О'Брайен Флэнн

Сага о саго, или Из-под почвы до верхушек деревьев

Флэнн О’Брайен

Сага о саго, или Из-под почвы до верхушек деревьев

Незавершенный роман

1

— Проклятый шотландец, чтоб его разорвало! — громко сказал Тим Хартиган, дочитав письмо, и, развернувшись на стуле, взглянул на Корни, поднявшего к нему голову и закатившему глаза.

Тим был умен на свой, Тимов, манер. Вероятно, не самым мудрым поступком было засунуть письмо в задний карман брюк и забыть о нем на неделю, но дело в том, что он не привык получать письма и к тому же как раз шел кормить свиней, когда почтальон Улик Слэттери вручил ему конверт. Нынешним же утром, за завтраком, на Тима нашло странное просветление: он вспомнил о письме, вытащил его из кармана и, что было умно с его стороны, прежде чем вскрыть, внимательно осмотрел марку и печать. Там действительно значилось: Хьюстон, Техас, США. И весьма умно было, открыв конверт, сразу же заглянуть в конец письма и убедиться, что оно в самом деле от Неда Хуллигана.

Прежде чем читать дальше, он в задумчивости прислонил письмо к солидному оловянному молочнику, взял кусок подсушенного хлеба с подставки литого серебра с двадцати двух каратной золотой окантовкой (предположительно флорентийской работы), обильно смазал хлеб маслом и смолол его крепкими сильными зубами. Затем поднес ко рту чашку жиденького черного чая и осушил ее отдающимися эхом глотками. Его спокойной жизни, внезапно понял он, угрожают страшные потрясения. Сможет ли он ужиться с чужаком?

В два года, после смерти овдовевшей матери, Тим Хартиган остался сиротой, а когда ему стукнуло четыре, его усыновил великодушный Нед Хуллиган, чья двоюродная сестра, М. Петронилла, была матерью-настоятельницей одной доминиканской обители в Кахирфаррене и возглавляла сиротский приют. Хуллиган решил взять на себя заботу о малыше, на том и порешили. Он был богат, так что вместе с прочим багажом привез в свою усадьбу Погмахон и это новое приобретение. Будучи человеком простых правил, он отправил Тима учиться не в частный колледж, а в местную государственную школу, в остальном же оставил мальчика на попечение экономки.

Прежде чем вернуться в то утро, когда Тим прочитал письмо, стоит добавить несколько слов о Неде Хуллигане. Значительную часть своего богатства он получил в наследство от отца, который занимался изобретениями автомобильных двигателей. Семейное предание гласило, что в свое время Константина Хуллигана, бакалавра инженерии из Бохула, графство Мейо, бессовестно обчистил Генри Форд-первый, но талантливый инженер изобрел счетно-вычислительное устройство, добавил крох с фондовой биржи и скопил капитал даже превосходящий утраченный. Его единственный сын Нед не последовал примеру отца. Он не стал изобретать ни машин, ни приборов, ни иных механизмов, призванных облегчить участь рода человеческого, — он был серьезным, прилежным молодым человеком и с ранней юности интересовался деревней, изобильными дарами Господними и тайнами Агрономии. Диссертация, которую он защитил в университете Дублина (хотя так и не опубликовал ее результаты), называлась «Стратификация щелочного гумуса», и в ней предлагалась система естественного удобрения почвы посредством преднамеренной культивации сорных полей для производства компоста и силоса — при таком подходе случайно произрастающие пшеница, лук или редька рассматривались как пагубные чужеродные культуры.

Купив замок Погмахон, поздненормандское сооружение на западе Ирландии, в весьма недурном месте, он занялся агрономическими изысканиями и экспериментами над корневыми и злаковыми культурами, в чем ему помогал приемный сын (ибо так он его называл) Тим Хартиган. Но уже сделавшись опытным, умудренным селекционером, Нед Хуллиган обнаружил, что окрестные фермеры и крестьяне — люди совершенно несговорчивые. Вместо того чтобы сеять «землетрясительное чудо», особый сорт картошки, невероятно изысканный и очень живучий, они, хоть Хуллиган и предлагал им семена почти задаром, упорно продолжали сажать дикие, слабо всходящие сорта, периодически страдавшие от парши, гнилей, насекомых и ужасного ризоктониоза (известного также, как черная парша). С такими соседями тихий, интеллигентный агроном то и дело терял самообладание. После нескольких лет разведения туберозы и бесплодных наставлений терпение его наконец было сломлено: они отвергли восхитительно здоровый и изобильный сорт пшеницы «Фантазии Фаддимана», за который он получил благодарность и премию от правительства Соединенных Штатов. Крестьяне упорно предпочитали семена своего домашнего производства, а поражавшую посевы стеблевую ржавчину, твердую, или вонючую, головню, рассматривали как попускаемые Господом испытания.

Нед Хуллиган подошел к неудачам как деловой человек: за неплохое жалованье назначил Тима Хартигана своим управляющим и уехал в Техас. Там он купил семь тысяч акров не самой лучшей земли, вспахал и удобрил большую ее часть и засеял «Фантазией Фаддимана». Ходил слух (хотя в письмах к Тиму не подтвержденный), что примерно тогда же он женился. Когда ростки едва показались из-под земли, несколько грязных черных фонтанов обезобразили посевы. Пятна эти выглядели отвратительно, но при ближайшем рассмотрении оказались нефтью. И фермер Хуллиган необычайно разбогател.

А теперь Тим Хартиган изучал его письмо. И хоть и было оно грубовато-кратким, в краткости этой сквозили теплые чувства.

Дорогой Тим, к тому времени, как ты получишь это письмо, у тебя, вероятно, появится посетитель, мой добрый друг, Кроуфорд Макферсон. Убери все чехлы с мебели, кожухи с каминов и ловушки с крысиным ядом из моих комнат, чтобы было уютнее. Если будут какие-нибудь приказания, исполняй их так, как если б они исходили от меня.

Благодарение Господу, эти мои нефтяные скважины приносят больше денег, чем я могу подсчитать. Тут у меня триста пятнадцать буровых вышек, и только что я создал нефтяную корпорацию «Хуллиган петролиум», сокращенно — ХП. Естественно, политики на меня наседают, но, думаю, я понял, чего им надо. Передавай от меня поклон Сарсфилду Слэттери, доктору и прочим соседям. Вкладываю в письмо еще денег.

Нед Хуллиган.

Так, так. Тим откинулся назад на стуле и задумчиво набил трубку. Чего ждать от этого проклятого шотландца: может, он будет ходить в килте, играть на волынке, требовать особенного сорта виски? Но это все нелепые, опереточные стереотипы — так и в Америке думают, что ирландцы едят все вареным и ходят с трубкой за лентой шляпы. Вполне может статься, этот шотландец — всего лишь перекати-поле, богатый охотник или, скажем, рыболов, который шляется по миру в поисках бекасов, или куропаток, или лосося. А Сарсфилд Слэттери? Тим чувствовал, что должен показать это письмо своему другу Сарсфилду, чье положение было до странности похоже на его собственное. Сарсфилд жил по соседству, в Саравадском замке, где постоянно проживал и его состоятельный владелец, доктор Юстас Беггли. Впрочем, справедливо будет добавить, что в определенном смысле доктор часто отсутствовал: он имел привычку принимать странные препараты, которые сам себе выписывал. Среди них упоминались морфин, героин и мескалин, но Сарсфилд полагал, что доктор употребляет смесь из всех трех средств и чего-то еще. Как и Нед Хуллиган, доктор был в своем роде первопроходцем. И так же, как Нед Хуллиган, он усыновил ребенка, Сарсфилда, сироту из Чикаго: доктор однажды побывал там на медицинской конференции, посвященной свойствам одного токсического гипнотического вещества, найденного в молоке крупного рогатого скота — по всей видимости, из-за потребления соломы, импортируемой из Мексики.

Помыв посуду после завтрака, Тим в сопровождении Корни поднялся по каменным ступеням наверх, навести блеск в комнатах хозяина, застелить свежим бельем огромную кровать с балдахином, подмести полы, протереть пыль в большой гостиной, зажечь огонь и повесить сливную цепочку в туалете. В ванной он предусмотрительно положил на полку бритвенные принадлежности, и даже принес удочку, и поставил незаряженный дробовик в углу гостиной. Приказ есть приказ: он не просто встретит Кроуфорда Макферсона — тот почувствует, что его встречают от всей души. Для разнообразия, сказал себе Тим, надо поработать и по-настоящему — ибо Тим был добросовестным молодым человеком. А посоветоваться с Сарсфилдом можно и позже.

Время до полудня пролетело быстро, и около двух часов Тим уселся обедать, горкой вывалив на тарелку блюдо из капусты, бекона, колбасного паштета и проваренной картошки сорта «землетрясительное чудо» и прислонив к молочнику «Джуда Незаметного» Томаса Гарди. Корни громко чавкал крупной костью, на которой когда-то были лоскутья мяса. Некоторые люди, размышлял Тим, покончив с едой, считают Гарди довольно холодным и мрачным автором, которому понятней страдания, чем сердечные радости. Да, его в самом деле можно назвать скучным и многоречивым, но проблемы, с которыми он имел дело, — это подлинные человеческие проблемы, глубокие и сложные, и великий романист из Уэссекса внес в свои книги мудрость, утешение, свет и примирение с великим замыслом Божиим. И он заново открыл английскую деревню. Книга, которую читал Тим, принадлежала мистеру Хуллигану.

Со двора послышался скрежещущий металлический звук, Тим выглянул в узкое окно и сквозь толстое затемненное стекло увидел капот большого автомобиля. Он отлично разбирался в машинах, водил и, когда Нед Хуллиган еще жил дома, ухаживал за «ланчей».

— Гм, — произнес он, — «паккард». Изобретение прошлых лет. Водите «паккард» — объявите всем, что вы старик.

Но он продолжал сидеть, не шевелясь. Может, это шотландец? А может быть, продавец навоза? Корни тихонько зарычал. Кто бы это ни был, он может постучать, не важно, что стоит у черного хода. Будь это сам Джуд Незаметный, он может постучать.

Но стука не последовало.

Дверь с шумом распахнулась и на пороге возникла женщина средних лет, в бесформенном ворсистом твидовом костюме: маленькие, покрасневшие глаза блестели на коричневатом бугорчатом лице, которое напомнило Тиму корочку на яблочном пироге. Голос ее звучал грубо, с тем неприятным грохочущим выговором, который присущ только шотландцам.

— Меня зовут Кроуфорд Макферсон, — яростно прогрохотала она, — а ты, я так понимаю, Том Хартинган?

— Тим.

— Том?

— Тим!

— Как бы тебя ни звали, вели, чтоб этот ублюдочный щенок прекратил скалиться.

— Мэм, меня зовут Тим Хартиган, а пса Корни, и мы оба не причиним вам вреда.

Она сделала несколько шагов ему навстречу.

— И не пытайся звать меня «мэм». Можешь звать Макферсон. И сообразил бы уж предложить мне сесть. У тебя вообще есть уважение к женщинам или ты просто пьян?

Тим Хартиган поднялся со стула, «Джуд Незаметный» упал на пол.

2

Возможно, покладистость, расторопность и добрый нрав Тима Хартигана сделали свое дело, но расположение духа Кроуфорд Макферсон сменилось к лучшему: она хоть и вела себя по-прежнему устрашающе, но уже не столь свирепо. Она достала из огромной сумки плоскую серебряную флягу и, взяв со стола пустой стакан, налила в него желтоватой жидкости. Корни притворялся спящим, Тим занялся своей трубкой, устроившись на стуле у окна. Макферсон оглядела то, что было когда-то просторной кухней, и, отхлебнув своего напитка, скорчила гримасу.

— Как идут дела? — наконец спросила она.

— Ну, мэм… я хотел сказать, Макферсон… весьма неплохо идут. Почти готовы к сбору урожая, а еще у нас тут три телочки — две из них молочные, — десять бычков, пятьдесят пять овец, верховая лошадь, три трактора, тонн около двадцати пяти торфа и древесины, несколько хороших работников, а в миле отсюда бакалейная лавка, торгует газетами, табаком и всем таким… А еще есть телефон, но он обычно не работает.

— И ты, стало быть, всем доволен?

— Ну… Я думаю, могло бы быть и хуже… Хозяин, мистер Хуллиган, не жалуется.

— В самом деле? И это ты мне говоришь?

Кроуфорд Макферсон со злостью уставилась в пол.

— Думаю, так и есть, — несколько сбивчиво ответил Тим, — только я очень редко получаю от него письма.

Макферсон со стуком поставила стакан на стол.

— Слушай, Хартиган, что я тебе скажу о мистере Эдварде Хуллигане, — сурово проговорила она. — Я его жена.

— Боже! — воскликнул Тим, краснея.

— Да, — продолжила она. — Только не вздумай звать меня миссис Хуллиган. Ни гражданское право, ни каноны пресвитерианской церкви не заставят меня сделать из себя посмешище.

Тим беспокойно поерзал в кресле, мысли его путались.

— Да, хорошо… понимаю, — начал он.

— Я здесь, чтобы осуществить свой собственный замысел, который мой супруг полностью одобрил. Разумеется, для осуществления этого замысла я готова потратить неограниченные средства. Мистер Хуллиган думает, что крестьян этой страны уже не исправить. Но мы еще поглядим. Поглядим!..

Тим Хартиган подумал, что такое начало предвещает сильную облачность, местами грозы. Возможно, с молниями.

— Несколько лет назад, — мягко сказал он, — мистеру Хуллигану пришлось нелегко с местными. Он считал их слишком консервативными. Он хотел дать им добрый совет и помочь материально, но они, черт побери, отвергли всякую помощь. Видите ли, Макферсон, они отсталые, по уши в грязи.

— А, — сказала она, наливая еще стакан, — в грязи? Ну да, они не снизошли до «землетрясительного чуда». Но я вот что тебе скажу. Я сделаю так, что если они останутся по уши в грязи, то только в своей собственной. Понял? Только в собственной грязи!

— Да уж. Ничего другого они и не захотят.

Кроуфорд Макферсон поднялась и встала спиной к камину, угрожающе расставив ноги в своих грубых коричневых ботинках.

— Чего они там хотят, это неважно, Хартиган. И прежде было неважно, когда в 1846 году, как суд Господень, на страну обрушился Великий голод.

— О да, — рискнул Тим. — Это было в те давние темные времена, когда в мире еще не было «землетрясительного чуда».

Макферсон гневно погрозила пальцем.

— Люди в этой стране, — прогремела она, — живут на картошке, в которой восемьдесят процентов воды и двадцать процентов крахмала. Картошка — это еда лентяев, любой неурожай — и люди мрут миллионами. С голоду они пытаются есть крапиву… и солому… и ветки и все равно умирают. Но еще ужасней то, что случилось в прошлом столетии…

— Благие небеса, — вскричал Тим, — что могло быть хуже такого бедствия?

— То, что произошло потом. Они не все умерли. Больше миллиона голодающих лоботрясов приплыли на мою вторую родину, в Соединенные Штаты.

— Слава Богу, — искренне обрадовался Тим.

— Да, благодари своего Бога. Они почти разрушили Америку. Плодились и размножались, и наводнили целый континент, а с ними пришли преступления, пьянство, кукурузный спирт, ограбления банков, убийства, проституция, сифилис, стадный инстинкт, коррупция и папизм.

— Ох, Боже сохрани, — выдохнул Тим, потрясенный этой внезапной вспышкой ярости.

— Супружеские измены, распутные пляски, шантаж, торговля наркотиками, сутенерство, бордели, якшанье с ниггерами, индульгенции у католических священников.

Тим нахмурился.

— Ну, много разных иностранцев эмигрировало в Америку, — сказал он. — Немцы, итальянцы, евреи… даже датчане в широких штанах.

— Европейцы — сущие принцы по сравнению с грязными ирландцами.

— Послушайте!.. — вскричал Тим.

Он был зол, но в то же время чувствовал смятение и не понимал, как тут дать достойный отпор. Как справиться с этой мегерой? Она что, совсем из ума выжила?

Макферсон внезапно кинулась к столу, плюхнулась в кресло и залпом допила то, что оставалось в стакане.

— Впрочем, — сказала она, — я и не надеюсь, что ты поймешь, о чем я и как все это важно. Ты же никогда не был в Соединенных Штатах.

Тим покраснел и стукнул по подлокотнику кресла.

— Как и святой Патрик, мэм.

Она открыла сумку, достала американские сигареты и закурила.

— Я посвящу тебя в суть того дела, которое привело меня сюда, — сказала она. — Мой проект займет довольно много времени, и я рассчитываю на твою помощь и поддержку. Моя цель — защитить Соединенные Штаты от ирландской угрозы. Это дело очень дорогостоящее, но благодаря огромным доходам от техасской нефти я не боюсь никаких трудностей. В первую очередь я намерена приобрести все посевные площади Ирландии и оформить их на свое имя.

Тим поднял брови и мрачно поглядел на нее.

— В этой стране это верная дорога к несчастью, — сказал он. — Тот голод вызван был, в частности, неимоверно высокой арендной платой и практикой удаленного управления имениями. Люди создали организацию, известную как Земельная лига. Одним из тех, против кого они выступали, был капитан Бойкот. Отсюда и пошло слово «бойкот».

Но Макферсон, не заинтересовавшись его рассказом, увлеченно пыхтела сигаретой.

— Не смей даже думать, Хартиган, будто я собираюсь впутываться в ирландскую политику. Имей я такое желание, я б осталась в Америке. Я приобрету землю и затем сдам ее в аренду прежним владельцам по номинальной цене. Скажем, шиллинг в год.

— Шиллинг в год за акр?

— Нет. Шиллинг в год за надел вне зависимости от его площади.

— Святой Петр вас благослови, — в изумлении пробормотал Тим, — так у вас добрая и великодушная душа. Вы просто ангел во плоти, прямиком из райских кущ.

Макферсон холодно улыбнулась.

— Будет, правда, одно условие, очень строгое. Нельзя будет выращивать картошку.

— Но чем же эти несчастные будут питаться?

— Тем, чем питались всегда. Крахмалом.

Тим неслышно глубоко вздохнул, втянув щеки. Что за странное существо эта женщина! Найдется ли вторая такая на белом свете?

— Есть одно растение, которое даже богаче крахмалом, чем картошка, — продолжала она, — саго.

— Что? Саго?

— Саго. Ты знаешь, что такое саго, Хартиган?

Тим нахмурился, тщетно пытаясь припомнить.

— A-а… саго… это что-то вроде пудинга, из маленьких шариков… как тапиока. Кажется, это злак, вроде риса. Но, вероятно, он подвержен своим собственным болезням, как и картошка?..

Макферсон снова холодно улыбнулась.

— Саго, — сказала она почти вежливо, — это не тапиока и не зерно, и у него не будет никаких болезней, если его правильно выращивать. Саго получают из древесины, и саговому дереву нужно от пятнадцати до двадцати лет, чтобы достичь состояния, когда из него можно будет в обилии получать этот восхитительный, питательный продукт.

Тим уставился на свои ботинки. Само предложение было невероятным, сроки же делали его совершенно невыполнимым.

— Понимаю, — проговорил он недоверчиво.

— Это огромный проект, — здраво признала Макферсон, — но в основе своей — разумный и простой.

— Все равно, — рискнул заметить Тим, — я думаю, вам нужно рассказать о нем правительству.

— Так ты умен, — сказала Макферсон почти благожелательно. — Об этом уже позаботились. Американский посол в этой стране уже получил необходимые инструкции. Скоро он сообщит вашему правительству, что иммиграция ирландцев в Соединенные Штаты будет приостановлена до тех пор, пока здесь не введут полный запрет на выращивание картофеля.

Тим почувствовал, как на лбу у него выступает пот. Он был в ужасе от скорости предстоящих изменений, хотя, может быть, это леди так шутит…

— Ну что ж, — сказал он наконец. — Предположим, вы, как и сказали, скупите всю землю и добьетесь того, что выращивание картошки будет объявлено преступлением…

— Тогда, — прервала его Макферсон, — никогда больше не случится нового Великого голода, и никогда уже в Соединенные Штаты не хлынет новый поток суеверных вороватых ирландцев.

— Да-да, конечно. Но вы сказали, что дереву саго нужно двадцать лет, чтоб от него была хоть какая-то польза. Чем, скажите Бога ради, станут питаться люди все это время?

Та же еле заметная ледяная улыбка.

— Саго, — сказала она.

Тим Хартиган застонал.

— Я знаю, что глуп, но я что-то не понимаю…

— Разумеется, я предвидела этот вопрос и, конечно же, предприняла необходимые меры. Где-то через восемь месяцев флот танкеров, заполненный саго, начнет курсировать между ирландскими портами и Борнео. В нашем распоряжении безграничные запасы саго, мы будем ввозить его из всей Восточной Индии: с Явы, Суматры, Малакки, Сиама и даже из Южной Америки, где произрастает капустная пальма. Скоро ты увидишь хранилища саго по всей стране.

Тим кивнул, все еще не вполне убежденный.

— А если люди просто не полюбят саго, как я?

Макферсон издала низкий, грубоватый смешок.

— Если они хотят голодать, это их выбор.

— И как же вы устроите эти саговые плантации?

— Саговые пальмы посадят повсюду, а два фрегата, нагруженные ростками, прибудут в Ирландию в самом скором времени. Простой закон, лишающий мелких землевладельцев и крестьян права на землю, можно провести через ваш парламент очень быстро, причем закон этот должен гарантировать, что никто — или почти никто — не будет выселен со своих прежних земель. Ты еще молод, Хартиган. Возможно, ты доживешь до того дня, когда твоя родина будет покрыта густыми саговыми лесами — величественное зрелище, залог здоровья, свободы и социальной чистоты Соединенных Штатов.

Она встала, всем своим видом выражая желание завершить дискуссию.

— Что ж, мне надо обустроиться. Хартиган, доставишь сюда моего рогатика?

Тим побелел. Он уже увидел в узкое окно фургон для перевозки лошадей, прикрепленный позади «паккарда», и гадал, что там внутри. Неужели олененок?

— Доставить его в конюшню? — спросил он.

— Да нет же, сюда. К камину.

Тим молча поднялся и вышел. Казалось, причудам этой женщины не будет конца. Сегодня же вечером, самое позднее завтра, надо отправить телеграмму Неду Хуллигану, сообщить обо всех этих нелепицах и удостовериться, что женщина в самом деле его жена. Он не может позволить этой сумасшедшей выставить его дураком или, того и гляди, разрушить дом.

Металлическая задвижка фургона легко поднялась, и глазам Тима предстало сооружение из огромного числа длинных гладких деревяшек, каким-то образом скрепленных вместе.

— Клянусь святым Петром, сушилка для белья, — пробормотал он.

Он чертыхнулся, вытаскивая сооружение наружу, водрузил его на плечо и потащил к дому. Затем опустил на пол посреди кухни.

— Вот и молодец, — заключила Макферсон с видимым одобрением.

— Хочу вам сказать, — произнес Тим, падая в кресло, — что я получил письмо от мистера Хуллигана, он уведомил меня о вашем прибытии и просил приготовить для вас его собственные комнаты наверху. Я так и сделал. Ваша постель готова, камин зажжен. Вы будете на завтрак сосиски?

— Разумеется, нет. На завтрак я ем овсяную кашу с саго и сливками и черный хлеб с деревенским маслом.

Тим заставил себя дружелюбно кивнуть.

— Хорошо, — улыбнулся он. — Сейчас мы с вами на кухне, здесь я, так сказать, сам живу. Что же до этого рогатика, может быть, поднять его к вашему камину?

Макферсон задумчиво оглядела пол.

— Гм, даже не знаю. Оставь пока тут. Принеси из машины мою дорожную сумку и покажи мне эти… мои комнаты. Я дам тебе мешочек саго.

Тим Хартиган сделал, как ему было велено. Его новая хозяйка ничего не сказала, увидев апартаменты Неда Хуллигана, но сразу прошла в ванную, дав Тиму понять, что ей известно, где эта ванная находится. Он поскреб в затылке и побрел вниз по лестнице, держа в руках мешочек саго.

— Надо как можно скорее увидеть Сарсфилда, — шепотом признался он сам себе. — Не то меня разорвет.

3

— Да уж, Тим, сочувствую.

Сарсфилд Слэттери стоял спиной к горящему камину на коврике из тонкой коричневой бечевки, собственноручно им связанном. Он был небольшого роста, худой, с лохматыми тонкими волосами, с резкими, бойкими чертами лица и узкими ярко-синими глазами. Говорил он со своеобразным отрывистым акцентом и странной интонацией, что, казалось бы, служило свидетельством его североирландского происхождения, а на деле было скорее маскировкой — ведь он родился в Чикаго. Весь его облик, хотел он того или нет, выражал несказанную проницательность и осмотрительность. Незнакомец сразу понимал, что с Сарсфилдом надо быть очень аккуратным.

Был полдень следующего, дождливого, дня, Тим Хартиган грустил в плетеном кресле, в подробностях описав Сарсфилду приезд Кроуфорд Макферсон и их разговор. От повторения все произошедшее казалось даже хуже, чем накануне, — и в самом деле, наутро прибыл грузовик с сумками и коробками гостьи, содержимое их оставалось неизвестным.

— Жен-щины, — добавил Сарсфилд, — они, знаешь ли, настоящие змей-щины.

Тим только что разжег свою трубку и задумчиво поглядел на него.

— Ты знаешь, Сарсфилд, я вовсе не трус, — сказал он, — но мне не улыбается жить с ней в доме один на один. Бог знает, что она может вытворить.

— Ты ведь можешь на ночь запирать кухонную дверь, разве нет?

— На ночь? А если ей днем что стукнет в голову?

— Что стукнет?

— Разве она не может спуститься вниз по лестнице без нитки на теле?

— Ну, я бы не сказал, что она из такого рода женщин.

— Или отписать Неду, что вечером, относя ей поднос, я сам оголил зад.

— Нед не проглотит такую историю, — сказал Сарсфилд, гримасничая и почесывая в ухе. Он помолчал. — Сказать по правде, я думаю, Нед был не в себе, когда на ней женился, а потом, как только смог, спровадил ее вон из Штатов. Тебе просто не повезло, что она свалилась тебе на голову.

— То-то и оно, — мрачно ответил Тим. — А что ты думаешь обо всей этой затее с саго?

— Чушь собачья.

— Вот и я так думаю. Но слушай, Сарсфилд, если она рехнется, — чуть больше рехнется, чем сейчас, — то мне что делать? У меня не будет свидетелей. Вот если бы… если бы она согласилась жить здесь?..

В ответ Сарсфилд пронзил его взглядом.

— Господи, да разве замужняя женщина не должна жить в доме своего мужа?

Тим слегка покраснел.

— Ты, конечно, прав, Но у меня нет доказательств, что она его жена.

— Так у нее нет кольца? Что меня изумляет, это как безрассудно ты позволил ей устроиться в доме. У нас и так неприятностей хватает. Если ты не побеспокоился обо мне, подумал бы хоть о моем хозяине, достопочтенном докторе Юстасе Беггли.

— Да, конечно, надо было спросить у доктора. Как он, кстати?

— Счастливее, чем когда-либо, — что означает, что ему хуже. Теперь он принимает свое средство дважды в день. Поговаривает о том, чтобы превратить этот замок в дорогой отель и даже устроить здесь казино. Туристический бизнес, все дела. Его очень привлекают американцы, потому что у них, как и у него самого, полно денег. Но скажу я тебе, это не значит, что они готовы их тратить.

Тим нахмурился, хватаясь за обрывок надежды.

— В самом деле? Быть может, он и правда заинтересуется миссис Макферсон. Почему нет? Она жена одного из его лучших друзей и прямо-таки купается в деньгах.

— Слава Богу, что они такие друзья, — резко ответил Сарсфилд, — именно поэтому доктор и должен держаться как можно дальше от этой дамы.

— Ну, не знаю. Доктор — не бабник, если ты об этом. Черт, что это за грохот, а, Сарсфилд?

С верхних этажей доносился резкий стук, несмотря на расстояние, довольно громкий.

— А, это? Это Билли Колум, плотник. Доктор приказал ему повесить на стены большой гостиной деревянные рамы, а поверх обить их панелями тикового дерева. Он почти закончил, так что гостиная уже уничтожена. Похоже, это первый шаг на пути к отелю-казино.

— О Боже, Сарсфилд.

— Да уж. Доктор себя в гроб сведет, вкалывая себе эту штуку. Мне кажется, он и Билли ее дает.

— Можно мне повидаться с доктором? Мне кажется, нужно сообщить ему о миссис Нед. Сама она, будь уверен, уже и так о нем знает. Так что лучше открыть ему карты.

— Как скажешь, Тим. Насколько я понимаю, он в библиотеке наверху. Ты знаешь, куда идти. Ступай.

Тим знал дорогу, но по пути заглянул в гостиную, полюбоваться на необыкновенную работу Билли. На стене еще оставалось около четырех футов пустого пространства, свободного от сияющих белесых панелей, наложенных на стены от пола до потолка и прибитых на тяжелые деревянные рамы на расстоянии около фута от прежних богато украшенных стен.

— Какая замысловатая конструкция, Билли, — сказал Тим.

Билли Колум, иссохший человечек с безумными глазами, оглядел свою работу, словно впервые ее увидел.

— Ты знаешь, Тим, — сказал он сиплым низким голосом, — по-моему, бедный доктор слегка свихнулся. Сегодня, едва поздоровавшись, он велел мне смотреть внимательно, не валяются ли в замке еще бриллианты. Говорит, их тут навалом.

— Бриллиантов?

— Бриллиантов. Больших таких.

— Он тебе давал какое-нибудь лекарство?

— Конечно, давал. От ревматизма. Он мне вкалывал болеутоляющее. По правде сказать, он хоть и со странностями, а врач хороший. Без него я бы и руки́ поднять не смог.

Тим улыбнулся и направился к выходу.

— Казино в этом уголке земного шара — вот уж поистине шаг вперед, — заметил он.

4

Библиотека в замке Саравад носила свое имя с мрачным достоинством. Это была внушительная, вытянутая в длину комната с высоким потолком, до странности узкими окнами вдоль правой стены и одним-единственным окном в дальнем конце, напротив двери — все они были занавешены темно-красными шторами, а три стены сплошняком, от пола до потолка, поросли темными корешками книг… У четвертой стены, по центру, стоял большой камин, облицованный черным, с зелеными прожилками, мрамором, с латунными подставками для дров, в очаге дышал жаром уголь и потрескивали поленья. У камина стояло несколько кресел и другая мебель, а немного поодаль — внушительный письменный стол, широкий и низкий. Между столом и камином помещалось кожаное кресло, в котором изящно раскинулся доктор, достопочтенный Юстас Беггли.

Доктор был весьма тучен, с густой темной шевелюрой, зачесанной сверху вниз и разделенной пробором. Его грубовато-добродушное мясистое лицо было гладко выбрито, и во всем его облике сквозило того рода молодечество, когда все равно понятно, что человек старше, чем кажется. Он поднялся поприветствовать Тима Хартигана — одежда на нем была богатой и изысканной.

— Мой дорогой друг, — произнес он низким, хорошо поставленным голосом, протянув Тиму руку, — входи и садись. Ну что же, Тим, как ты себя чувствуешь?

Тим улыбнулся, пожал ему руку и сел.

— Очень хорошо, спасибо, доктор. Не на что пожаловаться.

— Это дело. Все как на камбузе, как мы когда-то говорили в армии. А как мастер Корнелиус?

— В отличной форме, доктор. По-прежнему воюет со всеми крысами в округе.

— Превосходно.

— Я тут зашел повидать Сарсфилда и подумал, может, подняться и к вам, потолковать немного…

— Очень рад, что ты так и сделал, мой мальчик. Скажи мне вот что. Не возобновилось ли у тебя то воспаление в области паха?

— Вовсе нет. Вот уже несколько месяцев не беспокоит.

— Очень рад. Скажи мне сразу же, если вдруг возобновится. У меня появилось новое средство, вводить подкожно, просто чудо фармакологи, прямые поставки из Германии.

Тим развел руками и вежливо отказался.

— Слава Богу, доктор, мне ничего такого не нужно.

— Не спеши, — сказал достопочтенный доктор, встав и направившись в дальний темный угол комнаты. — Даже если твое здоровье в порядке, оно не настолько хорошо, чтобы отказываться от стаканчика «Локса Килбеггана»[1].

Доктор протянул стакан Тиму, слегка поклонившись и извинившись за то, что сам он лишен удовольствия испить глоток живительной влаги, ибо состояние почек вынуждает его на некоторое время воздержаться. Он также передал Тиму кувшин с водой и вновь уселся в кресло, по-прежнему излучая добродушие. Тим вспомнил, что слышал где-то, будто алкоголь и тяжелые наркотики нельзя смешивать. Он сделал хороший глоток крепкого янтарного напитка и принялся набивать трубку.

— Доктор Беггли, — сказал он, — я хотел сказать вам, что у меня гость.

— Гость, мой дорогой мальчик?

— Да. Очень странный. Одна дама. Шотландка.

Доктор стукнул себя по колену.

— Так-так. Шотландка… и… дама. Да здравствует Шотландия!

Тим продолжал со знанием дела набивать свою трубку.

— Это еще не все, доктор. Она живет со мной… в Погмахоне.

— Дорогой друг! Так, так, так. Живет с тобой?.. — от восхищения он даже встал и дошел до коврика у камина. — Живет с тобой во грехе, в порочной плотской связи?

Тим выдавил из себя кривую улыбку.

— Нет, доктор, я такого не говорил. Но и это еще не все.

— Не говори мне, дорогой мальчик, что это выдающаяся пианистка или что она думает отыскать в наших краях Животворящий Крест.

— Нет. Она говорит, она жена Неда Хуллигана.

Доктор, застигнутый врасплох, не окончил шутки, нетвердой походкой вернулся к креслу, рухнул в него и в изумлении уставился на Тима. Так он и сидел, выпучив остекленевшие глаза.

— Нед… женат… на шотландской тетке? О распятый Искупитель и Его Благословенная Матерь! Ты не смеешься надо мной, дорогой мальчик?

— Вовсе нет, доктор. У меня нет доказательств, но она сама так сказала. И мне кажется, она правду говорит. Ее зовут Кроуфорд Макферсон, и она хочет, чтобы ее называли именно так, а не миссис Хуллиган.

Доктор опустил голову, закрыв лицо ладонью.

— Дорогой мальчик, это все просто из ряда вон, но давай держать себя в руках. Я бы завтра же позвонил Неду, если б только знал куда — этот дурак вечно парит в аэроплане над своим нефтяным Техасом. Ты знаешь, дорогой друг, я ведь его предупреждал, я его отговаривал ехать.

— Да, я помню. Это была нелепая затея, но в итоге она принесла кучу денег.

— Денег? Тьфу! Когда он жил здесь, у него уже было больше, чем он мог потратить, и к тому же зачем деньги человеку, который женится на тетке из рыбачьей хижины под Абердином?

Тим запротестовал:

— Мне, конечно, все равно, но я не думаю, что она из таких. Я хочу сказать, она совсем не леди, но, с другой стороны, вовсе не из бедноты. Она привезла с собой рогатика!

— Какого рогатика? Святые отцы! В Ирландии зверья и так пруд пруди!

— Это такая сушилка, с рогами, на ножках… для белья. Она заставила меня поставить ее на кухне, прямо у камина.

Доктор Беггли сосредоточенно постучал по челюсти.

— Понимаю, — промычал он. — Да. Возможно — подчеркиваю, возможно — это значит вот что. Так называемый диурез.

— Что это, доктор?

— Патологическое недержание. Когда мочатся в постель и все такое прочее.

Тим совсем испугался.

— Боже правый! О, бедный Нед. И значит, доктор, она собирается… собирается сушить свои вещи у меня на кухне, а не у себя?

Он в ярости отхлебнул из стакана, а доктор Беггли снова встал и прошелся по комнате. Затем остановился.

— Ты не знаешь, дорогой мой, привезла ли она с собой какие-нибудь деньги? Так можно проверить, в самом ли деле она жена Неда Хуллигана. Как-никак, он больше чем мультимиллионер, даже в пересчете на доллары.

Тим осушил свой стакан и поставил его на столик с таким убедительным стуком, что доктор машинально налил ему снова (благо бутылка стояла теперь на каминной полке).

— Послушайте, доктор Беггли, — сдержанно произнес Тим, — если вы будете так любезны снова сесть, я расскажу вам, что знаю о деньгах Кроуфорд Макферсон и ее планах.

— Да, мой мальчик.

Он послушно сел в кресло, понемногу успокаиваясь, и закурил.

— По ее собственным словам, денег у нее куры не клюют, миллионы и миллионы, и все их она может тратить с одобрения своего супруга Неда Хуллигана. Тратить на что угодно, но у нее есть план — полностью изменить лицо Ирландии.

— О Боже. С чего бы это?

— Она ненавидит ирландцев.

— Это, дорогой мой, со многими случается, но обычно тут уж ничего не поделаешь. У нее есть какая-то особая причина для ненависти?

— Да. Много, много лет назад, после Великого голода, когда в Ирландии не уродилась картошка, в Америку переселилось полтора миллиона голодающих ирландцев. Они выжили, обосновались в Штатах и стали плодиться и размножаться.

Доктор Беггли кивнул, восхищенный способностью Тима объяснить все коротко и ясно.

— Конечно, Кроуфорд Макферсон раздражает не само это нашествие. Ирландцы завезли в Америку то, что она считает грязным и постыдным.

— Что именно, мой дорогой? Ты имеешь в виду танцы под скрипочку — «Парни из Меллоу», «Ячменные стога» и «Дженни Рен»?

— Нет, доктор, нет. Она говорит, ирландцы привезли в Америку пьянство, публичные дома с размалеванными девицами… и сифилис… и католическую веру.

Доктор прикрякнул.

— Ну уж поверь мне на слово, дорогой мой, ирландцы не первые начали. Что же до католической веры… Святые небеса, а разве мы сами к ней не принадлежим? А имя президента Кеннеди тебе что-то говорит?

— Мне — да. Но не Кроуфорд Макферсон.

— У нас тут есть рыцари святого Колумбана[2]. Обращать в истинную веру — их призвание, уж они умеют вымолить прощение для каждой души — готовы молиться сорок лет и еще сорок сороков, что-то вроде того.

Тим покачал головой.

— У Кроуфорд Макферсон есть план, доктор. Восхитительный долгосрочный план. Она хочет быть уверена, что никогда впредь из-за неурожая картофеля в Ирландии не будет второго Великого голода — а ведь неурожай не исключен, раз все они нагло поворотили носы от «землетрясительного чуда».

— Как ты прав, дорогой друг. Я не раз уговаривал Билла Колума и его друзей готовить из него виски. Эта штука согнет тебя пополам и заставит петь!

— Но, — продолжал Тим, — как она говорит, картофель — это ведь по большей части крахмал. И потому она хочет заменить картошку на саго, которое еще богаче крахмалом и, по ее словам, намного выносливее. Это ее саго растет на деревьях. Она хочет засадить всю Ирландию саговыми лесами. Хочет скупить все сельскохозяйственные земли и заставить народ сажать одни саговые деревья.

По широкому лицу достопочтенного Юстаса Беггли медленно разлилось изумление, даже удовольствие. Он вскочил с кресла и теперь, стоя на каминном коврике, навис над Тимом.

— Саго? Саго? Ах, мой дорогой, ты возвращаешь меня на Суматру, к тем дням, когда я служил в армии. О святой Кевин Глендалуйский, саго! Дорогой друг, само слово саго означает хлеб.

— Мне оно не нравится.

— Возможно, ты путаешь его с тапиокой. Тапиоку получают, нагревая корни тропического кустарника из семейства молочаев. Таким образом добывается крахмал, но на саго это совсем не похоже. Тапиоку еще называют маниокой.

— Вы мне это рассказываете?

— Да, мой мальчик. В некоторых районах Южной Америки местные питаются одним только мясом и маниокой. Им хватает, но саго сделало бы из них людей.

На лице Тима отразилось удивление.

— Вы думаете, доктор, саговые деревья могут расти в наших краях?

— Конечно же, мой дорогой друг. Конечно! Почему нет? Разве у нас тут не протекает Гольфстрим? Благие небеса, я в восторге!

— В восторге?

— Я очарован. Возможно, это потому, что я военный врач. Знаешь ли ты, что обнаружили бразильские индейцы: при поджаривании клубней маниоки выделяется молочно-белая жидкость, содержащая гидроцианидную кислоту?

— Нет. Вы из-за этого в восторге?

— Ну, не совсем, хотя кусты маниоки неприхотливы, растут быстро и уничтожают сорняки. Но сердце мое принадлежит саго.

Тим затянулся. Он понял, что доктора не переспоришь. Кроуфорд Макферсон была забыта. Доктор повернулся к стоявшему на столе подносу с лекарствами и принялся выбирать препарат.

— Друг мой, — сказал он. — Хотел бы я вновь увидеть, но уже в Ирландии, золоченые дворцы Сиама, башни и купола Малакки и тротуары, буквально усеянные пирожками с саго… о дикое, сияющее очарование Востока…

Тут он вдруг вытащил ампулу и подкожный шприц.

— Но Кроуфорд Макферсон говорит, — возразил Тим, — что пройдут годы, пока эти деревья вырастут.

Доктор сделал себе укол в правую ягодицу, воткнув иголку прямо через брюки. Затем, умиротворенный, сел.

— Саговая пальма нужного сорта, мой дорогой Тим, — сказал он, — вырастает за пятнадцать лет.

— Она собирается, — продолжал Тим, — поставлять нам саго в танкерах, чтобы людям было, что есть, пока деревья еще не выросли. А еще она хочет запретить им питаться картошкой!

На сияющем лице доктора отразилась легкая задумчивость.

— Я должен немедленно встретиться со столь выдающейся и столь отважной дамой. Полагаю, сейчас она в Погмахоне. Но прежде чем я туда отправлюсь, ты должен сам составить представление об этом грандиозном замысле: ведь вскоре он кардинально изменит историю Ирландии, а затем — все социальное устройство Западной Европы. Ты когда-нибудь слышал о Марко Поло?

Еще один иностранец, подумал Тим. Разве ему шотландской дамы мало?

— Кажется, нет, сэр, — холодно ответил он.

— Здесь есть несколько книг. Погоди-ка…

Он поднялся и уверенно направился к заставленным книгами полкам, пробегая взглядом по корешкам, испытующе проводя по ним пальцами. Наконец он вытащил две книги и замер в поисках третьей.

— Видишь ли, — заметил он, все еще стоя спиной к Тиму, — даже если дерево растет пятнадцать лет, а то и больше, срубить его можно только в течение десяти дней, сразу как оно начнет цвести, иначе никакого саго не получишь. Все соки уйдут в цветы. Ты понимаешь меня, мой друг?

Он вернулся к креслу, положил книги на стол и пролистал одну из них.

— Но, доктор, коли так, — резко ответил Тим, — деревья нужно сажать отдельными участками в разное время, иначе потом придется рубить десятки тысяч одновременно… и где вы отыщите столько работников?

Доктор одобрительно улыбнулся.

— Как верно ты это подметил! — сказал он. — Отлично! Думаю, жена Неда найдет в твоем лице прекрасного помощника. Да, так вот. Я заложил в этих книгах несколько страниц. Я хочу, чтобы ты сел и их прочел: прямо здесь и сегодня же. Посмотри также другие страницы — все, что покажется тебе интересным. В твоем распоряжении столько «Локса» из Килбеггана, сколько тебе угодно.

Он поднялся, и Тим тоже встал, крайне удивленный.

— А как же моя новая хозяйка? Она осталась в Погмахоне…

Доктор потрепал его по плечу.

— Друг мой, не стоит об этом волноваться. Я сейчас же отправлюсь к ней. Я объясню, что попросил тебя провести небольшое исследование, это будет ей необычайно приятно. Сядь, расслабься и пропусти еще стаканчик. По дороге я загляну в зал, узнать, как идет работа у Билли Колума. И велю Сарсфилду тебя не тревожить, разве что через пару часов пусть принесет поднос с ужином.

Тим Хартиган улыбнулся. Этот человек порой совершенно невыносим, но сердце у него на месте.

— Что ж, спасибо, доктор, — сказал он. — Это очень любезно с вашей стороны. Я так и поступлю. Но, пожалуйста, предупредите Сарсфилда кое о чем.

— О чем же?

— Только не саго.

— Ха-ха! Только не саго.

Доктор помахал ему рукой и исчез, забрав с собой маленькую коробку.

5

Тим Хартиган взял одну книгу, сел в кресло и пролистал ее. Хороший крупный шрифт, заметил он с одобрением. Наконец, открыв книгу на отмеченной странице, он положил ее обложкой вверх и сосредоточил свое внимание на стакане: налил себе добрую четверть пинты, добавил чуть-чуть воды и с удовольствием залил себе в глотку. Неудивительно, подумал он, что древние монахи были такими замечательными учеными, ибо у них хватало мудрости прибегать к снадобьям, придающим разуму зрелость и равновесие и утоляющим телесную жажду, между тем как жажда знания лишь обострялась от вина из взращенных Господом виноградников человеческой мудрости.

Он оглядел библиотеку дружелюбным взглядом, затем перенес книгу, бутылку и стакан на большой стол и с благодарностью нырнул в глубокое кресло, принадлежащее лично достопочтенному Юстасу Беггли. Затем приступил к чтению.

«Диетическая космография» Слитора, с. 627.

Истинная саговая пальма произрастает на низких заболоченных землях, достигая высоты тридцати футов. К пятнадцати-двадцати годам она начинает плодоносить и может использоваться для получения крахмала.

К этому времени внутренность ствола превращается в съедобную губчатую массу, окруженную жесткой корой — помимо коры, древесины дерево не содержит. На этом этапе дерево выпускает последние цветущие шипы, которые через три года сменятся плодами и семенами. Если позволить такому случиться, весь крахмал будет потерян, и ствол превратится в полую скорлупу, а дерево погибнет в этом последнем порыве. Но с появлением соцветий дерево сразу же срубают, распиливают на куски от четырех до шести футов каждый и отвозят на фабрику.

Там их разрезают вдоль и извлекают из ствола губчатую массу. Затем ее помещают в воду и промывают до тех пор, пока все волокна и прочие примеси не всплывают на поверхность. Массу некоторое время выдерживают в воде, в результате чего крахмал оседает на дне бочки и промывается, затем вода сцеживается. После этого полученный крахмал высушивается и превращается в грубую саговую крупу.

Чтобы приготовить саго для продажи, эту крупу снова размачивают и помещают в мешки и, подвесив к потолку помещения, тщательно трясут и молотят.

Затем ее протирают сквозь сито с различными ячейками, чтобы отделить «жемчужное саго», «гранулированное саго» и так далее, затем высушивают их на открытом воздухе или в печи.

Очистка саго и разделение на разные сорта в соответствии с европейскими стандартами, производится в основном китайцами в Сингапуре.

В 1913 году среднегодовой импорт саго, саговой крупы и саговой муки в Великобританию составил около 29 000 тонн.

«Книга Марко Поло, венецианца» (в двух томах), изданная сэром Генри Июлем, полковником. Том 2, с. 200.

У этих людей нет пшеницы, но есть рис, который они едят с молоком и мясом. Пьют они и вино, получая его из деревьев, о которых я вам рассказывал. Расскажу тебе еще об одном чуде. У них есть дерево, из которого получается мука, прекрасная мука, пригодная в пищу. Эти деревья очень высокие и толстые, но с очень тонкой корой, и внутри они наполнены мукой. Мессир Марко Поло, который все это видел собственными глазами, рассказывал, что ему и его людям довелось отведать хлеба, изготовленного из этой муки, и хлеб этот был превосходным.

Там же, с. 304–305.

Представляет интерес запись о саговом дереве, о котором упоминает и Одорик. Рассказ Рамузио, однако, подробнее и точнее: Если снять верхнюю, чрезвычайно тонкую кору, обнаруживается слой древесины, толщиной в три пальца, под ним же — только мучнистая мякоть, вроде той, что у карволо[3]. У этого дерева такой толстый ствол, что об хватить его могут только два человека сразу. Эту мучнистую мякоть опускают в бочки с водой и взбивают палкой, так что отруби и другие отходы всплывают, а чистая мука опускается на дно. Тогда воду выливают, а из очищенной муки делают пасту разнообразных форм. Мессир Марко Поло не раз ее отведывал и привез немного в Венецию. По виду она напоминает ячменный хлеб и похожа на него вкусом. Древесина сагового дерева тяжела, как железо, и, если бросить его в воду, оно сразу пойдет ко дну. Дерево можно разрубить сверху донизу, как тростник. Когда извлекут муку, остается кора — как было сказано, в три дюйма толщиной. Из нее делают короткие копья: не длинные, поскольку длинные были бы столь тяжелы, что никто не смог бы их поднять, тем паче. — метнуть. Один конец у копья заостряют и обжигают в огне, такое копье пробивает любые доспехи намного лучше железного.

Малайский архипелаг 1896, А. Э. Уильямс:

Для изготовления саго берут взрослое дерево, готовое зацвести. Его срубают под корень, очищают от листьев и стеблей и срезают широкую полоску коры с верхней части ствола. Под ней обнаруживается мякоть, рыжеватая у основания дерева, а выше — чисто бегая, по твердости, как сушеное яблоко, но с волокнами, идущими вдоль ствола примерно в четверти дюйма друг от друга. Мякоть разрезают или размалывают в грубый порошок при помощи приспособления, изготовленного специально для этого… Через мякоть пропускают воду, так что на выходе из фильтра образуется плотная масса, а волоконные остатки отбрасываются, и получается полная корзина саго. Смесь воды с саго пускают по желобу, который сдавливают, так что посередине остается осадок, а лишняя вода вытекает в сток. Когда желоб почти заполнен, масса крахмала красноватого оттенка комкуется в цилиндрические куски весом около тридцати фунтов, тщательно покрывается листьями саго и в таком виде продается — это сырое саго. Если его положить в кипящую воду, оно образует толстые клейкие куски, вяжущие на вкус, и употребляется в пищу с солью, лимоном и красным перцем. Саговый хлеб изготавливается разными способами, из муки выпекают лепешки в небольших глиняных печах, по шесть-восемь в каждой печи. Размер лепешки — около трех четвертей дюйма в толщину и от шести до восьми в поперечнике. Сырое саго разламывают, высушивают на солнце, измельчают в муку и тонко просеивают. Печь разогревают на тлеющих углях и слегка посыпают изнутри саговой мукой. Дверцу сразу закрывают плоским куском саговой коры, и через пять минут лепешки готовы. Горячие лепешки хороши с маслом, а если в них добавить немного сахару и растолченных какао-бобов, они просто превосходны. Они мягкие и чем-то похожи на пироги из кукурузной муки, но с легким специфическим запахом, пропадающим в очищенном саго, которое поставляют в нашу страну. Если их не собираются есть сразу, то в течение нескольких дней высушивают на солнце и увязывают в связки по двадцать. Тогда их можно хранить годами, они очень твердые, очень жесткие и сухие.

Тим закрыл книгу, осушил свой стакан и задумчиво наполнил его заново. Затем наморщил лоб и набил трубку. Как можно всерьез думать о том, чтобы прокормиться саго? Для этих людей саго — в самом деле основная пища, как для нас пшеничный хлеб? А может, эти жители Востока тоже удивились бы, что ирландцы так верны картошке, даже если бы картошка эта (что, увы, не так) — «землетрясительное чудо»? Всем известно, что в райском саду не было болот, и уж наверняка никакие саговые пальмы не заслоняли там солнца — и опять же, наверняка Адам и Ева не копали безгрешную землю и не сажали картошку. Он зажег трубку и умиротворенно прикрыл глаза.

Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вбежал Сарсфилд Слэттери, взволнованный и нахмуренный.

— Тим, Билли Колум здесь?

— Нет. Тут никого нет. А что?

— Я относил ему чашку чаю и ломоть хлеба. Доктор поручил мне за ним присматривать. Но его там нет!

— Нет? Благие небеса, а я тут читал всякую ерунду про саго, как мне велел доктор, ну и… думал… и пил. Я думал, Билли работает внизу.

— А он исчез с лица земли. Доктор сейчас у тебя. Я лучше ему доложу.

Тим беспомощно кивнул.

— Это будет мудрым решением, — согласился он.

6

Когда они пришли в Погмахон, Тим решил оставить Сарсфилда внизу и в одиночку подняться в комнаты Кроуфорд Макферсон. Его жизнь столь внезапно усложнилась, что, боясь еще большей путаницы, он решил быть предельно осторожным. Чего ждать от встречи доктора-наркомана и этой иностранки без царя в голове? Что только могло произойти в доме Неда Хуллигана, пока хозяин облетает на аэроплане свои нефтяные владения или помечает еще один проклятый нефтяной фонтан? Тим постучал и вошел.

Достопочтенный Юстас Беггли изящно распростерся на широкой софе, глаза его блестели, с лица не сходила широкая улыбка. Кроуфорд Макферсон расположилась в кресле около огня, не выказывая ни раздражения, ни особого удовольствия и, кажется, пребывая в спокойном расположении духа.

— Да, Тим, что случилось? — спросила она.

— Мой дорогой друг, ты что-то бледен, — сияя, заметил доктор.

Тим дерзнул сесть рядом с ними, ибо эликсир Локса прогнал его обычную застенчивость.

— Я подумал, что должен сказать вам, доктор. Этот ваш человек, Билли Колум, исчез. Сарсфилд Слэттери его хватился, а потом мы с ним вместе искали и звали, а потом решили, что нужно пойти рассказать вам.

Макферсон опустила стакан на столик.

— О чем это он, доктор? Тут люди пропадают? Невинные люди исчезают с лица земли? Я думала, такого в этой стране уже давно не творится.

Доктор махнул рукой.

— Моя дорогая Кроуфорд, в этом мире ничто никуда не пропадает и ничто не остается в прошлом. Билли — странный человечек, скрюченный ревматизмом и со своими капризами. Вполне возможно, через несколько дней он объявится снова. Быть может, он поехал в Киллучтер повидать свою старую матушку. Он оставил записку, Тим?

— Ничего он не оставил, сэр. Просто исчез.

Макферсон встала с кресла.

— Вероятно, злая судьба принуждает меня распутывать преступный узел в вашем замке. Это пахнет похищением людей, фениями[4], в общем, чем-то таким. Где тут полиция? Я могу позвонить американскому послу в Дублин, если в этой чертовой дыре есть хоть один работающий телефон.

Доктор тоже встал, по-прежнему в прекрасном расположении духа.

— Моя дорогая леди, ничего подобного не происходит. Билли совершенно безобиден, и он первоклассный плотник. Он обивал мою гостиную панелями. У нас тут нет рабочих часов, так, чтобы от и до, знаете ли. Так что пока ничего непонятно. Может быть, он внезапно вспомнил, что должен отправить письмо, и пошел на почту за две с половиной мили.

Леди фыркнула.

— У меня нет сомнений, — жестко сказала она, — что ваша злосчастная картошка размягчает мозги так же, как и кости. Все равно, доктор, он ваш работник. Пойдемте все выясним.

— Но, дорогая моя Кроуфорд…

— Прямо сейчас!

Все куртки и шляпы были надеты с удивительной быстротой, и компания, включая Сарсфилда Слэттери, забралась в видавший виды «бентли», машину доктора. Что до самого доктора, его превосходного расположения духа ничто не могло потревожить, и, когда машина тронулась с места, он предупредил свою пассажирку о неровностях проселочных дорог в Ирландии, хотя ехать им не больше мили.

— Я не первый раз еду, доктор, — ответила она. — Я сошла с парохода в Корке, а сюда прибыла на «паккарде», и хуже этой дороги не могли быть и горные тропы Канченжунга. Почему здесь не ездят на пони и в кибитках, к чему эти ослиные повозки?

— Пони, — ответил доктор, — бесполезны в сельском хозяйстве. Нам здесь нужны многоцелевые животные и машины, которые могут перевозить не только людей, но и картошку, и навоз. В прежние дни, когда я служил в армии в Сингапуре, мы пахали на коровах. Вы когда-нибудь пробовали масло из молока яка, Кроуфорд?

— Нет, сэр. Я полагаю, вы не слышали о саговом масле?

Доктор рассмеялся.

— В самом деле, нет, но, хотя оно, быть может, и вкусно, как саговый сыр, вряд ли оно столь же питательно, как масло из коровьего молока.

— Питательно? Да что же все доктора на свете повторяют эту чушь — питательно! А картошка питательна? Цель пищи — поддерживать жизнь людей, и удерживать их на родине. В самой Америке картошку почти не едят. Удивительно, как быстро ирландцы, перебравшись туда, забывают о своей родной еде.

— Вы мне напомнили, — вмешался Сарсфилд, — что Билли Колум забыл пообедать.

Элегантный автомобиль доктора уже подъезжал к великолепному входу в замок, всегда открытому навстречу гостям: его ворота подпирали камни и заросли папоротника.

— И вот мы в Сараваде, Кроуфорд. Слово «саравад» — гэльское и означает «уже скоро». Очаровательное имя, согласитесь. Дарит надежду на лучшие времена.

Леди огляделась вокруг и заметила:

— Сколько вокруг пустой, дурацкой болтовни — все языком мелют, все. Отчасти это можно списать на климат, но не только. Надеюсь, доктор, выпить у вас найдется?

Доктор вышел из машины и направился к дверям.

— Вот мы и приехали, мэм. Замок Саравад, дом несравненных пиров, где вечно струится источник Ипокрены.

Кроуфорд Макферсон не стала тратить времени и не восхитилась ни изящной старинной дверью, ни высокой прихожей, ни охотничьим оружием и звериными головами на стенах. Она решительно устремилась через гостиную вверх по лестнице, где раньше работал Билли, остальные шли за ней, будто бы это она была владелицей замка. Панели из тика, безукоризненные, полностью доделанные, блестели в вечернем свете, а посреди комнаты стояла табуретка, валялась пила и высилась груда мусора. Видно было, что здесь поработал плотник.

— Он как раз заканчивал, когда я спускался, — сказал доктор, постучав по куску стены. — Я ему немного помог, и он вроде выглядел тем же добрым малым, что обычно.

— Он был трезв? — спросила Макферсон.

— Трезв, как в тот день, когда появился на свет, ибо отродясь не прикасался к спиртному. Не то чтобы выпивка была против его правил, как и не против моих, просто ему нельзя пить из-за ревматизма. Видите ли, у него, бедняги, был врожденный ревматизм. Он мучился, но никогда не жаловался, никогда не падал духом.

— Он предавал свою боль в руки Господни, — набожно вставил Тим.

Макферсон яростно обвела взглядом комнату, затем всех собравшихся.

— Как мог калека быть плотником? — потребовала ответа она.

— Так доктор сам его лечил, — ответил Сарсфилд. — Он неплохо держался, мэм.

— Не смей называть меня мэм!

— Видите ли, Кроуфорд, — вмешался доктор, — его беда не в обычном воспалении мускулов и суставов, но в воспалении сухожилий. Недуг обезноживал его и лишал мужества, но с помощью уколов мне удавалось вновь поставить его на ноги — словно бы заново завести будильник. Будьте уверены, я всегда забочусь о своих работниках.

— Понятно. Мускулы у него были в порядке, но сухожилия постоянно страдали. Могу представить, оттого ему было только хуже. Он прежде когда-нибудь исчезал?

— Исчезать не исчезал, — дружелюбно ответил доктор. — Но видите ли, Кроуфорд, он работает, когда ему удобно, приходит и уходит. Понимаете, мы все здесь одна дружная семья. Билли Колум был в своем роде художником. Такого человека нельзя подгонять — если вы хотите, чтобы работа была сделана как следует.

— А скажите, доктор, эти ваши уколы не вызывали у него каких-нибудь приступов, не расстраивали его?

— Что вы, вовсе нет. Иногда он принимался петь, уколы позволяли ему чуть-чуть отвлечься. Помогали заснуть ночью и выспаться, а то у него было что-то вроде бессонницы.

— Но хоть ел он нормально?

— Боже милостивый, — вмешался Тим, — ел? Да он обычно был так голоден, что съел бы тело собрата-христианина. Когда Билли был тут, он сметал со стола все подчистую. Дай ему ведро горячей-прегорячей ирландской похлебки — картошка, лук и хороший кусок мяса, — и он готов чуть не ковшом ее хлебать, как одержимый.

Макферсон уставилась на него.

— Вы хотите сказать, молодой человек, он был склонен к обжорству? Доктор, мы можем пройти в ваши комнаты, только мы вдвоем?

— С удовольствием, Кроуфорд.

Когда их хозяева вышли, Тим и Сарсфилд печально поглядели друг на друга. Для этой женщины люди всех классов были равны. Она так же повелевала доктором, как и ими, была с ним столь же безапелляционна и очевидно полагала, что благодаря деньгам ее мужа правил для нее не существует.

— Эта старая баба, — проговорил Сарсфилд, — действует мне на нервы.

— Вот так-то, друг, — ответил Тим. — Но ведь тут она в первый и, возможно, в последний раз. А мне с ней жить день и ночь, и она может остаться в Погмахоне на годы — на годы, понимаешь! Скажи теперь, хотел бы ты поменяться со мной местами?

— Да я лучше уеду в Штаты, как Хуллиган. Но Билли… я знаю, что доктор иногда вкалывает ему какое-то средство из собственных ампул. Может случиться страшное. Я ведь не слышал, чтобы Билли выходил из дому, и даже не хватился его, пока не пошел звать к столу.

— Да зачем столько шуму? — раздраженно спросил Тим. — Он доделал работу и, верно, побежал куда-нибудь пропустить стаканчик. Ты слышал, как доктор записал его в трезвенники? Трезвенник, скажет тоже!

— Слушай, Тим, — убежденно сказал Сарсфилд, — ты же прекрасно знаешь, что Билли так себя не ведет. Если он устал и проголодался, он только и думает, как быстрей наброситься на еду. Говорю же, ты это прекрасно знаешь.

Тим не обращал на него внимания, он рассматривал панели. Работа была сделана хорошо — просто мастерски.

— Будем надеяться, — сказал он наконец, — что Билли не выловят в болоте.

— Ее светлость разрешает тебе курить? — спросил Сарсфилд.

— Что? — проскрежетал Тим. — Разрешает? Я курю, когда хочу и где хочу.

Сарсфилд зажег сигарету и удовлетворенно затянулся, не обращая внимания на приближающиеся голоса.

— Вот, моя дорогая, у вас имеется нужный инструмент, — сказал доктор, входя в комнату, — можете сами послушать легкие этих молодых людей. Они дьявольски много курят, лично я от этой привычки воздерживаюсь. Какие новости, ребята?

— Никаких, — ответил Тим, заметив, что Макферсон сжимает стетоскоп.

— О Господи, — отпрянув, пробормотал Сарсфилд.

— Покажите еще раз, — приказала Макферсон, — где именно ваш пропавший слуга заканчивал работу.

— Да, сейчас, разумеется, — ответил доктор. — Я остановился с ним поговорить и, так сказать, подал ему руку помощи, хотя я-то сам только любитель. Вот здесь, взгляните.

Она кивнула и с наушниками в ушах наклонилась к нижним панелям, стетоскопом очерчивая круг вдоль указанной части стены. Вдруг она остановилась, резко поднялась и развернулась.

— Так, — строго сказала она Тиму Хартигану, — бери-ка стамеску или что там есть и разбивай панель вот здесь, на этом стыке!

Неодобрительно поглядев на нее, Тим склонился над кучей инструментов. Но тут вмешался доктор, по-прежнему любезный, но немного обеспокоенный.

— Но, моя дорогая, это законченная работа. Жалко будет ее разбивать.

Тим бережно передал стамеску и молоток Сарсфилду.

— Именно так, доктор. Жалко будет, если один из ваших работников расстанется с жизнью.

Дождавшись кивка от работодателя, Сарсфилд поднес стамеску к едва заметному стыку и принялся бить молотком, пока равномерный грохот не перешел в треск дерева. Панель разлетелась на куски. Макферсон внимательно следила за действиями Сарфилда.

— Живей, парень, — закричала она, — разбей еще несколько около пола и вытаскивай его. Он там, лежит на спине!

Вновь сумятица, стук молотка, приказания — и Тим сам не заметил, как уже вытаскивал Билли, потерявшего сознание, наружу, на дневной свет — и мастер был спасен.

— Господи милостивый, — сказал доктор, глядя на них с изумлением, — как же он умудрился замуровать себя в стену? Гвозди вбиты снаружи внутрь. Нет, Боже правый, это уж слишком. Как ты себя чувствуешь, Билли?

Макферсон уперлась руками в широкие бока. Она была беспощадна.

— Доктор, вы помогли ему закончить работу? Вы вкалывали ему ваше снадобье?

Билли, безучастно сидевший на полу, медленно приходил в сознание.

— Он приходит в себя, — закричал Сарсфилд.

— Я определенно подал ему руку помощи, — радостно сказал доктор, — этот недуг мог пустить всю тонкую работу насмарку.

— Положите беднягу в постель, — приказала Макферсон Сарсфилду, затем обратилась к доктору, — а потом давайте отдохнем в вашей библиотеке.

— С удовольствием, моя дорогая, — ответил доктор, к которому полностью вернулось хорошее настроение. — Этот легкомысленный народ требует постоянного присмотра.

Тим несколько неуверенно проследовал за господами в библиотеку, радуясь, что успел поставить книги и стаканы на место. Макферсон уселась к камину, положив стетоскоп на стол, в то время как доктор достал эликсир Локса и три — да, три — стакана. Макферсон с удовольствием выпила, очевидно, считая все происшедшее собственной маленькой победой.

— Мой дорогой доктор, — сказала она, — простите, если, разгадывая эту маленькую загадку, я повела себя немного резко. Но людские страдания безмерно меня тревожат. Вот почему я считаю, что средства, имеющиеся в моем распоряжении, нужно использовать для облегчения судеб всего человечества.

— При помощи саго, моя дорогая?

— Это один из способов, для Ирландии — основной. Но речь тут вовсе не об одной пользе для желудка, и не о диете, и даже не о том, что саго полностью изменит национальный пейзаж. Скажем, с распространением саговых плантаций по всей стране в Ирландии появятся новые виды животных…

Доктор захлопал в ладоши.

— Дорогая, это же очаровательно! Я в самом деле восхищен. В те стародавние дни, когда я служил в армии, да, в дни моей юности, мыслями моими целиком владела охота, даже работа стояла на втором месте. Мне никогда не нравилось стрелять в людей — да, черт побери, хоть они негры, хоть кули… но тигры! Ах!

Макферсон еле заметно улыбнулась.

— Что ж, в мои юные годы, когда я занималась изучением саго в диких уголках Суматры и Малазийского полуострова, мне приходилось иметь дело с самыми свирепыми существами. Такими, как азиатский слон, бизон, носорог, медведи разных видов…

— Как это славно!

— Но эти животные вряд ли найдут в Ирландии подходящее пропитание, даже если позволить им поедать людей. С другой стороны, можно будет сюда ввезти некрупных диких зверей. Саговые крысы водятся везде, где растет саго. Вполне могут у вас прижиться тапир, сумбур и сиаманг, странный вид человекообразной обезьяны. Еще макака, поедающая крабов, — я видела, сколько крабов в Коннемаре! Вот насчет азиатского тигра и черной пантеры я не уверена, это слишком опасные хищники, но завезти небольших джунглевых котов и диких свиней вполне возможно. И, конечно, не обойтись без множества чужеземных птиц, гнездящихся на саговых пальмах…

— Ах, дорогая моя, еще нам нужны голубые куропатки, многоокие фазаны и хлопковый чирок. Я пробовал их в харчевнях Гонконга.

— Да, доктор, только не стоит забывать о тучах насекомых, домашних обезьянах и четвероногих змеях, а также шуме по ночам, которого эта страна пока, слава Богу, не знает.

Все немного помолчали, обдумывая услышанное.

— А вы уверены, моя дорогая Кроуфорд, что это… эта, образно выражаясь, какофония южного полушария оправдана, что замена картошки на саго того стоит?

Макферсон уверенно поставила стакан на стол.

— Конечно, уверена. Разве миллионы людей на Востоке не живут в подобных условиях? Что случилось бы, реши они все эмигрировать в Америку?

— Гм. Это было бы неприятное зрелище. Еще стаканчик?

— Спасибо.

— Тим?

— Спасибо, доктор.

— Я уже скоро пойду, доктор. Мне нужно еще написать письма и сделать пометки на будущее. Приятно было познакомиться.

Доктор расцвел.

— Ах, моя дорогая Кроуфорд, для меня незабываемое удовольствие и честь принимать в своем скромном замке жену моего дорогого друга Эдварда Хуллигана. Я попрошу Сарсфилда отвезти вас домой в автомобиле.

— Большое спасибо. Мы скоро снова увидимся. Мне нужно обсудить с вами еще один важный момент. Я имею в виду мебель из саговой пальмы.

На этом встреча, имеющая весьма странные последствия, была завершена.

7

Добравшись до замка Погмахон, Тим Хартиган расстался со своей новой хозяйкой, забрал в гостиной авиаписьмо, адресованное лично ему, и направился на кухню. Он чувствовал усталость, кишки немного крутило от выпитого виски. Тим лег в кровать, заново зажег трубку и распечатал письмо.

Дорогой Тим! В наших краях становится дьявольски жарко. Новые нефтяные фонтаны появляются каждый третий день, и думаю, мне удается спать в полном одиночестве и спокойствии не больше пятнадцати часов в неделю (и то для сна пришлось выкупить целый этаж в «Блю Уотер Гольф-отеле» в Корпус-Кристи и разместить там взвод собственных копов, чтобы удерживать шайку газетчиков и телерепортеров и отражать все телефонные атаки). Нельзя сказать, чтобы мне не предлагали сотрудничество и помощь. Такого рода предложения поступают регулярно и настойчиво, со всех сторон и таким потоком, что мои нервы на пределе. Отец Майкл Питер Коннорс, иезуит, напросился ко мне на завтрак под тем предлогом, что собирает пожертвования на новый монастырь Малых сестер святой Евхаристии в Далласе (разумеется, я все еще принадлежу к нашей старой Церкви, как в те времена, когда был простым фермером в Погмахоне). Когда он выложил передо мной какую-то священную книгу, чтобы я там подписался, а взамен они поминали бы меня как своего покровителя на десятке тысяч месс, которые будут служить в монастырской церкви с нынешнего дня и на протяжении двадцати пяти лет, в его чертову яичницу выпала маленькая коробка с пулями «смит-и-вессон». Я узнал их, у меня у самого такая же штука. Я ногой нажал скрытую под столом кнопку, двое полицейских ворвались внутрь, схватили гостя — и мой иезуит оказался кузеном конгрессмена Джошуа Хеджа — моего старого друга из Вашингтона. Этот дурак, конечно, не собирался меня пристрелить, он просто хотел получить чек, не важно, какому козлу предназначенный, слегка разжиться деньгами и, возможно, подарить себе каникулы в Европе. Я дал ему пятьдесят баксов, но предупредил, что настучу о нем Хеджу. Я так понял, тут, в Техасе, каждый слоняется при оружии, и каждый, кто держит в кармане пачку долларов, держит неподалеку и телохранителя, не дальше, чем собственные трусы, в уборную не отправится без того, чтобы выставить снаружи охрану. Не стоит и говорить, что у меня у самого старый добрый кольт 45-го калибра, и я знаю, как с ним обращаться, практиковался ежедневно, по полчаса в течение двух недель, брал уроки у шерифа в Форт-Уорте, ирландца по имени О’Греди. Я держу при себе и пару специальных гранат — эти маленькие бомбы раз в тысячу сильнее, чем слезоточивый газ, но не действуют на кидающего (сиречь автора этих строк), если тот каждое утро принимает по таблетке грутомицина. Не пиши мне сюда в Корпус-Кристи, моя основная ставка все еще в Хьюстоне. Я переехал из особняка в Олд-Мехико и теперь у меня семиэтажные апартаменты в Хьюстон Статлере, так что, пожалуйста, запиши себе этот адрес. Джордж Шагги, сталелитейщик из Чикаго, хочет, чтобы я выкупил весь этот чертов отель и в нем поселился, но я сомневаюсь. Я думаю, что подожду еще немного. Я заключил несколько отличных нефтяных сделок в Аризоне и подозреваю, что этот штат лежит на урановом ложе — что ж, возможно, Техас не станет моим последним прибежищем. Но мне тут нравится. Эта земля огромна и кишит сокровищами: кажется, будто, сидя на одном месте, много теряешь. Нефть — это значит сотни миль трубопроводов большого диаметра, одни к моему нефтеперегонному заводу в Хьюстоне, другие — к новым нефтеперегонным заводам, которые я строю в Гальвестоне и Сабине, а также в Пенсаколе в Алабаме, — перевозить нефть на западный и восточный берег мы можем только в танкерах. Все железные дороги здесь в руках мошенников. Я купил в Тулсе, в Оклахоме, фирму, производящую буровое оборудование, потому как, вот честное слово, у меня есть свои виды на 1858 квадратных миль нетронутых земель здесь в Техасе — пробы на этой земле показали более чем превосходные результаты. Всего у нас в «Хуллиган петролиум» в разработке семьсот тридцать одна буровая вышка. Двое моих здешних знакомых, Кэктус Майк Бродфит и Гарри Поланд, баллотируются в губернаторы соседнего штата Нью-Мехико, и я потихоньку поддерживаю обоих — именно так в этой стране делаются дела. Весь этот штат в руках бандитов и политиков — а когда между ними была какая-нибудь разница? Я чертовски занят, но не теряю времени даром — разыгрываю римско-католическую карту Кеннеди и, как только подтвердят мое гражданство, стану еще одним бравым американским католиком. Кэктус Майк говорит, что я прав, и что его прекрасный штат из более чем семи миллионов душ заслуживает своего кардинала, и что, если он станет губернатором Нью-Мехико, он намерен напрячь своих адвокатов, подсуетиться в Риме и пустить в ход хорошие деньги (мои, я полагаю). Боже, ну если он хочет служить Кресту таким образом, почему бы и нет, впрочем, он служит или служил огненному кресту ку-клукс-клана — теперь, накануне выборов, тут нет недостатка в этих бравых ребятах в балахонах, поучающих ниггеров страху Господню. Может быть, ты думаешь, что, раз я живу в Штатах уже довольно давно, у меня тут полно друзей. Но, честно говоря, Тим, я чертовски одинок и мне стоит немалого труда держаться вдали от соблазнов. Некоторые из моих приятелей, как они себя называют, может, и в самом деле неплохие ребята, но мне не хватает мозгов разобраться, кто из них бездельник, а кто бандит. Их всех отличает сильный, искренний, непритворный интерес к деньгам — МОИМ деньгам, скажу прямо — и само собой, все они хотят поддерживать бедных проституток, обучать грамоте слепых калек, основывать новые монашеские ордена для негритянок и полукровок, только чтобы штат остался в руках демократов. Кэктус Майк Бродфит носит медаль, удостоверяющую, что он пожертвовал двадцать четыре пинты в банк крови Богоматери Озерной в Сан-Антонио, но кто его знает, может, эта медаль означает, что он поглощает двадцать четыре пинты кукурузного самогона в неделю, ибо видит Бог, лицо его так и пылает. Полагаю, ты знаешь, что единственный способ передвигаться по этой земле, которая больше всей Германии, — это передвигаться не по земле, а по воздуху. У меня два собственных самолета, реактивный и турбовинтовой, но я трясусь как котенок, когда поднимаюсь в небо, даже если заставил каждого своего летчика и копа поклясться на Дуэйской Библии[5], что они играют по-честному. За последние десять месяцев застрелили четверых моих парней, а мою секретаршу так страшно избили, что, как говорят в нью-йоркском госпитале, где она теперь лежит, она никогда уже не будет ходить. Местные бандиты не имеют никакого уважения к женщинам. С приближающимися выборами в штате ночные налеты ку-клукс-клановцев участились, а Гарри Поланд устроил фурор на телевидении: он заявил, что Кэктус Майк Бродфит был бы идеальным губернатором Оклахомы, когда б во рту у него не было заразы, его любовь к демократической партии не была бы притворной, когда б он не устроил бордель в ризнице Первой американской церкви плимутских пресвитерианцев и когда бы жить ему не оставалось так мало — по этому последнему пункту на Поланда подали в суд за угрозу убийства. Мне все же кажется, Кэктус Майк справится: он — настоящий техасец из прерий, владеет большой сетью швейных фабрик по всему западному побережью, а про Гарри Поланда ходят слухи, что он — еврей из Луизианы, хоть у него на пиджаке и висит золотая медаль, полученная от кардинала Спеллмана, и по пятницам он не притрагивается к мясу. У него несколько магазинов хлопковой одежды в Остине, Амарилло и Эль-Пасо, но ребята говорят, что главный его бизнес — наркотики и что он был связан с «Коза Нострой». Сам он определенно нюхает кокс, думает, он полезен для здоровья, и это определенно влияет на его цвет лица, если не на душу. Ты знаешь, я уже достаточно помешался, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на должность губернатора одного из штатов — и выдвинул бы, будь я гражданином. Чего я в самом деле ХОЧУ — чтобы ты приехал сюда и помог мне разобраться с этими нефтяными фонтанами и всей этой кутерьмой, но ты, конечно, не можешь приехать, у тебя же столько важных дел в Погмахоне. Хотя видит Бог, как мне здесь нужен настоящий ирландец. В будущем все станет проще: я создам нужную организацию — какое большое, правильное, деловое слово: ОРГАНИЗАЦИЯ. Ей-богу, уж у нас-то хватит топлива завести всю эту машину — надо только взяться.

Теперь, Тим, я перехожу к последнему важному вопросу, который никогда не покидает моей усталой головы, — как поживает моя дорогая жена Кроуфорд? Я знаю, ты был здорово потрясен и, может быть, злишься, что я без предупреждения повесил на тебя заботу о ней, — но понимаешь, Тим, эта женщина буквально спасла мне жизнь, когда внезапный нефтяной поток сбил меня с ног и уже уносил прямой дорогой к бутылке. Три месяца я утопал в виски, и даже не той славной перегонки, к которой мы привыкли дома, я отдавал приказы по нефтяным скважинам, подписывал распоряжения и чеки, набирал рабочих и увольнял их, не приходя в сознание. Но Бог в его благости избрал среди моих работников Кроуфорд и привел ее ко мне на помощь, направлять мою ослабевшую руку, спасать меня от себя самого. Она приглашала ко мне лучших докторов в Штатах, а также доктора Феодора Унтерхольца из Австрии, первоклассного специалиста. Она не спускала с меня глаз и не позволяла никому меня беспокоить, а однажды даже приказала Кактусу Майку убираться вон из моего дома. Переодетый ангел, так сказать, но все равно ангел. И она не отступила, когда жертва потребовалась от нее самой. Как ты, возможно, уже сообразил, она была убежденной пресвитерианкой, но поняла, что я не буду полностью, бесповоротно спасен, пока не возьму ее в жены. Можешь себе представить, какая чудовищная борьба разыгралась в ее душе, поскольку она, конечно же, знала, что я принадлежу к ирландским католикам, и знала, как серьезно мы относимся к таинству брака. Видишь, какие трудности были у нее на пути? Я думаю, Кроуфорд встречалась с кардиналом Спеллманом, или кардиналом Кашингом, или с кем-то еще из церковной верхушки, но могу сказать тебе точно — когда перед ней встал этот ужасный выбор, она не дрогнула. О нет, сэр! Она обратилась к местному священнику, прилежно, как девочка-католичка, выучила молитвы и без моего ведома вступила в лоно Церкви. Вот, Тим, еще одна душа спасена для Бога — разве не дивны пути Провидения? И вот однажды ночью она сообщила мне, что все улажено — а я, хоть и принял тегретол, морфин, амфетамин, черт знает, что еще, от радости едва не провалился сквозь сетку кровати. Это сделало из меня, инвалида и развалины, нового человека. Я воздал девятидневные молитвы благодарения милосердному Богу и его Пречистой Матери, и пускай, черт побери, все эти циники язвят по поводу моих денег и нефти, мне не составило труда убедить кардинала Кашинга отслужить для нас торжественную свадебную мессу с грегорианским хором. Я устроил так, что месса, свадебная церемония и прием проходили в «Нью-стон Стетлер отеле» и тут же передавались по кабельному телевидению в Нью-Йорк, в «Хилтон», где одновременно шел второй прием — сенатор Ховис Окстер и его жена Белла представляли меня и невесту, и я думаю, ты можешь из этого заключить, как хорошо мы все провели время — все 7500 гостей. Наш медовый месяц на Майами был очень кратким, разумеется, а вели мы себя очень осторожно, поскольку я сидел на антабусе, если ты знаешь, от чего это лекарство. Господи, один разок понюхать пробку — и бедняга, едва бросивший пить, снова оказывается в этой бездне.

Должно быть, ты гадаешь, что я думаю об этой идее Кроуфорд: положить конец поеданию картошки в Ирландии. Америка — великая страна, за ее бесконечным горизонтом открывается новый бесконечный горизонт, но я еще с теплотой вспоминаю свою родину, хотя, должен сказать, мне до сих пор больно оттого, как чудовищно местные жители отнеслись к моему «землетрясительному чуду». Если ирландцы отвергают хорошую, здоровую, качественную картошку, значит, они вообще картошки не достойны — вот что я думаю — и вполне заслуживают саго в качестве национального блюда. Бедняжка Кроуфорд пыталась заинтересовать саго и меня, но мне оно никогда не нравилось, хотя кто знает, что бы я говорил, если б питался им с колыбели, как, вероятно, будет питаться новое поколение ирландцев. Сам я душой и деньгами на стороне Кроуфорд, поскольку, во-первых, вся эта тонкая дипломатия, общение с нефтяными королями, геологами и горными инженерами, банкирами и финансовыми шишками, не говоря о политиках, государственных и федеральных, — все это не подходящее занятие для молодой замужней женщины, и, во-вторых, моя дорогая жена счастлива, когда занимается благотворительностью вдали от дома. Для меня огромная радость и утешение, что она решила посмотреть мир, намереваясь, Бог даст, его улучшить, и тем самым помочь мне справиться с гнетом огромных денег, не потонуть в этом мощном потоке, бьющем из техасской земли. В нашем потрепанном мире немного людей, посвятивших себя достойному делу, и Кроуфорд Хуллиган одна из них. Может статься, Ирландия еще будет превозносить ее наряду со святой Бригиттой, королевой Мейв и другими прославленными дамами нашей истории, не забывая о Гронье Вейл. Я безмерно благодарен Господу, что она сейчас далеко от бурлящих нефтью, смердящих техасских прерий, ибо тут невозможно притворяться, бензин — вещь неприятная. И послушай, Тим, не обманись, если тебе поначалу покажется, что она тебя внимания не удостаивает и держит за привратника. Я подробно ей объяснил, четко и ясно, что в моих глазах ты — достойнейший молодой ирландец, какой только носит шляпу. Я сказал, что ты мне как сын, хотя не упирал на этот пункт. Кроуфорд не выказывает своих чувств, но она слишком умна, чтобы ошибиться в таком человеке, как ты, или даже как наш общий друг Сарсфилд Слэттери. Кстати, как там Сарсфилд? Да, и хочу попросить тебя об одной маленькой услуге. У Кроуфорд в одном мизинце столько же милости, кротости и простоты, как у Франциска Ассизского или Терезы Авильской, но одному ей еще учиться — ТАКТУ. Бог нам в помощь, но ее честность и прямолинейность могут оскорбить какого-нибудь сверхчувствительного неряху, которыми еще кишат зеленые ирландские луга. Если хочешь, в ней есть что-то от святой Жанны д’Арк. Помоги ей немного, Тим! Как можно чаще напоминай ей, что ирландцы — люди беззаботные (мы-то с тобой знаем, они просто ленивы) и что намного проще вести их, нежели толкать. Вряд ли нужно тебе говорить, что у нее множество полезных связей в высших инстанциях, и я устроил так, чтобы сенатор Ховис Окстер представил ее старой миссис Шейземахер, матери Чарли Бендикса Шейземахера, американского посла в Дублине. Скажу тебе по секрету, у Чарли акции — немало акций — моей нефтяной компании, и я могу вертеть им, как вздумаю. Увидишь сам, как только Кроуфорд осмотрится на месте, она будет действовать быстро, а если она скажет тебе, что уже организовала, в качестве временной меры, поставку саго в Ирландию, то это подлинная правда: она устроила ее через мою дочернюю танкерную компанию. Говорю тебе, Ирландия воспрянет — и давно пора!

Пиши мне, Тим, как у вас там все устроится. Какое впечатление Кроуфорд произвела у меня на родине? С кем из местных она встретилась? Что думает о ней Сарсфилд Слэттери? А мой старый приятель Беггли, как он себя повел? Слышал ли он уже о моей жене? Надеюсь, они не встретятся: из-за его привычек доктора трудно назвать вменяемым человеком. Я вкладываю в письмо небольшой чек: не говори о нем Кроуфорд, это только для тебя. Пиши, Тим, ПИШИ и рассказывай мне обо всех ваших новостях. Всегда твой — Нед.

На этом оригинальная рукопись обрывается

Примечания

1

«Локс Килбегган» — марка виски, производится в городке Килбеггане в центральной Ирландии. (Здесь и далее — прим. перев.)

2

Святой Колумбан (ок. 540–615) — католический святой. Орден Колумбана — ирландский католический орден, основанный в 1915 г. Джеймсом К. О’Нейлом, священником из Белфаста.

3

Карволо неро — сорт салатной капусты.

4

Члены революционных групп, выступавших за независимость Ирландии во второй половине XIX — начале XX в.

5

Реймско-Дуэйская Библия — перевод Священного Писания (латинской Вульгаты) на английский, созданный Английским католическим колледжем при Дуэйском университете в 1582–1610 гг.

Content

О'Брайен Флэнн Сага о саго, или Из-под почвы до верхушек деревьев

Флэнн О’Брайен Сага о саго, или Из-под почвы до верхушек деревьев Незавершенный роман

1

2

3

4

5

6

7

Примечания