Amer. Psychoanal. Assn. 30:87-111.

Cesio, F. 1960. El letargo: Contribuciyn al estudio de la reacciyn terapimtica negativa. I y II Rev. de Psicoan6lisis 18:10-26, 289-98.

- 1986. Tragedia у muerte de Edipo. Rev. de Psi-coandlisis 43:239-51.

- 1987. Tragedia edipica. Sepultamiento. Acto. Trans-ferencia у repeticiyn. Rev. de Psicoan6lisis 44.

Cesio, F.; D'Alessandro, N.; Elenitza, J.; Hodara, S.; Isod, C; and Wagner, A. 1986. La "palabra" en la obra de Freud. Rev. de Psicoan6lisis 39:897-922.

Cesio, F.; M. Davila, M.; Guidi, H.; and Isod, CM.

1988. Las intervenciones del analista. I. La interpret-aciyn: Interpretacivn propiamente dicha у construc-ciyn. Rev. de Psicoan6lisis 45:1217-40. Eickhoff, F. 1987. A short annotation to Sigmund Freud's "Observations on transference-love." Rev. Psycho-Anal. 14:103.

Freud, S. 1900. The interpretation of dreams. S.E. 5.

- 1905. Fragment of an analysis of a case of hysteria. Epilogue. S.E. 7.

- 1907. Delusions and dreams in Jensen's "Gradiva". S.E. 9.

- 1910. Future prospects of psychoanalytic therapy. S.E. 11.

- 1920. An autobiographical study. S.E. 20.

- 1923. The ego and the id. S.E. 19.

- 1924. The dissolution of the Oedipus complex. S.E. 19.

Jones, E. 1953. Sigmund Freud: Life and work. Vol. 1. London: Hogarth.

Marucco, N. 1982. Transferencia idealizada у trans-ferencia erytica. Rev. de Psicoan6lisis 39.

Obstfeld, E. 1977. M6s alia del "Amor de transferencia." Rev. de Psicoan6lisis 34.

Джордж Канестри. Крик о пожаре: некоторые соображения по поводу любви в переносе

Значимое семантическое поле

Если бы читателю этой статьи — которой автор, как мы знаем, законно гордился — предстояло бы связать ее с контекстом определенных писем, написанных Фрейдом Юнгу и пастору Пфистеру несколькими годами ранее, он обнаружил бы уникальное семантическое поле.

Внутри самого текста находится то выражение, которое я использовал в названии данной главы. Фрейд говорит, что происходит изменение в аналитической сцене, "словно пожар, вспыхнувший во время театрального представления" (162). Кроме того, психоаналитик работает с "самым взрывчатым материалом" (170) и в его практике, как и в медицинской практике, тема пожара существенно важна, ибо "чего [болезнь] не исцеляет огонь, считается полностью неизлечимым" (171; цитирует Гиппократа).

В письме; к Пфистеру, датированном 9 февраля 1909 года, Фрейд утверждает, что результаты как пасторской работы, так и психоанализа основываются на осуществлении эротического переноса. Письмо заканчивается стилистическим крещендо, что высекаются "искры" и вызывается "огонь", воспламеняющий новые пылающие "головни".

Несомненно, Фрейд полностью осознавал свои семантические выборы. Месяц спустя после послания Пфистеру (9 марта 1909 года) он пишет Юнгу длинное письмо в ответ на письмо, полученное двумя днями раньше:

"Быть открытым злословию и обжигаемым любовью, с которой мы работаем, вот опасности, с которыми мы сталкиваемся в нашей работе, но, несомненно, мы не откажемся из-за них от нашей профессии. Navigare necesse est, vivere non necesse.[53] Кроме того, "Живя бок о бок с дьяволом, почему мы должны пугаться крошечного огонька?". Это более или менее то самое, что любил говорить почтенный старик. Данная цитата пришла мне на ум, потому что при описании этого переживания в вашей жизни вы впадаете в определенно теологический стиль. Нечто подобное произошло со мной, когда я писал Пфистеру — я использовал весь спектр сравнений с огнем: пламя, горение, погребальный костер и т.д. Я не мог ничего с собой поделать; мое уважение к теологии зафиксировало мое внимание на цитате (!): "Не имеет значения! Еврей сгорает на погребальном костре."

Я не буду приводить цитаты Фрейда (из Гете и Лессинга), хотя они и представляют определенный интерес, для того чтобы напомнить, что эти письма между двумя аналитиками имеют отношение к хорошо известному эпизоду Юнга со Шпильрейн. Как мы увидим при повторном исследовании любви в переносе, этот случай явно имел отношение к затрагиваемой теме и определенно не заслуживает того, чтобы его отбросить как простую клевету, чем, в действительности, он и не был.

Как можно заметить, семантическое поле, очерченное в "Заметках о любви в переносе", идентично очерченному в этих письмах. Интересно подчеркнуть, что Фрейд считал, что "не мог не использовать" метафору огня, когда он пишет об эротическом переносе, он также перебирает всю гамму аналогий с огнем независимо от его уважения к теологии. Я полагаю, это указывает на необходимость, навязанную самой темой: смыслом, значимостью, судьбой страстей, которые существуют в психической жизни и в аналитической практике.

Парафраза[54] текста с особым вниманием к текстуальным и концептуальным проблемам

Для того, чтобы набросать небольшой план, который позволит нам выделить ядро фрейдовского рассуждения и в то же самое время обозреть те вопросы, которые остаются открытыми, я перефразирую немногие параграфы из данного текста, обращая особое внимание на некоторые терминологические и концептуальные трудности. Я перечислил различные темы для того, чтобы ускорить последующее обсуждение[55].

1. Среди самых серьезных трудностей, связанных с управлением переносом, Фрейд выбрал особый тип ситуации: пациентка влюбляется в своего аналитика. (Важно отметить, что поле исследования было произвольно ограничено: пациентка-женщина, аналитик-мужчина.) Этот факт важен из-за его реальных аспектов, а также из-за его теоретической пригодности.

2. Первым техническим указанием в данной работе, направленным на аналитика, является "предупреждение" (Warnung), предостережение: аналитик должен знать как контролировать любую тенденцию к контрпереносу. Здесь имеются две мотивации, помимо этической; обе они теоретически уместны и их надо иметь в виду: (а) феномен влюбленности возникает, потому что он "вызывается аналитической ситуацией" (160-161); немецкий термин чуть сильнее: erzwungen (122), вынуждается; (б) поэтому любовь пациентки не связана каким-либо образом с особым качеством объекта любви (в данном случае — аналитика). Объект индифферентен; виновата ситуация.

3. Но каково же специфическое качество ситуации, которую мы исследуем? Описание Фрейда стимулировало мышление и породило более чем один комментарий. Я приведу всю цитату: "Вся сцена совершенно меняется, как будто бы игра [Spiel, 124] сменилась ворвавшейся внезапно действительностью [Wirklichkeit, 124], словно пожар, вспыхнувший во время театрального представления" (162). Воображаемая/реальная дискриминанта значима и подразумевает технические и концептуальные отличия. Пример огня, как уже отмечалось, является частью семантического поля обозначения страстей.

4. Фрейд, хотя он все еще не высказывает своего мнения о природе этой незваной любви, не допускает какого-либо сомнения в том, что она находится на службе сопротивления. Следует иметь в виду, что используемое здесь определение сопротивления тщательно разработано в "Толковании сновидений": все, что препятствует продолжению аналитической работы, рассматривается как выражение сопротивления. Эта объясняющая модель соответствует старой идее о том, что сопротивление возрастает в области патогенного ядра, а также на его добавочном и более позднем представлении об избегании болезненного припоминания и заместительного повторения (Фрейд, 1914а).

Даже эта модель даст начало последующим расхождениям в психоаналитическом мышлении.

5. Пациентка не "создает" свою любовь de novo. В течение длительного времени аналитик был способен узнавать в ней признаки "нежного переноса" (162); по-немецки, eine гаг t lie he Ubertragung (124), нежный перенос. Это отношение было функциональным для излечения, но теперь все перевернуто вверх дном. Любовь в переносе используется против лечения и служит тому, чтобы поставить аналитика "в положение мучительного смущения" (163), peinliche Verlegenheit [124]: болезненного замешательства, которое будет трудно преодолеть. Другими словами, пациентка пытается сорвать планы аналитика. Эта сложная смесь страсти и сопротивления, страсти, которая становится сопротивлением, и сопротивления, которое маскируется под страсть, заставляет Фрейда задаться вопросом: что может быть сделано?

6. Ответ на этот вопрос является одним из кульминационных моментов статьи Фрейда. Для Фрейда ясно, что "повсеместно принятые стандарты морали" (этика) не очень-то помогут, и поэтому он пытается "свести предписание морали к его происхождению [истоку]" (163). Его истоки — технические соображения, связанные с самой психоаналитической практикой. Таким образом, этика тесно' связана с наукой, в которой моральные принципы находят свое "обоснование".

Но к каким теоретическим и техническим соображениям обращается Фрейд? В тексте есть отрывок, который не оставляет нам никакого сомнения: "Аналитическая техника возлагает на врача обязанность отказать жаждущей любви пациентке в требуемом удовлетворении. Лечение должно быть проведено в воздержании" (164-165). Подразумеваемые здесь импликации побуждают меня привести несколько терминологических разграничений. Немецкий термин versagen (127) обозначает "отказ". В этом случае перевод корректен, так как имеется в виду исключительно отвержение, то есть отказ в просьбе пациентки. Подразумеваемая проблема является проблемой отношений в том случае, когда кто-то говорит "нет" кому-либо и отвергает его или ее требования. Обычно Стрейчи переводит существительное Versagung как фрустрация, и эта диада, фрустрация-удовлетворение, может порождать различные отклонения в смысле (см. превосходную статью Лапланша и Понталиса, 1967). Воздержание (Entbehrang: лишение, отказ) является движущей силой влечения, и Фрейд своевременно выдвигает на передний план то, что известно как принцип воздержания, один из фундаментальных принципов (Grundsatz). Мы увидим, что это стилистическое обращение за помощью к базисным принципам, лежащим в основании аналитической конструкции, появляется дважды в тексте, и оба раза это имеет большое значение.

Но почему воздержание является движущей силой лечения? Потому что аналитик не может предложить пациентке чего-либо, кроме суррогатов, и поэтому, кроме того, что он ее обманет, он удовлетворит те потребности и желания, фрустрация которых является побудительной силой для работы и изменения.

7. Первый фундаментальный принцип является результатом структурной связи между этикой и техникой. Второй базисный принцип лечения определяется Фрейдом как любовь к правде. Насильственное отправление назад духов из преисподней после того, как они были вызваны, говорит Фрейд, будет неаналитическим. К тому же, "против страстей мало что сделаешь прекрасными речами". И невозможно никакое компромиссное решение, потому что "психоаналитическое лечение зиждется на правде... Опасно покидать этот фундамент... Так как от пациента требуется полнейшая правда, то рискуешь всем своим авторитетом, если попадаешься сам на том, что отступил от правды" (164).

Как можно увидеть, основная концепция вновь проявляется в полную силу. Со стороны аналитика отходом от правды является какое-либо отношение, не учитывающее необходимость стремления к правде, что направляет всю психоаналитическую работу и является ее основанием. Помимо того, что отход от правды неэтичен, его нельзя назвать и терапевтическим, потому что авторитет, который только и может представлять аналитик — авторитет, основанный не на мираже и не на силе внушения, — потеряет силу. Если аналитик перестанет стремиться к правде и уважать ее, что придает смысл аналитической работе, он потерпит неудачу и в своей роли, и в своей функции. По данному моменту Фрейд негибок: любая разновидность сделки является антианалитической, любой компромисс является предательством (Фрейд использует в точности этот термин). Эти два принципа, первый, который связывает отказ аналитика (Versagung) с необходимостью отказа в удовлетворении желания пациентки (воздержание), и второй, который содействует поиску правды как фундаментально важной для психоаналитического лечения, являются краеугольными камнями психоаналитической этики.

8. Какие технические.указания вытекают из этих наблюдений? Проще говоря, что может делаться? По отношению к пациентке аналитик не должен отказываться от нейтральности, приобретенной через контроль контрпереноса. Как известно, контрперенос — концепция, которая редко появляется во фрейдистской теории; многие родственные технические указания являются результатом постфрейдистской мысли, и я лишь кратко их коснусь.

Давайте кратко остановимся на нейтральности (neutrality), — концепции, которая не очень популярна среди аналитиков некоторых современных школ. Во-первых, полезно отметить, что в этой работе Фрейд говорит не о нейтральности, а о индифферентности. В действительности, фраза: "Я думаю поэтому, что не следует отказываться от нейтральности" (164) в немецком оригинале звучит так: "Ich meine also, man darf die Indifferenz..." (127). Термин индифферентность, на вид более резкий, чем нейтральность, не означает отсутствие внимания к страданиям других людей и не синонимичен термину отсутствие эмпатии, который Кохут (вслед за Т.Рейком) ввел в технический лексикон. Преимущество данного слова заключается в теоретической связи, устанавливаемой терминологией, определяющей фундаментальные принципы, которые регулируют говорение пациента (свободные ассоциации) и слушание аналитика (равномерно распределенное внимание). Поэтому индифферентность аналитика соответствует отношению равной доступности, единообразно распределенному вниманию, направляемому без различия на весь "материал", представляемый пациентом. Эта связь была подчеркнута Лапланшем (1987).

9. Поэтому любовь в переносе не должна ни удовлетворяться, ни подавляться. Тому курсу, которого следует придерживаться в анализе, "нет примера в реальной жизни" (166). Любовь в переносе должна испытываться, и из этой ситуации должно извлекаться аналитическое содержание; то есть связанные с ней фантазии, главные характерные черты сексуального желания, инфантильный выбор объекта должны выноситься на свет. Это единственный метод, который позволит нам смодулировать и постепенно трансформировать любовную страсть.

В этой попытке аналитику помогает осознание того, что чувство безопасности пациента(ки) зависит от способности аналитика сохранить свою аналитическую функцию.

Но на основании всех этих фактов можем ли мы с уверенностью утверждать, что любовь в переносе, состоящая из многочисленных страстей, которые истолковываются в ходе лечения, не является ни реальной, ни подлинной? Конечно нет. По данному моменту нет расхождений. Можно подчеркнуть то, как сопротивление использует любовь, но сопротивление не порождает любовь. Оно ее использует. Утверждение, что любовь, высказанная и требуемая пациентом(кой), является лишь новым изданием прошлых Любовей — слабый аргумент; Фрейд справедливо задается вопросом, какая любовь не является воспроизведением инфантильных ситуаций или инфантильного объектного выбора. Поэтому любовь в переносе — подлинная любовь.

10. Однако существует тип пациентов(ток), или скорее класс пациентов(ток) (Фрейд говорит о женщинах), у которых использование "любовного переноса для аналитической работы" не приносит успеха (166). Причинная аргументация Фрейда слаба и образует одно из противоречивых мест данной работы. В действительности, какой может быть "элементарная страстность" этих женщин? Мы увидим, что попытка ответить на этот вопрос развилась в богатую и плодородную область для постфрейдовского мышления.

Некоторые соображения по поводу метода

До сих пор парафраз текста позволял нам более подробно исследовать, используя как бы увеличительное стекло, обсуждаемые Фрейдом технические вопросы. Мы быстро сделали вывод, что были подняты многие теоретические проблемы или, если хотите, метапсихологические дилеммы. В данном месте становится необходимо сфокусировать внимание на более широкой области для того, чтобы проиллюстрировать как проблема любви в переносе трактовалась различными психоаналитическими школами.

Первое наблюдение, которое может быть сделано после беглого просмотра обширной библиографии по переносу в целом, это поразительное согласие среди авторов диаметрально противоположных школ (например, эго-психологов и лаканистов): все они считают теорию переноса точным и фундаментальным дискриминантом среди различных аналитических теорий. Р.Гринсои аподиктически[56] утверждает, что "любой отход от правильного пути в психоанализе может быть продемонстрирован тем девиантным образом, каким рассматриваются феномены переноса" (1967, 151). Это наблюдение напоминает нам о том, что любовь в переносе является особой модальностью переноса. Хотя изучаемая нами работа, очевидно, ограничивается этой модальностью, должно быть не менее очевидно, что нам следует иметь в виду все теоретические варианты по концептуализации переноса, разработанные различными психоаналитическими школами; ясно, что это не может быть здесь исследовано.

К этому незаменимому методологическому требованию может быть добавлено еще одно. Все теории, включая психоаналитические, обладают собственной внутренней согласованностью и последовательностью аргументации. Плохая практика — изолировать элемент теории или модели без рассмотрения того места, которое он занимает внутри сложной системы как целого, и без определения той связи, которую он устанавливает с другими элементами системы. Один пример будет достаточен: Д.В. Винникотт опубликовал работу "Примитивное эмоциональное развитие" в 11945 году, а "О переносе" в 1956. Клинические разновидности переноса, описанные в последней статье, глубоко связаны с идеями, выдвинутыми в работе 1945 года. Если бы тезис о примитивном развитии был опровергнут, возможно, анализируемые Винникоттом формы переноса не исчезли бы как клиническое явление, но его соображения по поводу "отношений" аналитика не нашли бы никакой теоретической поддержки.

Было бы бессмысленно отрицать, что теории переноса, разрабатываемые с 1915 года, года опубликования данной работы Фрейда, расширили и значительно модифицировали фрейдовскую концепцию, какую бы психоаналитическую школу мы ни затронули. В равной мере справедливо, что сам Фрейд значительно расширил всю свою теорию, когда сформулировал новый основополагающий дуализм (1920) и теоретические соображения по поводу расщепления эго, однако без дальнейшей разработки соответствующей теории переноса.

Кроме того, перенос — концепция психоаналитической практики, которую Дж.Сандлер и др. (1969) назвали "клиническим моментом" психоанализа. Как уместно отмечалось данными авторами, не всегда легко соотнести его с метапсихологией.

Фрейд "поздно приходит" к концептуализации деструктивных влечений и рассмотрению их воздействия на анализ, и, в силу собственного ясно и недвусмысленно выраженного решения, он вообще никогда не приходит к лечению психотических патологий. Как мы увидим, это не обошлось без последствий.

Переоценка проблем

Теперь я попытаюсь кратко суммировать некоторые из проблем, очерченных в предшествующих параграфах.

1. Фрейд ограничил свои наблюдения аналитической работой между мужчиной-аналитиком и женщиной-пациенткой. Нет оснований полагать, что любовь в переносе характерна исключительно для таких взаимоотношений. Гринсон (1967) утверждал, что любовь в переносе, согласно его опыту, не проявляла себя очевидным образом там, где и аналитик, и пациент были мужчинами, если только пациент не был явным гомосексуалистом. Должно наблюдаться соответствующее отсутствие любви между женщиной-пациенткой и женщиной-аналитиком, за исключением опять случая явной гомосексуальности. Ни одно из этих условий современный клинический сценарий не описывает полностью. Не представляется справедливым, что не существует любви в переносе между пациентами-мужчинами и женщинами-аналитиками; также не кажется справедливым, что любовь в переносе не может проявляться в анализе, когда оба участника одного пола и без каких-либо гомосексуальных импликаций.

Вместо этого, важно принять во внимание, что (а) библиография по любви в переносе между мужчинами-пациентами и женщинами-аналитиками редка, если вообще существует; (6) возможно, что перенос в этих случаях обладает уникальными характерными чертами, которые должны быть исследованы (Лестер, 1985); (в) развитие обоих видов переноса (отцовского и материнского) у мужчин и женщин пациентов к мужчинам и женщинам аналитикам, утверждал Фенихель (1945), несомненно, но в то же самое время, недостаточно для описания громадного разнообразия объектных отношений, которые могут быть обнаружены во время клинического наблюдения; (г) "реальные" характерные черты аналитика, в данном типе случаев и их сфера распространения в аналитическом опыте должны изучаться более пристально.

Недавно были опубликованы некоторые интересные рассуждения на эту тему: Е.П. Лестер (1985), М.Голдбергер и Д.Эванс (1986), Е.Торрес де Беа (1987) и Е.С.Персон (1988).

2. Я процитировал фрейдовский догмат, что феномен влюбленности возникает, потому что он "вызывается [или провоцируется] аналитической ситуацией". Если мы рассмотрим этот догмат с точки зрения этических пристрастий Фрейда и его предостережений будущим аналитикам, данное утверждение легко интерпретировать. Если, с другой стороны, "вызванное" или "спровоцированное" имеет каузальную значимость — и колебания Фрейда поддерживают эту интерпретацию, — становится необходимо точно определить эти термины. Выраженное комплексным образом это влечет за собой решение вопроса, является ли феномен влюбленности следствием самой аналитической ситуации (причинный смысл) или же влюбленность проистекает из внутреннего объектного мира пациентки и просто выдвигается на первый план в анализе. Ясно, что принятие той или иной позиции касается не только любви в переносе, но всего феномена переноса. Несомненно, что Фрейд считал перенос постоянным психологическим феноменом, независимым от психоаналитической терапии и очевидным во многих обстоятельствах повседневной жизни.

Тем не менее, Мэкэлпайн (1950) подчеркивал, что у пациентов есть "готовность" к переносу, которая трансформируется вследствие аналитической ситуации в "реакции переноса". Мышление Д.Лагаша (1957) идет в том же самом направлении и иллюстрирует роль, играемую принципом воздержания в "стимулировании" регрессии и "реакций переноса" пациента(ки). Рассуждая об опасности, имплицитно присутствующей в концепции "вызывания" переноса — то есть, вызывания переноса силой внушения (которая не обязательно является результатом явно выраженного активного соблазнения со стороны аналитика, но может быть в гораздо большей мере следствием бессознательных манипуляций) — Лапланш (1987) высказывает гипотезу, что аналитическое лечение, в силу некоторых своих характерных черт и правил, "влечет за собой разновидность структурного воспроизведения условий сексуального пробуждения" (161). Поэтому он соглашается с Лагашем относительно защитного аспекта определенных фрейдовских формулировок по поводу переноса, и считает перенос продуктом аналитической ситуации, хотя его теоретические аргументы отличаются от аргументов Лагаша и Мэкэлпайна.

Все же, с этой точки зрения, представляется невозможным в полной мере объяснить наличие крайне эротизированного психотического или парапсихотического переноса, который возникает в анализе, иногда с самой первой сессии.

Предостережение Фрейда также служит высвечиванию того факта, что особое качество объектной любви аналитика во многом неадекватно, что согласуется с его объяснениями относительно роли нарциссизма (1914) в составе либидо. В действительности то, что он мог говорить о переносе, а не о переносах, указывает на то, что Фрейд понял либидинальную природу переноса. Стоит процитировать ясно выраженное прояснение этого момента в работе Фрейда "О нарциссизме. Введение":

"Он [невротик] ищет тогда возврата к нарциссизму от своего расточительного израсходования либидо на объекты, избирая себе по нарциссическому типу сексуальный идеал, который обладает недосягаемыми для него, невротика, качествами. Это и есть излечение через любовь, которое он обычно предпочитает аналитическому. Он и не верит в другой механизм исцеления, с ожиданием именно такого исцеления он большей частью приступает к лечению и связывает это ожидание с личностью лечащего его врача"[57].

Из этого следует, что неспособность любить и ожидание получения любви, которые пациент приносит с собой в качестве терапевтического плана, разрешаются через "любовь", но ту, которую мы называем любовью в переносе. Эта субституция[58] между эго и объектом (от любовника(цы) к любимому(ой) и наоборот) была хорошо проиллюстрирована Лаканом (1991).

Приходится ждать появления "Массовой психологии и анализа человеческого Я" (Фрейд, 1921), где подробно рассматриваются подразумеваемые здесь проблемы: постановка объекта на место эго-идеала или эго, идеализация объекта, роль идеала-эго, то есть аналитика в качестве идеализированного объекта. В двух работах Гринэкр (1966а, 1966b) исследует этот аспект "сверх-идеализации" аналитика и анализа, который может окрашивать особый тип переноса.

Беглый взгляд на роль нарциссизма в любви в переносе оценивает должным образом всю сложность и разнообразие вовлеченных сюда феноменов, но является лишь попыткой проследить тот путь, которым шел Фрейд в исследовании феномена любви, для того чтобы развеять какое-либо подозрение психоанализа во внушении.

3. Фрейдовская фраза, которая сравнивает аналитическую ситуацию с "игрой", еще раз доказывает, что в концепции переноса наличествуют определенные двусмысленности и колебания. С одной стороны, вторжение страсти в аналитическую ситуацию сравнивается с вторжением действительности; с другой, использование театральной терминологии — "изменение сцены", "игра", "театральное представление" — намекает на "как если бы".

Поднятая проблема неизбежно позволяет различные модуляции в ответах. Маннони (1982) сожалеет о неадекватном лексиконе, имеющемся в нашем распоряжении, для описания уникальной природы реальности переноса. Такие слова как "действительный", "воображаемый" и "фиктивный" представляются недостаточными для описания специфических аспектов аналитических переживаний. Он заключает, что если необходимо говорить о "воображаемом" и "действительном", тогда любовь в переносе определенно находится на стороне действительности, это находится в соответствии с тем характером подлинности, который уже ранее был приписан ей Фрейдом. Даже при этом, Маннони настойчиво продолжает использовать "театральный" лексикон Фрейда, включая упоминания знаменитой "дополнительной сцены" Фехнера {ein anderer Schauplatz, фразы, несколько раз цитировавшейся Фрейдом), и поэтому склоняется к описанию переноса как "воображаемого".

С точки зрения, диаметрально противоположной взгляду Маннони, индивид сталкивается со сходным затруднением. Если, например, мы анализируем концепцию "рабочего альянса" эго-психологии, обращая особое внимание на любовь в переносе, мы сталкиваемся с тем же самым типом затруднения. Работа Зетцель (1956) и Стоуна (1961) обеспечивают предпосылки для концепции "рабочего альянса", как он определен Грйнсоном (1965). Рассматривая любовь в переносе, Гринсон говорит, что когда реакции переноса эго-синтонны, первый шаг заключается в том, чтобы "сделать реакцию переноса чуждой эго. Задача заключается в том, чтобы добиваться осознания разумной частью эго пациента, что его чувства переноса нереалистичны, основаны на фантазии и имеют некую сходную мотивацию" (233). Но не говорил ли Фрейд, что прекрасные речи (то есть речи, адресованные разумному эго) бесполезны перед лицом страсти?

Имеется много возможных возражений такому теоретико-техническому предположению. Действительно ли разумное эго существует, если действующее сопротивление (как оно определено Фрейдом в этой работе) является в точности тем эго, которое препятствует рассмотрению патогенного ядра? Почему любовь в переносе должна определяться как нереалистическая, когда Фрейд квалифицировал ее как подлинную? Не оставляет ли эта техническая формула критерий реальности в руках аналитика, призванного теперь судить, какие страсти его пациента реальны, а какие нет, и опять, на каком основании? Не установил ли Фрейд, что всякая любовь основана на фантазии и имеет скрытую мотивацию?

Здесь не место для дальнейшего исследования этих возражений, которые выходят далеко за пределы трактовки любви в переносе; скорее я хотел показать, как даже придерживаясь теоретической ориентации, предложенной Гринсоном, все еще подвергаешься риску "как если бы" и манипуляции.

Возможно, собственный ответ Фрейда более логичен. "В реальной жизни нет какой-либо модели" для описания аналитического переживания с его перегруженностью страстями. И поэтому не может быть какой-либо удовлетворительной аналогии аналитической работе, в которой должна испытываться любовь в переносе для того, чтобы извлечь из данной ситуации то, что является специфически аналитическим: фантазии, характерные черты сексуального желания, инфантильные выборы объектов, как было отмечено в пункте 9.

4. Существует значительное согласие среди всех психоаналитических школ по поводу сопротивления, мобилизованного любовью в переносе. Вероятно, имеется более значительное расхождение относительно важности повторения прошлого, которое заменяет припоминание. Даже хотя имеется значительное согласие, что текущие способы объектного выбора воспроизводят внутренние "клише", нет такого соответствия мнений по поводу повторения. Именно Лакан (1973) создал теорию, что перенос является не тенью предшествующего опыта, прошлыми уловками или трюками любви, но, вместо этого, является неожиданной встречей между желаниями пациента и аналитика. Согласно Ла-кану, концепция повторения по праву заслуживает признания, потому что связывает принуждение к повторению (Wiederholungszwang) и инстинкт смерти. Между прочим, если мы помним то, что обсуждалось в пункте 3, мысль о столкновении между желаниями аналитика и пациента сталкивает нас с еще одной моделью продуцирования переноса и любви в переносе (и любви в общем): в этот раз с моделью надувательства.

5. Важное значение, приписываемое во время лечения "нежному переносу", а также позитивному сублимированному переносу, наличествующему и функционирующему в определенные периоды, значительно варьирует согласно различным теориям и соответствующим им техникам. Очевидно, что такой тип переноса будет приобретать главную, позитивную роль в работах тех школ, которые поддерживают терапевтический альянс, необходимое предварительное условие психоаналитического процесса, но будет намного менее значим для тех школ, которые сосредоточивают внимание на глубинных истолкованиях и ранних интерпретациях негативного переноса, таких как кляйнианская школа.

6 и 7. Провозглашение Фрейдом структурной связи между этикой и техникой в аналитическом переживании не требует никакого дополнительного комментария. Однако центральное место правды в аналитической работе может порождать некоторые вопросы относительно концепции самой правды. Она представляется строго зависящей от заключений, которые должны проистекать от клинического переживания, а не от некоторой трансцендентальной идеи правды, предсуществующей аналитическому переживанию.

Такое рассуждение вытекает из клинического принципа, что отказ (Versagung) в удовлетворении просьбы пациентки — то есть навязывание лишения (воздержания) — благоприятствует неисполнению желаний, способствуя продолжению поиска. Это техническая норма. Стремление аналитика к правде, совместно с осуществлением отречения, дает возможность для возникновения подлинного желания пациентки и возможность ее анализа.

Известно, что Лакан (1973) настаивал на этом аспекте аналитической работы. Главный пункт лакановской аргументации — это риск спекуляции и внушения, имплицитно присутствующий в определенных концепциях переноса. Если, как показал Фрейд в своей работе, аналитик, при столкновении с выражением пациенткой своей любви, находит затруднительным хвастаться такой мнимой "победой" — так как объект этой любви абсолютно индифферентен — аналитическая работа должна способствовать поиску другого (внутреннего) объекта, который сопоставляется со всяким (реальным) объектом, какой бы ценностью он ни обладал.

Значит, на этом уровне лакановская теория переноса основывается на функции фантазии (fantasme) и, более специфически, на функции объекта фантазии. Многие психоаналитические школы могут узнать свои собственные теории в модели, сформулированной таким образом[59].

8. Определив значение точки соединения этики и техники в психоанализе, Фрейд, очевидно, помимо специфических технических сложностей любви в переносе осознает дополнительные проблемы, относящиеся к ее воздействию на контрперенос. Опыт Брейера с Анной О. послужил предупреждением, а другие личные наблюдения могут быть прослежены в переписке Фрейда с Юнгом. Поэтому принимая как данное, что контроль над контрпереносом является естественным следствием этико-технической эквивалентности, мы можем теперь задаться вопросом о том, не недооценил ли Фрейд некоторым образом значимость страстей в анализе. Имеет смысл вспомнить, что сам он (1926, приложение С) утверждал, что нам известно очень немногое о психологии эмоциональных процессов. Развивая и продолжая линию мышления, известную нам с 1973 года, Андре Грин (1990) настаивает на недостаточных теоретических и клинических ответах Фрейда на проблему страстей и "сумасшествия" в анализе и на том, что обе они должны приниматься и разделяться через анализ. Хотя Фрейд определенно не советует изгонять духов, возможно, справедливо, что когда они становятся слишком обременительными, он готов заявить, что диалог с ними невозможен. Таким образом, данные духи становятся неанализируемым психозом или "элементарной страстностью".

9. Эволюция психологического мышления относительно типа пациентки, описанной Фрейдом как чувствительной лишь к "логике супа и аргументам жаркого", которой он приписывает "элементарную страстность", вызвала дифференциацию в любви в переносе. Согласно Гителсон (1952) и Раппапорту (1959),именно Блицстен (1944) впервые заговорил об эротизированном переносе как о форме переноса, которая отклоняется от более нормального эротического переноса, хотя он никогда не писал об этом. Они упоминают об этом в связи с их собственным исследованием контрпереноса и участием аналитика в продуцировании типа переноса, с самого начала характеризуемого чрезмерным эротическим компонентом ("шаблонный перенос Раппапорта"). Мы обнаруживаем здесь слабость в переносе, сопровождаемую преувеличенной цепкостью, огромным сопротивлением к любой модуляции или трансформации, сильной зависимостью, удивительной нетерпимостью к "фрустрации" — то есть неспособностью терпеть отказ аналитика (Versagung) удовлетворить любовную просьбу, — соответствующее сопротивление аналитической работе и показательную деструктивность, которая становится ясно выраженной в просьбе любви.

И Гителсон, и Раппапорт настаивали на диагностической и прогностической значимости первого сновидения пациента(ки), если аналитик появляется в нем персонально. Это может быть явным знаком чрезмерной близости "первоначальных взаимоотношений" с текущей ситуацией. Необходимо дальнейшее исследование для определения того, какую роль может играть аналитик в генезисе этой разновидности переноса. Такое отличие между эротическим переносом и эротизированным переносом отражено в словаре и концептуализации любви в переносе. Эти две формы любви в переносе были определены неявным или явным образом: первая является невротической по своей природе, вторая — психотической. Логическим следствием этих взглядов стала более широкая гипотеза, предложенная Эйчегойеном (1986), по поводу существования различных "клинических форм" эротизированного переноса: строго психотической (бредовой и маниакальной), перверсивной, психопатической, симптоматическим выражением пограничных состояний и т.д.[60]

Однако эта тема может принести пользу, если исходить из более общего соображения, как уже ранее предполагалось. Мы должны помнить, что ограничение в анализируемое™ пациенток, которые проявляют "элементарную страстность", как это показано Фрейдом, является результатом исключения Фрейдом психотической патологии из аналитического опыта. Кроме того, хорошо, что после написания исследуемой нами статьи, Фрейд осознает важное значение деструктивное в психотической патологии.

Мы уже упоминали "случай" Шпильрейн-Юнг. С прецедентом "любовного сумасшествия" с ее стороны и серьезными отклонениями от психоаналитической этики со стороны Юнга, Шпильрейн (1912) принесла Фрейду не только правду относительно ее собственного бешенства в переносе, но также определенным образом пионерскую работу о большом значении деструктивное™. Фрейд оказался способен высоко оценить ее, даже хотя это было для него немыслимо, как может быть заключено из письма, которое он написал Юнгу 21 марта 1912 года.

Итак, мы признаем, что эротизированный перенос в своих различных формах появляется во время анализа. Но в качестве ответа на утверждение Фрейда о неанализируемости определенного типа пациентки, мы говорим, что это становится возможно в той степени, в какой мы включаем внутрь клинической ситуации и аналитической рефлексии то, что Фрейд ранее исключил из клинической работы: психозы и психотические уровни. Клиническое рассмотрение серьезной психической патологии неизбежно приводит аналитиков, исследующих эти проблемы, к конструированию гипотез о примитивном развитии. История теоретических и технических отличий при трактовке форм эротизированного переноса будет тогда соответствовать более широкой истории теоретических отличий относительно самых первых моментов психической жизни. Но здесь не место для такого исследования.

Достаточно сказать, что с момента включения психотической патологии в клиническую работу, психоаналитическая литература начинает изобиловать рассмотрениями особенностей переноса, и сама концепция переноса (и в особенности любви в переносе) становится намного шире и видоизменяется.

Возможно, самые большие изменения произошли в кляйнианской традиции. Исторические предшественники работы Кляйн могут быть прослежены к работе Абрахама (1908) и Ференци (1909). Но, начиная с 1940-х, сама Мелани Кляйн начала рассматривать перенос как бессознательную фантазию, "глобальную ситуацию", подчеркивая важное значение негативного переноса и частичных объектов в переносе (Кляйн, 1952). Именно ее ученики будут проверять логичность идей Кляйн в "классическом" анализе психотических пациентов. И именно им — А.Сегал, Х.Розенфельду, В.Р.Биону (назовем лишь немногих) — мы обязаны значительной частью того, что сегодня стало нашим рабочим знанием в анализе психотиков1. Принятие психотической патологии в клинической работе, а также в теоретическом психоанализе, оказалось чрезвычайно плодотворным не только для кляйнианской школы. Малер и др. (1975, 1976) и Сирлз (1965) представляют другой полюс теоретизирования, но не только они5.

f См., например, Х.Розенфельд (1963, 1964, 1987) о специфической теме любви в переносе в психозах.

1 Для ознакомления с разнообразными идеями переноса и тех изменений, которым подвергается данная концепция после введения тяжелых патологий в клиничекий анализ, совместно с вытекающими из такого рассмотрения рассуждениями о примитивном развитии, смотрите работы о переносе, представленные на XIX международном психоаналитическом конгрессе в Женеве, опубликованные в 37 томе "Международного журнала психоанализа". Две из этих работ, Шпица (1956) и Винникотта (1956), исследуют гипотетическую связь между манифестациями переноса и самыми разными аспектами взаимоотношения мать-дитя, открывая путь новым инсайтам в определенные проблемы переноса.

Однако, согласно этим авторам, заметки об эротизированном переносе преимущественно психотической природы имеют лишь вторичное значение. Что наиболее важно, так это углубление нашего знания об этих патологиях и, соответственно, об их манифестациях, даже на уровне ранней, упорной и стойкой эротизации переноса (такой как подчинение аналитика, а также анализа, трудному испытанию). Так как расширяется рассматриваемая патология, то же самое имеет место.и относительно модальностей любви в переносе. Таков, например, случай пограничной патологии (см. Кернберг, 1975).

В итоге, можно задаться вопросом, соответствует ли истине уподобление эротизированного переноса психотической или пограничной патологии, принимаемое как нечто само собой разумеющееся в огромной части литературы по психоанализу.

В действительности, не все аналитики, которые исследовали эту тему, согласны, что такое уподобление законно. Смотрите, например, X.Блюма (1973) и С.Дж.Коэна (1981), которые расширили эротизированный перенос или сексуализацию переноса на все типы пациентов. Они оба строят гипотезы по поводу ситуаций соблазнения и ранней травмы в жизни пациента(ки). Гаддини (1977, 1982) считает эротизацию могущественной и элементарной защитой, к которой различными путями прибегает пациент(ка) во время различных фаз аналитического процесса.

С другой теоретической точки зрения, даже Анд-ре Грин (1990) утверждает, что страсти и сумасшествие должны быть диссоциированы от психоза переноса. Согласно его мнению, любой перенос содержит страсти и сумасшествие. (Психоз переноса обладает собственными специфическими характерными чертами, а эротизированный перенос играет важную роль в этом). Некоторые из концепций А.Грина — например, идея о "пассивизации" и об опасности слияния (возвращаясь к "сумасшествию", разделяемому между матерью и младенцем) — могут быть полезны при рассмотрении эротизированного переноса (1973,1990). Среди этих же линий мышления можно вспомнить идеи Биона о "психотической части" личности, и концепцию Винникотта о начальном слиянии во взаимоотношениях мать-младенец.

В заключение можно сказать, что любовь в переносе остается центральным моментом в психоанализе. Мы видели, как огонь этой очень специфической страсти заставил Брейера бежать, Юнга — сохнуть, а Фрейда — предпринять глубинное рассмотрение. В наше время мы признаем, что в некоторых случаях данная проблема продолжает быть чрезмерно трудной для разрешения аналитическими инструментами. Иногда, с определенной степенью осознания со стороны аналитика, лечение прерывается. В другой раз, мы можем быть не в состоянии реагировать на данную ситуацию, сохраняя правильный контроль над своим контрпереносом. Каждый из нас, обладающих достаточно длительным аналитическим опытом, мог принимать для повторного анализа пациента(ку), первый анализ которого закончился сексуальным отыгрыванием с аналитиком. Клинический опыт с этими пациентами обнаруживает, сколь чреват ятрогенной патологией анализ, который заканчивается сексуальным отыгрыванием, сколь опустошительны его последствия и до какой степени скомпрометированы возможности пациента(ки) получить пользу от нового анализа. Однако, насколько мне известно, практически нет никакой литературы на эту тему. Я считаю, что помимо фрейдовского призыва к этическим ценностям и любви к правде, эти повторные анализы могут представлять наиболее ценную область исследования для того, чтобы пролить больше света на любовь в переносе в тех случаях, где пациент(ка) и его первый аналитик оба попали в ловушку и оказались неспособными разрешить данное переживание аналитически вследствие "вспыхнувшего пожара" (страсти).

Литература:

Abraham, К. 1908. The psycho-sexual differences between hysteria and dementia praecox. In Selected papers on psychoanalysis. London: Hogarth, 1973.

Bion, W.R. 1956. Development of schizophrenic thought. Int. J. Psycho-Anal. 37:344-46.

Blum, H. 1973. The concept of erotized transference. J. Amer. Psychoanal. Assn. 21:61-76.

Coen, S.J. 1981. Sexualization as a predominant mode of defense. /. Amer. Psychoanal. Assn. 29:893-920.

Etchegoyen, R.H. 1986. Los fundamentos de la tuc-nica psicoanalitica. Buenos Aires: Amorrortu Ed.

Fenichel, O. 1945. The psychoanalytic theory of neurosis. New York: W.W.Norton.

Ferenczi, S. 1909. Introjection and transference. In Sex in psychoanalysis. New York: Basic, 1950.

Freud, S. 1914a. Remembering, repeating and working-through (Further recommendations on the technique of psycho-analysis, II). S.E. 12.

- 1914 b. On narcissism: An introduction. S.E. 14.

- 1915. Bemerkungen bber die bbertragungsliebe. Ce-sammelte Schriften 6. Internationale Psychoanalytis-cher Verlag. Vienna: 1925.

- 1920. Beyond the pleasure principle. S.E. 18.

- 1921. Group psychology and the analysis of the ego. S.E. 18.

- 1926. Inhibitions, symptoms and anxiety. S.E. 20.

- (1940 [1938]). Splitting of the ego in the process of defence. S.E. 23.

Freud, S., and Jung, C.G. 1974. Briefwechsel. Frankfurt am Main: S. Fischer Verlag.

Freud, S., and Pfister, O. 1963. Briefe, 1909-1939. Frankfurt am Main: S. Fischer Verlag.

Gaddini, E. 1977. Note su alcuni fenomeni del pro-cesso analitico. In Scritti, 1953-1985. Milano: Raf-faelo Cortina Ed., 1989.

- 1982. Acting out in the psychoanalytic session. Int. J. Psycho-Anal. 63:57-64.

Gitelson, M. 1952. The emotional position of the analyst in the psychoanalytic situation. Int.. J. Psycho-Anal. 33:1-10.

Goldberger, M., and Evans, D. 1985. On transference manifestations in male patients with female analysts. Int. J. Psycho-Anal. 66:295-309.

Green, A. 1973. Le discours vivant: La conception psychoanalytique de I'affect. Paris: P.U.F.

- 1990. La folie privue: Psychoanalyse des ciaslimites. Chap. 4. Passions et destins des passions. Sur les rapports entre folie et psychose. Paris: NRF Gallimard.

Greenacre, P. 1966a. Problems on training analysis. Psychoanal. Q. 35:540-67.

- 1966b. Problems of overidealization of the analyst and of analysis: Their manifestations in the transference and countertransference relationship. In Psychoanalytic stady of the child 21:193-212.

Greenson, R.R. 1965. The working alliance and transference neurosis. Psychoanal. Q. 34:155-81.

- 1967. The technique and practice of psychoanalysis. Vol. I. New York: International Universities Press.

Kernberg, O. 1975. Borderline conditions and pathological narcissism. New York: Jason Aronson. Klein, M. 1952. The origins of transference. Int. J. Psycho-Anal. 33:433-38.

Lacan, J. 1973. Le suminaire. Livre XI, Les quatre concepts fondamentaux de la psychoanalyse, 1964. Paris: Seuil.

- 1991. Le suminaire. Livre VIII. Le transfert, 1960-1961. Paris: Seuil.

Lagache, D. 1951. Le ргоЫйте du transfert. In Le transfert et autres travaux psychoanalytiques. Paris: P.U.F, 1980.

Laplanche, J. 1987. Problumatiques V, Le baquet: Transcendance du transfert. Paris: P.U.F.

Laplanche, J., and Pontalis, J.-B. 1967. Vocabu-laire de la psychoanalyse. Paris: P.U.F.

Lester, E.P. 1985. The female analyst and the ero-tized transference. Int. J. Psycho-Anal. 66:283-93.

Macalpine, I. 1950. The development of the transference. Psychoanal. Q. 19:501-39.

Mahler, M. 1979. Selected papers. New York: Jason Aronson.

Mahler, M., et al. 1975. The psychological birth of the human infant. New York: Basic.

Mannoni, O. 1982. L'amour du transfert et le rael.

Etudes Freudiennes 19/20: 7-14.

Person, E.S. 1988. Dreams of love and satefid encounters. The power of romantic passion. Chap. 10, Transference love and romantic love, 241-64. New York: W.W.Norton.

Rappaport, E.A. 1959. The first dream in an erotized transference. Int. J. Psycho-Anal. 40:240-45.

Rosenfeld, H. 1965. Notes on the psychopathology treatment of schizophrenia. Chap. 9 in Psychotic states. New York: International Universities Press. 1966.

- 1964. An investigation into the need of neurotic and psychotic patients to act out during analysis. Chap. 12 in Psychotic states. New York: International Universities Press.

- 1987. Impasse and interpretation. London: Tavistock.

Sandler, J., et al. 1969. Notes on some theoretical and clinical aspects of transference. Int. J. Psycho-Anal. 50:633-45.

Searles, H.F. 1965. Collected papers on schizophrenia and related subjects. New York: International Universities Press.

Segal, H. 1986. The work of Hanna Segal: A Klein-ian approach to clinical practice. New Y°rk: Jason Aronson.

Spielrein, S. 1912. Die Destruction als Ursache des

Werdens. Jb. Psijchoan. Psychopath. Forsch. 4:465-503.

Spitz, R.A. 1956. Transference: analytical setting and its prototype. Int. J. Psycho-Anal. 37:380-85.

Stone, L. 1961. The psychoanalytic situation. New York: International Universities Press.

Torres de Bea, E. 1987. A contribution to the papers on transference by Eva Lester and Marianne Goldberger and Dorothy Evans. Int. J. Psycho-Anal. 68:63-67.

Winnicott, D.W. 1945. Primitive emotional development. Int. J. Psycho-Anal. 26:137-43.

- 1956. On transference. Int. J. Psycho-Anal. 37:386-88.

Zetzel, E.R. 1956. Current concepts of transference. Int. J. Psycho-Anal. 37:369-76.

Такео Дой. Амэ[61] и любовь в переносе

Так как в данной статье предпринимается попытка обсуждения работы Фрейда "Заметки о любви в переносе" с точки зрения амэ, мне вначале придется объяснить, что такое амэ[62] Итак, амэ — японское слово, обозначающее "потакающую зависимость", оно описывает, главным образом, что испытывает младенец, когда ищет свою мать. Интересно, что этот термин также может применяться по отношению к взрослому, когда тот, предположительно, питает сходное чувство эмоциональной близости к другому человеку. Другими словами, что касается амэ, существует континуум между детьми и взрослыми. В случае взрослого можно, по размышлении, признавать или не признавать амэ индивида в зависимости от обстоятельств.

В этой связи важно помнить, что само чувство амэ является невербальным. Оно может выражаться лишь невербально и должно признаваться как таковое. Поэтому это не ясно выражаемая, а, скорее, молчаливая эмоция. (Возможно, поэтому многие языки обходятся без слова, подобного амэ.) Однако во фрустрированных состояниях оно может превращаться в желание, вступая таким образом в формирование многих эмоций, таких как любовь, зависть, ревность, негодование или ненависть. Я не хочу, чтобы создавалось впечатление, будто это понятие общеизвестно среди японцев, для которых амэ — хорошо знакомое слово. Но многие внимательные японцы находят, что достаточно легко осознать действия амэ в различных эмоциях. Кроме того, я считаю, что там, где такая концепция отсутствует, тем не менее, приходится интуитивно придумывать нечто схожее для того, чтобы понять, как работает разум.

Фрейд начинает свою работу "Заметки о любви в переносе" с напоминания, что единственные реально серьезные затруднения в проведении анализа лежат в управлении переносом. В качестве типического примера он цитирует случай женщины, которая влюбляется в своего аналитика. Что следует аналитику делать в такой ситуации? Не может быть и речи о том, чтобы ответить взаимностью на ее любовь, так как это будет означать отказ от той самой цели, ради достижения которой встретились два этих человека. Но если женщина настаивает на своем требовании любви? Упрекать ее за ее страсть, предупреждает Фрейд, — это не решение. Следует ли тогда аналитику пойти на компромисс, по крайней мере, возвращая ее нежные чувства без дальнейшей вовлеченности? Фрейд также не одобряет такое поведение, говоря, что это противоречит духу психоанализа, который основывается на любви к правде. Кроме того, нет никакой гарантии, что аналитик сможет остановиться на нежных чувствах. Фрейд также обращает наше внимание на то, что через эротический перенос проявляется сопротивление лечению. Он заключает следующими словами:

"Уступка любовным требованиям пациентки, таким образом, так же опасна для анализа, как и подавление их. Путь аналитика иной, такой, которому нет примера в реальной жизни. Нужно не уклоняться от любовного переноса, не отпугивать его и не ставить пациентке препятствий в этом отношении; точно так же нужно стойко воздерживаться от всяких ответных проявлений на него. Нужно крепко держаться любовного переноса, но относиться к нему как к чему-то нереальному, как к положению, через которое нужно пройти в лечении, которое должно быть сведено к первоначальным своим источникам и которое должно помочь раскрыть сознанию больной самое сокровенное из ее любовной жизни" (166).

Читая этот отрывок, можно думать, что он содержит окончательное слово Фрейда на эту тему. Но это не так; он продолжает свои рассуждения. Некоторое время он, казалось, был занят доказыванием того, как явная любовь пациентки не может быть подлинной, потому что служит в качестве сопротивления, а также состоит из повторений более ранних реакций, включая инфантильные. Затем, внезапно, как мне представляется, он аннулирует данную аргументацию, говоря, что это не вся правда. Конечно, сопротивление использует любовь пациентки, но оно не порождает, в конечном счете, такую любовь. Фрейд спрашивает, существует ли какая-либо любовь, заслуживающая такого названия, которая не обладает инфантильным прототипом. Поэтому он утверждает, что мы не вправе подвергать сомнению подлинность любви в переносе, хотя она может быть менее свободна, чем любовь при обычных обстоятельствах. Установив, таким образом, подлинность любви в переносе, Фрейд возвращается к тому факту, что тем не менее она вызывается аналитической ситуацией. Тогда очевидно, что у аналитика более нет какого-либо дополнительного оправдания воспользоваться таким состоянием пациентки, чем в любых других медицинских ситуациях. Кроме того, в самой природе болезни, по поводу которой пациентка ищет аналитической помощи, столь обнажается ее уязвимость в сфере любви. Поэтому в интересах аналитика помочь ей преодолеть кризис в ее жизни. С таким замечанием Фрейд завершает данную работу.

Я надеюсь, что не преуменьшил сложность данной темы. Во всяком случае, всегда, когда я читаю эту статью, мастерское изложение Фрейда производит на меня большое впечатление. Открывающее статью утверждение Фрейда состоит в том, что "единственные и серьезные трудности" в проведении психоаналитической терапии "вытекают из необходимости овладеть переносом" (159). Но показывает ли он нам затем в данной статье какой-нибудь безопасный путь овладения переносом? Нет; если он что-то и делает, так это подтверждает сложности. Конечно, время от времени он действует просветительским или даже вдохновляющим образом. Я не знаю, стал бы он возражать против использования мною слова вдохновляющий. Возможно, нет, хотя Фрейд определенно возражал бы против слова влияющий, потому что ему очень хорошо известно, что он рассуждает по поводу границ моральной сферы, но он не хотел, чтобы было известно, что он учит морали. Однако в одном пункте, ближе к концу работы, он действительно высказывает следующую рекомендацию: "Для врача соединяются этические и технические мотивы, чтобы удержать его от ответной любви" (169; курсив мой). Также несколько ранее, в середине данной работы, выступая в защиту воздержания по отношению к пациентке, потому что "необходимо сохранить у больного потребность и тоску как силы, побуждающие к работе и изменению" (165); мы не можем не усмотреть в этой рекомендации двойной смысл, который также адресует данное сообщение психоаналитику. В действительности, позднее он добавляет следующее откровенное утверждение: "Чем больше производишь впечатления, что сам далек от всякого искушения, тем скорее удается извлечь из этого положения все его аналитическое содержание" (166). Несомненно, тот пункт, который продолжает разрабатывать Фрейд, очень важен, и я надеюсь, что мои комментарии с точки зрения амэ не будут минимизировать эти трудности.

Есть три момента, которые я хотел бы здесь обсудить. Первый — это феноменология любви в переносе, "случай, когда пациентка делает совершенно определенные намеки или прямо заявляет, что влюбилась в анализирующего ее врача, как могла бы влюбиться любая другая смертная" (159). Хотел бы я знать, полностью ли Фрейд осознавал, что такое одностороннее признание в любви со стороны пациентки будет, более вероятно, обуславливаться базисным правилом психоанализа, которое ставит условием, что пациенту безоговорочно следует говорить все, что приходит ему в голову. Действительно, позднее Фрейд говорит, что данное признание "вызвано аналитическим положением" (168), но действительно ли он считал, что оно было спровоцировано серьезной причиной? Ибо очевидно, что аналитическая ситуация благоприятствует искренней, как у ребенка, ментальное. Тогда не будет ли любовь в переносе приближаться к случаю маленького ребенка, говорящего "я люблю тебя" снова и снова своей матери? В этом отношении может быть интересно, что японские дети не говорят "я люблю тебя" своим матерям, не только потому, что этому выражению нет эквивалента в японском языке, но скорее, по-моему, потому, что им известно, как общаются друг с другом на невербальном амэ. Идя вдоль этой линии мысли, можно сказать, поэтому, что выражение "я люблю тебя" детей в западных обществах действительно означает амэ. Нельзя ли тогда путем экстраполяции предположить, что за любовью в переносе взрослых людей в западных обществах также скрывается психология амэ? Я полагаю, что это вполне вероятное предположение.

Это рассуждение подводит меня к следующему пункту, вопросу о том, как справляются с любовью в переносе. Я полагаю, точку зрения Фрейда по этому вопросу в общем можно выразить следующим образом: на любовь пациентки не следует отвечать взаимностью, однако ее чувства заслуживают уважения, так как подлинность ее любви не подлежит сомнению. Предположим, что, как я говорил выше, сутью любви в переносе является амэ. Изменит ли это предписание Фрейда относительно овладения переносом? Я так не считаю. Однако я могу сказать, что понимание любви в переносе или выражения амэ, вероятно, сделает ее менее искушающей или менее угрожающей для аналитика. А как насчет пациентки? Я говорю, что это можно сделать, и, на самом деле, это следует делать. Но трудность заключается в том, что такое понимание не может быть передано пациентке в форме интерпретации. Ибо если дается интерпретация, использующая слово амэ, она будет звучать ужасно снисходительно или даже укоризненно, потому что, как я сказал в начале этой статьи, амэ должно сознаваться лишь невербально. Все же возможно, что сама пациентка дойдет до такой интерпретации, если японский — ее родной язык, ибо лишь амэ побудила ее вести себя подобным образом. Или она может сказать по сути то же самое без использования слова амэ. Во всяком случае здесь аналитик не может с ней не согласиться, что, несомненно, укрепит ее в ее новом инсайте. Но что будет, если понятие амэ неизвестно ни аналитику, ни пациентке, как в клинических ситуациях на западе. Я полагаю, что все равно, нечто, вполне подобное инсай-ту в глубь амэ со стороны пациентки и его признание со стороны аналитика, будут иметь место в успешном анализе. Чтобы это доказать, позвольте мне процитировать определенные клинические литературные наброски из недавних работ американского аналитика, д-ра Эвелин Альбрехт Швабер. Цитируемый ниже абзац взят из одной из ее последних работ (1990).

"Пациент говорил на одной сессии без большого аффективного окраса о различных вещах — некоторые воспоминания о своей матери, причиняющей ему лишения, но соблазнительной. Я хранила молчание; он продолжал. Затем он сказал, с резко аффективной непосредственностью: "У меня такое чувство, я хочу, чтобы вы меня обняли". "Прямо сейчас?" — спросила я. "Да". Думая о том, что он ранее говорил о своей матери, я затем спросила: "Она когда-либо вас обнимала?" "Не совсем," — ответил он, и рассказал мучительно, как, когда он был маленьким, он имел обыкновение забираться к ней в постель и просто наблюдал, как она дышала во сне; иногда он обнимал ее своей рукой... "Что побудило вас почувствовать это сейчас, по отношению ко мне?" — поинтересовалась я. — "Пустота", — ответил он, но без уточнения, и его ассоциации снова вернулись к матери и к его подруге. На следующей сессии он говорил об интенсивном страстном желании, которое он ощущал вчера, теплой встречи от его подруги — болезненном сильном желании физического контакта; он даже ощущал это при встрече с женщинами-сотрудницами, желая просто крепко их обнять. Он говорил о том, как ужасно он был оскорблен очевидными отпорами своей подруги; когда он возвратился домой, она казалась уставшей и чем-то озабоченной, тогда как он хотел более любящего отклика. Я спросила, что могло произойти, что усилило это чувство обиды — возможно, во время сессии? Он ответил: "Что-то обеспокоило меня здесь; когда я сказал, что хотел, чтобы вы меня обняли, вы стали похожи на мою мать. Я чувствовал, что вам было не по себе. Было полезно говорить о моей матери, как я это делал, но вы стали совсем как она. Вы часто указывали на то, как я это делаю; теперь вы поступили таким образом." "О, — сказала я, — итак, вы покинули сессию, все еще ища благосклонности — и не нашли ее". Он согласился" (235).

Для меня совершенно ясно, что любовь в переносе этого пациента, хотя она обладала сильным эротическим компонентом, в действительности была манифестацией амэ. Д-р Швабер имплицитно это понимала, когда сказала в конце: "Итак, вы покинули сессию, все еще ища благосклонности — и не нашли ее". Заключительное предложение этого абзаца — "Он согласился" — очень важно в этой связи. Оно означает, что пациент понимал, что аналитик понимает, что он в действительности хотел сказать. И что само по себе было достаточно хороню, потому что то, чего он в самом деле желал, была не благосклонность сама по себе, а желание быть понятым в глубине его разума.

В данной работе также сообщается о другом случае, женщины-пациентки, которая почти пришла к артикуляции своего желания амэ. В переносе она снова и снова сердилась на что-то, что сказала или не сказала д-р Швабер. Д-р Швабер пыталась обнаружить смысл ее переживания после каждого такого инцидента, но это не приносило никакой пользы, так как не мешало пациентке устраивать новые сердитые сцены. Однажды д-ру Швабер пришла в голову мысль, и я приведу описывающий ее отрывок.

"Затем я осознала, что имелся элемент, к которому я ранее не обращалась. Пациентка имела обыкновение рассказывать о переживании, которое у нее было, без какого-либо ясного мне намека, что она ищет особого отклика, и впоследствии испытывала ко мне ярость, когда я не могла объяснить ту озабоченность, которую она лишь затем делала ясно выраженной. Я поделилась моим наблюдением такой последовательности событий с ней, спрашивая ее, почему она делала свои чувства более ясными мне лишь впоследствии. И она ответила: "Я хотела, чтобы вы поняли меня без того, чтобы мне пришлось это расшифровать. Если вы действительно заботитесь обо мне, вы будете знать; если мне проходиться просить, это похоже на просьбу о милостыне. Даже если вы затем понимаете, это не одно и то же" (234).

После этого отрывка д-р Швабер замечает, что после того, как она получила признание пациентки относительно до этого скрытого желания, пациентка добилась значительного прогресса, более не разыгрывая никаких сердитых сцен. Я уверен, что смогу привести большее количество примеров от других аналитиков, но считаю, что два этих примера достаточно иллюстративны, поэтому позвольте мне продолжить обсуждение последнего момента. Он касается замечания Фрейда в ранее процитированном отрывке. После своего утверждения, что страстное желание любви пациентки не следует ни удовлетворять, ни подавлять и что тот курс, которым должен следовать аналитик, совершенно другой, он добавляет: "Путь аналитика иной, такой, которому нет примера в реальной жизни" (166). Если в данном высказывании он просто имел в виду, что никто никогда не пытался делать то, что делал он при обращении с любовью в переносе, тогда у меня нет возражений. Но если он буквально имел в виду, что в реальной жизни не существовало никакой модели, которая соответствовала рекомендуемому им курсу, то я вынужден буду не согласиться. Я считаю, что причина моего несогласия должна быть очевидна, потому что я почти (но не полностью) приравнял любовь в переносе к амэ. Молчаливое признание или отрицание амэ часто происходит в реальной жизни, не только при воспитании детей, но также во взрослой жизни. В действительности, я должен сказать, что амэ — важный ингредиент в любых межличностных взаимоотношениях. Таким образом, я не могу не задаться вопросом, не может ли недоступность для Фрейда понятия амэ или чего-либо схожего с ней, по крайней мере во время написания обсуждаемой нами статьи, частично быть причиной того, что он не смог привести какой-либо модели реальной жизни для рекомендованного хода лечения.

В заключение хочу предупредить. Даже если аргументация данной статьи окажется обоснованной, не следует перепрыгивать к легкой интерпретации в терминах амэ. Амэ не является чем-то открытым для каждого. Приходится глубоко копать для обнаружения ее заново в каждом случае. Поэтому трудности в овладении переносом, как они виделись Фрейду, еще долгое время будут ставить нас в тупик, хотим мы этого или нет.

Литература:

Doi, Т. 1964. Psychoanalytic therapy and "Western man": A Japanese view. International Journal of Social Psychiatry 1:13-18.

- 1973. The ana thorny of dependence. Tokyo: Kodansha International.

- 1989. The cjncept of amae and its psychoanalytic implications. Int. Rev. Psychoanal. 16:349-54.

- 1992. On the consept of amae. Infant Mental Health Journal 13:7-11.

Johnson, F.A. 1992. Dependency and Japanese socialization: Psychoanalytic and anthropological investigations into amae. New York: New York University Press.

Schwaber, E.A. 1990. Interpretation and the therapeutic action of psychoanalysis. Int. J. Psycho-Anal. 71:229-40.

Wisdom, J.O. 1987a. The concept of amae. Int. Rev. Psychoanal. 14:263-64.

- 1987b. Book review: The anatomy of self. Int. Rev. Psychoanal. 14:278-79.

Дэниэл Н.Стерн. Действие в сравнении с воспоминанием в любви в переносе и в инфантильной любви

Фрейд справедливо предупреждает, что имеются две причины для написания статьи и что одна из них неотложнее другой. Более неотложен "практический аспект" — как технически управлять любовью в переносе. Второй причиной, лишь "частично" послужившей поводом для написания данного эссе, был "теоретический интерес", связанный с любовью в переносе. В наше время вторая причина, возможно, более актуальна. Психоанализ прошел длинный путь включения в себя и совершенствования технических рекомендаций,.высказанных Фрейдом в этой статье. Меньший прогресс был достигнут в решении некоторых проблем, представляющих "теоретический интерес", — это прежде всего взаимоотношения между любовью в переносе и обычной любовью, между воспоминанием и действием и между ранним опытом и трансферентным поведением в аналитической ситуации. Я хочу рассмотреть именно эти проблемы. Однако вначале кое-что скажу о главной причине, потому что она обеспечивает исторический и интеллектуальный контекст для аспектов теории. Фрейд обращается в первую очередь к практикующим психоаналитикам. С этим связана история, о которой необходимо упомянуть. С самого зарождения психоанализа, чему способствовали Фрейд и Брейер, проблема любви в переносе и контрпереносе была знакома Фрейду. Однако он не спешил детально рассмотреть ее. Эта потенциально взрывная проблема стала еще более настоятельной в годы, предшествующие написанию данной статьи, когда его (в то время) законный преемник Юнг влюбился и вступил в любовную связь с одной из «своих пациенток. А вскоре после этого Ференци, друг и коллега Фрейда, поступил аналогичным образом с одной из своих пациенток. Эти события несли в себе серьезную угрозу для психоаналитического движения. Необходимость написания такой статьи была очевидна и обсуждалась Фрейдом в его переписке. Данная работа считалась запоздалой (Хэйнал, 1989). Она является убедительной просьбой и предупреждением, на языке клинических и теоретических рассуждений, как избежать опасностей контрпереноса при столкновении с любовью в переносе. Общественное мнение и мнение медицинских кругов также принимались в расчет. Политическая цель — добиться признания психоанализа — была для Фрейда постоянной реальностью. Потенциальный риск и угроза психоанализу в связи с любовью в переносе и ее контрпереносом увеличили весомость политического фактора. Это нашло отражение в том, как Фрейд заканчивает данную работу — проводя тесную параллель между рекомендуемой техникой для работы с любовью в переносе и оправданно строгой медицинской практикой. Я упоминаю этот исторический контекст, потому что вполне можно представить, что он мог влиять на выдвигаемые утверждения, Шли, по крайней мере, давал им определенное прочтение.

Первый вопрос, который я хочу поднять, связан с ключевым понятием отыгрывания в сравнении с, воспоминающем. Он будет рассматриваться в связи с проблемками прошлого в сравнении с настоящим, и любви Вз переносе в сравнении с обычной любовью. В данной работе Фрейд проводит отличие действия от воспоминания, основываясь на соображениях, связанных с развитием. Он помещает начало любви в переносе прямо в период младенчества. Он говорит на языке "инфантильных корней" и "инфантильных прототипов". Такое помещение начала в период младенчества находится в соответствии с уже упрочившимися онтогенетическими теориями (1905) и просто добавляет еще один кусок взрослого опыта, рассматриваемый с точки зрения его эволюционного аспекта.

Однако любовь в период младенчества — не просто момент начала любви в переносе; она обеспечивает ее точной моделью: любовь в переносе "представляет собою новое издание старых черт", она не содержит "ни одной новой черты", она "воспроизводит инфантильные реакции" и "воспроизводит инфантильный образец". Она состоит из "нового издания старых черт". И аналитик как объект любви в переносе лишь "суррогат". Взаимоотношения между прошлой (инфантильной) любовью и текущей (переносной) любовью являются взаимоотношениями заметного изоморфизма или точного повторения.

Почему Фрейд столь упорно настаивает на таком точном повторении? Почему, рассматривая большинство клинических феноменов, которые коренятся в прошлом, Фрейд очень осторожен в выражении нюансов но поводу проблемы точного повторения и указывает на то, что вспоминаемый феномен, который возникает в аналитической ситуации, не является точной копией ранее пережитых или даже хранящихся в памяти более ранних феноменов? Скорее текущая версия будет трансформацией ("искажением"), возникшей в ходе неоднократных шагов конструкции — ^реконструкции первоначальных событий, которые имеют место в ходе развития, плюс финального преобразующего шага, который дает возможность появлению (ре)конструкции в аналитической ситуации. Воспоминания проделали длинный путь от прошлого к настоящему, и точное повторение исчезло как наиболее важный момент и было заменено непрерывностью /связностью. Почему же Фрейд подчеркивает здесь аспект точного повторения любви в переносе?

Ответ заключается ]В концептуализации Фрейдом отыгрывания, которое является ключом к его взгляду на любовь в переносе. Он рассматривал отыгрывание и воспоминание как противоположные и антитетические пути для приведения прошлого в настоящее. Отыгрывание происходит в моторной сфере действия, воспоминание — в "психической сфере" мышления и вербализации. Соответственно отыгрывание не проходит через трансформирующий процесс серийных (ре)конструкций, как это неизбежно происходит с воспоминанием. В качестве моторного феномена — инкапсулированного от психических мутаций - отыгрывание остается верным своим началам. Фрейд никогда бы не сказал, что воспоминание или сновидение, сообщаемое на сессии, являются "точной копией" первоначально пережитого! опыта, "без каких-либо новых черт". Совершению напротив, он утверждает, что "сновидения искажаются или искривляются воспоминанием" (19(00). Даже "обычная любовь" — очень трансформированный феномен, далекий от копирования. "В обычном отношении [любви] остаются лишь немногие черты, безошибочно выдающие материнский прототип, стоящий за выбранным объектом" (1910). Поэтому модель точного повторения применима к отыгрыванию, но не к воспоминанию в целом и не к "обычной любви".

Фрейд недвусмысленно говорит, что "если бы ее (пациентки) любовные домогательства нашли ответ... Больная достигла бы того, к чему стремятся все больные в анализе: что-то совершить, воспроизвести что-то в жизни, что она должна была бы только вспомнить, воспроизвести как психический материал и сохранить в психической области" (166). Поэтому мы имеем два состояния, в которых могут существовать феномены любви в переносе: состояние моторной экспрессии (отыгрывание), в котором действие верно по форме и содержанию своим первоначалам, и состояние психической экспрессии (с присущим ему содержанием, согласно выводам Фрейда), в котором, грубо говоря, ожидается преобладание такого же искажения, как в сновидениях или покрывающих воспоминаниях.

Причина, по которой я подчеркиваю это отличие, заключается в том, что на протяжении большей части статьи Фрейду не удается провести отличие, говорит ли он о любви в переносе как отыгрывании или как психически выраженной. В комментариях о связи инфантильной любви с любовью в переносе (тема соответствия) она предстает, как если бы, когда Фрейд пишет о любви в переносе в целом, он на самом деле имел в виду отыгрываемую любовь в переносе. Имеется несколько возможных причин для такой, до некоторой степени сбивающей с толку, ситуации. Во-первых, разумно предположить, что основная забота Фрейда — технические и политические аспекты — получила перевес над теоретическими аспектами. И действительно, отыгрывание в переносе и контрпереносе было несомненной целью этой работы. Если любовь в переносе воспринимается как (только) отыгрывание, предписания (рекомендации) против контрпереноса становятся намного весомее и их легче обосновать.

Имеются более глубокие уровни и прочтения этого очевидного замешательства. Фрейд полагает, что в той мере, в какой это касается любви, не существует какого-либо реального отличия между отыгрываемыми и неотыгрываемыми состояниями. Любовь всегда отыгрывается. В различных местах он подчеркивает "непосредственность" чувств и желаний в любви в переносе. И действительно, клинически складывается впечатление, что любовь в переносе часто колеблется между "состоянием" отыгрывания и состоянием "психического события" — всегда движимая в направлении отыгрывания. Далее, не всегда столь легко решить, в каком из этих двух состояний существует данное выражение. Даже с чисто вербальными выражениями это отличие не обязательно столь ясно. Например, никогда не делаемое ранее утверждение, "Я вас люблю!" — может рассматриваться как объявление факта, существующего в психической сфере, или же оно может рассматриваться (и восприниматься) как образец действия (в теории речи-действия), которое в своем произнесении исполняет роль любовного действия — в том смысле, в каком речевые акты, такие как "Я дал этому кораблю имя USS Missouri" или "Я объявляю открытие XVII зимних олимпийских игр", выполняют специфические действия, которые могут осуществляться лишь словесно (Сирл, 1969). Это действия под маской психических выражений.

Теперь перед нами стоят несколько главных тем "теоретического интереса". Действительно ли любовь существует в неотыгрываемом состоянии? Где разделительная линия между моторными и физическими выражениями в любви? Действительно ли у каждого человека свой собственный эволюционный ход развития и различные энергетические черты и в какой мере?

Перед тем как вернуться к этим вопросам и имея их в виду, мы можем теперь обратить внимание на эволюционную историю любви — на которой будет тесно основываться любовь в переносе.

Что имеет в виду Фрейд, когда пишет об инфантильной предыстории любви в переносе? В данной работе Фрейд сосредоточивает внимание, главным образом, на "сексуальной любви". Для этого есть несколько причин. Во-первых, непосредственной причиной было то, что форма отыгрывания переноса-контрпереноса, ставшая возможной вследствие сексуальной любви, представляла непосредственную опасность для пациентов(ок), аналитиков и психоаналитического движения. Во-вторых, имел место повышенный интерес Фрейда к формам любви, ставшим возможными вследствие работы и достижений эдиповой фазы. И наконец, как отмечали различные авторы (например, Купер, 1991), Фрейд был склонен воспринимать любовь как базисную данность, как "стихийный феномен", как нечто "несомненное, ядро эмоционального состояния". В этой связи, хотя он действительно исследовал психологические отличия в объектном выборе, интенсивности, сублимации и так далее, он не копал слишком глубоко, чтобы раскрыть основное чувственное состояние. Это остается во многом справедливо, несмотря на установление им нежного, в отличие от сексуального, вклада любви и упоминание некоторых вкладов из различных психосексуальных стадий развития. Работа рассечения любви или, альтернативно, компоновки природы любви в эволюционном ключе с нулевой точки, не была чем-то, что Фрейд считал необходимым делать (это и понятно). Тем не менее в данной работе он оставляет открытой дверь, чтобы другие могли сделать именно это. В действительности, он побуждает нас провести такое исследование, так как все, что появляется в любви в переносе, ранее имело место в предшествующей инфантильной любви. Знание природы такой ранней любви становится важным. И Фрейд дает нам обширный список для работы:

* "все ее (инфантильной любви) предварительные условия для любви" (в работе Фрейда о психологии любви [1910] он говорит об "условиях любви" — например, "любви к проститутке" или "потребности в оскорбленной третьей стороне". Я считаю, что под "предварительными условиями" он имеет в виду более ранние версии, которые будут развиваться в "условиях для любви");

* "все фантазии проистекают от ее сексуальных желаний";

* "все подробные характеристики ее состояния влюбленности" и

* инфантильные "объектные" выборы пациентки.

Давайте теперь взглянем на инфантильную любовь, принимая во внимание кое-что из более современного знания и перспектив, полученных от наблюдений за младенцами, но держа в уме, что этот эволюционный интерес будет оправдан тем, что он нам говорит о любви в переносе и поднятых теоретических вопросах.

Выражения любви начинаются поразительно рано. Наиболее базисный физический язык нежной любви складывается и ему научаются к четвертому или пятому месяцу жизни. Сравнение моторного любовного поведения младенцев и аспекты моторного любовного поведения взрослых иллюстрируют этот момент. Явно выражаемое поведение, по которому узнают взрослых любовников в фазе влюбленности, состоит, главным образом, в том, что они пристально глядят в глаза друг другу, не произнося слов; лица влюбленных очень близки друг к другу, всегда имеет место касание частей тела; чередование вокальных паттернов; синхронность движений; выполнение особых жестов, таких как поцелуй, крепкое объятие, прикосновение и держание головы и рук партнера. Мы видим такой же самый набор образцов поведения, выполняемый в младенчестве с матерью или главным осуществляющим уход лицом.

Начинаясь около двух с половиной месяцев, когда младенцы начинают пристально глядеть на своих матерей, они (и их матери) могут проводить десятки секунд, даже минуту или более, погруженными в молчаливое пристальное взаимное глядение друг на друга. Младенцы не делают этого, когда глядят на другие объекты. Продолжительное пристальное глядение друг на друга без говорения — очень редкое событие во взрослой человеческой жизни. Если двое взрослых глядят в глаза друг другу без говорения более пяти секунд или около того, они, вероятно, будут сражаться или любить. Применение взаимного глядения между родителями и младенцами и между любовниками составляет отдельный список.

Сходным образом, родители и младенцы, подобно взрослым любовникам, используют особую запись близости. В каждой культуре точно фиксируется то расстояние, которое должны сохранять друг относительно друга двое взрослых. Лишь близко знакомым людям, любовникам и детям позволено нарушать эту дистанцию. В действительности, матери и младенцы проводят намного больше своего личного времени вместе, знакомясь друг с другом на очень близком расстоянии, которое нарушает культурную норму, точно так лее, как это делают любовники.

Речь тоже имеет собственную особую запись. Когда родители говорят с младенцами, и иногда когда любовники говорят друг с другом, они нарушают нормы речи. Они придают особое значение музыке по сравнению с лирикой, они используют "детский лепет", они полагаются на более широкий спектр невербального применения голоса и меняют установившееся произношение слов. Сходным образом, в игру вступает определенный регистр выражений лица. Диады любовников и родитель-младенец совершают параллельные изменения, нарушения и преувеличения мимических и вокальных экспрессии.

Любовники склонны синхронно двигаться вместе в хореографических паттернах одновременного приближения-приближения и одновременного удаления-удаления. Родители и младенцы показывают такой же самый паттерн своих совместных движений. Именно эти паттерны, длящиеся в течение нескольких секунд, подают нам, главным образом, сигнал о статусе любовников.

Имеются также особые жесты и действия, наблюдаемые у любовников, которые очень рано развивают младенцы. Поцелую обычно научаются до второго года жизни, а крепким объятиям — много раньше. В то же самое время, дети любят гладить и покачивать в своих руках лицо родителя. Лежа напротив или на родителе, дети до двухлетнего возраста часто совершают тазовые толчки как часть того, что представляется как волна нежности. Утонченные выражения кокетничанья хорошо видны до начала эдиповой фазы[63].

Все эти вариации в особом регистре являются не просто формами или паттернами нежной любви. Сюда вовлечена страсть — в смысле временного потока возбуждения, драматических нарастаний и пиков и угасаний активности. Преходящая игра элементов в этих особых регистрах во многом находится на службе порождения "глубоких волнений". Мы не говорим здесь лишь о спокойной, дающей блаженство любви. Здесь не уравнивается чувственность и "неспецифическое возбуждение". Однако развивается возбуждение, которое однажды будет наполнено чувственным (сексуальным) окрасом содержания.

Не только момент зарождения физического языка любви является очень ранним, довербальным, но и сам ее язык — это язык действия. Эти особые любовные поведения формируются различным образом по времени, интенсивности, частоте и выявленным условиям в каждой семье. Другими словами, самый базисный физический язык любви — тот способ, которым она физически проявляется — также является кандидатом на широкую индивидуальную вербальность, как и лицо объектного выбора.

Предпочтения, диапазоны терпимости, позволяемые и непозволяемые интенсивности и продолжительности определенных актов — все они являются частью "химии" любви, которая может шествовать под личиной "объектного выбора". Не является ли этот базисный язык частью "всех детальных характерных черт состояния влюбленности" и типом "предварительного условия" для любви?

Эти соображения поднимают другой вопрос. Действительно ли младенцы на первом году жизни влюбляются в своих родителей или же они некоторым образом плавно переходят в более стабильное состояние влюбленности? Или же они вообще не находятся в состоянии любви? Нуждается ли индивид в чувственном потоке — будь он вытеснен, сублимирован или еще не развит — для того, чтобы влюбиться? Данный вопрос важен в той степени, в какой переживание влюбленности, со всей ее интенсивностью и безотлагательностью, является или не является инфантильным переживанием. В конечном счете, более неистовые и непосредственные части любви в переносе, которые описывает Фрейд, лучше всего приписываются фазе влюбленности. Есть ли у них инфантильный предшественник? Мое понимание младенцев заключается в том, что они действительно влюбляются и делают это снова и снова несколько раз по мере того, как развитие прогрессивно дает им новый набор способностей, с которым они снова или "более глубоко" влюбляются. Форма любви в основном установилась. В нее будут вливаться новые содержания.

Давайте теперь перейдем от явного поведения к интрапсихическим переживаниям, так как любовь — в основном психическое состояние. Начиная с конца первого года жизни, младенец развивает способность к интерсубъективности. Под этим подразумевается способность ощущать, что индивид испытывает субъективные переживания, которые отделены и отличаются от переживаний других лиц. Первоначально они покрывают ограниченное, но важное число состояний психики, таких как фокусировка внимания, намерений и аффектов (см. Стерн, 1985). Некоторые специалисты по эволюционному развитию говорят, что в таком случае младенец открыл то, что философы называют "теорией раздельных умов". Раз был сделан этот прыжок к интерсубъективности, становится реализуемой возможность психической близости, а также физической близости. Теперь могут разделяться состояния психики, и если они не разделяются, младенец в состоянии настраивать их на одну волну. Открываются внутренние миры, которые субъективно разделяемы, которые однажды приведут к способности подумать или сказать: "Я знаю, что ты знаешь, что я знаю..." или: "Я чувствую, что ты чувствуешь, что я чувствую..." — то есть, тот путь, который выбирают и которым снова идут влюбленные в своем взаимном процессе открытия. Интерсубъективность и происходящая в результате нее психическая близость, раз она возможна, становится желаемым состоянием, притяжением, более или менее значимой тягой для каждого индивида. Это могущественная черта любви.

В данной работе Фрейд прослеживает в обратном направлении к младенчеству "все предварительные условия для любви". Психическая близость — или интерсубъективное разделение чувств — кардинальное предварительное условие любви. Кроме того, она сильно подкрепляется аналитической ситуацией. Она обеспечивается эмпатическим пониманием аналитика. Тогда решающе важной становится прошлая история интерсубъективных переживаний пациента(ки). Какие из всех возможных и текущих субъективных переживаний родитель считал разделяемым и с какой интенсивностью? Что должно утаиваться? И так далее. Интерсубъективное предварительное условие для любви начинается рано в жизни и обладает широкой индивидуальной изменчивостью, которая будет отражаться в характерных чертах любви в переносе. И опять, местоположение начала реконструкции невербально и доэдипово. Природа искомых интерсубъективных взаимоотношений может сходным образом определять "условия любви" — например, любви к кому-либо, кто интерсубъективно не имеется в наличии, затемнен или прозрачно ясен.

К концу второго года жизни появляется третья новая способность, которая у ребенка может развиться в предварительное условие, а также в средство влюбиться: разделение смыслов. Когда ребенок начинает говорить'(в действительности как часть процесса овладения речью), родитель и младенец должны обмениваться смыслами. В этом процессе никогда не ясно, существует ли слово "ага" и дается ли оно ребенку, или его находит ребенок, или оно находится или берется лишь тогда, когда у младенца уже есть понятие или чувство, с которым оно может быть связано — то есть, оно одновременно дается и открывается. Этот процесс, по Винникотту, происходит в переходном пространстве. Имеет место трепет и удивление от сотворения мира. Но это в точности то, что должны делать любовники. Они взаимно определяют для себя смыслы многих обычных слов, а также кодовых слов и концепций. И в процессе делания этого приходят к разделяемым смыслам относительно вещей, которые будут наполнять их ежедневные жизни (см. Персон, 1988). Это очень сходно с тем, о чем должны совместно договариваться пациент с аналитиком в наделении именами и смыслами ранее не названных, или неизвестных, или вытесненных переживаний, которые появляются в ходе лечения. Стиль договариваемых смыслов — то есть степень всех переживаний, которые требуют взаимно договоренного смысла — или терпимости к взаимной неопределенности в смыслах может стать "условиями любви". И опять, характеристика влюбленности и нахождения в состоянии любви имеет очень раннее происхождение.

Еще одним из определяемых переживаний любви является исключительная фокусировка на одном специфическом лице и поглощенность существованием этого лица. Это, также, предчувствуется в младенчестве. Во время первого года жизни имеет место постепенное сужение чувственной связи, безопасности и привязанности к единственному осуществляющему уход лицу. Этот процесс фокусировки явно очевиден к возрасту девяти-двенадцати месяцев. Кроме того, младенец показывает состояние поглощенности присутствием и потенциальным отсутствием фигуры главной привязанности (то же происходит у любовников по отношению к любимому человеку). Тогда переживание сужения до особого, единственного объекта также является процессом-переживанием раннего младенчества. То же самое может быть сказано о переживаниях частичной границы проницаемости, вовлеченных в процессы имитации и идентификации, которые столь ясно обнаруживаются в ранние годы жизни.

Короче, переживания влюбленности и нахождения в любви имеют богатую раннюю эволюционную историю. При дальнейшем исследовании этой территории мы находим, что инфантильные "корни" и "прототипы" включают в себя намного больше, чем объектный выбор в строгом смысле этого слова. Они включают,по крайней мере, особенности физического языка любви; диапазон и глубину интерсубъективного участия; тот способ, которым взаимно создаются смысл и интенсивность потребности для передачи разделяемых смыслов; степень неповторимости выбранного объекта; временные и интенсивные движущие силы процесса влюбленности.

Для наших целей здесь важно отметить, что большая часть этих "предварительных условий" и прототипов регистрируется в памяти как моторные воспоминания, как процедурное знание (как противоположное символическом}' знанию), как сенсорно-моторные схемы (как противоположные концептуальным схемам), как эпизодические события (как противоположные семантическим событиям). Соответственно, они не могут быть легко или прямо трансформированы в обращение психической сферы идей.

Приведя эту раннюю историю любви, мы снова можем заняться положением дел в любви в переносе. К данному вопросу можно приблизиться несколькими более легкими вопросами. Будет ли то, как пациентка, снедаемая любовью в переносе, глядит на аналитика (на какую-то долю секунды чересчур долго; слегка излишне нежно; или противоположным образом, в моторном акте внутреннего запрета), или же то, как она изменяет и смягчает тембр своего голоса, рассматриваться как отыгрывание?

Это моторные выражения душевных состояний, которые могут быть, и обычно являются, бессознательными. Технически говоря, их обычно терпят — с самообладанием — Для укрепления данного процесса. Хотя это может быть мудро с технической точки зрения, теоретически это, тем не менее, отыгрывание, но в "приемлемом" диапазоне.

Сходным образом, желание пациентки и установление интерсубъективного разделения с аналитиком (которое, «будучи дозволено, способствует аналитической работе и рабочему альянсу),может, тем не менее, находиться, главным образом,на службе (вос)создания "условий" для любви. Кроме того, такое (во«с)создание совершается с речевыми актами, контекстуализированными паралингвистически, то есть содержание (мысли, воспоминания, и т.д.) вторично по отношению к прагматической акции-функции действовать с аналитиком сообща для достижения и сохранения определенной разновидности психической близости. То же самое может быть, сказано об обсуждении смыслов — почти любых смыслов. В таких ситуациях действие выставляете^ как "психический" материал, и в той же мере (значительной), в которой речевой акт является действием, он является отыгрыванием.

Так что, по-видимому, имеет место спектр отыгрываний от "слабого" к "сильному". Природа влюбленности или нахождения в состоянии любви (в процессе или вне лечения) обеспечивает богатое продуцирование отыгрываний — в противном случае индивид просто не любит.

Можно предположить, что индивид может любить, никогда не открыв свое чувство любимому человеку. Это материал романтических новелл, реальной жизни и фаз любви в переносе. Но даже в этих ситуациях "действие" не является и не может быть полностью перенаправлено в психическую деятельность. Ее моторное выражение наполнено полемическими моторными выражениями и активными моторными внутренними запретами. Таким образом, часть выражения всегда остается в сфере моторного действия до тех пор, пока человек не перестает любить. В действительности, моторные действия антагонизма и внутреннего запрета усиливают чувствующее состояние. Они могут быть частью его утонченности.

Психоанализ пришел к принятию несколько меньшей сдержанности со стороны врача при столкновении с любовью в переносе, чем это рекомендовал Фрейд в 1915 году. Многие специалисты спорили о необходимости и желательности определенного количества контрпереносной любви для оптимизации терапевтического результата. И имел место взрыв в принятии и терапевтическом использовании контрпереноса. Поэтому технический вопрос вращается вокруг того, что является "чрезмерно сильной" дозой отыгрывания. Однако по теоретическим соображениям, отыгрывание — это отыгрывание. Оно связано с модальностью выражения. "Сила" действий не изменяет их теоретический статус.

В свете этого не совсем ясно, существует ли теоретическая пограничная линия между переносом и отыгрыванием в ситуации любви в переносе. И данная пограничная линия даже как "технически" определенная очень относительна. В действительности, представляется, что технически "захождение чересчур далеко" в направлении переносно-контрпереносного отыгрывания в значительной степени определяется преобладающими социальными нравами, которые определяют то, что приемлемо, и в каких моментах дела изменились необратимым образом, так что прежнее межличностное состояние более не может быть восстановлено. Такой пограничный момент является лишь "технической" вехой вторичным и тривиальным образом. Он работает "технически", потому что мы разделяем одни и те же социо-культурно-правовые принуждения, а не по теоретическим причинам, неотъемлемо присущим психоаналитической ситуации или процессу.

Эти соображения, среди других, побудили Лапланша и Понталиса (1988) заключить:

[хотя] Фрейд ... описывает даже перенос на аналитика как модальность отыгрывания, он не смог ни провести ясного отличия, ни показать внутренних связей между феноменами повтора в переносе, с одной стороны, и манифестациями отыгрывания — с другой ... Одной из остающихся нерешенными задач психоанализа является обоснование различия между переносом и отыгрыванием по иным критериям, чем чисто технические.

Имеется более общий вопрос. Почему Фрейд, и психоанализ с тех пор, считал действие (моторное выражение) антитетичным воспоминанию или мышлению, так что транслированной в действие задачей аналитика становится "отклонение в работе воспоминания любого импульса, который пациент хочет разряжать в действии" (Фрейд, 1914).

Хотя клинический опыт обильно продемонстрировал, что отыгрывание как форма сопротивления может упростить обдумывание и воспоминание, сепарация и оппозиция между ними двумя обычно не имеет места. Психоанализ преувеличил общую аргументацию для такого разделения на действие и воспоминание, не выделяя различные виды действий, которые были хорошо известны Фрейду. На повестке дня стоит более полное исследование взаимоотношений между обдумыванием-воспоминанием и различными классами действий.

В своем "Проекте" (1895)2 Фрейд определил "специфические действия" (например, сексуальный оргазм), которые достигают своей специфической цели со специфическим объектом и оптимальной разрядки с удовлетворением. Для этого отдельного класса действий интуитивно привлекательно считать, что "психическая сфера" не принимается во внимание. Также теоретически разумно, что такое неприятие во внимание происходит, когда эти действия так генетически запрограммированы, что нет надобности ни в мышлении, ни в воспоминаниях для обеспечения или основания для них вторичного появления. Генез заменяет память. Действие и мышление даже не находятся в оппозиции. Нет возможного соревнования и никакого реального превращения от сферы действия к психической сфере.

Имеется вторая группа действий, которые более "символичны" и перемещаются вперед и назад между "психической" сферой и сферой действия. Конверсия, как симптом, определенно попадает в эту категорию. Первоначально обретение идеи в телесной форме выражения, после чего это моторное выражение может, при терапии, быть "вновь переведено ... в психическую сферу" (Фрейд, 1894). И действительно, Фрейд в данной статье занимает эту же самую позицию относительно отыгрывания и воспоминания. Если отыгрыванию можно воспрепятствовать при подходящей технике, вытесненное первоначальное событие (инфантильная любовь) может быть перенаправлено в воспоминания и, соответственно, поддается регулированию в психоанализе. В действительности Фрейд пишет, как если бы технические проблемы любви в переносе затрагивали, главным образом,этот класс действий. Как показывает наш обзор ранней онтогенетической истории любви, это не так. Мы должны упомянуть еще о третьем классе действий.

Этот третий класс состоит из действий и их моторной памяти, где переводимость в и из "психической сферы" менее очевидна или ясна. Эта категория будет включать большую часть довербального опыта и много невербального опыта, который является частью ткани, психодинамически относящейся к сфере жизненных событий. И он включает многое из того, что было описано помимо относящихся к самым ранним "условиям" и прототипам для любви. Для этих моторных феноменов связь с воспоминаниями совершенно иная. Здесь наиболее широкая, самая прямая (и иногда единственная) тропа к воспоминаниям лежит в совершении моторного действия. Соответственно, технические рекомендации должны быть иными. Анализ должен позволять разыгрывание этих паттернов действия. Сперва это звучит противоположно основным рекомендациям Фрейда. Однако как оказывается, это не создает огромных технических проблем или не порождает крушение общей опоры аргументации Фрейда, потому что большая часть этих моторных воспоминаний присуща явно выраженному поведению, которое попадает в "приемлемый" диапазон отыгрывания, обсуждавшийся выше (например, как пациентка глядит на аналитика и затем отводит взгляд, особый жест или смена поз во время лежания на кушетке и так далее). Поэтому, хотя здесь нет технической проблемы, здесь имеется теоретическая проблема: а именно, что действие используется как законный и желанный путь в психическую сферу[64].

Далее, мы снова пришли к рассмотрению большинства воспоминаний, вновь найденных и используемых в психоанализе, как автобиографических или эпизодических — воспоминаний о специфических субъективных переживаниях, контекстуализированных в специфическое время и в специфическом окружении (Тулвинг, 1972). Эти воспоминания состоят из всех характерных черт пережитого события: чувств, мотивов, переживаний, ощущений и моторных действий. С этой точки зрения, действие является одним из действующих атрибутов более огромной единицы памяти — пережитого субъективного события. Каждый атрибут (включая действия) связан ассоциативными связями со всеми другими, и каждый из них, когда переживается заново, может служить в качестве найденного ключа для воспоминания всего пережитого события со всеми его первоначальными атрибутами. Специфические движения, а также запах, цвет, мысль и так далее могут вызывать воспоминания через маршрут моторной памяти.

Тогда не обязательно должно иметь место подразделение на действие в отличие от воспоминания — за исключением того случая, когда данное действие находится на службе сопротивления (или служит в качестве симптома). Мы перешли от общего утверждения к намного менее общему. Фрейд ясно утверждает, что любовь в переносе всегда вовлекает в себя сопротивление. Не является ли тогда развертывание сопротивления, а не природа психического функционирования, стравливающим действие против воспоминания? Если это так, то поле битвы сдвигается с воздействий отреагирования на воспоминание к воздействиям сопротивления на воспоминание. Требуется полный набор критериев для отличения отыгрывания как особого субнабора сопротивления. Или же, ставя данную проблему иным образом, является ли взаимосвязь между действием и мышлением/воспоминанием во время сопротивления иной, чем в другое время?

Фрейд оставил нам серии решающе важных вопросов, на которые он не смог ответить в 1915 году и которые продолжают занимать умы психоаналитиков сегодня. Каково базисное отличие между повторением (или воспоминанием) в переносе и повторением посредством отыгрывания? Где проходит линия между действием и актуализацией? Где находится моторная память по сравнению с другими формами памяти — технически и теоретически? Как много "условий" и "характерных черт" любви присутствует в младенчестве? А если они присутствуют все, как они упаковываются в памяти? Делает ли сопротивление (или образование симптома) действие врагом мышления или же психическая система сконструирована таким образом? Всегда ли любовь по самой своей природе как разыгрывается, так и психически переживается? И, возможно, главным образом в данной работе Фрейда — где и как в точности теория и техника имеют точки соприкосновения и почему?

Литература:

Cooper, A.M. 1991. Love in clinical psychoanalysis: Masochism, voyeurism and tender love. Paper presented at the Italian Philosophical Institute, Naples, November 1991.

Freud, S. 1894. The neuro-psychoses of defense. S.E. 3.

— 1895. Project for a scientific psychology. S.E. 1.

— 1900. The interpretation of dreams. S.E. 4 — 5.

— 1905. Three essays on the theory of sexuality. S.E. 7.

— 1910. A special type of object choice made by men. S.E. 11.

— 1914. Remembering, repeating and working-through (Further recommendations on the technique of psycho-analysis). S.E. 12.

Haynal, A. 1989 [1988]. Controversies in psychoanalytical method: From Freud and Ferenczi to Michael Balint. New York: New York University Press.

Laplanche, J., and Pontalis, J.B. 1973. The language of psychoanalysis. London: Karnac Books and the Institute of Psychoanalysis.

Person, E.S. 1988. Dreams of love and fateful encounters. The power of romantic passion. New York: W.W.Norton.

Searle, J.R. 1969. Speech acts: An essay in the philosophy of language. New York: Cambridge University Press.

Stern, D.N. 1977. The first relationship: Infant and mother. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

— 1985. The interpersonal world of the infant. New York: Basic.

Tulving, E. 1972. Episodie and semantic memory. In Organisation of memory, ed. E.Tulving and W.Donaldson. New York: Academic.

АВТОРЫ СТАТЕЙ И СОСТАВИТЕЛИ СБОРНИКА

Роберт С. Валлерштейн — вице-президент Американской психоаналитической ассоциации и Международной психоаналитической ассоциации. Он является обучающим и супервизирующим аналитиком в Психоаналитическом институте Сан-Франциско.

Мертон Макс Гилл — заслуженный профессор психиатрии в отставке в Университете Иллинойс в Чикаго, супервизирующий аналитик в Институте психоанализа в Чикаго и в Чикагском центре психоанализа.

Бетти Джозеф — обучающий и супервизирующий аналитик Британского психоаналитического общества.

Такео Дой — обучающий и супервизирующий аналитик Японской психоаналитической ассоциации. Он является консультантом Международного госпиталя имени святого Луки в Токио.

Джордж Канестри — обучающий и супервизирующий аналитик Аргентинской психоаналитической ассоциации и член Итальянского психоаналитического общества.

Этель Спектор Персон — обучающий и супервизирующий аналитик в Колумбийском университетском центре психоаналитического обучения и исследования, профессор клинической психиатрии в Колумбийском университете. Она является председателем Комитета по публикациям МПА.

Дэниел Н. Стерн — член факультета в Колумбийском университетском центре психоаналитического обучения и исследования. Он является профессором психологии в Университете Женевы и адъюнкт-профессором психиатрии в Медицинском центре Корнелльского университета.

Питер Фонаги — почетный профессор Мемориала Фрейда, профессор психоанализа в Лондонском университете и содиректор психоаналитического отделения Университетского колледжа Лондона. Он также является казначеем и сопредседателем Комитета по публикациям МПА и исследовательским координатором в Центре Анны Фрейд.

Айбан Хагелин — обучающий и супервизирующий аналитик Аргентинской психоаналитической ассоциации, один из двух секретарей от Латинской Америки в Исполнительном совете МПА. Он также является сопредседателем Комитета по публикациям МПА.

Макс Хернандез — обучающий и супервизирующий аналитик. Он занимал, помимо других постов, пост президента Перуанского психоаналитического общества и вице-президента МПА.

Фидиас Цезио — обучающий и супервизирующий аналитик в Институте психоанализа, ранее был директором этого института и научным секретарем Аргентинской психоаналитической ассоциации.

Рой Шафер — обучающий и супервизирующий аналитик в Колумбийском университетском центре психоаналитического обучения и исследования.

Фридрих-Вильгельм Эйхофф — обучающий и супервизирующий аналитик Немецкой психоаналитической ассоциации и соредактор Jahrbuch der Psychoanalyse ("Психоаналитический ежегодник").

Примечания

1

В работе Фрейда также встречаются намеки на то, что любовь не может целиком пониматься как запрещенная в направлении цели сублимация сексуального инстинкта, поэтому данная работа указывает путь к расширенной концепции мотивации.

2

Парафраза - выражение, являющееся описательной передачей смысла другого выражения или слова. - Прим. перев.

3

В английском варианте книги перевод с немецкого Д.Стрейчи (J.Strachey) из стандартного издания З.Фрейда. — Прим. науч. ред.

4

В первой части моего вклада в историю психоаналитического движения (1914а). [Это имеет отношение к тем трудностям переноса, с которыми столкнулся Брейер в случае Анны О. (Standard Ed., 14, 12).]

5

Вопрос о контрпереносе уже поднимался Фрейдом в работе, представленной на Нюрнбергском конгрессе (1910d), Standard Ed., 11, 144-5. Он вновь возвращается к нему ниже, на pp. 165 и 169. Помимо этих отрывков трудно найти какое-либо другое явное обсуждение этой Темы в опубликованных трудах Фрейда. (Сноска англ. издателя.)

6

Известно, что перенос может проявиться и другими, менее нежными чувствами, но в настоящей статье вопрос об этом не может быть затронут. [См. работу "О динамике переноса" (1912е), р. 105, выше].

7

"Haufig". Лишь в первом издании здесь стояло слово "fruhzeitig" (преждевременно). (Сноска англ. издателя.)

8

Лишь в первом издании этот абзац (что характерно для вставного эпизода) был напечатан более мелким шрифтом. (Сноска англ. издателя)

9

Еще более категорично Фрейд утверждал это ранее, в первом издании «Толкования сновидений» (1900а), Standard Ed., .5, 517. Но в 1925 г. он добавил длинное подстрочное примечание к этому отрывку, объясняющее его смысл и оценивающее применявшиеся им ранее термины. (Сноска англ. издателя)

10

Ср. pp. 152-153. (Англ. изд.)

11

Ср. Адлер, 1911, 219. (Англ. изд.)

12

Фрейд вновь обратился к рассмотрению этого вопроса в своей прочитанной на конгрессе в Будапеште работе (1919а), Standard Ed., 17, 162-3. (Англ. изд.)

13

См. статью "Воспоминание, воспроизведение и проработка". (Сноска Фрейда)

14

В английском переводе вместо "галушек" - "жаркое". - Прим. науч. ред.

15

Это отличие объясняется ниже, р. 266 (Англ. изд.)

16

Страсть к исцелению людей. (Англ. изд.)

17

Намек на афоризм, приписываемый Гиппократу: "Чего не исцеляют лекарства, исцеляет железо (нож?), чего не исцеляет железо, исцеляет огонь, чего не исцеляет огонь, считается полностью неизлечимым". Афоризмы VII, 87 [пер. 1849]. См. Фрейд 1915, 171 п. По версии Фрейда, "в медицинской практике всегда будет место "железу" и "огню", бок о бок с "лекарством". (Англ. изд.)

18

Перевод на русский язык осуществлен с английского перевода Родерика Кельтгена (Roderick Koeltgen) немецкого оригинала. -Прим. науч. ред.

19

Все ссылки на страницы работ Фрейда даны по нумерации в Стандартном Издании. Работа "Заметки о любви в переносе" занимает 159-171 стр. — Прим. науч. ред.

20

"Бред и сны в "Градиве" Иенсена", в кн.: З.Фрейд, "Художник и фантазирование", М., 1995, с.173. - Прим. перев.

21

Там же, с. 173. Прим. перев.

22

Наряду с переводом слова "interpretation" как "толкование" в психоаналитической литературе употребляется и слово "интерпретация". Их следует рассматривать как синонимы. — Прим. науч. ред.

23

О том, каков был в то время накал страстей, не дававший маленькой группе первых психоаналитиков необходимой отстраненности, называемой в наши дни нейтральностью, смотрите приложение А.

24

Или "переносного сопротивления". Нужно отличать от термина "сопротивление переносу", т.е. сопротивление возникновению переноса. — Прим. науч. ред.

25

"Love-transference versus transference-love". В современной аналитической терминологии соответствуют "эротизированному переносу" и "эротическому переносу". — Прим. науч. ред.

26

В английском варианте — "аргументу жаркого". — Прим. науч. ред.

27

Конечно, это Дрэйперовская версия обсуждаемого вопроса.

28

Стрейчи неоднократно, но абсолютно не логично, переводит этот термин, как "эротический перенос". Он иногда употребляет выражение "любовь в переносе" (transferenc-love), в то же самое время болезненно избегая термина "любовный перенос" (love-transference).

29

Относительно эротизированного переноса см. приложение Б. "Abstinence", другой возможный вариант перевода - "абстиненция". — Прим. науч. ред.

30

В смысле не допускать поцелуй. - Прим. перев.

31

В этой связи см. прежде всего Раппапорт, 1960; Гилл,1963; и Шур, 1966.

32

См. Валлерштейна, 1967, в связи с полным обсуждением психоза переноса как развития лечения у скорее психически неполноценных, чем невротичных, но не явно психотических индивидов, и его связи с концепцией "истерического психоза".

33

Полная цитата из монографии Анны Фрейд (1936), определяющая аналитическую техническую нейтральность в рамках структурной теории, звучит так: "Он [аналитик] направляет свое внимание равномерно и объективно на все три инстанции. Другими словами, когда аналитик начинает свою просветительскую работу, он занимает позицию в точке, равноотстоящей от ид, эго и суперэго"(30).

34

Монография Стоуна 1961 года The Psychoanalytic Situation наиболее тонко учитывает нюансы среди всех работ по данной тематике.

35

Относительно пересмотра в современных терминах концепции коррективного эмоционального переживания см. Валлерштейн, 1990.

36

В другом месте (1970) я рассматривал те аспекты, в которых Фрейд никогда полиостью не освободился от дихотомичного мышления. Там я пытался показать, что прежде всего Хайнц Хартманн более полно и систематически развил более свободный аспект аналитического мышления Фрейда. Было бы неразумно ожидать, чтобы Фрейд выполнил всю эту работу без посторонней помощи.

37

Имеется в виду эссе З.Фрейда "Я и Оно" (1923b) — Прим. перев.

38

Англ.: "ego instincts". — Прим. науч. ред.

39

Данное эссе основано на материалах семинаров, проведенных в перуанском социальном институте психоанализа ив социальном центре психоанализа в Лиме. Упомянутое в заголовке подстрочное примечание находится на странице 159 в Стандартном издании, опубликовавшем данную статью Фрейда. * Это первая сноска Фрейда: "В первой части моего вклада в историю психоаналитического движения". — Прим. науч. ред.

40

Имеется в виду второе примечание в статье Фрейда. — Прим. науч. ред.

41

Англ. "ego". - Прим. науч. ред.

42

Цит. по статье "Массовая психология и анализ человеческого Я", изданной на русском языке в книге З.Фрейда "Я" и "Оно", Тбилиси, 1991, с.89-90. - Прим. перев.

43

Там же, с. 71. - Прим. перёв.

44

То, что Фрейд считал, что такая "бессмысленная техника" встречается более часто, чем он думал вначале, подтверждается замечанием Стрейчи, что в первом издания данной работы "этот абзац (который, по сути, является вставным эпизодом) был набран мелким шрифтом" (162п). Кроме того, в то время как в первом издании Фрейд говорил о данной практике как встречающейся "в начальной стадии" лечения, впоследствии он считал, что она "часто" имеет место.

45

По Фрейду, перенос является контаминацией (наложением, загрязнением) "объективного" сознательного восприятия аналитика бессознательными образами объектов из прошлого пациента. -Прим. науч. ред.

46

Во время написания данной статьи я услышал об убедительной статье Мариан Таллин (1992;), в которой утверждается, что то, что обычно голословно утверждалось по поводу того, что произошло между Брейером и Анной О ., совершенно отличается от того, что произошло на самом деле. :я считаю, что в отношении Брейера будет лишь справедливо ответить эту точку зрения. Я еще не в состоянии предложить собственное мнение по этому поводу.

47

Эйхофф (1987,103; а также в этом томе, выше) говорит, что Фрейд взял эту метафору из поэмы Гейне "Die Wanderratten" [Бродячие крысы].

48

Синонимами слова "сеттинг" являются слова "фон", "рамки, "кадр". - Прим. науч. ред.

49

В данном случае имеется в виду не столько образ, сколько выработанная воображением схема, устойчивый стереотип восприятия субъектом другого человека. - Прим.перев.

50

Англ. "Ego and Id". - Прим. науч. ред.

51

Мы не принимаем здесь во внимание "реальное" качество в переносе. Мы хотим лишь прояснить отличие между "реальностью" и "происходящим из образа" переносом.

52

В англ. тексте "drive" - "частичное влечение", или "составная часть влечения". - Прим. науч. ред.

53

"Плавать по морю необходимо, жить — не обязательно" — девиз Ганзейского союза северо-германских городов (XIV-XVI вв.), осуществлявшего посредническую торговлю между Западной, Северной и Восточной Европой. — Прим. перев.

54

Парафраза (от грсч. paraphrasis - пересказ) - выражение, являющееся описательной передачей смысла другого выражения или слова. -Прим. перев.

55

Ссылки на английские термины взяты из Стандартного издания. Ссылка на немецкие термины взяты из G.S. (Фрейд, 1925).

56

Аподиктический - неопровержимый, безусловно правильный. Аподиктическое суждение выражает логическую необходимость или твердую уверенность. - Прим. перев.

57

Цит. по Фрейд 3. О нарциссизме, в кн."Либидо", М., 1996, с. 117. - Прим.перев.

58

Субституция (позднелат. substitutio, от лат. substituo - ставлю вместо, назначаю взамен). - Прим. перев.

59

Как хорошо известно, своеобразие лакановской конструкции заключается в постулировании радикального отличия и специфического характера объекта фантазии (fantasme) - объекта "изящного а" - в той мере, в какой этот объект не может быть объектом спекуляции. Имеются длительные серии соответствий с и отличий от концепции частичного объекта - но объем данной работы не позволяет исследование этой темы.

60

Я не стану исследовать этот аспект в данной статье. См. Эйчегойен, 1986.

61

Англ. "атае". - Прим. науч. ред.

62

Уиздом (1987а, 1987b) говорил об использовании атае для освоения некоторых аспектов теории объектных отношений. Для более тщательного представления атае как универсального несексуального влечения к тесной зависимой близости см. Дой, 1964, 1973, 1989 и 1992. Относительно сделанного недавно исчерпывающего кросс-культурного резюме эволюционных и психоаналитических вкладов в теорию потакающей зависимости см. Джонсон,1992.

63

См. Стерн, 1977, для более полного описания невербального языка любви родигель-младенц, и Персон, 1988, для описаний параллельного поведения у взрослых любовников.

64

Экономические предположения относительно количественной энергии, разряжаемой посредством моторного действия, сравнимой с психическими актами, не очень помогает в отношении решения этих проблем. Утверждение, что моторное действие осушает или истощает эту систему для психических процессов — лишь еще один способ высказывания базисного предположения об антитезе между моторными и психическими сферами.

Content

Ромашкевича под ред. М. В Эротический и эротизированный перенос

ВВЕДЕНИЕ

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ЭТЕЛЬ СПЕКТОР ПЕРСОН

I. Зигмунд Фрейд ЗАМЕТКИ О ЛЮБВИ В ПЕРЕНОСЕ.

II. ОБСУЖДЕНИЕ "ЗАМЕТОК О ЛЮБВИ В ПЕРЕНОСЕ"

Фридрих-Вильгельм Эйхофф. Перечитывая работу Фрейда "Заметки о любви в переносе"

Открытие любви в переносе

Толкование в противовес удовлетворениюи облегчению.

Любовный перенос в сравнении с любовью в переносе

Воздержание*, свобода мысли и особый статус любви в переносе

Приложение А. Исторический фон

Приложение Б. Эротизированный перенос

Роберт С.Валлерштейн. О любви в переносе: перечитывая Фрейда

Рой Шафер. Пять прочтений работы Фрейда "Заметки о любви в переносе"

Разрушение общепринятых границ

Управление эротическим переносом

Контрперенос

Патриархальная ориентация Фрейда

Позитивизм, перспективизм и авторский комментарий

Макс Хернандез. Подстрочное примечание к подстрочному примечанию к "Заметкам о любви в переносе"

Бетти Джозеф. О любви в переносе: некоторые текущие наблюдения

Психология одного человека или двух людей

Эротический перенос и сопротивление

Не вызывающий возражений негативный перенос

Сексуальность

Теория овладения контролем

Секс и любовь

Фидиас Цезио. Эдипова трагедия в психоаналитическом процессе: любовь в переносе

Джордж Канестри. Крик о пожаре: некоторые соображения по поводу любви в переносе

Парафраза текста с особым вниманием к текстуальным и концептуальным проблемам

Переоценка проблем

Такео Дой. Амэ и любовь в переносе

Дэниэл Н.Стерн. Действие в сравнении с воспоминанием в любви в переносе и в инфантильной любви

АВТОРЫ СТАТЕЙ И СОСТАВИТЕЛИ СБОРНИКА

Примечания