Жозеф Анри Рони–старший

Звездоплаватели

Таинственная сила

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Разрушение света

Амальгама заиграла бликами, разорвалась черными туманными отметинами. Пятна расплывались и менялись в объеме, то увеличиваясь, то сокращаясь, и трансформировались в жутковатые темные полосы. Полосы растягивались, перерождаясь в тусклые бесформенные пятна, сквозь которые едва проглядывал облик Жоржа Мейраля. В зеркале отражалось лишенное выражения бескровное лицо с безжиз–ненным цветом кожи.

— Какая мерзость! — воскликнул молодой человек. — Это что еще такое?

Рукавом пиджака он смахнул пыль со стекла. Зеркальное отражение осталось прежним. В замешательстве Мейраль щелкнул выключателем. Электрический свет залил комнату, но мираж не исчез. Смутная тревога заставила Жоржа отправиться на поиски других лампочек, но их замена в обоих светильниках не принесла желаемого результата. Загадочные явления продолжались.

— Нет! Все же что–то происходит, — подумал он, — либо с зеркалом, либо с электричеством, а может… со мной?

Рука юноши потянулась к маленькому зеркальцу, лежащему на туалетном столике. С опаской молодой человек заглянул в него. Невероятно, но там отражение искажалось странным образом: блеклые черты Жоржа Мейраля казалась пересеченными какими–то туманными зонами. Необычность происходящего подтвердило и зеркало в ванной комнате. Следовательно, зеркала были ни при чем. Эта ситуация еще больше ошарашила Жоржа; не полагаясь на свои ощущения, он позвал горничную. Милое создание, непосредственное и диковатое, с шоколадным цветом кожи от частого пребывания на солнце, охотно принялось изучать в зеркалах собственное отражение. Напрочь лишенная женского кокетства, она с серьезным видом осмотрела себя и авторитетно заявила:

— Да, вижу полосы, — уверенность в голосе сменилась вопросительной интонацией. — А это что за туманное пятно? Ой, оно расползается!

— Значит, глаза меня не обманывают, — сделал вывод Жорж. — Сезарина, давайте–ка добавим света.

Девушка ушла, но вскоре вернулась в комнату, держа в руках старинный кованый подсвечник. В блеске свечей туманность неожиданно заиграла пульсирующим свечением. Каждый выхваченный участок сразу же приобретал неестественную яркость, то и дело разряжаясь вспышками. Мощность этих световых всполохов удивительным образом влияла на окружающее пространство: комната утратила четкие очертания, как будто воздух плавился от зноя. Мейраль был заинтригован. В чем же разгадка явления? Он распахнул дверь комнаты и в ужасе обнаружил, что странная аномалия распространилась повсюду. Он пересек гостиную, прошел через холл, спустился по парадной лестнице — все помещения особняка были поражены странной световой активностью. Выйдя на уличную площадку, освещенную газовыми фонарями, Мейраль увидел, что метаморфозы происходят не только внутри особняка, но и на улице.

Молодой человек наконец осознал, что в зеркалах нет изъяна, осветительные приборы работают исправно, да и зрение его не подводит. Перепуганный, он возвратился в комнату. В его голове роились разнообразные фантастические предположения и догадки. Особенно не давала покоя мысль о неких сбоях солнечной активности, слишком сильных хромосферных вспышках и выбросе солнечной плазмы, что, без сомнения, могло пагубно отразиться на протекающих на Земле жизненных процессах. При этом не было никаких гарантий, что метаморфозы ограничиваются его домом и улицей.

А что, если они уже распространились на предместье, город, Францию, Европу? Тяжкие раздумья беспокоили молодого ученого.

Жорж Мейраль, молодой мужчина тридцати лет от роду, относился к той породе людей, чья фигура, несмотря на худощавое от природы телосложение, приобрела благодаря постоянным занятиям спортом определенную привлекательность и даже дополнилась весьма мускулистыми формами. Его выразительные глаза — карие с янтарными искорками — настолько привлекали внимание, что мешали разглядеть лицо. А обычно уверенный взгляд их обладателя, если тот вдруг терял бдительность, становился крайне доверчивым. Немного пухлые губы с четкими очертаниями выдавали непосредственную детскую душу. Лоб тонул в каштановых кудрях, густых и непослушных, создающих проблему даже для металлической щетки.

Как ученый, Мейраль с упоением отдавался исследовательскому труду. Лаборатория представлялась ему в виде поля битвы. Часто, окрыленный прежними успехами, он то изучал взаимодействие между молекулами в коллоидных системах, то копался в протонах, электронах и атомах, пытаясь открыть что–то новое в этой области и, если повезет, выяснить сами причины возникновения жизни на Земле.

Аномалия, которую ему пришлось наблюдать, глубоко поразила его и натолкнула на мысль о появлении нового, неиз–вестного науке явления. Не исключено, что его разгадка, как рисовало воображение ученого, откроет еще одну страницу в книге бытия.

Тем временем события подгоняли Мейраля. В этот день он обещал нанести визит Жерару Лангру — своему наставнику, учителю, чьим талантом он искренне восхищался.

Завершив свой туалет и сунув в карман ручное зеркальце, Мейраль очутился, наконец, на улице. На этот раз, проходя знакомой дорогой мимо магазинов, он в целях эксперимента со всех сторон рассматривал свое отражение в витринах. Трижды он останавливался, подмечая очередные изменения в своем облике. Но больше всего внимание Жоржа привлекла зеркальная витрина пошивочного ателье Реваля.

— Эй, красавчик! Любуешься собой? — вывел его из задумчивости насмешливый голос.

Мейраль оглянулся и увидел стоящую рядом девушку.

— Не собой, — ответил он рассеянно. Девица хмыкнула:

— Кем же еще можно любоваться, стоя напротив зеркала? — лукаво спросила она.

— Мистика продолжается, — сказал Жорж.

— Не понимаю. Причем тут мистика? — удивилась девица.

— Да и я понимаю не больше вашего! Ну–ка, внимательно вглядитесь в эту витрину и опишите, что вы там видите.

— Ну и псих! — буркнула девица себе под нос, но, сообразив, что с сумасшедшими спорить бесполезно, снисходительно исполнила его просьбу.

— Смотрю! И что? — она сунула ему в руки какую–то склянку и подошла ближе к стеклу.

— Смотрите внимательней. Что вы видите? Девица растерянно моргнула ресницами:

— Вас… с флаконом моих духов.

— И больше ничего необычного?

— Ну, какие–то странные линии, — пожала она плечами.

— А я что говорил? Мистика! Волшебство! Игра света! — и он протянул девушке пузырек с гравировкой изображения Леопольда II.

В этот момент внимание Мейраля привлекли проходившие мимо люди. Казалось, они пребывали в излишне возбужденном состоянии. Неподалеку на площади целая толпа граждан кричала что–то невнятное, при этом усиленно жестикулируя. А в тупике улицы Суффло полицейские разнимали драку.

— Все же что–то происходит, — заключил Жорж Мейраль. — Народ совсем обезумел, какое–то всеобщее помешательство!

Под звон колокола на башне собора Сен–Жак молодой человек явился к Лангру. Дверь открыл сам учитель: копна седых волос, торчавших в разные стороны, напоминала иглы дикобраза, а понуро склоненная голова и опущенные плечи говорили о вечной усталости. Вместо приветствия старик возмущенно проворчал:

— Моя горничная сегодня отпросилась. У нее что–то с печенью и дурные предчувствия.

— Зачем же вы наняли такую мрачную особу? — спросил Мейраль.

— Жизнерадостность всегда меня раздражала.

Некогда выбитый из жизненной колеи, Лангр вел теперь затворническое существование. Великий ученый, одаренный экспериментатор, с молодости познавший нужду и лишения, привыкший к упорному труду, Лангр добивался отличных результатов своей настойчивостью и профессионализмом. Ему пришлось познать на своем веку и презрение, и горечь обмана. Завистливые коллеги, втайне восторгаясь результатами его трудов, часто беря их за образец и руководствуясь его напечатанными работами и открытиями, всячески обходили Лангра, игнорировали его. И все же споры с университетскими профессорами не только причиняли ему беспокойство, но и вырабатывали в нем упрямство. Имея в своем арсенале устаревшие, примитивные приборы, ограниченный объем материалов, он лишь чудом достигал желаемых результатов. Пылкое восторженное воображение и глубокий ум успешно восполняли нищету его лабораторных условий.

Сомнения часто терзали одинокую душу Жерара Лангра, но физик упорно продолжал свои исследования, которые должны были возвести ротационный диамагнетизм в ранг величайших мировых открытий. Тогда и появился в лаборатории профессора Антонен Лорис, ловкий и пронырливый тип, почти неизвестный в науке. Он был старательным ассистентом, но ему недоставало целеустремленности и прозорливости настоящего ученого. Однако Антонен своей исполнительностью расположил к себе бедного старика, очаровал его добрым словом, поддержкой, похвалами, в которых тот, несправедливо обиженный, сильно нуждался.

Однажды утром, в порыве откровенности, Лангр поделился с ним своими надеждами. Увлеченно рассказывая о ротационном диамагнетизме, он описал помощнику все условия, при которых ему удалось добиться взаимодействия двух явлений, одновременно совпадающих и взаимоисключающих друг друга, и продемонстрировал опыты на своем стареньком, обветшавшем оборудовании. Недалекий Антонен немногое понял из восторженного рассказа профессора, но убежденность Лангра в том, что он на пороге грандиозного открытия, заинтересовала ученика. Хитростью и лестью расположив к себе профессора, он воспользовался его доверием и присвоил результаты его труда.

Заявив в Академии наук о своем видении проблемы ротационного диамагнетизма, Лорис сумел добиться получения в свое распоряжение лаборатории с новейшим оборудованием и уже через три месяца желаемый результат был достигнут. Это открытие оказалось очень крупным. Антонен торжествовал. Принимая поздравления академиков из многих стран мира, он пожинал плоды изнурительного многолетнего труда Жерара Лангра.

Обескураженный предательством своего ближайшего сторонника, несчастный ученый лихорадочно пытался защищаться. Но мерзавец при встрече либо скромно отмалчивался, либо приводил незначительные малопонятные объяснения, а за глаза строчил анонимные письма в газеты, доносы в Академию, напоминая, как бы к слову, то о юношеских исканиях профессора, то о былых столкновениях его с университетскими коллегами. В результате мнения ученых разделились. На том ссора и закончилась без перевеса в чьюлибо сторону. Не все верили оправданиям Лангра. Многие считали его угрюмым, неудовлетворенным жизнью неудачником, замкнувшимся в своих иллюзиях и способным лишь на бессмысленные обвинения. На его стороне оказались несколько молодых, малоизвестных в научной среде исследователей, для которых путь на страницы ведущ, их журналов был закрыт. Бедняга Лангр лишился своего великого открытия, дела всей своей жизни, и так никогда и не смог утешиться.

Состарившись, прозябая в нищете и безвестности, оставшись даже без того шаткого успеха, что создается зачастую кучкой нескольких единомышленников да отдельными энтузиастами, изнуренный борьбой, усталый и больной гений всякий раз краснел от смущения при встрече с Лорисом, осыпанным престижными должностями, пресыщенным наградами и претендующим на бессмертие в науке. И, тем не менее, побежденный получил кое–какое утешение. У него появился Мейраль — наиболее одаренный из всех его учеников. Надежда, что молодой человек сумеет–таки воплотить в жизнь и донести до ученого мира его грандиозные гипотезы, наполняла старика гордостью.

— Как славно, что вы навестили меня сегодня, — произнес Лангр, очнувшись от раздумий. — Целый день я нахожусь в каком–то угнетенном расположении духа, в голову лезут навязчивые мысли…

Он крепко пожал обеими руками ладонь Мейраля. Его глаза, впалые и тусклые от постоянных переживаний, приветливо вспыхнули, белесые ресницы трогательно дрогнули.

— Я чувствую себя таким одиноким, таким разбитым, — запинаясь от волнения, произнес он. — Знаете, под вечер вдруг нахлынули дурные воспоминания, нервы совсем ни к черту, да еще какое–то смутное чувство тревоги. Должно быть, это первые признаки старческого слабоумия.

Мейраль взглянул на него с сочувствием:

— Со мной тоже творится что–то необычное, — возразил он. — Будто я выпил слишком много крепкого кофе. Да и горничная моя весь день на взводе: сама с собой разговаривает. А толпа на улице просто взбесилась!

Последние слова Жорж неожиданно выкрикнул что было сил. Неожиданно взгляд его упал на часы. «По крайней мере, время не остановилось; все, как и прежде, на своих местах», — подумал он и взял себя в руки.

— Прошу прощения, дружище, я вас, кажется, расстроил, — заметил профессор и потянулся за газетой. Развернув широченный газетный лист, Лангр быстро пробежал глазами по колонкам в надежде обнаружить там что–либо новое.

— Так и есть. Социальные катаклизмы нарастают! Смерти, самоубийства, приступы безумия, паника. Это ощущалось еще вчера.

Расстроенный неприятными известиями, старик в замешательстве отложил газету. Воцарилось нервное молчание.

— Я заметил, вам нелегко поддерживать беседу, — обратился он, наконец, к Мейралю. — О чем вы задумались?

— Мне кажется, на планете происходит нечто странное. Вы смотрелись сегодня в зеркало?

— В зеркало? — удивился Лангр. — Утром, возможно, когда причесывался.

— Вы не заметили ничего необычного?

— Ничего. Правда, я всегда так рассеян…

Жорж схватил один из керосиновых светильников, освещавших лабораторию, и поднес его к высокому настенному зеркалу.

— Смотрите.

Лангр со свойственной экспериментатору дотошностью тщательно изучил свое изображение:

— Бог мой, что за темные отметины?

— Вы тоже это заметили? Что–то случилось со светом. Как давно, не знаю. Я обратил внимание на эти пятна в тот момент, когда надевал костюм, чтобы направиться к вам.

— Вы уже проводили какие–нибудь исследования?

— Пока я ограничился лишь наблюдением этой загадочной метаморфозы. Даже по дороге к вам я на каждом шагу находил все новые странности: перед глазами вспыхивали белые сверкающие точки, а в окнах, в витринах магазинов, даже в лужах на мостовой мерцали радужные блики.

Коллеги застыли в той глубокой задумчивости, которая свойственна лишь ученым, проводящим важный эксперимент.

— Пожалуй, здесь изменения на уровне солнечного спектра, — авторитетно заключил Лангр. — Необходимо срочно выяснить, обратим ли процесс!

Он направился к рабочему столу, где в полумраке домашней лаборатории неясно поблескивали стройные ряды оптических приборов: линзы, призмы, стеклянные, кварцевые и турмалиновые пластины, спектроскопы, спектрометры, поляриметры, колбы и зеркальца различной величины — весь этот набор слегка устаревшего астрофизического оснащения составлял давний предмет гордости профессора.

Лангр и Мейраль, вооружившись линзами, принялись анализировать, насколько процесс преломления лучей подтверждает аномалию, произошедшую с отраженными лучами. Сначала не отмечалось ничего сверхъестественного, но вскоре Жерар, а за ним и Жорж разглядели слабую туманную пелену, тонким кольцом опоясывающую поверхность отражающей линзы. На стеклянных пластинках туманность проявилась еще отчетливей. Под конец ее контуры заиграли всеми цветами радуги.

— Есть едва заметные нарушения, — процедил сквозь зубы Лангр, — но будем надеяться на лучшее, хотя изъян в центре преломления и убеждает в обратном.

Мейраль натянул темную нить вдоль одной из пластин, затем, расположив их перпендикулярно друг другу, заключил:

— Двойная рефракция очевидна, но непредвиденные показатели мало чем отличаются от обычных. А поскольку отсутствует единая ось, я допускаю, что каждый отдельный луч проходит самостоятельно, согласно закону Декарта.

— Как, отсутствует ось? — изумился профессор. — Отсутствует ось! Это абсурд, мой милый!

Молодой человек раздраженно насупил брови.

— Абсурд. Но нет и следов ее наличия. Что тут ни говори, картина остается неизменной.

— В таком случае, можно предположить двойную рефракцию лишь в изотропной среде… Что за бессмыслица!

— Действительно, полная ерунда! — согласился Жорж.

Лангр с досады шваркнул об стол линзой, злобно сверкнувшей, как зрачок хищного зверя, и схватил турмалиновую пластину. Результат оказался ошеломляющим. На лице маститого старца отразилась полная растерянность:

— Выходит, лучи преломляются дважды! — выдохнул ученый, потрясенно воздев руки к небесам.

Оба исследователя замерли в молчаливом оцепенении; в их головах роились нелепые предположения. Мучительное любопытство и чувство беспричинной тревоги полностью захватили их. Первым пришел в себя Лангр:

— Наше замешательство просто глупо. Проникая сквозь обычное стекло, луч, преломляясь, раздваивается, но турмалиновое вполне могло удвоить эффект и дать четыре изображения. К тому же разница в показателях столь ничтожна, что, пожалуй, с большей вероятностью можно говорить об оптическом обмане. Сетчатка нашего глаза не приспособлена улавливать такие незначительные спектральные изменения. Давайте–ка проверим еще раз…

Теперь он направил пучок параллельных лучей непосредственно на призму. На экране отчетливо отразилось все то же таинственное нарушение — наслоение ближайших друг к другу спектров: красное почти сливалось с оранжевым, желтое наплывало на зеленое. Попытка ликвидировать пучок красных лучей при помощи ротационного поляризатора также не увенчалась успехом. Световые полосы действительно удваивались на всем протяжении каждого отдельного спектра, и это не было результатом преломления. На первый взгляд, каждый луч, казалось, жил своей собственной независимой от остальных лучей жизнью, поляризуясь и преломляясь почти таким же способом, как и его луч–близнец. Лишь легкое, едва различимое несоответствие с нормальными показателями рефракции наблюдалось в исходной точке. Только и всего. Но и этой малости было достаточно, чтобы привести исследователей в серьезное замешательство.

— Эта загадка неразрешима. Она — неопровержимое доказательство тщетности всего нашего эксперимента. Я не могу найти и намека на объяснение, — произнес, наконец, Лангр. — Однако проблема в следующем: световой луч удваивается как без вмешательства рефракции, так и рефлексии, не прибегая к поляризации. При этом интенсивность лучей в целом значительно ослаблена и, следовательно, удвоение могло произойти только за счет какой–то доли свободной световой энергии. Но что это объясняет?

— Ничего ровным счетом, — заключил молодой человек. — Но, по крайней мере, это оставит незыблемыми принципы консервации.

— А мне наплевать на принципы консервации. В данном случае они нас только стесняют. Меня больше привлекает идея некоего внешнего энергетического вмешательства, повинного в этом световом изменении. Но такая гипотеза — просто ребячество. Мы лишь слегка коснулись этой проблемы в нашем эксперименте. И все же — это обещает стать грандиозным открытием! Нелепо придираться к мелочам. Давайте–ка лучше работать!

В ту секунду, когда в порыве энтузиазма коллеги склонились над столом, собираясь приступить к очередной серии экспериментов, в передней послышался резкий звонок.

— Телефон! Какому тупице взбрело в голову беспокоить меня в такой час?

Лангр с сердитым выражением лица направился к аппарату.

— Алло! Кто это?

— Отец, это я, Сабина. Приезжай скорей. У Пьера жуткий приступ неврастении. Он совсем обезумел!

В телефонной трубке отчетливо раздавались отчаянные крики детей и рыдания дочери. Лангр заметно побледнел. Он и не подумал требовать объяснений. Любовь к дочери была важнее всего.

— Немедленно лови машину и приезжай ко мне. Я принимаю и тебя и детей.

— Это невозможно, он запер нас в спальне. Теперь вся надежда только на тебя. Надеюсь, тебя он послушает. Ты единственный, кто еще сохранил на него хоть какое–то влияние.

— Тогда я еду!

Профессор с грохотом бросил трубку и стремглав ринулся в лабораторию.

— Я должен спасать свою дочь. Этот недоносок Пьер опять беснуется. Я заранее предвидел, что их брак этим закончится. Ждите меня здесь, — бросил он Жоржу.

— Нет, я не отпущу вас одного. Может произойти все что угодно. Вдруг вам понадобятся здравая голова и крепкие руки?

Эмоции переполняли старика; казалось, разум его помутился от нестерпимой тревоги. Он ответил не сразу:

— Что ж, он испытывал к вам дружеские чувства. Пожалуй, вдвоем нам удастся его утихомирить.

Поразмыслив, он нервно добавил:

— У меня порой возникает чувство, что он душевнобольной.

— Боюсь, сегодня вечером все возможно!

В машине Лангра не оставляли мысли о кошмарном браке дочери, только усугубившем его несчастья и наложившем отпечаток на всю его жизнь и дальнейшую научную деятельность. С чего вдруг она предпочла среди множества других претендентов на ее руку этого угрюмого замкнутого ипохондрика? Дурно воспитанный, с несносным упрямым характером и жуткими манерами Пьер Веранн зачастую производил впечатление грубого дикаря, а его умственное развитие, казалось, задержалось на уровне первобытного строя.

— Любовь зла… — вздыхал отец.

На деле Сабину не волновали ни достоинства, ни недостатки супруга. Это был не ее выбор. Все решилось в тот самый момент, когда Пьер увидел ее. Ни одна женщина не устояла бы перед таким напором. Чтобы завоевать Сабину, он сумел обуздать свое нетерпение, укротить страсти и сдержать свою природную жестокость. Он демонстрировал лишь свою меланхолию. Смиренный и печальный, он всем своим видом являл переживаемую им некую внутреннюю драму, готовность к самопожертвованию и смертельную усталость, — словом, подкупал тем, что так безотказно трогает сентиментальную женскую душу. А кратковременные свидания, всегда украдкой, только благоприятствовали их отношениям, помогая скрыть изъяны поведения, не давая проявиться дурным слабостям. Эмоциональность и таинственность, с одной стороны, и молодость и неопытность невесты исключали, в свою очередь, любые перемены в ее намерениях. К тому же, рано узнав отцовскую историю о непознанном величии и незаслуженных горестях, девушка научилась сострадать. Пьер своим несчастным обликом, вечно угнетенным расположением духа сильно напоминал ей отца, и она всякий раз вздрагивала при мысли, что могла бы нанести ему такую же горькую обиду, какую общество нанесло отцу. Она не испытывала к Веранну тех искренних чувств, какие мог бы вызвать у нее человек менее экзальтированный и странный, близкий ей по характеру и мироощущениям. И все–таки она полюбила его. Жизнь странная штука: судьбы тех, кто предназначен друг другу, бывает, соприкасаются лишь на мгновенье. В данном случае, стечение времени и обстоятельств предрешило участь Сабины. Очень скоро ей пришлось расплачиваться. Неисправимый ревнивец без конца третировал жену своими подозрениями, следил за каждым ее шагом. Его хамское отношение проявлялось всегда неожиданно: повсюду — в светских салонах, в театре, на улице — он поражал посторонних своими буйными вспышками гнева. Когда выяснилось, что Мейраль уже несколько лет влюблен в его жену, жизнь Сабины стала совершенно нестерпимой. Невольный взгляд или жест, случайно брошенное слово мгновенно разжигали бурю. Несчастная женщина перестала бывать в обществе, все дни проводила дома за чтением, гуляла в саду, занималась хозяйством — словом, помирала со скуки. Тем временем ревность продолжала разъедать душу Пьера. Даже рождение детей не смогло избавить мрачного человека от этого порока.

Замкнувшись в своей лаборатории, среди вечных колб, спектроскопов и линз, старик Лангр все же не мог не чувствовать страданий единственной дочери, хотя она держалась мужественно и любыми способами пыталась уберечь отца от волнений. Тот навещал их лишь изредка, но и из этих кратковременных посещений было ясно, что Веранн боялся его авторитетного тона, способного заворожить любую аудиторию. Язвительное красноречие профессора действовало на него подобно гипнозу.

II

Красная ночь

Автомобиль несся с огромной скоростью, и прохожие в ярости едва успевали бросать ему вслед грубые ругательства. Перекрестки кишели разъяренными пешеходами, подземные переходы изрыгали наружу неистовствующие толпы людей с горящими безумными глазами. Шофер, бессмысленно жестикулируя, вертел головой во все стороны и то и дело отвечал на уличную брань сиплыми выкриками и громкими гудками.

— Бедняга, как он взвинчен! — прошептал Мейраль.

В то мгновение, когда они проезжали мост Алма, Жорж и сам ощутил легкое головокружение, будто хмель ударил ему в голову. Молодой человек взглянул на профессора: глаза его как–то неестественно диковато поблескивали под густыми седыми бровями. Эта стремительно возрастающая сверхчувствительность организма и прогрессирующая раздражительность все сильнее начинали беспокоить Мейраля.

Теперь он уже не удивлялся, когда на углу улицы Марсо заметил четверых элегантно одетых граждан, которые, свирепо хрипя, избивали друг друга тросточками. Вдруг какаято женщина с глухим воплем метнулась прямо под колеса автомобиля, и водитель, лишь чудом не переехав ее, захохотал как гиена.

Возле Триумфальной арки разгоряченная толпа устроила побоище; более сотни личностей с повадками зачинщиков, завывая и потрясая оружием, преследовали нескольких полицейских. Напряжение нарастало как снежный ком.

Внезапно раздались душераздирающие крики: одна из машин, врезавшись в скопище народа, раздавила на месте нескольких человек. Шофера от удара вышвырнуло на мостовую.

Все эти жуткие картины исчезли, лишь когда их глазам открылась пустынная перспектива Булонского проспекта. Машина совершала такие крутые виражи, какие не под силу и лучшим гоночным автомобилям, а встречные как метеоры проносились мимо и, сверкнув фарами, тут же исчезали в сумерках города. В этот вечер из всех окон струился свет.

— Лихорадка распространяется, — проронил Мейраль. Его тревожная задумчивость все обострялась. — Кажется, безумие поразило весь род человеческий, как удар током.

Попутчики добрались, наконец, до улицы Марто. Машина остановилась у подъезда небольшого особнячка с пестрыми стенами из белого песчаника и красного кирпича. Возле дома был разбит маленький садик, всю прелесть которого составляли кусты алых роз, парочка вечнозеленых тисов и одинокий старый тополь с пожухлой листвой.

— Я прошу вас остаться, вы нам еще понадобитесь, — обратился несчастный отец к шоферу.

Последний изобразил недовольную гримасу и процедил сквозь зубы:

— Как вам будет угодно. Только не заставляйте ждать вас слишком долго: я пятнадцать часов за рулем и очень устал.

Мейраль с тревогой взглянул на него. Хотя человек был заметно на взводе, в целом, он производил впечатление вполне нормального. Его налитые кровью глаза не выражали ненависти, скорее даже некоторое расположение.

— Мы постараемся не задержать вас, — произнес Жорж с пониманием и тотчас же отметил, как физиономия шофера приобрела более или менее нормальное выражение.

— Приблизившись к ограде, профессор протянул было руку к звонку, но в эту секунду дверь дома вдруг резко распахнулась, и в сад выбежал мужчина с взъерошенными волосами. Он ринулся навстречу к Лангру.

— Тесть, наконец–то! Где Сабина, где мой дети? — завопил он, растерянно озираясь по сторонам.

Подобно двум разъяренным хищникам в зоопарке, они, сверкая глазами, разглядывали друг друга сквозь прутья решетки, готовые в любой момент броситься в драку. Но беспокойство взяло верх над ненавистью, и Лангр жалобным тоном возразил:

— Откуда же мне знать? Полчаса назад она звонила.

— Тогда она была еще здесь, — грубо отрезал Пьер.

— Она не могла далеко уйти, — прервал их Мейраль, который все это время держался чуть в стороне.

— Вы проверили все комнаты? — спросил профессор.

— Я обыскал все, их нигде нет, и, по всей видимости, она взяла с собой горничную.

— В таком случае, необходимо срочно разделить район наших поисков. Вы, Веранн, обследуйте ближайшие улицы, а мы с Жоржем осмотрим центр города.

— Я требую, чтобы посторонние не лезли в мою личную жизнь! — проревел супруг, ткнув пальцем в грудь Мейраля.

Его слова вновь вывели Лангра из себя:

— Вы требуете? — раздраженно парировал он. — Вы не в праве ничего требовать! Пора положить этому конец. Больше я не считаю вас своим зятем, для меня вы — просто преступник. И если я согласен на ваше участие в поисках, то потому лишь, что вы, при задатках маньяка, похоже, все–таки осознаете содеянное и сможете нам помочь.

Негодование и злоба душили Веранна, но он сдержался и, пробурчав что–то себе под нос, быстро зашагал по тропинке в сторону дома.

Горя желанием помочь учителю, Жорж старался найти объяснение неожиданному исчезновению Сабины, но его версии только еще сильнее волновали старика:

— Возможно, ваша дочь, не выдержав угроз невменяемого мужа и не дождавшись вашего прихода, попросту нашла подходящий момент, чтобы выпорхнуть из клетки. Ее тревога за свою жизнь и за жизнь малышей могла усугубиться тем необычным нервным возбуждением, которое всех нас застало сегодня врасплох. Я думаю, она прячется где–то недалеко. Одному из нас стоит, пожалуй, подождать ее здесь, а другой в это время обследует окрестные станции метро и остановки фиакров. К тому же, бедняжка наверняка догадается предупредить вас, и даже странно, что до сих пор не появилась служанка… Впрочем, что можно требовать от такой трудной ночи? — вздохнул молодой человек.

— Что ж, я вверяю вам судьбу дочери. Поезжайте немедленно!

Спустя мгновение машина уже набирала скорость и за две минуты достигла улицы Гранд–Арме, где Жорж приступил к выполнению своего плана. Он тщательно осмотрел все остановки, а затем спустился в метрополитен. Несколько нетерпеливых граждан, переминаясь с ноги на ногу, ожидали отправки поезда. Сабины нигде не было видно. Выбравшись из душного подземелья, Мейраль едва успел вдохнуть глоток воздуха, как уже в который раз заметил какую–то возню у дверей одного из ресторанов. Двое бродяг потрясая кулаками, грозились «прибить» патрона. Посетители, наблюдавшие сцену, горланили что было сил, поддерживая хозяина и требуя отправить нищих в участок. Дамы так пронзительно визжали, что у Мейраля застучало в висках.

— Какое необычное поведение! — подумал он. — Разве раньше любой рядовой инцидент вызвал бы такую шумиху?

Около трех часов Жорж колесил по городу. Его терпению уже приходил конец, когда таксист указал ему на небольшой вокзальчик окружной дороги, которым Мейраль никогда не пользовался и даже не знал о его существовании. Здание представляло собой настолько превосходное место для укрытия, что у Мейраля вновь учащенно забилось сердце и появилась надежда. Миновав группу занятых беседой людей, он вошел в уютный зал ожидания. Увы, внутри было пусто. Мейраль был сильно разочарован.

— Чем все это закончится? — размышлял он, спускаясь по пыльной лестнице. — С каждым часом мое раздражение нарастает. С другими людьми, похоже, происходит то же самое. Что станется к утру со всеми нами?

Он содрогнулся от ужаса. К тому же едва освещенные платформы и рельсы, мерцающие холодным стальным блеском, вызывали у него неприятные тревожные ощущения. Большие овальные часы показывали половину двенадцатого ночи.

Вдалеке за колонной Мейраль вдруг заметил чьи–то тени. Приблизившись, он увидел молодую женщину с малышом на коленях. Другой ребенок сидел рядом, пугливо прижимаясь к материнскому плечу. Он тотчас узнал знакомые черты женщины и почувствовал, как волнительное и сладостное ощущение счастья овладевает всем его существом. Но нужно было спешить — их ждал отец. Сделав глубокий вдох, чтобы побороть невольную робость, он уверенной походкой направился к мадам Веранн.

Пожалуй, даже увидев перед собой волка, она бы так не испугалась. Трясущимися руками она судорожно притянула к себе ребенка, зрачки ее светлых глаз как–то болезненно сверкнули, выражая одновременно крайнее изумление и беспричинный страх.

— Наверное, сама судьба… — обмолвилась было она, но остановилась в замешательстве.

— Это не судьба, — произнес Жорж, — я весь вечер искал вас.

Смутная улыбка промелькнула на губах Сабины. Узнав Жоржа, она сразу успокоилась и даже повеселела. Бледное лицо, обрамленное пышной копной золотистых волос, оживилось, на щеках появился румянец.

— Когда вы позвонили отцу, я был у него, — продолжал Мейраль. — Мы вместе поспешили к вам на помощь. Он остался в особняке, предположив, что вы догадаетесь послать за нами служанку.

— Верно, она должна быть уже на месте, — прошептала Сабина.

— Хотите сейчас пойти домой?

— Ах, нет… нет! Я не хочу возвращаться домой. Только не сейчас, не сегодня. Я не могу видеть…

Она не договорила. Лицо женщины выражало панический ужас, губы беззвучно шевелились.

— Ну что ж, подождем на вокзале, — успокоил ее Жорж. — Отсюда до вашего дома недалеко. Господин Лангр скоро заберет вас отсюда.

И он машинально прибавил:

— Все мы немного нервные этой ночью.

Они провели в ожидании около четверти часа, бездумно разглядывая хаотичную пляску пылинок в полосе фонарного света и стайку назойливых воробьев, снующих под ногами. Наконец, оба решили покинуть душное помещение. Мейраль осторожно поднял на руки девочку, которая почти засыпала от усталости. Сабина еще крепче прижала к груди младенца, и они вышли на улицу.

Ожидание их было сравнительно недолгим. Каких–нибудь пять минут спустя, показался профессор в сопровождении горничной. Руки старика дрожали. Улыбаясь, он всякий раз забавно морщил лоб, что придавало его сияющему от радости лицу неуверенное и даже немного трагическое выражение. Волнение и забота особенно ощущались в его отношении к внукам, будущее которых внушало ученому живейшее опасение.

— Дорогая моя, я сделаю все, что ты пожелаешь, — обратился он, наконец, к дочери. — Может быть, ты хочешь вернуться к мужу?

Последовали все те же жалобные возражения, которые раньше пришлось выслушать Жоржу:

— Нет, нет… не сейчас… возможно, уже никогда.

И Сабина добавила внезапно изменившимся, слегка приглушенным голосом:

— Я боролась, отец, боролась изо всех сил. Я всегда была такой покорной, терпеливо сносила все его издевательства. Но я так больше не могу, не могу!

— Дитя мое, я вовсе не принуждаю тебя с ним встречаться. Никогда этого не будет! — обещал встревоженный отец.

Чуть в стороне на перекрестке начиналась потасовка, причем без каких–либо определенных причин, как и все происшествия последнего времени. Две шайки беснующихся подростков, исступленно вопя, казалось, готовы были разорвать друг друга в клочья. К тому же, неподалеку слонялись какие–то весьма подозрительные субъекты. Необходимо было как можно скорее убираться отсюда. Мысль эта разом пришла в голову всем, кто еще мог держать себя в руках, и в ком сохранялась хотя бы доля здравого смысла. Многие из свидетелей драки пытались забраться в ожидавшую ученых машину. «Я не омнибус! » — гневно кричал шофер, выпихивая чересчур назойливых клиентов.

— Вы смелый человек, — обратился к нему Мейраль. — Будьте уверены, вы помогаете хорошим людям.

Заметив молодую женщину с детьми, водитель снисходительно расплылся в улыбке и, ударив себя кулаком в грудь заявил:

— Мне всегда говорили, что у меня доброе сердце!

Автомобиль гнал по пустынным улицам. Вначале навстречу попадались лишь одинокие прохожие, поливавшие машину грубой бранью. Большинство горожан не решились в этот вечер покинуть свои дома. Почти все окна были освещены. Изредка вдоль дороги возникали группы заводских рабочих, уходивших в ночную смену. Однако двигались они необычно быстро и всегда в одном направлении. Откуда–то доносились невнятные выкрики. Вскоре стало ясно, что все кричат одно и то же: повысить рабочему населению Парижа заработную плату. Впереди на мостовой образовалась толпа. Загородив машине проезд, народ скандировал в единодушном порыве:

— Прибавки! Прибавки!

Каждую минуту из переулков прибывали новые лица, толпа становилась все плотнее, и таксист вынужден был остановиться.

— Ты что, собрался давить трудовой люд? — заорал какой–то жутковатый косоглазый тип, уткнувшись в лобовое стекло и стуча кулаком по капоту.

— Да я тружусь не меньше твоего! — взорвался таксист. — К тому же, я член профсоюза!

— Ну–ка вышвыривай тогда своих буржуев и давай с нами на митинг!

— Это не буржуи. Это отличные ребята… здесь еще женщина с двумя крохами…

Но рабочий словно с цепи сорвался. Он с бранью схватился за ручку и рванул ее с такой силой, что, казалось, она отлетит сейчас вместе с дверцей. Тут водитель резко надавил на газ, и, перескочив через бордюр, автомобиль помчался дальше прямо по тротуару, ловко лавируя между пешеходами.

Митингующие оставались уже метрах в тридцати сзади, как вновь послышались устрашающие выкрики, на этот раз со стороны вокзала Монпарнас:

— Смерть! Смерть!

Тотчас же, подобно волнам морского прилива, донеслись едва уловимые звуки песни: Великая ночь наступает Последняя ночь для господ!

— Черт возьми, — хмыкнул шофер, — так и есть! Вот она долгожданная «красная» ночь!

Теперь он вел машину очень медленно, аккуратно, стараясь не задеть протестующих. Неожиданно, охваченный все–общим энтузиазмом, он подхватил напев. Слова, вырывавшиеся из его груди, походили на глухое рычание:

Последний палач в земле сгниет.

Восстань, французский народ,

Впредь нищеты не будет:

Красная ночь настает!

Бесчисленные массы народа текли в сторону вокзала. Шесть дежурных аэропланов кружили в воздухе над толпой, высвечивая прожекторами отдельные группы манифестантов.

Лангр и Мейраль, бледные от страха, переглянулись:

— Это что, революция? — растерянно произнес профессор.

— Пока лишь эпизод. Но, возможно, волна протестов докатится вскоре и до предместий, а там… один Бог знает, что нас ждет, — прошептал Мейраль.

Внезапно песня зазвучала менее слаженно, затем совсем прекратилась. В толпе раздался ропот, движение замедлилось. Послышались редкие выстрелы, вскоре превратившиеся в пулеметную стрельбу.

— Легавые! Смерть легавым! Убийцы… содрать с них шкуру!

Наряды полиции тщетно пытались сдержать народ, хлынувший из узких подворотен на улицах Вожирар, Шерш–Миди и Севр. Плотная цепь черных мундиров и блестящих щитов извивалась из стороны в сторону, как огромный удав. Началась сильная давка. Оттесненные к стенам домов мгновенно были затоптаны людским потоком. Отовсюду доносились проклятия и жалобные стоны раненых и умирающих. Отвратительная картина предстала перед глазами ученых: размозженные дубинками и булыжниками головы, окровавленные лица, распростертые на мостовой тела, испещренные следами тяжелых каблуков. Бешенство нападавших не знало границ. Какой–то высокий худощавый человек, размахивая куском пунцового полотнища, заправлял целой ватагой протестующих, которые, взявшись за руки, стремились захватить полицейских в кольцо. Несколько полицейских было уже убито, а со стороны проспекта Дюмэн продолжал нарастать гул, и вливались все новые воинственные толпы рабочих. Словно порыв ветра, с разных сторон летели угрозы в адрес чиновников и олигархов, слышался свист и треск костей.

— Вперед! На штурм Елисейского дворца! — раздался громкий возглас. — Захватим резиденцию президента, министерства, телеграф!

С оглушительными воплями масса безумных повстанцев хлынула к Монпарнасу. В течение десяти минут можно было наблюдать за их нескончаемым движением. Позади них остались тротуары, заваленные трупами, рыдающие женщины с всклокоченными волосами и парочка любопытных, глазеющих за происходящим из окон окрестных домов.

— Как все это гнусно! — ворчал профессор.

— Они не ведают что творят! — вторил ему Мейраль. Сабина, бледная как смерть, с расширенными от ужаса зрачками, судорожно прижимала к груди малышей. Автомобиль уже давно не мог тронуться с места: шофер присоединился к атаке на полицейских. Решено было добираться пешком, но тут он явился, разъяренный и с ног до головы перепачканный кровью.

— Нет нищете! — ревел он. — Царству эксплуататоров пришел конец. С этого момента власть перейдет в руки простого народа!… Довольно страдать… довольно тащить непосильную ношу…

Эту агитацию прервал оглушительный взрыв где–то поблизости. Таксист подскочил на месте и, оглядевшись по сторонам, спешно выпалил:

— Слышите, пушка! Я вас быстро домчу по адресу и сразу назад, к нашим братьям. Ничего, всего несколько минут потеряю, зато потом… потом…

От радости предвкушения грандиозных событий он не мог подобрать нужных слов. Заметно было, как к его вискам приливала кровь, глаза светились фосфорическим блеском, губы застыли в улыбке. Он живо вскочил в машину и надавил на педаль. Путь был свободен. То здесь, то там слышались запоздалые крики протеста, обильно приправленные нецензурной бранью. Ни на что не обращая внимания, шофер галдел в полный голос:

— Больше никаких стервятников, никаких кровопийц! Да здравствует красная ночь!

Они въехали в предместье Сен–Жак под тревожный звон старого соборного колокола. Со стороны города доносились приглушенные пушечные залпы. Усеянное звездами небо отливало багровым.

III

Смятение человечества

Мейраль покинул Лангра и Сабину в третьем часу утра. Центральный проспект предместья Сен–Жак, где стоял дом профессора, по странному стечению обстоятельств находился в мире и спокойствии. Лишь в ряде квартир еще светились окна, а по улицам слонялись отдельные неугомонные гуляки. Небо освещалось вспышками далеких взрывов и пламенем пожарищ. На площади возле собора и ближе к бульвару Сен–Мишель продолжали толпиться люди. Жоржа сильно клонило в сон; в то же время он был поражен тем, что остальные не ощущали никакой апатии. Чем дальше он шел, тем труднее ему удавалось протискиваться сквозь гущу народа. В конце бульвара виднелись темные шеренги полицейских, предупредительно палящих в воздух через равные промежутки времени. Показались отряды конной полиции, и разношерстная толпа, где рабочих явно осталось немного, отшатнулась, не собираясь ввязываться в бой. Было ясно, что длительное пребывание в состоянии экзальтации странным образом действовало на всех, в том числе и на военных.

Однако дальше, в Латинском квартале, развернулась настоящая драма. Революционные массы громили магазины и продуктовые лавки, разбили несколько уличных фонарей; затем, присоединившись к соратникам, наводнявшим Елисейские поля и бульвар Сен–Жермен, двинулись в сторону президентского дворца.

— Там впереди уже побеждают наши братья! — кричал прыщавый субъект с лошадиными зубами и оголенной верхней десной. — Им пришел конец, даю руку на отсечение: они у нас мостовую будут грызть!

Охваченный приливом чувств, он наклонился к самому уху Мейраля:

— Мы добьемся своего! Так почему не сейчас, не здесь? У них уйма денег, — он махнул рукой на здание обсерватории, — так проведем изъятие! Надо лишь взяться за дело всем скопом. Кто со мной?

На этот призыв из темноты стали выплывать злобные лица. Даже страх быть раздавленными приближавшейся конной кавалькадой не мог удержать этих людей.

— Чем же все это кончится? — спрашивал себя молодой человек, стараясь пробраться как можно более безопасным способом — прижимаясь к фасадам домов. — Если это ненормальное возбуждение хоть немного еще продлится, то утром все человечество превратится в зомби и маньяков. Разве я один это понимаю?

После утомительных блужданий по закоулкам Мейраль, наконец, добрался до дома, где ему предстояло утешать заплаканную служанку, от страха просидевшую весь вечер в темном кабинете в компании ветхих книг, надтреснутых склянок с препаратами и поношенных сюртуков хозяина.

— Сударь, — ныла Сезарина, размазывая слезы по грязным щекам, — сударь! Неужели нас всех передавят как крыс или зажарят живьем?

Такая паника, да еще в родном доме, окончательно вывела Мейраля из себя. Нервно покусывая губы, он взглянул на раскрасневшееся опухшее лицо девушки, на влажные глаза, на выбившиеся из под чепца и висящие как пакля волосы и испугался собственных мыслей. Жоржу вдруг нестерпимо захотелось треснуть ее по голове увесистой тростью или, на худой конец, пинками выгнать из комнаты. Ему было очень жаль девушку, он мог представить, чего она только не насочиняла здесь одна, но он не сумел сдержаться:

— Отправляйтесь спать! — скомандовал он громовым голосом. — Спать и немедленно! Забейтесь как таракан в вашу щель… шатаетесь тут и только приносите несчастье. Лучшее убежище для вас наверху, в вашей спальне. Ни одному мятежнику не взбрело бы в голову подняться туда, а если б и взбрело, что тогда? Их не интересуют служанки.

Поток слов хлынул из Мейраля, как струя воды из лопнувшей трубы. При этом он бурно жестикулировал и совершенно не владел собой.

— Ну же, ну! — не унимался он. — Скорее, здесь ваша драгоценная жизнь в опасности. А наверху — оазис, источник влаги в пустыне, тихая гавань, что там еще… Короче, там ваше спасение. Убирайтесь, говорю вам! Пошла… пошла!

Ошеломленная горничная, дрожа как осиновый лист, слушала хозяина, всегда такого приветливого с ней, и не верила своим ушам. Вдруг она схватила со столика медную лампу и в одну секунду вскарабкалась по узенькой винтовой лестнице, не пожелав ему, как положено, спокойной ночи. А Мейраль заперся в небольшой каморке для опытов, тщетно надеясь успокоить в конец расшатавшиеся нервы. Но события последних часов не выходили у него из головы. Невыносимое беспокойство сменялось ожиданием скорого завершения этого безумия, он находился в абсолютно разбитом состоянии.

— За работу, ничтожный атом… — подстегивал он себя.

На некоторое время он действительно отвлекся, сконцентрировав внимание на опыте, следя за малейшими изменениями показаний приборов. Но мысли были слишком рассеянны, а движения порывисты.

— Это хуже опьянения! — вздохнул Жорж. — Однако, что с нашим явлением?.. продолжается… но может, идет на убыль? Все признаки рефракции… Сабина… Лангр… Что будет с Францией?

Головокружение становилось нестерпимым. Мейраль оставил поляризатор, на котором исследовал преломление красного луча, сделал несколько шагов к по направлению к импровизированной кафедре и повалился на пол, сраженный глубоким сном.

Проснулся он в восемь часов и сразу почувствовал, что не осталось и следа от прежнего раздражения. Только какая–то тоска, острая, ноющая, но вполне переносимая. Вчерашние потрясения странно пульсировали в его памяти. Он вызвал Сезарину. Девушка явилась пожелтевшая от усталости и с искусанными в кровь губами, напоминавшими рубленую телятину.

— Ах, сударь, сударь… — бормотала она без остановки. Казалось, она измучена и слегка не в себе, но не такая обезумевшая, как накануне.

— Известно что–нибудь про мятеж? — спросил ее Мейраль.

— Ах, сударь… убили президента! Но в квартале тихо. Подбирают трупы.

— Кто подбирает?

— Эти… из Красного креста, — выдавила она, — еще полиция и просто люди. Родственники, должно быть…

— Так что, теперь осталось только правительство?

— Не знаю, сударь. Так говорят. Больше я ничего не слышала, кажется, даже пожары прекратились.

— Принесите газеты.

— Их нет, сударь. Они сегодня не вышли.

— Дьявол! — выпалил Мейраль.

Удивления он не испытывал. Лишь смутную, тягучую тревогу, с каждым приливом заставлявшую вздрагивать сердце, как у внезапно потревоженного зверя. Он торопливо выпил положенную ему утром чашку горячего шоколада, накинул пальто и вышел на улицу. Было тепло, по небу медленно плыли тяжелые свинцовые облака. Люди передвигались как будто с трудом. Торговка всякой всячиной плаксивым голосом навязывала засахаренные бургундские вишни. У дверей кондитерской щуплый паренек с видом сомнамбулы разбирал груды ящиков с только что доставленными продуктами. Мясник в грязном фартуке методичными ударами разрубал мясо. Все казались очень утомленными. Пожилая дама напряженно втолковывала продавщице хлеба:

— Завтра республика перестанет существовать. А кресло в парламенте получит Виктор!

По мере приближения к бульвару Сен–Мишель Мейраль наблюдал следы вчерашних погромов: всюду зияли разбитые витрины, заборы, изуродованные железными прутьями, выкорчеванные фонарные столбы, сломанные ветви деревьев, в ряде домов были выбиты стекла. Все это идеально иллюстрировало человеческую ярость. Многие лавки в этот день оказались закрыты. Как и накануне вечером, столицу патрулировали усиленные наряды полиции и вооруженные до зубов кавалерийские бригады. Это печальное зрелище доводило Мейраля до обморочного состояния, возрождая в нем вчерашние ощущения бешенства и всеразрушающей злости. «Общечеловеческое смятение, болезнь разума… — размышлял он, — рассеянная во мраке веков! » Полицейские преградили ему дорогу, и он вынужден был свернуть на улицу Месье–ле–Пранс в районе Люксембургского дворца. Недалеко от улицы Ге–Люссак он с удивлением обнаружил мальчишек–газетчиков, привычно навязывающих свой товар:

— «Молния»! «Газета»!

«Молния» и «Газета» состояли из двух страниц каждая. Первые строки в этих печатных изданиях сразу же предлагали читателям довольствоваться необычным тиражом по причине исчезновения части составителей, наборщиков и выхода из строя рабочих станков. Заголовки статей звучали следующим образом: «Смерть президента республики», «Мятежники торжествуют», «Париж в огне и в крови», «Побоище на Елисейских полях», «Осада министерств».

В результате Жоржу удалось выяснить, что революционеры осуществили захват министерства иностранных дел, центрального телеграфа, перебили немало полицейских и даже обратили в бегство солдат муниципальной гвардии и целый отряд драгун. Около трех часов утра они вторглись в Елисейский дворец и схватили президента республики. Сильный пожар полностью опустошил Итальянский бульвар, другой поглотил все магазины фирмы «Весна». Во время обстрела пострадал уникальный фронтон Законодательного дворца. Анархисты и местные хулиганы, наводнившие первый, второй, седьмой, восьмой и девятый кварталы, грабили лавки и избивали прохожих, после чего все парижские больницы оказались забиты ранеными. Следствием налетов стал недочет шестидесяти миллионов франков в государственной казне. В этот самый момент и вступил на сцену генерал Лаверо. Он привел с собой шесть пехотных, четыре кавалерийских полка и легкую артиллерию, разместив свои войска в шестнадцатом округе. Народ обнаруживал крайнее возбуждение, и генерал также был в свирепом расположении духа, но его настроение никак не отражалось на его профессиональных военных качествах. Он начал с того, что потопил в огне Булонский проспект и улицу Гранд–Арме, где манифестанты были в незначительном количестве. При этом жестокость его не знала границ. Затем он приказал расстрелять из миномета окрестности Сент–Оноре и Елисейских полей, где наблюдалось наибольшее скопление одержимых. Под ударами снарядов люди валились наземь, как скошенная трава. Мятежников охватила паника, равная силе их бешенства. Когда улицы оказались целиком завалены трупами, полки Лаверо вступили в рукопашную. Главари мятежников, укрывшиеся на Сен–Филипп–дю–Руль, в течение четверти часа сопротивлялись штыкам военных и шквалу трассирующих пуль, и, наконец, сдались. Однако народ все прибывал, побоище продолжалось. Войска безостановочно обстреливали городские улицы и даже несколько раз попали в президентский дворец.

Тогда в отсвете пожаров в толпе появилось белое знамя. Лаверо согласился выслушать парламентеров. Перед ним предстали трое мужчин, полубезумных от ярости, запаха пороха и крови.

— Мы захватили президента! — заявил самый буйный из них. — Если ваши полки не уберутся из квартала, мы пристрелим его как собаку.

— А я, — отвечал остервеневший от такого нахальства генерал, — даю вам ровно пять минут на то, чтобы вы покинули дворец.

— Осторожней… Нас ничто не остановит, меня особенно, — рабочий повернул к Лаверо свое побагровевшее от злости лицо, — я уничтожу его своими руками, слышите!

— У меня только один приказ, — проревел генерал, — полное искоренение подобной вам швали!

Бунтовщики ушли, извергая угрозы, а через пять минут возобновился обстрел президентской резиденции. Лаверо сдержал, таким образом, свое обещание. Елисейский дворец был взят его войсками в четыре часа утра. Изуродованный труп президента лежал на ступенях парадной лестницы, но восстание было подавлено.

«На самом ли деле удалось сдержать революцию? » — в страхе спрашивал себя Мейраль. Он смотрел на проходящих мимо людей, на их серые невыразительные лица и удивлялся странному контрасту между этим спокойствием и волнениями прошедшей ночи. Да и сам он чувствовал себя довольнотаки потерянным и опустошенным.

— Пожалуй, что удалось… нет больше вчерашнего возбуждения, этого сумасшедшего жизненного ритма, толкающего людей на преступления.

Молодой человек поспешил увидеть дорогого его сердцу учителя. Старик–профессор едва успел подняться с постели и выглядел рассеянным и мрачным.

— Этот приходил, — прошептал он. — Жаловался, скрежетал зубами, потом исчез. Но, похоже, он еще вернется!

— Давно приходил? — спросил Жорж.

— Часа три будет… какой–то пришибленный, с порезом на шее… шапку где–то потерял… А когда он ушел, на нас вдруг навалилась такая дикая усталость!

— Со мной все то же самое! — поразился Мейраль.

— Сабина и дети еще спят. Ее надо спасать, Жорж. Не хочу, чтобы она снова попала в руки этого маньяка.

В этот момент лицо Лангра оживилось, маска усталости исчезла, и он проговорил трагическим тоном:

— Я совершил первое преступление, когда выдал дочь за него замуж, второе мое преступление — то, что я позволял ее мучить.

— В том нет вашей вины, вы же ничего не знали.

— Я не имел права не знать. Без сомнения, я ненаблюдателен и абсолютно не приспособлен к жизни: лаборатория лишила меня способности чувствовать и оценивать все с точки зрения обыкновенного человека, но никто не отдает свою дочь, не получив взамен каких–либо гарантий. Мне следовало посоветоваться с друзьями… и с вами в первую очередь. Вы из тех, кто никогда не станет рабом того или иного типа существования! Вы бы предостерегли меня.

— Не знаю.

— Нет, знаете. Не относитесь ко мне с вашей идиотской снисходительностью. Вы все знали!

— Я догадывался, что с этим человеком она не будет счастлива, — мягко произнес Мейраль. — И потом, я видел…

— Вы видели ее страдания! Вы знали, что она в опасности. Как вы могли не предупредить меня?

— Мне казалось, я не вправе был…

— Но почему?

Краска стыда залила лицо молодого человека, он порывисто пожал плечами, демонстрируя свою неуверенность.

— Проклятая щепетильность! — пробурчал профессор, впадая в состояние суровой задумчивости.

— Вы слышали, что бунтовщики повержены? И что президент республики убит? — внезапно спросил Мейраль, чтобы немного встряхнуть старика.

Лангр в отчаянии покачал головой и, густо покраснев, произнес:

— Ах, я ничего, ровным счетом ничего не знаю! Я презираю моих современников, и все же мне очень стыдно, что я так безразличен к их драме.

— Мы ничем не могли им помочь!.. Наше ничтожное вмешательство лишь усугубило бы ситуацию. Не о том я жалею. Наше предназначение — совсем в другом, и, к сожалению, до сих пор нам не удалось его выполнить. Кто скажет, что произошло, пока мы спали? Какие чудесные превращения мы пропустили, каких ценных наблюдений лишились? Все человечество поддержало бы нас, если другие…

— Если другие уже не заняли наше место!

Ученые переглянулись с тоской во взгляде и с ощущением глубокой утраты самого великого открытия в их жизни.

— А может еще не поздно? — первым заговорил профессор.

— Вчера, прежде, чем уснуть, я наблюдал приостановление развития нашего необычного явления. Хотя нельзя быть до конца уверенным: усталость буквально сразила меня. Но на редкость спокойное утро, последовавшее за столь страшным перевозбуждением огромной массы народа, бесспорно, указывает на некие нарушения в окружающей среде.

— Что ж, тогда за работу! Если, конечно, вас не ждет какое–нибудь срочное дело.

С первых же опытов — наиболее общих и простых — исчезли многие сомнения. Рефракция световых лучей вроде бы нормализовалась. Однако после прохождения спектра одновременно сквозь несколько оптических призм стали различимы некоторые аномальные изменения, и никак не удавался эксперимент с поляризацией.

— Сколько времени мы потеряли! — досадовал Лангр. — Все из–за этого проклятого Веранна. Остальные ученые работали, пока мы были втравлены, по его милости, в это абсурдное происшествие.

Блуждающим взором он всматривался в отдаленные уголки лаборатории, думая обнаружить там вымышленных соперников, давно ставших навязчивой мыслью несправедливо обиженного старика.

— Ведь все, кто имеет дело с оптикой… — горько вздыхал он.

— Кто знает! — задумчиво произнес Мейраль. — Вероятно, человеческому глазу доступно лишь то, что сейчас видим мы с вами, и никто не обладает иными данными.

— Но давно можно было выяснить причины феномена! На это могло хватить ночи.

Жорж едва заметно пожал плечами. Бесполезно было рассуждать об уже свершившемся факте: после драки кулаками не машут.

— Конечно. Но что тут теперь поделаешь? Развитие процесса все–таки продолжается. Происходят чрезвычайно интересные вещи, и, пожалуй, мы станем свидетелями еще более уникальных событий. Я это чувствую!

Склонившись над столом, он все это время с достойной истинного ученого тщательностью разглядывал поверхность одной из промежуточных призм, пропускающей лучи.

— Вижу небольшую аномалию фиолетового, — задумчиво произнес Мейраль после короткой паузы.

Профессор заметно оживился, словно скаковая лошадь перед пробегом:

— Аномалию? Какого рода?

— Все та же бледноватая пелена… постойте, зона фиолетового пропадает буквально на глазах. Впрочем, я могу ошибаться, мои умственные способности сильно пострадали за прошедшую ночь.

Они тут же принялись проверять заключение, только что вынесенное Мейралем. С помощью микрометра удалось установить отсутствие насыщенных отрезков фиолетового и явное сокращение объема и интенсивности остальных цветов спектра.

— Вы правы, тысячу раз правы! Привычной для нас яркости красок нет и в помине! Многие цвета поглощены соседними, а около трети спектра вообще исчезло, — заключил Лангр. — Разумеется, и фиолетовый…

Продолжать не имело смысла. Показания всех приборов были идентичны. Полное отсутствие как химического, так и фосфоресцентного эффектов не оставляло никаких сомнений по поводу исчезновения ряда оттенков фиолетового. Исследование различных типов освещения, начиная с распространенных газового и электрического и заканчивая светом, исходящим из специальных установок, работающих на бензине, стеарине, угле, даже древесине, неумолимо свидетельствовало о катастрофе.

— Похоже, самые худшие гипотезы могут воплотиться в действительность. Что все–таки случилось минувшей ночью в Европе? — сокрушенно произнес молодой человек.

Он принялся просматривать газеты, в беспорядке лежащие на столе, надеясь найти там новости из провинций и из–за границы. Но в них содержались какие–то бесцветные сведения, отправленные в набор еще до захвата центрального телеграфа и почты. Лишь краткая депеша сообщала о беспорядках в Марселе и необычном брожении среди населения Лондона.

— Уже из этого можно заключить, что волнения распространяются с довольно существенной скоростью, — произнес профессор, потянувшись за колокольчиком, чтобы вызвать горничную. — Посмотрим–ка, что они еще пишут… Катрин, сходите за утренними газетами.

— Если хватит сил! — съязвила девица.

Спустя несколько минут в лабораторию были доставлены «Пресса», «Газета», «Пти Паризьен» и «Фигаро». Первые страницы в них были посвящены успеху военных в подавлении мятежа. Но дальше листы буквально пестрели многочисленными телеграммами из разных концов планеты, извещавшими о патологическом состоянии всего человечества. Выяснилось, что в Мадриде и Барселоне революционным массам удалось одержать достаточно легкую победу. Столкновения, повлекшие за собой большие человеческие жертвы, обагрили кровью весь Апеннинский полуостров. Беспорядки охватили Берлин, Гамбург, Дрезден, Вену, Будапешт, Прагу, Москву, Санкт–Петербург, Варшаву, Брюссель, Амстердам, Лондон, Ливерпуль, Дублин, Лиссабон, Нью–Йорк, Чикаго, БуэносАйрес, Стамбул, Киото и в среднем еще пятьдесят других городов мира. Повсюду происходили жестокие побоища, перетекавшие, как правило, в странное оцепенение. Бунты торжествовали по всей Мексике. Толпы протестующих, выдвигавших абсолютно различные требования, зачастую граничащие даже с абсурдом, были замечены также в Сан–Паулу и Афинах. Многие отдаленные уголки света оказались в полной изоляции, не имея возможности получать даже питание и медикаменты.

— Вот что окончательно избавляет нас от сомнений! — вскричал Лангр, отбрасывая в сторону «Фигаро». — Вся планета атакована какими–то непостижимыми для человеческого разума сверхъестественными силами.

— И, главное, никаких сведений научного порядка.

— Прекрасно, приступим к опытам.

В течение часа ученые с остервенелым упорством сменяли в приборах линзы и стеклянные пластины, направляли лучи то в одну сторону, то в другую, стараясь определить новые характеристики явления. В итоге удалось установить следующее: зоны оранжевого и красного цветов отличались теперь наибольшей интенсивностью, доминируя над немногими оставшимися цветами спектра; при этом состояние их все–таки Нельзя было назвать стабильным, они изредка пульсировали, меняя свою яркость.

— Все познается в сравнении, — заключил профессор. — Фиолетовый уже полностью исчез, теперь очередь за синим и индиго. Кстати, друг мой, обратите внимание, сам воздух за нашим окном приобрел какой–то буровато–песочный оттенок, словно старая, пожелтевшая от времени фотография. Думаю, что это следствие усиления оранжевого.

Неожиданно в комнате появилась служанка с выражением лица, достойным героини настоящей трагедии:

— Мадам Сабина желает поговорить с господином.

— Она боится войти в лабораторию? — спросил Лангр.

— Это оттого, что вы, сударь, работаете.

— Ничего, она нам не помешает.

Вслед за этим сразу же из–за двери показалась копна светлых волос, и профессорская дочь тихонько проскользнула в лабораторию. В это утро на белоснежном личике Сабины не было и следа от прежних страха и горечи, только томная грусть, придающая ее прекрасным синим глазам еще больше глубины и выразительности. Мейраль, сидевший за письменным столом своего учителя, поднял на нее взгляд, полный нежности и обиды. Лилейные плечи, движения ундины в блеске ночных светил, очарование ее свежести и хрупкости линий — все это напоминало далекую сказку, в которой осталась его молодость. Ему казалось, что, выйдя замуж за другого, Сабина предала его… он не простит ее никогда. С тех пор он познал всю тяжесть страданий отверженного и давно забыл, что значит наслаждаться полнотой и великолепием жизни.

— Я так поздно встала! — извинилась она.

— Неудивительно, ты ведь очень устала, — запротестовал отец, бережно обняв дочь. — Всех нас сразил этот странный сон. А что малыши?

— Они еще спят. Вчера все закончилось в три часа ночи! Сабина приблизилась к Жоржу:

— Я не забуду того, что вы для нас сделали! — тихо сказала она.

Мейраль изо всех сил сжал кулаки, пытаясь скрыть охватившее его волнение. Ему хотелось ответить, но слова словно застыли у него на языке, он замялся и покраснел.

— И правильно сделаешь, — крикнул старик из глубины комнаты. — Без Жоржа мы только зря потеряли бы время, а оно в такую лютую ночь…

Беспокойство омрачило милые черты молодой женщины:

— Что–то случилось?

— Ужасные вещи, мой ангел!.. возможно более страшные, чем… — он прервал себя рассеянным жестом. — Ты только не волнуйся. Мятеж подавлен, в городе и в стране сейчас все спокойно. Так или иначе, оставшимся в живых суждено погрузиться в хаос, окружающий нас с рождения и до последнего нашего вздоха!

Сабина заключила из вышесказанного, что ей угрожает лишь личная опасность и, вспомнив о Веранне, дрожащим голосом произнесла:

— Я не могу больше жить с этим человеком!

— Ты переселишься ко мне, — рассудил Лангр. — Я повел себя как полный идиот, отдав тебя в руки этому типу. Того, что произошло уже не исправить, но я не допущу новых страданий!

Она улыбнулась. Невозможно было предсказать будущее. Однако угрожающий образ мужа вновь заставил ее содрогнуться.

— А если он прибегнет к насилию?

— Пусть только попробует! — пригрозил отец и дружески положил руку на плечо Мейралю. — Он будет иметь дело со мной и вот с ним! Ах, почему не ты, мой мальчик, полюбил Сабину?

Жорж побледнел, и на губах его промелькнула едва заметная улыбка.

IV

Закат жизни

День выдался относительно спокойным. Радиотелеграммы оповещали о постепенном окончании волнений по всей планете, за исключением нескольких городов в Аргентине, Тасмании и Новой Зеландии, где, впрочем, тоже ощутимо снизился уровень народного помешательства. Однако новые несчастья не замедлили появиться. В этот раз они в меньшей степени коснулись низших слоев населения, зато не обошли стороной средний класс и представителей интеллигенции. В научных кругах с крайней обеспокоенностью следили за непривычными проявлениями солнечной активности. Не дополнив никакими новаторскими фактами результаты экспериментов профессора Лангра и его ученика, прославленные деятели мировой науки лишь констатировали вслед за ними уникальный феномен двойной рефракции лучей. В Париже, Берлине, Лондоне, Брюсселе, Риме, Амстердаме, во всей Центральной Европе завершение первой фазы аномалии наблюдалось приблизительно в полчетвертого утра. Несколько раньше это случилось в Восточной Европе и Азии, но в первую очередь — в северных районах Земли. В тропиках и особенно на Австралийском континенте, напротив, намечалось заметное отставание в развитии процесса. Время повсюду сверяли со временем по Гринвичу, где проведен нулевой меридиан, из чего можно было заключить, что фазы явления не зависели от передвижений солнца. На каждом этапе происходило нечто совсем новое и сразу же повторялось в разных частях света. Так, после семи часов утра везде было зафиксировано растворение фиолетовых оттенков спектра и потускнение оставшихся цветов, а к вечеру из них осталась лишь половина: исчезли синий, голубой, частично обесцветился зеленый.

Ученые отслеживали и множество сопутствующих таинственной метаморфозе явлений. Расчеты указывали на то, что яркость и мощность светового излучения оранжевого и красного за последние сутки сильно возросла. Многие, подобно Лангру и Мейралю, вскоре обнаружили, что оба эти цвета приобрели прежде неизвестные науке химические свойства. В то же время уменьшилась электрическая проводимость ряда металлов, и в этом смысле больше других досталось железу. Пострадали кабельные коммуникации, проложенные по морскому дну. Если рентабельность наземных средств сообщения для коротких расстояний оставалась в норме, то для больших расстояний использовать их стало невыгодно: слишком часто информация задерживалась, а иногда и не приходила вовсе. Затрудненным оказалось и движение радиоволн. Работа электростанций также оставляла желать лучшего.

За ночь необъяснимые нарушения только усилились. Подводные коммуникации полностью прекратили свое существование. Телеграфные линии функционировали с трудом, то и дело прерывая важные сообщения на полуслове. Перестали производиться необходимые для работы многих фабрик и лабораторий химические реакции. Древесный и каменный уголь теперь больше чадили, чем горели. Земное притяжение ослабло, и людям стало трудно передвигаться. Магнитные стрелки компасов давали неверные показания, что было крайне опасно для навигации. Грязно–желтый отлив вроде бы обычного солнечного света наводил на всех ужас.

День был мрачный, даже природа, казалось, погрузилась в траур. Человечество ощутило дыхание конца света. Все создания на Земле успели осознать серьезность подстерегающих их катаклизмов, магическую силу непонятного внешнего вмешательства и начали инстинктивно сбиваться в стаи, словно звери, почувствовавшие внезапную опасность. Нередко на улицах можно было встретить блуждающих в забытьи странных фантасмагорических личностей, напоминающих всем своим видом о неминуемой катастрофе. И никто ничего не знал! Самое страшное, что даже люди науки, всю свою жизнь просидевшие в лабораториях, изучавшие звездное небо либо копавшиеся в атомах и молекулах, не могли успокоить население, терзаемое предчувствием неминуемой смерти: они сумели лишь описать в мельчайших деталях все эпизоды развернувшейся драмы.

На третью ночь после случившегося аппараты, работавшие на электричестве, окончательно пришли в негодность. Провода пропускали ничтожное количество тока, радиоприборы заглохли. Утром стали совсем недоступны бесчисленные линии коммуникаций, соединявшие людей по всей планете. Многие родственники, друзья оказались полностью изолированы друг от друга. Такое существование могло ассоциироваться только с доисторическими временами: не было даже огня. Нефть, бензин, газ, уголь, дерево перестали воспламеняться. Чтобы согреться, необходимо было использовать малоизвестные вещества, с которыми также происходили неведомые доселе химические реакции: они мгновенно прогорали. Это наводило на мысль, что и они скоро будут не пригодны. Таким образом, за трое суток наметились все признаки будущей катастрофы. Не зная причин, общество находилось в беспомощном состоянии. Передвигаться по морю можно было под парусами и с помощью весел, на суше — запрягать лошадей в автомобили или повозки, однако люди лишились счастливой возможности разжигать костры на опушке леса или на берегу реки, как делали это их дикие предки.

Странное дело: жизнь продолжалась, несмотря ни на что. На полях зрела пшеница, прорастала молодая травка, распускались цветы, все живое выполняло свои привычные обязанности: в общем, органический мир, населяющий биосферу Земли, казалось, не был потревожен. Но и абсолютно не поврежденным его нельзя было назвать. Появлявшаяся новая зелень отливала медью, а человеческая кожа приобрела нездоровый пепельный тон. Физиологи наблюдали ослабление пигментирующих процессов в организме, что неминуемо вело к утрате его защитных свойств, главным образом, от вредного воздействия ультрафиолетовых лучей. Постепенно не только кожа, но и волосы, и радужная оболочка глаз начали бледнеть и обесцвечиваться, теряя пигментные клетки. При этом заметно уменьшилась восприимчивость тела к внешним раздражителям, снизился болевой порог. Страх продолжал терзать человеческие существа, но пульс заявлял о себе спокойными размеренными ударами, гораздо более редкими, чем в начале этих необъяснимых событий. Угроза нависла над всем миром, и оттого она казалась чуть менее жуткой: сообща ее было легче переносить. Не нужно было сражаться с бедой в одиночку, что зачастую приводит к тоске и полному разочарованию в жизни. У страдающих неизлечимыми заболеваниями, стариков, инвалидов появилось определенное чувство реванша над здоровыми и преуспевающими, что слегка ослабило их депрессию. Помимо подобных психологических моментов, было еще нечто вроде наркоза. Поскольку нервные окончания потеряли свойственную им чувствительность, раны и ушибы не доставляли больше сильных страданий. Все мысли и ощущения людей находились в состоянии покоя и умиротворенности. Внимание рассеялось, притупилась сообразительность, но сознание, несмотря ни на что, оставалось трезвым. Утром четвертого дня Лангр и Мейраль, после легкого завтрака, устроили в лаборатории импровизированное заседание.

— Теперь и зеленый совсем исчез! — вздыхал профессор.

Он был очень бледен, словно измученный тяжелой болезнью. Глаза уже не сияли, как прежде, его всегда живое лицо теперь походило на какую–то застывшую маску.

— Ничто теперь не сможет спасти человечество, — заключил он.

— Возможно, — согласился Мейраль. — Шансы у нас очень слабые. Однако надежда еще есть. Все будет зависеть от развития событий. Мне почему–то кажется, что эти катаклизмы не должны затянуться надолго. Они пройдут.

— Когда же, позвольте вас спросить?

— В этом вся проблема. Предположив, что изменения происходят с четкой регулярностью и через определенные промежутки времени, вполне можно установить конечный предел.

— Какой именно, простите? Я вижу множество вариантов! Во–первых, может погаснуть вообще весь свет вместе с инфракрасными лучами, и мы попросту погрузимся во тьму или же разрушение спектра навсегда остановится на желтом… оранжевом… красном… Пределов сотни!

— В таком случае, я называю пределом — прекращение всякого излучения и неминуемую гибель всех высших форм жизни. Смешно было бы думать, что млекопитающие устоят после утраты желтого и оранжевого цветов, даже если последняя фаза не будет долгой. Вероятность этого слишком мала. Но все же представим, что процесс достигнет своей критической точки, начнет рассеиваться последняя полоска спектра, а затем наступит ремиссия. Тогда спасением для нас станет время! Чем короче будут фазы, тем больше у нас шансов выжить. Надо лишь найти в себе силы выдержать страдания. Три дня понадобилось для исчезновения фиолетового, синего, голубого и зеленого… примерно еще день уйдет на желтый и день на оранжевый. Таким образом, через сорок восемь часов мы окажемся у последней черты, и почти сразу, по моим подсчетам, начнется обратный процесс.

Лангр с жалостью поглядел на своего коллегу:

— Мой бедный мальчик! Как можно строить какие–то гипотезы, когда даже самые неопровержимые научные истины летят коту под хвост! Нет никакого резона полагать, что излучение возобновится.

— Но не кажется ли вам, что присутствует все–таки некая Логика в ходе этих нарушений? К тому же, есть еще один плюс: интенсивность красного в последние часы сильно возРосла, а мы совсем не страдаем от температурных колебаний.

— Это слишком слабая надежда! — возразил профессор. — У нас есть все основания думать, что обычный солнечный свет мало–помалу перерождается в неизвестную нам энергию и, следовательно, надо ожидать каких–либо новых реакций… Но очередные реакции опять же не могут гарантировать, что процесс остановится… Не хочу огорчать вас, но по–моему нам не продержаться и без зеленых лучей. Я всегда считал этот цвет необходимым для жизни. Начало было таким внезапным, а развитие таким стремительным, что мой разум просто отказывается видеть в происходящем что–то еще, кроме смертельного исхода.

В течение получаса они упорно не прекращали исследований, хотя в глубине души каждый подозревал, что все усилия тщетны и надеяться бессмысленно. Наконец, Мейраль возобновил разговор:

— На ваш взгляд, происшествие имеет межпланетный, космический характер?

— Пожалуй, было бы по меньшей мере поспешно считать это результатом каких–то трансформаций на уровне околоземной орбиты, — авторитетно заявил профессор, протирая поверхность внушительного размера линзы. — Впрочем, не стоит ограничивать это и нашей солнечной системой, преувеличивая, тем самым, возможности влияния на Землю солнечных лучей. Ведь мы имеем дело с одинаковым типом излучения, как днем, так и ночью, как в отношении звездного света, так и пламени крошечной спички в наших руках. Последствия не были бы столь плачевны, если бы дело касалось Солнца. По крайней мере, мы бы страдали только в дневное время. Я склоняюсь к мысли, что это катастрофа более глобального масштаба.

Оптимизм настоящего первооткрывателя, до сих пор поддерживавший в нем силы, теперь совершенно покинул старика, отступив перед суровой правдой фактов:

— Несчастный умалишенный идиот! — вскричал он, внезапно ударив себя ладонью по лбу. — Безумный мечтатель! Человечество обречено на смерть, а ты копошишься в старых стекляшках!

Тяжелые сдавленные рыдания сотрясли его плечи.

— Я не выдержу этого! — стонал ученый. — Соберемся все вместе. Объединим наши ничтожные жизни, прежде чем все мы сгинем во мраке.

Мейраль слушал его с сочувствием, понимая, что страшные прогнозы касаются его самого, сопереживая и себе, вместе с тем и многочисленным народам планеты, ставшей в одночасье такой хрупкой и родной.

— Конечно, — ответил он, — надо быть вместе. Вам больше нельзя оставлять своих… даже на время. Это просто жестоко!

— Катрин! — позвал старик.

Явилась служанка и, хмуря лоб, уставилась на профессора. В желтом освещении комнаты на ее перепуганном лице заметнее проявлялись мелкие морщинки, и от этого она казалась гораздо старше своих лет.

— Передайте мадам Веранн, что мы ждем ее здесь вместе с детьми. Позовите также Берту и Сезарину, — ласково обратился к ней профессор. — И вы, если хотите, можете остаться с нами…

— О да, месье, очень хочу! — воскликнула девица, протянув руки навстречу хозяину.

Казалось, какой–то стадный инстинкт руководил в этот момент ее словами и жестами: она подсознательно прониклась доверием не столько к старику, чей жесткий и нелюдимый характер всегда держал ее в страхе, сколько к загадочным инструментам, собранным на столе и полках его лаборатории.

— Нет ли писем… газет? — спросил Лангр.

— Ни писем, ни газет. Месье знает, я уже принесла все, что было.

— Как жаль!

— Хотя может быть дневной выпуск… как вчера.

Спустя некоторое время в кабинет вошла Сабина в сопровождении детей и гувернантки. Рыжеватый свет плохо скрывал их бледность. Впрочем, малыши выглядели вполне здоровыми, лишь некоторая вялость проскальзывала в их робких движениях. Зато Сабина сильно осунулась и похудела от тревожных раздумий. У бедняжки совсем не осталось надежды. Годы испытаний в браке с Веранном и драматическая судьба горячо любимого отца надломили ее дух, лишили Доверия к людям, но в то же время научили терпеливо сносить несчастья. После стольких страданий, выпавших на ее долю, она почти не удивилась мучительной катастрофе, угрожающей человечеству. Между этим ужасным бедствием и ее личной скорбью даже установилась некая мистическая связь. Она с глубоким смирением ожидала конца света, но, по доброте душевной, переживала за всех близких и незнакомых ей людей. Сабина сожалела лишь об утраченных годах, о том, что позволила превратить свою молодую жизнь в невыносимую пытку.

Она изучала взглядом отца, пытаясь проникнуть в тайну его мыслей. Лангр стоял у окна, развернувшись к ней в полоборота, но, несмотря на такие меры предосторожности, он не сумел утаить от дочери свое отчаяние. Увидев его в профиль с насупленными бровями и часто моргающими от волнения ресницами, она тотчас же разгадала, в чем дело: эксперимент опять не дал никакого результата. Чтобы не наводить лишний раз ужас на Берту и Сезарину, она спросила тихо, почти шепотом:

— В чем же все–таки дело? Мы возвращаемся в средневековье?

Ответа не последовало. Внизу в приемной громко хлопнули дверью, и вскоре в комнату влетела Катрин.

— Газету принесли! — выпалила она, тяжело дыша, и вынула из кармана своего фартука короткий листок, сложенный вдвое и озаглавленный следующим образом: «Бюллетень — сводка последних событий, с трудом собранных группой журналистов и ученых, изданный с помощью ручного печатного станка».

Сведения оказались максимально сжатыми, презрительно–иронический стиль высказываний на этот раз был упразднен. Лангр жадно пробежал глазами строчки. Кроме незначительных подробностей, сведения научного характера не сообщали ничего для него нового и неожиданного. Многие факты являлись вполне предсказуемым следствием недавних событий. Но одно происшествие взволновало старика особенно сильно. В Париже за последние двадцать четыре часа смертность населения увеличилась в три раза. Дело продвигалось пугающе быстро. С восьми часов утра и до полудня медиками было зафиксировано тридцать девять смертельных исходов, с двенадцати до четырех часов дня — сорок пять, с четырех до восьми вечера — пятьдесят восемь, с восьми и до двенадцати ночи — восемьдесят два, с полуночи до четырех часов утра — сто восемьнадцать и, наконец, с четырех до восьми следующего дня — сто семьдесят семь смертельных случаев. В общем, за истекши сутки в столице скончалось пятьсот девятнадцать человек, и' большинство из них умерло от неизвестной и скоротечной болезни, без видимых страданий. Однако приблизительно за час до агонии больные проявляли сильное беспокойство, раздражительность, даже бред, метались из угла в угол, не находя себе места. Эти приступы своего рода паранойи заканчивались состоянием полной неподвижности, оцепенением и комой.

Заболевая, люди испытывали сильный озноб, ломоту во всем теле и чрезмерную усталость. И хотя эти симптомы напоминали лихорадку, болезнь развивалась значительно быстрее и всегда заканчивалась летальным исходом. Зрачки несчастных страдальцев были сильно расширены, кожа — сухая с необычными покраснениями, которые отливали апельсиновым тоном, что сильно отличалось от простого прилива крови.

Лангр передал Мейралю газету, сопроводив свое действие репликой:

— Это поворот в развитии органической химии!

— Увы! — тихо произнес Жорж, прочитав те же строки. — Угроза человеческой жизни возникла даже раньше, чем я предполагал.

Лангр прохаживался взад–вперед по комнате, то и дело размахивая руками и что–то бурча себе под нос. Сабина молча сидела в сторонке, не осмеливаясь заговорить с отцом, подспудно догадываясь о смысле новостей и готовясь к самому худшему. Берта, Сезарина и Катрин, забившись в угол и свернувшись там калачиком на крошечной кушетке, вручили свои судьбы в руки всесильного, как им представлялось, хозяина и совершенно отказывались о чем–либо думать.

Мейраль все еще просматривал газету. Краткая заметка оповещала о том, что животные тоже поддались неизвестной хвори. Сильнее всего это отразилось на травоядных; собаки и, особенно, кошки, напротив, сопротивлялись болезни лучше людей. Домашняя птица околевала не чаще обычного, а в отношении диких пернатых не велось никакой статистики, впрочем, то же касалось и насекомых.

Ученые обменялись взглядом, полным тоски и тревоги. Лангр вновь метнулся к столу и, схватив лупу, уставился на блеклую полоску света, пронизывающую прибор. На несколько минут он застыл в этой позе, склонившись над аппаратом и лишь меняя пластины и линзы. Потом медленно произнес:

— Уже и желтый затронут!

Наступила тяжелая пауза. Любые слова в этот момент казались бесполезными. Будто холодом сковало этот небольшой островок захлебнувшихся в океане ужаса ничтожных хрупких созданий. В окно виднелись крыши Люксембургского дворца, несколько прохожих медленно, еле передвигая ноги, плелись по тротуару, пугливо озираясь по сторонам, словно скрываясь от преследования. Не видно было ни машин, ни других транспортных средств. Над городом воцарилось траурное молчание. На дворцовой башне часы пробили полдень. Мелодия звучала как–то слишком величественно, словно доносилась из глубины тысячелетий, как похоронный звон по истории всего человечества.

— Пора обедать, — машинально произнес Лангр. Катрин, выбравшись из своей скорлупы, с трудом привела разум в порядок:

— Сейчас подам, сударь, — сказала она.

Через десять минут все собрались в столовой. На столе стояли только консервы и то немногое, что удалось разыскать в кухонных закромах: фрукты, бисквиты и вино. Лангр и Мейраль отнеслись к блюдам с крайним недоверием. Их пугало, что продукты могли изменить свой состав и стать совсем непригодными для еды. Однако все обошлось: они были голодны, а скромная пиш, а не лишена своих вкусовых качеств. К тому же, вино слегка взбодрило несчастных, притупив чувство тревоги, заставив забыть о грозящей всем гибели.

— Что ни говори, а судьба милосердна к нам! — ухмыльнулся Мейраль.

Лангр, чтобы разогнать свой скептицизм, залпом выпив наполненный до краев бокал и, рассмеявшись, воскликнул:

— Ничего, мы выкрутимся!

Усадив малышку Марту к себе на колени, он с удовлетворением окинул взглядом присутствующих. Старик походил в этот момент на обреченного на смерть больного, который, получив свою дозу опиума или морфина, на время забыл о боли, но, в то же время, уже ощущает прочную связь с иным миром. Отцовская нежность переполняла его сердце, соединившись с любовью и заботой ко всей человеческой расе, к земной жизни, захваченной невероятной мистической силой, несравнимой ни с какими другими бедами, неоднократно угрожавшими планете и повергавшими ее в хаос.

— Я хочу видеть людей… быть с себе подобными! — воскликнул старик, охваченный внезапным порывом.

Едва он произнес эти слова, аналогичное желание тут же закралось в души Жоржу, Сабине и остальным, вплоть до прислуги. Каждый в меру своей образованности и природной интуиции ощутил вдруг прочную неразрывную связь со всем миром, со всеми существами, населяющими Землю.

Перед домом улица оказалась совершенно безлюдна, все прохожие сгрудились в одном месте: между улицами Ге–Люссак и Сен–Жак. Они передвигались парами или группами по несколько человек, сохраняя молчание и тупо глядя перед собой. Давящая тишина, отсутствие посторонних шумов, машин с дребезжащими моторами и клаксонами делало город похожим на саркофаг египетской мумии под желтым, звенящим от зноя небом. Даже стук каблуков звучал приглушенно, словно вся обувь была из фетра. Лица выражали безразличие или скорбь от потери родных, а вялость притупляла чувство страха перед будущим.

На бульваре Сен–Мишель здоровенные молодые парни объединялись в шайки. То и дело сквозь их толпу боязливо проскальзывали накрашенные девицы с карминовыми губами, будто участвующие в каком–то жутком обряде. Изредка из толпы выплывала мертвенно бледная физиономия какогонибудь философа или исследователя с затуманенным взором. Встречались рабочие, ремесленники, замешанные в погромах и убийстве президента, разные забулдыги, бандиты и совсем маргинальные субъекты, и все они жались друг к другу, словно замерзшие бродячие собаки. Предчувствие катастрофы и гибель находящихся рядом с ними людей сдерживали все их преступные импульсы. Чувствовалась схожесть эмоций и желаний. Простой люд понимал так же ясно, как и самые зазнавшиеся интеллектуалы, что эти события представляют собой угрозу великому предназначению человечества. Если бы океан вдруг затопил континенты или зловещая эпидемия унесла жизни всех населявших планету существ, упал гигантский метеорит или сошедший с орбиты спутник врезался в Землю — это были бы события, доступные для человеческого разума, похожие на то, что когда–то уже случалось на планете. Но фантастическая перестройка спектра — эта агония света и красок, повлиявшая в равной степени и на состояние крошечного огонька, и на излучение Солнца и далеких звезд, в одно мгновение готова были разрушить всю тысячелетнюю историю совместного существования животных и человека.

— Они смирились с этим гораздо быстрее, чем можно было себе представить, — удивился профессор. — А почему бы и нет, собственно? Смерть, так или иначе, настигла бы каждого по одиночке, а теперь мы все уйдем вместе… Скольким из нас удастся избежать раковых опухолей, бессонных ночей, терзающих удушьем, подагры, старческого слабоумия, наконец, — всех этих напастей, от которых испокон веков страдали люди!

Собственные рассуждения, однако, нисколько не утешали Лангра. Общество, которое он всегда недолюбливал и даже презирал, казалось теперь бесконечно близким и дорогим. Предчувствие скорой смерти не покидало его ни на секунду, но желание помочь своим несчастным собратьям превосходило во сто крат его собственную драму. Если бы он только знал рецепт спасения… Они шли рука об руку, не понимая, для чего оставили надежное укрытие и чувствуя лишь насущную необходимость видеть рядом с собой таких же, как они, обреченных. Внутри каждого в эти минуты всколыхнулись религиозные чувства, души их прониклись священным ужасом перед гибелью, грозящей миллиардам живых существ.

Вдруг Сабина метнулась в сторону и заслонила собой детей. Вслед за ней насторожился Мейраль, пристально всматриваясь в какого–то серого человека на противоположной стороне улицы. Это был Веранн. Медленно, с блуждающим как у слабоумного взором он плелся по тротуару, спотыкаясь и задевая прохожих.

— И что с того? — подумал про себя молодой человек. — Это лишь еще один страдалец, такой же, как мы.

— Что с вами? Куда вы смотрите? — засуетился профессор.

Оглядевшись, он в свою очередь заметил столь ненавистную ему персону и со злости погрозил зятю кулаком. В этот момент толпа на время скрыла Веранна из поля зрения, и совсем рядом они увидели, как к потерявшему сознание подростку бросились на помощь двое мужчин. Послышался тихий, едва уловимый ропот, приглушенный, как вздох усталых, ко всему готовых людей. Затем, друг за другом, какой–то студент соскользнул на тротуар, прислонясь к фасаду, а вдалеке на мостовую как подкошенный рухнул ребенок лет шести. Люди поочередно падали наземь, словно скованные какой–то незримой цепью. Умирающих сразу подхватывали и относили в сторону.

— Болезнь распространяется! — раздался голос стоящего рядом высокого худого мужчины.

Подняв глаза, Лангр узнал своего старого знакомого — доктора Девальера.

— Какая болезнь? — спросил он машинально. Девальер протянул профессору руку:

— Не знаю, что это, — признался он, — но последние три часа выдались крайне тяжелыми. Мне приходится констатировать все больше внезапных смертей, а причина до сих пор не известна.

Пока друзья говорили, за их спинами вновь раздался жалобный стон. Полицейский и двое рабочих пытались поддержать грузную женщину, оседавшую под тяжестью своего тела. Широко распахнутые остекленевшие глаза уставились в одну точку. Доктор наклонился к ней и пощупал пульс, прижав пальцем сонную артерию. Из груди жертвы вырвался выдох.

— Она умерла! — заявил Девальер.

Сабину парализовал ужас. Она закрыла лицо руками и, разрыдавшись, уткнулась в плечо Мейралю.

— Надо возвращаться, — шепнул молодой человек учителю. — Вдруг это инфекция?

Они повернули назад. Их маленькая прогулка не принесла никому облегчения, лишь еще больше напугала детей и прислугу. На улице Сомерар прямо на ступеньках кафе «Вашет» лежало тело погибшего пожилого мужчины, а чуть поодаль лавочник держал на руках бездыханную маленькую девочку. Лангр взял Сабину за руку. Мейраль прижимал к груди заснувшего малыша. Шли они очень быстро. Обратный путь казался бесконечным. Нарастающая усталость мешала нормально двигаться, ноги стали ватными, от смутных предчувствий сосало под ложечкой. Ближе к дому прохожих совсем не стало, лишь высоко в небе нестерпимо палило красное солнце, припекая их непокрытые головы.

— Наконец–то! — облегченно вздохнул профессор, вступив на порог родного дома.

Он живо протолкнул в дверь дочь, заметив позади человека, тащившего чье–то неподвижное тело… Вскоре они опять сидели в лаборатории, каждый замкнувшись в собственном мирке. И хотя опасность перестала ощущаться так явно, как на улице, успокоение не пришло. Очень скоро всех охватил озноб, появилась вялость, тело ломило, как после долгих часов тяжелых физических нагрузок. Они боялись взглянуть друг другу в лицо: такой бледной и посеревшей казалась кожа.

Сверившись с приборами, ученые определили, что желтый цвет начал рассеиваться, а яркие тона совсем стерлись.

— Похоже, дело обстоит еще хуже, чем я думал, — сказал Лангр. — Температура быстро упала… и интенсивность красного начала снижаться.

— Несколько градусов еще ничего не значат! Что касается спектра, будем надеяться, что яркость придет в норму и останется в таком положении хотя бы до начала ремиссии…

— Поражаюсь твоему оптимизму, сынок! — с саркастической улыбкой заметил профессор.

V

Всепожирающая смерть

Лангр, съежившись калачиком в кресле и завернувшись сразу в несколько пледов, усиленно потирал руки, чтобы согреться. Холод пронизывал до костей, сопровождаясь наплывами внезапного страха и раздражительности. Непереносимое напряжение сдавливало затылок. Берта, как загнанный зверь, дрожала всем телом и жалась к стене, словно искала выход из замкнутого пространства.

— Смерть! Смерть! Смерть! — выла горничная.

Вдруг она пошатнулась, обернулась вокруг себя, будто бы получила пулю в лоб, в скорбном порыве вскинула к потолку руки и повалилась на пол. Лангр и Мейраль тут же бросились к ней на помощь, стараясь приподнять голову девушки, чтобы ей было легче дышать. Берта билась в конвульсиях, щеки ее ввалились, широко распахнутые глаза потеряли всякое осмысленное выражение.

— Берта!… Бедная Берта! — восклицала Сабина.

Она любила несчастную девушку за добрый и терпеливый характер.

— Берта умерла! — с хрипом вырвалось из уст несчастной, и последняя судорога скривила губы в страдальческой улыбке.

— Врача! — заорал Лангр.

Одна из служанок, спотыкаясь, медленно потащилась к двери, но Мейраль опередил ее. Явившийся доктор был маленьким коренастым человечком лет пятидесяти с забавной козлиной бородкой, левая половина которой была совершенно седой, а правая пока еще оставалась черной. Он внимательно обследовал тело и безразличным тоном пробормотал:

— Нам про это ничего не известно! Болезнь не имеет названия. Если так будет продолжаться… ни один человек… никто…

Небрежно махнув рукой, он приподнял веки погибшей девушки и осмотрел зрачки:

— Боже, у них теперь такой взгляд! Никогда раньше мне не приходилось видеть подобное. Делать нечего, мы прописываем снотворное либо успокоительное, но это лишь для очистки совести… симптомы такие странные… Врачи больше не исцеляют!

И виновато пожав плечами, добавил:

— Простите, меня ждут еще в одном месте… меня ждут везде.

После ухода доктора они долго молча сидели, каждый в своем углу. Утешала их лишь собственная вялость, так как моменты оцепенения, когда все мысли и чувства замирали, помогали на время смягчить страдания. Однако, вернувшись к реальности, душа наполнялась ледяным трепетом, а тоска методично затягивала свою удавку, как змея медленно душит жертву. Онемение чувств и последующее пробуждение сменяли друг друга в четко установленном ритме, причем и у взрослых, и у детей болезнь протекала с одинаковыми осложнениями.

В пять часов Лангр и Мейраль зафиксировали понижение температуры еще на несколько градусов. Не успев убрать аппаратуру, которая становилась с каждым часом все бесполезнее, они услышали настойчивый стук в дверь. В прихожей послышались возгласы возмущения и перешептывание.

— К нам посетитель? — съязвил профессор.

На пороге комнаты показалась высокая худая фигура зятя. Сгорбленный, словно старик, Веранн виновато переминался с ноги на ногу и покусывал дрожащие в ознобе губы. Затем, смиренно склонив голову, запричитал:

— Я решился прийти потому, что скоро для всех наступит конец, и я хочу умереть рядом с моими детьми и женщиной, которую люблю.

— Вы ее не стоите! — возмутился Лангр.

Если бы Веранн угадал время и пришел тогда, когда приступ вялости еще продолжался, его, возможно, приняли бы без возражений. Но онемение успело достичь своего пика и пошло на спад: вид «неприятеля» поверг старика в бешенство и расстроил Сабину.

— Именно так! Не стоите! — продолжал ученый, ярость которого граничила с бредом. — Вы не заслуживаете смерти рядом с вашими невинными жертвами, а мы не заслужили в последние минуты жизни терпеть присутствие вашей гнусной рожи!

— Поверьте, мне очень плохо сейчас! — рыдал Веранн. — Что сделано, того уже не исправишь! Мои поступки непростительны, но всему виной — моя безграничная любовь к этой женщине! А эти бедные создания — это ведь мои родные дети! Сжальтесь, прошу вас. Разрешите мне хоть в уголке притулиться… Сабина, неужели ты так бессердечна?

— Да, да… пусть он останется! — вздохнула молодая женщина, пряча заплаканное лицо в ладонях.

Все разом замолчали. В тишине, казалось, слышны были шаги самой смерти, чувствовалось ее ледяное дыхание. От холода начинали стучать зубы. Рыжеватое освещение лаборатории расписывало лица людей неясными тенями и бликами, похожими на отсветы пламени далекого погребального костра у первобытных народов.

— Что же теперь с ним делать? — обратился старик к Мейралю.

— Простить!

— Простить? Никогда! Я не вынесу присутствия этого типа! — бурчал профессор.

— Спасибо! — прохрипел Пьер, сообразив, что участь его решена и с благодарностью глядя в глаза молодому человеку.

Его трясло больше других, и ноги совсем его не держали. После минутного замешательства, он осмелился спросить:

— Где я могу разместиться?

— Оставайтесь тут, с нами, — произнесла Сабина, сделав над собой усилие. Пьер в раскаянии припал губами к ее руке.

Надвигались сумерки. В западном окне был отчетливо виден огромный малиново–красный шар, возможно, в последний раз и навсегда заходящего за горизонт солнца. Неподвижные облака в отблесках заката напоминали гигантские, набухшие кровью губы. Состояние Веранна ухудшилось. Прислонясь спиной к шкафу, он некоторое время сидел так, не шелохнувшись, и тяжело дышал, хрипя, как подстреленный зверь. Голова его сильно склонилась вправо и почти лежала на плече, один глаз был закрыт, другой, с бегающим зрачком, тупо смотрел в пол. Вдруг он резко встряхнул головой, затуманенным взором оглядел окружающих и прошептал:

— Творятся чудовищные вещи!

Затем, вскочив на ноги и сотрясаясь всем телом от толчков застывающей в венах крови, он кинулся к окну. Сначала всем показалось, что он хочет покончить с собой. Но Веранн, взглянув на сумеречный город, отстранился от рамы и упал на колени перед женой.

— Прости меня, — застонал он, — ты была для меня всем… Я хотел видеть тебя счастливой, каждую секунду пока бьется мое сердце! Я был готов на все ради твоей любви! Но я так боялся тебя потерять, и этот страх изгрыз мою душу. Ревность стала палачом того, кто дорожил тобой больше жизни. Ты простишь меня, правда же… ты простишь?

— В моем сердце нет злости, в нем вообще не осталось никаких чувств, — сказала она.

Он застыл, словно камень, в той позе, в которой находился, сжимая в своих руках руку Сабины. Дрожь усилилась, лицо свела судорога, он стал заваливаться на бок. Мейраль едва успел подхватить его в этот момент.

— Смерть! — твердил он в приступе удушья — … смерть! Его усадили в кресло, но уже было ясно, что это конец.

Глаза Пьера остекленели, он водил в воздухе трясущимися руками, затем послышались хрипы, и его не стало.

Сабина с воплем отчаяния бросилась на тело мужа и, забыв все обиды, принялась целовать его холодные бледные губы. Смерть примирила их. Мейраль, наблюдая всю эту сцену, ужасался собственным мыслям, стыдился их: Сабина, такая прекрасная и благоухающая как цветок, такая просветленная в своем горе, теперь — свободна! Сколько надежд могло бы быть с этим связано, а тут — конец света! Какая несправедливость! Солнце совсем исчезло за серыми крышами парижских домов. Густыми пепельно–кровавыми сумерками начиналась ночь, несущая с собой погибель всему живому. За несколько минут температура упала сразу на восемь градусов. Лангр скорбно произнес:

— Скоро станет совсем холодно… и совсем темно. Луна взойдет только в полночь. Надо закутаться потеплее!

— Прикажете уложить детей? — спросила Катрин.

— Только не в спальне… мы не расстанемся больше! Пока не стемнело, принесите матрасы, одеяла и пальто — словом, все теплые вещи, какие только есть в доме!

Лабораторию превратили в гигантского размера постель, устелив весь пол подушками и матрасами. Затем, перекусив на скорую руку, легли, прижавшись друг к другу, как бездомные, вынужденные спать под открытым небом в холод и дождь. На почерневшем небе стали появляться звезды: Альтаир, Вега, Денеб, Альдебаран, Юпитер, Капелла, — все они сияли безжалостным лилово–красным свечением. Вновь начинался приступ оцепенения. Под влиянием сонливости улетучивалась тоска. Из последних сил Лангр, Мейраль и Сабина попытались бороться с нарастающим холодом.

— Вот и зима пришла!.. вечная зима! — бормотал старик. Очертания знакомых лиц и предметов стирались, меняясь в размерах, расплываясь во мраке, сгущавшемся над комнатой.

— Жаль, мы не успели увидеть, как исчезают красные лучи! — раздался в темноте голос Мейраля.

В полусне Катрин, нащупав рукой коробок со спичками, сползла с постели и, пытаясь разжечь огонь, уничтожила их все до единой. Комната наполнилась запахом серы, а несчастная твердила без остановки, словно в бреду:

— Мы что… больше не увидим огонь? Не будет огня, никогда… никогда?

Они не различали друг друга уже давно, все поглотила ночь. Старик привлек к себе Сабину, по–отечески обнял Жоржа, и прошептал, с трудом шевеля языком:

— Бедная моя малышка! Мой дорогой Жорж! Вот она последняя ночь человечества! А мы могли бы… Я вас так нежно любил… никогда больше…

Как сквозь туман доносились до них его слова. Холод становился нестерпимым.

— Прощайте! — сказал он, наконец. — Океан вечности поглотит…

Профессор умолк. Теперь в лаборатории слышалось только дыхание: тихо стонала Катрин, посапывали дети. Мейраль сделал над собой усилие и, приподнявшись на локте, облокотился на подушку.

Его будто бы охватил странный сон, сон наяву, сон всего человечества, сон веков, тысячелетий. На поверхности огромной черной планеты в кромешной тьме ему явились призраки его детства: родительское поместье, луга, речка и мама. Ему хотелось дотянуться до нее рукой, обнять. Но конечности его онемели, он не мог пошевельнуть даже пальцем.

Несмотря на две шубы и одеяло, его до самого нутра пронизывал острый холод, ног он совсем не чувствовал «… миллиарды моих собратьев доживают последние часы на Земле! » — думал Жорж. Он прислушался к тихому дыханию Сабины, сердце его сжалось, возможно, в последний раз. Вскоре дрожь прекратилась. Снизу вверх по всему телу разливалось блаженное тепло. Плечи его обмякли, он уронил голову на подушку и застыл.

VI

Рассвет

Слабый солнечный свет медного оттенка пробивался сквозь шторы восточного окна. Мейраль открыл глаза, и, не оправившись сразу от долгого сна, пролежал без движенья несколько минут. Затем понемногу мысли его прояснились, и он вспомнил тот жуткий кошмар, который пришлось вытерпеть накануне. Молодой человек все еще не мог пошевелиться, у него появилось странное чувство, что ему ампутировали конечности. Наконец, с трудом повернув шею, он огляделся и осторожно, чтобы не потревожить спящих, поднялся с постели. Но, почувствовав резкое головокружение и тошноту, присел на пол и стал прислушиваться. В полной тишине дыхания совсем не было слышно.

— Они умерли! — в страхе прошептал Мейраль.

На четвереньках он подполз к ближайшему матрасу и нащупал под грудой тряпья жесткую седую шевелюру профессора. Грудь Жоржа стеснила смертельная тоска. Появилась мысль вернуться на свое ложе и дождаться конца, не предпринимая больше никаких попыток, чтобы выжить. Но какая–то неведомая сила остановила его, и он, в последней надежде, дотронулся до щеки учителя. Лицо было холодным. Никаких признаков жизни, ни единого вздоха! Жорж вновь попробовал встать. Как привидение, поплелся он к другим матрасам. Лица остальных были так же холодны, тела лежали неподвижно, грудь не вздымалась ни у кого.

— Бог мой, какое горе! Горе! — вырвался у него стон. Жорж склонился к Сабине, и слезы потекли по его щекам.

Немой протест закипал в нем. Он не мог больше мириться с тем, что усилия стольких веков эволюции готовы кануть в небытие. Но он не разразился рыданиями: для этого его скорбь была слишком глубокой, даже сакральной. Напротив, в душе родился трепет перед величием, грандиозностью катастрофы. Принесенные в жертву людские жизни стоят не больше, чем судьба улья или муравейника в нескончаемом круговороте, взаимопроникновении энергий… и, в конце концов, чем было существование долгих веков человеческой истории, если не бесконечной чередой войн и междоусобиц, и кем был сам человек, если не чудовищем, пожирающим себе подобных, убивающим и порабощающим своих собратьев? Так с какой стати тогда концу быть гармоничным?

— Ах, нет же, нет! — спорил с собой Мейраль. — Какая к черту гармония… это несправедливо, так не должно быть!

Мысли опять начинали путаться в голове. Вновь наступал приступ отупения. Он чувствовал себя глубоко несчастным. И на глазах превращался в ничтожное всхлипывающее существо, в мелкую сошку, пришибленную огромной неведомой силой, как насекомое холодом первых осенних дней.

Он стал терять координацию, в глазах померкло, тошнота вновь подступила к горлу. Мейраль сообразил, что потеряет сознание, если сию секунду не доберется до кровати. Кое–как он дополз и вновь спрятался в одеяла.

Рассвело. Настал новый день, похожий, скорее, на полярную ночь, когда северная заря сразу же тонет в тяжелых свинцовых тучах. Стояла мертвая тишина и за окнами, и в лаборатории — во всем городе. И на этот раз первым очнулся Мейраль и тут же обратил взор к неподвижным очертаниям дорогих ему людей:

— Я один!.. Совсем один!

Его охватила жуткая паника. Ни одно впечатление невозможно было задержать в памяти, в мозгу безостановочно вертелись разные мысли, проносясь мимо, словно смытые речным потоком. Молодой человек поднялся, одержимый единственным оставшимся еще ощущением — зверским чувством голода… Тупое животное чувство привело его прямиком на кухню, где он с жадностью проглотил несколько бисквитов и подкрепился шоколадом. Еда была отвратительной, лишенной всякого вкуса, но принесла ему пользу, немного прояснив голову, укрепив тело и наделив оптимизмом душу.

— До конца! — заявил он сам себе. — Нужно, чтобы желания не покидали тебя до самого смертного часа!

В лаборатории боль снова вернулась и сжала сердце в тиски. Он боялся приблизиться к своим товарищам, боялся наклониться, боялся прислушаться. Ему так не хотелось, лишать себя последней надежды и, чтобы потянуть время и хоть не надолго отсрочить страшный вывод, он направился к рабочему столу.

Термометр показывал семь градусов ниже нуля.

— Это на двадцать три градуса ниже нормы! — машинально пробормотал Мейраль.

Он проверил и солнечный спектр. Никаких изменений. Сердце его колотилось: зона желтого оставалась на месте с едва уловимыми нарушениями свечения.

— Если бы процесс продолжался в том же ритме, — рассуждал он, — желтый должен был бы уже исчезнуть. Вероятно…

Он не верил своим глазам, вглядываясь все пристальней, исследуя зону еще и еще раз: это помогало ему лучше формулировать свои мысли.

— Вполне возможно, что желтый был затронут значительно глубже других цветов, и это спасло положение. Что бы то ни было, но скоро должна наступить обратная реакция, как я и предсказывал.

Жорж без конца твердил: «Обратная реакция! Обратная реакция! », — молитвенно складывая руки. Наконец он ощутил прилив смелости и решился наконец подойти к друзьям. Сначала он склонился над крошкой Робером. Лицо мальчика оставалось холодным, дыхания не было слышно. Мейраль откинул одеяло, в надежде определить бьется ли сердце. Но и тут его постигла неудача. Ледяное тельце малыша неподвижно лежало на постели, и все же это не была окоченелость мертвого тела. Состояние остальных — Лангра, Сабины, маленькой Марты, горничных — было аналогичным.

— Это не трупное окоченение! — воскликнул Жорж.

Чтобы окончательно утвердиться в своих предположениях, он измерил температуру у самого пожилого и самого маленького из своих пациентов. Она стабильно держалась на отметке в двадцать градусов.

— Они живы!.. Конечно, ниточка, связывающая их с жизнью слишком непрочная… тонкая… Но они живы!

Однако охватившие Мейраля радостные эмоции скоро улетучились. Молодой человек испугался, что новый приступ оцепенения овладеет им, и он не сможет вовремя прийти им на помощь. Тогда они останутся одни в критическом состоянии, и последствия могут быть самые страшные. Но прошло четверть часа, а его самочувствие не изменилось. Движения были слегка замедлены, но возбуждение исчезло. Потихоньку вернулись прежние ощущения, мысли в голове прояснились. Он принял все возможные меры и даже воспользовался полярископом — для чего пришлось снова устанавливать собранную накануне аппаратуру — чтобы убедиться в точности прохождения реакций и избежать случайного результата при вычислении математических уравнений.

В десять часов утра на термометре было уже девять градусов ниже нуля: на два градуса меньше, чем при его пробуждении. Однако никаких изменений в состоянии больных не наблюдалось. Симптомы напоминали, с одной стороны — поведение впавших в зимнюю спячку животных, а с другой — глубокий летаргический сон. Но опасность не исчезла: люди не могли самостоятельно бороться с холодом. То, что Мейраль старательно обвернул их головы платками и теплыми полотенцами и нагромоздил на них свои собственные одеяла, мало чем спасало положение. Больной организм должен был сам начать борьбу за выживание, только в этом случае счастливый исход был обеспечен. В одиннадцать Мейраль снова проверил состояние спектра, и радости его не было предела: зеленый цвет начал возвращаться! Обратная реакция началась.

— И все же, все же, — бормотал он в слезах, — … я верил, что мы выживем!

В эту минуту он думал не о себе, а о спасении жизни, всей жизни на Земле. Он усилием воли отгонял от себя не дававшие покоя мысли: «А вдруг это только очередной скачок энергии? А что, если его близкие не очнутся? » В полдень температура упала до десяти градусов. Мейраль, кутаясь в тяжелые шубы, едва переносил жуткий холод, но, несмотря на все это, зона зеленого продолжала расширяться. Вновь страшно захотелось есть. Он спустился на кухню и перекусил тем, что осталось после завтрака. Подкрепившись, Жорж устроился в большом профессорском кресле, подогнув под себя ноги и накрывшись с головой пледом из гагачьего пуха, и опять задремал. Организм восстанавливался с трудом: молодой человек проспал так до вечера. Пробило шесть часов, а холод по–прежнему пронизывал до костей, и у неподвижно лежащих людей не наблюдалось никаких признаков выздоровления. Дыхание их по–прежнему оставалось неуловимым для человеческого уха, на бледных лицах не дрогнул ни один мускул. Они больше походили на мертвецов, чем на живых.

— Если бы мне удалось разжечь огонь! — подумал Мейраль.

На всякий случай он попытался, но спички не поддавались. Как химические, так и электрические процессы все еще были невозможны. Тем временем спектр постепенно обретал голубые лучи, а магнитная стрелка компаса, до тех пор зависшая в неподвижности, начала медленно сдвигаться в сторону северо–запада, то есть на пятнадцать градусов приблизилась к своему прежнему настоящему положению. Этот, казалось, незначительный факт доставил Жоржу немалую радость: ослабление магнитного поля Земли было одной из проблем, особенно сильно его беспокоивших.

— Ничего… значит, скоро появится и электричество, — успокаивал себя Мейраль, накручивая ручку аппарата, чтобы добиться вспышки.

Между тем Жоржа все больше тревожило то, что он не сумеет «оживить» собратьев по несчастью. А поскольку отчаяние всегда принимает форму, сообразную обстоятельствам, его огорчало теперь, что жизнь возрождается, бесценный свет вновь обретает свою живительную силу, а его дорогой учитель и Сабина не могут присутствовать при этом чудесном воскрешении. Он уже неоднократно пытался с помощью растираний и массажа привести в чувство детей, чей внешний облик внушал ему больше надежды на счастливый исход. Но у него ничего не выходило. На этот раз солнце очень быстро исчезло за крышами домов, и наступила полная темнота. Огня Мейраль так и не получил, а луна появилась лишь в два часа ночи. Однако, будучи по–настоящему увлеченным человеком, он все это время ни на минуту не прекращал эксперимента. И действительно, электрическое напряжение росло по мере того, как он, не останавливаясь, крутил ручку прибора. — Огонь… как же нужен огонь! — причитал Жорж. — Эта ночь будет холоднее предыдущей, а они так ослабли… совершенно ни на что не реагируют. Ну же, давай! Высекайся! Наконец, появились первые искорки и вслед за тем яркая вспышка. Тогда невероятная идея взбрела ему на ум: подсоединив электроды к головке маленькой Марты, он направил туда положительные импульсы, а к ноге девочки поступал ток от отрицательного полюса. Получилось что–то вроде электрошока, но нужного результата не последовало. Жорж осторожно повторил опыт, и вскоре реснички у нее дрогнули, губы приоткрылись, чтобы сделать глоток воздуха: Марта дышала! Эксперимент окончательно развеял его сомнения, доказав, что девочка жива. Теперь усталый и довольный Мейраль и не думал бороться со сном, он наперед знал все фазы обратного процесса — в наблюдении они не нуждались. На следующий день молодой человек проснулся в прекрасном самочувствии. Солнечный свет, наполнявший лабораторию, почти не отличался от ярких весенних лучей прошлой жизни, той, что была до планетарной катастрофы. Какая огромная разница между этим светом и желтым гнетущим свечением последних дней! Едва оказавшись на ногах, Жорж сразу же бросился к аппаратуре и даже присвистнул от радости, как в дни своего детства: голубая зона полностью восстановилась. — Обратный процесс протекает гораздо быстрее! — подумал он, потирая ладони. — Если и дальше все так пойдет, уже к полудню мы получим синий.

Первоначальный порыв его был столь стремителен, что он лишь спустя несколько минут вспомнил об опасности, нависшей над жизнями его близких. При виде распростертых на матрасах неподвижных тел у него вновь сжалось сердце. Он с душевным трепетом приблизился к учителю. Старик лежал все в той же позе, что и накануне вечером, но, присмотревшись, Жорж обнаружил серьезные изменения: вернулось дыхание, прощупывался слабый пульс, четко слышались удары сердца. То же самое можно было сказать о Сабине, детях, служанках, хотя оставались все признаки глубокого летаргического сна.

— Спасены!.. Они спасены! — твердил про себя счастливый Мейраль, и сердце его готово было выпрыгнуть из груди от счастья.

При этом будить их он не торопился. Убежденный в том, что в подобных обстоятельствах необходимо положиться на саму природу, он решил подождать еще, по меньшей мере, часа два. А пока он опять подкрепил свои силы парочкой черствых бисквитов и остатками шоколада недельной давности. Вкус пищи, однако, изменился в лучшую сторону, теперь он не походил больше на вчерашнюю массу, пресную и тягучую как резина.

— Это лучшая еда в моей жизни! — подумал Мейраль, с неприязнью вспомнив о том, что пришлось ему проглотить накануне. Определенно, засохший хлеб — самое аппетитное лакомство в мире, а аромат шоколада — просто бесподобен: он лучше запаха роз, сирени и скошенной травы вместе взятых!

В одиннадцать часов он вновь проверил у всех пульс. Убедившись, что тот пришел в норму, он прослушал легкие: спящие дышали полной грудью. Бесспорно, состояние продолжало улучшаться, температура поднималась. Более того, Жоржу удалось, наконец, разжечь огонь — священный, спасительный огонь! Какое это было наслаждение смотреть, как языки пламени медленно ползут вверх по поленьям, приятно потрескивающим в камине, и комната наполняется таким долгожданным божественным теплом. Мейраль прохаживался вдоль тюфяков взад и вперед, всматриваясь в лица, поочередно притрагиваясь к запястьям, чтобы ощутить пульсацию крови. Мало помалу мертвенная бледность сходила, появлялся легкий румянец вначале на щеках, как диатез, растекаясь затем по всему лицу. Посиневшие губы розовели, впавшие веки подрагивали. Первой пошевелилась маленькая Марта: правой рукой она скинула тяжелые одеяла, ставшие слишком жарким укрытием. Затем сделала глубокий вдох и открыла глаза.

— Марта! — весело воскликнул Мейраль.

— Мне жарко! — сказала девочка.

Заспанные глазки малютки, доверчиво моргая, смотрели на Жоржа.

— Мама! — позвала она.

Сабина вздрогнула, и смутная полусонная улыбка показалась на ее порозовевшем лице. Огромные синие глаза ее распахнулись, как прекрасные цветы после дождя. Это был самый чудесный момент воскрешения к жизни. Сердце Мейраля переполняла нежность.

— Я спала? — задала она вопрос, удивленно оглядев мистическую обстановку лаборатории.

— Вы все спали! — ответил Жорж.

Вдруг она ахнула и, вспомнив о катастрофе, в испуге скривила губы.

— Мы умрем, мы все умрем?

— Нет, мы будем жить! Долго и счастливо.

Она поднялась на постели и увидела дочку, повернувшую к ней свое милое разрумянившееся личико.

— Значит, мы спасены?

— Скорее, можно сказать, — воскресли! Созидательный свет победил тьму… Взгляните на солнце, Сабина. Еще немного и оно опять станет тем прежним солнцем, солнцем нашего детства.

Сабина повернулась и увидела яркий квадрат окна, острую иглу соборного шпиля и небо, обретшее свой истинный цвет.

— Жизнь!.. — вздохнула она, и слезы заблестели на ее длинных ресницах.

Тут она густо покраснела, заметив, что Мейраль так близко и пристально смотрит ей в лицо. Он опустил глаза и отвернулся. Тогда Сабина, вспомнив, что ложилась одетой, откинула теплые покрывала, сберегавшие ее жизнь, и оказалась в темном костюме, надетом в знак траура по погибшему мужу. Увидев, что она с беспокойством смотрит на отца и сына, Мейраль произнес:

— Дайте им пробудиться самим, так будет лучше!

Женщина растерянно кивнула головой в знак согласия, взяла на руки Марту и подошла к окну. Жорж с восхищением смотрел на ее стройный силуэт. Солнечные лучи золотили ее распущенные локоны, которые так непринужденно накручивала на пальчик маленькая Марта. Вдали зеленели верхушки каштанов, густо разросшихся в Люксембургском парке. Это был сад их юности, где они часто гуляли все вместе, где Мейраль репетировал свою дипломную речь, обсуждал с профессором свои научные разработки, украдкой поглядывая на Сабину.

— Где я? — спросил знакомый серьезный голос. Лангр просыпался. Неясные как туман мысли роились в его голове, старик пытался сориентироваться, но приходил в себя очень медленно: такое глубокое для его лет потрясение давало о себе знать.

— Что это?.. Лаборатория?.. Сабина, где Сабина? А… это вы Жорж…

Он тяжело вздохнул, в голове прояснялось:

— Это последний день?

— Это новая жизнь! — подбодрил его Жорж.

— Новая жизнь? Это значит, что свет…

— Именно, свет победил!

Глаза старика радостно заблестели под кустистыми седыми бровями. Он, словно юноша, вскочил со своих матрасов и схватил Мейраля за плечи, испытующе глядя ему в лицо.

— Не подавай мне ложной надежды, сынок! — недоверчиво произнес ученый. — Зеленые лучи вернулись?

— И зеленые, и голубые, и даже синие! Не волнуйтесь так, успокойтесь…

— Солнце! Солнышко! — ласково повторяла Сабина.

В это время друг за другом проснулись ничего не понимающие многострадальные служанки и Робер. Лангр посмотрел на струящийся из окна яркий дневной свет:

— Когда оно встало?

— Вот уже тридцать шесть часов как… — подшутил над ним Мейраль.

— Так что, мы значит спали…

— Почти двое суток!

— А ты! — с завистью и обидой проворчал профессор. — Ты, значит, присутствовал при воскрешении? Ты видел нарождение нового мира! Почему ты не растолкал меня как следует?

— Это было невозможно.

Лангр погрустнел и затих. В эти мгновения он испытывал самое горькое разочарование, какое только могло случиться с ученым. Он страшно завидовал. Потом ликование взяло верх над завистью. По старческим венам разлилось сладостное тепло наивной надежды: на обновленной земле настанут счастливые дни справедливости, а несправедливость исчезнет навсегда!

— Подъем! — воскликнул он. — Нельзя бездарно терять ни одной из этих прекрасных минут…

И ученый набросился на свои приборы, как волк кидается на свою жертву. Он жадно пробежал глазами пометки Мейраля и, забыв обо всем, с дрожащими в предвкушении великих открытий руками взялся за работу.

Ах, — вздыхал он время от времени, — это слишком величественно… это слишком прекрасно.

Тем временем Катрин принесла горячий шоколад, и они позавтракали прямо в лаборатории, получив от этой скудной еды ни с чем несравнимое удовольствие.

— Ну что, не пора ли нам пополнить рацион? — улыбаясь, кричал профессор.

— У нас нет только мяса, — ответил Жорж, — зато навалом муки, сахара, кофе, шоколада… Наше бедное население изрядно поредело за это время, а запасы так и остались почти нетронутыми.

Тень промелькнула на блаженном лице почтенного старца. Сабина тут же вспомнила о теле несчастного мужа, распростертом на полу в соседнем кабинете.

— Сотни тысяч наших собратьев, которых мы потеряли за минувшее время, должно быть уже покоятся в земле! — произнес Лангр дрогнувшим голосом.

Через несколько часов на улице возобновилась привычная возня: слышались голоса людей, крики, шум машин, лай собак… Внезапно раздался громкий удар колокола… затем, после короткого перерыва, полилась звенящая светлая музыка: с колокольни собора Сен–Жак во всю мочь воспевали воскрешение рода человеческого.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Возвращение к жизни

На другой день появились фиолетовые лучи, и состояние спектра полностью пришло в норму. Человечество вновь зажило своей обычной размеренной жизнью. В очагах, как прежде в кострах на лесных опушках и в хижинах диких народов, горел огонь. Машины опять наводнили города, электровозы ходили по железным дорогам, возобновились морские и воздушные перевозки, заработали телефонные и телеграфные службы, радиостанции вновь ободряли людей, укрепляя их душевные силы и упрочивая связь с миром.

Начали оценивать масштаб ущерба, нанесенного катастрофой. Оказалось, что треть всего населения планеты погибла, потеряна также четвертая часть домашнего скота, а сотни редких видов хищных и травоядных животных в последних оставшихся на Земле девственных лесах были навсегда утрачены для истории. Самые крупные потери среди людей белой расы наблюдались в Германии, Великобритании и Соединенных Штатах. Германское население сократилось от прежних семидесяти пяти миллионов человек до сорока шести, в Штатах осталось не более шестидесяти пяти миллионов, и тридцать девять в Соединенном королевстве. В Италии, чуть менее Истерзанной постигшим мир бедствием, после неизвестной болезни выжило всего тридцать миллионов душ, в России — Девяносто, в Испании — пятнадцать, а во Франции — тридцать четыре. При этом именно в Париже и вдоль всего средиземноморского побережья обнаружились наиболее массовые потери: из четырех миллионов жителей в Париже вымерло полтора миллиона, Марсель лишился половины своих граждан, а численность горожан Ниццы сократилась на две трети. В течение нескольких дней утрата казалась невосполнимой. Но вскоре немногие, кто пережил эти беды, все чаще стали думать о будущем, забывая постепенно о слезах и трауре. Скорбели лишь матери да отцы погибших, остальные сохраняли, как правило, безразличие или же открыто радовались своему счастью. Многочисленные наследства, вдруг свалившиеся людям на головы, превратили страшную драму в праздник для миллионов преемников. Города пострадали больше деревень, но здесь удивительным образом оказались решены социальные проблемы и, прежде всего, вопрос трудоустройства: работы, пусть временной, теперь хватало всем, повысили жалование служащим, а казна обогатилась до такой степени, что в пору было понижать налоги. У многих появилась теперь возможность проявить милосердие и помочь страждущим.

Причина природного катаклизма так и осталась невыясненной, хотя различные предположения и догадки росли, как на дрожжах. Большинство склонялось к версии, что это был мощнейший прилив энергии, похожий на морские приливы, гигантский энергетический поток, долетевший до нас откуда–то из межзвездных глубин и охвативший не только Землю, но, возможно, и Марс, и Венеру, и Меркурий, и само Солнце. Природа этого явления не поддавалась никакому объяснению, не подпадая ни под одну из известных доселе теорий в астрофизике. Невозможно было понять, отчего этому загадочному потоку сопутствовало ослабление и даже полное уничтожение большинства знакомых человечеству видов энергии. В связи с этим некоторые мыслители выдвигали противоположную гипотезу. Согласно их версии, это был не прилив энергии, а некий эфирный вихрь, ураган, нуждавшийся в постоянной подпитке посторонней энергией, который вследствие этого огромными дозами поглощал дневной свет, электричество и энергию органического происхождения, в частности, человеческие калории. В общем, по теории одних, следовало говорить о временном вторжении некой враждебной силы, а согласно другим, о насильственном захвате.

Гипотезе последних противоречил факт слишком быстрого восстановления земной энергии: вслед за смертельным холодом последних дней вновь настали жаркие летние деньки, восстановилась нормальная температура воздуха, увеличился земной магнетизм. При этом химические реакции стали протекать гораздо быстрее, что в ряде случаев могло привести к серьезным происшествиям и требовало умножения мер предосторожности на заводах и в лабораториях. Все это выглядело, как новое накопление энергии, как сбережение жиз–ненной силы.

Большинство выживших в катастрофе игнорировало подобные научные дискуссии: чудесное обновление жизни опьянило их души. Простые земные радости возобладали над людскими пороками и слабостями, уничтожив ненависть, ревность и месть, омрачавшие существование человека на земле.

Лангр, Сабина и Мейраль вместе со всеми наслаждались этим счастьем. Они укрылись в деревне, сняв на время небольшое поместье, окруженное густыми лесами, озерами и плодородными пашнями, построенное по собственному проекту одного полковника в отставке, прославившегося своей преданной службой в Африке. Мрачноватый приземистый домик, окруженный фруктовыми садами и огородом, снаружи производил впечатление крепости или бункера, но оказался на удивление просторным и комфортабельным внутри. Поместье давно уже перешло к дочери полковника — глуповатой старой деве, с детства питавшей неприязнь к дому и еще больше невзлюбившей его после смерти отца. Однако, не решившись его продать, она сдавала его теперь ради куска хлеба.

Полковник собрал прекрасную библиотеку редчайших книг и рукописей прошлых веков, выкупая их в соседних поместьях за огромные деньги, к тому же, обставил дом старинной мебелью и украсил картинами. Свет проникал в помещение через множество длинных и узких окон, напоминавших бойницы, за которыми открывалась типичная для французской глубинки картина, с заливными лугами, густыми рощами, виноградниками и пастбищами. А под окнами, в саду, среди буков, лип и платанов били два небольших позолоченных фонтана, и журчание воды слышалось в самых отдаленных комнатах дома. Это было идеальное место для строительства Новой жизни.

Лангр перетащил в новый дом все свои лабораторные приборы и химические реактивы в надежде найти когда–нибудь объяснение трагическим событиям, опустошившим планету. Время от времени они с Мейралем проводили опыты, но скорее ради развлечения, чем ради конкретных результатов. Оба черпали свои силы, подпитываясь энергией из того же источника, что Сабина, дети, домашняя прислуга, все население окрестных деревень и даже доставшиеся им вместе с домом живность. Казалось, все люди на Земле ощущают прилив счастья и душевной бодрости за счет мистического прироста энергии, зафиксированного в период катастрофы: даже больные испытывали беспричинную радость и благодушие, сглаживавшие их страдания и отодвигавшие печальный конец.

Они часто катались по озеру в лодке, наблюдая, как ловко гребет крепкий мускулистый детина из соседней деревни, подолгу вглядываясь в пустынные берега, заросшие тростником и ивами, и каждый, как в детстве, представлял себя Робинзоном. То и дело в воде сверкала чешуей спина какой–нибудь рыбешки. После завершения бедствий рыба в озере появилась в огромных количествах. Расплодились вороны — выкормыши несчастий — и стаями носились по полям с громким воинственным карканьем. Бурно развивалась растительность. Мейраль устал сдерживать свои чувства к Сабине и, поддавшись порыву, пустил все на самотек. Любовь заправляла теперь всеми его словами и поступками, царила в его мечтах. Сабина же, прожив долгое время в неудачном браке, в окружении враждебных ей людей, утратила данную ей от природы интуицию и разучилась слушать свое сердце. Она едва только вступила в пору расцвета своей красоты и очарования.

Катаясь на лодке или гуляя по дорожкам сада, Жорж чувствовал всей душой, что они — и его друзья, и прислуга — образуют настоящую дружную семью, странным образом сплоченную общими воспоминаниями о перенесенных испытаниях и еще некой непостижимой связью, которая укрепляется день ото дня, с каждым мгновением, проведенным вместе. Членом семьи стал и большой черный пес, из жалости подобранный профессором во время ярмарки в Сансе. Он очень скучал и скулил всякий раз, как его забывали дома, и его радостного лая всегда не хватало как взрослым, так и детям во время прогулок. В такие моменты все чувствовали себя неуютно, некомфортно, отсутствие кого–либо из их дружной компании даже доставляло своего рода страдание; казалось, что единый организм вдруг лишался какой–нибудь жиз–ненно важной части. Старый садовник, доставшийся им вместе с домом, тоже испытывал непреодолимую потребность быть ближе к семье. Он жил вместе с внуком — проворным шустрым мальчуганом лет двенадцати — в небольшой хижине в глубине сада, но почти всегда находился рядом, получая огромное удовольствие от общения с ними. Даже местные овцы и ослик, казалось, питали ту же склонность.

Так в повседневных сельских заботах пролетел почти месяц. Прошел день летнего солнцестояния, и наступило время долгих летних сумерек, когда вечерами можно было сидеть на веранде за круглым столом, пить ароматный чай, настоенный на травах, и наслаждаться перламутровым закатом. Жара была такой сильной, что намного превышала температуру самых знойных летних дней за последние сто лет. Однако, никто не страдал от этого, напротив, кровь закипала в венах, а люди и животные испытывали странное ощущение и с радостью гуляли по пышущим испарениями лугам и по раскаленным на солнце дорожкам. Странное дело: ни трава, ни листья, ни цветы не выгорали, бурная растительность превращалась в проблему, мешая проезду повозок и сельскохозяйственной техники. К тому же, каждый день на несколько часов разражались грозы, и потоки дождя, низвергавшиеся с небес на землю, напоминали бурные тропические ливни.

— Это необычно, — сказал однажды утром профессор, — страшный зной терзает нас целый месяц, и грозы не дают выходить из дома, однако, наперекор всему, все на земле, что ползает, ходит или летает, испытывает странное ликование перед жизнью. Не кажется ли вам, что мы пока не выбрались из беды?

Старик хмурил брови с особым нетерпением, присущим ему в тех случаях, когда речь заходила о научной работе.

— Нет, видно от судьбы мне не уйти! — твердил он. — Даже в дни моей беспечной юности я не знал подобного счастья!.. И нам придется заплатить за это, я это чувствую!

— Но мы уже заплатили и, по–моему, этого хватило с лишком, — возразил Мейраль.

— Однако, заметьте, простое желание быть вместе превратилось в каждодневную насущную необходимость и для нас, и для всех жителей деревни… Взгляните!

В этот момент к ним присоединились дети и Сезарина. Из дома вышла Катрин и быстрым шагом тоже направилась к группе, собака, совершая длинные скачки, догнала их на окраине сада, овцы, едва поспевая, неслись за ними с громким блеянием, а осел, запертый в хлеву, жалобно и призывно кричал. Отовсюду сбегались куры, клевавшие что–то поблизости и внезапно заслышавшие их компанию, над головами весело порхали воробьи, ласточки, дрозды, в траве поблескивали глаза садовой жабы. Вокруг скакало такое множество лягушек, что приходилось ступать очень медленно, чтобы не раздавить беспокойных земноводных…

— Разве я ошибаюсь? — переспросил старик.

— Ах, это действительно так, — заметила Сабина, — но ведь нам так хорошо вместе!

— Смотрите, мы опять повернули к дому — к наиболее предпочтительному и уютному для всех месту. Самое удивительное для меня во всей этой истории то, что дело не в стадном инстинкте, бессознательном подчинении любой толпе, большинству… Нас влечет лишь к собственной группе, и хорошо нам именно с этими людьми, точно так, по всей видимости, считают и жители окрестных деревень. Вчера, когда мне вздумалось пройтись по берегу озера, я ощутил жуткую тоску. Это было очень сильное и даже болезненное чувство.

— Нас всех так беспокоило ваше отсутствие, словно вы находились в длительном отъезде, — сказал Мейраль.

— Боже мой, да освободите же, наконец, несчастного осла! — не выдержала Сабина.

Садовник, казалось, только и ждал этого приказа. Он тотчас же бросился открывать дверь конюшни: благодарный ослик во всю прыть ринулся из своего стойла и вскоре уже крутился у их ног.

— В самом деле, странная штука! — задумчиво произнес Лангр. — Теперь я твердо уверен, что катастрофа не завершилась. Более того, возможно даже, что это крупнейшее явление межгалактического масштаба.

— Неужели ты полагаешь, что снова повторится весь этот ужас? — испугалась Сабина.

— Тысяча шансов против одного, что энергетический поток больше никогда не захлестнет нашу планету. Но, похоже, существует некий осадок уже отхлынувшей энергии, и до тех пор, пока он полностью не развеется в воздухе либо не поглотится живыми существами, мы должны быть готовы к любым, самым непредвиденным последствиям… вроде тех, свидетелями которых сейчас являемся!

— Но это же здорово!

— Безусловно, если все дальнейшие проявления этой таинственной силы окажутся в таком же духе. Но я боюсь, что «она» более изобретательна!

— Не говорите так! — воскликнул Жорж. — Давайте лучше спокойно наслаждаться каждой секундой столь желанной для нас близости.

Профессор ничего не ответил. Его тревожное выступление не принесло желанных плодов: авторитет ученого уступил место необъяснимому опьянению счастьем.

В садах и в поле урожай выдался превосходный. Под воздействием сильной солнечной радиации фрукты достигли неслыханных размеров. Пшеничные поля высотой с человеческий рост больше напоминали заросли сахарного тростника, плотная и сочная листва деревьев и кустарников походила на растительность влажных тропических лесов. Хлебные амбары и погреба ломились от изобилия. Однако подозрительность так и не поселилась в сердцах людей…

Однажды утром Лангр и Мейраль сделали два удивительных открытия. Профессор констатировал повторное расширение полосы свечения фиолетовых лучей, тогда как его ученик зафиксировал на изобретенном собственными руками детекторе рост интенсивности электромагнитного излучения.

— Это объясняет и наше состояние, и бурное развитие растений! Кто бы мог такое предвидеть? — вздыхал Мейраль.

— И, тем не менее, это не раскрывает нам сути явления. Среди множества наблюдений, сделанных нами в период катастрофы и после нее, я вижу лишь одно, способное внести долю ясности в наши предположения…

— Я понял! — догадался Жорж. — Все дело в том, что оранжевые и красные лучи оказались самыми стойкими, и за счет этого интенсивность их возросла в несколько раз. А мы сейчас расхлебываем последствия!

— Я даже нахожу нечто закономерное в теперешнем выбросе энергии. Гибельное для всего живого разрушение света не было последним постигшим нас горем. Здесь все предрешено заранее. Враждебная энергетическая субстанция пыталась впитать в себя все магнитное напряжение Земли и Солнца, а результатом противостояния стало высвобождение лишней потенциальной энергии. Вот в чем разгадка! — не унимался старик. — Излишки напряжения сопровождаются, к сожалению, различными аномалиями, поэтому у нас нет больше необычной рефракции, как в начале катастрофы.

Все последующие дни были самыми прекрасными, какие только приходилось проживать человечеству. Обильное цветение трав и деревьев переполняло Землю от края и до края: повсюду растения переживали вторую весну. Воздух благоухал, божественно пели птицы. Природа вновь обретала свою первозданную девственность: луга превращались в саванны, рощи в густые леса.

Один из вечеров выдался особенно прекрасным. Это происходило в разгар самой сильной за последнее время жары. После обеда семья собралась на террасе попить чаю после ужина. Садовник отдыхал в тени ракитника, слушая беспокойное щебетание ласточек, его внук играл с собакой возле фонтана. Неподалеку на маленькой полянке паслись несколько овец и ослик.

Мейраль в этот вечер сидел рядом с Сабиной и предавался мечтам. Белое платье молодой женщины, собранные в тугой пучок волосы, сияние голубых глаз, бледная кожа, позолоченная лучами заходящего солнца способствовали его радостным размышлениям.

В то же время его не оставляла странная связь с остальными членами их большой компании, мешая забыться, напоминая о том, что за ним наблюдают.

— Я ведь так и не был счастлив в жизни! — прошептал Лангр. — И мне бы очень хотелось, дети мои, чтобы у вас все сложилось иначе…

— Именно сейчас, в эти мгновенья, когда вокруг любимые лица, я ощущаю себя самым счастливым человеком на свете, — восторженно перебил его Жорж. — В такие сказочные вечера просто обязаны сбываться желания!

И, смутившись, он украдкой посмотрел на Сабину.

II

Живые отметины

Это случилось утром. Во время туалета Сабина обнаружила на своей груди и руках непонятные буроватые пятнышки разного размера. Они были совсем блеклые, едва различимые, с кривыми контурами. Пытаясь определить, в чем дело, женщина рассматривала их скорее с удивлением, чем с чувством страха: пятна отдаленно напоминали заживающие кровоподтеки. За этим занятием ее и застала Сезарина, появившаяся вместе с Мартой и Робером. Она привела детей поцеловать маму:

— Взгляните, мадам, со мной что–то происходит, — и, закатав рукава блузки, девушка продемонстрировала руки с аналогичным дефектом на коже.

В испуге Сабина бросилась осматривать детей: пятна оказались гораздо ярче, чем у взрослых, и распространялись по всему телу, густыми россыпями скапливаясь на животе в районе пупка. Гувернантка расстегнула корсаж, и перед их взором предстала все та же неприятная картина: уродливые темные отметины покрывали плечи и грудь Сезарины, при том еще, что кожа у нее была более загорелой и намного грубее, чем у госпожи.

— Дети не жаловались на недомогание? — спросила мать.

— Нет, сударыня.

— А как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, мадам.

— Вот что удивительно! — воскликнула Сабина. Внезапная болезнь взволновала молодую женщину, хотя блаженное состояние, ни на минуту не покидавшее ее, продолжало действовать как наркотик, усыпляя бдительность и заглушая чувство тревоги.

— Надо проконсультироваться с отцом, — сказала она себе и, накинув легкий пеньюар, поднялась с детьми к нему в комнату.

Как большинство пожилых людей, Лангр был ранней пташкой, и уже несколько часов сидел в лаборатории, проводя опыты и время от времени делая заметки в толстой тетради. Он очень обрадовался, увидев дочь у себя в столь ранний час. Но внимательно изучив пятна на детской кожице, сразу же изменился в лице.

— Мне еще не приходилось видеть ничего подобного! — серьезно сказал он. — И ты утверждаешь, что у тебя…

Сабина приподняла развевающиеся рукава пеньюара. На кистях и запястьях отметин было совсем немного, однако они множились ближе к локтям. При касании кожа оставалась гладкой и упругой, боли не чувствовалось. С виду они производили впечатление целостной структуры, но при более глубоком исследовании внутри пятна можно было разглядеть какой–то рисунок, различить точки, бугорки и бороздки разного размера. Лангр, вооружившись лупой, определил, что отметины представляют своими контурами на редкость правильные геометрические фигуры: круги, треугольники, квадраты и конусы. Присмотревшись повнимательней, становилось ясно, что внутри все детали тоже были правильной формы: точки превратились в эллипсы, бороздки пролегали параллельно друг другу, и среди всего этого были рассыпаны похожие на звездочки крошечные бледные крапинки. Все это выглядело очень забавно и не вызывало бы никаких опасений, если бы не красовалось на человеческом теле.

— Я был медиком… но такого не видел! — заявил Лангр.

В течение нескольких минут он растирал спину маленькому Роберу, который из–за возраста всегда страдал больше других. Для удобства профессор засучил рукава рубашки, но ничего на себе не заметил: у него было слишком плохое зрение. Однако дочь сразу обратила внимание на его локти; это была та же самая особенность, то же скопление буроватых пятен на гладкой поверхности кожи.

— Ты был прав, папа, — мрачно сказала Сабина. — Планетарная катастрофа продолжается!

Впервые за много недель исчезло приподнятое настроение, и вновь страх перед неизвестным заболеванием сковал душу. Накануне вечером перед сном Мейраль тоже обнаружил у себя шесть или семь пятнышек, но не придал им большого значения. За ночь их число увеличилось, и он зашел предупредить профессора об угрозе. Встретив Сабину в такую рань на ногах, Жорж переменил тактику:

— Друг мой, вы совсем напугали детей, — обратился он к Лангру. — Не стоит паниковать, на мой взгляд это абсолютно безвредно. Нам просто негде было подхватить инфекцию! Мы безвылазно сидим дома, не общаемся с посторонними!

— Для большей уверенности все–таки стоит позвать врача, — заключил Лангр, немного успокоившись.

Через час явился доктор. Это был плотный мужчина средних лет, с густыми бровями, жесткими, как зубная щетка, и бегающими глазками. Он улыбался какой–то неприятной улыбкой и ничего не мог или не хотел объяснить толком. Мельком взглянув на загадочные симптомы на груди и руках Робера, он безразлично заявил:

— Я только что видел то же самое у семейства Ферранов. Ничего подобного в медицине пока не описано, это — новая для Европы болезнь. Да и болезнь ли вообще? На то нет никаких прямых доказательств! С виду ваш малыш абсолютно здоров. Девочка тоже, — сказал он, прослушав легкие Марты. — Мне, как врачу, очевидно, что это дело крайне необычное. Хотя, что обычного было за последнее время? Я уже ничему не удивляюсь… с некоторых пор я готов поверить во что угодно.

Он зевнул и тут же стал извиняться:

— Простите, я очень скучаю! Мне становится не по себе всякий раз, как я покидаю свою уютную квартирку. Мне тяжело общаться с посторонними людьми. Когда расстояние, на которое мне приходится удаляться от дома, слишком велико, для меня — это мука. Зато в моей холостяцкой хибаре со старой служанкой, лакеем, собакой, кошкой, кобылой у меня в конюшне, курами и гусями я ощущаю себя счастливым… Кстати, те же признаки привязанности друг к другу наблюдались мною у всех в этом районе.

— Даже голуби не вылезают из голубятни, и дикие лесные птицы так и кружат над домом, — констатировал Лангр.

— Вы, я вижу, занимаетесь наукой, вот и поставьте эксперимент, — предложил медик. — Попробуйте разделиться и отойти подальше от именья. Потом расскажете мне, что вы чувствовали…

Он откланялся, и вскоре все увидели сквозь запотевшие от полуденного зноя окна маленькой лаборатории, как он бегом бежал к ожидавшей его машине. Они перекусили на террасе, так и не сумев, несмотря на обеспокоенность, подавить в себе приятное умиротворенное состояние, не покидавшее их с тех Пор, как они укрылись в поместье от всего мира.

— Пожалуй, я прогуляюсь до озера, — равнодушно сообщил Жорж во время обеда, намеренно не желая делиться конкретными соображениями.

Вот уже три недели он не бродил в одиночестве, хотя это всегда было самым любимым его занятием. Едва выйдя за калитку сада, он сразу почувствовал сильное желание повернуть назад. Ноги не слушались его, но усилием воли он преодолел еще несколько метров и заставил себя свернуть на улицу, которая прямиком вела к мелкой речушке, впадавшей в озеро. Тут он ощутил ломоту в суставах, затем, как при быстрой езде, у него заложило уши, хотя с каждым шагом он шел все медленнее, с трудом передвигая ноги. Чем дальше вперед, тем труднее было бороться с мучительной тягой, которая словно привязала его к дому невидимыми эластичными нитями. В то же время у Мейраля было полное ощущение присутствия всех тех, кого он оставил пару минут назад. Не включая воображения, он каким–то непостижимым образом знал обо всех передвижениях Лангра, Сабины, детей, прислуги, даже животных, будто бы находился в данный момент среди них. С трудом добравшись до каменистого берега речки, он решил передохнуть и собраться с мыслями.

Остановка принесла Мейралю облегчение, боль и тяжесть в ногах прекратились, но его по–прежнему сильно тянуло домой: это чувство безжалостно копошилось в голове, пронизывало каждый мускул, каждый нерв его тела, мурашками ползало по коже. Он сидел на траве, и все лицо его и грудь горели так, словно он слишком долго загорал на солнце, а спина, которой он повернулся к дому, напротив, покрылась холодным потом. Жорж продолжал угадывать малейшие движения своих друзей, и всякое действие кого–либо из них отзывалось в его организме то болезненной тягой, то минутным ослаблением напряженности. Какой бы хрупкой ни была эта связь, как бы ни были воспалены все органы восприятия молодого человека, как бы ни путались его мысли, перед глазами вставали совершенно четкие реальные картин.

Это не было проблемой его психического состояния, скорее чем–то на уровне интуиции и подсознания. Он догадывался, что Лангр опять принялся за опыты в его отсутствие, знал, что дети играют с их черным псом Шивой, а садовник собирает фрукты. Жорж чувствовал это не с помощью зрения, слуха или осязания … Он чувствовал, и все. И если его взволновало приятное теплое переживание, когда Сезарина причесывала гребнем роскошные волосы Сабины, то только потому, что картинка в его голове наслаивалась на другое неопределенное чувство. Это было похоже на то, как, читая какуюнибудь книгу, он всегда представлял героиней Сабину.

— В целом, — заключил Мейраль, — их жизни связаны с моей так крепко, словно мы единый организм с общей нервной, а может, и кровеносной системой. К счастью, между нами пока нет телепатической связи, и мы еще не читаем чужие мысли…

Он сделал несколько пометок в дневнике и продолжил путь. Поначалу было просто трудно идти, сильно влекло назад, как будто гигантская рука удерживала его за шиворот. Потом появились резкие покалывания в груди и в области позвоночника, он стал задыхаться, пот струился ручьями, виски словно прессом сдавило, сердце бешено колотилось. Подавшись вперед всем телом, как лошадь, запряженная в телегу с грузом, Жорж упрямо продвигался к озеру. До воды оставалось несколько метров. Наконец, он почувствовал, что силы его на исходе, и если он сейчас не повернет домой, то рухнет тут же на землю и неизвестно, сможет ли опять когда–либо подняться.

— Пора прекращать этот опыт! — скомандовал он себе.

Мгновенно мускульное напряжение спало, осталась только усталость и огромное желание вернуться. Боль стало легче переносить: теперь она разливалась по затылку и шее, зато прекратила пульсировать в висках. От удушья осталось лишь что–то ноющее в легких, вроде межреберной невралгии, да жжение по всему телу. Направляясь назад к поместью, он с каждым шагом чувствовал себя все лучше. Казалось, его вес сократился вдвое, и он летит, как на крыльях, не касаясь земли. Миновав то место, где он отдыхал, Мейраль вдруг бросился бежать, будто его подхлестнули кнутом. Так быстро он не бегал даже в институте, когда занимался спортом. Выйдя, наконец, на финишную прямую, несчастный экспериментатор сбавил темп и вбежал в калитку на нормальной, уже не спринтерской скорости.

— Нам так вас не доставало! — воскликнул профессор, обнимая Жоржа на пороге лаборатории.

— И все же не так, как мне вас! — возразил молодой человек. — Вам не хватало меня всем вместе, а значит, каждому — какой–то маленькой части меня. Мне же не хватало всех вас, всего огромного целого. Я чувствовал себя сухим листком, оторванным от родного дерева порывом ветра. К тому же мне пришлось терпеть большие перегрузки: я прилагал максимум усилий, лишь бы только дойти, а вы оставались в неподвижности.

— Друг мой, вы, вероятно, удивитесь, но я знаю весь ваш маршрут, — заявил Лангр, до слез растроганный самоотверженным поступком ученика. — Я даже знаю, где вы делали передышку… я следовал за вами сердцем…

— Ничуть, я тоже знаю, что вы делали в мое отсутствие!

— Если бы я не был жертвой этого абсурдного оптимизма, меня бы охватил ужас. Создается впечатление, что мы превращаемся в сиамских близнецов!

— Это так вас пугает?

— Не то слово! Если так пойдет дальше, то каждый из нас — садовник… собака… осел… даже глупые птицы с птичьего двора — скоро станет частью некой единой личности. А что будет с нашими мозгами? Ведь мы деградируем!

— Верно, единая личность! — согласился Мейраль. — Мы и вправду связаны друг с другом очень органичным образом. Я думаю, что, укрепляя связь между живыми существами, какая–то таинственная сила хочет сконцентрировать всю энергию в одной точке. Возможно, у нее такой способ подпитки… такой способ взаимодействия с нашей… земной энергией!

Он прервался и посмотрел Лангру прямо в глаза. В них отражалось все то же скептическое недоверие, тот же страх за родных, как и утром во время визита врача.

— Н–да… — закончил за него фразу профессор, — похоже, мы в западне… Здесь не до шуток, это вторжение в наш организм чужой жизни!

III

Плотоядная лихорадка

С каждым днем пятна выделялись все отчетливей, а связь, объединявшая людей в группы, становилась все прочнее. Проблема опять оказалась общей, охватив все людское население Земли и всех животных. В каждом районе Франции можно было обнаружить живых существ, сгрудившихся в прочные стаи под воздействием непреодолимого инстинкта. Всякий следующий день доставлял все больше страданий и болезненных ощущений, когда какой–либо индивид удалялся на слишком большое расстояние от своего тесного мирка. Дистанция варьировалась, сокращалась либо увеличивалась, согласно условиям проживания. Во Франции — на Лазурном побережье, в Лионе и в пригородах Парижа — сплоченная группа отпускала своих членов лишь на минимальные расстояния: человек тут же чувствовал боль, удаляясь дальше, чем на триста — четыреста метров. Во многих регионах планеты — в Германии, на западе Соединенных Штатов, на юге Англии, на севере Италии — предел составлял от семисот до девятисот метров в крайних случаях. Дальше начинались страдания и тяжелое переутомление, вплоть до обморочных состояний.

Заболевание прогрессировало с каждым днем. Очень скоро путешествия в одиночестве стали невозможны, поэтому теперь все передвигались полным командным составом. Всякая попытка отделиться от своей группы начиная с августа приводила к смертельному исходу. В связи с этим во множестве гибли наиболее энергичные, упрямые и неосторожные люди. «Зона смерти» начиналась на пятнадцатом — двадцатом километре ходьбы, в зависимости от территории. Оставшиеся члены группы чувствовали такую боль, словно им без наркоза удалили какой–нибудь орган, но, тем не менее, оставались живы.

Мало помалу изменился и общественный уклад государства. Граждане, входящие в одну группу, не могли теперь работать раздельно, оставаясь на своих прежних местах. Персонал фабрик, заводов, банков пришлось значительно сократить, многие предприятия вынуждены были приостановить свою деятельность на неопределенные сроки. Но сокращение населения в период катастрофы и высокие урожаи в сельском хозяйстве кое–как компенсировали казне материальный ущерб. Постепенно поездки на автомобилях стали слишком невыгодным занятием и доставляли огромные неудобства частным лицам, а таксопарки вообще оказались близки к разорению: шофер и Каждый пассажир вынужден был возить с собой всех представителей своего сообщества, включая зверей и птиц. Многие ухищрялись передвигаться кортежем, но это было слишком рискованно — приводило к многочасовым заторам на дорогах и к опасным столкновениям. В плане передвижения, дело обстояло легче с железными дорогами, но, опять же, было абсолютно бесперспективным, неприбыльным занятием: вагоны заполнялись, в основном, членами семей машинистов, механиков, контролеров и проводников.

Все здравомыслящее население становилось вегетарианцами, поскольку гибель домашних животных губительно отражалась на здоровье каждого человека, живущего поблизости от места убийства. Со стороны, отношения людей между собой и с другими представителями животного мира казались весьма трогательными и забавными. Нельзя было и представить себе зрелище более странное, чем длинные процессии богатых и бедных, кошек и собак, лошадей и птиц, плетущихся друг за другом гуськом по городским улицам. Или шествие крестьян, передвигающихся целыми поселениями, вместе со своим скотом да еще в сопровождении ворон, сорок, воробьев, зябликов, ласточек, трясогузок, полевых мышей, ежей, зайцев, а иногда даже кабанов и косуль, давно привыкших украдкой кормиться в деревнях в холодные зимы. А в целом, суеты и различных перемещений было меньше, чем в начале катастрофы.

Трудности, подстерегавшие на земле, не миновали и океана. Случайные попутчики, оказавшиеся вместе в длительном плавании, стали фактически родными людьми. Команда корабля и пассажиры оказались привязаны к своему судну так же прочно, как оставшиеся на суше к своим домам. Зачастую, прибыв в пункт назначения, они отказывались спускаться на берег да так и ночевали в порту, разбредясь по каютам. Это вело к прекращению навигации и простою судов, хотя и избавляло морской транспорт от опасных перегрузок. Все средства связи — почта, телеграф, телефон, радио — на этот раз работали исправно. Нехватка персонала успешно компенсировалась недостатком отправляемых сообщений.

До конца августа нарушения были вполне терпимыми. Если не брать в расчет гибели самых несознательных, совместное существование оставалось весьма приятным. Появился удивительный баланс между рабской зависимостью друг от друга и счастьем находиться вместе. Забыв об эгоизме, каждый старался принести максимум пользы своей коммуне и делился со всеми не только впечатлениями и мыслями, но и, более того, своей энергией.

Пожалуй, никто лучше, чем Жорж Мейраль не чувствовал на себе силу этих новых отношений. Он часами наблюдал за самим собой, исследовал свои ощущения и анализировал их, сравнивая с чувствами других. Он многое понял о Лангре, старался разгадать секреты женской души, разобраться в эмоциях птиц и животных. С бессловесными тварями было труднее общаться на телепатическом уровне: их мысли не удавалось расшифровать до конца, а непредсказуемые поступки могли болезненно отразиться на всех членах группы. Но эти недостатки отступали перед интимностью и прочностью отношений — прочностью, которая отводила на второй план всякую ненависть, ревность, обиду.

Существовала, к тому же, странная пропорциональность в отношениях внутри команды. Особая привязанность между двумя отдельно взятыми лицами оставалась почти не заметной для окружающих. Любовь Мейраля была ясна лишь Сабине. Другим не подвластно было разоблачить его сердце, а рассеянный профессор так ни о чем и не подозревал. Молодая женщина, напротив, очень остро ощущала на себе это чувство: иногда, мечтая в саду или играя с детьми в комнате, она неожиданно заливалась краской. Это было в те волнующие моменты, когда Жорж направлял к ней свои мысли. Она старалась защищаться. После стольких мучений и унижения она испытывала к излияниям чувств крайнее недоверие и страх. В любви Сабине виделось лишь рабство, подавление ее сущности, ее желаний. Она невольно сопоставляла превратности своего брака и отношения с Мейралем и словно боялась вновь отравиться этим ядом.

Жорж ощущал по меньшей мере неловкость от направленного на него странного рикошета мыслей. Он не разбирал нюансов, но те душевные посылы Сабины, которые он улавливал своим сердцем, только пугали его. Переживая за любимую, не понимая, что именно так сильно ее тревожит, он довольствовался тем, что у него нет больше соперников, что она не оставит теперь отца и он всегда сможет быть с ней рядом. Однажды вечером Мейраль прогуливался по одной из тропинок сада и столкнулся с Сабиной под липами. Вокруг цвели розы и гладиолусы, не было ни единого дуновения ветерка; воздух, прогретый дневным зноем, наполняли сладкие ароматы. Она заметно нервничала, сердцем улавливая потоки нежности, исходящие от Жоржа. Молодой человек почувствовал ее волнение и в ответ весь зарделся от смущения:

— Умоляю вас… будьте просто счастливы! — тихо сказал он. — Возможно, это самые чудесные мгновенья вашей молодости. Вы просто обязаны наслаждаться жизнью. Вы же свободны теперь, Сабина.

Она покраснела и ответила:

— Так ли это на самом деле?

Он смотрел на нее, и сердце его сжималось при виде смущенной улыбки и сияющих добротой глаз. Дрожащими пальцами он коснулся золотого завитка ее волос, отбившегося от остальных прядок и небрежно упавшего на белоснежную шею женщины, и произнес заверяющим тоном:

— Это так, верьте мне! Я никогда бы не посмел вас принуждать, хотя вы знаете, что я люблю вас. Вы чего–то боитесь, Сабина? Неужели вы сомневаетесь в моей искренности?

— Вы очень славный и порядочный человек, — сказала она вполголоса. — Вы достойны самых лучших чувств и внушаете доверие… Я боюсь самой себя, своих собственных желаний и повторения того, что мне однажды уже пришлось испытать. Я всего лишь слабая женщина!

— Больше я никогда не заговорю о своей любви. Мне достаточно, что вы теперь знаете. Я прерву молчание, только когда вы сами этого захотите.

— Но как вы узнаете?

— Узнаю, Сабина, почувствую… В каком–то смысле я понимаю вас лучше, чем вы сами.

Она протянула ему свою маленькую белую ручку, и в это мгновенье они заметили Лангра, быстрым нервным шагом идущего к ним навстречу.

— Вы читали последние газеты? — заговорил ученый.

— Пока нет! — ответил Мейраль.

На что Лангр достал из кармана вчетверо сложенные листы и громко по слогам прочитал заголовок статьи на первой полосе: «Странное происшествие в Вестфалии — пожиратели плоти». Далее сообщалось: « Тревожные и шокирующие новости дошли до нас из Вестфалии, где, по сведениям наших читателей, сплоченность между членами групп оказалась более сильной, чем в других странах Европы. Вот уже несколько дней, как в этой области, особенно на востоке от Дортмунда, свирепствует необычный голод — неутолимая жажда мяса, которая ожесточается с каждым часом и сопровождается у многих неудержимой яростью. Люди группами бродят по окрестностям, в неистовстве преследуют скот, мирно пасущийся на полях, безжалостно истребляют дичь, тогда как охотничий сезон еще не начинался. В нескольких округах это обернулось настоящей войной: население убивает друг друга, и уже несколько сотен человек погибли в результате жутких братоубийственных боев. Эти данные невозможно проверить, так как очень опасно и практически нереально, по физическим причинам, послать туда команду репортеров. И тем не менее нет никаких оснований не доверять нашим читателям и сомневаться в полной серьезности полученной информации».

— Начинается новый этап наших мучений, — заключил ученый. — Это расплата за два месяца душевного покоя. Я знал, что так просто эти катаклизмы нас не оставят!

Он переступал с ноги на ногу, как распаленная беговая лошадь, горькие предчувствия вновь поселились в его сердце и гримасой исказили его лицо:

— Что же вы молчите? — продолжал старик. — Разве вы не видите, как наше счастье рассыпается на глазах? Сколько обмана таится во всей этой предзакатной вечерней неге, в испарениях этих тучных разросшихся растений. Я чувствую яд во всем этом сладострастии природы. Все вокруг отравлено!

Профессор не без отвращения оглядел благоухающий сад, как пророк воздел руки к небу, и произнес:

— Беда приближается, я уже слышу тяжелые взмахи ее крыльев, — волнение подступало к его горлу, мешая говорить, а Мейраль и впечатлительная Сабина, широко распахнув глаза, с трепетом внимали его речам, словно дети, напуганные страшной сказкой. — Несчастье, постигшее жителей Вестфалии, скоро охватит всю Европу, а затем и всю планету. Начнется чудовищная война, в которой не будет ни победителей, ни побежденных, потому что совсем не останется живых! А мы здесь — меж двух огней: как известно, во Франции болезнь прогрессирует в Париже и в окрестностях Лиона. Не лучше ли нам бежать на север или на юг?

— Разве можно предвидеть будущее? А сейчас мы, по крайней мере, в безопасности! Здесь наше убежище! — возмутилась Сабина.

— Ты права, милая, — согласился отец, — ничего заранее не просчитаешь, но пора думать, как нам спасти семью.

— А что если события в Вестфалии не будут иметь продолжения? — прервал их Жорж.

— Как ты можешь говорить такое! — налетел на него Лангр. — Ведь с самого начала катастрофы не произошло ни одного случая, ни одного явления, которое бы не имело пагубных последствий!

Мейраль промолчал. Он не хотел тревожить Сабину, хотя, на самом деле, не меньше учителя опасался дальнейшего развития событий.

— Надо решать, как спасти семью! — повторил Лангр, перед тем как отправиться в лабораторию.

IV

Приступ

За последнюю неделю состояние здоровья людей резко ухудшилось. Пятна на коже, преодолев инкубационный период, стали еще отчетливей. Гораздо заметнее проявились мельчайшие детали их причудливой замысловатой структуры, а с помощью лупы можно было четко разглядеть геометрические фигуры внутри отметин: круги, ромбики, параллельные линии, полоски разной длины. Прежде неподвижные, эти буроватые пятна расползлись теперь по всему телу, перемещаясь и меняя очертания прямо на глазах, что не оставляло никаких сомнений по поводу их внеземного происхождения. При этом когда какое–либо из пятен при передвижении вдруг покидало покровы организма, невозможно было определить ни его маршрут, ни прежнее место его нахождения. Наличие непонятных «живых» отметин не соответствовало ни одному из известных медицине симптомов заболеваний кожи и внутренних органов.

Принимая в расчет все эти факты, Лангр и Мейраль попытались определить химический и биологический состав загадочной субстанции. В том месте, гдеони брали пробу, зараженная кожа реагировала точно таким же образом, как и здоровая, причем не имело никакого значения, был ли это укол шприцем или надрез скальпелем. Ученые проводили испытания на себе, на прислуге и на собаке, и результат всегда был одинаков. Прежде всего, пятна были трехмерны. Через микроскоп было отчетливо видно, что они, как бугорки приподнимаются над кожей на расстояние, меняющееся между восемью и шестьюдесятью шестью микронами. Отдельные частички даже проникали в среднем на двенадцать микрон вглубь эпидермиса. К тому же отметины были полупрозрачными, а при электрическом освещении их неровная поверхность отсвечивала всеми цветами радуги. Химические реактивы на них не действовали, и строгие пропорции между геометрическими фигурами внутри каждой зоны сохранялись неизменными.

— Вполне очевидно, — прервал затянувшуюся паузу профессор, — что пятна способны к взаимодействию с твердыми телами. Стоит ли, однако, расценивать их как некую новую форму материи?

— Да, но лишь в том случае, если считать, что материя сама состоит из энергии… или, скорее, она — совокупность нескольких видов энергии.

В итоге решено было считать пятна материальным доказательством воздействия какой–то неизвестной и очень мощной энергии.

На следующий день ученые решили объявить близким результаты проведенного накануне исследования. Для оглашения итогов эксперимента они пригласили в лабораторию всю их сплоченную компанию — людей и разнообразную живность — тех, без кого не могли теперь обходиться. Лангр констатировал печальный факт: солнечный спектр вновь начал разрушаться, хотя, по сравнению с началом планетарной катастрофы, процесс протекал значительно медленнее. Затем он произнес следующее:

— Я с полной уверенностью утверждаю, что пятна на нашей коже — это следствие недавнего энергетического потока, обрушившегося на Землю и едва не уничтожившего все живое!

Вскоре подтвердились самые страшные предположения Исследователей. Как и следовало ожидать, в окраске пятен преобладали красный и оранжевый цвета спектра. Но по мере их разрастания стали появляться тончайшие лучики гранатового оттенка, тянувшиеся от одного пораженного участка кожи к другому, обволакивая все тело микроскопической сеткой, подобно сети кровеносных сосудов. Однако это было еще не все. Отдельные более бледные лучи, покинув пределы тела, оказались направлены прямо в окружающую среду. Часть из них простиралась, например, от Лангра к Мейралю, к Сабине, к детям и прислуге, другие же касались стен, потолка, окон или выходили за пределы помещения. Не было никаких сомнений, что загадочные отметины невидимыми нитями связывают между собой всех членов группы, превращая их в один организм.

Со временем стало известно, что в ряде стран период наслаждения взаимным общением закончился. Многие почувствовали усталость и равнодушие друг к другу, не оставалось сил на работу, постоянно клонило в сон. В тех районах, где, по сообщениям газет, свирепствовала «плотоядная лихорадка», напротив, беспричинное беспокойство и жажда крови доводили людей до приступов почти звериного бешенства. Вначале больные подолгу оставались в постели, содрогаясь в ознобе и испуская жалобные стоны и причитания. Температура менялась каждые двадцать минут: от тридцати пяти она резко могла подскочить до тридцати восьми — тридцати девяти градусов. Тогда у человека начинался навязчивый бред, его терзали всевозможные виды фобий и маний — от мании величия до боязни темноты и преследования. Животные же в подобном состоянии были просто непредсказуемы: они метались из стороны в сторону как заведенные и в любой момент могли броситься даже на хозяев, что слишком болезненно отзывалось на всех членах группы. А «специфический голод», при этом, становился все нестерпимее.

Там, где еще хватало запасов мяса, население страдало меньше: обильное снабжение организма жизненно необходимым продуктом тут же останавливало начавшийся было приступ. Но в большинстве мест не осталось даже консервов, не говоря уже о диких зверях и птицах, которые в первые же недели кризиса были истреблены многочисленными отрядами охотившихся. Домашнего скота это почти не коснулось, поскольку все животные принадлежали к той или иной группе и соответственно вместе с ней отправлялись на охоту. Но если все же убивали какую–нибудь козу или корову, то вся община поднималась в едином порыве мести, и разгоралась жуткая кровавая бойня, где каждый, не отдавая себе отчета, с жадностью разрывал на куски тела зачастую еще живых жертв. В четверг с самого утра обитатели поместья с тревогой ожидали новых известий о развивавшейся драме. Сидя за столом на веранде, они заканчивали свой скромный завтрак, состоявший из небольших порций жареного картофеля с зеленым горошком и фруктов на десерт. Когда горничная подавала кофе, Лангр нетерпеливо заерзал на стуле:

— Разве газеты еще не доставили? — не в первый раз за утро интересовался профессор.

— Месье и сам отлично знает! — ответила девушка. — Ведь от компании, что таскается за почтальоном, всегда столько шума!

Это была правда: почтальон разъезжал по окрестностям на стареньком скрипучем велосипеде в сопровождении деревенских мальчишек — разносчиков газет и рекламных проспектов, да бродячих собак. Процессия сопровождалась громкими выкриками, свистом, лаем и визгом. Вот уже две недели, как почтальон доставлял только плохие новости. Трагические события в Вестфалии распространились теперь на всю Пруссию, Венгрию, Польшу, юго–запад России, достигли Соединенных Штатов Америки и прокатились по всему побережью Тихого океана. В той или иной степени в любом уголке планеты можно было обнаружить признаки страшного заболевания. Если в результате вестфальской трагедии население Пруссии сократилось более чем на десять процентов, то во Франции «хищные» убийства ради получения мяса — главным образом, это относится к нападениям на людей — случались лишь в Париже и средиземноморских курортных городках. В центральных провинциях страны народ жил в постоянном напряжении, с ужасом ожидая неминуемых братоубийственных сражений.

У профессорской команды, а Лангра все, бесспорно, считали негласным «вожаком стаи», пока не обнаруживалось никаких признаков новой напасти. Прошла неделя с тех пор, как в доме закончилось мясо, но жалоб не поступало даже от детей. Внутри каждый ощущал легкую тошноту и какое–то смутное томление, словно его силой заставили отказаться от многолетней пагубной привычки. В остальном все было как прежде: чувство сплоченности, взаимопонимания и трезвый рассудок — самое необходимое в сложной ситуации.

Лангр и Мейраль все еще оставались на веранде, выпивая уже по четвертой чашке кофе.

— Почтальон! — раздался в саду чей–то крик. Затем вдалеке послышался шум приближающегося кортежа: голоса детей, собачий лай, карканье ворон и блеяние одинокого ягненка. Спустя пять минут прибежала Катрин с кипой газет и журналов. Большинство из них состояло из одного–двух листов, и только «Радиограф» содержал — четыре, а некогда любимая парижанами «Газета» — всего три. Теперь в ней на всех трех листах описывались все те же зловещие события. «Плотоядная лихорадка» начала проникать и во французскую глубинку. Даже здесь встречались уже не просто единичные убийства, а настоящие побоища, когда целый ряд группировок жаждущих крови существ из какого–либо округа или деревни, сговорившись, нападали на «чужаков» из соседних районов.

— Слушайте! — резко бросил профессор. Он зачитал строки с первой полосы «Газеты»: «Впервые были зарегистрированы случаи мясного голодания в вооруженных силах сразу нескольких европейских государств. Волна приступов неизлечимой болезни прокатилась по гарнизонам Курляндии и польской части Российской империи. Ранее подобного не отмечалось по причине того, что всюду в распоряжении военных войск, число которых к тому же значительно сократилось во время первой волны планетарной катастрофы, во множестве имелись в наличии мясные консервы. В Германии, во Франции, в Великобритании и других странах Центральной и Восточной Европы обнаружился даже излишек консервов, в связи с чем власти этих государств распорядились выделить часть провианта страдающему населению. Однако они столкнулись с серьезным сопротивлением армейского начальства».

— И прекрасно, что военные воспротивились приказу своих правительств, — заметил профессор, на минуту оторвавшись от текста. — Раздача части консервов населению едва ли спасет людей от неутолимой жажды, растущей с каждым днем, а вот голодная армия лишь усугубит и без того жуткую статистику кровавых убийств.

Мейраль, просматривая в этот момент газету «Горячие новости», в ужасе всплеснул руками:

«В Париже среди бела дня прямо на бульваре Ларошфуко в результате очередной потасовки были заживо съедены десятки человек. Подробности отсутствуют, — прочел он дрогнувшим голосом. — Множество селений в окрестностях Руана сожжено, другие потонули в крови… Совет министров заседает без перерыва, но присутствие членов семейств каждого из представителей Кабинета делает практически невозможным вынесение быстрых и взвешенных решений. По аналогичным причинам крайне затруднена работа префектуры полиции. Войсковые соединения, расположенные под Парижем, отказываются идти против больных сограждан… »

— Почему отказываются? — спросила Сабина.

— Не известно. На этих строках сообщение обрывается, — сказал Жорж. — Но я полагаю, они не хотят вмешиваться в беспорядки, опасаясь, что в скором времени их постигнет та же участь, и они не смогут спасти ни себя, ни своих близких от разъяренной толпы.

— Что же будет со всеми нами? — вздохнула Сабина, глядя на беспомощных малышей, играющих возле няни.

— Да, пора вновь подумать о защите! — проронил в ответ отец. — Скоро и до нашего захолустья дойдет очередь. В крупных городах и их окрестностях болезнь в самом разгаре. Следовательно, мы должны быть готовы к неминуемому приходу полчищ жаждущих крови хищников в людском обличии. С одной стороны — Париж, с другой — Лион, мы между двух огней! А кто даст гарантию, что беда не разгорится вдруг в нашем округе?

— Во всяком случае, здесь пока все спокойно, — прервал его Мейраль. — Мы две недели питаемся растительной пиЩей, но никто еще не страдал от отсутствия мяса.

— Я страдаю! — закричал Лангр.

— Успокойтесь, ведь это не наносит урон ни вашему самочувствию, ни настроению.

— Согласен, но то, что я не бросаюсь, скажем, на почтальона, вовсе не значит, что я не хочу мяса, причем, с некоторых пор именно сырого мяса. Мне самому жутко, но потребность растет с каждым днем. Рано или поздно нами завладеет болезнь…

— Странно, неужели все дело в мясе? Мы все умрем, только потому, что не можем привыкнуть обходиться без мяса? — возмутилась Сабина.

— Возможно, мясо не так уж и необходимо! — пробурчал Жорж.

Он тут же почувствовал на себе удивленные вопросительные взгляды своих собеседников.

— Есть у меня одна идея… — сказал он смущенно, — позвольте мне сохранить ее в секрете хотя бы на пару дней. Сначала мне необходимо проверить, насколько верны мои предположения.

V

В лесу

Два дня спустя Жерар Лангр почувствовал себя совсем плохо. Ему всю ночь снились кошмары, и под утро он проснулся в холодном поту. Дрожь во всем теле не прекращалась, он жаловался на головокружение и требовал мяса.

— Так и есть, — с трудом выговорил старик, — теперь и у меня «плотоядная лихорадка».

К полудню озноб охватил Сезарину, а после обеда наступила очередь маленькой Марты, которая начала капризничать, просилась на руки и всюду следовала за матерью, ухватившись за подол ее платья. Ее болезнь развивалась стремительнее, чем у взрослых. Личико ее исказилось, лоб свирепо нахмурился, глаза потеряли привычное добродушное выражение. Марту мучили беспричинные страхи, а внезапные приступы дрожи походили на конвульсии. Было три часа дня. Солнце находилось в зените, и в такие мгновения особенно остро ощущалась сила его палящей энергии. Мейраль позвал садовника и приказал запрячь в повозку осла.

— К чему это? — поинтересовался профессор.

— Мы отправляемся в лес, — ответил молодой человек.

— И в чем суть твоей идеи? — настаивал Лангр.

— Пока не знаю… не уверен. Проверим на месте.

У Жоржа действительно был вид человека, который боится совершить непоправимую ошибку. Профессор пожал плечами и, будучи не в силах сопротивляться, принялся безропотно собирать чемодан. Через несколько минут садовник доложил о готовности экипажа. Повозка была довольно вместительной и обычно использовалась для перевозки провизии. Но сейчас туда погрузили тюки и коробки с вещами, часть мебели, необходимые на первый момент продукты, а сверху поместили несчастных больных, которым было трудно передвигаться. В любое другое время подобный кортеж показался бы нелепым. Помимо самой семьи, прислуги, садовника с внуком, повозку сопровождали три кошки, дворовый пес, кролики, свинья с шестью поросятами, стая голубей, воробьи, скворцы, синицы, трясогузки, две сороки, огромная серая жаба, дюжина лягушек, две белки, еж, несколько мышей. При этом совсем не было насекомых и других беспозвоночных, которые по счастливой случайности избежали пагубных последствий катастрофы или же, что более вероятно, переживали ее иначе. Однако в течение суток, пока длилось их путешествие в самую чащу старого елового бора, они встречали на своем пути не менее странные разношерстные процессии, которые, подобно им, пытались укрыться от болезни или просто направлялись по неотложному делу.

Компания достигла, наконец, опушки леса, где виднелись одинокие постройки, заброшенные обитателями еще во время первого наплыва энергии. Остатки нехитрого крестьянского скарба были разграблены мародерами. В лесу остались теперь лишь его собственные природные богатства, подаренные ему природой миллионы лет назад. Впрочем, часть этого достояния — в лице диких лесных обитателей — уже была порядком истреблена людьми, которым пришлось заменить новой пищей мясо домашних животных. И некому было остановить бессмысленное уничтожение, даже егеря были заодно с браконьерами.

— Это же настоящий девственный лес! — мечтательно воскликнула Сабина.

— Да, только не единого зверя не осталось. А я так голоден! — буркнул старик.

Впрочем, то здесь, то там в густой листве вечнозеленых Кустарников порхали стайки диких птичек: малиновок, соек, дроздов, удодов. Среди пучков вереска притаились роскошные фазаны. Трещали неугомонные сороки. Но за всей этой беззаботной ватагой можно было наблюдать лишь издали. Интуитивная связь между разными стаями была такой прочной, что при малейшем шорохе ветра или треске сухих веток под ногами их щебетание мгновенно умолкало, словно кто–то предупреждал их всех сразу о возможной опасности. Одни лишь вороны держались в стороне, образуя собственную коалицию. Но и их бдительность была неусыпна: заслышав посторонние звуки, они немедленно покидали свои гнезда. Казалось, установление прочного контакта между птицами разных пород дало им одни лишь преимущества, и, прежде всего, их действия при приближении человека стали более слаженными и в какой–то степени более интеллектуальными.

— Невероятно, но их невозможно поймать! — отметил Мейраль. — Похоже, мы не сумеем окружить их незаметно. К тому же нас слишком много!

Это было верно подмечено, хотя повозка и двигалась бесшумно: скрип колес приглушала густая растительность и слой влажного мха невообразимой толщины. Только в доисторическом лесу могли произрастать папоротники такого гигантского размера, а разнообразные травы, болотные цветы и верески, разбросав семена, вновь приготовились к цветению. Путники, словно завороженные любовались этим магическим зрелищем. Наконец сквозь просвет в ветвях деревьев их взорам открылась просторная поляна. Вскоре показался ряд заброшенных построек, со всех сторон окруженных зарослями крапивы. Вдалеке виднелись огромные черные валуны, и зияло нечто похожее на замаскированный вход в пещеру.

— Где это мы? — спросил старик, который едва шевелил посиневшими трясущимися губами и, казалось, не осознавал больше происходящее.

— Это плантации Вернуза, где он выращивал свои шампиньоны, — ответил Жорж, сочувственно взглянув на учителя.

Все слышали о существовании этого места. Пять лет назад Матье Вернуз вместе с двумя сыновьями основал здесь в глуши собственную ферму по выращиванию шампиньонов, сморчков и других грибов, намереваясь поставлять свой товар напрямую в лучшие парижские рестораны и к столу самых знатных особ, рассчитывая на огромные прибыли. Первое время им пришлось туго. Они взяли кредит в банке и даже заложили дом, доставшийся Вернузу по наследству от умершей супруги. Но скоро семья выкарабкалась из неудач, встала на ноги, об их предприятии заговорили в округе.

Им уже во всю сопутствовал успех к тому времени, как разразилась планетарная катастрофа. Все трое да еще сотня наемных работников так и погибли в лесу. С тех самых пор длинные оранжереи грибов продолжали жить собственной жизнью в обезлюдевшем диком лесу. Ферма перешла к дальним родственникам Вернуза, которые не торопились брать бразды правления в свои руки. Когда по стране прокатилась волна жестоких приступов бешенства, людей перестали волновать проблемы наследства, исчезла зависть, содержимое кошельков не имело больше значения. Со времени начала первого этапа катаклизмов ни один человек не посетил эти плантации. Некогда ухоженное место присоединилось к огромному числу других территорий, которые были оставлены их несчастными загнанными в угол владельцами. И в данный момент, когда новый виток кровавых событий охватил уже всю Францию, эта дивная поляна вряд ли могла вызвать чей–либо интерес.

— Зачем вы нас завели в эту глушь? — вновь прохрипел старик. — Ах, мне бы только маленькую котлетку съесть, и я — спасен!

У девочки опять начинался приступ, от озноба она содрогалась всем телом и стонала, как раненый зверек.

— Мы остаемся здесь! — скомандовал Жорж. Затем, обращаясь к Лангру:

— Простите, дружище! Я ненадолго оставлю вас.

Он вооружился корзинкой и вскоре скрылся в глубине одной из оранжерей. Как и все в этом лесу, грибы росли чрезвычайно бурно. Всюду виднелись рыжие, зеленоватые, серые, пунцовые шляпки невероятного размера мутантов, плотные розоватые ножки поблескивали на солнце. Похожие на неких липких существ, сочных, мясистых, словно устрицы в своих ракушках, грибы, казалось, были исполнены неиссякаемой энергией жизни. Стоял сентябрь, самое начало осени, и здесь росло около сотни различных сортов: сморчки, Маслята, рыжики, лисички, белые и черные грузди, сыроежки, и, конечно, множество гряд с белыми грибами и шампиньонами.

Молодой человек выбрал сморчки, лисички и белые. Он штабелями складывал их в корзину, предаваясь красивым и наивным мечтам. Ему вдруг захотелось увидеть планету такой, какой она некогда предстала перед взорами его далеких первобытных предков: богатые леса, населенные прекрасными зверями и птицами, пышные заливные луга, цветущие поля, прозрачные озера, кишащие рыбой — не тронутая цивилизацией природа и чистый воздух, наполненный дикими терпкими ароматами. Но вскоре невидимые нити, крепко связывавшие его с остальными, напомнили о себе внезапной головной болью, тошнотой и резью в глазах. Надо было возвращаться.

Тем временем состояние Лангра, Сезарины и маленькой Марты совсем ухудшилось. Они впали в странное оцепенение, сопровождавшееся жалобными стонами и рычанием. Кроме того, садовника трясло мелкой дрожью, а Сабина побледнела еще больше с тех пор, как Жорж их оставил. Тогда молодой человек развел огонь прямо на траве перед домом и срочно принялся жарить грибы, впопыхах забыв даже о соли. Медлить было нельзя. Девочка была так слаба, что могла умереть в любой момент. Пора было привести, наконец, в действие тот план, который он вынашивал в голове вот уже несколько дней.

— Что вы делаете? — прошептал Лангр в полузабытьи, не отрывая головы от подушки.

Блюдо из различных грибов источало весьма аппетитные запахи. Жорж легонько тронул учителя за плечо и тихо позвал, протягивая ему большую тарелку:

— Не хотите грибов, дружище?

— Зачем? — удивленно спросил профессор, немного придя в себя.

— Я надеюсь, что они вам помогут.

Старик, тоскливо взглянув на своего любимца, послушно кивнул головой:

— Что ж… столько грибов! А хочется — совсем другого… Несмотря ни на что, Лангр одним махом проглотил все, что находилось в тарелке. Сезарина также с удовольствием съела причитающуюся ей порцию, а затем накормили малышку, которая насытилась, казалось, даже не просыпаясь. Но, как только тарелки опустели, оцепенение вновь овладело телами несчастных. У девочки обнаруживались все признаки комы… Мейраль был в такой растерянности, что боялся взглянуть в глаза Сабине.

И вдруг старик вновь заговорил:

— Я хочу еще, — промычал он чуть слышно.

На этот раз он ел быстро и жадно, заглатывал большими кусками, не пережевывая.

— Мне действительно стало лучше! — процедил он сквозь зубы.

Несколько минут очнулась Марта и заявила матери, что голодна, а вслед за тем и Сезарина потребовала добавки. Их потухшие взгляды оживились, щеки порозовели.

— Странно, — продолжал Лангр, приступив уже к третьей порции, — прежде я совсем не любил грибы… Я предпочитал им хлеб, яйца, молочные продукты, а сейчас я чувствую себя так, словно поел, наконец, мяса. Не думал, что они обладают такими питательными свойствами. Ведь, в сущности, гриб — лишь наполненная водой губка!

— А я теперь даже не сомневаюсь, что «плотоядная лихорадка» была спровоцирована нехваткой питательных веществ! — радовался Мейраль. — В период кризиса энергетические затраты организма сильно возросли, а необходимого питания для восполнения этих затрат больше не было. К тому же всем известно, что питательные вещества необходимы для построения и возобновления тканей. Отсюда и бурые пятна у нас на коже! Ну а грибы, выходит, по своему химическому составу ближе всего к мясу. С их помощью мы и восполним потерю энергии, и не имеет значения губки это или что–то там еще!

— Но почему именно грибы?

— Увы, это очередная загадка, как все, что происходило с нами с первых минут катастрофы. Однако грибы — особая группа низших растений. Они, подобно живым организмам, питаются не минеральными соединениями, а готовыми органическими веществами и в отличие от других растений лишены Хлорофилла. Некоторые систематики выделяют грибы в особое Царство органического мира, приравнивая их к животным.

— Возможно, — согласился профессор, будучи еще очень слабым, чтобы дальше развивать дискуссию, — но мне интересно, что навело вас на мысль о грибах?

— Это не случайно взбрело мне в голову. Прежде всего мое внимание привлекла собака, которая вдруг в огромных количествах начала поглощать сморчки в рощице за нашим садом. Позднее я подметил такое же поведение у птиц и, конечно, свиней.

— Ясно, — ответил Лангр, — это так забавно на первый взгляд, что мне понятно теперь ваше смущение и боязнь внушить нам напрасные надежды.

Пока старик приходил в себя, в нем вновь просыпался неугомонный дух экспериментатора. Он заметил, как время от времени вздрагивает садовник, скромно притулившись в сторонке, в глазах его блеснул лукавый огонек, и он тут же изрек:

— Вот подходящий случай, — указал он на несчастного больного, — чтобы еще раз провести испытание. Остались еще грибы?

— Здесь хватит на три–четыре тарелки, — сказала Катрин, взяв в руки шумовку.

— Тогда, прошу вас, обслужите Гийома.

Как и следовало ожидать, первую порцию больной проглотил нехотя, вторую чуть быстрее, а третья вскоре принесла ему выздоровление.

— Воистину, это универсальное лекарство! — воскликнул восхищенный профессор. — Но меня поражает то, что до сих пор никто не додумался до такой простой вещи.

— Что, действительно, все так не сообразительны? — спросила Сабина.

— Я думаю, что те, кто догадался, просто не захотели обременять себя заботой о своих заболевших согражданах! Они предпочли сами запастись грибами, — предположил Мейраль.

— А мы, как поступим мы? — вновь спросила Сабина.

— Мы другое дело… На этих плантациях столько грибов, что можно накормить большой город. Фортуна предоставляет нам шанс быть альтруистами, к тому же это может послужить и нашим личным интересам. Мы сможем вступить в коалицию с жителями всего района Рош–сюр–Ионн: сообща нам проще будет обороняться от кровавых нашествий.

— Да, но нужно действовать с большой осторожностью, — заметил Лангр. — Люди оказались опаснее самых свирепых хищников, их жестокость не знает предела, а человеческая глупость бездонна, как океан.

— Мы воспользуемся хитростью, — согласился Жорж.

Делиться планами не пришлось ни с прислугой, ни с садовником, ни даже с детьми: все мысли и чувства мгновенно передавались на расстоянии и сразу стали известны всей группе. Было принято решение переработать грибы на специальном оборудовании, к счастью, не вышедшем пока из строя, и распространить их по деревням в виде готовых консервов, утаив, из соображений безопасности, истинный состав предлагаемого лекарства.

— Меня беспокоит лишь то, где мы будем хранить такое множество консервов, — заметил профессор. — В конце концов, нас заподозрят черт знает в чем!

— Не волнуйтесь, сударь, — успокоил его садовник, — неподалеку в зарослях спрятан охотничий домик. Он богато обставлен, там, говорят, целых шесть комнат, небольшая пристройка, конюшня и, самое главное, громадный погреб. Мы разместимся там все и вместе с консервами!

— Но это чужие владения, это, кажется, уже другая провинция. И хозяин, возможно, жив.

— Помещик давно скрылся в неизвестном направлении со всей своей командой. Дом теперь сдается, я точно знаю! Управляющий позволит нам провести в нем пару месяцев, причем почти бесплатно, можно сказать, за кусок хлеба. Вот увидите, я все устрою!

— А где сейчас этот управляющий?

— В Мофре, с собственной группой. Он теперь не живет в лесу.

— Он ни о чем не догадается?

— Понимаете, сударь, я им разъяснял, что вы ученый, — садовник растерянно пожал плечами, — но все равно вас здесь считают немного странным…

— Эти люди принимают меня за помешанного?

— Скорее, за чудака, сударь, — поспешил ответить Гийом. Как и все члены семьи, он уловил тайную обиду в голосе хозяина. — Я скажу управляющему, что сударь желает проводить опыты. Уверяю вас, не возникнет никаких подозрений!

— Н–да… вот что значит иметь хорошую репутацию! — Усмехнулся профессор.

А Катрин уже готовила новое блюдо: на этот раз она жарила лисички.

VI

Атака плотоядных

Садовник не обманул. Они сняли охотничий домик за минимальную цену и обосновались там со всеми удобствами. Из поместья перенесли все необходимое лабораторное оборудование. Переезд в лес поближе к грибной ферме обладал двойным преимуществом: во–первых, группа располагала теперь целительным провиантом, а во–вторых, была в большей степени застрахована от вторжения плотоядных. Представлялось маловероятным, что безумцам взбредет в голову углубиться в чащу и тратить время на прочесывание бурелома изарослей папоротника: вся их добыча была в деревнях.

Несколько дней подряд прислуга, Сабина и даже мужская часть группы с энтузиазмом закручивали консервы. Семейная доля состояла из одних только грибов, а в банки, предназначенные для посторонних, осторожный профессор придумал добавлять овощи.

— Нужно, чтобы все поверили в особый «рецепт», — сообщил он, — иначе они явятся и разграбят наши плантации. В ближайших селениях появлялось все больше заболевших мясной лихорадкой. Запасшись верным медикаментозным средством, ученые начали свою врачебную практику. Первым на очереди был почтальон, который после краткого периода комы перешел в стадию яростного возбуждения. Его долго уговаривали принять «лекарство», но эффект наступил гораздо быстрее, чем в лесу у Лангра, хотя для полного избавления от бешенства потребовалась немалая доза грибного эликсира. Проглотив несколько банок подряд, больной тут же пришел в себя и разразился радостными рыданиями. Тогда средство опробовали на членах его семьи и остальных жителях поселка. И всякий раз результат был успешным и предсказуемым. Население прониклось безграничным доверием к старому «чудаковатому» профессору, бескорыстно заботящемуся об их жизнях. Его с нетерпением ожидали в Руге, Коллимаре, Ванесе — местечках, расположенных на опушке их леса — и, конечно, в деревнях, примыкающих к поместью. Дальше о них никто не слышал: крестьяне стойко хранили секрет.

Мрачные слухи продолжали расти как снежный ком. Народ опасался скорого нашествия хищников из городов и со стороны моря. Следуя советам своих спасителей, люди строили укрепительные сооружения — рыли канавы, делали насыпи и баррикады из бревен и рабочей техники; заряжали ружья, вооружались вилами и топорами. Лангр и Мейраль не отставали. В своем лесу они перегородили все ручьи, ведущие к дому, и рытвины с водой, выкопанные для орошения плантаций, загородили гроты и окружили дом широким рвом. Молодой человек готовил в лаборатории взрывчатые вещества и расставлял повсюду капканы и ловушки.

Так в томительном ожидании прошел месяц. Физическое здоровье оставалось стабильным, чего нельзя было сказать о душевном состоянии: всех сковывал страх.

Однажды ночью Лангр, Мейраль и Сабина были разбужены громкими раскатами взрывов, доносящихся с порывами ветра со стороны Руга. Это была самая дальняя из деревень: она находилась в трех километрах от охотничьего домика. Ночь была холодной и тревожной. Начиналась буря, тяжелые черные тучи затянули небо. Изредка сквозь их грозные ряды просвечивала Луна, освещая колышущиеся верхушки деревьев. Импульсы ужаса и смятения быстро передались по цепочке всем членам группы. Полуодетый садовник выскочил на крыльцо и что–то жестикулировал Лангру, едва сдерживая яростно рвущуюся во мрак собаку.

— Кошмар приближается… — прошептала Сабина, вглядываясь в ночь.

— Что нам делать? — спросил Мейраль, обращаясь к собравшимся.

Не было не малейших сомнений, что на Руг напали кровожадные орды, а интенсивность стрельбы только подтверждала многочисленность нападавших.

— Нельзя позволить им погибнуть таким образом! — вновь заговорил Жорж. — Надо что–то придумать…

Лангр взглянул на Сабину, как бы ища одобрения.

— Конечно, надо! — сказала женщина.

В доме все уже были на ногах, разбудили детей.

— Нет, бесполезно, — заметил старик, — слишком поздно!

Словно в подтверждение его слов на окраине леса раздались еще несколько выстрелов, а затем все смолкло. Слышалось лишь тоскливое завывание ветра.

— Все кончено!

— Но чем?

— Разгромом деревни!

— Даже если это так, можем ли мы продолжать бездействовать? — возмущался Жорж. — Кто тогда позаботится о нашей безопасности?

— От нас мало что зависит. Чтобы прийти на помощь, нужно покинуть лес. Но не тащить же с собой детей и живность! А в одиночку никто из нас не пройдет и двух километров.

— Попробуем! Я отправлюсь на разведку, — вызвался Мейраль, — а садовник с собакой послужат мне прикрытием и поддержат меня, когда я далеко отойду от дома. Я не стану входить в Руг — это значило бы рискнуть жизнями всей нашей группы, но, возможно, кому–нибудь из несчастных жертв удалось бежать, и первой их мыслью было добраться до нас.

Несколько минут спустя молодой человек уже пробирался по влажному от дождя валежнику в сторону деревушки. Садовник, после получаса ходьбы, остановился, обливаясь холодным потом. Мейраля терзали приступы удушья и сильное сердцебиение, но он упорно продолжал идти. Пройдя еще полтора километра, молодой человек, наконец, не выдержал и встал, наклонившись вперед и обеими руками сжимая голову. Назойливые колющие толчки боли распространялись по всему телу, гудело в мозгу.

«Я, по крайней мере, исполнил свой долг! » — подумал он. И тут он услышал вдалеке чьи–то шаги и тяжелое дыхание. Навстречу, выбиваясь из сил и громко хрипя, бежали двое мужчин и женщина. «Бегут… как могут они бежать? » — спрашивал себя Жорж, удивляясь, как могли эти люди оторваться от группы и при этом передвигаться с такой скоростью.

— Они всех перебили… всех! — узнав ученого, сипло вопила женщина. — И мы, мы умираем!

Крестьяне тоже взывали о помощи, брызжа слюной и ожесточенно размахивая руками. Их лица были искажены, зрачки расширены, как у кошки. Было видно, что насильственный разрыв с группой самым разрушительным образом сказался на их организмах.

Обратно к охотничьей сторожке бежали уже все вместе. Мейраль летел как на крыльях: боль отступала с каждой секундой. Наконец, подобрав по дороге Гийома, они достигли долгожданного укрытия. Беглецы оказались в очень плохом состоянии. Один из мужчин больше других пострадал в сражении: кровь растеклась по его рубашке, а на боку зияла рваная рана. Другой вел себя совсем странно; его невозможно было усадить на место, он был сильно возбужден, кругами бродил вокруг стола и бормотал что–то себе под нос. Женщина перетаптывалась с ноги на ногу, и глаза ее выражали бесконечный ужас. Из их несвязного рассказа выяснилось, что деревню атаковали внезапно. Прежде чем жители успели опомниться, толпы жаждущих крови безумцев взломали дома и стойла и принялись разрубать топорами все, что попадалось им под руки. Многие оказались убиты таким образом, окровавленные куски тел валялись по всей деревне. Тогда оставшиеся в живых, объединив усилия, открыли стрельбу из ружей и забросали нападавших гранатами. Многочисленные орды рассеялись. На их местонахождение указывали теперь лишь отдельные выстрелы и кровожадные вопли. Крестьяне перешли в наступление. Большие потери в собственных рядах только разжигали в них гнев: все — молодежь, женщины, дети, старики — жаждали мести, уничтожения убийц. Они истребили три четверти нападавших, но последних было так много, что людей вновь охватила паника.

— С ними были животные? — поинтересовался Мейраль.

— Были, — ответила женщина, — мы видели их, но они держались на расстоянии.

— Прекрасно! Животных будет легче выследить и убить… а жизни людей связаны с ними.

При этих словах из груди женщины вдруг вырвался стон, и она замертво упала на деревянный пол кабинета. Ее смерть таинственным образом повлекла за собой и гибель ее компаньонов. На время воцарилось молчание. Затем, профессор осмотрел тела и меланхолично заметил:

— Это разрыв с группой убил их… и… они…

Он не закончил. Волна леденящего ужаса окатила присутствующих: скрип сухих сучьев и шелест кустарника оповещал о надвигающейся угрозе, во сто крат более страшной, чем встреча один на один с диким бешеным зверем…

Собака то выла, то тихонько поскуливала. В хлеву блеяли овцы, громко кричал осел. Нервозность животных немедленно передавалась людям. Вскоре во тьме стали вырисовываться силуэты живых существ; черная человеческая масса подтягивалась к дому. Мейраль, Лангр и Гийом схватились за ружья.

— Кто здесь! — проревел Жорж.

— Свои! — неожиданно прозвучал чей–то зычный голос. — Мы из Коллимара.

— Это Жак Франьер, — прислушавшись, определил садовник, — неужели и до них добрались?

— Сюда! — позвал Мейраль.

Из леса показались перепуганные изможденные лица мужчин, женщин, детей. За ними тянулась длинная вереница домашнего скота, птиц, дворовых собак и грызунов. Во главе процессии шел Жак Франьер — крупный плечистый малый атлетического сложения и лет сорока от роду.

— Что случилось? — спросил садовник.

— Наша деревня захвачена, а Рош и Ванесс в окружении. Мы едва успели укрыться в лесу, — сообщил Франьер.

— Их несколько тысяч! — еле слышно простонал рядом мертвенно бледный парнишка.

— Вы защищались?

— Нет, пока… они держаться вдалеке от домов.

В этот момент со стороны селений послышались ружейные выстрелы и разрывы гранат. Крестьян охватило отчаяние: плотоядные возобновили свою охоту.

— Организуем оборону! — поспешно заявил профессор. — Нужно спрятать детей и женщин, а также животных. Они слишком уязвимы — их гибель опасно ослабит наши силы.

— К счастью, у нас достаточно подвалов! — сказал Гийом.

— Мужчины будут защищать укрепления и вход в дом, — продолжал Лангр. — Среди вас есть хорошие стрелки?

Вызвались Жак Франьер и еще трое крестьян. Мейраль в годы юности прекрасно стрелял в тире, а садовник когда–то браконьерствовал в Ландах.

— Надо устроить засаду в оранжереях! — придумал Мейраль. — Туда отправитесь вы, Жак, и ваши друзья… местность вы знаете… Спрячьтесь получше и ждите сигнала.

— Какого сигнала?

— Когда зазвенит вот этот колокол, — он предъявил большой квадратный предмет, который пастухи вешают на шею коровам, — вы начнете стрелять… не покидая укрытия. Если вдруг под рукой не будет колокола, я заменю его охотничьим рожком.

Крестьяне ушли. Вновь наступило тягостное ожидание. Вдалеке слышались раскаты грома, противно накрапывал дождь, дул сильный ветер. Мужчины при полном оснащении заняли свои посты. Оружия и боеприпасов хватало с избытком: кроме принесенных коллимарцами самодельных винтовок, они располагали целым арсеналом ружей, пистолетов и карабинов, в изобилии имевшихся в охотничьей сторожке. Стрелкам похуже раздали гранаты и петарды для устрашения нападающих.

Так прошел час. Наступила мертвая тишина. Атака на деревни завершилась: теперь ненасытные хищники, прячась в кустах и за изгородями, доедали свою добычу. Чтобы не привлекать внимания, в доме погасили весь свет, затушили факелы, и маленький островок безопасности погрузился во тьму. Постепенно беспокойство животных возрастало: собаки завыли все разом, подняв к небу мокрые от дождя морды, лошади ржали и били копытами, в хлеву предупреждающе шипели индюки и пели петухи — шум стоял страшный. «Они идут! », — пронеслось в мозгу.

На этот раз это действительно были они. Вдалеке слышались глухие хрипы и сдавленное урчание. Нечто надвигалось на них прямо с запада. Однако странные шорохи и бормотание доносились также с юга и севера. Мейраль первым различил черные вертикальные силуэты, выплывающие из–за деревьев. Они ступали медленно и аккуратно, с опаской оглядываясь по сторонам. Их было больше тысячи, а позади них в бледном свете луны виднелись неясные очертания животных.

Внезапно те, кто шли впереди остановились и стали внимательно всматриваться в темное пространство перед собой. Остальные также остановились и прислушались.

— Они заметили дом! — произнес Мейраль.

Передышка длилась лишь несколько минут. Затем движение возобновилось: черная масса разделилась на два отряда, и они, подкрепленные группами с юга и севера, начали обходить дом, намереваясь оцепить его плотным кольцом. Приближаясь с обеих сторон, толпы вечно голодных хищников время от времени испускали протяжные вопли. И вдруг они одновременно бросились бежать по направлению к сторожке. — Ну… не на жизнь, а на смерть! — прошептал Жорж, глядя через прицел ружья.

Лангр подлетел к ручке трансформатора и врубил электричество. Три огромных прожектора окатили с ног до головы своим сиреневатым свечением заметавшуюся в панике центральную группу охотников. Видно было, как они крутились на небольшом отрезке в несколько метров и, захваченные врасплох, беспорядочно палили в воздух. Впрочем, треск выстрелов раздавался из всех углов, целый вихрь пуль несся в сторону дома, в воздухе сильно запахло порохом.

— Огонь! — скомандовал Жорж, звеня в сигнальный колокол.

Тишину огласили взрывы гранат и залпы из доморощенных ружей и винтовок. Сразу пятьдесят человек из вражеского стана были уничтожены на месте, другие укрылись за деревьями, ослепленные ярким светом прожекторов. Но спустя несколько минут, с трудом оправившись от убийства своих сородичей, плотоядные вновь перешли в наступление. Теперь они совсем близко подошли к сторожке. До укреплений долетали угрозы и грубая брань. Порой слышался дикий рев или тихий стон раненого ребенка, а иногда в полосе света перед глазами возникала жуткая картина чьей–то предсмертной агонии. За это время не пострадал ни один из обороняющихся, тогда как хищники насчитывали сотни погибших.

Мейралю тяжело давались первые попытки убийства. Наметив жертву, он подолгу держал ее на прицеле, не решаясь лишить жизни человеческое существо. Но настал наконец решающий момент, когда он прямо перед собой увидел искаженное звериным оскалом лицо и ради собственного спасения вынужден был всадить нож в тело несчастного. Первый раз за все эти дни на глаза ему навернулись слезы. И все же в дальнейшем благодаря удачной позиции, натренированным рукам и своей природной меткости, Жорж подстрелил многих из лагеря противника. Старик Гийом подстрелил около пяти человек. Зато семеро стрелков из Коллимара проявили себя, как настоящие воины: убитым ими не было числа.

После короткой передышки хищники предприняли новый маневр. Они раздобыли где–то телегу, груженную сеном и всевозможной рухлядью, и на огромной скорости направили ее прямо к сторожке, намереваясь, как казалось вначале, с ее помощью взобраться на крышу. Мейраль приказал стрелять по колесам. Раздался страшный грохот, темное небо осветила яркая вспышка и разорвалась множеством мелких искр. Телега пылала в ночи, как гигантский кратер, оставляя за собой длинный огненный хвост.

— Там были снаряды! Они предназначались нам! — сквозь гром проревел профессор.

Это происшествие до глубины души поразило крестьян. Они прониклись большим уважением к этим умным и немного странным людям, которые в очередной раз спасали им жизнь. А Лангр и Мейраль, почувствовав себя великими полководцами, тем временем обдумывали новый тактический ход.

Последовала новая атака разъяренных безумцев. Раздосадованные очередной неудачной попыткой, исполненные отчаяния, они забывали об осторожности и нарывались прямо на грозные штыки Франьера и его помощников. Одни тут же отскакивали в сторону, как дикие кошки, другие, падая на землю, скулили, словно шакалы. Мейраль видел их искаженные горем и ужасом лица, сверкающие злобой глаза, покрытые кровавой пеной губы.

— Стоит ли их преследовать? — спросил он Лангра. Старик размышлял лишь мгновенье. Знакомое коллективное чувство предупреждало его об опасности:

— Стоит! — ответил он.

Волна агрессии несколько стихла. В стане плотоядных начался один из тех коротких периодов, которые сопровождались приступами сонливости и вялым, расслабленным состоянием организма. Улучив момент, коллимарцы во главе с учеными оцепили изрядно поредевшие отряды кровожадных и начали оттеснять их обратно к деревне. Обремененные тяжелой ношей в виде раненых, пожилых и детей, которых они водрузили на лошадей, крестьяне достигли Коллимара Только к рассвету. То здесь, то там виднелись развороченные снарядами трупы людей и животных, ноги хлюпали в жидком месиве из крови и глины. При мысли, что им придется возвращаться назад тем же путем, их охватывал мистический ужас: лес казался грозным живым существом из страшных рассказов детства.

Плотоядных прогнали через несколько опустошенных селений, и на окраине Рош–сюр–Йонн все увидели еще один отряд хищников, рыщущих с топорами в руках в поисках свежего мяса. Те, кто уже испытал в лесу горечь поражения, с опаской косились на своих собратьев. У них вновь начался приступ бешенства, но, не осмелившись напасть на вооруженную группу, они с ревом бросились на тащившееся за ней стадо коров. Казалось, Лангр и Мейраль только этого и ждали. Следуя своему плану, лесная команда открыла огонь по несчастным животным. Реакция плотоядных не заставила долго ждать: многие из них с громкими стонами валились на землю, продолжая биться в предсмертных судорогах среди груды падали и обглоданных костей.

После того как последнее животное было убито, оставшиеся хищники, терзаясь от боли, заметались, закрутились на месте; если раньше они и обладали какой–то тактикой, то теперь они находились в бессознательном состоянии и вели себя как слепые котята. Разорванная связь лишила их организмы энергетической подпитки. Вскоре, они ослабли до такой степени, что при гибели одного теперь замертво падали десятки, а единственный взрыв гранаты мог уложить целую сотню человек.

— Теперь я знаю, что случается при разрыве! Невероятное, апокалипсическое зрелище! — прошептал Жорж.

— Мы спасены! — прогремел за спиной зычный бас Франьера.

ЭПИЛОГ

I

Рош–сюр–Йонн

Минувшей ночью жителям Коллимара, Ванеса и Рош–сюр–Йонн удалось отразить нашествие разъяренных безумцев, которые с немалыми потерями отступили к северным территориям. Теперь оставалось надеяться, что раненые и обессиленные, они не вернутся вновь: их агрессия выльется в еще более кровопролитные бои со столичными ордами, и, скорее всего, их постигнет незавидная участь многих предшественников, осмелившихся близко подойти к Парижу. Возвратившись в поместье, Лангр и Мейраль постарались организовать защиту от нападений отдельных разрозненных отрядов, которые еще блуждали по окрестностям, наводя страх на местное население своими истошными воплями и жалобами. Мучительно переживая гибель своих собратьев, с трудом передвигаясь а, порой, истекая кровью, банды этих свирепых хищников решались охотиться теперь только в ночное время суток. Но и в темноте, завидев издали свет автомобильных фар, что говорило о наличии серьезных людей и, соответственно, неплохих средств защиты, они тут же бросались врассыпную, предпочитая нападать на крестьянские повозки и дома, стоящие на окраине деревень.

За исключением хутора Руг, где погибла большая семья, Пострадавших в округе оказалось не много, поэтому страдания, причиненные утратой близких людей, переносились легче и не повлекли за собой ни одной смерти. Урожая с грибных плантаций вполне хватало на лечение всего района, поэтому и дефекты на коже начали исчезать, и санитарная обстановка, в целом, улучшалась с каждым днем. Сверхъестественные связи, объединявшие членов каждой группы, постепенно вновь обрели былое очарование. Продуктивное, слаженное, полное взаимопонимания сотрудничество двух ученых, казалось, достигло своего пика. Их так часто посещали одинаковые мысли, что невозможно стало определить, кому принадлежит то или иное открытие. Впрочем, их не интересовали подобные мелочи; они наслаждались отношениями, которые во сто крат увеличили продуктивность их совместной работы. Лангр и Мейраль за эти дни провели такое множество экспериментов, что к концу осени удача, наконец, улыбнулась им, да так, что они еще долго не могли прийти в себя. Ученым удалось создать коллоидный раствор, спасительный состав которого основывался на спорах обыкновенного белого гриба. Будучи приготовлен в специальных условиях, раствор казался полностью изотропным. Однако если во время опыта сквозь него пропускались лучики, соединявшие между собой членов группы, то под действием этого раствора цветовая полоска лучика начинала расщепляться. Когда пробирка или банка с раствором помещалась между двумя подопытными, расщепление было едва различимо, но при наличии в лаборатории нескольких человек оно проявлялось гораздо отчетливее. Наконец, интенсивность эффекта возрастала втрое, когда исследователи ставили рядом с людьми еще и животных.

Чтобы избежать возможной ошибки физики проверяли свои выводы сразу на трех семействах из соседней деревни. В результате этих экспериментов удалось проследить поэтапно весь процесс выздоровления от мясной лихорадки и выяснить главное: по всем показателям со дня на день следовало ожидать распада энергетических связей между членами группы. Тем временем социальная жизнь налаживалась. За две последние недели ноября в округе не было ни одного громкого происшествия. Банды кровожадных охотников больше не бродили по деревням, но их жители все еще боялись выходить за пределы собственных огородов и палисадников. Лишь на окраине Франции — в ряде отдаленных северных районов — отмечались редкие случаи нападения людей на себе подобных. В больших городах граждане вновь зажили повседневными будничными заботами, возобновилась нормальная работа транспорта, почты и телеграфа, а вскоре открылись заводы и фабрики. В Париже, Лионе, Марселе и Бордо вовсю трудились типографии, чтобы держать народ в курсе самых последних новостей. При этом потери после второго наплыва катаклизмов исчислялись сотнями тысяч умерших по всей стране. Пятая часть всего населения Франции и десятая часть населения Европы, погибли, участвуя в кровавых сражениях, где каждый побывал и хищником, и жертвой. И никто не мог сказать наверняка, пришел ли конец череде трагических событий или это лишь очередная передышка перед новым витком катастрофы.

С приходом весны медики отмечали лишь слабые признаки «группизма» и главным образом в тех местах, где жажда крови нанесла наименьший вред здоровью обследуемых, где атмосфера внутри групп с начала и до конца оставалась благодушной и не было агрессии по отношению к посторонним. Причем и здесь уже начиналось восстановление индивидуальной энергии каждой личности и только в самых редких случаях не обнаруживалось никаких серьезных изменений, что напрямую зависело от сохранения в этих местах особого ритма жизни. Люди сами не захотели разрывать установившиеся связи, и такого желания оказалось достаточно для продления на некоторое время их телепатического общения. Мейраль стал одним из тех, кто старался поддерживать подобный режим общения среди обитателей поместья, и прежде всего из–за Сабины.

Группы «отставших» чувствовали себя прекрасно и даже располагали особыми привилегиями: люди и животные перестали болеть, сократилась смертность. За целую зиму в округе не было зарегистрировано ни одного смертельного случая. Жители соседних сел, после периода недоверия, успокоились и утвердились во мнении, что рядом с ними в поместье поселились настоящие волшебники. Их вера в чудодейственное целебное средство, после приема которого человек сразу выздоравливал и через несколько минут уже крепко стоял на Ногах, даже приобрела некий оттенок религиозности. Теперь они оказались привязаны к своим благодетелям прочными Нитями благодарности. Между собой у деревенских жителей давно восстановились прежние естественные отношения: они вновь обрабатывали поля, сеяли хлеб, выращивали домашний скот и трудились при этом еще лучше, чем раньше — с большим энтузиазмом и отдачей.

Сложившаяся ситуация вполне устраивала ученых. Они вовсе не торопились «выздоравливать». Целые дни они проводили в лаборатории, без конца перепроверяя выводы, выискивая новые доказательства, копаясь в мельчайших деталях. Слухи о мистически быстром исцелении в местечке Рош–сюр–Йонн вскоре облетели весь научный мир. Английские, немецкие, американские, итальянские и русские ученые сумели найти ответы на целый ряд загадок, однако Лангр и Мейраль совершили настолько серьезные открытия, что оставили своих соперников далеко позади. Как только они официально огласили результаты исследований, все крупнейшие академии мира тут же решили выслать к ним своих делегатов. Начало международного симпозиума было назначено на двадцатое апреля. В назначенный срок Рош–сюр–Йонн наводнили толпы ученых и журналистов из всех уголков земного шара: из Африки, Индии, Японии, Китая, стран Ближнего Востока и Европы. Необходимое опытное оборудование было размещено в саду, под огромным навесом, изготовленным специально по этому случаю, а для экспериментов, требующих темноты, было отведено специальное место в одной из хозяйственных пристроек, которое зрители должны были посещать, разбившись на небольшие группы по десять — двенадцать человек. Трибуну соорудили прямо на веранде дома.

Многие слушатели поначалу выказывали нарочито скептическое отношение к происходящему, в частности, те, кто претендовал на собственные серьезные открытия. Но малопомалу удивление и восхищение росло, и особенно ученую аудиторию поразили результаты эксперимента с грибным раствором. Порой овации заглушали слова профессора, но заключительная часть его сенсационного выступления прозвучала в полной тишине:

«У нас почти не осталось больше сомнений по поводу природы явления, едва не уничтожившего органическую жизнь на нашей планете. Поток чужеродной энергии прокатился по всей территории Земли. Мы можем говорить лишь о весьма отдаленном ее сходстве с известными нам видами энергии, многие из которых, не выдержав мощи этого межпланетного циклона, претерпели существенные изменения или же полностью разрушились. Одним из доказательств трансформации земной энергии стали события второго периода катастрофы, характеризующиеся бурным развитием растительности и возникновением специфического голода у высокоразвитых существ. Целиком полагаясь на наши исследования, мы осмелимся предположить, что чужеродная энергия содержит наряду с абсолютно незнакомыми подвижными частицами еще и те, которые совершают колебательные движения по спирали так, что прохождение этих волн значительно осложнено. Когда же на своем пути они встречают, наконец, световые волны, между ними происходит конфликт, который сопровождается постепенным исчезновением ультрафиолетового излучения, затем наступает очередь всех видимых лучей — фиолетовых, синих, голубых, зеленых, желтых и даже оранжевых. В итоге остаются лишь красные и инфракрасные волны, которым удается вступить во взаимодействие с незнакомым излучением.

Теперь, господа, мы вынуждены коснуться наиболее болезненного из всех вопросов, а именно таинственной серии природных феноменов, которые поочередно то очаровывали, то наводили ужас на весь человеческий род. Результаты наших наблюдений и лабораторных исследований носят двоякий характер: во–первых, это данные, касающиеся физиологического состояния заболевших, а во–вторых, речь идет о психохимических свойствах установившейся между ними связи. Рассуждения о физиологии не входят в нашу компетенцию, однако в этом отношении стоит напомнить о целебном действии коллоидального раствора, приготовленного на основе вещества, содержащегося в спорах белых грибов. Что касается группизма, то тут следует отметить, что его развитие протекало одновременно в двух органических средах — привычной для нас земной и некой таинственной внешней. Иными словами, люди и животные едва не стали своеобразной экспериментальной площадкой, хотя и не слишком пригодной, для культивации новой формы жизни. Каждая группа медленно превращалась в энергетически целостный организм, обладающий коллективным сознанием и абсолютно не управляемый извне. Все это происходило под воздействием паразитической субстанции, отличительными признаками которой стали живые пятна на коже и множество мелких лучиков, обволакивающих тончайшей сетью всех членов группы.

Нам представляется верным, несмотря ни на что, утверждение о взаимопроникновении чужеродной и земных видов энергии, поскольку, с одной стороны, земная энергия была атакована и трансформирована «захватчиком», с другой стороны, посторонняя энергия была усвоена и приспособлена к нашим условиям. А фаза радости и наслаждения жизнью, которая последовала за периодом раздраженности и депрессии — это не что иное, как частичное обретение утраченной в начале катастрофы энергии.

Позвольте мне завершить выступление гипотезой, которую мы рассматриваем в качестве основного вывода наших наблюдений. Поскольку ураган, занесенный к нам из космоса, схож по своей природе с известными нам явлениями психохимического и даже органического свойства, мы предполагаем, что Земля столкнулась с другим МИРОМ или фрагментом одного из миров, где, к тому же, присутствует жизнь. Вне всякого сомнения, этот МИР не относится к нашей солнечной системе, впрочем, как и к ближайшим от нас галактикам. Поэтому повторение подобной катастрофы, по крайней мере, в последующие сотни миллиардов лет, абсолютно исключено. Остатки же чуждой нам субстанции скоро окончательно рассеются в атмосфере, что убедительно доказывают последние опыты с нашей группой.

Специальное питание спасло нас в период кризиса: живые нити, которые до сих пор держат нас вместе, больше не представляют угрозу здоровью, если только нам не взбредет в голову разойтись раньше срока. Нужно лишь немного подождать, чтобы связь прервалась сама собой. Впрочем, мы не торопимся обрести независимость и даже были бы рады пробыть здесь еще несколько месяцев. Прежде всего, я имею в виду себя, поскольку катастрофа, пусть это не покажется странным, вернула мне уверенность в своих силах и способствовала моему сотрудничеству с Жоржем Мейралем. И, тем не менее, господа, я искренне счастлив, что человечество избавилось от самого жуткого кошмара из тех, что когда–либо случались на Земле, с того момента, как наши предки разожгли первый костер и произнесли первые слова».

Волна громких аплодисментов и восторженных выкриков прокатилась по саду. Коллеги плотным кольцом обступили ученых, отовсюду сыпались поздравления, мелькали вспышки фотокамер:

— В будущем ваши открытия встанут в один ряд с самыми гениальными свершениями за всю историю мира, — произнес в толпе чей–то голос.

Глаза старого профессора наполнились слезами, и он почувствовал, что слава, о которой он мечтал все эти годы разочарований и бессонных ночей, проведенных в лаборатории, наконец, пришла к нему, и теперь уже никто ее не отнимет.

II

Сабина

Сабина стояла на берегу озера под раскидистыми ивами, любовалась цветущими кувшинками, слушала неугомонное щебетание ласточек, временами мечтательно взглядывая на небо. Она радовалась началу новой жизни, возрождению природы. Была какая–то непривычная дерзость в ее движениях, в манере откидывать назад волосы, ласкаемые легким ветерком. На дороге в розовой полоске заката показалась высокая фигура Мейраля; медленно, неуверенным шагом он шел ей навстречу.

— Еще несколько недель и мы перестанем так чувствовать друг друга! — приблизившись, печально произнес Жорж.

— Становится очень грустно, когда я об этом думаю, — ответила Сабина. — Мне кажется, что я останусь совсем одна!

Она опустила глаза и прошептала:

— Я уже успела полюбить эту таинственную силу, которая связала нас вместе!

— Правда, и вы тоже? Не поверите, как мне жаль было Наблюдать, как пропадают одна за другой хрупкие ниточки между нами. Я словно ощущал трепет агонии ТОГО, с КЕМ мы сосуществовали все это время: у меня кровь стыла в жилах!

— Я это знала! Я разделяла все ваши страдания!

Наступила долгая томительная пауза. Она смотрела Мейралю прямо в глаза. Их сердца учащенно бились.

И вдруг она заговорила опять, ее нежный голосок звучал как–то робко, приглушенно, речь казалась порывистой:

— А еще я знаю, почему вы пришли сюда.

— Сабина! — Жорж внутренне вздрогнул. — Я смирился со своей участью. Сжальтесь надо мной, не дарите мне напрасных надежд: пробуждение окажется слишком тяжелым!

Она колебалась лишь долю секунды, затем собралась с силами и сказала:

— Я вверяю себя вашим заботам.

— Ах! — радостно воскликнул Мейраль, но тут же тень сомнения омрачила его лицо. — Не заставляйте меня вновь строить планы, если вы не любите меня…

Молодая женщина улыбнулась ему в ответ очаровательной лукавой улыбкой. Жорж глубоко вздохнул, склонился к ее лицу и произнес надтреснутым от волнения голосом:

— Так это правда? Вы не обманываете себя… это не из жалости ко мне? Мне не нужна жалость, Сабина.

Спокойная, она взяла его за руку и тихо сказала:

— Мне кажется, я буду счастлива!

Внезапно все прошлое словно скрыла густая пелена, а настоящее и будущее, и вся жизнь — все заключалось теперь для него в этих кратких мгновениях счастья. И когда тонкая пушистая прядь светлых волос коснулась его щеки, Мейраль понял, что судьба его решена.

Звездоплаватели

Бин–Вальмерову и моему другу и соратнику

Ж. Рони–старший

Предисловие от автора

Все готово. Полностью прозрачная, изготовленная из лучшего «алюминита оболочка звездолета крепка и упруга. Она практически неуязвима, до недавнего времени нельзя было и мечтать о подобном. В центре аппарата имеется механизм, создающий собственное поле тяготения, – с его помощью людям и вещам обеспечивается нормальный вес.

Вместимость звездолета равна почти тремстам кубическим метрам. В течение десяти месяцев мы будем получать кислород из воды. Участники экспедиции, облаченные в герметичные алюминитовые скафандры, смогут путешествовать по Марсу при земном атмосферном давлении. Для дыхания в нашем защитном снаряжении предусмотрены преобразователи сжатого воздуха. Кстати, мы можем и совсем не дышать в течение нескольких часов, – аппараты Сивероля, непосредственно насыщающие кровь кислородом и заменяющие легкие, помогут нам в этом. На звездолете имеется запас консервированного и сжатого продовольствия на девять месяцев. Эта пища не теряет своих качеств, ей при необходимости может быть возвращен природный, первоначальный объем.

Лаборатория поможет странникам эфира сделать любые анализы: физические, химические, биологические. Мы хорошо вооружены и готовы к самым невероятным приключениям. Еще бы, ведь у нас есть практически все необходимое: энергия для полета протяженностью в три года, постоянное поле тяготения, нормальный воздух, питье и еда.

По расчетам мы будем три месяца лететь до Марса, и еще три месяца уйдет на возвращение. Следовательно, у нас есть целых три месяца на то, чтобы исследовать планету.

Летим

8 апреля. Наш корабль плывет среди вечной ночи. Солнечные лучи, проходящие через алюминит, были бы небезопасны, если бы у нас не было устройства, которым мы можем по своему желанию ослаблять и рассеивать свет, а то и совсем не пропускать его.

Жизнь наша идет пуритански, почти как в тюрьме. В мертвых просторах звезды кажутся однообразными блестящими точками, наша работа – управление и наблюдение. Заранее было намечено все то, что должны делать приборы и механизмы до прилета. Неисправностей нет, мы живем, будто связанные с машинами. Но для досуга у нас есть книги, музыкальные инструменты, игры.

Нас подбадривают авантюристский задор, надежда на приключения, хотя она и приглушена долгим ожиданием.

Мы летим с огромной скоростью, но без вибрации: наши двигатели–преобразователи и генераторы работают бесшумно. Точно так же и пуля, пущенная в межзвездном пространстве, ни единым звуком не выдает себя…

21 апреля . Мои часы показывают 7 часов 33 минуты. Только что поели: жидкий шоколад, хлеб и сахар – все химически синтезировано. Увеличение содержания кислорода придало нам аппетит и, можно, сказать, развеселило. Смотрю на обоих своих товарищей с каким–то новым чувством: в этой бескрайней пустоте они для меня дороже, чем родные братья.

Вот Антуан Лург, он с детства был таким же насупленным. Но в этой суровости скрывается веселый нрав. У него бывают взрывы радости, подобные взбрыкиваниям молодого жеребенка. Голова Лурга грубо высечена. Это продолговатая голова скандинава. А волосы совсем не скандинавские: черные, как смоль. И глаза точно два уголька. Подбородок, как пеньковая почерневшая трубка. Роста он высокого, а походка у Антуана плавная. Его слова точны, как теорема, и это подчеркивает его математические наклонности.

У Жана Каваля волосы рыжие и напоминают лисью шерсть. Точно звезды, сияют серо–зеленые глаза. Лицо у него белое, как деревенский сыр, покрытый розоватой пленкой. Широкий рот с какой–то веселой ухмылкой придает жизнерадостность всему его облику. Это доброе существо с наклонностями художника ненавидит математику и физику и, вместе с тем, это волшебник, который умеет разбираться и видеть безмерно большие и малые величины. Этот враг дифференциального и интегрального исчислений со скоростью молнии производит в уме сложнейшие расчеты, и цифры встают перед ним огненными символами.

И я, Жак Лаверанд, обыкновенный человек, интересующийся всем, кавалер Единорога, с холодным темпераментом под внешностью южанина. Кудри, глаза и борода у меня черные, как антрацит, точно ваш покорный слуга вырос где–то в Мавритании, лицо, как корица, нос заправского пирата.

Хулиганы группами задирали нас еще в школе, и с того времени мы друзья не столько пылкие, сколько верные.

Наверное, в сотый раз Антуан бурчит:

– Кто его знает, может, только Земля породила жизнь… И тогда…

– И тогда Солнце, Луна и звезды сотворены исключительно для нее! – кипятится Жан. – Вранье! И там есть жизнь!

– Так оно и есть, – говорю я, делая утвердительный взмах рукой.

Антуан изрекает с хмурой усмешкой:

– Конечно, я тебя понимаю. Сейчас ты скажешь про общность всех элементов Вселенной. Но разве это доказывает наличие жизни?

– Я верю в нее, как в собственное существование!

– А разве это доказательство наличия мыслящих?

– И мыслящих и немыслящих… Все формы жизни должны быть там, причем, возможно, есть и такие, перед которыми наше мышление будет подобно мышлению краба.

– Благодарю за краба, – поклонился Жан. – Я их очень уважал и любил в детстве.

– Пятьдесят полетов на Луну и никаких результатов, – сказал Антуан.

– Может быть, плохо искали, а может, жизнь там не похожа на нашу.

– Да она и не может быть похожей! – вскричал Антуан с укоризной. – На Луне имеются те же самые основные элементы, что и на Земле, ее развитие шло быстрее, чем у нас, – меньшие растут, живут и умирают скорее, чем большие…

– Если бы на Луне были моря, озера и реки, тогда бы ее покрывала атмосфера… Разве мы не убедились в ее отсутствии?

– А если это было миллиарды лет назад? За такое время и ископаемые остатки мира, подобного нашему, пропали бесследно.

– Да, пропали кости. Но некоторые следы должны были остаться!

– Бесполезно пререкаться. Что же касается Марса, то его развитие должно более походить на наше.

– А разве кто сомневается в этом? – спросил Антуан. – Потому–то я и направляюсь туда.

– Врете! – отрезал Жан. – Вы направляетесь туда из спортивного интереса и жажды славы. Вам очень хочется быть первыми людьми, которые побывают на Марсе! Ну и что ж? И хорошо, что мы одержимы и авантюрны, как те бедолаги на каравеллах!..

Тянулись дни, еще длиннее и однообразнее в черной бездне Вселенной, среди вечного неведомого. Пространство, что конкретно скрывает оно в себе? Этого не знали мы, так же как не знали те, кто верил в безжизненность его, и те, кто предполагал миры четырех, пяти, шести измерений, как не знали Зенон и Декарт, Лейбниц и наш Арено – завоеватель межпланетных просторов.

Однажды утром Антуан, а он очень дальнозоркий, воскликнул:

– А Марс уже не похож на звезду!

В нашей однообразной жизни это прозвучало, как какое–то великое событие.

С того дня каждое утро мы измеряли жадными глазами величину Марса. Чем дальше, тем больше планета принимала отчетливую форму.

Если посмотреть невооруженным глазом, она походила на маленькую Луну, сначала такую маленькую, что казалась точкой по сравнению с нашей, но уже явно шарообразной. После трех или четырех дней мы приметили, что эта точка увеличилась и, наконец, диаметр Марса достиг уже пятой части диаметра нашей Луны. Теперь это был маленький красный месяц.

– Так и хочется сравнить, – сказал Жан. – Марс – точно маленькие женские часики, а наша Луна – как большой хронометр.

Далее, постоянно увеличиваясь в размерах, красная планета уже превышала размерами и Луну, и Солнце. В телескоп мы отчетливо видели поверхность Марса: горные кряжи, просторные равнины, гладкие плоскости, может быть, вода или лед, какие–то белые поверхности, – возможно, покров снега.

А если смотреть невооруженным глазом, то виден величественный диск в 20, 50 и, наконец, в 100 раз больше Луны.

Вблизи он кажется менее ярким. Сначала он блестел, как медный таз, потом побледнел, стал темноватым, теперь кажется, что он состоит из металла, смешанного с глиной, причем в окраске преобладают красный тон и разноцветные пятна. А вокруг в шальном вихре танцуют два спутника Марса.

1 июня . Звезды мы уже не видим. Марс теперь – это целый мир, хотя еще и далекий. Глаза дразнят неясные очертания гор, равнины, большие долины, которые приближаются все быстрее, так как наша скорость увеличивается.

Вот и опасный момент спуска. Мы готовы. Начали торможение звездолета. Жан следит за спуском. Мы падаем, регулируя скорость снижения собственным полем тяготения. Наши приборы показывают время и расстояние. Нужно подлететь к Марсу со скоростью, равной нулю.

Если не будет неожиданностей, то это совсем простая вещь. Больше всего нужно опасаться легкого толчка при достижении поверхности. Однако опасность невелика. Мы точно управляем снижением.

Плавно опустились. Наше тормозное поле выключено. Мы на Марсе!

Первые впечатления

Мы находимся возле экватора на просторной равнине, окаймленной высокими холмами, вернее – горами. Кажется, воды нам тут не найти: в бинокль не видно и следа какой–нибудь речки или озера, нигде ни болота, ни ручейка.

При подлете на полюсах что–то блестело, но мы были уверены, что там лютый холод, потому и сели здесь. Достаточно одного часа и наш корабль может сделать оборот вокруг планеты.

– Как я легко себя чувствую! – промолвил Жан после некоторого молчания.

– Я тоже, – согласился Антуан.

– И я, – добавил ваш покорный слуга. – Кажется, что легко можно перепрыгнуть десятиметровую яму.

– Но не могу сказать, чтоб это чувство было приятно. Мы должны привыкать постепенно. А пока нужно увеличить поле притяжения внутри корабля.

Через наши смотровые люки мы оглядывали местность в бинокль, и без него. Грунт сухой, твердый, как камень, красно–бурого цвета, производит неприятное впечатление.

– Мы видели, – сказал Антуан, – что эта долина находится между высокими и средними горами, и что к ней сходятся каналы. Кроме того, температура тут должна благоприятствовать сохранению влаги более, чем на возвышенных местах.

– А разве мы были уверены, что найдем здесь воду? Хорошо бы хоть водяные пары! Во всяком случае, если мы не увидим растительности в этом месте и других, самых благоприятных, то придется сделать вывод, что Марс еще большая пустыня, чем наши земные пустыни.

– Вот так и заканчиваются научные споры, – подытожил Антуан, – взгляните же туда!

Мы посмотрели и увидели какие–то необычные фигуры. Своим цветом они почти не отличались от окружающей земли, красной или красноватой, бросалась в глаза лишь форма. Прошло несколько минут, и мы насчитали четыре разновидности этих форм.

Первая из них – зигзагообразные линии. На каждом повороте их был какой–то узел. Все это тесно прилегало к земле. Ширина линий была вдвое или втрое больше их высоты, а высота была не менее двух или трех сантиметров.

Фигуры другого вида представляли собой спирали с неправильно закрученными витками, с большим сгустком в центре. Они тоже вплотную жались к земле и были немного крупнее, чем первые.

Третий вид был сложнее первого: из большого узла расходилось много зигзагообразных линий, на которых не было утолщений.

– Точно спруты, которые распластались по земле и распустили свои страшные щупальца, – резюмировал Жан.

– Да еще и без глаз, – дополнил я.

– А что же это такое? – заинтересовался Антуан.

– Может, это создания из мира минералов или какие–то растения. Что–то не видно, чтобы они двигались.

– Совсем не видно, – согласился Жан, глядя в бинокль на удивительные фигуры.

– Приблизимся!

Вблизи мы увидели, что поверхность этих фигур была покрыта какими–то полупрозрачными пупырышками и разноцветными пятнами, среди которых, однако, преобладал красный цвет.

– Все это похоже на растения, – вывел умозаключение Антуан.

Мысль Лурга скоро подтвердилась, так как мы видели еще и свитые фигуры спиральной формы с отростками, причем самые маленькие достигали 5, 10 и 20 метров.

– А ну, продвинемся немного дальше, может, там найдем воду! – потребовал Жан.

Пустили в ход двигатели и с малой скоростью, километров 15 в час, часто останавливаясь, проехали некоторое расстояние, но воды нигде не было видно.

Помчались быстрее к горам, но все попусту: те же самые камни, пустынный вид, как на Луне, те же странные растения, причем далее их становилось меньше.

Возвращаясь, мы сделали интересное открытие: в месте, где было много этих химерных растений, Жан показал нам на какие–то тела, которые двигались. Они тоже были плоскими, померанцевого цвета с голубыми или фиолетовыми пятнами.

Скоро мы заметили у них суставчатые отростки, лапы или щупальца, на которых существа скорее ползали, чем ходили. То, что у них соответствовало туловищу, имело такие неправильные очертания, что трудно было и сказать про какую–то определенную форму.

Поверхность их тела напоминала мох, она была со многими углублениями, выступами, бугорками. Пролетая дальше, в глубину долины, мы скоро увидели других существ, чей вид лишь немного отличался от первых.

Все они поражали неправильными очертаниями и плоскими телами, поверхность которых тоже напоминала мох или же морские губки. Мы различили примерно 12 разных видов. Два из этих существ достигали в длину 100 футов.

Невозможно было определить, есть ли у них какие–либо органы или головы, хотя у всех были отростки, которые напоминали лапы–щупальца.

– Очень непонятны эти суставчатые лапы, – заявил Жан. – Очевидно, голова должна быть впереди, хотя то, что там находится, похоже скорее на гроздь каких–то моховых губчатых ягод.

– Если это голова, то она складывается из многих отделов, соединенных между собой. Я не вижу тут ничего, что наводило бы на мысль об органах чувств, ничего, что хоть немного напоминало бы глаза, уши, ноздри… Кажется, и рта нет, если только он не запрятан под этим мхом или губками. И те из существ, которые останавливаются перед химерными растениями, совсем, кажется, не едят их.

– А воды все нет!..

– Может, она здесь под землей, если только влага нужна этим существам.

– Пора бы уже исследовать состав атмосферы, ее давление и гидрометрическое состояние.

Эту работу поручили мне, и я вошел в узкую камеру, которая могла сообщаться с внешней средой. Двери, которые вели туда, закрывались так тщательно, что не было никакого контакта с воздухом других помещений корабля. Оттуда можно было выдвигать измерительные приборы в окружающее пространство.

Я выяснил то, что нам надо было узнать в первую очередь – открыл коммутатор и установил, что давление достигает девяноста миллиметров, а температура составляет пять с половиной градусов выше нуля. Очень важно было уточнить гидрометрическое состояние. Наконец, после измерений выяснилось, что водяные пары все же есть.

Когда я уведомил обо всем товарищей, Антуан даже воскликнул:

– А ты правду сказал, что температура – пять с половиной градусов выше нуля?

– 278,5 градусов абсолютных!

– Это невозможно! Я ожидал, что будет гораздо холоднее. Также меня удивляет и давление. Ну а что до водяных паров, то с этим я соглашусь.

– Соглашаешься ты или нет, возможно это или невозможно, но все так, как я вам сказал!

– Тогда это какая–то загадка, даже две загадки!

– Может, и десять, – усмехнулся Жан, – и эти загадки, наверняка, кроются в атмосфере Марса, которая, без сомнения, больше, чем наша, защищает от теплоотдачи. Обязательно нужно исследовать ее.

За каких–то полчаса мы закончили приблизительный анализ воздуха. Поражало содержание кислорода – его было почти 2 /7 от взятой пробы, азота – 1 /3 , незначительное количество какого–то неизвестного газа, 1 /10 000 двуокиси углерода, кроме того еще разные добавки в очень незначительном количестве, иногда лишь следы.

– Выходит, что мы тут точно у себя дома, – заключил Антуан и повеселел.

– А я все же думаю раскрыть загадку. Могу поспорить, что неизвестный газ и обусловливает ее.

– Посмотрим… А так как здесь есть кислород, то мы сможем выходить наружу, вооружившись только нашими респираторами, и обновлять сколько угодно запасы звездолета.

– А не выйти ли нам сейчас?

– Скоро вечер, – запротестовал Антуан. – Конечно, нам легко будет достичь освещенных мест, но мне хотелось бы увидеть ночь на Марсе.

В разреженном воздухе сумерки прошли еще быстрее, чем у нас в тропиках.

Далеко на западе садился огненный диск солнца, на миг он точно повис над двумя вершинами гор и быстро пропал. Сразу же засияли звезды в необычно чистом небе.

Вид был примерно такой же, как и тот, который нам пригляделся во время полета к Марсу, но он произвел особое впечатление на Жана, который начал сыпать поэтическими эпитетами и наизусть читать стихи. Мы уже хотели зажечь свет, как вдруг нас поразило необычайное явление.

Со всех сторон мы увидели фосфоресцирующие переливы, которые светились так нежно, что сквозь них были видны звезды. Необычайно разнообразны были оттенки этого света.

Переплетающиеся переливы образовывали светящиеся колонны – горизонтальные, вертикальные и наклонные. Они часто соединялись и были разных оттенков: от желтого до темно–фиолетового. В них трепетали светлые нити меняющегося цвета, своеобразно дрожа и переплетаясь меж собой.

Эти образования были ярче, и все же и сквозь них виднелись звезды, но менее яркие.

– Сияние почти такой же силы, как Млечный путь, – сказал Антуан.

И действительно, Млечный путь было хорошо видно через светящиеся колонны и менее – сквозь сплетения из нескольких светящихся линий. Немного погодя мы заметили, что фосфоресцирующие создания довольно свободно перемещались в центре колонн, иногда быстрее, иногда медленнее, останавливались, возвращались назад. Казалось, что они пронизывали эти колонны винтообразными движениями, достигая при этом большой скорости, иногда до 12 метров в секунду. Фиолетовые создания были еще стремительнее.

– Может, это что–то живое? – понизив голос, спросил Жан.

– Навряд ли, – ответил Антуан, – а впрочем, кто знает…

Иногда, хоть и редко, светящиеся создания вырывались из колонн и четко вырисовывались на темном фоне неба. При этом их движения становились резче и беспорядочнее.

– Это очень похоже на что–то живое, – снова сказал Жан. – Однако, я никогда бы не поверил…

– Да и не нужно верить. Ограничимся тем, что действительно есть и еще может быть… Это, возможно, и является чем–то живым. Еще одна загадка.

– Может быть, какая–то эфирная жизнь или жизнь тумана?

– Во всяком случае, это марсианское явление, тем более, что ничего подобного мы не видели в межпланетном пространстве. Бесспорно, тут имеют значение и эфир, и туманные образования.

Теперь мы смотрели через бинокли. Свечение в колоннах оставалось более–менее постоянным, а сияние движущихся фигур менялось так гармонично, что казалось какой–то светящейся симфонией.

И еще одно чудо поразило нас: некоторые из колонн наталкивались на звездолет, и тогда сияние пропадало в момент прикосновения к оболочке звездолета и снова появлялось на противоположной стороне. Разъединенные части соединялись тонкими волокнами, которые окружали наш корабль. Вообще говоря, колонны были прямые, а если попадались немного искривленные, то совсем неприметно. Очевидно, разорванные части появились уже после того, как мы прилетели сюда, и теперь соединялись.

Чтобы проверить это, мы переместили звездолет и разбили несколько колонн. Те, что оставались позади нас, соединились довольно быстро, а тем, которые сами проходили через звездолет, на это требовалось больше часа. Что же касается движущихся фигур, то всюду, где случался разрыв, они бросались прочь, в темноту. Некоторые оставались там, а другие снова возвращались в колонну или часть разбитой колонны.

– Вот так чудо! – воскликнул Антуан. – Если это не организмы, то не подобны ли они также и нашим метеоритам.

– Я решительно высказываюсь за то, что это живые организмы, – подал голос Жан. – Живые существа на Марсе, очевидно, принадлежат к такому виду, что нечего и думать про какую–то разумную связь с ними.

– Это мы еще посмотрим, – возразил я. – Возможно, что имеются другие формы жизни, а потом, разве мы знаем их свойства? Может, между ними и нами найдется что–то общее – разумное. Суть в том, что если это живые существа…

Антуан перебил меня:

– Дальше будет видно. А теперь я бы хотел выработать меры предосторожности.

– Одно другому не мешает, – не сдавался я. – Так вот, я наблюдаю и говорю себе: а может, на Марсе жизнь сложнее, чем на Земле? Может, тут произошла большая эволюция, и есть третий путь развития жизни. У меня вырисовывается уже некая система – пока в грубых чертах. Вы, наверное, заметили, что в светящихся созданиях есть частицы бледнее, словно вакуоли в их массе… Так я зафиксировал, что движения этих существ быстрее, правильнее, и они более уверенно изменяют направление, чем больше в них вакуолей. Сравните те из них, которые имеют пять или шесть вакуолей с теми, где одна–две, разница большая.

Так оно и было. Существа со многими вакуолями двигались со скоростью от 300 до 700 километров в час, а существа с одной–двумя имели почти в десять раз меньшую.

То тут, то там некоторые из них останавливались. Мы заметили, что во время этих остановок нижние светящиеся линии соединялись с теми из существ, которые имели малое число вакуолей. Яркость нитей была не постоянна – они то светлели, то темнели, но мы не могли уловить в этом какую–либо ритмичность. А когда существа начинали двигаться, нити сразу же отрывались.

– А знаете, что это? – спросил Антуан. – Эта изменчивость нитей – способ свободной связи между ними. Это очень похоже на разговор. Еле заметные колебания света подобны нашим звуковым.

– Тогда выходит, – подвел итог Жан, – ты уверен, что это живые существа, хотя они и совсем не похожи на самые смелые предположения наших ученых и фантастов.

Еще немного понаблюдали мы за этим удивительным явлением, но ничего нового не открыли, кроме того, что уже видели. Потом зажгли свет – при свете существ не было видно – и стали ужинать.

Если все будет и дальше так, как сегодня, то нам придется лишь ночами знакомиться с этими светящимися существами…

Низшие животные и гиганты

– А что теперь делать? – спросил Жан, когда мы поужинали.

– Если ты спрашиваешь, чего бы хотел я, то, конечно, достигнуть мест, освещенных солнцем.

– Надеешься, что там будут организмы более близкие нам?

– Да… Даже те, которых мы видели днем, были ближе к нам, чем эти светящиеся создания.

– А может, сначала исследовать тщательнее атмосферу? – предложил Антуан.

Как и следовало ожидать, и на этот раз мы получили те же самые данные, что и при первом анализе. Только не удалось выяснить, что представляет собой неведомое разреженное вещество – очевидно, это было очень сложное соединение.

Вместе с углеродом и азотом имелись изотопные вещества. Так, атомный вес углерода достигал 12,4, а вес атомов азота до 13,7. Были незначительные добавки аргона, неона. Как я уже сказал, поражало высокое количество углерода.

– Здесь есть азот и двуокись углерода, поэтому возможна жизнь сложных организмов, почти таких же, как у нас на земле, – сделал замечание Антуан.

– Понятно. А что вы скажете про изотопные соединения? – воскликнул Жан. – Что касается азота, то я более–менее понимаю. А что до углерода, то это необычно, это черт знает что! Углерод, сопровождаемый гелием, оказывается здесь связанным полностью с другими атомами! Не понимаю!

– Однако, это сама действительность. Я думаю, что такая сложная форма углерода имеет здесь другое значение для живых существ нежели на нашей планете. Поэтому нет ничего удивительного, если флора и фауна отличаются от земной.

– А нам еще нужно определить физические свойства: плотность самой планеты, силу тяжести, температуру, длительность суток, года…

– Вы не очень утомились? – спросил Жан. – Если нет, может быть мы направимся к освещенным местам?

– Мои часы показывают час ночи, – ответил Антуан. – Нам некуда спешить. Вот понаблюдаем еще немного за светящимися существами, а потом, выспавшись, выйдем наружу.

Жан не мог протестовать против такого распорядка, и мы решили спать. Еще на протяжении получаса ребята глядели на светящихся тварей в атмосфере, что дало нам возможность лучше сгруппировать их и убедиться, что это действительно явления живой жизни, куда более утонченной, чем наивысшие формы нашей.

Потом мы впали в забытье до самого рассвета.

Когда я проснулся, Жан готовил утренний кофе, тот самый кофе, при запахах которого так приятно было дважды в день думать и мечтать…

И хлеб лежал уже горячий, пышный и такой свежий, будто только что вынутый из печи.

Вместе с витаминами, прессованным сахаром и маслом это был очень аппетитный завтрак. Шеф–повар Жан угощал нас незабываемым кофе и вкусными тартинками.

– Вот здорово! – сказал Антуан, который больше всех был охоч до вкусненького, – люблю покушать!

– И кто бы мог подумать, что мы, простые смертные, сварим себе кофе на далекой планете?

– А еще удивительнее то, что нам довелось смаковать его в межпланетных пространствах, – сказал я. – Здесь–то мы в окружении, подобном нашему, земному.

– Влезли в чужой дом… И пока еще нельзя сказать, чтоб тут было хорошо… Итак, готовимся к выходу!

– Сначала посмотрим, что скажут птицы.

Мы взяли с собой в рейс шесть птиц: пару воробьев, зяблика и трех чижей, которые, так же, как и мы, чувствовали себя неплохо на протяжении перелета.

Антуан взял клетку с зябликом и поставил ее в камеру, которая могла общаться с окружающим пространством. Маленькой нагнетательной помпой мы накачали в нее воздух из внешнего мира. Когда мы поели и оделись как следует, то убедились, что зяблик в своей клетке чувствует себя хорошо.

– Этого и следовало ожидать, – заявил Жан.

– Более–менее… А вообще–то мог быть вредным тот неведомый газ. Однако, сдается мне, он не влияет сразу. Во всяком случае, мы будем остерегаться.

Еще десять минут и, вооружившись обычными респираторами, приспособлениями и инструментом, мы вступили на почву планеты и почувствовали такую легкость, словно наши силы утроились. А как легко было дышать, имея только респираторы.

– Не могу сдержать своего восторга! – воскликнул Жан, взмахнув руками.

Эти слова прозвучали для нас, как музыка, так как мы опасались, что в такой разреженной атмосфере нам будет тяжело разговаривать и слышать друг друга. Однако, по какой–то неизвестной причине воздух отлично проводил звук.

Он был чрезвычайно чист. Суставчатые организмы так и кишели – некоторые из них были неподвижны, как наши растения, другие – двигались как земные животные. Наиболее быстрые ползали, как гадюки, питоны, медлительные же – почти как наши слизняки и улитки. Строение их было несимметричным, они не походили на земных радиолярий.

– Присмотритесь–ка, сколько у них ног? Ведь эти отростки действительно ноги.

– Похоже, что так. Существа перемещаются с их помощью, но, я бы сказал, что они ползают…

– Одна, две, три, четыре… восемь. Выходит, восемь лап.

– Так–то оно так, но, может, есть еще и девятая, которая высовывается изредка.

Удивительны были движения этих придатков: они то втягивались, то зигзагообразно вытягивались, то принимали форму спирали и всякий раз очень легко изменяли свои очертания.

– Надо бы перевернуть какое–нибудь создание, если это возможно, – предложил я.

– Посмотрим, – ответил Жан и приблизился к одному из них, размером чуть больше нашего грызуна.

Быстрым движением он перевернул животное на спину – оно все было охвачено сильным сиянием, которое через несколько секунд погасло. Тварь быстро перебирала лапками, чтобы принять обычное положение.

– Интересно, что это за сияние? – промолвил Антуан.

– Даже девять лап! – провозгласил Жан.

– Действительно, девять.

– Обратите внимание, эти придатки соединены по трое и каждая троица сходится, образуя маленький бугорок.

– И правда, интересное обстоятельство.

– Да, очень интересное, к тому же…

Антуан замолчал, как бы не находя слов. А пока он думал, мы, также как и он, заметили: три ряда лап отделялись один от другого двумя глубокими канавочками, то есть тут было точно три разных отдела.

– «Мне пришла мысль, – продолжил Антуан, – что вместо внутреннего устройства с лучевой или зеркальной симметрией, эти существа строенные. Проверим!

Жан перевернул еще двух животных неодинаковых размеров и видов. Как и первое, они сразу охватывались сильным сиянием. У них тоже было девять придатков, группами по трое с двумя канавочками.

– Все строенные. Видимо, вместо двусторонних, что главенствуют у нас на Земле, тут имеются трехсторонние.

– А может, эти животные относятся к простейшим?

Мы стали следить за прыткими существами. Они, видимо, чувствовали нас и, когда мы подходили поближе, убегали и прятались. Наконец, нам посчастливилось загнать одно такое маленькое животное в расщелину скалы, и Жан начал его выталкивать. Вспыхнуло фиолетовое пламя, Жан вскрикнул и бросил тварь.

– Ой! – наш друг отскочил назад.

А когда мы, взволнованные, спросили его, он ответил:

– Оно не поранило, а причинило… какое–то своеобразное ощущение… Точно холод до костей тебя пронизывает. Совершенно незнакомое ощущение. Во всяком случае, эти звери, если их так можно назвать – умеют себя защищать… Еще с теми, малоподвижными я почувствовал что–то подобное, но едва–едва…

– Я так и думал, что сияние не безобидное, – добавил Антуан.

Подойдя ближе мы увидели нору, в которой спрятался зверек.

– Могло быть и хуже, – предостерег я. – Вспышка больших зверей, наверняка, губительнее… Да, выходит, здесь очень небезопасно. Вообще эта планета своеобразна.

– А ведь мы еще ничего не видели. Мы не знаем, как устроены эти существа, из чего. Если это кислород, вода, углерод и азот – тогда марсианская жизнь может быть подобна нашей. Но если они состоят из чего–то другого, то пропасть между нами и ними большая.

– Химический анализ сделать будет сравнительно легко, а узнать, что у них за органы – необычайно трудно.

– Начнем сначала, – решил Жан и поймал маленькое животное. Все пошли к звездолету, до которого было не более 500 метров.

Антуан задумчиво произнес, когда мы шли к кораблю:

– А вдруг здесь есть такие живые существа, которые пойдут на штурм звездолета?

– Из тех, что мы видели – ни одно! – решительно ответил Жан.

– А представьте себе таких великанов, как наши бывшие диплодоки или теперешние киты. Может, их мощное сияние растопит оболочку аппарата, или лучевая энергия пройдет сквозь нее и убьет нас?

– У нас есть чем ответить им. Есть и излучатели, и взрывчатые вещества.

– Это все так… Но могут быть всякие неожиданности. Только он сказал так, как Жан вдруг резко вскочил, указывая рукой на запад: опасения Антуана оправдались, да еще как! На расстоянии в 300 метров появилось существо–великан. Оно было огромное, как библейский левиафан, как кашалот. Будучи плоским, как и виденные ранее существа этой планеты, оно все же возвышалось над землей фута на три.

– 40 метров в длину и 15 в ширину, – прошептал я.

– Заходите! – приказал Антуан. Взгляд его был взволнованным. Мы смотрели из звездолета на гиганта.

– Может, лучше немного подняться, – предложил я.

– Подождем, – ответил Антуан.

Гигантский зверь не двигался и мы могли хорошо разглядеть его форму, эту «форму без формы», как сказал Жан. Кроме некоторых подробностей, зверь был похож на другие существа, только резко отличался величиной.

– Плохо, что мы не узнали поподробнее об этих существах.

Животное потихоньку придвинулось и остановилось недалеко от звездолета. Нам казалось, а может это только казалось, что оно боится. Неизвестно, что оно почуяло, только чудище вдруг бросилось прочь и очень быстро.

– 100 километров в час, – заявил Жан.

– А все же, хотя его лапы и двигаются, это не бег и не ползанье. Если б оно не касалось грунта, я бы сказал, что оно летит.

– Может, это какое–то особое движение, что–то среднее между полетом и ползаньем? Потом разберемся. А пока возьмемся за работу! – сказал Антуан.

Каждому выпало особое задание. Мне поручили рассмотреть строение. Антуан и Жан взяли частицы ткани для химического, спектрального и радиоскопического анализа. Организм был «сухой». В нем совсем не было влаги, а лишь газы и твердые тела необычайной упругости: под большим давлением или растяжением части вещества сжимались или очень хорошо вытягивались, а после воздействия снова принимали прежнюю форму.

Очень важно было разорвать их или разрезать: их упругость прямо–таки поражала. В середине тела, ближе к внешней поверхности было много вакуолей и, вместе с тем, ничего, что напоминало бы какие–либо органы.

Я упорно искал, но напрасно. Тем временем мои товарищи сделали важное открытие: анализ показал очень мало азота, углерода и водорода. Сами ткани состояли из сочетаний: кислородных, карбонатриевых, борнооксидных с незначительной добавкой кобальта, магния, мышьяка, кремния, кальция, фосфора. Были еще следы разных веществ и известных, и неизвестных.

– Эти ужасные твари принадлежат полностью к другому миру, – таков был вывод Жана.

Антуан, соглашаясь, кивнул головой, а я сказал:

– Больше всего поражает то, что у них нет влаги. Видимо, у них не кровообращение, а газообращение.

– Можно допустить, что не газообращение, а циркуляция твердых веществ, наподобие того, как перемещаются частицы внутри атома.

– Во всяком случае, первый анатомический анализ ничего не дает.

– А так как вы знаток гистологии, – авторитетно заявил Антуан, – то я делаю вывод, что тут много загадок.

– Что теперь делать?

– В первую очередь, нужно продолжать исследование планеты. Летим в другие места!

– Вот другое! – закричал Жан.

– Что другое?

– Другое огромное животное… Наверняка больше первого!

Обернувшись, мы увидели существо в 50 метров длиной. Оно направлялось прямо к звездолету.

– Взлетим вверх! – сказал я.

Положив руку мне на плечо, Антуан не спускал глаз со зверя, а Жан точно остолбенел и, казалось, никто из них не слышал меня.

Существо быстро приближалось к нашему прозрачному аппарату и, очевидно, видело его, так как остановилось прямо перед звездолетом.

Вспыхнуло ослепительное сияние, и я почувствовал неимоверный холод, который пронизывал до костей. Антуан затрепетал, посиневший Жан ухватился за стену. В их глазах был ужас…

Снова вспыхнуло сияние, но на этот раз меньшее, и нас обдало морозом. Это было какое–то неописуемое ощущение, необычайно гнетущее, непохожее на что–либо нам известное. Что–то сжалось в груди и, казалось, сердце остановилось.

Сколько времени продолжались наши мучения, а это были действительно мучения, – не могу сказать. Может, 30 секунд, а может, несколько минут.

Когда мы пришли в себя, животного уже не было. Антуан, как обычно, первый овладел собой, и к нему вернулись вся его энергия и ясность ума.

– Нам угрожала смерть! – сказал он голосом, не выдававшим волнения. – Если бы это случилось вне звездолета, то что осталось бы от нас?!

Я не мог удержаться и сказал с укором:

– Вы же меня не послушались!

– Мы сделали ошибку… Особенно я, когда увлекся. А впрочем, нужно все испытать! Этой ночью мы уже не будем рисковать своей жизнью, как в минувшую. Достаточно было бы двух или трех таких созданий и, действуя вместе, они убили бы нас во время сна. Не спасли бы и стены звездолета!

– Если только эти твари имеют силу ночью! – сказал Антуан. – Очевидно, для таких ударов им приходится тратить много энергии.

– Интересно знать, существо поступало так сознательно, или же попросту под влиянием раздражения, наткнувшись на необычный для него предмет?

– Или необычных для него существ, – дополнил я.

– Я понимаю… Видимых сквозь стену, что непроходима, но прозрачна.

– Это ничего не значит. Может быть, и у них зрение подобно нашему.

– Дело говоришь, – согласился Антуан. – Во всяком случае, нужно выяснить, имеют ли они органы чувств и могут ли воспринимать неизвестные колебания.

Разговаривая так, мы пустили вверх звездолет и остановили его на высоте примерно в 50 метров над поверхностью, мощностью двигателей уравновесив тяжесть.

– Я думаю, что тут нам излучение не наделает беды… И его лучи должны подлежать закону квадрата расстояния, – сказал, усмехнувшись, Жан.

Но Антуан был хмур.

– Я тоже так думаю, но если эти существа могут концентрировать свои излучения, то нам не поможет и закон квадратов. Хотя это маловероятно.

– А может, во время нашего перемещения по планете они нападут на нас?

– Будем надеяться на радиоизлучатели и электрометы. Нам надо проверить, может быть, пучок лучей, соответственно подобранных, будет достаточен, чтобы держать их в отдалении.

– Навряд ли! Но нужно попробовать, – согласился Антуан.

Мы наметили как жертву одного из животных среднего размера и направили на него лучи разных частот, постепенно увеличивая их мощность. Зверь почти не чувствовал длинных волн, волн видимого спектра и коротких ультрафиолетовых. Но волны Рама уже немного побеспокоили его, а когда мы перешли к волнам Бюссо, оно опрометью бросилось прочь.

Еще несколько раз мы направляли волны на второе, третье, четвертое животное и всегда с таким же успехом.

– Кажется, теперь наша возьмет, – сделал я вывод. – Но я успокоюсь только тогда, когда нам так же повезет и с громадными… Если не ошибаюсь, вон ползет один…

Действительно, из–за скал вылезал гигант. Он был далеко, поэтому мы приблизились и обдали его пучком лучей Бюссо. Сначала животное словно колебалось, а затем все же продолжило путь почти к центру излучения.

– Увеличить мощность!

Результат появился сразу же: животное остановилось, потом начало отступать. Постепенно концентрируя лучи и перемещая звездолет, мы убедились, что тут не могло быть ошибки…

– Вот и хорошо! – весело крикнул Антуан. – Мы выиграли дело, да еще и легко, с малой тратой энергии. Должен признаться, что я опасался. Не то, чтобы я не верил в силу нашего вооружения, но я думал, что на это потребуется много энергии, а если так, то это недурно!

– Погоди, возможны и другие опасности!

– Погоди, погоди… нечего каркать! Пересилим все! А теперь в путь, к другим краям!

Мы медленно передвигались, чтобы тщательно исследовать интересные места, и сворачивали то в одну то в другую сторону, расширяя поле исследования.

В течение часа с четвертью мы прошли не более 100 километров параллельно экватору и пять или шесть раз сворачивали с курса.

Абсолютно пустынные места чередовались с такими, где было много живности. Нетерпеливый Жан, жадный до новых открытий, потребовал сделать рейд на большой скорости.

– А потом можно будет опять идти таким черепашьим ходом.

– Ты хочешь лететь прямо?

– Нет, сделаем несколько полетов правее и левее от основного направления.

Звездолет помчался со скоростью 100 километров в час. При этом мы делали остановки, тщательно изучая местность.

Много времени прошло без всяких происшествий, и мы уже снова хотели перейти на медленный полет, когда Жан обратил наше внимание:

– Кажется, похоже на воду!

– Действительно! – подтвердил я.

Большая ровная поверхность светло–коричневого цвета едва–едва поблескивала, словно покрытая какой–то не совсем прозрачной кисеей. Движущиеся всплески показывали, что это жидкость. Блестящая поверхность была такой же величины, как озеро Онеси.

– Вода? Сомнительно. Странный какой–то цвет, – промолвил Антуан.

– Мне доводилось видеть болота такого цвета.

– Может и такого, но очень редко. А все же это жидкость, и на этой негостеприимной планете мы видим ее в первый раз. Нужно посмотреть вблизи.

– Нужно теперь быть в пределах видимости.

– Конечно, и мы теперь не выйдем все вместе из корабля!

Приблизившись к озеру, мы разглядели, что коричневый цвет был нормальным цветом жидкости.

Приятное и вместе с тем глубокое волнение охватило нас. Ведь этот мир, хотя и очень неприветлив, но все же хоть в чем–то похож на наш. Гибкая растительность волнами покрывала долину и без сомнения напоминала наши растения. Несколько минут мы смотрели глубоко взволнованные, а на глазах Жана даже заблестели слезы.

Хотя ни одно из этих растений не было полностью похоже на наши, все же они напоминали и земные травы, и плющ, и кусты, и деревья, и грибы, и мох, и водоросли. Только мох был выше наших верб, грибы от семи до десяти метров, а самые высокие деревья не превосходили наших кустов, но были гораздо развесистее.

Некоторые из них, хотя и низкие, походили внешне на баобабы. Они казались пнями громадного дерева, низко срезанными и покрытыми множеством молодых побегов. Тон растений был неодинаков и, в целом, напоминал разнообразную смесь цветов наших лесов осенью, когда деревья похожи на огромные яркие букеты.

Приятное чувство, что мы находимся на планете, хоть немного похожей на нашу, не покинуло нас, а последующие открытия – усилили его еще больше: мы увидели животных.

С первого взгляда не могло быть никакого сомнения: эти существа несомненно походили на земных животных, хотя и имели другое строение, необычное для наших глаз. Четвероногих не было совсем: все эти животные, и большие и маленькие, имели по пять лап, пятая отличалась от остальных и, очевидно, роль ее была сложнее. Как и у нас, некоторые звери лазали по деревьям, другие плавали в воде, третьи – летали по воздуху. Они не имели перьев, а только шерсть, чешую или ничем не покрытую шкуру. Все были без хвостов.

Строение глаз у тварей было сложным, число их неодинаково у разных видов, но не меньше шести. Размеры органов зрения, однако, были меньше, чем у наших четвероногих, они также отличались своеобразным блеском.

Совсем не было ушей и ноздрей, которые бы выдавались наружу, но все существа имели пасти с рядами зубов… Ни один зверь не превышал величиной нашу зебру. В общем, строением и формой они чуть–чуть напоминали наших земных животных. Черепа у некоторых походили на волчьи, кошачьи, медвежьи, птичьи. У других головы были кубические или пирамидальные. Все летающие животные имели пять крыльев, которые помогали им рулить и служили лапами.

У водяных было пять плавников: четыре на боках и один на животе.

Я рассказываю наши наблюдения так, словно мы сразу их сделали, а на самом деле на это было потрачено немало времени…

Сначала мы медленно плыли над местностью и наделали немало переполоха среди летающих животных, в то время, как наземные и водные оставались к нам равнодушны. Убедившись, что в окрестностях нет тех громадных созданий, мы начали последовательно изучать берег озера и равнину.

В первую очередь было отмечено, что большинство марсианских животных – травоядные. Они паслись – щипали траву, отгрызали листья. А потом мы увидели и плотоядных – это были животные меньших размеров.

Наблюдения велись почти два часа, когда удалось увидеть бой между летающими существами. Победитель скрылся со своей жертвой в расщелину скалы. Потом мы увидели и зверя, чуть больше волка, который одолел и растерзал другое животное.

– Такой же ад, как и на Земле! – гневно кинул Жан. Но такие сцены встречались нечасто. Травоядных было гораздо больше, чем плотоядных.

– А может, выйдем? – спросил я.

– Я и сам так думаю, – ответил Жан.

Кинули жребий, и Антуану выпало находиться в звездолете, держась на некотором расстоянии от нас, но не близко, чтоб не затруднить нашу разведку и не разгонять животных.

Я и Жан вышли из корабля, вооружившись респираторами и лучеметами, одетые в костюмы с атмосферным земным давлением. Сначала мы зачерпнули немного воды из озера: она была гораздо тяжелее, чем у нас на Земле и имела какой–то необычный, нежный и довольно приятный запах.

– Плотность ее раза в полтора больше, чем у воды в наших океанах, – сказал Жан, – и испаряться она должна мало. Только вода ли это? Думаю, что тут что–то другое. Нужно убедиться.

У каждого из нас был маленький переносный анализатор, которым можно было сделать первоначальные исследования.

Влага, налитая в пробирки, закипела при более высокой температуре, чем наша земная вода, а плотность ее равнялась 1,3.

Держа наготове наше оружие, мы начали обследовать берег озера. Животные бежали от нас, кроме самых маленьких, которые, видимо, нас не чуяли. Поэтому они не обращали на нас внимания.

– Просто мы для них что–то непонятное, – сказал Жан. – Выходит, их недоверчивость чисто инстинктивна.

Иногда менее испуганные из животных останавливались в отдалении и дивились на нас, а когда мы подходили ближе, сразу убегали.

– Эти, видимо, умнее. Они хотят узнать, кто мы такие… Какое было бы счастье, если бы мы могли встретить подобных людям!

– А может, несчастье! Возможно, они так же разумны и так же жестоки, как люди…

– Что же, звездолет близко…

– А опасность может быть еще ближе. Хорошо продуманная западня – и все…

– Смотри–ка!

Перед нами появился хищник, похожий на того плотоядного, которого мы видели за охотой перед выходом из звездолета. Он был приземист, чуть больше ньюфаундлендского пса. Он раскрыл пасть, похожую на пятигранную призму, его глаза светились, как светляки. Шерсть поблескивала фиолетовым и напоминала пухлый мох.

– Видимо, хочет попробовать незнакомого мяса! – засмеялся мой товарищ.

Внезапно появилось другое животное, напоминающее нашу лисицу, у нее была кривая пасть, а величиной тварь была с нашего кабана.

За нею гнался зверь, похожий на того, которого мы разглядывали. Загнанное между двух врагов животное хотело кинуться в сторону.

– Совсем, как у нас на Земле, – сказал Жан, – когда волки обложат оленя или козу.

Животное не успело выскочить: один из хищников схватил его за шею, а другой вцепился в бок. Жан хотел вмешаться, но уже было поздно: победитель перекусил жертве горло, и потекла жидкость желтого цвета – кровь марсианского животного.

– Чуть не растратил по–пустому заряд, – сказал Жан. – Хотя, кажется, на этой планете немало источников энергии, но все же лучше не разбрасываться ею!

– Тем более, что мы прилетели сюда не для того, чтобы изменить положение дел.

Задумавшись, мы пошли дальше. Может, потому, что человек – это существо, которое быстро приспосабливается, мы уже чувствовали себя неплохо в этой местности, среди растительности, таинственных животных, уже ничего не опасаясь и ослабив внимание.

Теперь нам нравилось, что мы можем двигаться быстро, без особого усилия. Что до дыхания – наши респираторы подавали нам очищенный воздух, и мы чувствовали себя неплохо.

– Если тут есть растения и животные, съедобные для людей, то мы можем оставаться здесь сколько угодно, – говорил Жан. – Мне сдается, что мы найдем здесь все, что потребуется для питания, а также запасы энергии для возвращения домой…

– О ужас! Что это направляется к нам?!

То, что двигалось навстречу, выглядело отнюдь не привлекательно: апокалиптический зверь длиной в 12 метров, который напоминал сразу и крокодила, и питона, и носорога. На низких лапах, с округлым туловищем, громадной мордой пирамидальной формы, которая заканчивалась каким–то длинным рогом. Этот зверь, светясь голой шкурой на боках, поблескивая чешуей на спине, с шерстью, торчащей на морде, приближался к нам словно ползком, хотя его лапы тоже двигались.

– Ползет или идет? – спросил я.

– И ползет, и идет, – ответил товарищ, – то есть движения лап, как бы сказать, синхронны с изгибами тела. Таких созданий у нас на Земле нет.

Увидев нас, животное остановилось и уставилось 12–ю глазами, которые то вспыхивали, то гасли, словно лампочки. На всякий случай мы приготовили излучатели.

– Наверное, в несколько раз больше слона, – заключил Жан.

– Да, примерно пять или шесть слонов!

Мы заметили, что все животные в поле нашего зрения стремглав бежали от этого страшилища. Очевидно, это был опасный зверь. После короткой остановки он снова тронулся прямо на нас.

– Не спеши, моя прелесть! – крикнул Жан и выпустил в него заряд лучей Бюссо. Движения зверя стали резче, но он не остановился, а стал приближаться еще быстрее. Тогда и я направил на него излучатель. Это подействовало: страшилище остановилось, глаза его угасли. Потом оно быстро повернулось и медленно поползло прочь, точно раненое.

– Все–таки пробрало его! – сказал я. – Может, прикончим его?

– Не следует. Наверное, потребуется израсходовать слишком много энергии.

– По–моему, мы его укротили. А вон и Антуан. Звездолет был над нами. Мы обменялись сигналами с ним, и он, убедившись, что все благополучно, отлетел на некоторое расстояние.

– А разумных существ не видать.

– Кто знает, – предположил я, – может, они уже видели нас… Может, прячутся и разглядывают нас… Может, западню нам готовят…

Жан пожал плечами и засмеялся. Мы перешли пригорок и увидели лес, лес белых грибов, одновременно привлекательный и удивительный. Это было очень похоже на гигантские белые грибы с какими–то усиками и придатками.

Всюду грибная ткань. Ничего, что напоминало бы листья. Наверху реяли необычайные существа с пятью крыльями. Между ними есть очень маленькие, как жуки, и побольше, с наших голубей или ворон. Но ни у одного нет ни зоба, ни перьев, ни хвоста, а головы овальные и плоские. Жан тихо произнес:

– Эти существа немного напоминают наших. Только вот пять крыльев… И гляди, во время полета они ими вращают, как пропеллерами.

– А они хорошо летают, если взять во внимание такой разреженный воздух. Очевидно, у них очень сильные крылья.

Мы вышли на опушку, где росли кусты, опутанные лианами, и мхи. Повсюду торчали скалы. Я остановился, чтобы разглядеть, из какого они состоят минерала, а Жан прошел дальше. Видимо, его тоже что–то заинтересовало, и он спустился в глубокую низину между голубых скал, исчез из моих глаз.

Вдруг передо мной встали два существа, с тремя ногами и вертикальным туловищем, совсем не похожие на все, что мы тут видели. В них было, несомненно, что–то человеческое. Их облик с чистой, безволосой кожей, хотя у них и было шесть глаз и совсем не было носа, напоминал разумное существо.

Как мне описать их внешность? Как дать представление об их полной ритма и гармонии форме, которую можно было сравнить с лучшими греческими вазами! Как описать нежные оттенки их кожи, которые сразу вызывали мысли о цветах, вечерних волнах, египетских старинных эмалях! У них совсем нет таких несовершенных придатков, как наши уши, нос и губы.

Поражали шесть чудных глаз! Сравнить с ними наикрасивейшие глаза на Земле все равно, что прозрачное море с болотной мутью! В этих глазах светились все цвета лазоревых зорь, лугов, освещенных ранним солнцем, все красоты рек в лучах заходящего светила, лучшие картины озер, океанов, бурь и волн…

Удивителен был шаг этих существ: двигалась каждая из трех ног по очереди, а когда марсиане останавливались, ноги стояли треугольником. Ростом они были чуть ниже нас.

Пока я разглядывал их, пораженный и удивленный, они немного отступили и пропали за деревьями, а потом снова вышли и встали в отдалении. Один из них поднял вверх что–то похожее на конец лианы, несколько раз опоясанной вокруг него. Мои ноги будто окаменели. Тогда я поднял излучатель и выпустил в них небольшой заряд. Оба существа сразу закачались и исчезли за скалами.

Ноги отошли через несколько мгновений, но все это очень меня взволновало. Я крикнул во весь голос:

– Жан! Жан!

Из–за скалы выглянуло, примерно, двенадцать таких прямостоящих существ, но они теперь держались в отдалении и через минуту пропали: на опушку спускался звездолет. Когда он снизился до земли, на опушке уже никого не было. Антуан стоял у выходного люка.

– Ты не видел Жана? – закричал я.

– Жана? Нет, не видел, – ответил Антуан таким спокойным голосом, который не менялся даже в самые трудные минуты, хотя взгляд его был мрачным.

– Я сам приближался к опушке, когда вы пошли к голубым скалам. Видел, как появились эти существа…. Почувствовал опасность… И вот я здесь…

– Жана нет, а эти существа, очевидно, опасны. Как и мы, они умеют поражать на расстоянии. Энергия, которую они посылают, парализует мышцы… Я спасся только потому, что был далеко.

Пока я это говорил, мы оба разглядывали окружающее в бинокли. Два или три существа промелькнули в окулярах и исчезли.

– Однако мы не можем так оставить Жана, – сказал Антуан. – Что же делать! Самим идти туда – наверняка опасно… Существа, которые умеют посылать энергию на расстояние, очевидно, действительно разумные и легко смогут нас поймать, так как их много.

Мы сумрачно посмотрели друг на друга.

– И оставаться здесь нам небезопасно, – продолжал Антуан. – Еще удивительно, что мы живы до сих пор. Пойдем в звездолет. Оттуда отлично можно наблюдать, может, увидим его.

Сидя в корабле, я поднял его вверх. Мы летели над лесом, который с натяжкой можно было так назвать. Видели летающих зверей и боязливых пятиногих. Нигде не было и следа прямостоящих существ.

– Видимо, боятся звездолета, – заключил Антуан. – Летим дальше.

Пролетели над опушкой и ничего не заметили. Только через несколько километров мы снова увидели их. Одни спокойно двигались, другие, очевидно, выполняли какую–то работу, непонятную для нас.

Мы заметили, как один из них прицелился в пятиногого удивительным оружием, каким был парализован я. Животное сразу задергалось и упало.

– Несомненно, эти существа на Марсе – то же самое, что и люди на Земле, – заметил Антуан.

Я был полностью согласен с ним. Кроме того, и движениями своими эти существа отличались от всего другого.

– Хоть бы они пощадили Жана, – вздохнул я.

– Если только захватили его живым.

Время от времени мы возвращались на опушку леса и кружили над нею во всех направлениях. Никого. Пропадала последняя надежда. Наше путешествие на Марс казалось мне теперь чем–то бесполезным и безрассудным.

– Разве можно было лететь сюда такой малой группой, – сказал я, когда прошло пять или шесть часов с момента исчезновения Жана. – И мы, разумные люди, сделали такую глупость.

– Пришлось бы жалеть, если бы это было действительно глупо. Но все разведчики рискуют жизнью. Это – закон. Разве мало погибло тех, кто плавал на каравеллах Колумба, кораблях Магеллана или Кука, тех, кто исследовал девственные леса, дебри и пустыни… А сколько пропало тех, кто летал на Луну и остался там навсегда? А ведь это были не такие смелые начинания, как наше… Может, я погибну здесь, но сожалеть не собираюсь, – гордо закончил Антуан.

– Нам нужно было лететь сюда большой группой.

– А для этого пришлось бы отложить полет на долгий срок, чтобы построить несколько звездолетов, искать и деньги и людей, которые бы решились лететь. К тому же, кто знает, было ли лучше, если бы нас вылетело больше? Если на Марсе много таких трехногое, которые захватили Жана, то лететь сюда группой в 20, 30 или 50 человек было бы опаснее, чем двоим или троим. Нужно покориться.

День миновал, и нам пришлось заночевать над лесом. И снова мы увидели светящиеся создания в воздухе, но на сердце было так тяжело, что не хотелось ни наблюдать, ни исследовать. Мы только еще раз убедились, что в этой эфирной жизни есть свои особенности, есть разные виды этих туманных созданий.

Колыхания светящихся волокон напоминали движение толпы на улицах большого города, только безостановочное и сложное. Часто это движение, неизвестно зачем, происходило в одном направлении. Вспыхивали сверкающие огни, изменялся ритм свечения, оно то усиливалось, то уменьшалось и, помимо воли, казалось, что это своеобразный разговор.

В некоторых группах можно было предположить единоначалие, в других его не было. Группы складывались из разного числа волокон–прядей – от нескольких до нескольких сот. Этой ночью мы видели громадную толпу таких прядей – несколько тысяч. Длина их доходила до 7 – 8 метров. Они поднимались вверх почти вертикальной колонной.

Движения прядей были необычайно быстрые, точно они хотели долететь до звезд. Хотя и тяжело нам было, все же мы полетели вверх за этой толпой. Она поднялась почти на несколько сот километров. Немного погодя колонна уже не светилась: светящиеся создания уже не так сверкали. За ними не оставалось даже искристого следа. Когда они останавливались, то лишь слабо мерцали. Минуло еще полчаса, и толпа опустилась на планету.

– Мы видели, так сказать, форум эфирного мира, – сказал Антуан, когда мы снова опустились над лесом. – Бесспорно, эта форма жизни утонченнее нашей.

– А разве то, что они не замечают нас, не свидетельствует о нашем превосходстве?

– И мы тоже на протяжении всей первоначальной эволюции не замечали микробов, которые, в то же время, уничтожали человечество. Может, ты будешь утверждать, что они, губившие негров, египтян, греков, стояли выше людей, которые их вынашивали, и не догадывались о них?

– Кто его знает?

Мы помолчали, а потом направили на лес белых грибов яркие лучи прожекторов, без особой надежды пытаясь найти товарища.

Сначала дежурил Антуан, в то время, как я спал несколько часов неспокойным сном человека, приговоренного к смерти, с кошмарами и тяжкими видениями.

Была еще ночь, когда очередь дежурить дошла до меня. До самого рассвета я кружил над зловещим лесом. Смертельная тоска объяла меня. Даже если бы Жан не был мне лучшим другом, все равно на этой чужой планете его утрату я бы чувствовал, как непоправимое отторжение части своего существа. Это путешествие по звездным просторам и пребывание на далекой планете в океане бесконечности сделали из нас троих как бы одно существо.

Наконец стало светать, и сразу же наступил день. Хоть и утратив мало–мальскую надежду, я все же приглядывался в просветы между огромными грибами и вьющимися растениями… Как же заколотилось мое сердце, словно вихрь грозы с молниями обдал меня: я увидел Жана.

Он стоял на опушке там же, где и исчез, возле голубых скал. Я направил на него лучи «вызова», и он ответил мне ритмичными сигналами нашего кода. Он сообщил:

– Жив и здоров. Нахожусь среди существ, подобных нам. Мы уже немного понимаем друг друга. Они очень доброжелательны, лучше, чем люди. Они пленили меня, парализовав. Но я не ощутил никакого насилия. Они страшно удивлены и хотят знать, кто мы и откуда появились. Я, в конце концов, рассказал им это.

– А у тебя есть, что кушать и… чем дышать?

– Что до дыхания, то все хорошо: они оставили мне респиратор. Но мне хочется есть, а особенно пить. Местную воду человеку пить нельзя, и их еду я боюсь употреблять. Они это поняли.

– Ты там на воле?

– Да… И я думаю, что меня отпустят при случае, насколько я их могу понять. Дайте мне воду в самую первую очередь.

– Сейчас, дружище! Нужно разбудить Антуана.

Антуан спал таким же неспокойным сном и сразу же вскочил, как только я его позвал. Он даже остолбенел, увидев нашего Жана на опушке. Я быстро рассказал, в чем дело, а Жан дополнил сигналами.

– Я убедился, что их лучи проходят только сквозь очень тонкие тела – не более 5 – 6 сантиметров, а пройдя, утрачивают силу. Они не смертельны, а лишь парализуют. На расстоянии 100 метров они едва–едва ощущаются. Имейте это в виду!

– Хорошо, – сказал Антуан, – мы сейчас спустим тебе питание.

Мы быстро сделали пакет и опустили его с 200 метров. Когда передавали посылку, из–под земли выскочило десятка два трехногих существ, очень заинтересованных этим событием.

– Спасибо! – просигнализировал Жан, взяв упаковку. – Надеюсь, что вскоре дам вам подробные сведения.

Мы видели, как он пил и ел, и никто не мешал ему. А когда он завернул остатки, снизу вышли четыре трехнога и увели его за собой.

– Что это значит? – нахмурился Антуан. – То ли они и в самом деле дарят ему жизнь, то ли откладывают на другое время?

– Я думаю, что они не сделают ему никакого вреда… Особенно если они поняли, что им ничто не угрожает. Они хотят выяснить, кто мы и откуда появились. Представь себе, как бы мы чувствовали себя в таком положении?

– Мы бы чувствовали себя, как культурные люди, а они, может быть, дикари.

– Мне сдается, что это угасающая раса. Живут они под землей, значит, их планета обеднела.

– Возможно, однако их оружие, эти лучеметы, про которые мы знаем, свидетельствуют о высокой культуре, может быть, в настоящем, а может, и в прошлом.

– Удивительная вещь!

– Не будь антропоцентристом! – воскликнул Антуан. – Эфирные создания, да и, видимо, плоские твари куда удивительнее. А эти трехноги все же напоминают земные существа.

– Это так, но скажи честно, разве ты не волнуешься?

– Еще как! Я переживаю так же, как и ты. Ведь среди них Жан, хотя живой и здоровый, но в плену. А то, что его не выпускают на свободу, это для нас наихудшее, трагическое событие.

– Нужно его выручать!

Антуан безнадежно пожал плечами:

– Как? Даже если бы трехноги были бессильны бороться со звездолетом, а наши лучи могли бы обеспечить победу, все равно они держат Жана и могут сделать с ним все, что угодно. Нам приходится рассчитывать на счастливый случай или их доброту.

– И я верю в их доброту.

– Я тоже. Только наша вера почти не обоснована.

– Почему? Они так хорошо обращаются с Жаном…

– Может, это для виду. Я вспоминаю, как убили Кука…

И снова долгие, еще более мучительные часы, чем ранее, пережили мы, летая над лесом. Примерно в полдень Жан снова появился на опушке и сообщил:

– Могу сказать с уверенностью, что их внутренний облик гораздо лучше, чем у людей. Мне не сделают ничего дурного. Понемногу мы приходим к пониманию с помощью знаков… Мне уже удалось объяснить им, что мы прилетели из другого мира. Что касается их умственных способностей, то они, очевидно, не уступают людским. Правда, есть особенности, зависящие от строения их мира. Со вчерашнего дня много трехногих приходит посмотреть на меня и наш корабль. Приходят, очевидно, издалека.

– Как ты думаешь, их культура развивающаяся или угасающая?

– Конечно, угасающая. Тут не может быть сомнений, Как и люди, они принадлежат к живым существам, чья жизнь зависит от воды. Их вода, их влага исчезает и, возможно, она уже не такая, как раньше.

– Есть надежда, что тебя отпустят?

– Могу побиться об заклад, что да.

Один за другим на поверхность выходили трехноги. Они внимательно следили, как пленник обменивается сигналами с командой звездолета.

– А они и правда очень красивые, – сказал Антуан.

– Гораздо красивее нас, – вздохнул я.

Мы смотрели за тем, как они ходили, за их движениями. Я уже говорил, что они передвигаются поочередно на трех ногах, отчего кажется, что их походка трехтактовая. Движения рук отчасти были похожи на наши, но во многом и отличались. Каждая верхняя конечность имела пальцы, но это была не настоящая рука. То, что соответствовало нашим пальцам, выходило словно из овального углубления, и таких пальцев было по девять на каждой руке. Скоро мы убедились, что эти пальцы могли сгибаться во всех направлениях и движение каждого не зависело от остальных.

Вследствие этого возможны были различные движения, и они могли брать несколько вещей сразу в различных направлениях. Одежда их была из какого–то растительного материала, который походил на мох, и плотно прилегала к телу. Один из трехногов, стоя близко от Жана, пристально следил за нашими движениями.

– Это очень важная особа, – просигнализировал Жан. – Имеет большой авторитет среди них. С ним я разговариваю и объясняю нашу систему разговорных знаков. Еще нужно несколько дней, чтобы перейти к простейшей беседе.

– Есть у тебя, что пить и есть?

– Хватит до завтра.

В эту минуту стоящий рядом трехног что–то показал знаками.

– Догадываюсь, – передал Жан. – Он хочет вас успокоить. Да я уже и не так беспокоюсь за будущее, только тяжело без вас.

Трехноги

Следующая неделя показалась вечностью. Каждый день мы разговаривали с Жаном. И каждый раз нам хотелось опуститься на опушку леса, но он просил подождать еще немного. Не было необходимости держаться все время возле него, и поэтому мы совершали долгие экспедиции. Мы выявили три пояса, которые были заселены трехногими.

Три пояса озер и каналов охватывали площадь, подобную нашему Средиземному морю. Озера не выходили за границу марсианских тропиков, лишь некоторые их них мы видели под такими широтами, где на Земле был бы умеренный климат. А далее не было и признака влаги, только полярные области покрывала тонкая снеговая шапка.

Трехногов было не более, чем семь миллионов на всей планете. Большинство из них жило под землей. А часть – и таких меньше – жили в каменных строениях, стиль которых напоминал романский. Такие строения, а они, очевидно, являлись следами минувшей культуры, стояли небольшими группами. Это были своеобразные города, казалось, составленные из маленьких и больших церквей романской архитектуры.

Большинство из них превратилось в руины – это свидетельствовало об упадке культуры трехногов, начавшемся много веков назад. Семь или восемь этих городов были так же заселены, как Париж при Людовике XIV или Лондон во времена Кромвеля, а теперь в них оставалось только несколько сот жителей. Пришлось убедиться, что и промышленность трехногов приходит в упадок.

Они изготавливали машины, которые слегка походили на наши. Это были механизмы, предназначенные для обработки почвы и транспортировки. Их оставалось немного, и ездили они не на колесах, а, казалось, ползали, и очень быстро. Были у трехногов и аппараты для полетов. У них существовала связь, напоминающая нашу телеграфную и машины непонятного назначения, которые работали, видимо, с помощью излучений.

Про нас уже знали всюду. Нас разглядывали с помощью инструментов, похожих на бинокли, и, очевидно, изготовленных по такому же принципу. Когда мы пролетали над городами, на улицах собирались толпы. Трехноги вылезали и из–под земли. Было ясно, что мы их очень интересовали.

Впоследствии мы видели остатки культуры, подобной той, что была у нас на земле в XIX веке. Мы думаем, что после того, как останавливались фабрики и заводы, угасала и наука.

Что до животных, то очень немногие превышали размерами наших быков. Площадь, заселенная трехногами, занимала весьма малую часть поверхности Марса – чуть больше одной десятой и не распространялась далее, как на половину расстояния между экватором и полюсами.

Площадь, занятая плоскими звероподобными созданиями, была куда больше и простиралась дальше на юг и на север. Будущее было за ними. То ли трехноги отступали, будучи побежденными в борьбе разных видов, то ли они не могли жить в других частях планеты, то ли вследствие упадка – неизвестно. Очень важно было решить этот вопрос. Нам казалось очевидным, что царство звероподобных было моложе мира трехногов.

– Будущее за ними, – сказал Антуан, когда мы однажды пролетали над различными краями. – Они завоюют планету!

– Да, они уже заняли три четверти ее… Но есть еще светящиеся воздушные создания…

– Да, мой друг, но они настолько непонятны, что я не могу представить себе их будущее, тем более считаю, что они выше нас по развитию.

– Неужели и правда выше? Может быть, они более утонченные, лишенные жестокости, но на самом деле еще на низкой стадии развития?

– Возможно, но, смотря на строение этих светящихся созданий, я думаю, что их жизнь – жизнь высшего порядка.

– Ты в этом уверен? А может, нет? Бесспорно, что свободные электроны имеют больший диапазон движения и скорости большие, чем движения клеток, но именно поэтому я считаю, клетка – выше!

– Не совсем удачное доказательство. А вообще–то в нашем споре нет оснований. Мы можем положиться лишь на интуицию, но ее, к сожалению, недостаточно.

На одиннадцатый день мы увидели Жана на опушке, а вокруг не было видно ни одного трехнога. Жан жадно искал нас глазами. Увидев, сообщил:

– Я на воле!

Быстро забились наши сердца. Жан продолжал:

– Как видите, они держатся в отдалении. Кроме того, я убедился, что если б они имели враждебные намерения, то все равно ничего не смогли бы сделать нашему кораблю. Оружие у них не опасное, а орудия не пробьют стенки из алюминита, и сильных взрывчатых веществ у них нет. Они часто это повторяли, и в этом нет сомнения.

В то время, как Жан сигнализировал нам это, звездолет опускался на опушку. Мы коснулись почвы, и… Жан снова был с нами!

Пропало гнетущее сомнение. От радости и волнения несколько минут мы не могли ничего сказать, опьяненные встречей. Наконец, Антуан промолвил:

– Так ты считаешь, что они и в самом деле не страшны?

– Их суть гораздо лучше человеческой. Главное у них доброжелательность и самоотречение.

– А почему самоотречение?

– Они сами знают, что их общество вымирает. Это у них какая–то врожденная убежденность, а вместе с тем и упаднические традиции, поэтому наш визит их очень интересует и, вместе с тем, если я правильно понял, дает им некоторую надежду.

Звездолет неподвижно стоял на опушке. Постепенно трехноги стали выходить и останавливаться неподалеку. Один из них подошел ближе и помахал правой рукой.

– Он приветствует нас, – пояснил Жан и ответил трехногу таким же движением.

– Что будем теперь делать? – спросил Антуан.

– Дайте мне чашку кофе, – сказал наш товарищ, весело смеясь. – Очень тяжело было без него!

Я быстро нагрел воду, а Жан, тем временем, продолжал:

– Если согласны, то я каждый день буду возвращаться к ним на два–три часа, чтобы закрепить наши взаимоотношения. А вы, тем временем, будете исследовать планету. Вы, наверное, сделали интересные открытия?

– Да, мы нашли города трехногов. А скажи, почему некоторые из них живут под землей, а другие на поверхности?

– Я думаю, что это две разные расы. Они не воюют друг с другом, и между ними нет вражды, да и живут они обособленно. Однако и под землей есть настоящие города и селения.

Города наземные почти в руинах. В тех городах, где могло жить 300 – 400 тысяч трехногов, теперь не более 10 тысяч. Подземные города не очень заселены и они более позднего происхождения. В том городе, где я был, не более 2 тысяч жителей и весь он, можно сказать, уместился бы на ладони… Ой, скорее кофе. О, божественный аромат! Мы пользуемся величайшим достижением минувших веков! Что может быть лучше этого! – воскликнул Жан, допивая кофе. – Ничто так не вызывает нежных воспоминаний о Земле, как этот напиток!

– Как ты думаешь, долго мы можем оставаться здесь? – спросил я.

– Что до запасов энергии, то мы найдем тут все. Твердо скажу вам, мы можем пополнить запасы нашего кислорода. Остается дело за питанием. Еда трехногов для нас не подходит.

– А в их питании есть азот? Или гидроуглеродные соединения?

– Есть питание с азотом, – объяснил Жан, – но с какими–то примесями. Если их убрать, то мы можем сделать какой–нибудь съедобный суррогат… А в такой форме эта еда, хоть и не вредная, но и не питательная. И чтобы привыкнуть к ней, надо не один год.

Снова жизнерадостность охватила нас после того, как вернулся Жан. В звездных безднах, в безбрежных просторах летели наши думы к родной Земле.

– И все–таки, – забасил Жан, – мне очень приятно будет увидеть своих родных.

Каждый вечер подымали мы глаза на нее, когда она начинала сиять маленькой звездочкой. Доведется ли нам снова увидеть ее, нам, незначительным атомам, хотя и победителям эфира, нам, незаметным пловцам в океане Вселенной?

Но все равно, мы не жалеем, и тоска по родной Земле не убьет исследовательского духа. Придет время, когда целые флотилии полетят с планеты на планету!

Люди – это маленькие создания… Но какие создания!

Надежды трехногов

Каждый день Жан возвращался на три–четыре часа к трехногам, а часть дня путешествовал с нами. И я, и Антуан очень хотели пойти с ним, но нужно было подождать, когда трехноги овладеют нашим языком жестов.

Жан учил и учил нас новым понятиям, которые узнавал от трехногов. В этой науке, в этих новых отношениях разума трудности были очень велики, однако они смягчались тем, что марсиане имели более развитое, чем у нас, абстрактное мышление.

Так же и у нас древние народности охотнее вдаются в абстрактное мышление, чем молодые… Однажды Жан, вернувшись от трехногов, уведомил:

– Теперь у нас уже есть 200 знаков для связи. Имея 600 или 700 можно о многом говорить с ними. Даже классические авторы и педагоги обходились запасом в 10 – 15 сотен слов.

Тем временем, пока Жан и его друзья трехноги пополняли запас знаков, мы продолжали и далее познавать настоящее и прошлое планеты Марс.

Наши догадки подтверждались. Подземные жители знали про свое прошлое могущество и про былую силу своей науки. Раньше у них была высокоразвитая промышленность разных отраслей, величественные агрегаты, которые обеспечивали коммуникации наземные и воздушные. Они умели использовать разные формы энергии, но, кажется, и теперь у них есть беспроволочная связь и лучеметы для нападения и защиты.

Мы узнали также, что на протяжении тысяч лет у трехногов не было ни одной войны, хотя было несколько разных рас. Никогда дело не доходило до грубых стычек, а тем более, до убийств.

– А впрочем, – сказал Жан, – они уничтожают всяких животных. Я понял, что они часто воюют с каким–то другим царством. А точнее дознаться, в чем тут дело, я пока не смог.

– Не думаю, чтобы они воевали со светящимися эфирными созданиями.

– Конечно, нет. Остается допустить, что они воюют с плоскими звероподобными, так как те, насколько я понял, захватывают постепенно все большие пространства планеты. Вот эти два вида жизни, плоские звери и трехноги, видимо, не могут жить мирно рядом.

– Да, наверное, так.

Этот вопрос нас очень интересовал, и Жан пообещал постараться узнать подробнее.

Прошло три дня, и он рассказал, в чем дело:

– Теперь я уже все знаю. Эти два вида – трехноги и плоские звероподобные не могут жить в одном и том же месте с некоторого времени. Кроме того, что происходит война с высшими породами звероподобных, которая принесла много жертв обеим сторонам, сама земля утрачивает свою жизнеспособность. Растения не могут расти на ней, она становится безжизненной. Гибнут животные, и трехногам все труднее прокормиться. Так что нужно остановить распространение звероподобных, которые портят землю. Бесспорно, в подземных галереях ничто не угрожает нашим друзьям, так как энергия губительных волн звероподобных не доходит туда.

Трехноги могут воевать, но их нападения не уничтожают больших звероподобных, а только задерживают их. К сожалению, трехногов очень мало, и, постепенно, их число все сокращается, поэтому приходится ограничивать театр военных действий.

Много уже истощенных и недостаточно защищенных земель. Как раз сейчас происходит страшная война на юге – не могу только сказать, на каком расстоянии отсюда. Тучей движутся звероподобные, постепенно захватывая территорию. Мне кажется, что трехноги очень надеются на нашу помощь.

– Мы почти ничего не сможем сделать для них, – сказал Антуан.

– А если Марс даст нам нужное сырье для производства энергии? Я думаю, что здесь его легко найти.

– Потом посмотрим, а пока изучим природные ресурсы.

Встреча

Несказанно приятными были наши первые впечатления. Мы встретили пять трехногов в нескольких метрах от звездолета под величественным зонтичным растением. Они не спускали своих поразительных глаз с меня и Антуана.

Все у них было удивительно, они не напоминали ни одного земного существа, но, увидев их, мы почувствовали, что они подобны нам, и нас охватило чувство приязни к трехногам.

В первую очередь поражали их глаза, которые придавали удивительную гармонию внешности. Каждое око имело свой оттенок, и он все время менялся. Эта разноцветность и изменчивость свидетельствовали о разнообразности их мышления. Краса их превосходила всякие людские понятия о красоте. Глаза красивейшей женщины или ребенка казались бы невыразительными против их глаз.

Первое и очень сильное впечатление еще более упрочилось.

Даже глаза Жана утратили для меня всякую привлекательность, хотя раньше я их считал красивыми.

Так как у нас было много времени, Жан успел научить нас разным разговорным знакам, которые зафиксировались в нашей голове и мышцах, и теперь мы легко могли орудовать всеми этими сигналами. Трехноги быстро и точно схватывали все, дополняя сообразительностью то, что мы не могли сказать.

– Я знаю, – сказал тот, что казался нам и был действительно важной персоной, – что вы прилетели с другой звезды. Вы гораздо развитее нас и наших предков.

Казалось, мрачная мысль промелькнула в разноцветном сиянии его глаз.

– Почему вы так думаете? – спросил Антуан. – Мы просто не похожи на вас.

– Нет, нет… Наша планета такая маленькая, и мы не можем жить так долго, да и силы уже нас покидают. А про вас мы знаем, что вы победители. Вы овладели своей планетой.

– Да, на своей планете мы считаемся царями природы.

– А мы все время отступаем. Теперь у нас осталась лишь одна десятая часть планеты. Те, что нас вытесняют, ничто по сравнению с нами, но они могут жить без воды.

Не без некоторого колебания я спросил:

– А вы любите жизнь?

Этот вопрос мне пришлось повторить, пользуясь разными формами знаков.

– Да, мы очень любим ее. Мы были бы счастливы без врагов, хотя уже давно отцы и деды наши знали, что раса трехногов может исчезнуть и без насилия.

После нескольких попыток он уточнил свою мысль:

– Всему живому приходит конец. Смерть приходит одинаково быстро и для нас, и для тех, кто существовал до нас. Но то, что количество наше уменьшается, это нас не беспокоит. Единственное, чего мы хотим – это, чтобы нам дали возможность пожить спокойно еще некоторое время. Может, вы нам в этом поможете?

Что за удивительная сила – привычка! Я уже полностью привык к этим гладким лицам, где не было тех некрасивых придатков, которыми мы вдыхаем воздух и нюхаем, привык я и к виду их тел, так непохожих на наши, и к длинным придаткам, которые заменяли им руки. И я чувствовал, что все понемногу становится обычным.

Больше, чем их строение, меня поражала постоянная тишина, в которой они пребывали. Не только потому, что их язык был исключительно зрительным, но и потому, что они не могли издавать каких–либо членораздельных звуков, которые издают земные существа.

– А может, они ничего и не слышат? – спросил Антуан.

– Я часто спрашивал про это, но не мог получить понятный ответ, – ответил Жан.

Антуан попытался сам спросить про это, но его не поняли.

Они не имели никакого понятия о членораздельной речи вообще о звуковых колебаниях.

– Но зато, – объяснил Жан, – они могут воспринимать осязанием такие колебания грунта, какие мы не воспринимаем совсем. Например, они чувствуют, когда ночью к ним приближается звероподобное, и это с такой отчетливостью, о которой нам, людям, нечего и мечтать.

– Может, это осязательное чувство помогает им воспринимать и воздушные колебания?

– И да, и нет… Если эти волны довольно сильные, то они воспринимают их через колебания грунта и вещей.

Пока мы так разговаривали, пришли и другие трехноги.

– С ними две женщины, – объявил Жан. – Я не смог бы их назвать самками.

Мы сразу распознали их: они были немного выше мужчин и больше отличались от них, чем наши женщины от нас.

Безнадежным делом было бы описывать их красоту и привлекательность. Если бы я стал сыпать метафорами поэтов, если бы я вспомнил и про звезды, и про леса, и про летние вечера, и про весеннее утро, и про красоту игривой волны – все равно я не сказал бы ничего. Не было у них ничего, что напоминало бы человеческую красоту или красоту животного. Напрасно я искал чего–то подобного в моих воспоминаниях, в чарах пережитого. То была безупречная красота! И с каждой минутой я все более убеждался в этом.

Приходилось допустить, что наша красота – это просто приспособление настоящей реальности к нашей человеческой действительности.

Я всегда считал, что человеческий облик с мягким придатком, который выделяет слизь – носом, с двумя уродливыми ушами, со ртом, который временами напоминает разинутую пасть – облик гадкий, что если взять во внимание низменные функции носа, рта и ушей, то человеческое лицо ничуть не лучше морды дикого кабана, головы удава или морды щуки! И ведь вся привлекательность его зависит от инстинкта, того самого инстинкта, которым руководствуются и гиппопотамы, и вороны, и жабы…

Поэтому я уверен, что эстетическое восприятие зависит от нашего настроения, и было бы совсем другим, если бы и внешность была другой.

А юные марсианки подтверждали мою теорию: лучшая из них являлась блестящим доказательством того, что может существовать красота, доступная нашему созерцанию, и, вместе с тем, полностью чуждая и нашему окружению, и нашей эволюции.

Разговор продолжался дальше и перешел на серьезные вещи. Трехноги спросили нас, не поможем ли мы им отбить вражеское наступление на их земли. Они могли легко отгонять маленьких и средних звероподобных, но чтобы отражать больших им приходилось концентрировать в одну точку волны многих лучеметов и держаться от них как можно дальше, чтобы не иметь больших потерь. Да и запасы энергии у трехногов были невелики.

– Ваши предки были лучше вооружены? – спросил я.

– Наши отдаленные предки – да. Но тогда враги наши были маленькими и водились только в пустынях. Никто не мог предвидеть, что из них вырастет потом. А когда пришла опасность, было уже поздно. У нас нет способов уничтожать наших врагов. Все, что мы можем делать – это задерживать их наступление.

Таков был ответ трехногов, который мы получили после многих расспросов и недоумений.

– А враги ваши организованы? – спросил Антуан.

– Не совсем. У них нет единого способа общения между собой, чего–то подобного нашему разговору, и мы не можем сказать, что их развитие высоко. Однако, ими руководит какой–то непонятный для нас инстинкт. Когда начинается наступление на наши земли, враги собираются, потом начинают плодить низшие организмы, которыми наводняют захваченную территорию. И, если они оставались на ней продолжительное время, то почва становится безжизненной, наши растения уже не могут существовать на ней.

– Эти наступления совершаются быстро?

– Довольно быстро, если начинаются. И довольно часто. Кажется, сотни лет назад они передвигались очень медленно и едва заметно, ограничиваясь пустынными пространствами планеты. Тогда уже начался наш упадок. А теперь мы часто теряем хорошую землю и наступление на юге, которое началось сейчас, в случае их успеха будет стоить нам недешево.

– Хорошо, мы посоветуемся втроем.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, а потом Антуан сказал:

– Мы знаем, что нужно помочь, но для этого придется израсходовать много энергии. А наши запасы не позволяют этого. Нужно выяснить, есть ли на Марсе источники энергии. Солнечного тепла здесь не хватает, и наши преобразователи не смогут использовать его энергию. Нужно искать другие виды.

– Думаю, что планета даст то, что необходимо, – заявил Жан.

– Вот это и нужно выяснить.

Трехноги пристально следили за нашим, непонятным для них разговором. Они уже знали, что наши звуки выходят изо рта, и внимательно следили за движениями губ. Жан повернулся к ним и показал знаками:

– Мы будем бороться с вашими врагами, если найдем требуемые источники энергии.

Пришлось повторить это несколько раз, пока трехноги поняли, в чем дело. А так как они тоже добывали для своих машин энергию, еще неизвестную нам, то, в конце концов, разобрались, что хотел сказать Жан.

– Мы вам поможем, – объяснил главный из них. – Если вы уверены, что ваше содействие что–то даст.

– Да, уверены, потому что у нас уже была встреча с вашими недругами, и мы дали отпор им.

Узнав про это, трехноги очень обрадовались и сияние их глаз стало еще ярче.

А одна из женщин, та, что была красивее, с недоверием спросила:

– А вы встречались с самыми большими из них?

– Много раз.

Трудно сказать, как мы поняли, что трехноги обрадовались. Их радость выражалась не так, как у людей. Особенно глаза выдавали ее, беспрестанно изменяя гамму оттенков, а молодой марсианке это придавало особую прелесть.

Грация

Силою привычки отношения между нами и трехногими укрепились. Мы уже освоились с ними, с их наружностью, с их походкой и обычаями и нам казалось, что мы уже долгое время живем с ними.

Я говорил, что жилища трехногое были подземные. Но большую часть дня они проводили на поверхности земли. Теперь я уже знал, что они делали так, чтобы не чувствовать чрезмерного похолодания ночью. На некоторой глубине там было довольно тепло, так как из нижних слоев планеты доходил внутренний жар.

Выкапывать укрытия марсианам не приходилось: на планете было много пещер, связанных коридорами – туда вели более–менее наклонные ходы, часто на 2 – 3 тысячи метров вглубь.

С течением времени с помощью техники трехноги улучшили свои природные жилища. Иногда эти подземные пещеры расширялись, а посередине их были маленькие озера. Если спускаться дальше, то стены начинали светиться. Мы убедились, что это происходило из–за радиоактивного распада, хотя мы и не нашли тут веществ, подобных нашему виолю или старому радию.

– Несомненно, – сказал однажды Антуан, – радиоактивные ископаемые исчерпались на поверхности, но на больших глубинах должны быть мощные пласты.

Но мы, не найдя радиоактивных элементов, открыли такие вещества, которые, соединяясь, давали очень высокую температуру и излучение высокой частоты. Этой температуры было достаточно, на ней работали наши аппараты. Так что теперь мы имели возможность добывать энергию и регулярно пополнять ее запасы.

Кроме того, во время этих исканий, мы нашли способ постепенным выделением составных частиц превращать влагу планеты в нашу обычную воду и изготовили три вида съедобных продуктов из употребляемых трехногами. Вот теперь можно было оставаться здесь сколько угодно.

Постоянная близость с нашими хозяевами дала возможность улучшить технику общения с ними, если речь шла про обычные вещи. Промышленность трехногов можно было сравнить с нашей земной промышленностью XIX века. Они умеют пользоваться тепловой энергией солнца и высокими температурами.

Металлургия их очень походит на нашу, а текстильной промышленности нет совсем. Одежду себе они изготовляют из минерального мха, очищая его, придавая чрезмерную крепость и, вместе с тем, гибкость. Ложа у них из широких упругих пластинок, прикрепленных к рамам, или на четырех, шести или восьми крюках.

Мебель настолько разнообразна, что трудно ее описать, а вообще–то она подобна нашей мебели разных эпох и разных народов.

Что до земледелия, то оно у них походит на обработку грунта излучением: землю едва–едва вспашут, а потом, перед посевом облучают волнами и токами. Корни растений легко растут в грунте, обработанном таким способом.

Уже с давнего времени еда трехногов исключительно жидкая, и они употребляют ее при помощи трубочек, похожих на наши тростинки.

В личной и общественной жизни они имеют большую свободу. Можно сказать, что пора преступности у них прошла, так же, как прошла и пора щепетильности. Им не нужно делать ни одного усилия, чтобы сохранить свою свободу или стеснить чужую. Не знают они ни бедности, ни богатства. Каждый должен делать свою работу с той же необходимостью, как муравей, но, однако, целиком сохраняя свою индивидуальность.

Необычайно мало таких трехногов, что отважились бы на какой–то акт насилия: таких здесь считают ненормальными. Это не значит, что у них нет эмоций. Есть, и очень глубокие! Но безвредные для окружающих. Хуже дело обстоит с любовью. Так же, как и мы, они испытывают ее, но ревность у них давно уже исчезла. Те самки (или женщины), которых не любят, испытывают сильные муки.

И женщины, и мужчины не имеют никакого представления про то, что можно ограничивать свободу вольного выбора.

Часто любят многих и из–за этого не бывает никаких драм. Но ведь могут на Земле отец или мать любить нескольких детей. Может, это все происходит оттого, что марсиане чувствуют и знают, как безнадежно обстоит у них дело с приростом населения. Уже на протяжении многих тысяч лет трехноги знают про упадок своей расы и остаются к этому равнодушны, продолжая жить полной жизнью.

Когда я разговаривал как–то с одним из наших друзей, которые уже хорошо нас понимали, он сказал мне:

– Разве гибель рода может сравниться с гибелью одной особи? Ведь и для каждого живого вместе с его жизнью кончается все, что было.

– Это так. Но разве можно так поступать, зная, что ваша раса вымирает.

Однако, и предвидя гибель, они были бодры и спокойны.

Какая же у них любовь? Прошло много месяцев, пока я сложил представление об этом. Может, не так подробно, но для нас – людей, более–менее достаточно.

Однако, некоторых особенностей я так и не понял, так же, как трехноги не могли понять нашей звуковой речи.

Физическая суть их любви – это еще большая тайна, чем любовь цветов. Их объятия, а на это походит у них акт любви – что–то необычайно чистое. В этих объятиях принимает участие все тело почти каким–то нематериальным способом. А если здесь и действует что–то материальное, то, очевидно, в форме одиночных атомов, в форме разреженного газа.

Рождение ребенка – это настоящая поэма!

Тело матери начинает светиться фосфорическим светом, который постепенно усиливается на ее груди, где доходит до большой яркости. Тогда она подвешивает спереди к груди нежную повязку, похожую на большой белый цветок, и в ней растет дитя, которое формируется и вырастает.

Питание новорожденных происходит незаметно с помощью выходящего из тела излучения матери.

Мне казалось, что что–то божественное было в рождении и в первых днях жизни этих существ. Во всем этом не было ничего гадкого и грязного, как и в акте любви.

Пока мы проводили наши подготовительные поиски, а на это нужно было больше, чем три месяца, мы могли ближе познакомиться с нашими друзьями.

Их зрение гораздо сложнее нашего, так как они могут видеть инфракрасные и ультрафиолетовые лучи.

Каждая из трех пар глаз воспринимает свой регистр лучей. Та, что помещается выше, воспринимает часть спектра от ярко–желтого до темно–синего, средняя пара – от красного до инфракрасного, а нижняя – от фиолетового и ультрафиолетового до высокой частоты включительно.

Очень развито у них чувство осязания: они воспринимают незначительнейшие колебания земли. Если же приближается кто–то из трехногов или пятиногов, они ощущают это вследствие магнитной индукции. Так же воспринимают они и изменения в атмосфере. Так что отсутствие слуха у них возмещено хорошо…

Все их искусства зрительного характера, но они не статичны, как наша живопись, наше рисование, наша скульптура. Их искусство динамично и ярко, их краски объемнее и изменчивее, чем наши, они играют ту же роль, как у нас – звуки.

Иногда мне казалось, что я вот–вот постигну всю утонченность и красочность их искусства, но, к сожалению, это только казалось.

Тщетны были все мои усилия понять не то что их симфонию, а хотя бы простейшую светящуюся мелодию. Было у меня здесь и увлечение, необычайное и наилучшее в моей жизни.

Случайность на Марсе, так же, как и на Земле, руководит событиями. Мне довелось несколько раз встретиться с той красивой особой, о которой я говорил раньше. А так как она очень интересовалась нашей Землей, то мы старались видеться почаще.

Она быстро освоила наш оптический язык и очень хотела узнать про Землю, откуда мы прилетели, разобраться в тайнах земной жизни.

Я описывал ей жизнь нашей планеты, которая, по ее мнению, была лучше, чем жизнь трехногое уже хотя бы потому, что мы смогли перелететь межзвездную бездну.

Она неутомимо расспрашивала меня и хотела узнать все, а в ее глазах переливалось сияние, и они были наилучшими из наилучших глаз ее подружек. Трудно описать то чувство, которое притягивало меня к ней. Тут были и обожествление, и радость, что открываешь каждый день высшую красоту, и очарование в прямом смысле этого слова. Но очарование, которое охватило мифического Элиана, когда он увидел богинь, и нежность, не сравнимая с какой–либо другой нежностью – ни с нежностью любви, которая казалась невозможной, ни с нежностью приязни, для которой требуется большая духовная родственность, ни с нежностью, которую ощущаешь, когда видишь маленького ребенка – ни с чем нельзя было сравнить то чувство. Да я и не хочу его сравнивать с чем–либо!

Вспоминаю, как мы гуляли с нею в лесу, по берегу озера, по красным полянам. Я жил в каком–то сказочном мире, объятый тем высоким чувством, когда пропадает время, и тебя охватывает беспечная беззаботность ребенка или маленького животного.

Однажды мы долго сидели над озером. Настал вечер, прозрачный вечер на Марсе, где звезды гораздо ярче, чем у нас на вершинах гор.

Грация – так звал я ее – была захвачена описанием чудес нашей Земли, она относилась к ним с какой–то набожностью. Вдруг, в прозрачном воздухе мы увидели таинственное сияние воздушных светящихся созданий.

Некоторое время я смотрел на их удивительные движения, а потом просигнализировал (так как мы еще видели друг друга):

– Вот вам, Грация, доказательство, что Марс гораздо выше Земли.

Она ответила, и этот ответ удивил меня:

– Я бы этого не сказала.

– А почему вы этого не сказали бы?

– Не имею уверенности, что эта светящаяся жизнь выше нашей или вашей. Ни одного доказательства этого нет… Ни одного! И я думаю, что и у вас на Земле должно быть что–то подобное, только вы не замечаете, так же, как наши далекие предки не замечали этих светящихся созданий.

– А может, тогда их совсем не было?

– В таком случае, им довелось бы пройти очень быструю эволюцию, слишком быструю, чтобы быть высшими!

Мы смотрели в ночь. Глаза Грации сияли как созвездие Ориона и, казалось, нежным прикосновением ласкали мой облик.

– Если на Земле нет таких созданий, она родит их в будущем, и еще больше и красивее, чем у нас на Марсе. Ваша планета во всем должна быть лучше нашей!

Молчаливо шли мы по лесу, и мое чувство после этого вечера еще больше усилилось. Я полюбил ее, и в этой любви проявлялись новые оттенки. Какая–то удивительная связь укреплялась между нами, какая–то возвышенная внутренняя радость, и это было совсем не похоже на грубое чувство земных существ. Казалось, и она хотела быть чаще со мной. Однажды я спросил:

– Скажи, Грация, мы – люди, наверное, очень некрасивы на ваш взгляд?

– Сначала, да, вы казались уродливыми, – ответила она, – но ничего неприятного я не заметила в вас. А теперь я знаю, что и в ваших обликах имеется своя красота. Что же касается вас, то я и сама не пойму, но я всегда с нетерпением жду вас… в наших встречах есть какое–то неведомое наслаждение, и это меня удивляет.

– Приятно слышать то, что вы говорите. Милая Грация, вы меня пленили.

И, казалось, словно здесь в подсознании нарождался новый мир, и из его глубины возникали новые, неведомые существа, и таинственное сияние оживляло легенды прошлого, и все становилось возможным в творениях великой природы: я чувствовал, как крепнут связи между миром Грации и таинственным миром моих далеких предков.

Да разве можно описать мои чувства, если звезды замерцали в моем маленьком человеческом сердце! Те чувства, которые захватили меня всего, как бурные волны горного потока во время таяния льдов и сплошных ливней!

Война со звероподобными

Наши приготовления продолжались больше времени, чем мы думали, но, наконец, закончились. Мы обеспечили себя энергией, питанием и уведомили, что готовы к бою со звероподобными.

Приблизительно во второй декаде лета звездолет остановился на расстоянии трех километров от захваченных врагом территорий. Это была равнина с невысокими холмами. Трехноги хотели освободить ее, так как здесь было два озера и несколько каналов.

Мы изготовили для наших друзей множество лучеметов большой мощности. Кроме того, пять лучеметов было на корабле. Несколько раз мы облетели территорию: звероподобные еще не полностью захватили ее, но уже многих животных они убили, а другие убежали.

В своем наступлении плоские существа остановились перед широкой полосой земли, где когда–то текла река. Вся захваченная ими территория равнялась почти трем тысячам гектаров, но звероподобные, а они были разных размеров, задерживались на ней только несколько дней и отошли, а вместо тех, что отходили назад, приходило столько же новых.

Невозможно было заметить какой–либо порядок в этих перемещениях, так же, как и в движениях этих существ на занятой местности. Напрасно искали мы намек на какую–нибудь организацию, всюду виднелось только беспорядочное движение.

– Я был уверен, что открою у них какое–нибудь одинаковое стремление, – сказал Антуан. – Конечно, не такое, какое имеется в улье или муравейнике, но, хотя бы, такое, как у птиц во время перелетов. Но здесь, вероятно, имеет место только инстинкт наступления, полностью выраженный в этом движении до высохшего русла.

Кстати, оно не являлось преградой для них. Мы видели, как они преодолевали и большие преграды. От трехногое мы узнали, что так было всегда: после каждого продвижения звероподобных всегда была продолжительная пауза, и никогда они не шли дальше, пока не использовали захваченную территорию для своих потребностей. В этом была какая–то таинственная закономерность, которая и на Земле иногда наблюдается в развитии видов животных.

– Пауза нам не помешает, – сказал Жан.

– Да, лучше подготовимся к атаке, она будет тяжелая. Наверное, если мы поразим и сотню этих существ, то это будет лишь малая толика. Опасаюсь, что на их место придут другие.

– Кто знает. Может, инстинкт, который руководит ими в наступлении, также предскажет им неминуемую гибель… В общем, будем делать все по порядку. Сначала очистим ближайшее место, затратив как можно меньше энергии.

Мы оповестили друзей про наше намерение и расставили аппараты, которыми трехноги уже научились орудовать. Потом Жан обратился к тому, кто по молчаливому согласию трехногов был вождем в этом наступлении. Мы звали его – вождь Непобедимый.

– Ничего не делать, пока мы не дадим сигнала… Сейчас мы очистим устье речки.

Звездолет поднялся на незначительную высоту. Видно было, как звероподобные существа–гиганты сновали во всех направлениях по занятой земле, среди множества мелких и средних, что напоминало муравейник.

Устье речки, которое находилось на северо–востоке, в длину равнялось 10 тысячам метров, а в ширину – тысяче. Там ползало с десяток гигантов.

Мы по прежнему опыту уже знали, какие лучи им не по вкусу, и сначала нанесли удар по одному великану: он точно окаменел, а потом попятился. Выгнав его, мы перешли к другому, третьему.

Мы изгнали уже пятерых и нацеливались на шестого, как увидели двух новых, которые быстро приближались.

– Вот чего нужно было опасаться, – сказал Антуан. – А что, если такое нападение будет по всей линии? Как тогда держать оборону? И сколько придется тратить энергии?

– Если мощное излучение нужно для того, чтобы прогнать их, – предположил Жан, – то нельзя ли держать их на расстоянии слабым излучением?

– Ты уже намечаешь план целой войны, а мы пока проводим эксперимент.

Гигант приближался к устью. Мы воздействовали на него слабым излучением. Сначала казалось, что это его не задержало, и он приближался по–прежнему. Однако, скоро его движения замедлились.

– Остановился!

Действительно, он остановился и стоял так долгое время. Наконец зверь попятился назад.

– А мы, таким образом, сможем сэкономить немало энергии! – радостно воскликнул Антуан.

Но для того, чтобы поднять боевой дух наших друзей, мы решили пока не экономить и выгнать скорее гигантов из устья. Каждый раз, когда новый гигант подходил сюда, мы его легко прогоняли без особых затрат энергии.

Прошли три четверти часа, и мы выполнили поставленную задачу: в устье оставались только маленькие твари, и трехноги могли легко выгнать их своими силами. Наш успех так подбодрил трехногов, что теперь они выполняли наставления звездоплавателей как священные наказы.

– Проба удалась, – сказал Жан. – Мы узнали очень полезную информацию. Излучать малыми дозами можно гораздо дольше. Я думаю, что тут есть кое–что поважнее, нежели экономия энергии: чтобы держать этих существ на расстоянии, нам нужны будут аккумуляторы малого напряжения…

Трехноги легко научатся изготавливать такие аппараты, и будучи пущены в ход, они станут вырабатывать энергию от солнечной радиации и будут постоянно излучать волны. Так что защищенная ими зона будет неприступной.

В то время, как Антуан дежурил, охраняя устье, я и Жан пошли к трехногам. Они встретили нас с нескрываемой радостью. Тысячи глаз сияли, придавая их обличиям фантастический вид. Особенно мерцали глаза женщин – этих живых цветов, которые блестели, как громадные светлячки.

Не зная, как выразить свое восхищение, Грация повторяла мне:

– Что мы по сравнению с вами? Мизерные, бессильные существа. Как прекрасно, наверное, жить на Земле, и как хорошо тем женщинам, которых вы охраняете…

– Нет, любимая Грация, на нашей планете нет таких чарующих созданий, как вы, и ничего, что напоминало бы вас. Бесспорно, вы не знаете красоты наших рек, нежности наших лугов, наших предгорий, одетых лесом, не знаете ветров и бурь наших океанов, красоты наших зорь, лугов с цветами, но вся эта красота, рассыпанная повсюду, не сравнится с вашей сияющей красотой!

– Реки… Воды, что волнами катятся… Волны, что вверх вздымаются и опадают – вы описывали их мне. Как прекрасно все это! И я чувствую, что где–то в глубине моего естества всплывают воспоминания, конечно, не мои воспоминания – они идут из глубины веков, с того времени, когда и марсиане знали, что такое живая вода…

И повторив:

– Живая вода! – она затрепетала всем телом.

Мы составили с трехногами план наступления. Было решено постепенно расширять фронт атаки, начиная с очищенного уже пространства бывшего устья. Мы выбрали эту тактику, а не наступление широким фронтом, так как это давало возможность приучить трехногов обращаться с аппаратами и, вместе с тем, бережно тратить энергию.

Кроме того, поступая так, мы не оставляли ни одного пропущенного места, откуда могла бы прийти неожиданная опасность для наших друзей или для нас самих.

Наступление началось во второй трети дня. Экономно тратя боевую энергию, за несколько часов мы отогнали звероподобных почти на три километра, то есть очистили почти 500 гектаров.

Оставалось много маленьких существ, но, чтобы выгнать их, пришлось бы затратить время, и поэтому мы пока отказались от своих планов. Подходила ночь. Мы поставили оборонительную линию лучеметов, разместив их веером. Они были маломощны, но все же могли удерживать врагов на расстоянии.

– Нам тяжело будет сделать такой заслон, когда мы очистим площадь в пять или шесть раз большую, – заключил Жан. – У нас мало аппаратов.

– Поэтому нужно срочно изготовлять аккумуляторы слабого напряжения.

Это была сравнительно легкая работа, так как у нас уже было достаточно требуемого материала и опыта. Кроме того, эти аппараты были маленькими и не требовали такой точности в изготовлении, как предыдущие.

Мы рассказали про наши планы вождю Непобедимому, и он понял всю важность этого дела. Светящиеся толпы трехногов собирались вокруг больших костров. Этот табор напоминал нам прошлые века, когда войска собирались ночью перед боем за сутки, минувшие века, когда люди бросались друг на друга, вооруженные копьями, луками и стрелами, – до времен огромных пушек и аэропланов.

Вспыхнувшая надежда, казалось, возвратила этой толпе прошлый пыл расы, который с давних времен уже почти угас.

– Наш мир словно помолодел! – сказала мне Грация. – Снова вернулась надежда на будущее. Многие из нас надеются, что Земля даст новую жизнь Марсу.

– А вы как думаете, Грация?

– Я еще не знаю, но чувствую себя счастливой… Словно я выросла.

Кажется, поэт сказал:

Когда мне средь темной ночи

Замерцали твои очи,

Ослепивши взор мой сразу…

Образ этот, бесспорно, преувеличенный и очень бледный по сравнению с действительностью. Глаза Грации гораздо милее, гораздо красивее, чем глаза земных существ. Они были подобны созвездию больших разноцветных звезд.

Мы вышли из лагеря и в холодной темноте смотрели на таинственный танец воздушных созданий. В каком–то мистическом озарении, еще большем потому, что рядом была Грация, я стремился понять этих волшебных существ.

– Нет, нам никогда не постигнуть их, – сказал я.

– Может, так и лучше, – ответила она. – Иногда плохо знать слишком много.

Какую нежность вложила она в эти слова. Я весь задрожал.

– Грация, я хотел бы понять, кто вы?

– Я очень простое существо, гораздо проще вас. Я руководствуюсь чувствами и не доискиваюсь до их спрятанных причин.

– Почему вы снова пришли ко мне?

– Да потому, что мне хорошо с вами!

И прижалась ко мне. Я почувствовал, как во всем моем теле пробежало что–то более неуловимое, чем волна аромата, чем звук мелодии. Словно я возродился в какой–то новой жизни, полной очаровательной красоты, – и в ней был образ Грации в минувшем и в будущем.

Похолодало. Мы вернулись к кострам и встали подле вождя Непобедимого – отца Грации. Он смотрел на нас с каким–то мерцающим интересом и, видимо, удивлялся необыкновенным чувствам, возникшим между его дочкой и мною. Очевидно, это ему было приятно.

Нельзя было заподозрить тут какое–то плотское влечение: слишком была велика пропасть между трехногами и людьми. А если бы это было возможно, то, наверное, отец все же не волновался бы. В необычайной лучистой любви марсиан нет ничего грубого, гадкого и смешного, как я уже говорил, нет ни ревности, ни ненависти, ни обиды.

Тут ни отец, ни мать не беспокоятся о том, кого любят их дети. И двое любящих могут проявлять необычайную верность друг другу без каких–либо возвышенных чопорных церемоний, без каких–то гарантий.

А что до детей, то уже на протяжении многих тысяч лет о них заботится общество, заинтересованное в этом.

Здесь нет семьи в нашем понимании, хотя детей любят так же, как и у нас. И ни у кого не появляется сомнений, таких обычных на Земле – действительно ли это твой ребенок: трехноги имеют безошибочный инстинкт, который позволяет им чувствовать сразу, его или нет новорожденное дитя.

И если моя тяга к Грации была приятна Непобедимому, то это потому, что он сам очень полюбил земных пришельцев. Сила его разума, бóльшая, чем у других трехногов, напоминала его предков. Он сказал мне позднее, что после нашего появления у него воскресли былые мечты о будущем, оно снова приобрело смысл.

В тот вечер он спросил меня:

– А небо у вас такое же красивое, как у нас?

– Ночью у вас оно гораздо красивее нашего, – отвечал я. – На Земле нет ничего похожего на эти светящиеся создания, которые живут здесь под звездами, более красивыми и яркими, нежели наши. И марсианские ночи были бы еще лучше, если бы они были теплее, как у нас летом, пусть даже в тех краях, где зимой лютует мороз.

– Эти теплые ночи прекрасны?

– В них есть своеобразная красота.

– А какие у вас дни?

– Я считаю, что они лучше марсианских, но вам, наверное, не понравились бы. Растения Земли разнообразнее и цветом, и количеством. На них вырастают цветы, из которых потом нарождаются новые растения. Красоту цветов можно приравнять к красоте ваших женщин. Три четверти Земли покрыто водами, которые играют волнами. Утро и вечер у нас намного лучше, чем на Марсе.

– Да… Разве у нас есть что–нибудь хорошее? – сказал вождь, и тоска промелькнула в его глазах. – Нашей планете остается жить гораздо меньше вашей. Прошли времена расцвета… Наши предки никогда не отваживались на полеты в просторах Бездны… Наша планета очень маленькая и далеко до Солнца, а потому и развитие ее нельзя сравнить с развитием вашей.

– А на мой взгляд она удивительна. У нас на Земле имеется один, так сказать, вид жизни, а у вас – три.

– Однако во время расцвета цивилизации и у нас был один вид жизни. Жизнь у вас началась почти так же, как на Марсе. Я думаю, со временем и на Земле она разнообразится, когда начнется эпоха вашего упадка. И логично предположить, что у вас она будет еще разнообразнее.

Тепло и приятно было возле костров. Из объяснений вождя я еще раз убедился, что умственные способности марсиан были выше наших.

– Не понимаю, почему, имея такой острый разум, ваша раса отошла от творческой работы?

– Это случилось не по нашей воле. Прошло много времени, пока это случилось.

– Но вы так легко схватываете суть вещей полностью чуждой вам цивилизации.

– Да, мы многое понимаем. Я думаю, что мы могли бы научиться всему, что делается на Земле. Но мы не умеем открывать новое, делать выводы и потеряли интерес к этому, так как это кажется нам бесполезным. Может, в том–то и наша трагедия, что мы отживающая раса, которая утратила остроту предвидения, отличающую молодые расы. Нам кажется, что теперь куда лучше не думать о будущем, застыв в настоящем.

Только одно нам мешает – нападение низших существ, звероподобных. Поэтому, с того времени, как вы появились здесь, что–то новое проснулось у меня, какое–то удивительное стремление повернуть все на новый путь, какая–то тяга к полной и всеобъемлющей жизни!

Непобедимый подкинул в костер топлива и задумался…

Катастрофа

На протяжении следующих четырех дней понемногу расширялась очищенная территория, составлявшая уже почти 1800 гектаров. Но теперь нужно было остановиться не потому, что уменьшились запасы энергии, нет, их легко можно было пополнять, а потому, что тяжело было держать линию обороны.

Теперь мы обратили все внимание на изготовление оборонительных аккумуляторов. Четыре таких малых аппарата, поставленные в линию, излучали веером радиацию почти на километр. А нам нужно было держать под обстрелом пять километров, и это очень затрудняло наше дальнейшее продвижение. Поэтому мы решили увеличить число устройств, и в течение декады весь лагерь изготавливал их.

Трудно найти на Земле подобных сметливых умельцев, которые бы так быстро схватывали суть сложнейших заданий и легко исполняли их. Но что до инициативы, то тут люди, бесспорно, были выше. Наши друзья, даже способнейшие, достигали лишь стадии исполнительства, точно выполняя поставленную задачу. Они совсем не имели инициативы и просто делали все автоматически. А если встречалось что–то новое, то марсианам требовалась наша помощь.

Но, невзирая на это, работа продвигалась быстрее, чем можно было сделать ее на Земле. Трехноги изготавливали партии аппаратов, идентичных образцам. Минуло еще две недели, и почти вся линия была защищена. Аккумуляторы тратили мало энергии и легко самозаряжались солнечными лучами.

Когда мы организовали работу трехногов, то освободились от хлопот, и это дало нам возможность познакомиться поближе со звероподобными. Во вновь захваченных ими местах, так же, как и в издавна заселенных, не было резкой разницы между царством растений и царством животных.

Все растительные плоские создания берут себе питание из почвы, животные этого вида плотоядны. Питание вбирается поверхностью тела, но ни одного ротового отверстия у них нет. Вещества всасываются всей кожей. Жертва гибнет лишь в исключительных случаях: сначала она словно каменеет и все ее жизненные функции приостанавливаются, а потом снова начинают действовать.

Нам не трудно было ловить маленьких и средних звероподобных, и мы изучали их анатомию. Но и до настоящего времени мы так и не разобрались, как функционируют их органы, и не могли точно указать их. Как я уже говорил, высшие из звероподобных имеют троичное строение, а у низших видов вещество тел напоминает ткань гриба или водорослей. И у высших, и у низших в теле имеется много вакуолей, размещенных в виде бус или треугольников.

Мы сделали вывод, что вакуоли обусловливают «кровообращение» и питание.

Так как у них нет жидкости в теле, то «кровообращение» состоит в перемещении мельчайших частиц. Разрезав несколько живых существ, мы видели в ультрамикроскоп перемещение материи. Это походило на движение соков.

Сначала мы думали, что некоторые из них прикрепляются к грунту, но это было ошибкой. Все звероподобные двигаются, но низшие из них могут перемещаться, лишь пробыв долгое время в неподвижности, после того, как они истощат грунт под собой. Плоская форма звероподобных свидетельствует, по–моему, о том, что им необходима большая поверхность тела – ею они прилегают к неживым или живым телам, высасывая питательные вещества.

Это верное решение природы, так как они очень мало берут из воздуха. Твердый грунт является, очевидно, основным элементом роста их тел, так как они не углубляются в землю. Так что не удивительно, что им приходится захватывать как можно большую площадь.

Следует отметить, что у хищников тело не такое плоское, хотя они и пользуются питательными веществами из почвы. Кажется, что у звероподобных нет ни одного общественного инстинкта. Я уже не говорю про такой инстинкт, как у муравьев, термитов, пчел или ос. Нет у них и того простейшего, который собирает во время перелетов птиц в одну стаю, бизонов в стадо, лошадей в табун. Каждая особь живет самостоятельной жизнью. У них нет, наверное, родственных объединений. Плодятся они поверхностно, потомки словно выходят из земли. Хотя детеныш очень маленький, все же он имеет все свойства своего вида и полностью самостоятелен.

Что же можно сказать про наличие зачатков разума у звероподобных? Легко можно допустить, что их жизнь построена полностью на инстинктах, и они тем разнообразнее, чем выше существо. Мы искали у них органы передачи команд и сделали допущение, что эти органы имеют связь с вакуолями там, где должна быть голова, как у обычного земного или марсианского животного.

Нет никаких сведений о материальной структуре этого органа, но виден целый ряд вакуолей, в которых с удивительной слаженностью двигаются материальные частицы. Что до вакуолей, расположенных бусами в канальцах, то, очевидно, они служат нервным или мышечным аппаратом. Нет ничего химернее, чем движения этих плоских отвратительных созданий, которые, кажется, ползают без всякой цели, делая беспорядочные зигзагообразные круги, пока их не останавливает какая–нибудь добыча или опасность.

Если обычные существа видят плотоядное, то они сразу убегают и это часто выручает их, тем более, что и на малом расстоянии их трудно заметить.

Кроме того, такое спасение – дело обычное, так что хищники питаются, в основном, почвой или воздухом и лишь время от времени ищут себе живую добычу. В отличие от жизни звероподобных, жизнь животных и растений на Марсе не отличается чем–то особенным: растения напоминают земные, животные – тоже. Что до водных животных, которые имеют пять плавников, то они более подобны нашим жабам, чем рыбам.

У всех этих животных жидкое кровообращение. В их теле течет что–то, подобное крови. У одних фиолетового цвета, у других – голубого или зеленого. Кровь течет в сосудах наподобие наших вен или артерий, но вместо одного сердца твари имеют от двух до пяти, в зависимости от вида. У всех есть ротовое отверстие, сложные глаза их – настоящие глаза, пищеварительные органы почти такие же, как и у большинства земных животных. Если бы мы никогда не видели птиц, рыб, насекомых, то и они бы нам казались такими же удивительными, как марсианские животные.

Но так как мы уже давно выявили сходство между земными и здешними млекопитающими, птицами, насекомыми и рыбами, это нас не поражало.

Что касается трехногов, то, в конце концов, мы считали их почти людьми, хотя некоторыми особенностями они весьма отличались от наших высших организмов, как и большинство животных на Марсе.

Их вертикальное положение, умственная активность, необычайно подобная нашей, их чувства, привлекательность – все это увеличивало приязнь, которая превратила их в наших близких.

На ночь мы обычно возвращались в звездолет, который стоял на опушке. Первые дни один из нас дежурил ночью, а потом, почувствовав себя беспечно, мы отменили это дежурство. Всю ночь мы спали таким спокойным сном, точно были в своих постелях на Земле.

Трехноги обычно просыпались раньше нас. Несколько сот их, отрыв пещеры в отвоеванной зоне, прижились в них, а другие свободно перемещались по территории. И вот однажды утром мы проснулись от стука в оболочку звездолета.

Не имея возможности проявлять свои чувства речью, трехноги высказывали их жестами. Увидев, что мы встали, они энергично засигналили. Мы сразу поняли, что звероподобные перешли заслонную линию.

– По всей линии? – выпытывал удивленный Антуан.

– Нет, – отвечало сразу несколько трехногов. – Там, с правой стороны, целая группа звероподобных… Много наших убито!

– Сейчас летим!

Звездолет поднялся вверх, и мы скоро были над боем.

Семь громадных звероподобных – наибольший из них был почти 100 метров в длину – сновали среди трупов трехногов. Многие лежали в высохшем устье, а остальные стояли большой толпой по другую сторону русла. Объятые ужасом, они отчаянно жестикулировали. На правом фланге только что захваченной территории не было ни одного трехнога, а потому мы сразу включили излучатели. Так как нельзя было напасть сплошным фронтом, мы начали последовательное наступление.

Мы нападали по очереди на каждое существо, решительнее, чем обычно, применяли все средства и быстро заставили их отступить. Поливая лучами, мы гнали их куда хотели. А так как вследствие какого–то инстинктивного чутья звероподобные не сворачивали назад, то даже если некоторое время мы их не трогали, они все равно отступали в нужном нам направлении.

За каких–то четверть часа мы освободили от них всю ранее очищенную территорию. Жан вышел посмотреть на излучатель с правой линии обороны.

– Весь аппарат поднялся на несколько градусов, – сказал он, возвратившись. – Вот поэтому лучи шли не параллельно земле, и звероподобные прошли под ними.

– Ты поправил? – спросил я.

– Конечно.

– Значит, надо прочнее укреплять их, ставя на определенный угол наклона, – сказал Антуан. – Это все не так страшно. А теперь поговорим с нашими союзниками!

Пока мы разговаривали, подбежал Непобедимый. Он казался сильно взволнованным: трепетал всем телом, как былинка под ударами ветра.

– Очень благодарю вас, мы не отважились повернуть остальные аппараты против тварей, – сказал он, – потому что боялись открыть фронт в других местах.

– Иначе и быть не могло, – буркнул я, подумав про обычное отсутствие у них инициативы.

Показывая на тела убитых, Антуан спросил:

– Как вы думаете, они не оживут?

Сумрачная тень появилась в глазах нашего союзника.

– Думаю, что не оживут, но среди тех, кто успел спрятаться в расщелинах скал, спаслось много.

– Неужели нельзя что–то предпринять?

– В данном случае ничего не поделаешь. Если кто не умер сразу, то через некоторое время этот паралич пройдет полностью за несколько часов или дней.

Вдруг, схватившись за голову, он показал:

– Там моя дочка!

Это прозвучало для меня точно удар грома, и я сказал, что выйду из звездолета.

– Я пойду с тобой, – присоединился Антуан. – Может, мы сможем оказать помощь.

Я уже ни о чем не спрашивал вождя и только с ужасом всматривался в трупы.

– Ее тут нет, – просигнализировал он. – Она успела отсюда убежать.

Глубокое потрясение, а вместе с тем, и удивление охватили меня. Это существо, совершенно незнакомое, здесь, на этой маленькой планете, которая мерцает красной звездой на ночном небе Земли, это существо, так непохожее на людей, теперь полностью занимало мои мысли и чувства. Печаль, горе, нетерпение охватили меня вместе с надеждой и ужасом – это была целая драма любви и смерти.

Идя следом за вождем, мы остановились возле длинного вала, который когда–то был берегом реки, – когда реки еще были в этом осужденном на смерть мире.

Тут и там лежали трупы, словно муравьи, затопленные водой. Между ними метались несколько трехногое, оказывая помощь жертвам.

И вот я стою возле Грации, а она не шелохнется, не дышит – окаменела. Я вспомнил тем утром, как умерла моя сестра Клотильда, когда война лютовала над Землей…

Вождь дотронулся до меня и показал:

– Она не умерла!

Внимательнее я всмотрелся в ее черты. Что–то блеснуло в очах, покрытых печалью смерти. Это подбодрило вождя, и он отошел, оказывая помощь другим, возвращая их к жизни.

Сколько стоял я возле Грации? Может, не больше четверти часа, но это время, заполненное переживаниями, показалось мне вечностью. Потом подошли трехноги и перенесли ее в укрытие, которое обогревал радиатор, подобный нашим.

Все складывалось хорошо – буря тоски в моей душе улеглась. Я верил, что Грация оживет, а ее отец поддержал эту надежду, когда снова подошел ко мне.

И все же, когда она, наконец, раскрыла глаза, я на некоторое время точно остолбенел. Словно созвездия вынырнули из прибрежного тумана на берегах озера осенней ночью, а потом будто потоки света полились, как при восходе розового солнца. Нежно–нежно глядела она, словно не понимая, что произошло. Наконец спросила:

– Враги уничтожены, раз вы возле меня?

– Да, их прогнали прочь!

И радость залучилась, словно ароматом с цветущих берегов обдала меня. Переживания Грации переходили в форму жестов, мягких, почти незаметных жестов, что создавало непосредственную связь между нами. Потом пауза, мы бы сказали – тишина, мы, которые используют слова. Что–то невысказываемое пролетело, какие–то таинственные крылья подсознательной жизни. Потом жесты:

– Какое счастье, что я вижу вас теперь возле себя! Вы словно вернули мне жизнь! Такое счастье, что вы и не поймете!

И, когда я понял эти слова, какое–то незнакомое еще вдохновение охватило меня.

– Я тоже, – сказал я, – я тоже счастлив! Мне так хорошо, как в пору моего детства!

Прильнув плечом к моему плечу, Грация рукой нежно обвила мне шею. И тогда, казалось, я пережил что–то высшее над тем, что известно людям.

В этот миг пришел Антуан, а с ним и вождь.

– Все нормально, – сказал вождь. – Сегодня вечером она, видимо, совсем будет здорова.

Антуан и я смотрели на него, не понимая, в чем дело.

– Она сейчас еще больна, – объяснил он.

Вождь оказался прав. Только на другой день Грация почувствовала себя уже совсем хорошо. Я приходил к ней ежедневно. Снова началась война, но на этот раз мы закончили ее быстро.

Во время передышки мы изготавливали новые аппараты защиты. А зная недостаточность инициативы трехногов, мы подробно объяснили им все неполадки, которые могли встретиться, и рассказали, что тогда нужно делать.

Теперь трехноги сами умели изготавливать оружие. Как я уже говорил, их быстрота и точность работы были намного выше людской, и они решили изготовить себе много таких аппаратов, чтобы защитить все свои границы.

– Мы научим и наших соседей делать то, что вы показали, – сказал вождь в тот день, когда уже можно было всему войску вернуться в пещеры. – А они научат других. Таким образом, ваша наука понемногу обеспечит нам защиту от нашествий звероподобных. Звездоплаватели Земли выручили своих братьев!

Эпилог

Проходили дни. Мы познакомились еще и с другими группами трехногов и на широкой равнине изготовили светящиеся фигуры, такие большие и яркие, что их было видно с Земли.

В первую же ночь мы послали световой сигнал системой длинных и коротких отблесков, которую открыл Морзе – изобретатель прошлого столетия. Система эта была настолько проста, что можно было высказывать все, доступное слову.

Нас сразу приняли и поняли. Скоро мы получили новости – десять радиостанций ответили нам. Антуан и Жан получили «межпланетные радиовесточки» от своих родственников, а я – от приятелей, так как моих близких уже не было в живых.

Наше путешествие вызвало целую бурю восторга на Земле. Газеты описывали его, как самое выдающееся событие века, а некоторые – как чрезвычайнейшее дело во всей истории рода человеческого…

Я же чувствовал еще большую тягу к Грации. Виделся с ней ежедневно, и целые часы мы проводили вместе. В чувствах наших я замечал столько необычного, что боялся даже уяснить их суть.

Как объяснить эти удивительные волны, эти прекрасные содрогания всего естества? Ничего подобного я не переживал в моей невеселой жизни. Я не допускал и мысли, что это могла быть любовь в людском понимании. Во мне полностью угасло наше людское похотливое чувство, а если бы оно и проснулось, то у Грации, я думаю, вызвало бы только обиду, а мне было бы стыдно.

Каждый раз во время легчайшего прикосновения к ее телу я ощущал какое–то обожание, какое–то необычайно сладкое чувство, такое же, как в тот день, когда к Грации вернулась жизнь.

А может, это и есть настоящая любовь? А если это так, то она также далека от человеческой любви, как Грация от наших женщин. Так как словами это передать было невозможно, да и Грация, без сомнения, не поняла бы, то и я переживал все молча. Как счастливые тени блуждали мы по лесам, по берегам Молчаливых озер, по подземным пустотам…

Однажды мы пришли в просторную пещеру, где зеленоватое сияние выходило из глубины и разливалось по стенам. Там, на камнях, была записана легенда про Марс, про то время, когда на нем появились первые живые существа.

Мы сели на миллионолетнем камне – когда–то это была колония множества маленьких существ – моллюсков, а теперь их остатки превратились в громадную глыбу ракушечника.

И там, до боли ясно, я почувствовал, что Грация для меня дороже всего на свете, и что я не могу сдержать себя и должен высказать ей это.

Марсианка затрепетала, словно листок на дереве от ветра, необычайным сиянием вспыхнули очи, голова тихо опустилась мне на плечо и тогда… Только как мне описать это?

То были объятия, такие же чистые, как объятия матери, когда она лелеет свое дитя. И вся минувшая жизнь показалась мне такой убогой, все ее скоротечные утехи: и запахи гор, и бодрые рассветы молодых лет, и загадочные тени сумерек, и все сказки про женщину, сложенные в течение тысячелетий, и сама женщина тех лет, когда я ее считал высшим существом и ее любовь счастьем… – все это осталось где–то далеко–далеко. Все пропало в этот миг чуда – зарождения новой жизни!

Примечание от издательства

Когда набиралась эта книга, мы узнали, что звездолет совершил второй перелет, и наши разведчики снова встретили друзей – марсиан. Вскоре выйдет другая книга, где сообщаются наблюдения и научные открытия наших исследователей, а затем будет описан другой перелет, на сей раз – самих марсиан.

Удивительное путешествие Гертона Айронкестля

Пролог

Сказочная страна

Ревекка Шторм ожидала духов. Слегка прикасаясь к золотой вставочке, она держала карандаш наготове на листке серовато–зеленой бумаги. Но духи не являлись.

– Я плохой медиум, – вздохнула она.

У Ревекки Шторм было лицо библейского дромадера и волосы, почти как его же песочного цвета шерсть. Глаза ее были мечтательны, но рот, вооруженный зубами гиены, способными раздробить до самого мозга кость, свидетельствовал о реалистическом противовесе.

– Или же я недостойна? Чем–нибудь провинилась? Это опасение ее очень встревожило, но, услышав бой часов, она встала и направилась к столовой.

Там, у камина, стоял мужчина высокого роста, совершеннейшее олицетворение типа, созданного Гобино. При килеобразном лице, волосах цвета овсяной соломы, серо–зеленоватых глазах скандинавского пирата, Гертон Айронкестль в свои 43 года сохранял цвет лица светловолосой молодой девушки.

– Гертон, – спросила Ревекка скрипучим голосом, – что значит «эпифеномен»? Это, должно быть, что–нибудь кощунственное?

– Если это кощунство, то во всяком случае философическое, тетя Ревекка.

– А что это означает? – спросила молодая особа, доедавшая апельсин, в то время как официант подавал яйца с поджаренным салом и виргинскую ветчину.

Светлокудрые девы, когда–то вдохновлявшие скульпторов, создавших статуи богинь, должно быть выглядели так же. Гертон устремил взгляд на эти волосы цвета янтаря, меда и зрелого колоса пшеницы.

– Это означает, Мюриэль, что если б твоего сознания совсем не существовало… ты так же готовилась бы есть ветчину и точно так же обращалась бы ко мне с вопросом, как делаешь это сейчас… Только ты не сознавала бы, что ты ешь, как не отдавала бы себе отчета, что вопрошаешь меня. Иначе говоря, при «эпифеномене» сознание существует, но все происходит так, как если бы его не было…

– Но не философы же выдумали такую чушь? – воскликнула тетя Ревекка.

– Именно философы, тетушка.

– Тогда их нужно заключить в дом умалишенных. Официант подал для тетки яичницу с копченым свиным салом, а для Гертона, не любившего яиц, жареное мясо и две небольшие сосиски. На сверкающей белизной скатерти были разбросаны, как островки: чайник, горячие мягкие булочки, свежее масло…

Три собеседника ели с религиозной сосредоточенностью. Гертон расправлялся с последним ломтиком жаркого, когда была подана корреспонденция, состоявшая из нескольких писем, телеграммы и газет, Тетка овладела двумя письмами и газетой под названием «The Church»[1], Гертон взял «New York Times», «Baltimor Mail», «Washington Post» и «New York Herald».

Но прежде он распечатал телеграмму и с легкой усмешкой, смысл которой трудно было понять, сказал:

– Нас готовятся навестить французские племянник и племянница.

– Они приводят меня в содрогание, – заметила тетка.

– Моника обворожительна! – заявила Мюриэль.

– Как оборотень, принявший вид молодой девушки, – возразила Ревекка. – Я не могу видеть ее, не испытывая какого–то порочного удовольствия. Это искушение.

– В ваших словах есть доля правды, тетушка, – согласился Айронкестль, – но поверьте, что если ум Моники легковесен, как пробковый поплавок, добрая доза свинца – лояльности и чести – держит его в равновесии.

Из конверта с маркой Гондокоро он извлек второй конверт, грязный, весь в пятнах, со следами присохших лапок и крыльев раздавленных насекомых.

– А это, – сказал он с чем–то вроде благоговения, – это от нашего друга Самуэля… Я вдыхаю запах пустыни, леса и болота.

Бережно распечатал он пакет; лицо его потемнело. Чтение продолжалось. По временам Гертон начинал тяжело дышать, почти задыхался.

– Вот, – наконец сказал он, – приключение, которое превосходит все то, что я считал возможным на этой гнусной планете.

– Гнусной? – возмутилась тетушка. – Божье творенье!

– Разве в Писании не сказано: «И пожалел Господь, что сотворил человека на земле, и опечалился Он в сердце своем?…»

Ревекка, подняв бесцветную бровь и занялась своим черным чаем. А охваченная любопытством Мюриэль спросила:

– Какое же приключение, отец?

– И будете вы, как Боги, знающие добро и зло!.. – лукаво подзадоривал Айронкестль. –»Но Я знаю, Мюриэль, что ты сохранишь секрет, если я возьму с тебя слово. Ты обещаешь?

– Беру Бога в свидетели! – произнесла Мюриэль.

– А вы, тетя?

– Я не призываю Его имени всуе. Я говорю: да[2].

– Ваше слово ценнее всех жемчужин океана.

Гертон, привыкший сдерживать волнение, был возбужден более, чем позволяло видеть его лицо.

– Вы знаете, что Самуэль Дарнлей отправился на поиски новых растений, в надежде пополнить данными свою теорию круговых превращений. Объехав много страшных мест, он достиг земли, не исследованной не только европейцами, но ни одним живым существом. Оттуда именно он и прислал мне вот это письмо.

– Кто же его доставил? – строго спросила Ревекка.

– Негр, по всей вероятности, добравшийся до какого–нибудь британского пункта. Неведомыми мне путями письмо дошло до Гондокоро, где сочли за благо, в виду потрепанности конверта, вложить его в новый конверт…

Гертон погрузился в себя, глаза его казались запавшими и пустыми.

– Но что же видел Дарнлей? – допытывалась Мюриэль.

– Ах, да, – очнулся Айронкестль. – Земля, которой он достиг, необычайно отличается своими растениями и животными от всех стран мира.

– Еще больше, чем Австралия?

– Гораздо больше. Австралия, в конце концов, только остаток древних веков. Страна же Самуэля в общем развитии так же шагнула вперед, как Европа или Азия, а может быть и больше. Но она пошла по другому пути. Следует предположить, что много веков, быть может, тысячелетий тому назад, катастрофы ограничили ее плодородные области, и они в настоящее время не превышают трети Ирландии. Они населены фантастическими млекопитающими и пресмыкающимися. Пресмыкающиеся эти с горячей кровью. Кроме того, есть высшее животное, похожее на человека по уму, но нисколько ни по строению тела, ни по форме речи. Но еще необычайнее растения, невероятно сложные и положительно держащие в подчинении людей.

– Да это совершенное колдовство! – ворчала тетушка.

– Но как же растения могут держать в подчинении людей? – допытывалась Мюриэль. – Значит, Дарнлей утверждает, что они разумны?

– Он этого не говорит. Он ограничивается указанием, что они обладают таинственными способностями, не похожими ни на одну из наших умственных способностей. Но факт, что, так или иначе, они умеют защищаться и побеждать.

– Так они передвигаются?

– Нет. Они не перемещаются, но они способны к быстрому временному подземному росту, что и является одним из способов их нападения и защиты.

Тетушка негодовала, Мюриэль была поражена, а Гертон охвачен сдержанным, как это свойственно янки, возбуждением.

– Или Самуэль сошел с ума, или же он попал в область Бегемота Ч – воскликнула тетка.

– Это я увижу собственными глазами, – машинально ответил Айронкестль.

– Иисусе Христе! – всполошилась тетушка, – не хочешь же ты сказать, что присоединишься к этому лунатику?

– Да, я это сделаю, тетушка, по крайней мере, попытаюсь это сделать. Он ждет меня и нисколько не сомневается в моем решении.

– Ты не оставишь свою дочь!

– Я поеду с отцом, – спокойно заявила Мюриэль. Во взоре Айронкестля промелькнула тревога.

– Но не в пустыню же?

– Если б я была твоим сыном, ты не ставил бы мне препятствий. А я разве не тренирована, как мужчина? Разве я не сопровождала тебя в Аризоне, на Скалистых горах и на Аляске? Я могу переносить усталость, лишения и перемену климата не хуже тебя.

– Но все–таки ты – девушка, Мюриэль.

– Это возражение устарело. Я знаю, что ты совершишь это путешествие, что ничто не может тебя остановить… Знаю также, что не хочу два года томиться в разлуке. Я еду с тобой.

– Мюриэль! – вздохнул он, растроганный и возмущенный.

Вошел слуга с Карточкой на блестящем подносе. Гертон прочел: «Филипп де Маранж». Карандашом было прибавлено: «И Моника».

– Ну, вот!.. – почти радостно воскликнул Гертон.

В гостиной были молодой человек и молодая девушка. В Севенских горах можно встретить таких мужчин, как Филипп Маранж, с скрытым пламенем в каждой черте лица, с глазами цвета скал. Роста он был почти такого же, как Айронкестль. Но все взоры притягивала Моника. Похожая на юных колдуний, появлявшихся при свете факелов и костров, она оправдывала тревогу Ревекки. Волосы, как ночная тьма, без всякого блеска, представляли для тетушки нечто дьявольское, еще больше, чем глаза, окаймленные длинными загнутыми ресницами, еще более темные от того, что в них были белки ребенка.

«Такой, должно быть, была Далила!» – говорила себе Ревекка, смотря на нее с испуганным восхищением.

Непобедимые чары заставляли ее сесть рядом с молодой девушкой, от которой исходил еле уловимый аромат амбры и ландыша.

Не задавая прямых вопросов, Гертон скоро навел Маранжа на интересующий того вопрос.

– Мне необходимо, – признался тот, – найти какое–нибудь дело.

– Почему? – с присущим ему небрежным видом осведомился Гертон.

– Главным образом, из–за Моники… Наш отец оставил нам наследство, обремененное слишком бесспорными долгами и очень сомнительными дивидендами!

– Боюсь, милый юноша, что вы не слишком сильны в делах. Вам пришлось бы слепо довериться какому–нибудь специалисту и платить, ему проценты с капитала. В Балтиморе я не вижу ничего подходящего. Быть может, мой племянник Сидней Гютри сможет что–нибудь сделать? А лично я до смешного лишен способности к делам.

– Это правда, что и у меня нет призвания к этому, но что ж делать, если это необходимо! – вздохнул Филипп. Гертон залюбовался юной колдуньей, представлявшей такой разительный контраст с очаровательной Мюриэль.

– Вот, – пробормотал он, – неопровержимое возражение против систем, превозносящих высшую расу: пеласги не уступали эллинам.

Маранж упивался близостью Мюриэль.

– Мне кажется, вы были хорошим стрелком? – сказал Гертон. – А война приучила вас выносить лишения. Так я мог предложить вам одно дело. Согласились бы вы подвергнуть себя испытаниям, какие вынес Ливингстон, Стэнли или ваш Маршан?

– Можете ли вы сомневаться, что я грезил о такой жизни?

– От большей части наших грез мы отказались бы с отвращением, если б они стали осуществимы. Человек отвлеченно любит ставить себя в положения, противные его природе. Представьте себе неуютные, опасные страны, угрожающие, а то и людоедствующие племена или народности, лишения, усталость и лихорадку… Согласится ли при таких условиях ваша мечта превратиться в действительность?

– А вы думаете, уютно было мерзнуть на трех, четырех, а то и пяти тысячах метров высоты, в летательной машине несовершенного устройства и капризной? Я готов с единственным условием, что это обещает приданое для Моники.

– Страна, куда я думаю отправиться, – так как экспедицию эту хочу снарядить я – содержит, наряду с живыми сокровищами, которые вас не интересуют, также великое множество драгоценных минералов: золото, платину, серебро, изумруды, алмазы, топазы. При удаче вы можете разбогатеть… При неудаче ваши кости высушит пустыня. Подумайте…

– Колебаться было бы глупо… Только заслужу ли я богатство?

– В пустыне хорошее оружие неизбежно оказывает громадные услуги… Мне нужны надежные люди моего круга, следовательно – товарищи. Я рассчитываю завербовать Сиднея Гютри, который теперь в Балтиморе и думает о подобного рода путешествии.

– Вы упомянули о живых сокровищах?

– Забудьте о них. Это вас не касается и не интересно для вас.

Гертон опять погрузился в себя, о чем свидетельствовал его взгляд, ставший пустым.

Тетя Ревекка зло улыбалась.

Молодые девушки распространяли вокруг себя страшное и сладкое очарование, сумевшее извлечь человеческую любовь из животного отбора, и волосы Мюриэль смешивались в воображении Филиппа с таинственными странами, где он собирался вкусить первобытную жизнь.

Часть первая

Глава I

Жуткая ночь

Сумрак охватывал тысячелетний лес, и страх, накопленный в бесчисленных поколениях, заставлял трепетать травоядных. Прошло столько тысячелетий, а лес еще почти не знал человека. В своем необъяснимом, но неустанном упорстве он продолжал порождать те формы жизни, которые существовали еще до кромлехов и пирамид. Деревья все еще продолжали царить на земле. В утренней и вечерней заре, днем и ночью, под красными солнечными лучами и в серебристом сиянии луны, непобедимые веками, побеждая пространство, воздвигали они свое безмолвное царство.

В страшной чаще леса затрещали сучья. Какое–то волосатое существо, отделившись от баобаба, растянулось на земле, вцепившись в нее своими черными лапами.

Оно напоминало то дикое, мрачное существо, которое когда–то высекло огонь, озарив вековечную тьму, но туловищем и челюстями оно походило на льва.

После долгого оцепенения – сна, в котором пред ним проплывали смутные видения прошлого, о будущем же не грезилось совсем, раздался наконец его тихий, хриплый зов, на который прибежали четыре самки с такими же черными лицами, мускулистыми руками и загадочными желтыми глазами, горевшими во тьме. За ними, с веселой гpaцией, свойственной юным существам, следовали шесть детенышей.

И самец повел их на запад, туда, где в сплетениях ветвей умирало громадное красное солнце, уже не столь палящее, как днем.

Так гориллы дошли до просеки, проложенной огнем туч, среди которой еще торчали обгорелые древесные пни да кое–где оставались островки травы и папоротников. На другом конце просеки из–за лиан выставлялись головы четырех чудовищ, созерцавших невиданное зрелище…

Огонь! Какие–то двуногие существа бросали в него ветви и сучья. По мере того как умирало солнце, ярче становилось пламя. Бледное сначала, оно стало красноватым, затем багряно–красным, и в внезапной тьме его дыхание становилось все более грозным… На львиный рев, упавший с силой метеора, самец–горилла ответил глухим ворчанием.

Львам огонь был неведом. Они никогда не видели, как он пожирает сухие травы и ветви. Им были знакомы только одни вспышки пламени – в. докучную грозу. Но они инстинктивно страшились палящего жара и трепетного колебания огня.

Но самцу–горилле огонь был знаком. Трижды он встречался с ним, когда тот трещал и со страшной быстротой распространялся в девственном лесу, Смутно в его памяти проносились образы смятения и бегства: тысячи бегущих лап, мириады крыльев. На его руках и груди остались рубцы от мучительных ран…

И охваченный смутными, отрывочными воспоминаниями, он остановился, и теснее придвинулись к нему самки. Львы же, влекомые любопытством, нерешительно, тяжелыми и в то же время легкими стопами приближались к невиданному зрелищу.

Двуногие существа следили за приближающимися хищниками.

Пятнадцать человек, черных как гориллы, походивших на них мясистыми лицами, огромными челюстями и длинными руками, стояли в огненном кольце. Семеро белых мужчин и одна женщина имели с человекоподобными только одно сходство – в руках. Здесь же сгрудились верблюды, козы и ослы.

Как шквал, налетал первобытный страх.

– Не стреляйте! – крикнул высокий белокурый мужчина статного сложения.

Рыкание льва прозвучало как голос далеких времен. Массивные туловища самцов, их гривы и громадные плечи–все обнаруживало страшную силу.

– Не стрелять! – повторил белокурый. – Нельзя ожидать, чтоб львы могли напасть на нас, а гориллы и подавно.

– Конечно, этого нельзя ожидать, – подтвердил один из мужчин, вооруженных карабинами. – Не думаю, чтоб они прыгнули через костры, а все–таки…

Он был почти такого же роста, как белокурый, но отличался от него сложением, янтарными глазами, черным цветом волос и чем–то неуловимым, изобличающим в нем человека другой расы и иной культуры.

– Два десятка ружей и «максим»! – вмешался в разговор исполин с гранитными скулами, зеленые малахитовые глаза которого горели янтарем и поблескивали медью, когда на них падал отблеск огня. Волосы его были цвета львиной гривы. Звали его – Сидней Гютри. Родом он был из Балтиморы.

Оба льва–самца издавали согласное рычание, стоя пред, костром, пламя которого падало прямо на их головы. Человекоподобные смотрели на двуногие существа и, быть может, считали их пленниками огня.

Один из чернокожих выставил пулемет Максима. Сидней Гютри нарядил разрывными пулями свое ружье, годившееся для охоты на слонов. Уверенный в своей меткости, Филипп де Маранж намечал своей целью ближайшего льва. Ни один из этих людей в сущности не испытывал страха, но все трепетали от волнения.

– Когда у нас водились еще альпийские медведи, а во Франции и Германии встречались волки, – задумчиво промолвил Маранж,они были Лишь слабым отражением эры мамонтов, носорогов и бурых медведей. Здесь же еще пятьдесят или сто тысяч лет тому назад можно было встретить львов и человекоподобных вроде вот этих, наряду с хрупкими человеческими существами, вооруженных дубинами и ограждающих себя жалкими кострами.

Приближение львов заставило горилл медленно отступить.

– Жалкими! – возразил Айронкестль. – Ош лучше нашего умели разводить костры. Мне представляются грубые самцы, мускулистые и ловкие, заставляющие своими громадными кострами трепетать, львов… Быть может, им приходилось переживать жуткие ночи, но наряду с ними и другие, величественные… Мой инстинкт заставляет меня предпочитать ту эпоху кашей.

– Почему? – спросил четвертый собеседник, англичанин, лицо которого напоминало великого Шелли.

– Потому, что они уже испытывали людские радости, но еще не знали дьявольского предвидения, омрачающего каждый день.

– Мое предвидение не причиняет мне страданий, – возразил Сидней. – Это палка, на которую я опираюсь, а не меч, висящий над моей головой.

Его слова были прерваны восклицанием Гертона, указывавшего им на молодого самца–гориллу, незаметно приблизившегося ко львам. Он щипал траву вблизи папоротниковой заросли. Один из львов, самец, сделал трехсаженный скачок и, достигнув жертвы, одним ударом лапы свалил ее на землю, в то время как старый самец–горилла и две его самки подбегали, испуская хриплый рев:

– О, спасем его, спасем его! – вне себя кричала молодая девушка, белокурая и рослая, одна из тех, которые составляют гордость англо–саксонской расы.

Маранж пожал плечами. Слишком поздно: самец–горилла шел в атаку. Борьба была короткая, но дикая и страшная. Черные руки давили желтую шею хищника, в то время как последний, вытянув морду, рвал зубами грудь гориллы.

Чудовищные звери раскачивались из стороны в сторону, слышалось их прерывистое дыхание, хрип, хруст мускулов. Когти хищника вырывали клочья мяса из брюха гориллы; горилла, не выпуская добычу, всаживала зубы в шею льва, возле шейной артерии.

– Великолепно! – воскликнул Гютри.

– Ужасно! – вздохнула молодая девушка. Загипнотизированные зрелищем, увлекаемые той же страстью, какая владела римлянами в цирке, Гертон, Филипп, Сидней и сэр Джордж Фарнгем, не отрываясь, смотрели на широкие кровавые раны и прыжки колоссов. Звери тоже оставались зрителями: три льва и четыре самки–гориллы, из которых одна прижимала к груди раненого детеныша.

Лев задыхался. Зубы его разжались, и пасть широко раскрылась, когтистая лапа била наугад. Из прокушенной гориллой артерии текла на траву красная струя.

В последний раз когти впились в брюхо гориллы; вслед за тем тела зверей рухнули на землю, черные руки выпустили окровавленную глотку, оба колосса были недвижимы.

Охваченный яростью и страхом, Сидней Гютри выхватил горящую ветвь и бросил ее в направлении львов. Негры завыли. Смутный страх охватил душу хищников, потрясенных гибелью вожака, они побежали с прогалины и исчезли в глубине леса.

Удивленный сам тем, что он сделал, Гютри разразился смехом. Прочие оставались серьезными. Им казалось, что они только что были свидетелями борьбы не двух зверей, а льва с человеком. И как эхо того, что шевелилось в глубине сознания, прозвучали слова Гертона:

– Почему бы нашим предкам не иметь силы этого человекоподобного?

В это время молодая девушка воскликнула:

– Горилла как будто шевелится…

– Посмотрим? – сказал сэр Джордж Фарнгем. Гютри оглядел свое ружье, годное для охоты на слонов.

– Идем!

– Не забудьте взять факелы! – спокойно прибавил Айронкестль. Они взяли факелы и вышли из кольца костров.

Самки человекоподобных стали отступать перед существами, вооруженными огнем, и остановились лишь у края просеки. Оттуда с смутной тоской обезьяны смотрели на распростертое тело самца. Оно было недвижимо. Голова лежала на брюхе льва, грива которого была вся в крови,, а большие желтые глаза остекленели.

– Здесь больше нечего делать! – заметил Сидней. – Да и какая надобность в этом?

– Никакой, – ответил Маранж… – Но мне доставило бы удовольствие, если б он ожил.

– У меня такое чувство, точно это человек, – прошептала Мюриэль.

Гертон вынул из кармана зеркальце и приложил его ко рту гориллы.

– А ведь он еще жив, – решил он, указывая на чуть запотевшее стекло… – Но как бы он мог оправиться – ведь он потерял несколько пинт крови.

– А нельзя ли сделать попытку? – робко спросила молодая девушка.

– Мы ее сделаем, Мюриэль… Это зверье невероятно живуче.

Три негра перенесли гориллу в огненное кольцо, и Айронкестль принялся дезинфицировать и перевязывать раны.

Самки тоже вернулись за ними, и в мерцании звезд раздавался какой–то необычайный вой, точно стон.

– Бедные созданья! – промолвила Мюриэль.

– В памяти их все так смутно, и они быстро забудут, – сказал Маранж. – Прошлое так мало значит для них!

Айронкестль продолжал осматривать раны.

– Не исключена возможность, что он оправится, – заключил он, дивясь громадному торсу человекоподобного. – Это животное по меньшей мере дальний родич наших прапрадедов.

– Дальний родич! Я не верю, чтоб наши предки были обезьянами или человекоподобными.

Айронкестль продолжал перевязывать раны. Грудь гориллы слабо трепетала, но она оставалась в бессознательном состоянии.

– Если есть для него какие–либо шансы возвратиться к жизни среди деревьев, то только при нашем уходе. Если же покинуть его…

– Мы не покинем его! – воскликнула Мюриэль.

– Нет, милая, мы не покинем его, если только этого не потребует наша безопасность. Но все–таки, это – обуза.

Его прервал короткий, глухой вскрик. Старший из негров, человек с кожей цвета грязи, указывал рукой на север просеки. Рука его дрожала.

– В чем дело, Курам? – спросил Гютри.

– Коренастые! – простонал негр.

Просека казалась пустынной. Вой зверей доносился издали с разных сторон.

– Ничего не вижу! – сказал Маранж, смотря в зрительную трубу.

– Вон там Коренастые, – твердил старый африканец.

– А они страшные?

– Это люди, рожденные беспощадным лесом, хитрые и неуловимые!

– Вон они! – воскликнул сэр Джордж.

Он только что заметил двуногий силуэт среди папоротников, но тот уже стушевался, и за освещенным пространством можно было разглядеть лишь черный лес да серебрящееся звездами небо.

– Бедняги должно быть еле вооружены, – сказал, пожимая плечами, Гютри…

– У них есть отравленные стрелы, каменные топоры, копья. Их много, они искусно расставляют ловушки и пожирают… – Старый негр не решался продолжать.

– Пожирают? – нетерпеливо спросил Гютри.

– Побежденных, господин.

Костры шипели и трепетали, как живые существа; по временам слышался треск, как будто кто–то жаловался. Искры взвивались кверху, как рой светляков; лес испускал тихий вздох, полный тайной ласки и кровавой тайны.

Глава II

Коренастые

Курам рассказал легенду о Коренастых, рожденных лесом, болотом и сошедшим с туч зверем.

Может быть, это и не люди. Они видят впотьмах, и глаза их во тьме горят зеленым огнем; у них широкая грудь И короткие конечности; волосы их походят на шерсть гиен; вместо носа две черные дыры над ртом; они живут клана–Ми, по меньшей мере в сто воинов; они неумело обращаются с огнем, употребляют почти сырую пищу и не знакомы с употреблением металлов; оружие у них деревянное и каменное. Они не умеют ни обрабатывать землю, ни ткать, ни обжигать глину. Питаются они мясом, орехами, молодыми побегами и листьями, кореньями и грибами. Между кланами происходит ожесточенная война, причем они съедают раненых и пленных, даже женщин, и особенно детей. Коренастые Севера, рыжеволосые, питают непримиримую ненависть к Коренастым Юга, черноволосым, и к Коренастым Запада, гордящимся своей голубой грудью.

Численность их не растет, а уменьшается из поколения в поколение. Они мужественно презирают смерть и не сдаются перед пытками. Лицом они походят столько же на людей, как и на буйволов. От них пахнет горелым мясом.

– А ты их видел? – спросил Маранж, когда Курам кончил говорить.

– Да, господин. Едва возмужав, я попал к ним в плен. Они собирались меня сожрать. Уже готов был огонь, чтоб меня изжарить. Я попал к рыжим. Они радовались и смеялись, потому что у них были еще пленные и мертвые, раны которых еще сочились кровью. Нас связали лианами. Колдуны заунывно пели, размахивая топорами и цветущими ветками… Вдруг пронесся какой–то вой, полетели острые стрелы. Пришли голубогрудые Коренастые. Начался бой. Я высвободился из лиан и убежал на равнину.

Курам молчал, задумавшись. Воспоминания юности проносились перед его мысленным взором. Во взгляде Гертона, устремленном на блестящие волосы Мюриэль видна была тревога. Маранж глубоко вздыхал, глядя на молодую девушку. Только Сидней Гютри безбоязненно и беззаботно смотрел во тьму. Его молодость, физическая сила свойственная ему жизнерадостность скрывали пред ним будущее. А сэр Джордж Фарнгем в своих путешествиях по Востоку позаимствовал от арабов и монголов небольшую дозу фатализма.

– Что могут сделать эти жалкие существа – сказал великан. – Одного пулемета достаточно, чтоб истребить целое племя, да и слоновье ружье разнесет их на куски. Маранж и Фарнгем, не уступающие в ловкости Кожаному Чулку, имеют ружья, выпускающие по двадцати пуль в минуту; Мюриэль неплохо стреляет; все наши мужчины хорошо вооружены. Мы сможем их истребить на расстоянии, в двадцать раз превышающем пределы досягаемости стрел.

– Они умеют быть невидимками, – возразит Курям. – Когда стрела поразит людей или животных, мы не будем знать, откуда она пущена.

– Но вокруг наших костров голая земля… едва пробивается трава да папоротники…

Что–то засвистело во тьме: длинная тонкая стрела пролетела над огнем и вонзилась в черную козочку, затрепетавшую от удара.

Звездная ночь стала враждебной. Гертон, Гютри, Фарнгем и Маранж всматривались во тьму, но никого не было видно кроме самок человекоподобных, смотрящих горящими глазами.

Старый Курам жалобно стонал.

– Ты ничего не видишь? – спросил Маранж.

– Я вижу только вон ту рощу папоротников, господин. Филипп прицелился и выстрелил три раза; послышалось два хриплых вскрика. Чье–то тело подскочило и вновь упало, стало пробираться ползком в низкой траве… Пока Маранж колебался, прикончить ли раненого, тот исчез, точно провалился сквозь землю. Зловещие крики, протяжный вой волка и хихиканье гиены раздались в лесу и на просеке.

– Мы окружены, – сказал Гертон.

Затем сразу опять воцарилась тишина. Южный Крест показывал 8–й час вечера. Черная козочка, испустив жалобное блеяние, умерла. Курам, вытащив стрелу, подал ее Айронкестлю. Американец внимательно рассмотрел ее и сказал:

– Острие – гранитное… Поставь палатки, Курам. Палатки были разбиты, из них одна была настолько просторна, что могла служить столовой или вообще для собраний всех членов экспедиции. Все палатки были из прочного, толстого, непромокаемого холста.

– Они не Смогли бы защитить от пуль, но стрелы не пробьют их, – заметил Гертон.

Все белые собрались в большой палатке, и негры подали пареное мясо обезьяны с зернами проса. Ужин был не из веселых. Один только Гютри был настроен оптимистически. Он отведал жаркого с приправой из стручков красного перца и зерен проса и сказал:

– Нужно произвести расчистку.

– Расчистку? – воскликнул Маранж.

– Вокруг стана должно быть свободное пространство на расстоянии, превышающем пределы досягаемости их проклятых изделий. Главное, чтоб можно было спокойно выспаться.

Все остолбенели при этих словах.

– Но ведь выйти из лагеря – значит подвергнуть себя опасности пасть от стрел, – произнес Айронкестль.

– Почему? – спросил Гютри. – Это вовсе не обязательно.

– Ну, Сидней! Сейчас не до шуток.

– Но вы забыли, дядя Гертон, что я предвидел возможность отравленных стрел… И выписал из Нью–Йорка необходимые костюмы.

– А ведь и правда. Ты мне говорил об этом, но я совершенно забыл.

Гютри смеялся, продолжая доедать ломтик мяса жареной обезьяны.

– Курам! – крикнул он. – Подай–ка желтый чемодан. Десять минут спустя два негра внесли довольно тощий чемодан из желтой кожи, на который устремились с жадным любопытством все взоры. Сидней не спеша отпер замок и показал стопку одеяний, наподобие макинтошей.

– Из нового материала, – сказал он, – металлического, но столь же мягкого, как резина. Вот перчатки, маска, обмотки, капюшоны.

– И вы уверены, что стрела ле пробьет это?

– Смотрите…

Он развернул один из макинтошей, набросил на переборки палатки и сказал Айронкестлю:

– Не хотите ли пустить стрелу? Гертон пустил. Стрела отскочила.

– Материя осталась неповрежденной! – констатировал Маранж.

– Гранитное острие только вдавилось в нее.

– В этом нельзя было сомневаться, – спокойно заметил американец. – Товар от Педдинга и Морлока… Единственный в своем роде торговый дом во всем мире. Коренастые только потеряют даром отраву… Но, к несчастью, остаются еще верблюды, ослы и козы… Их гибель была бы непоправимым злом. Вот почему я хочу вырубить вокруг костров все, что может служить прикрытием.

– Обрубок дерева и три–четыре папоротниковых рощицы… – заметил сэр Джордж.

Сидней надел самый широкий из плащей, закрыл лицо упругой маской, навернул обмотки от лодыжки до колен и сказал:

– Ну, идем улаживать дела!

Его примеру последовали Фарнгем, Айронкестль, Маранж, Мюриэль, Курам и двое белых служителей по имени Патрик Джефферсон и Дик Найтингейл.

– Пойдем в противоположную сторону от зверей, – сказал Айронкестль.

Красная луна на ущербе плыла над просекой и обливала тысячелетний лес неуловимыми волнами света.

– Странно, что эти животные не пустили второй стрелы, – сказал Маранж.

– Коренастые умеют выжидать, – ответил Курам. – Они поняли, что у нас есть страшное оружие, и мы подвергнемся прямому нападению с их стороны только в том случае, если вынудим их к тому… Пока они прячутся, вокруг огня небезопасно…

– Так значит, ты думаешь, что они не оставят своего намерения?

– Они упрямее носорогов. Они пойдут за нами следом по всему лесу. Ничто их не обескуражит… И если мы станем убивать их воинов, то чем больше убьем, тем с большей злобой они обрушатся на нас.

Фарнгем, Гертон и Мюриэль, вооружившись подзорными трубами, осматривали окрестности.

– Никого не видно! – сказал Гертон.

– Никого! – подтвердил Фарнгем. – Мы можем двинуться.

Он взял с собой довольно длинный и очень острый топор, который мог заменить косу.

Мюриэль склонилась над гориллой.

Самец еще не вышел из своего оцепенения и походил на труп.

– Оправится! – прошептал Маранж.

Белокурая головка поднялась. Молодые люди взглянули друг на друга. Смутное, как ночные тени, волнение вздымало грудь Филиппа. Мюриэль была спокойна.

– Вы думаете? – несколько недоверчиво спросила она. – Сколько из него крови вытекло…

– Самое большее – половина…

Какое–то стенание заставило их обернуться. Самки были все еще здесь Детеныши и одна мать уснули. Остальные бодрствовали.

– Они беспокоятся, – сказал Курам. – Они знают, что Коренастые окружили нас, и что среди нас находится их самец.

– А не нападут они на нас? – спросил Айронкестль.

– Не думаю, господин; вы не прикончили гориллу… Они это чувствуют!

– Ну, в путь! – скомандовал Гютри.

Маленькая группа вышла из круга. Гютри направился сначала к ближайшей заросли папоротников и срубил ее в четыре маха. Затем он срезал высокую траву, срубил пенек и направился к кустарнику, по которому стрелял Маранж. После того, как они уничтожили и его, на всем пространстве, какое могла бы пролететь стрела, не оставалось ни одного укромного местечка, где могли бы спрятаться Коренастые.

– Но куда же мог деваться раненый? – спросил Филипп.

– В расщелину, – ответил Курам. Он шел впереди Маранжа и Гютри.

– Вот он!

В два прыжка Гютри, Маранж и Фарнгем присоединились к нему.

Они увидели человека, лежащего без движения в расщелине.

Голова его обросла рыжей, как у лисы, шерстью; пучки такой же шерсти торчали на щеках. Голова была в форме усеченного куба, и челюсть казалась поставленной прямо на плечи. Лицо цвета торфа, плоские руки, оканчивающиеся необычайно короткой кистью, в общем напоминавшей клешню краба; ступни ног еще более короткие, с зачаточными большими пальцами и покрытые как бы роговидным веществом. Широкие плечи и грузный торс оправдывали кличку.

Лежащий был почти обнажен; на голове и на груди запеклась кровь; за пояс из невыделанной шкуры были заткнуты зеленый топор и каменный нож. Рядом лежали две стрелы.

– В него попали три пули, – заметил Курам… – Но он не убит. Прикончить его?

– Боже тебя сохрани! – испуганно воскликнул Маранж.

– Это заложник, – флегматично пояснил Гютри.

Он нагнулся и поднял Коренастого, как ребенка. Послышалось какое–то рычание и просвистели шесть или семь стрел, из которых две попали в Курама и Гютри. Гигант разразился смехом, а Курам жестами объяснял невидимым врагам, что их нападение бесплодно.

Зоркий глаз Фарнгема искал, где бы они могли укрыться. Приблизительно в расстоянии 50 метров виднелся кустарник, могущий укрыть двух–трех человек.

– Что же мы предпримем? – спросил сэр Джордж.

– Необходимо внушить им страх Нападение не должно остаться безнаказанным. Стрелять!

Гютри, вскинув к плечу свой карабин, выстрелил в тем–ную массу, мелькнувшую в кустарнике. Раздался взрыв « вслед за ним неистовый рев; тело подскочило и упало бездыханным.

– Бедняга! – вздохнул Филипп.

– Не будем расточать сострадание, – возразил Сидней, – эти бедняги – убийцы по призванию и людоеды по принципу. Другого способа показать им нашу силу нет.

Он взял в охапку находящегося без чувств раненого и направился к стоянке. Белые слуги уничтожили все прикрытия, еще не снесенные Маранжем и Гютри. Теперь на расстоянии ста метров ни один человек не мог бы укрыться, несмотря на всю свою хитрость.

Сидней положил раненого рядом с гориллой. Гертон сделал перевязку, во время которой раненый, не приходя в сознание, несколько раз простонал.

– Он не так опасно ранен, как эта горилла, – сказал Гертон.

Курам смотрел на Коренастого со страхом и ненавистью.

– Лучше бы его убить, – сказал он. – А то все время придется его караулить.

– У нас есть веревки, – сказал Гютри, зажигая трубку. – Ночь пройдет спокойно, а там посмотрим.

Сняв маску и металлический плащ, Мюриэль задумалась, смотря на яркий Орион, созвездие родной земли, и на Южный Крест, символ неведомой страны. Филиппа очаровывала эта девушка, подобная феям, лесным нимфам или ундинам, выплывающим из омута в ночной час. Среди зловещей тишины все его помыслы сосредоточивались на ней. И от этого становилось еще более жутко. Филипп бледнел при мысли, что ей угрожала еще большая опасность, чем мужчинам.

– Не можем ли мы что–нибудь сделать для этих бедняжек? – спросила она, указывая на самок–горилл.

– Они в нас не нуждаются, – ответил он улыбаясь. – Их царство – целый лес, где произрастает в изобилии все, что составляет благополучие горилл.

– Но смотрите, ведь они не уходят. Они проявляют явную тревогу. Должно быть, они боятся рыжих Коренастых. Но ведь те на них не нападали?

В шепоте Мюриэль было что–то таинственное, и то, что она была затеряна в первобытном лесу среди тех засад, которые на заре человечества угрожали и ее прародителям, от которых сильнее, чем самые тысячелетия, отделяли ее изящество и красота, придавало девушке еще большее очарование.

– Они не напали на горилл, – ответил Филипп, – потому что должны беречь оружие.

– Для нас, – произнесла она со вздохом, повернувшись в сторону Айронкестля, оканчивающего перевязку.

С сердцем, исполненным трагического покоя, впитывал в себя Филипп звездное пространство, подернутый пеплом жар костра и эту гибкую девушку–американку, подобную девам бледного острова, где когда–то жили языческие божества, увлекавшие своими чарами св. Григория.

Глава III

Водопой

Гертону выпало сторожить последним. С ним вместе держали стражу трое черных, с помощью которых было установлено наблюдение за всей просекой.

Это была ночь, как две капли воды похожая на все ночи, проходящие в этом лесу: ночь засады и убийства, торжества и бед, урагана, рева, визга, воя, хрипа, предсмертных воплей, ночь хищников и заживо пожираемых, ночь ужаса, смертельной тоски, звериной лютости, жадности, праздник для одних, кошмар для других, муки, служащие для услады, смерть, питающая жизнь…

«Сколько смышленых и очаровательных тварей, – думал Гертон, – без пощады и передышки гибнут каждую ночь в течение тысячелетий в силу какой–то непонятной необходимости… и будут гибнуть. Как непостижима твоя воля, Судьба!»

Беловатой дымкой висел небесный свод над черным пространством леса, носились запахи, – свежие, как источник, сладкие, как музыка, опьяняющие, как молодые женщины, дикие, как львы, ускользающие, как пресмыкающиеся…

Тяжелая грусть овладела американцем. Его грызло раскаяние, что он взял с собой Мюриэль, и Гертон не мог понять своей слабости.

«Нужно думать, – сказал он себе, – что для каждого человека наступает свой час, если не целый период безумия». Будучи человеком действия, решительно проводящим свои планы, он не понимал своей нерешительности перед Мюриэль. Мюриэль никогда его не покидала. Она осталась последней в его роде, после того как Гертон потерял своих двух сыновей на взорвавшемся от мины у берегов Испании корабле «Thunder». С тех пор он не мог противостоять желаниям и прихотям своей дочери…

Поднявшийся к рассвету туман уничтожил четкость очертаний; свет луны, преломляясь в парах тумана, исказил облик деревьев; звезды заволоклись бледной дымкой и мерцали, как гаснущие лампадки.

И без всякого повода Айронкестль представил себе Мюриэль, похищенную Коренастыми, его стали преследовать кошмарные видения…

Три шакала остановились у костра, повернувшись в сторону огня. Гертон с какой–то симпатией смотрел на их собачьи морды, острые уши, зоркие глаза. Но они убежали и скрылись в перелеске. Все снова погрузилось в молчание.

«А все–таки враг не ушел!» – сказал себе путешественник. Однако ничто не обличало его присутствия. Лес, казалось, был населен только хищными зверями, и десятки тысяч травоядных бились у них в когтях и зубах при последнем издыхании.

Вопреки всему, на Гертона действовали смутные чары ночи – это безмолвие, прерываемое легкими шумами, треском огня, трепетным бегом животных, вздохом листьев. Туман побледнел и поднялся до звезд предрассветной мглой. Капли росы шипели, падая в костер; трое негров внимательно следили за светом нарождавшегося дня, как будто исходившим не только от неба, но и от деревьев. Пугающие предрассветные миражи рассеялись в один миг. Наступил день. В неведомой чаще воспрянули миллионы живых существ, не боящихся теперь жить Гертон вынул карманную Библию и с сосредоточенностью людей своей нации стал читать:

33. «И превратит Он реки в пустыни, и иссякнут источники;

34. И бесплодной станет земля, носящая злых.

35. А пустыни превратит Он в водное пространство и иссохшую землю в источники.

36. И поселит Он там тех, кто алкал и жаждал».

Гертон сложил руки для молитвы, ибо его жизнь была разделена на две не соприкасающиеся меж собой части: в одной была его вера в Науку, в другой – вера в Откровение.

– Дело в том, – вымолвил он про себя, – чтоб сделать животных неуязвимыми… Можно было бы спасти козочку, прижегши ей рану.

Мелькнула чья–то тень. Еще не повернув головы, он знал, что это была Мюриэль.

– Милая, – шепнул он, – я плохо сделал, исполнив твое желание.

– А ты уверен, что у себя на родине мы не подверглись бы какой–нибудь еще большей опасности?

Взяв Библию из рук отца, она открыла наугад и прочла: «…и освободит тебя из охотничьих капканов и от злой смерти избавит тебя».

– Кто знает, – со вздохом вымолвила она, – что происходит теперь в Америке!

Юношеский смех прервал ее слова, и рослая фигура Гютри выросла пред потухающим костром.

– А что там такое может случиться, чего бы не было до нашего отъезда? Полагаю, что тысячи кораблей наводняют гавани Соединенных Штатов, что железные дороги перевозят граждан, возвращающихся с купаний в города, что заводские гудки ревут, что земледельцы думают об озимых посевах, что добрые люди ужинают, так как теперь у них вечер, что автобусы, трамваи и кэбы шныряют по улицам Балтиморы…

– Не подлежит сомнению, – серьезным тоном сказал Филипп, – но могут быть и крупные перевороты.

– Землетрясение? – спросил Фарнгем.

– А почему бы и нет? Разве землетрясения безусловно невозможны в Англии и Франции? Во всяком случае, Соединенным Штатам они известны. Но я разумел другое…

Яркий свет, творящий жизнь и несущий гибель, овладел лесом. Последние костры угасли. Среди ветвей леса замелькали крылья.

– Что же мы теперь собираемся делать? – спросил Гертон.

– Завтракать, – ответил Сидней. – А после завтрака будем держать военный совет.

Курам передал приказание; два негра принесли чай, кофе, консервы, варенье, сухари, копченую буйволятину, колбасу. Гютри принялся за завтрак весело и энергично, как всегда.

– Как поживает самец–горилла? – спросил он Курама.

– Он все еще не пришел в себя, господин, а Коренастый начинает просыпаться.

Филипп ухаживал за Мюриэль. Молодая девушка, грызя сухарики и запивая их чаем, озиралась кругом.

– Они все еще здесь, – прошептала она, указывая на группу человекоподобных, спавших у огня.

– Странно, – ответил Филипп. – Я думаю, Курам прав: они боятся Коренастых, но тем, конечно, не до них, когда приходится выслеживать таких врагов, как мы.

Большие бирюзовые глаза Мюриэль заволоклись грезой. Филипп тихо декламировал про себя:

Et comme elle, craindront de voir finir leurs jours

Ceux, qui les passeront pres d’elle![3]

Гютри, справившись с копченым мясом и консервированным кофе, сказал:

– Ну, теперь начертим план действий. Пока мы на этой стоянке, нам нечего бояться Коренастых. Чтобы напасть на нас, они должны стать у нас на виду. Но мы не можем оставаться без дров и воды. До воды целая миля пути. И топливо необходимо.

– Что мы выигрываем, сохраняя стоянку? – спросил Маранж.

– Мы выиграем в том отношении, что постараемся сделать насколько возможно неуязвимыми тех из наших негров, которым не хватает металлических макинтошей, и как можно лучше защитить наш скот, гибель которого была бы бедствием для нас.

– А если эти проклятые каннибалы получат подкрепление?

Гертон с тревогой взглянул на Курама.

– Может ли это быть? – С тревогой спросил он.

– Может, господин… Но рыжие Коренастые редко действуют сообща… разве что против голубогрудых. Их племена живут далеко друг от друга.

– В таком случае столько же и даже более шансов, что в походе наши враги встретятся со своими сородичами.

– Значит, лагерь сохраняем? – беззаботным тоном спросил Сидней.

– Таково мое мнение.

– И мое, – поддакнул сэр Джордж.

– Как обстоит дело с запасом воды, Курам?

– Нам нечем поить верблюдов, ослов и коз. Мы рассчитывали на водопой…

– Вылазка неизбежна!

За кольцом погасших костров и голым пространством виднелись лишь бледные островки папоротников, трав ц кустарников. А за ними тянулась таинственная чаща. Водопоя не было видно.

– Лагерь нужно оставить в надежных руках, – сказал Гютри. – Пулеметом лучше всего орудуете вы, дядя Гертон. Вы и останетесь с Мюриэль, Патриком Джефферсоном и большинством негров. Фарнем, Маранж, Курам, Дик Найтингейл, два негра и я – мы сделаем вылазку, чтобы поискать водопой. Жаль, что нельзя взять с собой верблюда.

Айронкестль отрицательно покачал головой. Его томило смутное беспокойство. Он попытался оспорить необходимость вылазки.

– Можно ведь подождать!

– Нет, – возразил Гютри. – Если мы станем ждать, то только подвергнем себя большему риску. На вылазку нужно решаться именно теперь.

– Сидней прав, – подтвердил Филипп.

Все члены отряда надели макинтоши и металлические маски. Гютри взял свое слоновье ружье, топор и два револьвера. Таким же, за вычетом карабина, было вооружение Маранжа и Фарнгема. Дик Найтингейл прихватил еще тяжелый, толстый кортик.

– Идем! – прозвучало как звонкий удар колокола. Легкая дрожь пробежала по телу молодой девушки. Лес казался еще более жестоким, огромным, подстерегающим. Филипп в последний раз запечатлел в сердце образ дочери Балтиморы.

Впереди пошли негры. Курам, десяток раз подвергавшийся смертельной опасности, приобрел большой опыт. У других тоже был изощренный нюх. Втроем они составляли треугольник с широким основанием. Филипп, обладавший необычайно тонким слухом, шел за Курамом. Сидней шагал широким шагом, и его страшная сила действовала на негров еще более успокаивающе, чем слоновье ружье или не дающие промаха карабины Фарнгема и Маранжа. Остальные составляли арьергард. Они направились на восток. Антилопы разбегались перед ними, промчался вепрь. Коренастые не показывались. У края просеки Курам насторожился.

– Слушайте! – сказал Филипп.

Среди легкого треска и еле уловимых шорохов, казавшихся дыханием леса, ему почудилось какое–то организованное движение, удалявшееся от них и вновь начинавшееся уже позади. Показались тропинки, протоптанные с давних времен животными и людьми, испокон веков проходившими здесь на водопой. Отряд сдвинулся теснее. Во главе его продолжал оставаться Курам, за ним вплотную оба негра.

– Быть может, они ушли? – шепнул Гютри.

– Я явственно слышал шорох тел, прокрадывавшихся между деревьями.

– У вас волчий слух!

Курам остановился; один из негров припал к земле. Но Филипп уже услышал.

– Вон там слышны шаги, – заявил он, показывая на чащу вправо от баобаба.

– Это они, – сказал Курам, – но они и впереди нас, и слева. Они окружают нас кольцом. Они знают, что мы идем к водопою.

Незримое присутствие врага нервировало. Они попали в ловушку, гибкую, подвижную и крепкую живую ловушку, которая размыкалась лишь затем, чтоб лучше сомкнуться…

Среди зелени засеребрилась вода – мать всего живого. При приближении это оказалось небольшим озером. Исполинские кувшинки раскидали свои чашечки по воде; стая птиц вспорхнула, шелестя крыльями; встревоженный гну перестал пить.

Протянувшись меж берегами, еще более капризными, чем норвежские фиорды, покрытыми лихорадочной, зловредной растительностью, озеро не имело определенных очертаний.

Глава IV

Схватка

Экспедиция остановилась у мыса, на котором растительность была вырвана слонами, носорогами, львами, буйволами, вепрями и антилопами. Чистая и прохладная вода, должно быть, питалась подземным ключом.

Негры пили с жадностью. Не столь привычные к болотным бактериям белые, зачерпнув воду флягами, влили в нее по нескольку капель желтоватой влаги.

– Теперь наполним бурдюки!

Вдруг поднялся фантастический, страшный гомон, в котором тем не менее соблюдался какой–то ритм: вой чередовался с хрипом. Показались и вновь исчезли силуэты людей. Наступившая тишина была затишьем перед грозой.

– Их целая сотня, – пролепетал Курам.

Лица негров стали пепельно–свинцовыми. Фарнгем и Маранж не спускали глаз с опушки леса. Гютри, подобный Аяксу, сыну Телемона, взмахнул своим тяжелым слоновьим ружьем…

Вокруг летали стрелы, отскакивавшие от металлических плащей и шлепавшиеся в озеро.

– Мы все погибли бы! – невозмутимо констатировал Сидней.

– Эти стрелы могут пригодиться, – заметил сэр Джордж, подобрав стрелу, отпрянувшую от его груди. – Для них они опаснее, чем для нас.

– Да, эти выродки снабдят нас оружием.

Бурдюки поставили у воды. Отряд ждал, расположившись полукругом, имея за собой озеро. Звери все разбежались, берега были пустынны; зловещая птица пролетала, задевая воду крылом.

– Чего же они ждут? – нетерпеливо воскликнул Гютри.

– Они хотят удостовериться, пал ли кто от стрел, – ответил Курам. – Яд действует не раньше, чем они успеют отойти на тысячу шагов.

Где–то вдали перекликались попугаи, да обезьяна улюлюкала на другом берегу озера. Тишина казалась бесконечной, но вот опять раздался вой, хрип, и выскочили две группы Коренастых. Их было по крайней мере шестьдесят человек, размалеванных красным, вооруженных копьями, дубинами или топорами из нефрита.

– Стреляй! – скомандовал Фарнгем.

Он и Маранж выстрелили и без промаха уложили четверых, когда загрохотало слоновье ружье. Эффект получился чудовищный: руки, ноги, окровавленные кости полетели во все стороны. Одна голова повисла на волосах в ветвях баобаба. Выпавшие кишки извивались подобно змеям. С ревом ужаса Коренастые отступили и рассеялись, за исключением одной шайки, пробравшейся под прикрытием кустов и теперь ринувшейся на путешественников. Удар дубины свалил Курама. Осажденный двумя Коренастыми, пал еще один негр, и пред Филиппом предстали два врага. Раскрашенные суриком лица их казались кровавыми масками, глаза горели фосфорическим огнем, толстые короткие руки взмахивали зелеными топорами.

Маранж, парируя удары, поверг наземь одного из противников, в то время как другой, нападая сбоку, старался выбить его ружье. Но Филипп отскочил в сторону. Не рассчитав разбега, Коренастый оказался на самом берегу, тогда ударом ноги Маранж сбросил его в воду.

Гютри справлялся с троими. Они не решались нападать, приведенные в смущение его гигантским ростом. Сидней вышиб копье у одного из нападавших, схватил его за загривок, размахнулся им как дубиной и метнул на его товарищей, а подбежавший на помощь сэр Джордж оглушил ударом приклада самого кряжистого из нападавших.

Поражение было полное. Уцелевшие Коренастые бежали под защиту кустарника; раненые ползком добирались до леса, и Гютри, согласно уговору, дал три свистка, один протяжный и два отрывистых, извещая Айронкестля о миновавшей опасности.

– Надо захватить пленных, – заметил Фарнгем, поймав одного беглеца.

Гютри и Дик последовали его примеру, и четверо раненых осталось в руках победителей.

– А где Курам? –с тревогой осведомился Маранж. Курам ответил стоном, сопровождаемым ругательством.

Густота его гривы и могучие кости черепа ослабили силу удара. Второй негр тоже уже был на ногах, отделавшись вывихнутой ключицей.

Двадцать минут спустя экспедиция повернула обратно. Она построилась в каре, в центре которого плелись пленники. Дважды раздавался под сводами леса военный клич Коренастых, но нападения не последовало.

Услыхав ружейную пальбу, Айронкестль выставил пулемет, готовясь к бою, но поданные Гютри сигналы успокоили его. Однако с тех пор прошло столько времени, что он снова стал беспокоиться и хотел уже, вопреки условию, идти на разведку, когда увидал на восточном краю просеки возвращавшуюся экспедицию.

Караван из–за пленных двигался медленно.

– Потерь нет? – крикнул Гертон, когда Филипп и Гютри были уже на близком расстоянии.

– Нет… У одного негра только что–то повреждено в плече.

Мюриэль бессознательно обратилась к Маранжу, которого она выделяла за ею характер и добросердечность.

– Много их было? – осведомилась она. Но ответ дал Гютри.

– Штук шестьдесят напали с фронта… Десяток подобрались с тыла, обойдя кустарником. Если это всё племя, наша победа почти обеспечена.

– Это не все, – объявил Курам.

– Он прав, – подтвердил Филипп. – Голоса были слышны и за ними. Но когда атака оказалась неудачной, резерв решил не выступать.

– Сколько же, как ты полагаешь, у них воинов? – спросил Айронкестль старого негра.

– По крайней мере десять столько раз, сколько пальцев на руке, да два раза столько, – ответил Курам.

– Сто пятьдесят… Они не смогут овладеть нашим станом силой.

– Они и пытаться не будут, – заметил Курам, – они не станут нападать гуртом, пока не заманят нас в ловушку…

Теперь они знакомы с вашим оружием. И знают также, что стрелы бессильны против желтых плащей.

– А ты не думаешь, что они откажутся от преследования?

– Как свет над лесом, так они будут вокруг нас. Айронкестль опустил голову и задумался.

– Мы не сможем приготовиться к отъезду в один день, – вмешался Маранж, беспокоившийся за Мюриэль.

– Наверняка, – подтвердил Гертон. – Только и для нас, и для скота требуется вода и припасы.

– Не думаю, что они нападут на нас опять по дороге к водопою, – заметил Сидней.

– Нет, господин, – подтвердил. Курам… – Ни сегодня, ни завтра они не нападут. Они подождут, когда мы тронемся в путь… Скот может спокойно пастись под защитой ружей.

Путешественники почувствовали, как над ними нависла грозная неизвестность. Леса, пустыни, океаны пролегли между ними и их родиной; а здесь, под боком, – неведомый враг, человек–зверь, нисколько не изменившийся за сотни веков Могущество этого врага, такого забавного, плохо вооруженного и тем не менее наводящего страх, в его численности, изворотливости и упорстве. Несмотря на ружья, доспехи, пулемет, путешественники были в их власти.

– Как раненые? – осведомился Маранж. Гертон указал на небольшую палатку:

– Вон там они… Человек пришел в себя, но чрезвычайно слаб. Горилла все еще без сознания.

Внимание устремилось на пленных. Ни один не был ранен опасно. С широкими лицами, размалеванными суриком, свирепыми глазами, они производили двойственное и жуткое впечатление.

– Я нахожу, что они безобразнее горилл, – сказал Гютри. – Это какая–то помесь гиены и носорога!

– А меня не столько поражает их безобразие, как выражение лица, – заметил Гертон. – Как будто людское, но такое, как у отбросов рода человеческого. Что–то порочное, что встречается только у обезьян и людей, но у них это в крайней степени.

– А у пантер, у тигров? – спросила Мюриэль.

– Те не злы, – возразил Гертон, – они простодушно кровожадны. Злоба – это преимущество, совершенно чуждое лютейшим хищникам. Это преимущество достигает полного своего развития только у нам подобных. Судя по лицу, этих Коренастых следует отнести к злейшим из людей.

– И то превосходно, – проворчал Фарнгем.

Курам, не понявший ничего из сказанного, горячо произнес:

– Не надо оставлять в живых пленных! Они опаснее змей! Они будут подавать сигналы своим. Почему не отрубить им головы?

Глава V

Пифон и вепрь

В продолжение трех дней путешественники готовились к пути. Сделав опыт над пойманной неграми антилопой, Айронкестль нашел, что немедленно произведенное прижигание уничтожает действие ядовитых стрел.

– Прекрасно! – сказал Гютри, присутствовавший при опытах. – Теперь нужно проделать опыт над одним из пленных.

– На это я не имею права, – возразил дядя.

– А для меня это обязанность, – заявил племянник, – колебаться в выборе между сохранением жизни добрых малых или одного из этих бандитов – да это просто безумие!

Взяв стрелу, он направился к одному из пленников, содержавшихся в крепкой палатке. Это был самый кряжистый из всех: ширина его достигала половины высоты. Круглые глаза устремились на гиганта со злобой и суеверным страхом. После минутного колебания, Сидней уколол Коренастого в плечо. Тот съежился, лицо его выразило ненависть и презрение.

– Ну, дядя Гертон, грех я беру на себя, а вы будьте милосердным целителем!

Айронкестль живо прижег рану. В течение получаса никаких симптомов отравления не появилось.

– Ну, вот видите, что я правильно поступил, – сказал колосс, вновь завладевая Коренастым. – Теперь мы уверены, что прижиганием можем спасти людей также, как и животных.

Как и предсказывал Курам, нового нападения не последовало. Каждое утро экспедиция отправлялась к озеру. Водили двух верблюдов, покрытых попоной из толстого холста, предназначавшегося для ремонта палаток. Негры приносили корм для скота вдобавок к траве и молодым побегам, которые верблюды, ослы и козы щипали на просеке.

Коренастые не появлялись и не подавали никаких знаков своего присутствия.

– Можно подумать, что они совсем ушли, – заметил Маранж на исходе четвертого дня, после того как долго прислушивался к окружающим шумам и легким шорохам и не уловил ничего подозрительного своим тонким, более изощренным, чем у шакала, слухом.

– Они уйдут только тогда, когда их принудят к этому, – возразил Курам. – Они всюду вокруг, но на таком расстоянии, чтобы их не могли ни услышать, ни почуять.

Пленники уже почти оправились от своих ран, кроме того, который был взят в первый вечер. Сохраняя бесстрастную позу, все время настороже, они не отвечали на знаки, с помощью которых Айронкестль и его товарищи пытались объясниться с ними. Неподвижные, точно каменные, лица казались столь тупыми, как морды гиппопотама или носорога. Но все же на их темных душах медленно сказывались два влияния: при виде Гютри их глаза расширялись от ярости, при взгляде на Мюриэль в них отражалось что–то молитвенное.

– Нужно попытаться приручить их с помощью вас обоих, – сказал Гертон. Но этот план не понравился Маранжу: что–то во взгляде этих животных оскорбляло его чувство.

Произошло еще событие, к которому путешественники отнеслись с интересом: самец–горилла, наконец, пришел в себя. Он был до крайности слаб, его била лихорадка. Заметив присутствие людей, он обнаружил легкое волнение, по–видимому, испытав боязнь. Веки его задрожали, он сделал попытку поднять голову, но, чувствуя свое бессилие, смирился. Так как ему не делали никакого зла, и так как привычка действует на животное еще сильнее, чем на человека, он быстро свыкся с их обществом и спокойно выносил визиты исследователей, если не считать нескольких приступов страха или отвращения. Приход же Айронкестля, лечившего и кормившего его, он встречал с удовольствием.

– Он, видимо, не столь необуздан, как эти скоты – Коренастые, – говорил естествоиспытатель. – Мы его приручим…

Наконец экспедиция тронулась в путь.

Дремучий лес не был непроходимым. Деревья, хотя зачастую и чудовищных размеров, в особенности баобабы и фиговые пальмы, редко образовывали чащу. Лес не изобиловал ни лианами, ни колючим кустарником.

– В этом лесу уютно, – заметил Сидней, шагавший во главе отряда вместе с сэром.Джорджем и Курамом. – Удивляюсь, отчего здесь встречается мало людей.

– Не так мало! – возразил Фарнгем. – В первой полосе мы насчитали по меньшей мере три разновидности черных, что заставляет предполагать о существовании довольно многочисленных кланов. Кроме того, нас преследуют Коренастые, которыми тоже нельзя пренебрегать.

– Они–то и мешают другим людям селиться дальше, – заметил Курам.

Хотя Фарнгем и Гютри оба воплощали тип англо–саксонской расы, с примесью кельтской у американца, между ними была резкая противоположность. У сэра Джорджа была такая же богатая внутренняя жизнь, как у Айронкестля, тогда как Сидней жил порывами. В часы опасности Фарнгем уходил в себя до такой степени, что казался безучастным или погруженным в грезы. Он гнал тогда всякое волнение в тайники подсознания, и на первом плане оставались лишь бдительность чувств и тонкий расчет чисто объективной мысли.

Гютри опасность, наоборот, сильно возбуждала, и во время боя его охватывало какое–то радостное безумие; это ощущение он очень любил, и оно мешало ему сохранять власть над своими решениями и управлять своими поступками.

Словом, Фарнгем был спокойно храбр, Гютри же – радостно храбр.

Так же, как характеры, были различны и их воззрения. Сидней, подобно тете Ревекке, примешивал к своей вере спиритизм и оккультизм. Сэр Джордж всецело подчинялся обрядам английской церкви. И тот, и другой допускали многообразие исповеданий, лишь бы они соблюдали основные заповеди Евангелия.

Два дня прошло без приключений. В молчаливом, глухом лесу только изредка пробегало какое–нибудь животное. Даже птиц не было слышно, кроме попугаев, время от времени испускавших резкий крик.

Ни одного человеческого следа. Фарнгем и Гютри стали думать, что Коренастые отстали. Даже Курам перестал подозревать их присутствие.

На третий день к полудню деревья расступились, образуя что–то вроде лесо–саванны, в которой островки деревьев чередовались с покрытыми травой пространствами и с пустынными местами.

Местность разделилась на два, заметно отличающихся пояса: на востоке преобладала саванна; на западе продолжался лес, пересекаемый просеками. Исследователи держались на грани обоих поясов, желая выяснить преимущества того и другого. Выходя за опушку леса, по саванне пролегало болото, поросшее высоким папирусом, зонтики которого трепетали при слабом ветре, беспрестанно рождавшемся и умиравшем. Все кругом было влажно, хаотично, потрескавшаяся земля представляла убежища для пресмыкающихся. Гигантские кувшинки разбрасывали свои листья, подобные водоемам, опутанные водорослями, дающими приют болотным тварям; птицы точно из берилла, плюща и серы скрывались при приближении человека.

– Сделаем привал, позавтракаем, отдохнем, – предложил Гертон.

Пока черные устраивали стан под баобабами, Мюриэль, сэр Джордж, Сидней и Филипп исследовали болотистые берега. Мюриэль остановилась у залива. Вокруг священных цветов водили легкие хороводы огромные бабочки, горя как огонь, и цветы жонкиля, и зеленовато–серые, огненно–красные и бирюзовые мушки; жаба длиной с крысу прыгнула в недвижную воду. Из воды показались мягкие, дряблые формы, раскрытые пасти, тут и там шарахались перепуганные черные рыбы – все говорило о чудовищной жизни.

Сказочное видение вывело Мюриэль из ее созерцания. Более чем какое–либо из встреченных в тысячелетнем лесу существ, представшее теперь пред ее глазами чудовище напоминало о жутком хаосе мира, о его темных силах. Это была длинная и толстая, как древесный ствол, змея с чешуйчатой шкурой. Туловище скользило с отвратительным проворством вслед за маленькой головкой со стеклянными глазами. Все, что есть отвратительного в дождевом черве, пиявке или гусенице, здесь было в колоссальных размерах… Змея остановилась. Нельзя было понять, видит ли она молодую девушку; ее глаза из блестящего камня не смотрели.

Дикое отвращение, зловещее головокружение сковали Мюриэль, и крик застыл у нее в горле. Страх перед могуществом этой гадины, вышедшей из низших областей жизни и казавшейся чудовищной нечистью, а также отвращение к ней были сильнее страха, испытываемого перед лютостью тигра или льва.

Явной угрозы еще не было. Смутный инстинкт пифона еще не освоился с вертикальными формами – двуногими существами. Но ноги Мюриэль подкосились, она споткнулась о сухую ветвь, упала на колени и казалась меньше. Возбужденный падением, пифон быстро скользнул, обвился огромным телом вокруг молодой девушки, и прелестное существо стало добычей гада… Снова она хотела крикнуть, но страх сжимал горло; голова пифона поднялась над бледным лицом и прекрасными, угасающими глазами; мускулы гигантского червя сдавливали кости, останавливали дыхание. Сознание меркло; смерть витала над ней; дух погрузился во тьму…

Сэр Джордж и Филипп шагали вместе по краю болота. Травы, вода, тростник, кустарник – все кишело жизнью.

– Здесь страшная плодовитость! – заметил сэр Джордж, – особенно насекомые…

– Насекомые – бич мира! – подхватил Филипп. – Взгляните на эту мошкару… ни одного уголка, куда бы они ни проникли. Они всюду, все готовы уничтожить и пожрать. Они нас съедят, сэр Джордж.

Не успел он произнести этих слов, как сэр Джордж, обогнувший островок папируса, испустил хриплый крик; глаза его расширились от страха.

– Какой ужас! – вскрикнул он.

В ту же секунду страх объял и Филиппа.

На выдавшейся полоске земли пифон продолжал обвивать Мюриэль, сжимая ее своими страшными кольцами. Голова с сверкающими глазами склонилась на плечо, страшные чары исходили от обволакивающей грации чудовища.

Филипп инстинктивно схватился за карабин, но сэр Джордж воскликнул:

– Револьвер и нож!

В один прыжок они были на мысу… Нельзя было угадать, видит ли их чудовище. Оно трепетало, извивалось, готовое пожрать свою добычу. Сэр Джордж и Филипп одновременно выстрелили из револьверов, изрешетив голову животного, и принялись кромсать громадное тело. Кольца подались и распались. Филипп выхватил молодую девушку и опустил ее на траву… Она уже приходила в себя, с блуждающей улыбкой на своем лице нимфы.

– Не нужно говорить моему отцу!

– Не скажем ничего, – пообещал сэр Джордж.

Она поднялась, тихо смеясь; к радости жизни примешивались еще страх и отвращение.

– Такая смерть была бы слишком чудовищной… Вы мне вдвойне спасли жизнь!

Глаза ее упали на жуткий труп пифона, она отвратила взор.

Гютри тоже шел по берегу болота. Этот пугающий мир, неустанно претворяющий мертвую материю в живую, по–своему приводил его в восхищение. Насколько мог видеть глаз, простирались болотные растения, питаемые водой, и сказочная жизнь кишела на глубине.

– Если б всюду была вода и земля, вся планета стала бы живой, – пробурчал Гютри, – да для нее одной воды почти бы хватило… Одно Саргассовое море – какая прорва!.. – Я думал, нашему пароходу никогда не выбраться. И какой неведомый мир живет на глубине – все эти кашалоты, зоофиты, акулы и аргонавты!.. А животные дна морской бездны, живущие на глубине 5–10 тысяч метров!.. Поистине, если б, как говорит Библия, воды вверху и воды внизу наполняли пространство, – все пространство ожило бы. Великолепно и отвратительно!

Его разглагольствования были прерваны каким–то хрюканьем. Он достиг фантасмагорической бухты, заполненной растениями, кочками и твердой землей, в которой могли укрыться десятка два стад. Ярдах в ста вырисовывалось фантастическое животное, вроде кабана, на длинных ногах, с огромной головой, толстой мордой, усеянной бородавками, темным хоботком, вооруженным выгнутыми клыками, острыми и массивными, голой кожей и длинной гривой на спине.

«Клянусь старым Ником[4], это вепрь, и адски красивый в своем роде», – подумал молодой человек.

Хрюканье продолжалось. Тупое, свирепое и воинственное животное привыкло отступать лишь перед носорогом, слоном и львом. Но когда выхода не было, оно и с ними вступало в бой, и сколько львов пало в сумраке тысячелетнего леса под ударами искривленных клыков!.. Однако, всегда готовый принять бой, вепрь сам не нападает. Это бывает лишь в часы безумья, часы дикого упоения любви, или когда им овладевает бешенство, порождаемое страхом, или же для того, чтоб расчистить себе путь.

Этот испускал враждебное хрюканье, потому что опасался нападения. Маленькие глазки меж волосатых пучков сверкали, покрытые бородавками щеки дрожали.

– У нас как раз недостает провизии, – пробурчал Гютри.

Но он еще колебался, привыкши щадить хорошо сложенных животных. Этот самец в расцвете сил мог бы породить еще сотни грозных вепрей. А Гютри, как Теодор Рузвельт, был за сохранение на долгие времена породистых животных, будь они красивы или чудовищны, если только они обладали большой силой, живостью и хитростью.

Пока он размышлял, второй вепрь выскочил из болота и вслед за ним еще десяток великолепных, страшных животных.

Охваченные беспокойством, все они издавали тревожное хрюканье и вдруг, разбежавшись, устремились на Гютри. Он отскочил влево, стадо промчалось, но первый самец слепо лез на него. Гютри не имел времени ни прицелиться, ни вытащить нож. Длинные клыки готовились его растерзать, когда страшный удар кулака со всего маха обрушился на голову животного за ушами. Вепрь покачнулся и отступил, издавая хриплый рев; глаза его метали искры… Сидней дико и весело хохотал, гордясь тем, что от его удара зашатался столь мощный зверь.

– Алло! Пора! Подходи! – кричал он.

Вепрь снова бросился на него, но янки отскочил влево, и его кулаки, как молотом, застучали по затылку, бокам и рылу зверя. Животное вертелось, извивалось, устремлялось вперед, задыхалось. Противники очутились у рва. Тогда Сидней внезапно схватил лапу вепря руками и, толкая его в плечо, свалил его в ил… Животное забилось, затем перевернулось и пошло на другую сторону. А Сидней в большем ликовании, чем Геркулес, победивший эриманфского кабана, кричал ему вслед:

– Дарю тебе пощаду, болотное чудище!

Глава VI

Пещера диких зверей

Лес становился гуще, листва – чаще, кустарники – непроходимее. Стало трудно идти. Пришлось податься на саванну. Здесь на красноземе росли тощие травы, чередуясь с голым скалистым пространством, лиловые змеи ускользали в расселины, голубые ящерицы грелись на скалах; там–сям всполошенный страус шагал по пустыне… И опять ничего кроме скал да лишаев, из века в век пожирающих камень… Наконец показалась цепь холмов, выставляющих свои ребра и зубцы.

Гютри, забравшись на одну из вершин, закричал от восторга. Затерянное меж тысячелетним лесом, степью и пустыней, озеро простирало за ней свои неиссякающие волны.

Лес, заполняющий восточную часть различными породами деревьев, отделялся от степи красными и бесплодными песками, в которых чахли даже лишаи. За кустарниками западной частью всецело овладевала степь.

В силу смежности столь разнообразных областей озеро видело на своих берегах всех диковинных зверей пустыни, степных хищников и бесчисленных гостей леса. Сюда приходили страусы и жирафы, и уродливый вепрь, и колоссальный носорог, гиппопотам и кабан, леопард и пантера, шакал, гиена, волк, антилопа, зебра, дромадер, павиан, горилла, генон и резвун, слон и буйвол, пифон и крокодил, орлы и коршуны, цапли, ибисы, журавли, фламинго, макаки и дрозды–рыболовы…

– Восхитительное убежище, созданное для всех животных Ноева ковчега! – воскликнул Гютри. – Сколько тысячелетий существовало это озеро? Сколько поколений кишащих здесь зверей, которых люди истребят или покорят себе еще до исхода двадцатого века, видело оно?!

– Вы думаете, что истребят? – возразил Фарнгем… – Если Богу будет угодно. Я же думаю, что Он этого не допустит!

– Почему? Разве не оказывает Он явного покровительства цивилизации в течение последних трех веков – в особенности англосаксонской? Не сказано ли в Писании: «…наполняйте землю и владычествуйте над птицами небесными и рыбами морскими, и над всякими зверями и гадами, ползающими по земле».

– Но там не написано: «Истребляйте!» А мы все истребляли без пощады, без милосердия, Сидней. Творение Божества оказывается в бренных руках человека. Нам кажется, что нужно сделать только жест. Мы сделаем этот жест, и он послужит нашей гибели, а свободные создания вновь будут процветать. Я не могу допустить мысли, чтоб все виды, до австралийских двуутробок и утконосов, могли сохраняться долгие века для того только, чтобы погибнуть от руки человека. Я ясно вижу разверзающуюся бездну, вижу, как народы вновь растворяются в народности, народности в племени, племена в кланы… Не подлежит сомнению, Сидней, что цивилизация умрет и возродится дикая жизнь!

Гютри разразился смехом.

– А я говорю, что заводы Америки и Европы задымят по всем саваннам, сожгут на топливо все леса. Но если б это оказалось не так, я не из тех, кто исходит слезами. Я примирился бы и с реваншем зверей.

– И я с этим примиряюсь, – мистически ответил Фарнгем, – ибо такова воля Божия.

С дикой грацией выскочили на мыс стая обезьян и уродливые гну, а три высоких страуса шагали по бесплодной равнине, удовлетворяя свойственный им инстинкт открытого пространства. Появились также буйволы, резвуны, прячущиеся в кустарнике, старый носорог, защищенный своим бороздчатым панцирем, тяжелый, страшный, неповоротливый, в полной безопасности благодаря своей силе, которой страшатся львы, и которая не уступает силе слона.

Робкие, проворные, возвышаясь над всеми животными длинной шеей и головой с тонкими рожками, промчались жирафы.

– Какая загадка, – недоумевал сэр Джордж. – Зачем эти странные формы? Зачем безобразие этого носорога и нелепая голова страуса?

– Все они красавцы в сравнении вот с этим, – вымолвил Гютри, указывая на безобразного гиппопотама. – Каково может быть назначение этих чудовищных челюстей, этих противных глаз, этого туловища гигантской свиньи!

– Будьте уверены, что все это имеет глубокий смысл, Сидней.

– Пусть будет так! – беззаботно вымолвил колосс. – Где нам разбить лагерь?

Осматривая пейзаж, они увидели нечто, приковавшее их внимание. На опушке леса показались колоссы. Они шли важно, страшно и миролюбиво. Их лапы казались стволами деревьев, туловища – скалами, а кожа – движущейся корой. Хоботы были подобны пифонам, а клыки – громадным кривым пикам… Земля дрожала под ними. Буйволы, вепри, антилопы и обезьяны сторонились с дороги; два черных льва укрылись в кустах; жирафы боязливо вытягивали шеи.

– Вы не находите, что слоны напоминают гигантских насекомых? – спросил Гютри.

– Правильно, – ответил сэр Джордж. – Я сравнил бы их с навозными жуками… Некоторые самки должны весить до десяти тысяч фунтов… Великолепное зрелище!

Громадное стадо слонов завладело озером. Вода забурлила; рев слонов огласил пространство; матери следили за слонятами, которые были величиной с диких ослов и шаловливы, как щенки.

– Если б не было на земле человека, не было бы никого могущественнее слона… и это могущество не было бы зловредным, – произнес задумчиво Фарнгем.

– Но оно было бы признано не всеми. Взгляните вон на того носорога, стоящего особняком на мысу. Он–то не отступил бы пред самым грозным хоботным властителем!.. Но не следует забывать о нашем лагере…

– Вон там, в саванне, у леса, я вижу голое пространство земли между тремя утесами, не очень близко, но и не слишком далеко от озера, – сказал сэр Джордж, протягивая в названном направлении руку, а другой держа у глаз бинокль. – Там будет легко разводить и поддерживать огонь.

Гютри взглянул в ту сторону и нашел место удобным. Но после некоторого молчания добавил:

– Я бы остановился еще на одном месте, вон там, оно образует в чаще кустарника полукруг. Если вы согласны, один из нас исследует это место, а другой пойдет к трем утесам.

– Не лучше ли пойти вместе?

– Я полагаю, каждый из нас соберет достаточно данных, чтобы принять решение. Издали оба места хороши. Если, в конце концов, окажется, что и то, и другое годятся во всех отношениях, метнем жребий. Так мы выиграем время.

– Я не совсем уверен, что мы от этого выиграем, но, вероятно, ничего не потеряем. Идем! – заключил Фарнгем, – хотя я и не люблю разделяться.

– Меньше чем на час!

– Идет! И что вы берете на себя?..

– Я полагал бы Три Утеса.

Гютри, сопровождаемый Курамом и другим негром, хотя и шагал быстро, но на то, чтоб дойти до леса, ушло добрых полчаса. Место оказалось просторнее, чем он думал, и он нашел его удобным. Две скалы были голые, с красными каменистыми склонами Третья, гораздо большая, – покрыта неровностями и расселинами. В одной из расселин росли фиговые пальмы. В одном месте был черный провал, служивший входом в пещеру.

– Ты, Курам, – приказал колосс, – осмотришь местность отсюда до острого утеса, а твой товарищ – до круглой скалы Сойдемся опять на этом месте.

– Остерегайся пещеры, господин! – заметил Курам. Гютри в ответ засвистел и направился к изрытому утесу.

Он представлял поразительную смесь архитектурных форм: зубчатая башня, одна сторона пирамиды, зачатки обелисков, какие–то своды, овалы, фронтоны, готические стрелки… На всем следы неустанной работы лишаев, стенниц и метеоров…

Это дикое место могло быть хорошим убежищем. Пещера и большие углубления намечали жилье; их можно было устроить так, чтобы они стали недоступны для диких зверей или же обратить их в неприступную для людей крепость.

– Лагерь придется разбить здесь, – подумал Гютри, но ему пришли на память слова Курама: «Остерегайся пещеры!»

Храбрость и осторожность смешивались в Гютри в неравных дозах. Столь же рассудительный, как Айронкестль, но более пылкий, он внезапно бросался на риск, случайности, ловушки, головокружительные приключения. Громадный запас энергии, требовавшей выхода, мешал ему в таких случаях обуздать себя, а спортивный опыт внушал ему чрезмерную уверенность в себе. В боксе ни один противник не мог устоять против него Он справился бы с самим Дэмпси. Он мог поднять коня вместе с всадником и делал прыжки, как ягуар…

Пещера была обширнее, чем он предполагал. Чьи–то крылья задели его: ночная птица таращила во тьме глаза, блестящие фосфорическим светом; извивались ползучие гады… Пришлось зажечь электрический фонарь… Вокруг янки кишели подземные твари, которых свет заставил искать убежища в щелях. Неправильный свод был усеян летучими мышами. Многие из них, растерянные, с тонким писком, оторвались от свода и принялись кружиться, судорожно взмахивая беззвучными крыльями.

Затем начались внушающие опасения галереи, а в конце пещеры в расселины стал просачиваться мутный свет.

Путешественник вошел в одну из расселин, которая скоро стала слишком узкой. Когда он направил внутрь свет фонаря, пред ним скрылось волнующее зрелище. В конце расселины, в отдалении сбоку, два отверстия с отломанными краями, одно с наклоном вправо, другое – влево, позволяли видеть новые пещеры. Они, должно быть, открывались на западной стене утеса, которой Гютри еще не осматривал. Сюда пробивался смутный свет, на фоне которого электрические лучи чертили лиловатые конусы. В правой пещере три льва и две львицы вскочили, испуганные необычным светом. Львята лежали в темном углу. Дикая поэзия была в этих странно связанных семьях диких зверей. Самцы не уступали вымершим львам Атласских гор, а самки заставляли вспомнить о светлошерстых тигрицах.

– Как прекрасна жизнь! – подумал Гютри.

Он засмеялся. Эти страшные звери были в его власти. Два–три удара из слоновьего ружья, и цари зверей вступили бы в вечную ночь. В нем воспрянула душа древних охотников. Гютри вскинул свое ружье на плечо. Но его взяло раздумье, вмешалась осторожность, потом вдруг его охватила сильная дрожь: обернувшись, он увидел вторую пещеру, с еще более страшными обитателями. Ни в одном из обширных американских зверинцев Сидней не видел львов, подобных тем, которые стояли здесь в полутьме. Казалось, они пришли из глубины доисторических времен, эти гиганты, подобные тигро–льву или felti spelaea шелльских раскопок.

Молния сверкнула по красному граниту. Все львы испустили согласный рев. Гютри слушал их, задыхаясь от восторга. Он прицелился еще раз, но, уступая какому–то невыразимому чувству, покачал головой и стал отступать. «Лагерь здесь не удастся разбить!» – подумал он.

Очутившись наружи, он быстро направился к Кураму и другому негру, шагавшим по направлению к скалам, и сделал знак не ходить дальше. Они остановились, дожидаясь гиганта, который спешил, так как с минуты на минуту львы могли выйти из своего логова. Рев зверей замирал. Обладая неважным чутьем и ленивым умом, они, вероятно, продолжали еще оставаться как бы в гипнозе перед щелью, в которую брызнули лучи таинственного света.

Вдруг рев рассек пространство, и появились лев с львицей. Это не были те громадные хищники, которых он видел во второй пещере, но и их рост поразил Курама. В их позах сквозила беспечность. Еще не наступил час, в который эти властелины царства животных развертывают свою страшную силу. Больше чем тигр вне ночной тьмы лев как бы вянет. Для войны, так же как и для любви, ему требуется бледное мерцание звезд, черный хрусталь ночей.

Лев ступал рядом с львицей, которая шла, крадучись, чуть не ползком. Сидней зарядил ружье и щелкнул затвором. В магазине было шесть зарядов.

Новый рев прорезал пространство, и лев–великан, в свою очередь, вынырнул в тени скал.

– Черт возьми! – выругался Гютри… – Мы играем со смертью.

Первый лев бросился и в шесть прыжков был уже на полпути от янки, второй оставался неподвижным, во власти звериных грез, не стряхнув еще с себя пещерных теней.

Теперь о бегстве нечего было и думать. Сидней повернулся к зверю и выстрелил одновременно с Курамом и его товарищем. Пуля слоновьего ружья задела череп льва и взорвалась в двухстах шагах; пули негров не причинили зверю никакого вреда.

Три громадных прыжка – и рыжее тело льва, как скала, грохнулось на то самое место, где стоял человек, но тот отскочил в сторону, и когти и зубы льва ударились об острое лезвие охотничьего ножа. Слоновье ружье грохнуло вторично – и невпопад, так как прыжки зверя и человека не давали возможности прицелиться… Одного из них ждал вечный мрак.

Негры взяли опять на прицел, но Гютри был перед самым зверем, и они боялись выстрелить, не доверяя своей ловкости.

Чтоб напугать льва, Гютри испустил дикий крик; лев ответил ревом. Две силы столкнулись. Лев стал на задние лапы, выпустив когти, раскрыв пасть, откуда торчали гранитные клыки… Но у человека было оружие: он нагнулся и до рукоятки воткнул длинный охотничий нож в грудь зверя.

Но тот не упал. Он взмахнул лапой и всадил когти в бок янки, стараясь ухватить громадной пастью его голову… Сидней понял, что охотничий нож не задел сердца льва и кулаком левой руки ударил его по ноздрям, заставив льва поднять морду.

Тогда человек, вытащив оружие, вторично нанес удар, не имея возможности прицелиться из ружья.

Задыхаясь и хрипя, два гиганта – человек и хищник – с остервенением набросились друг на друга. Поверженным оказался зверь…

В глазах у Гютри потемнело. В последнем напряжении он ударился головой о скалу и почти потерял сознание. А львица была от него в каких–нибудь трех прыжках, и за ней следовал черный лев. Сидней понял опасность положения и напрягся для смертельной борьбы, но прежде чем он овладел бы своими мышцами, звери растерзали бы его…

В этот критический момент появился сэр Джордж, в одно время с Филиппом, показавшимся на вершине холма…

Оба прицелились и одновременно выстрелили в львицу. Едва прозвучали выстрелы, животное завертелось и рухнуло с дважды пробитым черепом. Падая, львица ударилась о черного льва, который, остановившись, стал обнюхивать издыхающего зверя. Но прозвучали новые выстрелы, и черный лев, в свою очередь, распростился с лесом, степью и опьяняющими ночами.

Сбежались все. Негры выли от радости, Гютри высоко поднимал голову в сознании своей силы… Опасность миновала. Леввеликан исчез за скалами; какой–то бесформенный страх заставил прочих хищников отступить…

– Еще немного, и мне привелось бы узнать, что делается на том свете, – сказал Гютри, несколько бледный, с нескрываемой радостью пожимая руки сэра Джорджа и Филиппа. – Таких стрелков, как вы, немного найдется, хотя бы и в Капштадте.

– Ну, решительно не следует больше разбредаться поодиночке, – сказал Гертон, прибежавший вместе с Мюриэль.

– Господин правду говорит, – подтвердил Курам. – И не следует забывать о Коренастых… Курам заметил следы; Курам не удивится, если они расставят ловушку.

Глава VII

Тайное преследование

Жизнь умело заживляла раны гориллы, над которыми поработала смерть. В глубине помертвевших орбит, %од жесткими дугами бровей глаза вновь начинали всматриваться в мир. Горечь и недоверие упорно держались в душе животного. Он видел себя пленником каких–то подозрительных существ, чуть ли не себе подобных. По временам его лоб странно морщился: в голове мелькали образы забытых пейзажей, силуэты подруг… При приближении людей он ощетинивался, инстинктивно уклоняясь от смертельной опасности, которой можно ожидать от всякого существа.

Но присутствие одного он выносил с кротостью. При появлении Гертона лесной житель поднимал свою тяжелую голову, и в зрачках его вспыхивал огонек. Он миролюбиво смотрел на это бледное лицо, на светлые волосы, на эти руки, утишавшие его боль и кормившие его. Несмотря на постоянные вспышки страха и недоверия, жесты Айронкестля от повторения становились привычными, и эта спасительная привычка внушала в его присутствии чувство безопасности. Горилла верила ему, и каждый жест этого человека действовал успокаивающим образом. Животное знало, что на свете жил кто–то, от кого оно ежедневно получало пищу, источник жизни. Постоянно возобновляясь, эти впечатления становились глубже, сознательнее. Между несходными духовными мирами происходило смутное взаимодействие.

Вскоре приход Айронкестля стал встречаться с радостью. В его присутствии животное, чувствуя себя в безопасности, подпускало к себе и других. Но как только он удалялся, оно начинало дико ворчать…

Коренастых приручить оказалось невозможно. Необузданная вражда светилась в глубине их зрачков. Их непроницаемые лица или оставались странно неподвижными, или в них, как молния, сверкало убийственное отвращение. Они принимали уход и пищу без тени благодарности. Их недоверие сказывалось в бесконечных обнюхиваниях и ощупываниях, которым они подвергали всякую приносимую им пищу. Одна только Мюриэль, казалось, не возбуждала их ненависти. Они смотрели на нее неотрывно, и по временам какое–то загадочное выражение пробегало по их отвисшим губам.

Чувствовалось, что они постоянно настороже. Глаза их /впитывали в себя все образы, слух улавливал малейшее колебание.

После приключения со львами их бдительность еще более «усилилась. Однажды утром Курам сказал:

– Их племя очень близко. Оно с ними говорит.

– Разве ты слышал голоса? – спросил Айронкестль.

– Нет, господин, не голоса, а знаки – на траве, на земле, на листьях и на воде…

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, господин, потому что трава срезана с промежутками или же сплелась; потому что на земле проведены борозды, потому что листья подняты или сорваны так, как не делают животные, а на воде плавают перевитые ветки. Я все вижу, господин!

– А ты не знаешь, что это значит?

– Нет, господин! Я не знаю их знаков, но они думают только о том, как бы сделать нам зло. И те, кого мы взяли, становятся опасными для нас. Нужно их убить или пытать.

– Зачем их пытать?

– Чтобы они раскрыли свои тайны. Айронкестль и его товарищи слушали с изумлением. – Но что они могут сделать?

– Они могут помочь расставить для нас ловушки.

– Нужно только лучше следить за ними и связать их.

– Не знаю, господин. Даже связанные, они сумеют помочь своим.

– А если их пытать, они заговорят?

– Может быть, и заговорят… Один из них не так мужествен, как другие. Почему не попробовать? – простодушно спросил Курам. – А потом убить.

Белые не ответили, сознавая всю разность миросозерцании.

– Следует прислушиваться к мнению Курама, – задумчиво вымолвил Айронкестль, когда их проводник замолчал и удалился. – Это очень смышленый в своем роде человек.

– Несомненно! – процедил Гютри. – Но что же нам делать? Его совет, в сущности, единственный разумный. Нужно бы их попытать, а затем убить.

– Вы не сделаете этого, Гютри! – с ужасом воскликнула Мюриэль.

– Нет, я этого не сделаю, но это следовало бы сделать, хотя бы только ради вас, Мюриэль. Это дьявольские гады, готовые на всякое злодеяние, преступный сброд, и вы можете быть уверены, что они–то не замедлили бы изжарить и скушать нас.

– Напрасная трата слов. Убивать их мы не станем, пытать тоже, – вмешался Айронкестль. – Кроме того, они и не смогли бы нам ничего рассказать… Как бы мы их поняли?

– Курам, может быть, понимает.

– Нет, он может только угадывать. А этого недостаточно.

– Вы правы, – сказал Филипп. – Мы их не уничтожим. Но что же с ними делать? Оставлять их здесь опасно.

– Ответ в вашем же вопросе. Освободить их, что ли?

– А нельзя ли, соединив нашу хитрость с хитростью негров, перехитрить их?

Айронкестль поднял брови и пристально посмотрел на Филиппа.

– Если говорят земля и вода, трава и листья, разве нельзя исказить эти знаки?

– Об этом я и сам думал, – сказал Айронкестль. – Вероятно, это можно бы сделать. Притом так просто завязывать им глаза во время перехода, или же обертывать голову. Ночью их можно держать в палатке…

– Нужно бы еще заткнуть им глотку и уши.

– Им будет очень тяжело! – вздохнула Мюриэль.

– Это ненадолго. Курам утверждает, что они не покидают леса дальше, чем на день пути. Ведь этот лес не бесконечен.

– Позовем Курама, – сказал сэр Джордж. Курам выслушал молча план белых.

– Хорошо! – ответил он, – Курам будет зорко смотреть, и товарищи тоже… Но хитрость Коренастых неисчерпаема. И всегда нужно опасаться побега. Вот что я только что нашел.

Он показал пучок фиговых листьев, связанных стебельками травы; у некоторых были оторваны края, другие продырявлены симметрично.

– Один из пленников уронил этот знак у кустарника… И это заставляет призадуматься. Почему бы их не убить? – вздыхал Курам, поднимая руки к лицу.

Надзор усилился. Весь день пленных держали с закрытыми лицами. Ночью в их палатке ставили стражу, а выпуская погулять, спутывали ноги. Но, невзирая на все предосторожности, они были предметом постоянного беспокойства.

Сквозь маску бесстрастия Айронкестль, Филипп и Мюриэль стали улавливать мелькавшее в глазах коварство, в легком содрогании рта или ресниц читать их ненависть и их надежды. Когда их лишили возможности шпионить в продолжение целого дня, они стали проявлять бешеную злобу. Вся их поза выражала скрытую угрозу, а самый несдержанный из них бормотал какие–то слова, в которых легко было угадать ругательства…

Но затем, казалось, они покорились своей участи. При свете костров, на бивуаке, они сидели неподвижно, погруженные в тайные думы.

– Ну, – спросил однажды вечером Филипп Курама, – они все еще говорят со своими?

– Говорят, – серьезно ответил Курам. – Они слушают и отвечают.

– Но каким образом?

– Они слушают в вое шакалов, леопардов, гиен, в крике ворон… А отвечают посредством земли.

– А разве вы не стираете их знаков?

– Стираем, господин, но не все, так как мы не все знаем. Коренастые хитрее нас!

Была очаровательная ночь. Легкий ветерок дул с земли к озеру. Костры пылали ярким пламенем. Из чащи леса доносился ропот жизни. Филипп смотрел на созвездие Южного Креста, трепетно отражающееся в воде… На минуту рядом с ним очутилась Мюриэль. Окутанная красным светом и голубым сумраком, она скользнула, как видение. Он сладостно и по временам мучительно вдыхал ее присутствие; она пробуждала в нем все, что есть таинственного в сердце мужчины. Вскоре ночь стала такой волшебной, что Филипп почувствовал, что никогда ее не забудет.

– Нет ничего менее похожего на ночь в Турене, – сказал он. – И, однако, эта ночь напоминает мне именно одну туренскую ночь, ночь на берегу Лауры, у замка Шам–бор. Только та была успокаивающая, а эта страшная.

– Почему страшная? – спросила Мюриэль.

– Здесь все ночи страшные. В этом – мрачное обаяние природы.

– Это правда! – прошептала молодая девушка, содрогнувшись при воспоминании о кольцах пифона. – Но я думаю, мы еще пожалеем об этих ночах.

– Глубоко пожалеем! Здесь пред нами раскрылась новая жизнь! И какая могучая!

– Мы видели Начало, о котором говорит Библия.

Он склонил голову, зная, что ни одним словом нельзя оскорбить верований Мюриэль, впитанных ею от поколений веровавших женщин и мужчин. Как и Гертон, она жила двумя разными жизнями: в одной была ее вера, никогда не затрагиваемая разумом, в другой – свершался земной жребий, и здесь она думала свободно, применяясь к обстоятельствам.

– А кроме того, – с некоторой робостью продолжал он, – здесь сияла вокруг нас ваша красота. А большей сладости не может быть! С вами, Мюриэль, мы всегда оставались в том мире, где господствуют люди… с вами наши палатки– человеческие жилища, наши вечерние огни – домашний очаг. Вы – символ самого прекрасного и радостного в человеке! Вы – наша лучшая надежда и предмет нежнейшей нашей тревоги.

Она слушала его с любопытством и легким вниманием, чувствуя себя любимой. Но хотя сердце ее было смущено, она еще не знала, предпочла ли бы она Филиппа всем другим мужчинам, и она осторожно выбирала слова.

– Не нужно преувеличивать, – сказала она. – Я не такое сокровище… И чаще всего я не утешение, а обуза.

– Я не преувеличиваю, Мюриэль. Даже если б вы не были столь прекрасной, и тогда было бы несравненной милостью видеть вас в нашей среде, так далеко от нашей светлой родины!

– Ну, для одного вечера довольно много обо мне сказано, – прошептала она. – Лучше взгляните, как очаровательно дрожат звезды на ряби озера.

Она стала напевать:

Twinkle, twinkle, little star,

Oh, I wonder, what –you are[5]

– Я вижу себя маленькой девочкой, тоже у озера, вечером, в родной стране, и кто–то около меня напевает эту песенку…

Вдруг она остановилась, обернулась, и оба увидели пробирающегося ползком мимо костров и бросившегося в озеро Коренастого.

– Это один из наших пленников! – воскликнул Филипп.

Курам, два негра и сэр Джордж уже бежали вдогонку. Они остановились, устремив глаза на водную равнину. Там копошились пресмыкающиеся, гады, рыбы, но ни одной человеческой фигуры не было видно.

– Лодки! – приказал Гертон.

В одну минуту разборные лодки были готовы, и два отряда, одетые в свои доспехи, двинулись по озеру. Но все поиски были напрасны: пленник или скрылся, или утонул.

Было непонятно, каким путем Коренастый бежал, так как он был связан, и палатка с пленными бдительно охранялась двумя часовыми.

– Видите, господин! – сказал Курам по возвращении лодок.

– Вижу, – печально ответил Айронкестль, – что ты был прав: этот Коренастый оказался хитрее нас.

– Не только он, господин. Его освободило их племя.

– Племя? – насмешливо воскликнул Гютри.

– Племя, господин. Оно доставило орудие, чтоб разрезать веревки… и, может быть, жгучую воду.

– Что это за жгучая вода? – спросил с тревогой Гертон.

– Это вода, которая выходит из земли, господин… Она жжет траву, деревья, шерсть и кожу. Если Коренастые налили этой воды в углубление какого–нибудь камня, она могла помочь пленному.

– Посмотрим!..

Но пол палатки не обнаружил никаких следов какого–либо едкого вещества.

– Курам любит рассказывать басни! – проворчал Гютри.

– Нет, – сказал сэр Джордж, – вот здесь обрывок веревки, явно обгорелый.

– Нет! – отрицательно –покачал головой Гертон, продолжавший осматривать кусок веревки. – Это сожжено не огнем.

– Тогда почему же они так медлили воспользоваться этой проклятой жидкостью?

– Потому что жгучую воду нелегко достать, господин, – ответил Курам, слышавший вопрос. – Можно идти целые недели и даже месяцы, и не встретить ее.

– Напрасно мы не взяли с собой собак, – заметил Филипп.

– Тогда нужно было бы ждать, пока их доставят с Антильских островов или из Вера–Крус, а у нас не было времени.

– Выдрессируем шакалов, – полушутя–полусерьезно предложил Гютри.

– Я предпочел бы довериться горилле, – возразил Айронкестль. – Коренастых она особенно ненавидит.

– Это правда, господин, – вмешался Курам. – Бессловесный человек – враг Коренастых.

– А ты считаешь, что его можно выдрессировать?

– Тебе можно, господин, но только одному тебе!..

Гертон принялся за дрессировку гориллы. В первые дни, казалось, ничто не могло пробить гранитный череп. Когда гориллу сводили с Коренастыми, ее охватывало сильное возбуждение, от которого она вся дрожала; расширившиеся зеленоватые глаза метали молнии и выражали свирепую ярость. Но несколько дней спустя что–то как бы вспыхнуло в сознании животного, подобно внезапно распускающимся тропическим цветам. А еще некоторое время спустя животное, казалось, окончательно поняло, что оно должно следить за пленными.

Оно садилось на корточки перед их палаткой, обнюхивало, осматривалось кругом. И вот однажды Курам подошел к сидящему у огня Гертону и сказал:

– Господин, бессловесный человек почуял Коренастых. Они близко.

– Все на местах?

– Да, господин. Но нападения нечего бояться.

– Так чего же еще?

– Не знаю. Нужно следить за припасами, за пленными и за землей.

– За землей? Почему?

– Коренастые знают пещеры, вырытые их предками… Гертон понял, что хотел сказать негр, и, погрузившись в свои мысли, направился к горилле. Та была страшно возбуждена, прислушивалась и принюхивалась, шерсть на макушке ее черепа вздымалась.

– Ну, как дела, Сильвиус?

Гертон приласкал животное. Сильвиус ответил неопределенным движением, намеком на ласку, и глухо зарычал.

– Ступай, Сильвиус!

Животное направилось к западному концу лагеря. Здесь его возбуждение достигло высшей степени и, присев на корточки, оно принялось рыть землю.

– Вы видите, господин, – сказал подошедший Курам. – Коренастые в земле.

– Так, значит, наш лагерь расположен над пещерой?

– Да, господин.

Гертон оставался в нерешительности и тревоге. Курам лег, приложив ухо к земле.

– Они там! – сказал он.

Ворчание Сильвиуса, казалось, подтверждало эти слова.

Крик ужаса вдруг прорезал тьму. Кричала женщина, и этот крик заставил затрепетать Гертона.

– Это Мюриэль! – воскликнул он.

Он бросился к палатке молодой девушки… Карауливший ее черный страж неподвижно лежал на земле. Гертон поднял полотняный занавес, закрывавший вход, и направил внутрь свет электрического фонарика.

Мюриэль не было.

Глава VIII

Мюриэль во тьме

Среди палатки виднелось овальное отверстие, в которое могли пройти двое мужчин. Рядом лежала глыба зеленого порфира.

Гертон бросился туда, призывая на помощь. Неправильные ступени уходили во тьму. Айронкестль стал спускаться, не ожидая подмоги. Дойдя до последней ступени, он увидел подземный коридор, но сажен через двенадцать дорога оказалась загражденной грудой земли и булыжника.

Прибежали Филипп, Сидней и сэр Джордж.

– Проклятье! – воскликнул Гютри, охваченный дикой яростью.

– Нужно договориться, как действовать! – заметил сэр Джордж.

Голова шла кругом у Филиппа, сердце его било тревогу. Все принялись ощупывать землю, в надежде найти выход.

– Курам, – приказал сэр Джордж, – вели принести лопаты и заступы.

К Гютри после минутной растерянности вернулись его разум и хладнокровие.

– И мой бурав! – добавил он.

Готовясь к отъезду, он предусмотрел, что им может встретиться каменная или деревянная преграда, которую понадобится преодолеть. В сопровождении Дика и Патрика он отправился за снарядом. Это была хитроумная машина, смотря по обстоятельствам, могущая действовать механически или ручным способом. При сравнительной легкости ее, для переноса достаточно было двух человек.

Десять минут спустя, машина была на месте. Сидней наполнил резервуар, пустил ее, и проход был проложен в пятьдесят раз быстрее, чем это сделали бы заступы и лопаты.

Айронкестль первым устремился в освобожденный коридор. Путь освещался электрическими лампами, но никакого следа Мюриэль и Коренастых не было видно. Скоро пришлось нагибаться, затем стенки коридора так сблизились, что стало невозможно идти вдвоем.

– Я пойду вперед! – объявил решительным, почти повелительным тоном Гютри…

– Нет, дядя, нет! – добавил он, оттаскивая упиравшегося Гертона. – Моя сила будет нам лучшей защитой. Я легче, чем кто другой, сломаю препятствия и восторжествую над тем, кто осмелится вступить с нами в бой!

– Но, – возражал Гертон, – коридор может оказаться слишком узким для тебя.

– Тогда я лягу, и вы пройдете по мне.

Гютри спорил, продвигаясь вперед. Логика вещей действительно требовала, чтоб он шел впереди, тем более, что только он да сэр Джордж и Патрик успели надеть непроницаемые для стрел костюмы.

Коридор не становился уже, хотя нагибаться приходилось все сильнее, и еще немного – пришлось бы пробираться ползком. Но своды вдруг стали выше, проход расширился, и сэр Джордж вдруг издал хриплое восклицание: он нашел платок, принадлежавший Мюриэль.

Гертон взял его и прижал к губам.

– По крайней мере теперь мы– уверены, что она проходила здесь! – заметил Гютри.

Слабый свет стал проникать в подземный коридор, и почти внезапно показалось озеро, освещенное луной.

В продолжении нескольких минут все стояли, устремив взгляд на воду, в которой трепетно мерцали созвездия Сириуса, Ориона, Девы и Южного Креста. Шакалы завывали в саванне, громадные лягушки квакали так, точно мычали буйволы…

– Ничего!.. – прошептал сэр Джордж.

На озере виднелись три островка, покрытые деревьями. Они–то и приковали внимание путешественников.

– Должно быть они переправили ее туда! – жалобно воскликнул Гертон.

По еще щекам текли крупные слезы. Все его обычно бесстрастное лицо перекосилось от боли; он рыдал:

– Я сделал непростительную вещь… и тысячу раз заслужил пытки и смерть…

Отчаяние Филиппа было не меньше отчаяния отца. Безграничный ужас окутал его душу, а чувство бессилия еще более усугубляло его тоску.

Гютри, с сверкающими фосфорическим блеском глазами, протягивал кулаки по направлению к островам.

– Мы ничего не можем сделать! – властно сказал сэр Джордж. – Продолжая бесполезно рисковать жизнью, мы потеряем все шансы к ее спасению.

Он осмотрел берег. Это был почти отвесный утес. Нечего было думать о том, чтоб вскарабкаться на него: почти наверняка можно было нарваться на Коренастых, и в один миг они уложили бы всех, на ком не было непроницаемых плащей. Здесь, под отвесной скалой, у открытого до самых островов озера, никакой неожиданности не могло быть.

– Что же нам делать? – печально спросил Гертон.

В своей скорби он почувствовал потребность передать руководство более спокойному.

– Можно сделать только одно: вернуться к стоянке тем же путем, как пришли… Потом снарядить лодки и исследовать острова…

– Правильно! – сказал Гютри, возбуждение которого стало уступать спокойному инстинкту охотника. – Не будем действовать опрометчиво. Скорей за дело. Я заключаю шествие…

– Нет! – возразил сэр Джордж. – При отступлении первым с конца буду я: мне легче обернуться лицом к неприятелю, если враг нас настигнет.

Сидней уступил. Отряд быстро возвращался тем же подземным коридором.

Дойдя до сверлильной машины, англичанин прошептал:

– Еще наше счастье!.. Ведь выход, наверняка, мог быть завален…

Потребовалось больше получаса, чтобы наладить разборную лодку. Гертон и Филипп переживали состояние осужденных на смерть, но напряжением воли принуждали себя действовать последовательно. Как и Гютри, они находили, что нельзя упускать ни одного шанса. Сэр Джордж с Патриком, Диком Найтингейлом и большей частью негров должны были остаться охранять лагерь. В погоню же должны были выйти Айронкестль, Гютри, Филипп, четверо негров, включая Курама, и горилла. Последняя должна была заменить собаку.

Негров облекли в одеяние из просмоленного холста, с трудом проницаемого для стрел, только горилла отбивалась от всякой одежды.

Прежде чем сесть в лодки, проделали опыт: отпустили Сильвиуса, и он сейчас же направился к подземелью. Следовательно, нельзя было предположить, чтоб Коренастые показывались на поверхности земли, по крайней мере близ лагеря. С другой стороны, и подъем Мюриэль на скалу казался Неосуществимым. Все предположения сводились к одному – к бегству через озеро.

– Плывем! – заключил Гютри, – нужно же, наконец, решиться на что–нибудь!

Мотор задрожал, и лодка поплыла по как бы застывшему в оцепенении озеру. Она причалила к первому острову.

Айронкестль, Гютри и Филипп сошли, взяв с собой самца–гориллу, проявлявшего явные признаки раздражения.

– Они здесь проходили! – сделал заключение Айронкестль.

Ящерица прыгнула в озеро; быстро проскальзывали в тумане какие–то животные; лесная малиновка порхала между ветвями.

Лесной житель, обнюхав землю, бросился бежать по острову. Он снова стал диким и страшным. Его прежняя душа возродилась, а вместе с ней ожили все инстинкты, влекущие его к тайнам леса.

– Он на свободе! – пробурчал Гютри. – Если ему придет фантазия взобраться на дерево – только мы его и видели!

Горилла, пересекши остров по диагонали, подбежала к маленькой бухте. Филипп наклонился и поднял какой–то блестящий предмет, лежавший в кустах: это была черепаховая шпилька.

– Мюриэль! – простонал отец.

Горилла хрипло ворчала, но дальше не двигалась. Когда Гертон положил обезьяне руку на плечо, она ответила почти человеческим жестом.

– Нет никакого сомнения, – заявил Гютри, – они отплыли отсюда. Едем на другие острова…

Их было три и несколько маленьких островков. Исследователи не нашли больше никакого следа прохождения Коренастых.

– Создатель! – молил Гертон, воздев руки к звездам, – смилуйся над Мюриэль! Возьми мою жизнь взамен ее!..

Часть вторая

Глава I

Люди, живущие в воздухе

Уамма, Голубой Орел, влез на баобаб. В ветвях дерева были три шалаша, в которых помещались его жены, дочери и сыновья. Снежные пряди серебрились в темной шерсти его волос, но в членах его жила мощь, в груди – мужество, а под черепом из гранита – хитрость.

Янтарный взгляд скользил по делебам, масленичным пальмам, думам, панданусам, драконникам, перемежающимся с фиговыми пальмами и нардами. Среди них баобабы выделялись, как громадные острова. Из века в век в их ветвях строили шалаши Гура–Занка, Звездные люди. Построенные конусом, наподобие громадных муравейников, эти шалаши были непроницаемы для солнца и могли устоять против дождей.

Уамма был военачальником пяти кланов, составляющих род. В них входило до пятисот воинов, вооруженных нефритовыми топорами, дубинами и стрелами. Были и еще племена на Востоке, и еще другие – в долине Мертвых. Они вели войны между собой, так как люди сильно плодились. Пленников и пленниц пожирали. Но иногда они вступали в союз, чтоб отразить нападения Коренастых, зарившихся на эту плодородную землю.

В этом году война только что окончилась. Люди Уамма, одержав победу над сыновьями Красного Носорога и Черного Льва, взяли в плен пятьдесят воинов и шестьдесят женщин. Теперь победители готовились к пиршествам, которые продлятся до новолуния. Пленных держали погруженными в озеро до шеи. Там они будут мариноваться до того, как их заколют: от этого их тело станет нежнее и вкуснее.

На Большой Просеке развели костры. Уамма знал, какие надо произнести слова и какие проделать жесты, чтоб умилостивить всесильные вещи, которые есть и в воде, и в земле, и в ветре, и в солнце.

Гура–Занка были хорошо осведомлены о всей иерархии этих сил. Есть такие, которые, будучи невидимы, походят на людей или животных: это самые малые и наименее страшные. Другие подобны громадным растениям: их власть непостижима. Есть и такие, которые не имеют определенной формы и границ: они текут, меняются, вырастают и уменьшаются. Голос их – это гроза, молния, пожар и наводнение. Это не существа, а вещи: существа пред ними ничто.

Поднявшись на баобаб, Уамма крикнул зычным голосом, и на его клич собрались его сыновья и зятья. Тогда Уамма стал держать речь:

– Сыновья избранных кланов… первых в воздухе… ваш вождь Уамма приказывает вам: пусть по одному воину с каждого десятка соберутся в путь и двинутся на Восток и на Запад, на Север и на озеро… Там ходят неведомые люди, с верблюдами, ослами и козами. Некоторые из них странного вида и не походят ни на Сыновей Звезд, ни на сыновей Красного Носорога, Черного Льва или Болота, ни даже на Коренастых. Лица у них бесцветные, волосы, как солома, и невозможно понять, какое у них оружие… Пусть наши воины окружат их караван. В этот вечер он остановится у наших пределов. Мы их истребим или войдем с ними в союз! Балюама поведет воинов, а завтра Уамма пойдет следом с тремя сотнями человек. Я кончил.

И Балюама собрал по одному воину с каждого десятка, сначала под баобабом Голубого Орла, затем по всему лесу, и отправился в путь, чтоб окружить людей с бесцветными лицами.

– Ладно! – сказал Голубой Орел, когда экспедиция двинулась в путь. – Да будет священна победа!

Хегум, Человек Звучного Рога, затрубил ко всем четырем небесам; все кланы сошлись на Большой Просеке, и Голубой Орел произнес зычным голосом:

– Гура–Занка – властители леса и озера. Когда сыновья Красного Носорога и Черного Льва восстали на нас, мы раскроили им череп, вспороли живот и пронзили сердце. Их кишки валялись по земле, и кровь их текла, как красная река. Мы взяли в плен много воинов, женщин и детей. Двадцать воинов, которые вымачивались в озере целую ночь и весь день, готовы для великого жертвоприношения…

Кланы испустили громкий и протяжный клик, подобный львиному рыканию. Однако, они не были свирепы. В те времена, когда воинственная стрела отдыхала, они были благожелательны и без ярости встречались с людьми соседних племен. Но будучи освящена, война вменяет в обязанность поедать пленных.

– Пусть зажгут костры! – приказал Голубой Орел. Костры зажглись. Их огни вступили в борьбу с уходящим светом надвигающихся сумерек и покрыли свет нарастающей луны, наполовину серебряной, наполовину точно покрытой пеплом.

Потрясая факелами, кланы спустились к берегу озера. Военнопленные мокли в нем со вчерашнего дня. Видны были только их головы, так как тела их были привязаны к гранитным глыбам. Уготованная им судьба была им известна, и они нисколько не удивились при виде факелов.

– Сыны Красного Носорога и Черного Льва! – возгласил Уамма, – в день своего рождения человек уже близок ко дню своей смерти. Где все бесчисленные предки? И где скоро будут те, кто теперь обрекает вас в жертву! Ваша смерть славна, сыновья Носорога и Льва… Вы сражались за свои кланы, а мы за свои… Многие из сыновей Орла пали под вашими стрелами. Мы не питаем к вам злобы, но нужно повиноваться вещам, ибо вещи – все, а люди – ничто…

Пленников уже вынули из ила. Они не держались на ногах, и их нужно было нести к кострам на руках. Увидев женщин, которые несли им, в силу освященного тысячелетиями обычая, пироги с просом, они стали смеяться: трапеза побеждённых священна так же, как пир победителей. Сыновья Черного Льва и Красного Носорога забыли о смерти и стали поедать пироги.

Уамма тем временем дал сигнал и начал обрядовые танцы. Один воин, с лицом, окрашенным в красную краску, как бы вымоченным в крови, бил в коробок из драконника, а двое других играли на флейтах, сделанных из тростника. Выбиваемая дробь нестройно и глухо аккомпанировала монотонному напеву флейт; несколько воинов с потухшими лицами очень медленно изгибались в такт. Но вот флейты заиграли быстрее, дробь посыпала чаще, зрачки загорелись пока еще неясным огнем, тела в такт музыки стали извиваться сильнее, и к мужчинам присоединились женщины. Затем дробь яростно застучала, флейты завыли, как шакалы, и Гура–Занка свились в дикий хоровод. Они сплетались, резко вскрикивая, образовывали волнующуюся массу или же катались по земле с ревом и воем. Дикое опьянение зажглось в глазах. Мужчины и женщины кусали друг друга, текла кровь.

Недвижно, с бесстрастным лицом, стоя на холме, Уамма созерцал это зрелище. Но в момент, когда остервенение грозило перейти в убийство, он испустил три грозных клика, и почти мгновенно воцарилась тишина. Луна – из ртути и перламутра, казалось, спустилась на вершину баобабов, свет костров затмевал звезды, и пленники, съев свое месиво, ожидали смерти.

Голубой Орел подал знак. Вооружившись зелеными жертвенными ножами, воины бросились на них. Пленные, охваченные внезапным страхом, испускали глухие стоны, пытались встать и умоляюще протягивали руки.

Схватив каждый свою добычу, воины устремили глаза на Уамму. Вождь поднял руку, и нефритовые ножи вонзились в горло, и красные ручьи потекли в чаши. Затем глаза побежденных перестали двигаться в орбитах, вздрагивающие тела застыли. От бедер, рук, голов, торсов распространился во тьме запах жареного мяса, и ГураЗанка познали восхитительную радость пожирать врага.

Затем Голубой Орел отдал приказ: чтобы в час, когда звезды погаснут в четырех небосводах, Гура–Занка встали и приготовились сразиться с небывалыми воинами.

Глава II

Воинственная заря

Прошло приблизительно две трети ночи. Курам сторожил у огней, по временам прохаживаясь, чтоб разогнать сон и понюхать пространство. Он знал, что Коренастые уже не бродили вокруг лагеря с тех пор, как похитили Мюриэль. Он радовался этому в глубине своей дикой души, так как молодая девушка была ему безразлична, и смутно желал, чтоб ее след оказался потерян. Но он угадывал иную опасность, так как Гумра, самый тонкий из черных разведчиков, донес, что как будто какие–то люди появились неподалеку от каравана.

Послав Гумру и двух других негров на разведку, Курам спрашивал себя, следует ли разбудить господина. Из белых только один Патрик был на ногах, но Курам ничего ему не сказал, так как, полагаясь на него в битвах, он считал его лишенным нюха и предвидения.

Расположенный на берегу озера, в выемке, окруженной кострами, лагерь был готов к бою. При первом сигнале белые и черные были бы на своих местах. Курам питал религиозное доверие к мудрости господина, к многозарядным карабинам, к слоновьему ружью и, в особенности, к страшному пулемету. Но не следовало позволять застигнуть себя врасплох. Берег озера мешал прямому нападению, а за кострами расстилалась степь, на которой не мог скрыться от глаз ни один человек. Самое близкое прикрытие было в пятистах шагах. Таким образом, как бы ни был хитер враг, подойти незаметно он не мог.

Звезды двигались по небу, и Южный Крест передвинулся на полюс, когда, наконец, показались силуэты, и Гумра появился у костра. У него было легкое, как у шакалов, тело и желтые орлиные глаза. Он сказал:

– Гумра видал людей с той стороны, где садится солнце, и с той, где блестят Семь Звезд.

– Много ли их?

– Больше чем нас. Гумра не мог их сосчитать. Гумра не думает, что они нападут на нас раньше, чем звезды побегут от дневного света.

– Почему так думает Гумра?

– Потому что большая часть спит. Если б они не ждали других воинов, они постарались бы напасть на нас врасплох, ночью.

Курам склонил голову, так как эти слова были справедливы, и посмотрел на восток. Восток еще не бледнел. Звезды, яркие на черном небе, были в таком положении, какое они принимают, пока еще ни один человек и ни одно животное не проснулись на земле. Но Курам знал, что не пройдет и часа, как день осыплет их пеплом, и они угаснут одна за другой.

Была глубокая, сладостная тишина. Звери, которым суждено было погибнуть и своими телами подкрепить тела других зверей, уже не существовали. Умолк даже шакал.

Опросив других разведчиков, Курам поправил огонь и пошел к часовым.

– Ничего нового? – спросил Патрик, стороживший у южного края лагеря.

– Нас подстерегают люди, – отвечал черный.

– Коренастые?

– Нет, люди, пришедшие из леса.

Патрик засмеялся про себя. Это непредусмотрительное и исполненное храбрости созданье жаждало битвы.

– Ты не думаешь, что они нападут? – спросил он. При свете огней можно было разглядеть его голову с каштановыми волосами, голубые глаза и длинное лицо с острым подбородком.

– Нападут, если будут чувствовать себя достаточно сильными.

– Тем хуже для них! – пробурчал ирландец.

Курам оставил этот ответ без внимания и отошел. Ему вдруг показалось, что нужно уведомить Айронкестля, и, подойдя к палатке начальника, он поднял полог и позвал. Гертон со времени исчезновения Мюриэль плохо спал. Он встал и оделся.

– Что тебе, добрый Курам?

В этом вопросе была смутная надежда: всякое событие, всякое слово и всякая мысль моментально приводили к мысли о молодой девушке. Скорбь снедала его, как болезнь. В несколько дней он похудел. Страшное раскаяние разъедало душу: он так винил себя за то, что взял с собой Мюриэль, как если бы был ее убийцей.

– Господин, лагерь окружен, – сказал Курам.

– Коренастыми? – воскликнул Айронкестль, содрогаясь от гнева’.

– Нет, господин, черными. Гумра думает, что они пришли из леса.

– Их много?

– Гумра не мог их сосчитать. Они прячутся…

Гертон опустил голову в грустном раздумьи. Затем сказал:

– Я хотел бы вступить с ними в союз!

– Это было бы хорошо… Но как с ними говорить? Негр не хотел этим сказать, что считает невозможным с ними объясниться, так как он умел общаться с помощью знаков и делал это бесчисленное количество раз.

– Они пустят стрелы в тех, кто захочет приблизиться к ним, – сказал он. – Все–таки я попытаюсь, господин, когда рассветет.

Звезды продолжали ярко гореть, но заря была уже близка; она должна была быть короткой. Солнце покажется быстро после того, как забрезжит первый рассеянный свет.

– Я не хочу, чтобы ты подвергал свою жизнь опасности, – сказал Айронкестль.

Слегка ироническая улыбка скривила фиолетовые губы.

– Курам не подвергнет себя опасности. И он прибавил наивно:

– Курам не любит умирать.

Гертон обошел лагерь и проверил пулемет.

«Мне бы надо не один захватить с собой!» – подумал он.

Затем он глянул на пейзаж: озеро, в котором искривились звезды, степь, кустарник, в отдалении лес. Это был час покоя. Коварная природа обещала счастье и, вдыхая бархатистый воздух, Гертон почувствовал страшное биение сердца. Он повернулся к Южному Кресту и стал молиться:

О lorn Good of my salvat’on,

I have cried day and night before thee…[6]

Отчаяние его сменилось надеждой, вера – удрученностью. Лихорадка сверкала в впалых глазах. Пылкое раскаяние продолжало терзать сердце.

Тропическая заря появилась и мгновенно пронеслась. На минуту алая полоска разделила свет, но над водами озера уже вставало солнце, медное и кровавое.

– Позвать их теперь? – спросил подошедший Курам.

– Позови.

Курам взял старинную флейту, вырезанную из ствола молодого папируса, вроде тех, которые в ходу у некоторых народностей Великих Сильвасов. Она давала приятный однообразный звук, слышимый на большое расстояние…

Затем, сделав знак Гумре следовать за собой, он вышел из лагеря в промежуток между двумя кострами.

Они прошли шагов двести по саванне и остановились. Никто не мог приблизиться на расстояние полета копья так, чтоб они не заметили его. Курам вынул свою флейту, и стал играть на ней монотонно и заунывно, затем закричал громким голосом:

– Люди этого лагеря хотят заключить союз со своими скрывающимися братьями. Пусть те покажутся, как показываемся мы!

Говоря таким образом, он не надеялся, что его поймут люди, говорившие на неведомом языке, но подобно бесчисленным поколениям дикарей и людей просвещенных, он верил в добродетель глагола и приписывал ему силу заклинающую, повелевающую и созидающую свет. Кустарник и саванна не выказывали ни малейшего следа присутствия человека. Быстро промчался какой–то зверь, утренние птицы славили созидающий свет…

– Отчего же вы не отвечаете? – вопил Курам. – Мы хорошо знаем, что ваши воины осаждают лагерь. Гумра. С орлиными глазами видел вас со стороны Семи Звезд и в стороне, где садится солнце.

Ответа все не было, но в глубине кустарника поднялся какой–то шум. Гумра, обладавший таким же тонким слухом, как зрением, сказал:

– Я думаю, мудрый вождь, что идут другие воины… Тогда Курам, охваченный беспокойством и гневом, закричал тоном угрозы:

– Пусть прячущиеся люди не очень полагаются на то, что их много. У белых людей есть оружие, такое страшное, как землетрясение или пожар, пожирающий лес!

Слова его сопровождались мимикой; но вдруг поняв свою неосторожность, он продолжал кротко:

– Мы пришли не как враги. Если ваши вожди захотят вступить в союз, вы будете желанными гостями в нашем лагере!

Внезапно один черный вскочил с ревом, подобным реву буйволов. В одной руке он держал стрелу, в другой дубину. Сила жила в его груди, челюсти его выдавались, как у волка; желтые глаза блестели пылом, мужеством, алчностью.

Он выкрикивал незнакомые слова, но жесты его выражали, что он хочет быть победителем и господином.

– Люди лагеря непобедимы! – отвечал Курам словами и знаками.

Уамма, Голубой Орел, стал высокомерно смеяться. Он испустил два повелительных клика, и воины Гура–Занка воспрянули в кустарниках, папоротниках и в высокой траве. Все это были сильные, мужественные молодцы; они окружили лагерь. Хагун, Человек с Рогом, затрубил к восходящему солнцу. Сыновья Звезды страшно заревели, все они были вооружены дубинами и стрелами.

Тогда Уамма сказал словами и жестами:

– Сыны Звезды имеют по десяти воинов на одного вашего. Мы возьмем лагерь со всеми животными и всеми сокровищами. А людей съедим!

Курам, поняв, что черный военачальник хочет войны, распростер руки, вытянул их перед собой, затем показал на землю и согнулся:

– Люди леса умрут, как насекомые, рои которых носятся вечером над водами озера…

Зычный голос Голубого Орла перемежался с рогом Хагуна. Тем временем Гура–Занка построились в колонны: их было четыре, каждая около пятидесяти человек.

Курам сделал последнюю попытку. Его голос и жесты одновременно заявили:

– Еще есть время заключить союз!

Но Голубой Орел, видя построенные к битве колонны, горячо почувствовал свою мощь и дал сигнал к наступленью…

Лагерь был готов принять его. На холме Айронкестль и один негр управляли пулеметом. Сидней проверял слоновье ружье. Филипп и сэр Джордж охраняли бивак с юга и запада. Остальные хозяева лагеря, готовые дать залп по первому сигналу, образовывали длинную кривую.

– Вождя не убивать! – крикнул Айронкестль, так как он надеялся после битвы заключить с ним союз.

Рог завыл, и Гура–Занка рассыпались по озеру; Курам отступил и двести свирепых дикарей ринулись к лагерю.

– Огонь! – приказал Айронкестль.

Пулемет, поворачиваясь, сеял пули так густо, что казалось, что это струя жидкости. Слоновье ружье грохотало подобно грому. Сэр Джордж и Филипп методически прицеливались, поддерживаемые огнем стрелков.

Результат был ужасный. Прежде, чем авангард Гура–Занка прошел половину расстояния, отделяющего их от лагеря, более шести десятков воинов уже лежали на земле. Пулемет разил их цепью; слоновье ружье разбрасывало снопы крови, тела, костей и внутренностей, каждый выстрел Филиппа или сэра Джорджа укладывал на месте по человеку.

Слоновье ружье вызвало первое отступленье: колонна черных, огибающая озеро, при виде искромсанных воинов, при виде оторванных голов и членов, разбросанных по всему пространству, была охвачена паникой и бросилась врассыпную в кусты папируса; затем пулемет остановил отряд, идущий с юга, в то время как обстрел Филиппа и сэра Джорджа, которым помогали Дик, Патрик и черные стрелки, рассеял третью колонну.

Но на западе отряд, предводительствуемый Голубым Орлом, приближался угрожающе быстро.

Впереди шел вождь, потрясая топором и стрелой; отряд был уже в двухстах метрах…

Гертон смотрел, как он приближался. Здесь были отборные воины: молодые, сильные, высокого роста, с широкой грудью… Если б они овладели лагерем, то истребили бы путешественников… Они двигались быстро. У Айронкестля оставалось не больше двух минут, чтоб избежать катастрофы.

– Жаль! – проворчал он.

С сожалением повернул пулемет к западу и методично стал поливать свинцом. Как будто огненные клинки или удары молнии врезались в осаждающих. Люди кружились, как пчелы от дыма, качались, падали с криком бешенства или предсмертной тоски, или же бежали, куда попало, охваченные безумием. Вскоре вокруг Уаммы осталось не больше десятка воинов. Айронкестль рассеял их одним мановением руки.

Один Голубой Орел остался перед лагерем. Смерть была в его душе. Громадная сила его племени в один миг оказалась слабостью шакалов перед львом. Все, что его воспламеняло, все действительные и легендарные подвиги, все это рассеялось пред какой–то таинственной силой. Его гордость потонула в безграничном унижении; его славные воспоминания полегли в нем изувеченные, презренные, обезображенные.

Он поднял свою стрелу, поднял дубину. И крикнул:

– Убейте Уамму… Но пусть рука воина пронзит ему грудь… Кто хочет сразиться с Уаммой?

Это была последняя вспышка его гордости, и голос его жалобно звенел. Курам, стоявший рядом с Гютри, понял жесты черного вождя.

– Он хочет биться!

Гютри засмеялся. Он осмотрелся. Кругом были только обращенные в бегство, убитые или раненые.

– Я доставлю ему это утешение! – сказал он. Великан, вооруженный топором, перешагнул через кучу золы и жара и бросился навстречу Голубому Орлу. Вождь Гура–Занка смотрел на него ошеломленный. Хотя кланы Звезд насчитывали много воинов большого роста, но ни один из них не шел в сравнение с этим бледнолицым, сила которого, казалось, уподоблялась силе носорога. Суеверная печаль сдавила душу вождя, Гютри же крикнул:

– Ты хочешь сражаться? Вот я!

Инстинктивно Уамма метнул свое копье, угодившее в плечо Сиднея, но оно даже не разорвало плаща. В несколько прыжков янки очутился пред чернокожим. Голубой Орел испустил зловещий крик и размахнулся дубиной… Гютри засмеялся.

Дубина опустилась и одновременно с ней ударил страшный топор Сиднея, который вонзился в твердое дерево и вырвал оружие из рук вождя.

– Ну вот, ты посражался! – насмехался Гютри. – Пойдем…

Схватив неожиданно Уамму, он взвалил его себе на плечо и понес, как ребенка. Чернокожие лагеря встретили его страшным ревом. Обращенные в бегство Гура–Занка остановились, охваченные ужасом, а многие из попрятавшихся в кустарнике стонали и вздыхали, остолбенев от чуда.

– Нате вам! – сказал Гютри, ставя своего пленника на землю.

Уамма трепетал. Тысячу раз рисковал он жизнью; никто не мог лучше его выдержать пытки и бесстрашнее ожидать часа, когда он будет съеден врагом. Обуревавший его страх не был страхом воина, боящегося смерти, а был страхом человека перед непостижимым. На плече Гютри он чувствовал себя слабым, как малый ребенок, а вон там полегло до сотни Гура–Занка, тогда как ни один из защитников лагеря не получил и царапины. Как будто стрелы и дубины, испокон веков убивавшие бесчисленное множество людей, буйволов, вепрей и даже иногда разившие львов, внезапно превратились в соломинки…

Уамма распростерся на земле и оставался так безмолвный, с лицом цвета золы. Звук голоса вывел его из оцепенения.

Он медленно поднял голову и увидел Курама, который говорил, сопровождая слова жестами… И так как Курам был чернокожим, он почувствовал себя не столь подавленным.

Словами и знаками Курам говорил:

– А теперь хотят ли люди леса стать друзьями людей, пришедших с севера и с востока?

По мере того, как он повторял знаки и придумывал все новые, Уамма стал понимать. Глубокое удивление охватило его. Он не постигал, как, будучи пленником, он не был обречен на съедение во время победного пиршества…

Он смотрел на Курама, на Айронкестля и особенно на противника–великана, несшего его, как ребенка. Обладая воображением, он перешагнул пределы своих воззрений. Люди, столь отличающиеся от Гура–Занка, так странно и страшно вооруженные, могли иметь бесконечное множество своих привычек. Кроме того, хитрость подсказывала, что пришельцы были заинтересованы в том, чтобы оставить позади себя меньше врагов. И любопытство, острое, сильное, страстное любопытство мучило Голубого Орла. Чем он рисковал? Разве его жизнь не была в руках победителей? А Уамма считал, что его жизнь стоила жизни сотни воинов.

Его колебания внезапно прошли. Он обернулся к великану и сделал знак согласия… Союз был заключен.

Глава III

Коренастые и Гура–Занка

В течение нескольких дней путешественники проявляли большую настороженность. Белые и черные как бы готовились к бою. Стоянка была устроена возле деревьев, где жили Люди Звезды, на открытом пространстве у реки. Кланы бродили вокруг. Мужчины, женщины, дети жадно следили за сказочными существами, которые одержали над ними верх, причем ни одному из них самих ни стрелы, ни дубины не причинили никакого вреда… Злобы они не питали. Эти существа внушали им какое–то религиозное чувство, смешанное со страхом. В особенности поражал и ослеплял Гура–Занка своим видом Гютри. Они говорили друг другу:

– Это самый сильный из всех людей. Он обладает могуществом вещей…

В скором времени отчасти таким же восхищением стал пользоваться Гертон. Обладая способностью к языкам, он после некоторых усилий усвоил некоторые из наиболее употребительных слов гура–занковского диалекта.

Тогда с помощью Курама и его жестов ему удалось побеседовать с Голубым Орлом. Он узнал, что Люди Звезд и Коренастые испокон веков были непримиримыми врагами. Из рода в род передавались рассказы и легенды о битвах, поражениях и победах, о коварстве Коренастых, о хитроумии кланов… Но новое поколение уже не видало, чтоб в этих местах показывались рыжие, голубые или черные Коренастые. Когда же Уамма понял, что одно из их племен было поблизости, ярость сотрясла его мускулы, а глаза загорелись фосфорическим огнем, как глаза леопарда в темноте… В нем жила буйная и свирепая ненависть к ним, ненависть, бывшая выше его сил, поистине сверхъестественная.

Гертон это понял, и понял, что этот первичный, неистребимый инстинкт послужит фундаментом их союза…

– Голубой Орел найдет Коренастых! – гремел вождь. – Он отыщет их на воде, в земле и меж скалами. Гура–Занка хитрее шакалов.

Американец решил показать ему двух пленных. При виде их Уамма прыгнул и занес дубину, чтобы раздробить им черепа. Но Курам остановил его.

– Сумеешь ты говорить с ними? – спросил Айронкестль.

Ненависть, бушевавшая в Голубом Орле, отразилась на широких лицах пленных. Тысячелетний инстинкт проявлялся и в них.

Уамма осыпал их ругательствами. В течение веков битв обе расы научились понимать друг друга, по крайней мере в существенном.

– Умеешь ли ты говорить с ними? – повторил Айронкестль.

– Орел умеет говорить с ними. Гертон сказал умирающим голосом:

– Спроси, что сделали с молодой девушкой, которую похитили его сородичи?

Айронкестль и Курам несколько раз повторили этот вопрос, первый отрывочными словами, второй жестами.

Наконец Уамма понял и спросил пленных. Коварная, скрытая усмешка свела чудовищные рты. Затем один из пленных заговорил:

– Люди–Привидения никогда больше не увидят девушку с волосами, сотканными из света… Она живет с Коренастыми на земле и под землею… Она рабыня вождя.

– Где Коренастые? – заревел Голубой Орел. Холодное, злобное, насмешливое презрение промелькнуло в глазах Коренастого.

– Они везде, – ответил он, делая кругообразное движение.

Уамма стал угрожать ему дубиной. Тот оставался бесстрастным.

Когда Голубой Орел перевел ответ, воцарилось трагическое молчание. Образ плененной Мюриэль среди этих скотов настолько ясно предстал перед глазами несчастного отца, что из груди его вырвался крик отчаяния.

– Пленные скажут мне, где их орда! – дал понять вождь Гура–Занка.

– Никогда!

– Нужно жечь им ноги! – крикнул Курам. – Тогда они заговорят.

Когда Голубой Орел понял, что негр говорит, он отрицательно покачал головой и дал понять, что никакая пытка на них не подействует.

– Тогда нужно их убить! – с горячностью сказал Курам. – Без них дочь господина не была бы похищена. Если б не они, может быть, Коренастые прекратили бы преследование.

Возможно, что это было так. Но что сделано, того не воротишь. О прошлом теперь нечего было думать.

– Хочешь помочь нам отыскать Коренастых? – спросил Гертон.

Бурно вздымалась грудь чернокожего вождя.

– Уамма хочет их истребить! – зарычал он, размахивая дубиной над головами пленных.

Желтые глаза Коренастых полузакрылись, и так же, как Курам, Орел заревел:

– Нужно их убить!

– Если они останутся в живых, – говорил Курам, – так завяжите вы им глаза, зашейте рот, свяжите руки и ноги веревками, посадите в мешок – все равно они сумеют сноситься со своими.

– Мы не можем убивать безоружных! – грустно ответил Гертон.

Курам и Уамма переглянулись. В их взглядах сказалось тайное единомыслие.

– Что же сделает Уамма, чтоб найти Коренастых? – спросил Гертон.

– Воины обшарят лес, землю и воды. Волшебники обратятся к облакам, ветрам и звездам… И Гура–Занка знают все пещеры.

– Если Орел найдет их, он получит оружие, которое убивает на три тысячи шагов, – пообещал Айронкестль, показывая ружье.

Желтые глаза засверкали, как звезда Альдебарана.

Десять минут спустя Человек Звучный Рог собирал воинов.

Еще до вечера Гура–Занка узнали, что Коренастые бродили вокруг лагеря. Они преимущественно держались под землей. В земле были естественные галереи, соединенные между собой предками Коренастых, еще в те времена, когда Сыновья Звезд не овладели Трехлесьем и Западом озера.

Это открытие теснее сблизило кланы с исследователями. Черные отыскивали следы врага со страстностью дикарей и готовились к бою. Когда вокруг лагеря зажглись костры, явился Уамма. Он остановился в созерцании Гютри, который не переставал поражать его своим ростом, затем сказал:

– Этой ночью Гура–Занка идут в бой. Они победят… Но дело будет вернее, если Люди–Привидения придут со своим громовым оружием.

Его прервали клики: показался отряд Гура–Занка, влекущий двух пленных. Даже в темноте в них можно было узнать отвратительную породу Коренастых по их низкому росту, широкой груди и буйволиным мордам.

Свирепая радость раздвинула скулы Голубого Орла.

– Теперь битва близка!.. Мы заполучим сердца вот этих!..

Гертон содрогнулся.

– Ведь они пленники! – воскликнул он.

– Пленники должны быть съедены! Такова воля земли, воды и предков.

Айронкестль перевел слова черного вождя.

– Это их дело. Нужно уважать законы своих союзников! – сказал Гютри.

Сэр Джордж и Филипп хранили молчание.

Тогда Уамма холодно отдал приказ; дубины взвились, Коренастые упали с разбитыми черепами.

– Лучше бы их сначала вымочить в священных водах! – сказал Уамма тоном сожаления, и видя, что Гертон не понял его, пояснил:

– Я велел их убить, чтоб тебе не было жалко…

– Этот дикарь проявляет трогательное внимание, – заметил Сидней, когда Айронкестль перевел слова Орла.

Уамма дружески засмеялся. Глаза его были прикованы к Гютри, и он спросил:

– Помогут ли нам вожди Людей–Привидений со своим громовым оружием, чтоб победить Коренастых?

Айронкестль перевел вопрос своим товарищам.

– Мы должны избежать этого риска! – сказал сэр Джордж.

– Какого риска? Риска сражения? – вмешался Гютри. – Мы не можем и не должны его избегать.

– Риска измены, – сказал Гертон. – Но я не думаю, чтоб они нам изменили.

– Я уверен, что нет! – воскликнул Филипп.

– Нет, – серьезно подтвердил Курам. – Они останутся нам верными. А если мы поможем им победить Коренастых, союз укрепится.

Гертон задумался на минуту, затем сказал: – Часть наших останется охранять лагерь; остальные пойдут с Гура–Занка. Все согласны?

– Согласны.

– Тогда нужно только выбрать.

– Пусть решит жребий, – сказал Гютри, громко смеясь, – кроме меня: я–то непременно должен с ними идти!

– Почему?

– Потому, что они этого хотят.

– Это правда! – подтвердил Гертон.

Горящий взгляд Голубого Орла был устремлен на Гютри.

Идти досталось Филиппу, Дику Найтингейлу и Патрику Джефферсону. К ним прибавили шесть чернокожих, в том числе Курама.

Когда Орел узнал, что Гютри примет участие в экспедиции, он взревел от радости. И обернувшись к людям, убившим пленных Коренастых, он крикнул:

– Великан–Привидение с нами!

Бурные возгласы приветствовали это сообщение, и Человек Звучный Рог затрубил во все стороны горизонта.

Глава IV

Битва на озере

Филипп с Диком Найтингейлом, двумя чернокожими из лагеря и сотней Гура–Занка должен был обследовать северо–западный берег и острова. В числе двух черных был и Гумра, разведчик со слухом шакала. Никто не мог лучше его распознавать шумы и угадывать, чем они грозили. Когда он ложился, приложив ухо к земле, пространство открывало ему свои тайны. Он различал на расстоянии тяжелый шаг вепря или еще более тяжелую поступь носорога; он не смешивал крадущихся шагов пантеры и шакала; он распознавал приближение страуса, жирафа, даже пифона, гораздо раньше их появления, и по крикам, шепотам, шумам безошибочно определял природу существ и вещей.

Один из сыновей Орла командовал воинами Гура–Занка. Его звали Варцмао–Пифон, потому что он умел ползать подобно пресмыкающемуся и долго мог оставаться в воде.

Выйдя до восхода луны, под бледным мерцанием звезд воины следовали вдоль берега, огибая его. При слабом свете звезд черные тела казались еще чернее. По временам Гумра ложился на землю, или Варцмао безмолвно исчезал в чаще. Прошел час, а никакого следа присутствия Коренастых не было видно. Они без сомнения знали о преследовании. Быть может, они отступили в пустыню, быть может, расставляли ловушки.

Филипу прислушивался и всматривался. У него был такой же тонкий, даже еще более тонкий слух, как у Гумры, но он едва начинал разбираться в загадках африканской ночи.

– Гнусная штука! – ворчал Дик Найтингейл. – Как они хотят драться впотьмах? Они ни за что не найдут сразу больше одногодвух этих гадин, да и те предпочтут скорее умереть, чем говорить.

Дик был добрый малый, честный и храбрый, но он любил крылатое словцо. Хотя он говорил шепотом, Филипп остановил его:

– Лучше помолчать!

– Черт бы их побрал! – выругался тот. – В расстоянии шести ярдов волк и тот меня не услышит… К тому же мы окружены неграми.

Это было довольно верно. Пифон поддерживал вокруг белых и черных союзников подвижный кордон Гура–Занка. Он не хотел подвергать их неожиданности, не столько из–за них самих, сколько из–за их оружия, которое должно было привести к быстрой победе.

– Все–таки будем молчать! – настаивал Филипп. – И успокойтесь, Дик. Я не думаю, что Гура–Занка рассчитывают сражаться впотьмах… как и Коренастые, конечно. Будьте уверены, что если они идут, так не без основания!

Дик замолчал, и экспедиция продолжала свои однообразные вылазки. Земля всюду тщательно просматривалась. Гумра, угадывавший, что руководило союзниками, часто слушал, нет ли какого шума в глубине земли… Пустыня не была безмолвной. По временам слышался вой шакала, какой–то рев, крик отчаяния загнанного травоядного, стон лягушек в тростниках и водяных кувшинках. Все было таинственно, опьяняюще и страшно. Сомнительный победитель, человек, овладел только малой частью дикой земли, и среди ночной тьмы он был во чреве непобедимой силы.

Сердце Филиппа билось с невыносимой быстротой не от страха: все его мысли были только о Мюриэль. Она мерещилась ему в сиянии озера, в туманностях звезд.

– Луна восходит! – пробурчал Дик Найтингейл.

Ущербная, красная, как цветок мака, еще полутемная, но с каждой минутой становящаяся все более яркой, она начертила на озере светлую реку, и лягушки приветствовали хозяйку ночи заунывным хором.

Авангард Гура–Занка остановился. К нему примкнули разведчики. Из сотни глоток вдруг раздался неистовый военный клич. В продолжение четверти часа смутно виделись только летящие камни. Те, что были пущены из чащи папируса и трав, метили в Гура–Занка, которые отвечали, бомбардируя прикрытие острыми камнями.

– Так значит, Коренастые там? – спросил Дик, потрясая кулаками.

Это была еще не настоящая битва. В силу дальности расстояния, метанье оставалось безрезультатным… Засада Коренастых не удалась. Они рассчитывали напасть на Сыновей Звезд врасплох, но разведчики раскрыли их козни. Теперь противники медлили начинать бой: острия стрел у тех и других были отравлены ядом; прежде чем произвести опустошение у неприятеля, нападающий сам понес бы ослабляющие его потери.

Хорошо знавший это Варцмао не спускал глаза с папируса. Коренастые оставались невидимыми, одни скрывшись за кустиками, другие – под прикрытием скалистых изгибов. Время от времени военачальник испускал рев, повторяемый воинами с такой силой, что удивленные обезьяны переставали кричать.

У тех и других было одинаковое терпение, как и ненависть, безграничная ненависть, начало которой терялось во тьме рас… Если Гура–Занка, более горячие, не начинали массового нападения, так это потому, что они знали численное превосходство врага и преимущество его позиции. Сверх того, у Коренастых были лодки, как донесли разведчики, и это обеспечивало им отступление по озеру.

– Так может месяц продолжаться! – ворчал Дик Найтингейл. – Проклятые трусы эти дикие!

– Не думаю, – почти строго ответил Филипп. – Это очень мужественные расы.

В глубине души ему так же не терпелось, как Дику. Он расположил свой маленький отряд под прикрытием холма. Но если бы Коренастые отважились на массовую атаку, черные стрелки, вероятно, ответили бы нерешительными залпами. Это были очень неважные вояки, да и у самого Дика был неуверенный прицел.

– Двинутся ли когда–нибудь наши обезьяны? – воскликнул Дик.

Десятка три Гура–Занка двинулись тесными рядами к берегу. Они испускали страшные крики и не переставая ругали Коренастых… Можно было подумать, что они бросятся на приступ. Туча камней взметнулась из папируса. Но отряд уже остановился, все еще вне пределов досягаемости. Маневр был ясен: Варцмао искушал противника приманкой легкой победы… Чтобы усилить искушение, остальным воинам он велел отступить.

– Слушай! – скомандовал Филипп. – Ружья на прицел!

– Они не выйдут! Куда там! Это кролики, а не вояки. Но Филипп давал точные инструкции своим стрелкам. Гура–Занка продолжали держать себя вызывающе.

Авангард был теперь очень узким. По меньшей мере семьсот шагов отделяли его от главного отряда, а извилистый берег позволял Коренастым сделать фланговую атаку, комбинированную с нападением с фронта. И так как вдобавок на их стороне было численное превосходство над Гура–Занка, у них были большие шансы победить.

Сердце Филиппа неистово билось. Ему казалось, что от того, какое решение примут Коренастые, зависела судьба Мюриэль. Охваченный лихорадкой, забыв о чудовищной опасности и неведомых ужасах, он видел ее как живую. Как во сне, воображение рисовало картины… Среди папируса, трав и утесов не обнаруживалось никакого движения, но грубые голоса Коренастых отвечали на вопли Сыновей Звезды. Затем наступила короткая тишина. Вдали на озере двигалась флотилия челноков. Она приближалась. Цепь скал скрыла ее из виду.

– Подкрепление! – заметил Дик… – Дело может разыграться горячее!

Варцмао поднялся на холм. Несомненно он колебался: позиция авангарда становилась трагичной. Но у него уже не было времени дать приказ к отступлению. Страшный рев возвестил атаку. Она была неистовой. Два отряда, по меньшей мере по восемьдесят человек каждый, наступали плотной массой. Наступавшие сбоку, очевидно, хотели отрезать отступление Гура–Занка.

– Стреляй! – приказал Филипп.

Туча пуль осыпала фланговый отряд, в который Филипп целил в первую очередь: в один момент пало 7–8 человек.

По какой–то оплошности их разведчиков, Коренастые не подозревали присутствия белых: принятые Варцмао меры предосторожности обманули их. Храбрые, как бульдоги, перед привычным, хотя бы и отравленным оружием, они были смущены вмешательством громыхающих машин. Многие помнили битву в лесу, когда в одно мгновение Коренастые потерпели непостижимое поражение. Случайно у стрелков оказалась чудесная позиция, и Коренастые валились гроздьями.

Из левого отряда неслись жалобные стоны. Авангард Гура–Занка обрушился на правую колонну, гораздо менее левой подверженную огню. Варцмао и его люди бежали быстрым аллюром. Коренастые бросались из стороны в сторону. Объявший их мистический ужас лишал сил. Подобно афинянам в Хиронее, они обезумели от паники и позволяли убивать себя, не сопротивляясь. Дубины Гура–Занка разили их дюжинами, в то время как пальба Филиппа и его людей продолжала наполнять ужасом темные души…

Вскоре повсюду победа была на стороне Гура–Занка, и можно было прекратить стрельбу. Один Филипп продолжал методически стрелять. Несколько Коренастых сделали последнюю попытку сопротивления, но были раздавлены яростной атакой. Это была беспорядочная, страшная бойня, примитивное избиение, в котором побежденный уступает таинственному жребию битв и, ожидая смерти, даже не пытается возмущаться против нее.

Бели на берегу Тразименского озера погибло тридцать тысяч римлян, то на берегу озера Дикого погибло более сотни Коренастых. Из уцелевших одни забились в чащу кустарника, другие бросились в дюжину челноков, причаленных к берегу, и отплыли вдаль.

Победители захватили другие челноки, на каждом из которых могли поместиться десять человек… Варцмао решил очистить видневшиеся вдали острова, на которых, очевидно, думали укрыться бежавшие.

В один из челноков сели Филипп, Дик Найтингейл и лагерные стрелки.

Глава V

В глубине Земли

Коренастые высадились на северном острове. Филипп причалил к нему вместе со своими людьми и с баркой, нагруженной Гура–Занка. Челноки Коренастых, укрытые в бухте, указывали на то, что враги еще оставались на острове. Он не был покрыт густой растительностью. На каменистой почве еле пробивалась трава вперемежку с лишайниками; по берегу озера раскинулось несколько папирусов… Взяв с собой Дика и шесть чернокожих, одетых в непроницаемые для стрел плащи, Филипп обследовал остров, но присутствия людей нигде не было обнаружено.

Когда отряд вернулся в гавань, самый пожилой из Гура–Занка стал что–то объяснять жестами Кураму. Три раза показал он ему на середину острова.

– Они скрылись там! – произнес Курам.

Филипп взглянул в указанном направлении и увидел утес из красного гранита, покрытый лишь бородчатым лишайником, а вокруг низкая трава.

– Там никто не может спрятаться, – возразил он. – Ты это видел так же, как я, Курам. Если действительно они там скрылись, они не могут быть на земле.

– Они под землей, господин.

Курам сделал вопросительный знак Гура–Занка, тот важно кивнул головой.

Смутная волна ощущений закружилась в голове Филиппа. Человеческий ум питается аналогиями: Мюриэль тоже спрятана под землей, и странным образом ему вдруг представилось, что только под землей ее следует искать.

– Откуда он это знает? – спросил Филипп.

Курам тщетно пытался перевести вопрос. Но старый воин понял, что Человек–Привидение хотел убедиться. Он отдал короткий приказ, так как был начальником экспедиции, Гура–Занка направились к утесу, зорко всматриваясь вокруг. Филипп с Диком и своими стрелками шли за ними’.

Подойдя к утесу, вождь Гура–Занка подозвал одного из своих людей. Они с силой навалились вдвоем на один из выступов в форме полумесяца. Глыба раздвинулась, и Филипп увидел черную дыру, уходящую в землю. Старый воин протянул руки и произнес какие–то слова: повидимому, он сообщал о присутствии Коренастых.

Филипп, Курам и Дик переглянулись:

– Что будут делать Гура–Занка? – спросил Филипп.

Казалось, что вождь понял вопрос. Он указал на Филиппа, Дика, Курама и на стрелков, одетых в непроницаемые плащи, затем на своих воинов. В то время он показывал жестами порядок следования.

– Он хочет, чтоб мы шли впереди, господин, – пояснил Курам… – Он как будто считает нас неуязвимыми.

– Это почти что так! – усмехнулся Найтингейл.

– Или же очень верит в наше оружие.

– Хорошо, мы пойдем первыми, – сказал Филипп, – мы должны подавать пример.

Дик беззаботно пожал плечами: он был фаталист и беззаветно храбр.

– Готовы ли наши стрелки? – спросил Филипп Курама.

– Они пойдут за вами, – ответил Курам, отдав приказ.

Филипп взглянул на них. Стрелки были тверды: они верили. Видя, что белые постоянно одерживали победы, они считали их непобедимыми.

– Вперед! – скомандовал Филипп, удостоверившись, что охотничий нож свободно входит в ножны, и ружья заряжены.

Спуск был крутой, но очень удобный. Электрический фонарь Филиппа отбрасывал во тьме фиолетовый конус. Минуты через три спуск окончился, и начался почти горизонтально идущий коридор с трещинами в земле. Метнулись какие–то животные. Была глубокая тишина.

Обернувшись, Филипп увидел в полутьме смутные очертания голов и сверкающие глаза. Некоторые из воинов Гура–Занка пригибались и прикладывали ухо к стене, другие просто ложились.

– Ну, – спросил Маранж.

– Они здесь проходили, – ответил Курам, участвовавший в разведке. – Но ничего не слышно. Может быть они убежали, а может быть ждут нас… И кто знает, не засели ли они в какой–нибудь другой пещере, входа в которую нам не видно!

Филипп всматривался в таинственный сумрак, в котором поблескивал кварц, а быть может и драгоценные камни. Ничто не обнаруживало присутствия живых существ.

– Идем дальше!

Варцмао отдал своим такой же приказ. Два Сына Звезды, опытные в распознавании следов людей и животных, стали во главе экспедиции. Они шли медленно, прислушиваясь, но слышали лишь глухой звук шагов воинов и видели одни каменные своды.

Но вот внезапно в своде как бы загорелись огни. Они вошли в обширный, устроенный природою, почти шестиугольный зал; сноп света, брызнувший на пол, оказался отражением электрических лучей, ударяющихся о широкие хрустальные глыбы.

– Можно подумать, что эти глыбы полированные! – заметил Дик Найтингейл.

При ближайшем рассмотрении путешественники увидели ряд щелей, каждая из которых являлась входным отверстием более или менее узкого коридора. Филипп насчитал с десяток таких входов и с беспокойством взглянул на Гура–Занка.

Вождь покачал головой, но, казалось, не был удивлен. Он дал понять Кураму, что ожидал чего–нибудь подобного, вероятно, по рассказам предков. По–видимому, ни сам он и никто из его воинов здесь никогда не были. Люди света, обитатели деревьев, они питали отвращение к недрам земли.

– Что же делать? – прошептал в нерешительности Филипп.

– Это похуже лабиринта! – ругался Дик. – Прежде, чем мы осмотрим хотя бы три из этих проклятых дыр, Коренастые будут далеко… Не считая ловушек и засад.

Филипп упал духом. Все, на что он надеялся, разлетелось, как химера. Где же следы того, что Мюриэль была в этих пещерах?.. И почему он думает, что она еще жива?.. Но все равно – дело было начато.

– Если Гура–Занка постерегут этот зал, мы обследуем входы.

– Это очень опасно, господин!

– Не более опасно, чем то, что мы уже сделали!

– Гораздо более опасно… Коренастые расставят нам всяческие ловушки… Коренастые – господа земной глубины.

Но что–то властно толкало молодого человека вперед.

– Так надо! – сказал он. Курам склонил голову.

– Как пожелает господин.

– Половина наших стрелков пойдет с нами. Остальные останутся, чтоб внушить спокойствие Гура–Занка. Вы будете командовать ими, Дик.

– Я предпочел бы идти с вами! – сказал Найтингейл.

– Здесь нужен начальник. Если останутся одни черные, у лих не хватит смелости… Они уйдут.

Кураму легко было объяснить Гура–Занка план Филиппа, потому что у черного вождя была та же мысль. Он предложил в помощь двух искусных и отважных разведчиков.

Не имея никаких данных для руководства при выборе пути, Филипп направился наугад в одну из галерей, сопровождаемый Курамом и его маленьким отрядом. Эта короткая и низкая галерея скоро оказалась непроходимой.

– Коренастые здесь не проходили… Или же в камнях есть потайной ход, – сделал предположение Курам.

– Вернемся! – сказал Филипп, исследовав стенки.

Второй ход в конце упирался в стену. Третий оканчивался замкнутым гротом, сталактиты и сталагмиты которого делали его отдаленно похожим, на какой–то дикий храм. Наконец, четвертый привел в обширную галерею, в которой после десятиминутной ходьбы не было еще видно конца.

– Коренастые прошли здесь! – объявил Курам.

Один из разведчиков Гура–Занка тронул его за плечо. Курам обернулся. Человек показал ему свою руку: ладонь была мокрая и красная.

– Кровь!.. Это кровь, господин! – воскликнул Курам. Гура–Занка сделал ему знак следовать за ним. Возле стенки тянулся красный след.

Глава VI

Подземная вода

Черный разведчик быстро шел вперед, обретя уверенность, что именно здесь проходили враги его племени. Маленький отряд двигался во мраке, следуя за лиловатыми лучами электрического фонаря.

Через несколько минут коридор сделал поворот. В то же время свод сделался ниже и проход уже. Скоро послышалось восклицание шедшего впереди Гура–Занка. Следовавший за ним по пятам Курам всплеснул руками. Не было надобности тратить слов на объяснение: электрические лучи отражались от блестящей поверхности…

– Вода! – с отчаянием воскликнул Филипп. Курам тронул его за руку:

– Челнок, господин.

Расстилавшаяся за маленькой гаванью, примыкавшей к галерее, водная гладь казалась обширной. Кристаллический свод отражал свет фонаря, и подземная вода сверкала алмазами, сапфирами, рубинами и топазами…

Филипп смотрел на челнок с тревогой. Зачем оставили его Коренастые? Не была ли это ловушка? Челнок, довольно длинный и очень узкий, казался неустойчивым. В нем было два весла. Места было самое большее для шести человек. Можно ли отважиться пуститься по этим таинственным водам, в подземной тьме, средь врагов, привыкших к жизни кротов? Это было бы безумием, почти наверняка привело бы к гибели. Но жажда приключений и какое–то странное возбуждение владели Филиппом. Он сказал:

– Найдутся ли пять человек следовать за мной?

– Это смерть, господин, – возразил Курам.

Филипп с минуту еще колебался, но его охватило безумие.

– Мы возьмем четверых стрелков, Курам. Остальные пусть вернутся к Гура–Занка.

Курам больше не возражал. То, что нужно было сказать, он сказал.

– Хорошо!

Он выбрал четверых стрелков, которые, впрочем, даже не поморщились, исполненные фанатической веры в белого, быть может, уверенные в большей безопасности с Филиппом, чем с воинами Варцмао.

Филипп быстро осмотрел челнок и не нашел в нем никаких повреждений.

– Вперед!

Несколько минут спустя челнок плыл по озеру. Курам греб, как житель Океании. Филипп, когда–то управлявший душегубками, тоже сносно работал примитивным веслом.

Переезд длился около часа, затем показался плоский сероватый берег с нависшим низким сводом. Что–то зловещее было в этой воде и камне. Вся экспедиция показалась жалкой и напрасной. Но все же сошли на берег и наугад стали подвигаться вперед. Берег, в сущности, был в некотором роде мысом: направо и налево, как и на другом берегу, была только гранитная стена. Так дошли до нового коридора. Прежде чем войти в него, Филипп остановился. Никакой логики не было в его поступках, наоборот, это подземное вторжение противоречило здравому смыслу. Следовало бы быстро догнать Коренастых, когда они бежали, с достаточными силами, чтоб можно было с ними справиться. Теперь преимущество было на их стороне, численный перевес, без сомнения, был разительный, и это давало им возможность выбрать момент, когда лучше истребить отряд…

Но сила инерции толкала Филиппа идти до конца. Минут с десять он продвигался с трудом. По временам коридор становился очень узким, настолько узким, что невозможно было бы пройти рядом двоим.

Вдруг Курам, опередивший Филиппа, остановился. Это было на повороте. В гранитной стене, казалось, пробивался свет.

– Смотри, господин!

Но Филипп уже устремился вперед. Оба одновременно достигли места, откуда лился свет.

Через овальное отверстие, изрезанное по краям, род естественной отдушины, он увидел слабо освещенный грот и среди грота сидящую женскую фигуру. Не негритянку и не женщину расы Коренастых, а белую с золотыми волосами сказочной принцессы… Буйная радость охватила Филиппа.

– Мюриэль!

Он не мог сдержать этого крика… Молодая девушка вздрогнула и подняла голову. Ее большие бирюзовые глаза устремились на овальный глазок.

– Кто зовет меня? – спросила она тихо, но отчетливо.

– Я, Филипп!

В два прыжка она была у оконца.

– Вы, вы! – простонала она.

Бледная, похудевшая, несколько одичавшая, Мюриэль являла следы долгих страданий.

– Как отец? – спросила она. – И все вы?

– Целы и невредимы. А вы, Мюриэль?

– Ах, берегитесь. Они вас подстерегают… Они следят за вами… Они только ждут часа, когда смогут заманить вас в западню. Нет более упорных существ.

– Ну, а вы? – повторил он.

При голубоватом свете он заметил ее грустную улыбку.

– Они пока еще не сделали мне зла… Их поступки для меня непонятны. Я в руках их волшебников. По временам можно подумать, что они поклоняются мне… В другой же раз они мне угрожают… Не знаю… Я жду чего–то ужасного.

Она провела рукой по лбу; зрачки ее расширились.

– Бегите! – прошептала она. – Они властители подземелий… Они наверное знают, что вы здесь. Бегите!

– Я должен вас освободить!

– Как сможете вы это сделать? Этот грот не сообщается ни с каким другим.

– Откуда свет?

– Сверху… с неба… Грот – в вулканическом островке, среди озера. Ах, стойте!

Она снова провела рукой по лбу, тоскливо и со страхом.

– Говорите! – жадно просил Филипп.

– Я не должна… Вернитесь, откуда пришли. Это единственный шанс вашего спасения.

– Мюриэль, умоляю вас, скажите.

– Не надо бесполезно подвергать вашу жизнь опасности.

– Мы не вернемся назад. Я хочу освободить вас или умереть. Скажите, Мюриэль!

– Я не должна!..

– Клянусь вам, что мы не уйдем отсюда.

– Боже мой! – вздохнула она. – Ну, слушайте: я думаю, что ваше подземелье сообщается с островком, но вы не должны до него доходить… Там они!

Ее слова были прерваны рычанием: ворвались трое Коренастых.

Первым движением Филиппа было взяться за ружье. Но Коренастые уже окружили Мюриэль и увлекли ее. Маранж колебался; в эту движущуюся группу целиться было невозможно.

– Не стреляйте! – жалобным голосом крикнула Мюриэль.

Он понял, что вмешиваться бесполезно и опасно… Минуту спустя грот опустел, Мюриэль исчезла. Осталась только надежда добраться до скалистого острова, указанного молодой девушкой.

– В путь! – крикнул Филипп, устремляясь в галерею. Курам и стрелки последовали за ним.

После десятиминутной ходьбы к свету электрической лампы примешался другой. Дорога стала подниматься довольно круто ввысь. Они быстро карабкались по ней и скоро очутились под открытым небом, в круглом колодце с изрезанными стенками, в который луна бросала свой меланхолический свет…В щель виднелось озеро, и в нем вздрагивали звезды.

– Смотрите, смотрите! – крикнул Курам.

От берега отплывал челнок, а в нем Мюриэль, увозимая пятью Коренастыми. На этот раз Филипп не выдержал. Убежденный, что молодая девушка будет потеряна навсегда, если он ее теперь не освободит, он прицелился. Раздался выстрел. Один Коренастый закрутился и выронил весло. Четверо других испускали яростные крики, но ружье снова загрохотало и поразило второго… Оставшиеся в живых начали отчаянно грести, но с необычайной меткостью Филипп сразил еще двоих. Последний бросился на Мюриэль…

Минута была до крайности опасна. Голова дикаря была так близка к голове молодой девушки, что малейшее отклонение пули оказалось бы роковым. Моментами обе головы были на линии прицела.

Филипп, с расширенными глазами, с дрожащими руками, улучал момент.

Коренастый схватил Мюриэль и, казалось, хотел бросить ее в озеро.

Девушка отбивалась. На одно мгновение она отбросила Коренастого. Расстояние в два фута разделяло их головы. Диким усилием воли Маранж остановил дрожание руки… Последний Коренастый свалился в озеро.

Черные завыли от восторга.

Мюриэль схватила весло и повернула к островку… От безмерного волнения Филипп дрожал с головы до ног. Когда молодая девушка причалила, слезы текли по его щекам. Она увидела эти слезы, и легкая краска покрыла ее бледное лицо.

– О, – прошептал он, – мир как будто родился заново!

Он склонился и припал губами к руке молодой девушки. Она смотрела на него серьезным взглядом, охваченная такой глубокой радостью, что ее трудно было вынести. Воздев руки к небу, она произнесла:

– Из пучины бед я воззвала к тебе, и ты услышал меня!

Затем она сказала Филиппу:

– После отца, вы дали мне жизнь…

– О, Мюриэль, – прошептал он, – мне кажется, я умер бы, если б они увезли вас…

С минуту они оставались в блаженном молчании. Беспорядочно возникали образы, окруженные ослепительным сиянием, в которое они облекаются в юных существах. Затем Мюриэль произнесла:

– Нужно уходить. Каждую минуту они могут выйти из земли. Не понимаю, каким чудом вы могли проникнуть в подземелье, и почему меня плохо охраняли.

Она посмотрела на место, куда причалила свою лодку.

– Вчера здесь было свыше тридцати челноков… Где они? Должно быть, произошли какие–то необычайные события…

– Мы напали на них и разбили с помощью Гура–Занка! – ответил Филипп.

– Гура–Занка?

– Это чернокожие, с которыми мы заключили союз. Но, быть может, много Коренастых спаслось бегством. Может быть, еще где–нибудь идет сражение?

– А мой отец? – тревожно спросила Мюриэль.

– Он в лагере.

– Нам нужно торопиться, Филипп.

– Мы оставили Дика Найтингейла с небольшим отрядом в подземелье. Они ждут нас.

– Возвращаться той же дорогой не следует.

– А как же быть?

– Пристать к берегу озера и оттуда дать знать нашим друзьям.

– Только бы они не было застигнуты Коренастыми!

– Откуда вошли вы в подземелье?

– С одного острова на севере. Вход был заложен камнем.

– Я знаю остров… Оттуда им и надо дать знать. Они все в подземелье?

Челнок оказался настолько вместительным, что в нем могли усесться Мюриэль, Филипп и чернокожие. С четверть часа плыли молча. Озеро жило своей дикой жизнью, то в одном, то в другом месте мелькала чья–то чешуйчатая спина, показывалась безобразная пасть, свидетельствуя о непрестанном истреблении одного существа другим…

После недолгого колебания Филипп направил челнок к северному острову. Если бы застать там Гура–Занка с лодками, это дало бы немедленное подкрепление. Быть может, после всего случившегося Коренастые временно оставили борьбу. Они потерпели подавляющий разгром, и, как большей частью бывает с дикарями, пройдет, вероятно, некоторое время, прежде чем они попытаются взять реванш…

Но вот один из черных испустил восклицание, показывая на северо–восток: там кишели челноки Коренастых.

Мрачная тревога сжала сердце Филиппа. Северный остров был больше чем в двух милях. Успеют ли Коренастые, находящиеся ближе к острову, чем Филипп и его спутники, преградить им путь?

– Живей! – скомандовал молодой человек.

Приказ был не нужен: гребцы поняли опасность и работали изо всех сил. Минуты две невозможно было учесть шансы противника. Челноки Коренастых подвигались вперед так быстро, как только было возможно при их несовершенном устройстве и гребле. Нужно было достигнуть южной части острова прежде, чем Коренастые преградят путь… Два челнока их быстро опережали прочие.

– Никому не стрелять! – приказал Филипп. Зарядов оставалось немного. Уверенный в своей меткости, Филипп хотел сохранить их для одного себя.

– Твое ружье заряжено? – спросил он Курама. Тот утвердительно кивнул головой.

Оба челнока приближались к опасному месту, один в особенности шел с угрожающей быстротой. Тогда Филипп медленно взвел курок.

– Одним будет меньше, – проворчал Курам.

Он не ошибся: раздался выстрел, и один из гребцов свалился.

Черные захохотали, Филипп же наметил вторую жертву. Снова прозвучал выстрел, и второй Коренастый выпустил из рук весло. И почти в тот же момент на острове раздались неистовые радостные клики: на красном утесе показался высокий силуэт Варцмао.

Приведенные в замешательство, Коренастые отказались от дальнейшей борьбы. Два передовых челнока присоединились к другим, и все скрылись по освещенным звездами волнам.

На острове нашли воинов, численность которых возросла на отряд, приведенный Варцмао. Часть отправили за оставшимися в подземелье.

– На этот раз, я думаю, мы спасены – сказал Курам.

Филипп думал точно так же. Лишь бы удалось достигнуть берега, где ожидала часть сил Гура–Занка, и вернулся бы оставшийся в пещерах отряд, тогда Коренастые почти наверняка должны будут пока отказаться от преследования.

– Только бы ничего не случилось с Диком, – думал Филипп.

Но и эта тревога быстро рассеялась. Дик и остававшиеся с ним спускались с красного утеса.

Тогда победа предстала во всей своей ослепительности. Варцмао и его воины с мистическим восторгом взирали на светозарное видение, выведенное Вождем–Привидением из недр земли. Их вера в непобедимость белых приняла характер догмата. Они знали о множестве западней, понаделанных в подземных областях Коренастыми в течение веков, и не могли постичь, каким образом маленькая кучка людей сумела избежать их и вдобавок освободить чудное создание с золотыми волосами.

Главные силы Гура–Занка были на берегу. Без всякой помехи они занимались тем, что подбирали раненых и забирали пленных для торжественного пиршества. Собралось уже свыше пятидесяти.

– Хороший праздник будет! – заметил Курам, которого людоедство нисколько не смущало.

– Эта ужасно! – вздохнула Мюриэль.

– Клянусь Юпитером! – проворчал Дик, – в этом нет ничего особенного.

Воины Варцмао отправились в путь по направлению к родному лесу. Одних из раненных и пленных скрученными вели в арьергарде. Других несли на щитах или на перекрещивающихся ветвях. Так должны были делать предки Гура–Занка в те времена, когда цари ассирийские сдирали с побежденных врагов кожу, как с деревьев кору, еще тогда, когда Египтом владели гиксы…

Ничто не изменилось с тех отдаленных времен и, вероятно, с еще более отдаленных. То же оружие было у Гура–Занка, те же снаряды, те же обряды и те же враги. Сколько раз во тьме воинственных веков так же, как эти, шли другие Коренастые, чтоб послужить пищей победителю. И сколько пыток и увечий вынесли побежденные Гура–Занка от победителей Коренастых!

– Да, – прошептал Филипп, думавший обо всем этом, – это сцена из древних веков.

Он шел, задумавшись, рядом с Мюриэль. Временами их взгляды встречались, и в них была глубокая нежность.

– Когда–нибудь все это кончится! – сказала она. Да, конечно, но кончится, быть может, исчезновением Коренастых и Гура–Занка. От пуль, бомб или бичей белых… Ибо наша цивилизация, Мюриэль, самая смертоносная, какая только когда–либо появлялась на земле. За три века мы стерли с лица земли больше народов и народностей, чем все народы–победители за все древние и средние века. Разрушительная сила римлян была детской игрой рядом с нашей. Разве, вы, Мюриэль, не живете на столь же обширном, как Европа, материке, на котором вы предварительно истребили краснокожих?

– Увы!.. – вздохнула молодая девушка.

Образ ее отца предстал перед ней так отчетливо и ясно, что она жадно протянула руки, как для объятья.

– Мы еще далеко от лагеря? – спросила она.

– Часа два пути, быть может.

– А если он подвергся нападению за время вашего отсутствия?

– Это почти невозможно… Не так ли, Курам?

– Да, господин. Коренастых, которые напали на нас на берегу озера, было так много, как из двух кланов. Этого почти никогда не бывает. При лагере остался Голубой Орел и с ним больше воинов, чем их было у Варцмао. И что могут поделать Коренастые против карабинов, и ружей, и пулемета?

Эти слова несколько успокоили Мюриэль, и она стала говорить о своем плене.

Жизнь Коренастых почти походила на жизнь животных. Они много спали, даже днем, но в возбужденном состоянии могли ходить без устали, и тьма не останавливала их. Они никогда не прекращали преследования каравана. Их жрецы делали таинственные жертвоприношения, для которых закалывали воинов по жребию. Их усыпляли с помощью растений, затем вскрывали у них шейные вены. Кровь их собиралась вождям. Если жертва не умирала, ей даровали жизнь.

– Я еще не совсем понимаю, почему они пощадили меня, – сказала Мюриэль. – Мне казалось, что я для них что–то вроде фетиша, присутствие которого должно было принести им победу над врагом.

Кроваво–красная луна, близкая к закату, стояла над западным горизонтом. Шакалы выслеживали двуногих; на минуту мелькали их острые морды, торчащие уши, и снова они испарялись во мраке; коренастый силуэт льва вырисовывался на вершине холма; рев его наполнял пространство, затем он стушевывался, удивленный.

– Мы приближаемся! – сообщил Филипп.

Мюриэль падала от усталости, но уже виднелся лес, где на деревьях жили люди…

Внезапно колонна остановилась. Авангард сомкнулся с центром. Один за другим бежали разведчики.

– Что, опять эти гады? – воскликнул Найтингейл. Курам обменялся знаками с Варцмао. Молодой вождь влез на холм; желтые глаза его сверкали во тьме.

– Что там такое? – спросил Филипп.

– Это не Коренастые! – ответил Курам. – Это воины клана, разбитого Голубым Орлом. Они узнали, что Варцмао ведет только часть Сыновей Звезды, а Голубой Орел ушел в другом направлении. Должно быть, они хотят отомстить.

– Я думал, что половина этого клана погибла.

– Варцмао не повел половины Сыновей Звезды, а приводит назад и того меньше.

– Дорога преграждена?

– Да, господин, до озера.

Филипп в свою очередь взобрался на холм. Луна закатилась на запад. Виднелись лишь смутные очертания земли и растений. Сами Гура–Занка скрывались в высокой траве или в ложбинах.

– Будь они прокляты! – ругался Найтингейл. – Несносная страна! Я хочу спать!

– Может быть, вы и сможете поспать! – заметил Курам. – Варцмао не двинется до рассвета.

– А если эти собачьи сыны сделают нападение?

– Тогда вас разбудят.

То там, то сям черная тень скользила в траве. Варцмао расставил часовых. Глубокое безмолвие царило над пустыней. Крупные хищники прекратили охоту.

Мюриэль и Филипп присели на землю. Легкий ветерок, казалось, исходил от звезд, и эта плотоядная ночь, в которой звери и люди истребляли себе подобных, эта ночь, полная ужаса и угрозы, дышала таким сладким покоем, что молодые люди почти забыли о варварском законе мира.

– О, Мюриэль, – вздохнул он, – посмотрите, как хороша кажется жизнь.

– Она действительно хороша! Нужно принять испытания, которые посылает Создатель своим творениям. Я чувствую, что мы будем спасены.

Она склонила голову, вознося к Бесконечному смиренную мольбу человека, а растроганный Филипп, потрясенный любовью, дивился этой сказочной были…

– Что, нападают? – спросонья пробормотал Дик Найтингейл, внезапно просыпаясь.

Наступал рассвет. Короткая тропическая заря едва поманила своими чарами озеро, и уже красное горнило солнца показалось меж двух холмов.

– Нет! – ответил Курам. – Но они немного придвинулись и совсем преградили нам путь. Мы должны их рассеять или отступить.

– А сколько их?

– Не знаю, господин. Варцмао показал дважды десять раз пальцы на обеих руках.

– Значит, их двести человек?

– Как он мог их сосчитать? – угрюмо вмешался Дик.

– Он и не считал, думается мне, – сказал Филипп, – а просто подсчитал, сколько должно остаться за вычетом мертвых, раненых и пленных.

– Разумеется, и мертвых, – издевался Найтингейл, – потому что они их сожрали.

– У Варцмао должно еще быть человек 70–75 крепких воинов. А ты, господин, вместе с господином Найтингейлом и стрелками вполне замените сто человек.

– О, гораздо больше! – энергично воскликнул Дик.

– Но вопрос, как дать им бой, – продолжал черный. – Они отступят под прикрытием к реке и будут нас тревожить. Когда нам придется проходить там, они, оставаясь в кустарнике, могут причинить нам много зла!

Угроза была загадочна и пугала. Красное, еще ущербное солнце быстро поднималось над озером и лило волнами свою благодетельную и грозную силу. Филипп, Варцмао, Дик, и Курам старались открыть, где находятся враги, которых было совершенно не видно. Наконец, на гребне одного бугра мелькнули две курчавых головы. Успокоенные дальностью расстояния – более 300 метров – оба воина поднялись на ноги. Оба были высокого роста. Тот, что повыше, потрясал стрелой и произносил слова, почти понятные белым вследствие сопровождающих их жестов.

– Он угрожает Гура–Занка! – перевел Дик.

– Это вождь, – сказал Курам, обменявшись знаками с Варцмао. – Если ты попадешь в него, господин, это устрашит воинов.

Филипп прицелился. Он колебался. У него не было оснований ненавидеть этого неведомого чернокожего, как Коренастых.

Он решил только ранить его, но понимая, что следует поддержать свой престиж, он сказал Кураму:

– Сейчас я нанесу ему рану в плечо. Постарайся объяснить Варцмао, что я хочу только попугать неприятеля.

Разочарованный Курам долго жестикулировал. Варцмао удивился. Затем прорычал зычным голосом, подобным рыканию льва:

– Жизнь Красных Носорогов в руках наших союзников… Их вождь сейчас будет ранен!

При этих словах, смысл которых был понят белыми и Курамом, вождь неприятелей разразился смехом… Но его смех еще не отзвучал, как Филипп выстрелил, и рослый негр, которому пуля попала в плечо, выронил стрелу.

– Союзники Гура–Занка стреляют без промаха, и оружие их разит, как молния! – закричал Варцмао. – Если Гу–Анда удалятся, их жизнь будет пощажена.

Неприятельский вождь и его товарищи скрылись. Наступило долгое молчание. То в одном, то в другом месте появлялось ползущее в высокой траве темное тело. Затем раздался свист, перекинувшийся от озера до первых баобабов, которыми начинался лес.

Наконец трое разведчиков предстали перед Варцмао, который стал смеяться, сообщив знаками Кураму, что враг отступил. Авангард Гура–Занка уже тронулся в путь.

– А если это ловушка? – спросил Филипп, поглядывая на Мюриэль.

– Впереди нас тайные разведчики, – отвечал Курам. – При малейшей тревоге воины остановятся.

Филипп дал сигнал к походу. Но угроза еще не исчезла. Отступление Гу–Анда могло закончиться какой–нибудь западней.

Двигались медленно. Несколько раз колонна останавливалась.

– Воины все еще там, – сказал Дик.

После часового пути началась тревога. Воины держали свои стрелы наготове, и было такое чувство, что враги перебросились назад; скоро в этом явилась уверенность. Гура–Занка были окружены.

Дело принимало плохой оборот. Сильный страх сдавил сердце Филиппа из–за Мюриэль. Тем не менее продолжали идти, но медленно, с бесконечными предосторожностями, окруженные кольцом разведчиков.

Вдруг поднялись дикие крики.

– Атака! – воскликнул Дик Найтингейл, готовясь стрелять.

Крики смолкли. Атмосфера грозы объяла людей… Вдали затрубила труба.

Тогда поднялись неистовые клики. Разведчики стали подниматься с земли вкруг всей колонны.

– Что такое? – воскликнул Филипп. Варцмао испускал победные клики.

– Это труба Гура–Занка! – сказал Курам. – Мы спасены.

Филипп побледнел и обратил к Мюриэль взгляд, в котором сверкала радость освобождения. Уже виднелись Гу–Анда, выбегающие из прикрытий и стремглав мчащиеся прочь. Гура–Занка пускали им стрелы вдогонку. Показался авангард Голубого Орла.

Мюриэль громко вскрикнула и протянула руки: с запада шли Айронкестль с сэром Джорджем и великаном Гютри.

Глава VII

Смерть и жизнь

В час, когда удлиняются тени: Majoresque cadunt altis de montibus umbrae [7] – Гура–Занка собрались на священной просеке для ночного пира. Костры были уже готовы. Два десятка Коренастых и столько же Гу–Анда еще вымачивались в озере, чтоб их тела стали более нежными и более вкусными.

Это был день высочайшего торжества. Меньше чем в месяц Гура–Занка победили Сыновей Красного Носорога, Черного Льва и тысячелетних врагов Коренастых, властителей пещер и подземелий.

Голубой Орел подошел к лагерю бледнолицых вождей. И здесь горели костры, зажженные для ночи, полной ловушек. Голубой Орел, полюбовавшись на громадный рост Гютри, обратился к Айронкестлю и, подкрепляя свои слова жестами, дружески заговорил:

– Эта ночь будет самой славной ночью Гура–Занка с тех пор, как Заума овладел лесом… Двадцать Коренастых и двадцать Гу–Анда отдадут свою силу и свое мужество Гура–Занка. Уамма был бы рад разделить тело побежденных с великими Вождями–Призраками. Ибо он их друг. И он хорошо знает, что они властвуют над смертью. Не хотят ли вождь Мудрости, вождь Великан и вожди, бьющие дальше, чем долетает голос Звучного Рога, принять участие в празднестве?

Гертон понял его слова и отвечал голосом и жестами:

– Наши кланы не едят человечьего мяса, и нам запрещено смотреть, как его едят.

Голубой Орел выказал безграничное удивление. Он сказал:

– Как это может быть? Что же делаете вы с пленными? Ваша жизнь, должно быть, печальна.

Он понял, что от этого у них такие бесцветные лица. Но так как силу следует уважать, и так как он был полон благодарности, воинственный вождь чернокожих удальцов ограничился тем, что сказал, быть может с тайной иронией:

– Уамма пришлет своим друзьям антилоп и вепрей.

В тени зелени, в дрожащих отблесках реки Филипп созерцал ясную грацию Мюриэль. Дочь англов, с сотканными из лучей солнца и луны волосами, напоминала светловолосых богинь, нимф или же ундин, выплывающих из таинственных озер севера. На ней сосредоточивались пылкие желания мужчины и те священные представления, которые делали из скромной первобытной самки волшебное существо.

Взоры их встретились. Он пролепетал:

– Мюриэль, вы уже знаете, быть может… Без вас моя жизнь превратится в темную ночь.

– Я ничтожное маленькое созданье, – прошептала она, – и обязана вам жизнью…

– Так если бы, – с тревогой подхватил он, – я не оказался там…

– О нет, Филипп, что вы спасли мне жизнь – это вовсе не необходимое условие…

Дух творения пронесся над пространством: река, казалось, течет из того сказочного сада, где протекали первые реки, и деревья только что родились на земле, возникшей из вод.

Чьи–то шаги зашуршали в траве. Гертон Айронкестль появился на берегу и заметил их волнение. Положив руку на плечо Филиппа, он сказал:

– Ты можешь на нее положиться, сын мой! У нее чистое сердце, в ее душе живет постоянство, и она боится Предвечного!..

Часть третья

Глава I

Царство растений

– Какой странный мир! – воскликнул Гютри.

Экспедиция медленно двигалась по саванне, травы которой были голубого и фиолетового цвета. Высокие и густые, эти травы при проходе каравана издавали сладкозвучный шум, смутно напоминавший звук скрипок. Временами попадались кущи пальм с индигового цвета листвой или финиковых – с листвой, как аметист. Желтые испарения закрывали солнце, гармонируя с цветом листвы и трав.

– Мы вступили в царство растений, – повторял Гертон, жадно вглядывавшийся в эту фантастическую равнину.

Он приказал не давать животным пастись здесь. Но этот приказ был излишен: верблюды, козы, а еще более ослы принюхивались к голубым злакам и фиолетовому клеверу с недоверием. Горилла проявляла неистовое беспокойство, круглые глаза обезьяны смотрели вокруг не отрываясь.

– Животные подохнут от голода! – ворчал сэр Джордж.

– Еще не так скоро! – ответил Гертон, указывая на корм, которым снабдили верблюдов и ослов.

– Да, вы предусмотрительны, – заметил Гютри, – но этого запаса хватит самое большее на вечернюю и утреннюю кормежку.

– Но это животные пустыни: раз их накормишь, и они в состоянии терпеть несколько дней.

Гютри беззаботно пожал плечами. Подул медленный и тихий ветерок. По всей равнине зазвенели слабые голоса: тонкие звуки скрипок, наивных арф, короткозвучных мандолин сливались в какую–то чарующую, смутную симфонию.

– Можно подумать, что мы на концерте Трильби! – заметила Мюриэль.

– Домовых! – прибавил Маранж.

Когда они приближались к фиговым и пальмовым островкам, звуки делались громче, как приглушенный орган.

Желтый туман, сгущаясь на западе, казалось, продолжал аметистовую и сапфировую равнину – топазовой. Там–сям мелькала голая полоска земли красного цвета с металлическим отливом, на которой не росли даже лишаи.

Пролетали громадные мухи, самые крупные из которых были величиной с синиц. Их рыжеватые рои неслись за караваном и вились над животными, жужжа, как жуки. Многие садились на ослов и бегали по ним с фантастической быстротой, но скоро было замечено, что они безвредны. Маленькие птички, едва больше жужелицы, выпархивали из кустов и резко чирикали, покачиваясь на стебельках. Мухи преследовали их. Они были не столь ловки, но все–таки иногда овладевали пичужками и скрывались с своей добычей в чаще высоких трав.

– Это ужасно! – воскликнула Мюриэль, увидавшая, как одна муха схватила пичужку.

Гютри захохотал:

– Настал их черед! Сколько времени птицы глотают мух! А для нас это лучше, чем если бы они были ядовиты.

Равнина все тянулась, блистающая и страшная.

– Мы долго можем терпеть голод и жажду? – спросил сэр Джордж.

– С востока на запад протекает река, – ответил Гертон, – и мы должны встретить ее… Мы дойдем до нее этой ночью или завтра. К тому же в наших мехах воды больше чем наполовину.

Среди дня караван остановился на одной из этих каменистых красных полосок, где растительность отсутствовала.

– Здесь мы можем быть уверены в том, что не нарушим ни одного из таинственных законов – заметил Гертон в то время, как черные приготовляли завтрак.

Благодаря закрывавшей солнце туче, можно было расположиться вне палатки. Нависала тревога. Эта земля казалась страннее всего, что они могли вообразить.

– Дядя Гертон, – сказал Гютри, когда подали завтрак, – что же с нами будет, если окоту нельзя есть растения? У меня такое ощущение, что мы подвергаемся большей опасности, чем с Коренастыми.

Но проглотив большой кусок копченого мяса, он стал смеяться, так как ничто не могло лишить его доли радости.

– Успокойся! – ответил Гертон. – Мы найдем зеленые растения или растения частично красные и зеленые… И наш скот сможет их есть. Если б все растения или части растений были запретными, «табу», как же бы жили здесь животные?

– Но пока наши верблюды, ослы и козы не могут сорвать ни одного стебелька с этого громадного пастбища.

– О! – воскликнула Мюриэль, указывая на странное существо, видимо, наблюдавшее за собеседниками. Это была жаба величиной с кошку. Глаза цвета золотистого аквамарина были устремлены на путешественников. Тело ее было покрыто волосами. Но больше, чем размерами и волосатостью ее, путешественники были поражены ее третьим глазом, помещавшимся на маковке и вращающимся во всех направлениях…

– Вот чудо–то! – воскликнул Филипп.

– Почему? – возразил Гертон. – Разве не имеется такого глаза, правда, в зародыше и скрытого, у большей части земноводных? По всей вероятности, этот атрофированный глаз функционировал у предков наших земноводных.

Жаба сделала прыжок, какой сделал бы заяц, и исчезла в расселине камня.

– Очевидно, под землей вода, – заметил сэр Джордж, – чем и объясняется процветание фиолетовых и голубых трав…

С писком пролетали мимо маленькие птички. Одна из них села неподалеку от Мюриэль. Загипнотизированная видом людей, она не слышала, каж подлетела гигантская муха, внезапно бросившаяся на нее, готовясь ее проглотить.

– О, нет, нет! – в ужасе воскликнула молодая девушка.

Она вспугнула насекомое. Но птичка, раненная в месте соединения крыла, откуда брызнули капельки крови, слабо попискивала, Мюриэль осторожно взяла ее в руки.

В своем крошечном тельце пичужка вмещала красоту заката, золотистый блеск берилловых облаков, пурпур, сверкание аметиста и топаза. Ни у одной ванессы не могло быть крыльев нежнее оттенком, а красная головка, усеянная малахитовыми точками, казалась созданной из какого–то неведомого, драгоценного вещества.

– Какие вышивальщики, акварелисты или ювелиры смогли бы на таком крошечном пространстве создать такой шедевр!..

– А жестокая природа допускает, чтоб этот шедевр поглощали мухи!.. – сказал Филипп.

Весь этот день караван двигался на юго–запад. Бесконечная равнина со своими голубыми и фиолетовыми травами, со странной музыкой, которую издавали растения, когда в них пробегал ветерок, все тянулась под золотистыми и янтарными облаками.

– Страшное однообразие! – объявил Гютри. – Мне опротивел голубой и фиолетовый цвет. Меня от него тошнит.

– Утомительные цвета! – поддакнул сэр Джордж. – Нам нужно было бы иметь желтые или оранжевые очки.

– А ведь у меня есть, а я о них забыл! – сказал Гертон. – Забыл с самого начала пути. Но это извинительно, когда у всех нас такое великолепное зрение. Ни одного близорукого, ни одного дальнозоркого.

– Ни одного с гиперметропией, ни одного астигматика, – пошутил Сидней.

Приближался вечер. Снова раскинули палатки на островке красной земли.

– На этом глаз отдыхает! – сказал Филипп.

– Да, но река? – спросил сэр Джордж. – Конца этой равнины не видать. Завтра вечером наши меха будут пусты.

– И животным мы не сможем дать пить больше одного раза, и то в полпорции! – поддакнул Гютри.

– Бог милостив! – ответил Гертон. – Наверное под почвой есть вода, – и он указал на двух колоссальных жаб, юркнувших в расселину почвы.

– Добро! Строго говоря, шакал может еще здесь пролезть, но не человек! – сказал Филипп.

– В особенности не я! – зубоскалил гигант.

Это были люди с крепкими жилами и неунывающими душами. Несмотря на угрожающую местность, они наслаждались ужином. Черные были задумчивы: тайный страх мутил их воображение.

Филипп и Мюриэль уединились на краю лагеря. В янтарном тумане всходила сказочная луна, похожая на медную, позолоченную медаль. Филиппа опьяняло присутствие его гибкой подруги. В ее бледном лице проглядывали цвета лилии, перламутра; сапфировые глаза с отблесками нефрита мерцали задумчиво и кротко. А волосы блестели, как спелые колосья.

– Мы будем счастливы сознанием, что перенесли испытания и видели эти странные земли! – сказала она. – Будущее не так страшно, как то время, когда вы преследовали тех чудовищ.

– Как бы я хотел скорее видеть вас среди людей нашей расы!.. Мне необходимо, чтобы вы были в безопасности, Мюриэль.

– Кто знает! – задумчиво ответила она. – Безопасности не существует. Эта дикая земля, быть может, избавила нас от более серьезных испытаний. Мы – жалкие, беззащитные существа, Филипп. Один неверный шаг может сгубить человека, спасшегося от львов. Бог всюду и всюду Он управляет нашей судьбой.

– Уж не мусульманка ли вы? – спросил он с легкой насмешкой.

– Нет, я верю в активность: она нам заповедана… Но все–таки нас охраняет Всемогущий.

И она запела невыразимо трогательно:

For thou hast always been my rock,

A fortress and defence to me![8]

С душой, насыщенной любовью, он забыл все смутные опасности и вкушал сладость волшебных минут во всей их полноте.

Глава II

Вода, твоярщая жизнь

– Животных мучит жажда! – сказал Гютри. – Меня тоже.

Воды больше не было. Путешественники разделили между собой последние глотки и продолжали идти все по той же безграничной равнине среди фиолетовых злаков, голубых деревьев и ярко–красных полос земли.

Пустыня не выпускала их, как свою добычу, и солнце, одолев облака, бросало жгучие лучи, иссушавшие кровь в жилах людей. И всетаки нужно было идти. Колоссальные мухи аккомпанировали своим жужжанием музыке трав, становящейся зловещей. Она все более и более походила на перезвон дальних колоколов. А когда дул ветер, слышался как бы звон набата.

– Я думал, что река ближе, – признался Гертон.

– Так вы думаете, что в самом деле есть река? – спросил сэр Джордж.

– Да, я уверен в этом. Мне описывали ее. Сэр Джордж посмотрел в подзорную трубу.

– Ничего! – сказал он.

Деревьев больше не было. Росли одни травы, густые и крепкие.

– Вода под землей, может быть, там только и следует ее искать? – заметил Филипп.

– Мы потеряли бы слишком много времени, – отвечал Айронкестль. – Прошу потерпеть еще несколько часов.

– Хорошо, дядя Гертон. Но скажите, сколько дней можно выдержать без питья? – спросил Гютри.

– Разное время: верблюды выдерживают три, четыре, пять дней, даже, говорят, больше. Люди –два–три дня… Смотря по темпераменту и состоянию атмосферы.

– А сейчас страшная сушь! У меня кожа становится жесткой! – ворчал Гютри. – Боюсь, что я из тех, кто всех меньше может устоять…

Ужас и уныние объяли караван. Солнце на закате приняло цвет чистого золота, затем выросло и стало оранжевым. День склонялся к вечеру.

Животные подвигались с трудом, козы жалобно блеяли. Черных охватывала боязнь и недоверие, предвестники мятежа, глухо нараставшего. Та глубокая вера, которую внедрили в них победы белых, улетучивалась в этом странном мире. В особенности их тревожило отсутствие воды, и не потому, что это было страшное зло, но и потому, что в этом сказывалось для них бессилие господина.

Гертон позвал Курама.

– Что говорят люди? – спросил он.

– Они боятся, господин… Это страна Смерти. Трава здесь враг животных.

– Скажи им, Курам, что бояться нечего. Мы знаем, куда идем.

Глаза Курама, несколько походившие на глаза буйвола, склонились долу.

– Мы еще далеко пойдем? – спросил он дрожащим голосом.

– Все изменится, когда мы достигнем реки.

Фаталистическая душа приняла слова господина, и Курам отправился говорить с черными.

Солнце готово было закатиться, когда караван достиг островка красной земли. Пока готовились к стоянке, несколько раз видели выскакивающих гигантских жаб, сейчас же прятавшихся в расселине земли.

– Этим тварям нужна вода! – заметила Мюриэль.

– Значит, под землей вода! – вывел заключение сэр Джордж.

– Поищем! – предложил Гютри. – Моя жажда становится невыносимой.

Козы жалобно блеяли. Ослы нетерпеливо обнюхивали землю.

Филипп, сэр Джордж и. Сидней осмотрели трещины. Они были узкие, и в них не было следов влаги.

– Нужно начать рыть, – произнес Филипп.

– Что мы и сделаем, – объявил Гютри. – Поищем места, где земля рыхлая.

Скоро они нашли такое место. Гютри пошел за землечерпалкой. Через час была вырыта глубокая яма. Очень скоро обнаружилось присутствие влаги в земле, но количество этой влаги не возрастало, а скоро она начала даже иссякать.

– Очень странно! – воскликнул Филипп. – Очевидно, влага эта просачивается откуда–то. Присутствие поблизости водной поверхности вполне вероятно.

– Поблизости… – ворчал Гютри. – Если эта поверхность хотя бы в ста метрах, она недоступна для наших слабых сил…

Попытались сделать несколько горизонтальных раскопок, но они не дали никаких результатов.

– Печальная будет ночь! – заключил Сидней. – Мы добились только того, что увеличили нашу жажду.

Путешественники спали плохо и поднялись до зари. Над ними нависла одна из тех угроз, которых не в силах одолеть никакая доблесть. В каждой их жилке таилась гибель. Как громадная пиявка, атмосфера капля по капле высасывала из них кровь. Мать жизни – вода – покидала их и терялась в пространстве.

– Не будем медлить! – стонал Гютри, – ночью и ранним утром легче идти.

– Желательно, чтоб двое из нас пошли на разведку! – подал мысль сэр Джордж.

– Я уже думал об этом! – поддакнул Гертон.

– Сэр Джордж и я! – воскликнул Гютри.

– Лучше сэр Джордж и Филипп, – сказал Гертон.

– Почему так?

– По причине вашего веса! – с слабой улыбкой сказал Гертон. – Караван может выделить для разведчиков двух верблюдов, но они ослабели.

– Ну, ладно! – неохотно согласился Гютри.

Груз с двух верблюдов переложили на других; Курам выбрал для разведчиков самых проворных.

– Эти будут хорошими проводниками! – утверждал чернокожий. – Они издали чуют воду.

Спустя десять минут сэр Джордж и Филипп покинули стан. Верблюды бежали рысцой, как бы понимая, что идут на поиски воды.

По мере того, как луна двигалась к закату, она все желтела и становилась огромной, но свет ее слабел, между тем как звезды горели ярче. Легкая фосфоресценция исходила от земли. В воздухе было тихо, перезвон растительности, казалось, возвещал какую–то мистическую церемонию в глубине саванны…

– Мы точно на другой планете! – прошептал сэр Джордж. – Здесь как–то не ощущается ни наше прошлое, ни наше будущее.

– Нет, – задумчиво ответил Филипп. – Мы далеки от Обетованной земли!

Луна приняла медный оттенок, забрезжила почти неприметная заря, и солнечный костер заполыхал над равниной.

Путники жадно разглядывали горизонт. Ничего. Ничего, кроме того же безграничного океана трав – голубых, фиолетовых, синих.

– Ужасно! – сказал сэр Джордж. – Травяная могила!..

Жажда мучила обоих, все увеличиваясь по мере того, как всходило светило. Они выдерживали направление на юго–запад, как советовал Гертон.

Это были до странности непохожие натуры. Сэр Джордж был из тех англичан, которые могут, если понадобится, жить в одиночку, с собакой, хоть в пустыне. Он был замкнут, проявляясь всегда неожиданно, тогда как Филипп обладал живым, действенным воображением.

Жажда! От жажды у них ссыхалась глотка. Филипп в полубреду видел всевозможные, сулящие прохладу образы: бьющие из земли с живым журчанием источники, аль–карацы в тени пастбищ, графины с освежительными напитками, покрытые влажной дымкой…

Он даже шептал, как в бреду:

– Родники, реки… Озера…

– Ох, – с грустной усмешкой вздохнул сэр Джордж, – а я больше всего мечтаю о хорошем кабачке!

Верблюды томились и никли.

– Только бы они выдержали! – сказал Филипп.

– Выдержат! – утверждал сэр Джордж. – Они знают, что мы ищем воду… Они понимают, что останавливаться опасно.

Солнце жгло невыносимо; колоссальные мухи яростно жужжали вокруг людей и животных.

– Еще счастье, что они нас не жалят! – заметил Филипп.

– Я подозреваю, что мы отрава для них, – соображал его спутник, – и верблюды тоже.

– Так зачем же они кружатся над нами?

– Они повинуются своему мушиному инстинкту. Опять наступило молчание, и перезвон трав придавал этому безмолвию что–то фантастическое. Ничего. Только все те же травы, голубые и фиолетовые с редкими кущами деревьев по временам.

– Что–то там с нашими? – прошептал Филипп, несмотря на жажду думавший о Мюриэль.

Сэр Джордж покачал головой. Он казался невозмутимым, но как уроженец страны с влажным климатом он страдал еще больше, чем Филипп.

– Если понадобится, они выпьют двух–трех коз, – ответил он наконец… – или даже верблюда. У верблюда вообще имеется запас воды… Более двадцати галлонов крови! – И англичанин с вожделением посмотрел на своего верблюда.

– А мы не можем этого сделать, – вздохнул он… – нам нужно добраться до воды.

Долгое молчание. Мысли еле копошились, сухие, тугие и жалкие, в мозгу обоих мужчин. А солнце продолжало их пить…

Внезапно один из верблюдов, подняв усталую голову, как–то странно, нелепо рявкнул. Его товарищ протяжно зафыркал. Оба ускорили ход.

– Что с ними? – проворчал Филипп.

– Я не решаюсь высказать свою надежду, – ответил сэр Джордж.

Дорога стала подниматься. На низком холме они увидели зеленые травы и кустарники. Они переглянулись, ослепленные; испокон века присущий растениям цвет восхищал их сердце. Им казалось, что они вступили в истинную жизнь, в ту жизнь, которой жили бесчисленные поколенья их предков.

Теперь верблюды неслись вскачь. Они взбежали на холм. Хриплый крик, крик избавленья, вырвался из груди Филиппа.

– Вода! Вода!

Это была она, мать–владычица, мать всего живущего; она, вода бытия, вода начала мира!..

Река!.. Она течет, широкая, медлительная, окруженная деревьями, кустарниками и травами. И рассевает в пространстве неиссякаемое плодородие.

Безумие овладело верблюдами. Они летели, как чистокровные скакуны; в пять минут они были уже на берегу и жадно пили, склонившись к реке. Люди спрыгнули на берег и, погрузив в поток свои кружки, утоляли убийственную жажду.

– Это неосторожно! – спохватился, наконец, сэр Джордж.

– Зато как вкусно! – возразил Филипп.

Сэр Джордж предложил ему сероватую облатку:

– От микробов!.. А – о!..

Испуганный англичанин вскочил, протягивая указательный палец по направлению к островку, находящемуся в двадцати метрах от берега, на котором показалось необычайное чудище. Оно походило на крупных крокодилов древнего Египта: у него были громадные длинные челюсти, чудовищные зубы, короткие лапы и мускулистый хвост, но вместо чешуи все тело и голова были покрыты шерстью, и глаза, сверкающие, как глаза пантеры, не имели ничего общего со стекловидными глазами пресмыкающегося. На макушке головы горел фосфорическим светом третий глаз. – Что за чудовище! – воскликнул Филипп. – Даже в доисторические времена не было подобного ему ящера.

– По меньшей мере нет оснований утверждать это. Но ведь наша наука так отрывочна…

Чудовище следило за верблюдами и людьми. Инстинктивно последние схватились за ружья. Вдруг крик, похожий на лай, заставил их обернуться. Запрокинув голову, к реке изо всех сил неслась голубая антилопа. Преследовавший ее гибкий хищник с желтоватого цвета шерстью, усеянной мелкими розовыми пятнами, делал тридцатифутовые прыжки. Ростом он был с крупных манчжурских тигров.

– Ведь это леопард! – пробурчал сэр Джордж.

Отвлеченные страшным хищником, они не заметили, что волосатый крокодил нырнул в реку.

– Берегись! – крикнул сэр Джордж.

Антилопа и вслед за ней леопард бежали к мысу, на котором стояли оба мужчины. Они отступили вверх по течению. Легкие звери уже достигали берега. Леопард ускорил бег, антилопа готовилась броситься в воду, но вдруг остановилась, пораженная ужасом.

На самом краю мыса волосатый ящер выставился из воды, устремив желтые глаза на беглянку. Парализованная страхом, она оглянулась, посмотрела вдаль. В ее смутном сознании закишели образы – там вдали высокие травы, сладость движения и жизни… Здесь – вечная ночь…

Леопард прыгнул и одним ударом мускулистой лапы сразил антилопу. Но волосатый ящер вылезал…

Несмотря на опасность, сэр Джордж и Филипп испытывали дикое любопытство, собиравшее когда–то римлян в цирк.

– Великолепные бестии! – заметил сэр Джордж и посмотрел на свой карабин.

Леопард, держа лапой трепещущую жертву, следил за пресмыкающимся, которое колебалось лишь миг. Открыв громадную пасть, крепко опершись на короткие лапы, оно готовилось к борьбе. Тело его было втрое массивнее, чем у леопарда. Три глаза чудища сверкали. Леопард испустил глухой крик, похожий на рев. Он подкрался сбоку, пытаясь внезапно напасть на противника и вскочить ему на спину… Но от неповоротливости чешуйчатых предков у крокодила не осталось и следа. Он обернулся, стремительно бросился. Громадная кошка свалилась наземь. Две тяжелые лапы придавили ее, но слишком короткие, они затрудняли движения длинной пасти… Тогда леопард, съежившись, скользя по траве, кое–как высвободился. Испуганный превосходством противника зверь бросился бежать. Ящер, не удостоив его вниманием, принялся пожирать антилопу заживо, и крики агонии жертвы мешались с радостным хрипом победителя…

Отступая, леопард увидел вдруг Филиппа и сэра Джорджа. Его янтарные глаза с жадностью устремились на обоих мужчин.

– Я целю в голову! – холодно сказал англичанин.

– Это всего лучше! – подтвердил Маранж. – Я поступлю так же.

Леопард колебался. В нем боролись страх, ярость, голод. Но, видя эти странные силуэты, устремленные на него глаза, карабины, казавшиеся продолжением их рук, он уступил и отправился на поиски другой добычи, более робкой и лучше ему известной.

Глава III

Жизнь или смерть

Смерть витала над караваном. Время от времени к странному перезвону растений примешивалось то блеяние козы, то хрипение ослов, то дикий рев верблюда. Громадные мухи продолжали донимать животных… И черные, несмотря на свою веру в главу каравана, бросали вокруг тусклые взгляды, в которых читались нарастающее возмущение и вспышки безумия.

– Плохо дело! – сказал Курам, только что державший речь к черным. – Некоторые совсем сошли с ума, господин.

Гертон взглянул на сумрачных людей. У него самого горло жгло, как в огне, а гигант Гютри страдал невыразимо… Лучше всех боролась с жаждой Мюриэль.

– Скажи им, чтоб подождали еще час! – оказал Айронкестль. – Если ничего не случится, мы пожертвуем верблюдом.

Курам понес черным обещание господина, и так как надежда принимала определенную форму, люди воспрянули…

Гертон всматривался в горизонт… Где они? Достигли ли они реки или же бродили, как караван, по пустыне, еще более ужасной от этих в изобилии растущих кустов.

– Отвратительная вещь! – ругался Гютри. – Я решительно не знаю, смогу ли я выдержать еще час. Я галлюцинирую, дядя Гертон. Моя голова полна источников, ручьев, водопадов… Гнусная пытка! Еще час!..

Он вытащил свой хронометр и стал смотреть на него блуждающим взглядом.

Гертон обернулся к молодой девушке.

– За меня не бойтесь, – сказала Мюриэль. – Я и больше часа могу ждать, если понадобится.

Но отсутствие Филиппа пугало и огорчало ее. Не попал ли он в какую–нибудь ловушку в этой таинственной и враждебной земле? Забывая о своих страданиях, она думала о человеке, которого ее верное сердце полюбило так, что эта любовь никогда не пройдет.

Прошел еще час. Жестокий свет ослеплял людей и животных. У Гютри было такое ощущение, что он шел через огромную раскаленную печь…

Один чернокожий повалился на землю, испуская жалобные крики. Другой размахивал ножом… Все начали роптать.

И снова Гертон бросал отчаянные взгляды на горизонт… Ничего! Одни только голубые и фиолетовые травы, да гигантские мухи, да нестерпимый перезвон колоколов.

– Неужели же пришла гибель?

И, повернувшись к Мюриэль, с сердцем, разрываемым угрызениями, он простонал:

– Какое безумие заставило меня подвергать опасности эту молодую жизнь?

Чтоб выиграть время, он разрешил устроить привал и велел расставить палатки, говоря:

– Через десять минут мы зарежем верблюда.

Под наскоро поставленными палатками белые и черные искали хотя бы слабой прохлады. Гертон, скрепя сердце, назначил двух черных для выполнения жертвоприношения… Они выступили вперед, вооруженные острыми ножами.

– Стойте! – крикнул Курам.

Припав к земле ухом, он внимательно слушал.

– Я слышу топот, – промолвил он, – топот крупных животных…

Все слушали, затаив дыханье. Гертон сказал жертвоприносителям:

– Не двигайтесь, пока я не подам знака.

Они стояли подле обреченного животного. Лезвия сверкали, как серебро. Курам продолжал слушать, наклонившись к земле. Еще двое черных последовали его примеру.

– Ну, Курам? – спросил Айронкестль.

– Топот приближается, господин, и я думаю, что это верблюды…

Один из черных подтвердил:

– Да, это верблюды! Но другой проворчал:

– А может быть, вепри.

– С какой стороны слышится топот, Курам?

Курам указал на тянувшийся с юго–западной стороны пригорок, хотя и невысокий, метров 20 в вышину, но все же суживающий горизонт.

– Вперед! – сказал Гютри, оседлавший наиболее крупного из верблюдов. – Если это они, я подниму обе руки.

Несмотря на усталость и жажду, животное не отказалось идти. Оно медленно зашагало. Несколько черных, охваченные нетерпением, следовали за колоссом.

Гертон, наведший было бинокль, в тревоге опустил его…

– Только бы не потерпеть разочарования!.. – беспокоился он, видя, как взоры всех обратились на юго–запад.

Тем временем Гютри достиг подошвы холма. Склон был не крут, верблюд взбирался на него без особых усилий. Черные шли впереди.

Гертон и Мюриэль ждали. С каждым биением пульса отчаяние сменялось надеждой, надежда – снова отчаянием.

Еще несколько шагов. Черные уже наверху. Вот они беснуются, кричат, но нельзя разобрать, радость ли то или разочарование.

Но вот Гютри поднимает, наконец, обе руки.

– Это они! – кричит Гертон прерывающимся голосом. Теперь он снова схватился за бинокль. Гютри смеялся!

– Вода!.. Они нашли воду!

Весь караван прыгал от радости, даже животные. Через несколько минут Гертон был у холма и поднимался по легкой покатости.

Вдали, по пустыне с звенящими растениями, бежали рысью два верблюда. Уже ясно можно было различить Филиппа и сэра Джорджа. Полные мехи подпрыгивали на боках горбатых животных…

Гютри неистово горланил победную песнь, черные исступленно кричали, и все продолжали бежать.

– Это, наконец, вода? – зарычал Сидней, когда был уже близко.

– Вода! – невозмутимо ответил сэр Джордж, протягивая ему флягу. – Там в пустыне течет большая река, как говорил Айронкестль.

Гютри продолжал неистово пить жизненную влагу… Черные выли и прыгали, и смеялись, как дети. Спокойная радость наполняла грудь Гертона.

– Обратил Господь взоры свои на мольбу смиренных и не презрел моления их…

Когда порции были розданы, эти люди ожили, как оживают и зеленеют сухие травы после дождя; даже животные получили хотя и малые дозы, но все же достаточные для того, чтоб дать им силы достигнуть реки.

Утолив жажду, Гертон выслушал без особого удивления рассказ Филиппа и сэра Джорджа.

– Самуэль писал мне об этом! – оказал он. – Этой ночью караван сделает привал на берегу большой реки.

Отчаяния не было и следа. В радости возрождения к жизни первобытное сознание черных, лишь смутно рисующее будущее, уже забыло об испытании, и так как господа снова восторжествовали над коварной природой, их вера стала непоколебимой.

Глава IV

У берега реки

Караван сделал привал в тысяче шагов от реки. Наступила ночь. Звездный свет отражался от растений и неуловимо струился по пустыне.

Шесть скалистых массивов окружали лагерь, расположенный на полосе красной земли, где росли лишь лишаи, мхи да дикие травы. Огонь бросал сверкающий свет, и шмыгающие во тьме звери останавливались в отдалении и следили за странными существами, двигавшимися среди огней.

Появлялись и исчезали то жабы и громадные ящеры, то медянистые шакалы и приплясывающие гиены, то ощетинившиеся вепри, розовые гиппопотамы и быстроногие антилопы; иногда во тьме вспархивала хищная птица с пушистыми крыльями и, наконец, у самого берега показался лев. Несколько минут он стоял, пристально рассматривая лагерь, затем принялся бродить.

– У него шерсть, как у лисы! – заметил Сидней в то время, как сэр Джордж проверял ружье.

– И какая–то странная походка! – прибавил Филипп. Верблюды, ослы и козы тревожно принюхивались.

– Он не так велик, как давешний леопард.

– Да, – подтвердил Филипп, – и верно не так страшен…

– Какой проворный! – воскликнул Гютри.

Лев скрылся, появилось три громадных чудовища.

– Ящеры! – сказал Гертон со смесью страха и любопытства.

– Волосатые ящеры! – внес поправку Филипп. – Такие же, какого мы встретили утром… Самый крупный – поистине… поистине апокалиптический зверь!

И в самом деле, один из ящеров был по крайней мере Двенадцати метров в длину и грузностью не уступал носорогу. Его три глаза цвета изумруда, подернутого янтарем, наблюдали окружающее.

– Должно быть, он страшно силен! – сказал Филипп.

– В добрый час! – буркнул Гютри, придвигая слоновье ружье. – Природа добросовестно поработала.

Исполинский зверь испустил странный рев, подобный рокоту водопада. Он направлял свое внимание не в сторону людей, а принюхивался к резкому запаху верблюдов и коз.

– Мы – богатый склад провизии, – сказал Филипп. – Отважится ли он пробраться сюда?

Караван не смог собрать достаточно топлива, чтоб образовать непрерывное кольцо огней, и между кострами были промежутки… Смелый зверь мог таким образом проникнуть в лагерь, но ни лев, ни тигр не покусились на это, вероятно, испуганные трепетным мерцанием огней.

Фантасмагорическая фауна нарастала у лагеря: медянистые шакалы, гиены, гепарды, пантеры, ночные птицы, зеленые обезьяны, рукокрылые с подскакивающим летом, гигантские жабы и ящерицы, берилловые и сапфировые змеи. На косогоре показались два леопарда; снова появился крадущийся лев, вылезали из воды новые ящеры… В темноте кишели тела, сверкали лампады глаз – желтых, зеленых, красных, лиловатых, и все они уставились на костры.

Один из леопардов, подняв голову, испустил рев, равный по силе рыканию львов.

Смутный страх рос в душе путников. Какими жалкими чувствовали бы они себя пред этим адом хищных зверей, не будь у них их страшного вооружения! Но не знающий промаха прицел сэра Джорджа и Филиппа, скорострельные винтовки, слоновье ружье Гютри и, в особенности, пулемет придавали двуногим значительную силу.

– Видение святого Иоанна Богослова на острове Патмосе! – воскликнул Гютри.

Исполинский ящер зевнул; его отверстая пасть напоминала пещеру; зубам, казалось, не было числа, и весь этот зверь заставлял мысль обращаться к эре сказочных рептилий. Теперь он был у самого широкого прохода. Верблюды храпели от ужаса; ослы и козы искали прибежища у людей… Устремив глаза на одного верблюда, ящер вытянулся. Быть может, он еще колебался. Но это было недолго. Он смело проник в проход. Тогда безумный ужас овладел спутанными животными, ужас, подобный панике, заставляющей носиться по саванне стада животных. Некоторые порвали путы; три обезумевших верблюда понеслись вскачь к группе людей… Черные бросились им навстречу.

– Вот кто мог бы нас обессилить! – проворчал Гертон.

– Не зевать! – крикнул Гютри.

Ящер был уже в лагере и направился к высмотренному им верблюду, которого он облюбовал по каким–то таинственным причинам. Это была страшная минута, так как и другие ящеры приблизились к лагерю.

– Так как я справа, я целюсь в правый глаз, – оказал Филипп сэру Джорджу.

– Ладно, а я в левый, – флегматично согласился британец.

Раздалось два выстрела. Ящер испустил отчаянный рев и закрутился. Третья пуля, попав в верхний глаз, окончательно ослепила его.

Черные удерживали рвущихся животных, и неистовые вопли раненого ящера останавливали хищников от вторжения… На голубом небосводе тихо мерцали в вечном великолепии звезды…

– Страшный зверь – человек! – сделал вывод Гютри.

Глава V

Молодая девушка в голубой ночи

В продолжение двух дней караван продвигался вперед без помех. Каждое утро Гертон тщательно определял положение каравана и направлял дальнейший путь, руководствуясь компасом. Местность оставалась все столь же плодородной, населенной многочисленными необычайными животными: лиловато–розовыми гиппопотамами, непомерно высокими жирафами, волосатыми ящерами, пауками величиной с птиц, внушающими тревогу насекомыми (некоторые из жесткокрылых достигали величины горлиц), слонами, вооруженными четверными клыками, ползучими рыбами, огненноцветными змеями… Но особенно поражали растения. Встречались все те же голубые и фиолетовые травы, разбросанные островками, а по мере продвижения к юго–западу стала преобладать флора мимоз. Они были непостижимо разнообразны. Одни были величиной с европейскую стыдливую мимозу, другие достигали высоты берез, ясеней, буков, а некоторые были так колоссальны, что превосходили высотой и коренастостью калифорнийские секвойи.

Гертон предупредил своих спутников:

– Нужно соблюдать самую строгую осторожность. Это страшные растения.

Слова эти разожгли в Гютри любопытство. Если б он был один, он, без сомненья, уступил бы своей привычке пренебрегать опасностью, но руководителю экспедиции он охотно повиновался. Когда задевали мимозу, все равно исполинскую или низкорослую, листья сжимались, как руки, и издавали, в зависимости от роста ее, звуки, подобные звукам цитры, лиры или арфы.

– Чем же они страшны? – нетерпеливо допытывался Гютри. – Своими иглами?

– Достаточно было бы и игл. Укол их болезнен и производит своего рода помешательство… Обратите внимание, что наш окот избегает малейшего соприкосновения.

– Но что же делать, если их будет так много, что они преградят нам проход?

– По–видимому, они этого не хотят. Всюду они оставляют свободное пространство… Почему?

И он погрузился в рассматривание записок Самуэля Дарнлея.

Небо потемнело. Громадные тучи восстали из бездн. Атмосфера грозы обволокла караван.

– Будет славная гроза! – заметил сэр Джордж.

В медном и нефритовом освещении закружились вихри. Стихии неистово разыгрались, и когда необъятная молния прорезала пространство, казалось, что это какая–то неведомая мировая воля, устрашавшая животных и давившая людей. Как будто там, в тучах, внезапно зарождалась жизнь, в мертвой бессознательной материи вспыхивало сознание…

Затем потоком полилась вода, трепетная и плодоносная, прародительница всего, что растет и умирает.

Расставили палатки; плохо укрытый скот топотал ногами и подпрыгивал при порывах ветра и раскатах грома, в которых слышался как бы рев бесчисленного множества львов.

– Ах, как я люблю грозу! – воскликнул Гютри, сладострастно вдыхая влажный воздух. – Она дает мне удесятеренную жизнь.

– Но она, должно быть, несет и много смертей! – заметил сэр Джордж.

– Все несет смерть. Нужно выбирать, мой друг.

– Мы не выбираем. Нас выбирают.

Вокруг лагеря в панике неслись дикие звери. Стая жирафов промчалась, как молния, на мгновенье мелькнули утесообразные спины слонов, гигантские ящерицы искали расселины, носорог катился, как грозный валун, тяжело топотали вепри, а легкие антилопы бежали подле растерянного льва, не замечая его.

– Сейчас нет ни дичи, ни охотника! – сказал Филипп, стоявший рядом с Мюриэль.

Но гроза уже ослабевала. Грозовую тучу поглотила бездна; дождь лил уже не столь буйным потоком. И, наконец, древнее горнило снова показалось в небе.

– Вот чудовище! – проворчал Гютри.

– Истинный отец жизни! – возразил сэр Джордж. Драма быстро подходила к концу. Земля пила воду и сохла на глазах.

– Мы можем отправиться в путь! – сказал Гертон. Он говорил томным голосом и поступь его стала тяжелой.

– Как–то смутно все кругом! – сказал Гютри. – Чувствуется какая–то усталость!

– Сильная усталость! – подтвердил сэр Джордж. Филипп ничего не прибавил, но ему казалось, что вес тела удвоился.

Тем не менее Гертон дал приказ трогаться в путь, но приказ этот выполнялся с большим трудом. Люди еле волочили ноги, животные задыхались, и все подвигались вперед с крайней медленностью.

– В чем дело? – спросил Гютри.

Он говорил нечленораздельно, замирающим голосом и был как бы в оцепенении. Никто не отозвался. Караван с трудом двигался уже полчаса и не прошел еще километра. Островки мимозовых деревьев вокруг все умножались, и, наконец, стало трудно пройти. Когда человек по оплошности касался растения, листья начинали странно волноваться, ледяной ток распространялся по телу. Это явление сказывалось резче, когда задевали дерево: ветви извивались, как змеи.

– Дольше я не в силах выдержать! – воскликнул, наконец, Гютри сердито, но вяло. – Точно свинцовые гири у меня на ногах… Дядя Гертон, в ваших заметках на этот счет ничего нет? Что это, оцепенение?.. Опять эти проклятые растения, что ли, виноваты?

– Я не испытываю ощущения оцепенения, –отвечал Гертон, таким же заплетающимся голосом, как Сидней. – Нет, это не оцепенение!.. Мысли мои ясны… мои ощущения нормальны… Только вот эта невыносимая тяжесть. Как будто увеличилось давление.

– Да, – согласился сэр Джордж, – именно так. Все остается нормальным… Кроме этой тяжести.

– Я вешу пятьсот фунтов! – ворчал Гютри. – Вы не ответили, дядя Гертон, растения это, что ли? И почему?

– Думаю, что растения, – с дрожью вымолвил Гертон. – Впрочем, ты сам это хорошо знаешь… Здесь все зависит от них. Я хотел бы только понять, чего они хотят, или чем мы их стесняем?

– Здесь больше не видно ни одного животного, – заметил Филипп.

Это было верно. Не видно было ни одного млекопитающего, ни птицы, ни гада; даже насекомые исчезли. С каждым шагом тяжесть увеличивалась.

Прежде всех встали верблюды. Они начали испускать нестройные крики, постепенно угасавшие; затем они легли и больше не двигались. Ослы не преминули последовать их примеру, тогда как козы продолжали с трудом идти.

– Что с нами будет? – прошептал Гертон.

Его речь была замедленна, как и жесты, но нервы сохраняли свою чувствительность, и мысль не была омрачена… Гигант не двигался, Филипп и сэр Джордж, хотя и менее, но все же были парализованы.

Лучше всех противилась этому влиянию Мюриэль, но и она не могла ступить шагу без необычайных усилий.

– Да, чего они хотят? – с трудом проговорил Филипп. – Что мы им сделали, или чего они боятся?

Таинственный страх витал вокруг них. Впереди начинался лес гигантских мимоз: они жили должно быть еще во времена царей ассирийских и халдейских пастухов. Десять цивилизаций сменились с тех пор, как их стебельки впервые возникли из плоти кормилицы–планеты.

– Не они ли нас останавливают? – спросил себя Гертон…Тогда, быть может, вернуться назад…

Но вернуться они уже не могли. Их ноги почти не двигались. Когда путешественники пытались говорить, получались нечленораздельные звуки… Весь скот их уже лежал на земле. Только глаза животных были еще живы, они выражали несказанный ужас…

Близился вечер, красный и зловещий. С неслыханными усилиями Мюриэль добралась до провизии и достала копченого мяса и сухарей. Но никто не хотел есть. Все следили за уходящим солнцем. Настала ночь. Розовый полумесяц слабо освещал пространство… Вдали, очень далеко, завывали шакалы.

Тогда людям пришло в голову, что они беззащитны; дикие звери могли растерзать их живьем. Но вокруг была совершенная пустыня; ни в траве, ни на берегу, ни на опушке леса не появлялось ни одного животного.

Постепенно усталость взяла верх над всеми ощущениями и всякой мыслью. И когда луна склонилась к горизонту, люди и животные все спали под мерцающим покровом звезд…

К полночи Мюриэль проснулась. Луна скрылась; звезды трепетали в снежно–белом мерцании; молодая девушка поднялась, обуреваемая лихорадкой и невероятным возбуждением. Она глянула на своих спутников, распростертых на земле в пепельном сиянии, и внезапно ее пронизало тоскливое и пламенное: нужно их спасти… Это чувство исключало всякую логику; это было импульсивное движение существа, живущего лишь инстинктом; она даже не пыталась рассуждать…

Как бы охваченная галлюцинацией, несмотря на все еще удручающую усталость, она пустилась в путь в направлении Южного Креста, движимая интуицией, питаемой вскользь брошенными словами Айронкестля. Временами она вынуждена была останавливаться, ее голова была тяжела, как гранитная глыба… Часто она пробиралась ползком. Но сколь усталой ни чувствовала себя девушка, экзальтация не оставляла ее. Время от времени она шептала:

– Нужно их спасти!

В глубине души теплилась надежда, что через некоторое время она выйдет из опасных пределов; при этом Мюриэль забывала, что тогда она очутится одна в мире хищников… Здесь же по–прежнему было пустынно. Ни одно живое существо не оживляло безграничную равнину.

Постепенно Мюриэль удалялась от леса гигантских мимоз.

Прошло несколько часов, тяжелых и тягучих. Молодая девушка прошла не более мили. Внезапно она почувствовала сладостную отраду. Тягостное ощущение исчезло… Мюриэль снова обрела легкость движений, радостное чувство, что может распоряжаться своим телом. Инстинктивно она заторопилась скорее удалиться от зловещих пределов…

Но теперь возникла новая тревога. Вернулся мир животных. Проскальзывали, как призраки, шакалы; в полутьме промелькнула, припадая на ногу, гиена; гигантские жабы прыгали во влажной траве; ночные хищные птицы пролетали, махая пушистыми крыльями…

Всюду кишела неуловимая, тревожная жизнь, всюду было то беспокойное движение, которое испокон веков неустанно примешивает к упорному размножению яростное истребление.

Вздохи, приглушенные вопли, шуршание травы, прерывистый хохот гиен, пронзительный визг шакалов, жалобный крик совы… Мюриэль была вооружена только револьвером, но она не думала об отступлении. Увлекшее ее возбуждение продолжалось, превратившись в какое–то смутное опьянение, обязанное своим происхождением, по всей вероятности, вновь обретенной легкости движений.

По временам грудь ее вздымалась от содроганья. Шакалы, с осторожной дерзостью следовавшие за ней по пятам, были символом всего того, что в дикой стране подстерегает все живое, чтоб истребить его и пожрать. Их вел вечный голод, и каждое создание манило их обещанием утолить его.

Приближалась заря, когда резкий крик прорезал пространство. И Мюриэль увидела, как чья–то длинная те»ь скользила, прячась в траве. Глаза сверкали, как два изумруда… Молодая девушка смотрела, как близилась эта страшная фигура, это тело, искавшее ее тела… Шакалы остановились, напрягая слух, исполненные боязни, алчности и надежды… Мюриэль чувствовала, что на нее обрушивается безмерная пустыня, жестокость всей вселенной…

Держа револьвер в руке, она прошептала:

– Ты сила моя и мой щит, Создатель.

Между тем хищник, стесненный устремленным на него взглядом Мюриэль и ее вертикальным сложеньем, медлил нападать. Кошачий инстинкт подсказывал ему кидаться врасплох на всякую добычу, способную защищаться.

В голубой ночи глаза человека сдерживали глаза хищника. Мюриэль была готова к битве… Зверь с длинным телом скользил по траве, как что–то текучее.

Глава VI

Чешуйчатые люди

Когда на заре Гертон открыл глаза, им долго владело какое–то оцепенение, смешанное с галлюцинациями. Над его глазами веял туман. Спутники его еще спали, горилла тоже.

В палатке бродили какие–то смутные тени. Скоро они стали явственнее, и Гертон, окончательно проснувшись, как от внезапного толчка, различил необыкновенные существа. Были ли это животные или люди? Они были вертикальны, как люди, хотя ноги их походили на кабаньи, а ступни – на лапы ящериц. Их тела были покрыты прозрачными пластинками вперемежку с зеленоватой шерстью, а головы не походили ни на головы людей, ни на головы животных: цилиндрической формы, с чем–то вроде мшистого конуса на верхушке, они были малахитового цвета. Рот в форме треугольника, казалось, имел три губы, вместо носа были три круглых сплюснутых дыры, а глаза уходили во впадины с зазубренными, как пилы, краями. Глаза эти метали разноцветные искры – красные, желтые, оранжевые. Кисти рук с четырьмя когтями не имели ладоней…

Гертон тщетно старался встать. Бесчисленные, тонкие, как шнурки, лианы опутывали его члены. Они были упруги, и когда американец делал усилие, слегка растягивались. Удивление Айронкестля длилось недолго. По мере того, как память его прояснялась, он мысленно пробегал заметки Самуэля Дарнлея и понял, что эти фантастические существа были именно те, которые в этой стране заменяли людей.

Инстинктивно он сделал попытку с ними поговорить.

– Чего вы от нас хотите? – спросил путешественник.

Запавшие глаза повернулись в его сторону, и послышался глухой свист, напоминавший в то же время щебет дрозда и звуки больших походных флейт.

Лица существ были подвижны, но только в одном направлении, так что морщины образовывались только по вертикали…

От шума проснулся Филипп, затем сэр Джордж и Гют–ри. Все трое были опутаны так же, как Айронкестль. Из соседних палаток доносились вопли черных.

– Что случилось? – пробормотал Гютри, охваченный ужасом. Его мощная мускулатура так растянула лианы, что можно было подумать, что вот–вот он высвободится… Десять чешуйчатых людей бросились к нему. Но путы не порвались.

– Откуда взялись эти лемуры? – рычал он. – По сравнению с ними Коренастые были небесные созданья.

– Это люди или почти что люди, – уныло ответил Гертон, – и мы в их власти.

Черные испускали жалобные вопли. Временами слышался рев гориллы.

– Они тоже пленники?

Вдруг он издал крик отчаяния, почти сейчас же повторенный Филиппом: Мюриэль в палатке не было… Мрачный ужас объял их…

– Чего же хотят эти лемуры? – после некоторого молчания воскликнул Гютри.

Филипп плакал: рыдания сотрясали грудь Айронкестля…

– Я искушал Господа! –стонал он. – О, Создатель, пусть моя вина падет на мою только голову!

Скоро убедились, что «лемуры» были псевдолюди. Путешественников, гориллу и большинство черных методически и ловко погрузили на верблюдов. При этом в когтях обнаруживалась необыкновенная сила и способность производить очень сложные движения. Гютри сыпал ругательствами. Невозмутимый сэр Джордж брюзжал:

– Куда они нас везут? И умеют ли они обращаться с животными?

Тогда произошло нечто поразительное. Они развязали пятерых чернокожих и указали им на палатки, затем на животных.

Курам понял и спросил Гертона:

– Нужно ли им повиноваться, господин?

Айронкестль почти не колебался. Жизнь пленников явно была в руках чешуйчатых людей, и сопротивление могло бы только разъярить их… Предпочтительнее было выиграть время.

– Повинуйся! – ответил он.

Курам, верующий, что от судьбы не уйдешь, велел черным снять палатки, и когда все было готово к отъезду, он повел караван по указаниям похитителей.

Один из них, с большим количеством чешуи и зеленее прочих, казалось, был начальником. Десятков пять этих псевдолюдей шли сбоку каравана, десятка два впереди и четыре десятка позади.

Обезумевшие от тревоги, которую им внушала судьба Мюриэль, Гертон и Маранж плохо видели, что происходило вокруг. Гютри только что стал овладевать собой. Один сэр Джордж следил за всем с глубоким вниманием. Лемуры явно обладали разумом, хорошей дисциплиной и развитой речью: отдавая им приказ, начальник не делал никакого жеста. Для того, чтоб быть понятным, ему достаточно было свиста, которому он придавал различные оттенки. К жесту он прибегал только когда обращался к Кураму, в котором он быстро распознал человека более авторитетного, чем прочие чернокожие.

«Кроме того, – думал англичанин, – он позаботился о том, чтоб ни один белый не был освобожден от пут. Значит, он чует инстинктом или как–нибудь иначе знает, что они отличаются от черных и опаснее их»…

В продолжение нескольких часов путники шли параллельно лесу. Затем мимозы расступились, показалась как бы степь, в которой росли сосны, папоротники и ярко–зеленые длинные мхи.

Чешуйчатые решительно направились к ней.

– Куда, к дьяволу, они нас ведут? – воскликнул Гютри, следивший теперь столь же внимательно, как сэр Джордж.

Волнение Филиппа и Гертона несколько стихло.

– Полагаю, что они ведут нас к себе, – ответил англичанин. – Обратите внимание, что здесь они не церемонятся с растениями, тогда как раньше они остерегались задевать деревья и даже кусты…

– В этой местности нет ни одной мимозы, – заметил Гертон… – И растения большей частью примитивные – тайнобрачные или голосемянные.

– Все это мало проясняет, какая судьба нас ждет! – ворчал Сидней.

– Они нас не убили, – спокойно возразил сэр Джордж, – и везут нас и наш скот.

– И наши запасы!

– Отсюда, не боюсь быть излишне смелым, можно заключить, что они думают оставить нам жизнь.

– Но какой ценой? – и громадное тело Гютри сотрясалось от ярости.

– Я думаю, что мы останемся в плену, и что они рассчитывают использовать нас…

– Проклятые! – ругался колосс. – И кто может поручиться, что мы не явимся угощением на их пиру? Почему бы этим молодчикам не быть каннибалами, как наши приятели Гура–Занка… В таком случае мы ничего не потеряли от ожидания…

Степь расширялась. Мох становился столь длинным, что ветром его трепало, как косматую шевелюру, сосны превратились в низкорослый кустарник, зато папоротники стали древовидными и образовали рощи, в которых укрывались странные двуутробки, голенастые волосатые птицы, ростом со стрепета, похожие на ржавую проволоку черви. Караван обогнул заросли папоротников. Порядок следования оставался тот же. Гертон следил теперь за чешуйчатыми так же внимательно, как сэр Джордж. Вооружение их было необычно: каждый имел винтообразный багор, вытесанный из красного камня, полулунную дощечку и в кожаном мешке метательные камни, тоже красные, круглые и щетинистые, похожие по форме на морского ежа. Со способом употребления этих снарядов исследователи ознакомились наглядно, когда мимо проходило стадо вепрей. Три вепря, раненные «ежами», повалились на землю и скончались в конвульсиях: по–видимому, это оружие было отравлено.

– Вы видите, что это люди и даже люди смышленые? – сказал сэр Джордж Сиднею.

– А почему бы не быть животным таким же смышленым, как люди? – брезгливо возражал гигант. – Это все, что хотите, но не люди!

К полудню руководивший экспедицией дал сигнал остановиться. Остановились в тени высоких, как платаны, папоротников. Под сенью их густой листвы было почти прохладно. Курам получил возможность сообщаться с белыми и связанными чернокожими.

– Ты их понимаешь, Курам? – спросил Айронкестль.

– Часто понимаю, господин… Так, я знаю, что они хотят, чтоб я дал вам есть и пить.

Черный говорил усталым и грустным голосом. Он чувствовал висящую над ним угрозу, которая была страшнее самой смерти. Обаяние белых исчезло. Его место заступила другая неведомая власть, подавлявшая суеверную душу проводника.

С помощью свободных товарищей он накормил и напоил белых, после чего занялся связанными чернокожими.

Остановка была недолгой. Экспедиция снова пустилась в путь, и пейзаж еще раз переменился: потянулись цепи скал. Двигались по темному, угрюмому ущелью, красному, как свежая кровь.

Когда день клонился к вечеру, дан был приказ к новой остановке. Пленники уныло осматривали огромную красную поляну, окруженную высокими скалами, имеющую единственный выход – ущелье, из которого они сейчас вышли.

– Здесь, что ли, живут эти лемуры? – воскликнул Гютри. – Я не вижу следов жилья.

– Я думаю, что они живут в скале,’– ответил сэр Джордж.

Его прервал свист начальника. После этого Чешуйчатые конвоиры оцепили караван со всех сторон и, как бы действительно выходя из скал, у подножия красных утесов появились другие чудовища.

На свист начальника конвоиров ответил сильный свист. Верблюды были разгружены от своей одушевленной и неодушевленной поклажи; Гертон, сэр Джордж, Филипп, Сидней, Дик Найтингейл и Патрик Джефферсон были положены в одну кучу с связанными черными.

После этого полдюжины Чешуйчатых принесли сухих дров и сложили костер, поливая дрова желтой жидкостью.

– Дело принимает плохой оборот! – сказал печально Гертон при виде вспыхнувшего пламени… – Друзья мои, попрощаемся на всякий случай!

Лемуры удалились и отогнали вьючных животных на другой конец поляны.

– Я виноват по отношению ко всем вам! – снова начал Айронкестль. – Простите меня.

– Ну, дядя Гертон, – воскликнул Гютри, – мы мужчины и умеем нести ответственность за свои поступки.

Пламя разгорелось сильнее; в воздухе распространялся приятный аромат. Филипп с отчаянием думал о Мюриэль и о своей сестре Монике.

– К смерти не мешает приготовиться, – сказал сэр Джордж. – Но ничто еще не потеряно.

– Помолимся! – предложил Гертон. Разгорающееся пламя бросало оранжевый свет в тени утесов; запах стал пронзительнее. Странная истома овладела белыми и черными. Вдали Чешуйчатые предавались причудливым ритмическим движениям, прерываемым долгим свистом…

Один за другим пленники опустились на землю и замерли в неподвижности.

Глава VII

Мюриэль в неведомом мире

Зверю оставалось сделать один только прыжок, чтобы достигнуть Мюриэль, и стая шакалов, подвигаясь ближе, с жадным нетерпением ждала развязки… Добыча была слишком велика, чтоб не осталось мяса, кишок и крови, после того как насытится главный хищник: тогда настанет и их черед.

В этом трагическом положении Мюриэль испытывала не столько страх, сколько неизмеримую печаль и какую–то горькую покорность. Дочь господствующих рас, приручивших животных и культивировавших растения, теперь она превратится в бессильную жертву, побежденную плоть, к которой с вожделением рвутся хищники из породы кошек, гиены и шакалы… Весь смысл жизни был опрокинут, как если бы вернулись древние времена, когда судьба людей и других животных была одна и та же. Незнакомый зверь пригнулся, и Мюриэль, готовая и бороться, и покориться своей участи, не теряла из виду ни одного из его движений. Делая опять попытку застигнуть жертву врасплох, хищник обошел кругом и подошел так близко, что молодая девушка подумала, что он уже нападает и решила стрелять…

Раздалось два выстрела, раненый зверь, придя в бешенство, прыгнул на Мюриэль и опрокинул ее. Пасть с острыми клыками раскрылась над белой шеей…

В это мгновение над равниной пролетел какой–то хриплый, невероятный рев, похожий и на шум потока, и на волчий вой, и на холме показались два странных животных. Их туловища, покрытые чешуей, несколько походили на туловище ньюфаундленда, а кубообразные головы были почти такой же величины, как у льва.

Нападавший хищник отступил так же, как шакалы и гиены, а чудовища стали подходить. Когда они были уже на расстоянии нескольких локтей, хищник бросился бежать без оглядки, и Мюриэль встала… Теперь ей угрожала другая, еще более таинственная опасность. Она смотрела, оцепенев, на этих чудовищ, не менее сказочных, чем крылатые быки, единороги, фавны и сирены; всякое сопротивление казалось бесплодным, Мюриэль сложила руки и ждала нападения.

Но нападения не последовало.

В двух шагах от молодой девушки чудовища остановились. И почти в ту же минуту появились новые существа… Но на этот раз они принадлежали к миру известному: это были трое чернокожих высокого роста, вооруженные карабинами, настолько похожие на чернокожих ее каравана, что одно мгновенье Мюриэль подумала, что негры искали ее. И только по их необычайному наряду она увидела, что ошиблась. Можно было подумать, что они были облечены в матовое стекло, только это стекло было мягко, как лен или пенька. Род полукафтанья, короткая драпировка, падающая от талии до половины бедер, шляпы с плоскими полями, пояс, к которому были пристегнуты нож и топор–таково было их одеяние и амуниция.

Они махали руками, и один из них воскликнул:

– No fear! Friends![9]

Она ждала, вне себя от удивления, пока они спускались с холма.

Когда о»и подошли ближе, говоривший перед тем, в общем похожий на Курама, спросил:

– Amerikan?

– Да, – в смятении ответила она.

У человека были спокойные и даже кроткие глаза.

– Me too![10] – сказал он.

Наступило молчание. Чешуйчатые звери бродили вокруг молодой девушки; черные внимательно рассматривали Мюриэль. Вдруг ее осенило, она прошептала:

– Не знаете ли вы Самуэля Дарнлея?

– Это мой господин.

– Мы его отыскиваем.

– Я так и думал, – воскликнул негр, смеясь и хлопая в ладоши. – Так вот, мисс… или миссис?..

– Мисс Айронкестль.

– Пойдемте… Он там.

– Далеко?

– Два часа ходьбы.

Это была одна из тех минут, когда жизнь ставится на карту. Она, не задумываясь, пошла за черными.

Они повели ее саванной, затем с бесконечными предосторожностями пересекли лес, в котором баобабы и финиковые пальмы чередовались с мимозами. Впрочем, идти было легко, так как деревья росли в одиночку, на расстоянии, или же образовывали островки, и в таком случае их можно было обогнуть.

Так они дошли до реки и пошли по берегу, пока не достигли места, где громадные камни, лежащие на небольшом расстоянии один от другого, позволили им перейти на другую сторону.

– Мы подходим! – сказал черный, первым подошедший к Мюриэль.

Растения поредели, впереди лежала красная земля, окаймленная скалистой стеной.

В этот миг раздался чудовищный рев Чешуйчатых зверей.

В тени скал показался человек высокого роста. Смуглый, почти черный цвет лица составлял резкий контраст с белокурой бородой и волосами на голове, такими же светлыми, как волосы Мюриэль. Устремив лазоревые глаза на молодую девушку, вне себя от изумления, он воскликнул:

– Мисс Айронкестль!

– Мистер Дарнлей! – крикнула она.

Ее охватило такое волнение, что она чуть не потеряла. сознания. Подойдя к ней, Самуэль Дарнлей взял ее руки и с нежностью пожал их. Потом складка тревоги появилась на загорелом лице исследователя:

– А Гертон? – спросил он.

– Он там… с экспедицией… – простонала она… – Они погружены в летаргический сон. Со вчерашнего дня мы не могли двигаться…

Дарнлей покачал головой. Брови его сдвинулись.

– Это они! – проворчал он. – Вы проникли в местность, временно находящуюся под запретом. Они наложили этот запрет.

– Кто? – спросила Мюриэль.

– Мимозы… Их нужно признавать и подчиняться им… Мюриэль слушала со страхом, но без удивления. Внезапно глаза ее расширились…

Появились еще два черных и одновременно с ними какие–то неописуемые существа. Своей вертикальностью они суммарно напоминали людей, но их ступни толстокожих животных, их ноги ящеров, чешуи, которыми было покрыто их тело вперемежку с жесткой щетиной, цилиндрообразная корявая голова, увенчанная мшистым конусом, треугольный рот, ушедшие во впадины глаза, метавшие разноцветные искры, – все это делало их непохожими ни на одну из разновидностей людей или животных… Несмотря на столько переживаний, несмотря на то, что она видела уже много необычайного, Мюриэль на минуту остолбенела.

– Это люди! – сказал Дарнлей в ответ на взгляд молодой девушки. – Или они скорее играют на этой земле роль людей. Говоря точнее, их организм отличается от нашего более, чем организм павиана, а также, быть может, и собаки… Но не бойтесь… Это мои союзники, вполне надежные, не способные ни на малейшую измену. Бояться следует только тех, с кем я еще не мог заключить союз.

Он прервал себя, сдвинув брови.

– Но подумаем об Айронкестле и его друзьях. Раз вы могли, вопреки всему, выйти из запрещенной зоны, значит, оцепенение уже стало проходить. Вот почему я думаю, что наши друзья теперь уже проснулись и на ногах… Идем на поиски.

Он быстро отдал приказания четверым неграм, после чего обратился к Чешуйчатым, объясняясь с ними отчасти знаками, отчасти странным свистом, на который они отвечали свистом же.

Через четверть часа экспедиция была готова, черные были вооружены ружьями, а Чешуйчатые чем–то вроде красных багров и дощечек в форме полукруга. У пояса у каждого висел кожаный мешок.

– В путь! – скомандовал Дарнлей.

В то время как отряд покидал красную землю, он сказал молодой девушке:

– Бояться нечего… Они не убивают. Даже если б оцепенение или сон продлились, беда не велика. Я видел отяжелевших животных, сон которых длился три–четыре дня без всяких вредных последствий…

– Но, – возразила Мюриэль, – если во время их сна на лагерь нападут хищные звери? Ваши ящеры и гигантские леопарды ужасны!..

– Не бойтесь! Наши друзья автоматически проснутся прежде, чем какой–либо зверь проникнет в лагерь. Сон прекращается спустя около часа по окончании оцепенения, и в течение этого часа никто не может проникнуть в местность, подверженную этому явлению… Кроме тех, кто здесь выполняет роль людей: на них инстинкт не так действует… Но почти все окрестные племена мои союзники.

Люди и псевдолюди шли по следу. Им отлично помогали чешуйчатые животные.

– Что ж бы сделали они? – дрожа спросила Мюриэль. – Я хочу сказать те, кто не в союзе с вами.

– В точности не могу сказать вам. Нравы у различных племен не одни и те же. К тому же у них две расы. Та, что малочисленнее, наиболее опасна.

Он покачал головой, тень прошла по его глазам, но он сказал, улыбаясь:

– Наверняка мы найдем караван целым и невредимым. Идем!

Мюриэль не узнавала пейзажей, по которым она проходила. Она рассказала Дарнлею о лесе гигантских мимоз.

– В них опасно проникать? – спросила она.

– В этой местности несколько таких лесов. Если ничего не рвать и быть осторожным… И не переступать запрещенной зоны, по ним можно ходить.

– А как узнать запрещенные зоны?

– Это видно, дитя мое… Признак – оцепенение. Как только оно начинается, нужно остановиться и переждать или обойти препятствие. Другой признак – непонятный страх – задыхаешься и чувствуешь себя охваченным ужасом. Иногда предупреждает лихорадка, которая все усиливается по мере того, как продвигаешься по запрещенному району. Случается также, что вас просто отбрасывает назад.

– А есть ли границы, которых никогда нельзя переступать?

– Нет. Но есть поступки, которых всегда надо избегать. Вы скоро узнаете, в чем они состоят.

Уже прошли тот пригорок, где голубой хищник напал на Мюриэль. Дальше нужно было идти наобум, так как молодая девушка только приблизительно могла осведомлять своих спутников. Но Чешуйчатые люди и псевдособаки проявляли поразительный нюх.

Наконец, все остановились и стали исследовать землю во всех направлениях.

– Караван останавливался здесь! – сказал Дарнлей. – Впрочем, вот доказательства.

И он указал на следы, оставленные кольями палаток, валявшуюся на земле банку консервов и обрывок веревки.

Один из черных издал восклицание, сейчас же повторенное остальными. Чешуйчатые люди шарили по земле.

– Господин, – сказал говоривший по–английски негр. – Они здесь были… взгляните, вот след ног.

Тревога отразилась на лице Дарнлея.

– Следов борьбы нет? – спросил он.

– Ни одного, господин.

Черный переводил глаза с Дарнлея на Мюриэль.

– Говорите, умоляю вас! – сказала молодая девушка. Дарнлей сделал безнадежный жест; хитрить ни к чему, молодая девушка предположила бы самое худшее.

– Да, говорите, – сказал он, в свою очередь.

– Они делать караван пленник…

– Кто они?

– Те, кто, как люди…

Мрачный страх оковал Мюриэль; видения смерти стали осаждать ее мозг. Самуэль видел, как она побледнела.

– Не думаю, что они их убьют! – сказал он. – По крайней мере – не скоро.

Но он, казалось, уже пожалел, что обронил последнее замечание.

– Не будем терять времени! – прибавил он. – В путь! Черные, Чешуйчатые и животные шли теперь по следу так же уверенно, словно похитители и пленники были перед их глазами. Прошли ту степь, где росли сосны, папоротники и косматые мхи. Последние разрослись до гигантских размеров, а высокие древовидные папоротники шумели при дуновении ветерка, укрывая в своей чаще стаи двуутробок.

Дарнлей ничего не говорил.

Так добрались до красного ущелья. Преследователи двигались осторожно; часто то один, то другой негр прикладывали ухо к земле. Чешуйчатые люди по временам останавливались. Дарнлей знал, что они вопрошали пространство, будучи одарены чувством, подобным тому, каким обладают рукокрылые.

– Вы думаете, что мы подходим? – робко осведомилась Мюриэль.

– Нет еще, – оказал Дарнлей. – Они опередили нас на несколько часов. Мы не должны рассчитывать догнать их до сумерек, если они остановятся.

– А если не остановятся?

Дарнлей поднял брови, выражая сомнение.

– Но, – опять с трепетом начала Мюриэль, – вы надеетесь освободить наших друзей?

– Твердо надеюсь.

Видя заплаканное лицо молодой девушки, он решил объяснить некоторые подробности.

– По всей видимости это племя Красной Поляны. В него входит около ста пятидесяти воинов… Нас только сорок, но я послал за подкреплением. Итак, не беспокойтесь.

Один из черных указывал на место первой стоянки похитителей. Местность была обследована во всех направлениях, но так как ничего примечательного не нашли, преследование продолжалось. В красном ущелье остановились. Черные и Дарнлей закусили. Мюриэль с трудом проглотила сухарь. Что касается Чешуйчатых, то они питались папоротниковыми кореньями и слизистым месивом, приготовленным из лишая.

В этот момент Чешуйчатый словно вырос из камня и тихо свистнул.

– Подкрепление подходит, – сказал Дарнлей.

– Боже мой! – прошептала девушка. – Так значит, будет бой?

– Может быть и нет… Те, из Красной Поляны, нас знают, и знают, что мы лучше их вооружены.

– Но ведь у них оружие пленных.

– Они не могут с ним обращаться.

Экспедиция подвигалась вперед с возрастающей предосторожностью.

Впереди шел отряд разведчиков, состоящий из черных, чешуйчатых животных и нескольких Чешуйчатых людей. Часа за два до сумерек разведчики вернулись. Дарнлей, переговорив с ними, вернулся к Мюриэль. Он был очень серьезен.

– Так и есть: это с Красной Поляны, – сказал он. – Наши разведчики думают, что остались незамеченными.

Впрочем, как бы ни было, дело решится на месте. Они не могут покинуть своего жилья из–за жен и детей; к тому же дома они чувствуют себя всего сильнее. Приготовимся!

Он вынул из кармана флакон, налил несколько капель в крошечный стаканчик и сказал мисс Айронкестль:

– Примите. Это противоядие.

Мюриэль, не колеблясь, глотнула жидкость; то же сделал Дарнлей. Она видела, что их примеру последовали черные и Чешуйчатые. Черные употребляли для этой цели такие же стаканчики, как Дарнлей, прочие – что–то вроде трубочек, содержащих жидкость.

– Ну, вот мы и предохранены! В путь! – сказал Дарнлей.

Теперь стали подвигаться вперед быстро, не упуская все же из виду необходимых предосторожностей. Дарнлей сообщил:

– Все эти племена обладают искусством наводить сон, путем сжигания или испарения некоторых веществ; но им известно также и противоядие, и мы сейчас его приняли. Принять его следует по меньшей мере за полчаса, чтоб оно успело подействовать.

– Когда мы доедем? – переспросила Мюриэль.

– И трех километров не осталось. Разрешите дать последние указания.

Он позвал двоих черных и союзников. В продолжение нескольких минут речь чередовалась со свистом.

– Ну, мы готовы! – сказал исследователь, возвращаясь к Мюриэль. – Теперь остается только положиться на счастье.

…Мюриэль была поражена, когда увидела десятка полтора Чешуйчатых людей, взбирающихся на скалы. Достигнув вершины, они исчезали.

– Это настоящие техники Камня, – объяснил Дарнлей. – Им знакомы все выходы.

Снова замедлили ход. Люди и животные двигались в глубоком молчании. Дарнлей пошел за авангардом, приказав Мюриэль следовать за ним на расстоянии.

Прошло с полчаса, затем раздался свист; Дарнлей и его люди бросились бежать. Мюриэль не могла удержаться, чтоб не последовать их примеру.

Они достигли Красной Поляны. Поднимался дымок, распространявший ароматный запах. Несколько сот обезумевших созданий кружились в бешеной пляске, а на земле лежала кучка людей, белых и черных.

– Отец! – воскликнула Мюриэль. И тише добавила: – Филипп!..

Дарнлей, черные и союзники его загородили выход. Чешуйчатые, казалось, выросли из скал; они метали воспламененные ядра, которые быстро сгорали, производя зеленый дым… Среди отряда, теснившегося у выхода из ущелья, десятка два Чешуйчатых выполняли тот же маневр.

Тем временем неистово вертящаяся толпа замедлила движение. Можно было различить существ двоякого рода: одни, похожие на спутников Дарнлея, вероятно, были мужчинами; другие, более коренастые и малорослые, со странными мешками обвислой кожи на груди, должно быть были женщинами. Наконец, более хрупкие создания, из них иные совсем маленькие, могли быть только детьми.

На минуту мужчины сбились в кучу, и Дарнлей наблюдал за ними с некоторой тревогой.

– Они побеждены! – сказал он Мюриэль, только что к нему подошедшей, – через несколько минут они будут обессилены, но возможен момент отпора, который стоил бы напрасных жертв.

Никакого нападения не последовало. Сначала свалились дети, затем упало несколько женщин и зашатались мужчины.

– Слава богу! – прошептал Дарнлей. – Они у нас в руках, мы пришли вовремя.

– А отец и его друзья? – простонала Мюриэль.

– Бояться нечего. Если б даже у меня не нашлось чем их разбудить, осталось бы только подождать, пока наркотическое средство потеряет свою силу. Но я давно во всеоружии.

Мужчины Красной Поляны падали теперь один за другим так быстро, что через каких–нибудь десять минут не осталось на ногах ни одного.

– Ну, это на несколько часов, – оказал Дарнлей.

Мюриэль была уже около отца, которого она конвульсивно сжимала в своих объятиях. Дарнлей извлек из кармана флакон прозрачной жидкости, открыл его и погрузил в него тонкий шприц.

Затем он сделал в последовательном порядке уколы Айронкестлю, Маранжу, Фарнгему, Гютри, Дику и Патри ку, после чего всем черным, а спутники его тем временем развязывали их путы.

Мюриэль ждала с замиранием сердца.

Прежде всех проснулся Айронкестль, затем Маранж и сэр Джордж. Несколько минут они были, как в тумане. Наконец, глаза Гертона вспыхнули: он увидел свою дочь и радостно вскрикнул. Затем он увидел Дарнлея и начал вспоминать.

– Что случилось? – прошептал он. – Ведь мы попали в плен.

– Вы освобождены! – сказал Дарнлей, пожимая ему РУКУ Филипп и сэр Джордж в свою очередь пришли в себя. При виде Мюриэль Филипп пришел в радостное неистовство:

– Спасена! Вы спасены!

Последним проснулся Гютри. Стряхнув с себя туман, он испустил крик ярости. Вид валявшихся на земле Чешуйчатых гипнотизировал его. Он бросился к ним и швырнул двоих в воздух с яростным гиканьем.

– Остановитесь! – закричал Гертон. – Ведь это побежденные.

Сконфуженный Гютри опустил бесчувственные тела на землю.

– Вот мой друг Дарнлей, – представил Айронкестль. – Благодаря именно ему мы избегли…

Он остановился, а сэр Джордж спросил:

– От какой же опасности нас избавили? От смерти? Дарнлей улыбнулся:

– Я не знаю. Во всяком случае не от немедленной смерти. В момент, когда мы подоспели, вы должны были удовлетворить их аппетит… особенным образом. Они не едят мяса, но пьют кровь. Когда дело касается им подобных или местных животных, от этого редко происходит смерть. Но, быть может, вы слишком бы ослабели… И, следовательно, не могли бы оправиться. В этих местах живые существа приспособились к очень длительным постам и к значительным потерям крови.

– Так эти скоты – вампиры! – с отвращением брюзжал Сидней.

– Только не в легендарном смысле, – смеялся Дарнлей.

Эпилог

Легенда о растениях

– Эта рыба удивительно напоминает лаксфорель! – заметил Гютри, евший с наслаждением.

– Да, – ответил Дарнлей, – вкусом – бесспорно, но что касается рода и вида – дело совсем другое: здесь ее скорее можно сравнить с чебаком… На самом же деле ни в одной из известных классификаций ей не отводится места.

– Во всяком случае в моем желудке я ей отведу почетное место! – пошутил Гютри.

Собеседники завтракали в гранитном зале, обязанном своей обстановкой изобретательности негров и Чешуйчатых и работе Дарнлея. Его нельзя было упрекнуть даже в отсутствии комфорта: здесь были мягкие сиденья. Что касается ножей, вилок, тарелок и блюд, караван, вернувшийся целым и невредимым, привез их полный комплект.

В просветы виден был пейзаж, состоящий из красного камня, чередующегося с соснами, папоротниками, гигантскими мхами и чудовищными лишаями.

Путешественники, вернувшиеся за три–четыре часа до зари страшно усталыми, заснули и спали, как медведи.

– Здесь нет мимоз? – спросил Гертон.

– Нет, здесь мы у себя, – ответил Дарнлей, – так как все эти сосны, папоротники, мхи и лишаи так же безоружны, как на нашей старой родине. Засилье царства растений начинается у сосудосеменных и достигает полного расцвета у мимоз.

Черные подали жаркое из антилопы, которому Сидней воздал должное внимание.

– Разве животные и тот сорт людей, к которым мы попали в плен, не имеют никакого средства защиты против растений? – спросил сэр Джордж.

– Против высших, или тех, которые, по крайней мере, здесь являются высшими, у них одно средство – держаться вдали или же беспрекословно повиноваться законам и декретам. Полная свобода, как я уже говорил, в отношении голосеменных и, afortiori, тайнобрачных, но с односеменодольных уже начинается опасность и далее все возрастает, хотя несколько ненормально. Неизвестно, почему всемогуществом облечены мимозы, а не те или другие из сростнолепестных. Apriori хотелось бы думать, что низшие растения должны бы погибнуть. А между тем они процветают, они занимают почти такое же пространство, как и другие. Мне кажется, я открыл причину. Высшие растения истощают землю; поэтому они нуждаются в растениях низших. Последние, то постепенно вытесняя господствующие растения, то произрастая вместе с ними, возрождают почву. Взамен господствующие растения завладевают землей, удобренной другими. И в особенности примитивные растения разрастаются вокруг высоких, долговечных деревьев. В этом случае их присутствие служит для поддержания беспрерывной деятельности почвы.

– Это могло бы вдохновить писателей на восхваление гармонии, существующей в природе, – заметил Филипп.

– Да, — ответил Дарнлей, – и на этот раз они были бы правы.

– Меня всего больше интересуют, – заметил Гюгри, забирая изрядную порцию антилопы, –отношения между растениями и животными… В частности, теми чудовищами, которые чуть было не выпили нашу кровь.. В конце концов, животные могли существовать…

– По многим причинам, из них главные две. Прежде всего, там, где растут голосеменные и тайнобрачные, люди и животные живут, как у нас: они употребляют растения, как им заблагорассудится. Те, кто выполняет здесь роль людей, могли бы даже заняться возделыванием растений, с тем ограничением, что их земли всегда под угрозой захвата со стороны некультивируемых растений, борьба с которыми невозможна.

Вторая причина, это то, что им не воспрещается, если они подчиняются законам, передвижение среди высших растений, они могут даже заимствовать у них кое–какую пищу… Периодически травоядные могут пастись на их территории, безнаказанно поедая злаки, мхи, лишаи, папоротники, сосновые побеги. Когда такой период истекает, они предупреждаются о том самим вкусом растений, начинающим внушать им непобедимое отвращение, и, кроме того, отравой, выделяемой ими in tempore opportune. Наконец, есть плоды, неизвестно, по какой причине, разрешенные, их узнают по прикосновению и по запаху. Семена и плоды запрещенные сейчас же причиняют чувство недомоганья и издают резкий запах. Ни одно животное не ошибется. В итоге, жизнь животных здесь менее подвержена опасности, чем под ферулой человека. Она подчинена только другим ограничениям, вознаграждаемым реальными выгодами.

– Мы убедились, – сказал сэр Джордж, – что законы имеют тем более шансов на выполнение, что некоторые ненарушимы под страхом смерти.

– В известной среде все они ненарушимы, – сказал Дарнлей. – Всюду, где разрастаются мимозы, правила не терпят никаких изъятий. Да и в других местах нарушение влечет наказание, достаточно быстрое и суровое, чтоб заставить животных и Чешуйчатых повиноваться. Прикосновение к мимозе причиняет недомоганье или боль; а если мимоза крупная, она сумеет держать вас на расстоянии при помощи какой–то силы отталкивания, природа которой мне неизвестна. Вы видели, что при помощи другой силы, силы давления, они могли остановить всякое движение. И, наконец, как вы тоже могли убедиться, они располагают властью усыплять. И они великолепно умеют координировать свои силы: ни одно растение в отдельности, будь то гигантских размеров мимоза, не смогло бы парализовать ваш караван на расстоянии. Наконец, мимозы, находясь по соседству от сосудосеменных, которым угрожает опасность, могут помочь им, заражая их под землей лучеиспусканием или снабжая защитной жидкостью.

– В присланных вами заметках, – сказал Айронкестль, – вы пишете, что не знаете, являются ли поступки ваших растений следствием интеллекта. Однако мне кажется, они тесно с ним связаны.

– Может быть да, а может быть – нет. В поступках растений есть известная логика, но эта логика так безусловно отвечает обстоятельствам, так идентична количественно и качественно, во всех случаях защиты от одинаковой опасности, словом, так лишена капризности, что я не могу сравнить ее с человеческим разумом.

– Так, значит, это род инстинкта!

– Тоже нет. Инстинкт – это нечто застывшее; его предусмотрительность касается только повторных явлений; поступки же господствующих растений проявляются во всем разнообразии отдельных явлений. Они отвечают на мгновенность, какова бы она ни была, лишь бы она содержала опасность. В этом смысле, растительная реакция походит на явление природы, с тою разницей, что она самопроизвольна и разнообразна, что делает ее похожей на интеллект… Это явление, не поддающееся классификации.

– Вы считаете безусловным, что растениям отводится неминуемо доминирующая роль над животными и людьми?

– Я в этом уверен. Здесь все приспособлено к потребности господствующих растений. Сопротивление животных было бы тщетным. Я, например, не нашел способа избежать их закона…

– Однако, если б здесь основалась энергичная, способная к творчеству раса, как, например, англо–саксонская?

– Я убежден, что она должна бы была покориться.

Впрочем, как вы могли почувствовать, даже отчасти наблюдать, царство высших растений не имеет разрушительной тенденции по отношению к царству людей. Животное не третируется грубо; соблюдая законы, оно может существовать и не принуждается к работе.

– А его развитие?..

– Вы видели, что здесь оно совсем иное, чем в другом месте. Рептилии, например, не стоят на низшей ступени, чем млекопитающие. Это почти живородящие животные, часто покрытые шерстью, и смышленые. Что касается псевдолюдей, они представляют некоторое сходство с двуутробными. Женщины снабжены сумками, в которых доразвиваются детеныши. Но происхождение их иное, чем у сумчатых. Как вы имели возможность констатировать, тело их покрыто одновременно чешуей и волосами. Они обладают чувством, которого мы не имеем и которое я назвал бы чувством пространства. Оно служит дополнением к зрению. У них нет членораздельной речи, но они великолепно объясняются посредством свистящих модуляций, в которые входит повышение и понижение тона, созвучность, известные переходы, повторения, а также короткие и длинные ноты. Число комбинаций, которыми они располагают, по правде сказать, бесконечно и, если б понадобилось, превзошло бы все сочетания наших слогов. По–видимому, у них совершенно отсутствует чувство пластической красоты: мужчины и женщины, если можно их так назвать, привлекают друг друга единственно звучностью голоса.

– Значит, при выборе первое место отводится музыке?

– Странной музыке, не имеющей для наших ушей никакого смысла, да и для слуха птиц то же самое. Тем не менее в ней должна быть красота, которой мы не подозреваем, и ритм, не в нашем, конечно, смысле. Я пытался составить себе об этом какое–нибудь представление, хотя бы самое смутное… и должен был от этого отказаться. Для меня было невозможно открыть в ней что–либо, что походило бы на мелодию, гармонию или меру. Что касается степени их общественного развития, оно остановилось на стадии племени, делящегося на различные кланы. Я не мог открыть ни малейшего следа религиозности. Они умеют выделывать орудия и оружие, очень сложные яды, сильные снотворные, минеральные материи, похожие более на мягкий фетр, чем на ткани; живут они в скалах, где роют целые города пещер, с многочисленными разветвлениями…

– Вы разговариваете с ними?

– Жестами. У них слишком притупленные чувства, чтоб мы могли приспособиться к их языку. Я внес усовершенствования в словарь знаков, и с его помощью мы можем обмениваться всеми мыслями практического характера; но мне не удалось перейти пределов предабстракции, я хочу сказать, абстракции, относящейся к повседневности. В области «идейной» абстракции – ничего.

– Вы в безопасности среди них?

– В полнейшей. Им неведомо преступление, то есть нарушение обычаев расы или принятых условий, отсюда редкая честность, столь же твердая и непоколебимая, как закон притяжения. Союз с ними имеет непреложную силу.

– В таком случае, они лучше нас! – провозгласил Гютри.

– Морально, – вне всякого сомнения. Впрочем, моральность земли вообще выше моральности мира людей… ибо ведь есть особого рода автоматическая мораль в гегемонии мимоз, благодаря которой всякое истребление ограничено строго необходимым. Даже среди плотоядных животных вы нигде не встретите бесцельных расточителей жизни своих жертв. Впрочем, многие из плотоядных просто кровоядные: они пьют кровь жертв, не убивая их и не обессиливая окончательно.

Наступило молчание. Черные подали какие–то неведомые плоды, напоминавшие землянику, только крупную, величиной с апельсин.

– В итоге, вы не чувствовали себя здесь несчастными? – спросил Филипп.

– Я не думал ни о счастье, ни о несчастье. Любопытство держит постоянно в напряжении мою мысль, чувства и впечатления. Не думаю, чтоб я когда–нибудь имел мужество покинуть эту землю.

Гертон вздохнул. В нем тоже пробуждалось жадное любопытство, но его взгляд упал на Мюриэль и Филиппа; судьба влекла эти юные сердца в иное место.

– Волей–неволей в продолжение четырех месяцев вы будете моими товарищами, – сказал Дарнлей, – через несколько недель начинается период дождей, во время которого путешествие невозможно.

Наполовину утешенный, Гертон думал о том, что в четыре месяца он сможет собрать много ценных наблюдений и проделать бесподобные опыты.

– Впрочем, – опять заговорил Дарнлей, обращаясь больше к Сиднею, сэр Джорджу и Филиппу, чем к Гертону, бескорыстие которого было ему известно, – вы не уйдете отсюда нищими! В этой красной земле столько золота и драгоценных камней, что можно обогатить тысячи людей.

Гютри любил слишком много вещей в этом бешеном мире, чтоб остаться равнодушным к богатству. Сэр Джордж уже давно мечтал реставрировать свои Горнфельдские и Гаутауэрские замки, которым угрожало близкое разрушение; Филипп подумал разом о Мюриэль и о Монике, созданных для блестящей жизни.

– Сейчас я покажу вам, –сказал хозяин, – бренные сокровища, собранные геологическими конвульсиями в этой почве.

Он позвал одного из черных и отдал распоряжение:

– Принеси голубые сундучки, Дарни.

– Не подвергаете ли вы искушению этого честного малого? – спросил Гютри.

– Если б вы его знали, вы не спросили бы этого. Дарни – это верный пес и добрый негр в одном лице. Кроме того, он знает, что если я отвезу его когда–нибудь в Америку– так как он из Флориды, – он будет так богат, как только захочет. У него и тени сомнения в этом нет. А пока он вполне доволен своей судьбой. Вот образчики!

Дарни вернулся с тремя довольно объемистыми шкатулками, которые он поставил на стол.

Дарнлей небрежно отпер их, и Гютри, Фарнгем и Маранж вздрогнули. В шкатулках были бесчисленные алмазы, сапфиры, изумруды и чистое золото. Эти сокровища не ослепляли глаз: необработанные камни казались какими–то минералами, но Сидней и сэр Джордж знали в этом толк, а Филипп не сомневался в компетентности Дарнлея…

Когда первый момент остолбенения прошел и ослепительные мечты зароились в воображении, Гютри стал смеяться.

– К нам, волшебная палочка! – крикнул он.

Гертон и Самуэль Дарнлей смотрели на эти камни с искренним равнодушием.

Гибель Земли

Голос бедствия

Свирепый северный ветер утих. Две недели его зловещий гул наполнял весь оазис печалью и страхом. Над растениями пришлось расставить укрытия из эластичного кремния и поднять щиты против урагана. Наконец оазис начал согреваться.

И Тарг, хранитель большого планетника, ощутил одну из тех внезапных радостей, которые озаряли человеческую жизнь в божественные века Воды. Как еще прекрасны были растения! Они переносили Тарга во тьму времен, когда океаны покрывали три четвертых земной поверхности; когда человек обитал среди источников, потоков, рек, озер и болот. Какая свежесть оживляла бесчисленные породы растений и животных! Жизнь гнездилась везде: с поднебесных высот до бездонных глубин моря! Там были целые степи и леса водорослей, как бывают леса деревьев и равнины трав на суше. Безграничная будущность развертывалась перед всеми существами; человек едва представлял себе тех отдаленных своих потомков, которые будут трепетать в ожидании конца мира. Можно ли было тогда вообразить себе, что агония продлится целую сотню тысячелетий!

Тарг поднял свои глаза к небу, где никогда больше не появятся облака.

Утром было еще свежо, но к полудню оазис накалится.

– Жатва близка! – проговорил про себя хранитель.

Он был смугл лицом; его глаза и волосы были черны, как антрацит, как у всех последних людей, у него была широкая грудь и впалый живот. У него были холеные руки и слабо развитая челюсть; во всех его членах больше чувствовалась сноровка, чем сила. Эластичное и теплое, как шерсть прежних времен, одеяние из минеральных волосков тесно обнимало все его тело; все существо хранителя дышало какою–то кроткой грацией, каким–то пугливым очарованием, запечатлевшимся и в худых щеках, и в задумчивом огоньке его взгляда.

Он засмотрелся на поле рослых злаков и на прямоугольные рощи деревьев, на каждом из которых было столько же плодов, сколько листьев, и проговорил:

– Счастливые времена, щедрая заря жизни, когда растения покрывали всю юную планету!

Так как большой планетник находился на самой грани оазиса и пустыни, то Тарг мог различать печальный ландшафт из гранитов, кремния и металлов и всю грустную равнину, простиравшуюся до самого подножия обнаженных гор, без ледников, без единого стебелька травки, без малейшей горсти лишаев. Оазис с его правильными насаждениями и металлическими поселками в этой мертвой пустыне представлялся жалким пушком.

Таргу чудилось, словно его давила эта необъятная пустыня и эти суровые горы; он печально поднял голову к раструбу большого планетника. Аппарат своею желтой коронкой был обращен к горному проходу. Он был сооружен из аркума и восприимчив, как глазная сетчатка. Но устройство воспринимало лишь дальние ритмы других оазисов и заглушало те, на которые хранитель не обязан был отвечать.

Тарг любил его как символ простора и тех редких неожиданностей, которые были еще возможны для человеческой породы; в минуты своей меланхолии он обращался к планетнику и от него ждал ободрений и надежд.

Чей–то голос заставил его вздрогнуть. С легкой улыбкой Тарг увидел, как к платформе поднималась молодая девушка с грациозной фигурой. Она носила распущенными свои волосы цвета ночи; ее округлый торс был так же гибок, как стебель высоких злаков. Хранитель любовался ею; его сестра Арва была единственным существом, вблизи которого он переживал те неожиданные и очаровательные минуты, когда казалось, что на самом дне неведомого еще уцелела какая–то сила, которая способна была спасти человечество.

Со сдержанной улыбкой она воскликнула:

– Хорошая погода, Тарг! Счастливые растения!

Она вдыхала целительный аромат, исходящий от зеленой материи листьев. Черный огонь ее глаз трепетал. Три птицы пролетели над деревьями и опустились на борт платформы. Размером они были с прежних кондоров, их очертания были так правильны, как контуры красивого женского тела, их огромные серебристые крылья отливали аметистом и на концах переходили к фиолетовому оттенку. У них были массивные головы и очень короткие, очень гибкие и красные, как губы, клювы; и выражение их глаз походило на человеческое. Подняв голову, одна из них произнесла членораздельные звуки; с тревогой Тарг взял тогда руку Арвы в свою и спросил:

– Ты поняла? Земля неспокойна.

Хотя уже очень давно не случалось, чтобы от землетрясения погиб какой–нибудь оазис, и к тому же самая сила этих землетрясений сильно убыла с той страшной поры, когда они подломили всемогущество человека, тем не менее Арва ощутила ту же тревогу, какую почувствовал ее брат. Но ей пришла в голову одна несбыточная мысль, и она сказала:

– А как знать, может, землетрясения, причинившие столько бедствий нашим братьям, окажутся благоприятными для нас?

– Каким образом? – снисходительно спросил ее Тарг.

– Выгнав наружу часть вод.

Он часто об этом думал, не высказывая никому своих мыслей, потому что подобная идея казалась глупой и даже почти оскорбительной для разгромленного человечества, все бедствия которого вызваны были земными колебаниями.

– Так ты тоже об этом думаешь? – воскликнул он с некоторого рода восторгом. – Только никому об этом не говори! Ты обидишь их до глубины души.

– Я могла сказать это только тебе.

Со всех сторон поднимались стаи белых птиц; те, которые приблизились к Таргу и Арве, топтались от нетерпения. Молодой человек разговаривал с ними, употребляя особенные обороты речи. По мере того, как развивался их ум, птицы научились говорить, но языком, допускавшим лишь определенные выражения и образные фразы.

Их понятия о будущем оставались смутными и узкими, как инстинктивное предчувствие. С тех пор, как человек перестал употреблять их в пищу, они жили счастливо и были не в состоянии представить себе собственную смерть, а тем более гибель всей их породы.

В оазисе их воспитывалось около тысячи двухсот. Присутствие их придавало жизни особенную прелесть и было очень полезно. Человек не мог вернуть себе утраченный за время своего всемогущества инстинкт, между тем настоящие условия среды ставили его лицом к лицу с такими явлениями, которых никак не могли предусмотреть даже те самые чувствительные аппараты, которые он унаследовал от своих предков; но их предугадывали птицы. И если бы они, этот последний остаток животного царства, исчезли, то человечество обуяло бы еще большее отчаяние.

– Опасность далека! – прошептал Тарг.

Слух разнесся по всему оазису. Люди сгруппировались у околиц селений и полей. Какой–то коренастый человек, мощный череп которого словно держался прямо на туловище, показался у подножия большого планетника. Он широко раскрыл большие грустные глаза, выделявшиеся на бронзовом лице, короткие руки мужчины кончались плоскими квадратными кистями.

– Мы увидим конец Земли! – проговорил он. – Мы будем последним поколением человечества.

Позади него раздался хриплый смех, и показался, в сопровождении своего правнука и женщины с миндалевидными глазами и бронзового цвета волосами, столетний Дан. Женщина шла легкой, как у птицы, походкой.

– Нет, мы не увидим этого конца! – возразила она. – Исчезновение человечества будет медленным… Вода будет убывать до тех пор, пока не останется лишь несколько семей, сгруппировавшихся вокруг одного колодца. Но это будет еще ужаснее.

– Мы увидим конец Земли! – стоял на своем коренастый человек.

– Тем лучше! – заметил правнук Дана. – Пусть тогда Земля сегодня же высосет последние источники воды!

От его очень узкого и неправильного лица веяло безграничной печалью. Он сам дивился, как до сих пор не прекратил своего собственного существования.

– А кто его знает, может быть, есть еще какая–нибудь надежда! – пробормотал прадед.

Сердце Тарга забилось. Он повернул к старцу свои глаза, в которых блеснула юность, и воскликнул:

– О, отец!

Но лицо старика уже замерло. Он впал в свою молчаливую задумчивость, которая делала его похожим на глыбу базальта, и Тарг приберег для себя свою мысль.

Толпа разрасталась на грани оазиса и пустыни. Показалось несколько планеров, поднявшихся из центра оазиса. То было время, когда труд не тяготел над человеком; надо было только дожидаться времени сбора. Погибли все насекомые и все микробы. Сосредоточившись на тесных пространствах, вне которых невозможна была никакая протоплазматическая жизнь, предки повели радикальную борьбу с паразитами. Сохраниться не могли даже микроскопические организмы, так как они оказались лишенными содействия всякой непредвиденности, происходящей от тесноты агломераций, от огромности пространств, от беспрестанных видоизменений и перемещений.

И как хозяева распределения воды, люди располагали несокрушимой силой против всего, что они хотели истребить. Отсутствие домашних и диких животных, служащих постоянными распространителями эпидемий, еще более ускорило триумф. И теперь человек, птица и растение навсегда были в безопасности от заразных болезней.

Жизнь их от этого, однако, не стала продолжительнее. Со всеми микробами погибли и те, присутствие которых человеку было полезно, и человеческая машина оказалась беззащитной от свойственного ей и ускорившегося изнашивания. Явились новые болезни, которые, скорее всего, возникли благодаря «металлическим микробам». Человек, таким образом, снова встретил врагов, подобных тем, которые угрожали ему раньше, и хотя брак допускался лишь для самых совершенных индивидуумов, тем не менее человеческий организм редко достигал желательной устойчивости и прочности.

Вскоре многие сотни людей собрались вокруг большого планетника. Но среди них держалось лишь слабое оживление. Мысль о бедствиях господствовала над слишком многими поколениями, чтобы не истощить все источники ужаса и скорби, – этой расплаты за мощные радости и беспредельные надежды. У последних людей была ограниченная чувствительность и совсем не было воображения.

Толпа, во всяком случае, была в тревоге; некоторые лица морщились от слез, и у всех полегчало на душе, когда один сорокалетний человек, спрыгнув с мотора, закричал:

– Сейсмографы пока еще не отмечают никакого землетрясения, так что оно не будет сильным.

– Из–за чего мы тревожимся? – воскликнула женщина с миндалевидными глазами. – Разве можем мы что–нибудь сделать или предупредить? Уже прошли целые века, как приняты все меры! Мы находимся в распоряжении неведомого. И ужасно глупо тревожиться из–за неизбежной беды!

– Нет, Геле, – ответил сорокалетний, – это не глупость, это сама жизнь. До тех пор, пока люди будут в силах тревожиться, в их существовании сохранится некоторая прелесть.

– Так и следует быть! – злобно заметил внук Дана. – Наши радости так ничтожны, наши печали так тщедушны, что не стоят даже смерти.

Сорокалетний покачал головой. Подобно Таргу и его сестре, он в душе своей еще питал надежды на будущее и чувствовал силы в своей широкой груди. Его светлые глаза встретились с ясным взглядом Арвы, и легкое волнение ускорило его дыхание.

В то же самое время и другие группы собрались у прочих радиусов окружности. Благодаря расставленным через каждую тысячу метров волнопередатчикам, все эти группы легко сообщались между собой.

По желанию можно было слышать речи отдельного округа или же всего населения. Это общение сливало в одно толпы и действовало, как сильное возбуждающее. Произошло небольшое волнение, когда в рупоре планетника раздалась весть из оазиса Красных Земель, которая затем понеслась с одного волнопередатчика на другой. Он сообщал, что там возвестили о подземных сотрясениях не только птицы, но и сейсмографы. И толпа сплотилась при этом подтверждении опасности.

Сорокалетний Мано поднялся на платформу; Тарг и Арва были бледны. И так как молодая девушка слегка дрожала, то вновь пришедший проговорил:

– Нас должна успокаивать ограниченность размеров оазисов и их малое количество. Вероятность того, что они окажутся в опасном районе, очень слаба.

– Тем более, – в поддержку этого же мнения высказался Тарг, – что именно подобное положение некогда их и спасло.

Внук Дана услышал их и с присущим ему мрачным злорадством заметил:

– Как будто эти районы не перемещаются время от времени. Впрочем, ведь достаточно слабого, но меткого удара, чтобы истощить родники!

Он удалился, исполненный мрачной иронией. Тарг, Арва и Мано вздрогнули. Минуту они пробыли в молчании, затем сорокалетний заговорил:

– Районы меняются крайне медленно. Уже двести лет, как сильные землетрясения происходят в открытой пустыне. Но их отражения не погубили источников. Близко от опасных мест находятся лишь оазисы Красные Земли, Опустошение и Западная.

Он с тихим восторгом смотрел на Арву, и во взгляде его светился луч любви. Овдовев три года тому назад, он страдал от своего одиночества. Но вопреки возмущению всей своей энергии и своих нежных чувств, он мирился с этим положением. Законы строго определяли число браков и рождений.

Но Совет Пятнадцати несколько недель тому назад вписал Мано в число тех, которые могли возобновить свою семью; такая милость оправдывалась здоровьем его детей. И в лице Арвы; запечатлевшейся в душе Мано, озарялась новым светом древняя легенда.

– Прибавим надежду к нашим тревогам! – воскликнул он. – В конце–то концов даже в чудесные времена Воды смерть каждого человека была для него концом всего мира. И те, которые живут теперь на Земле, в отдельности взятые, подвергаются гораздо меньшим опасностям в сравнении с нашими предками, жившими в дорадиоактивную эпоху!

Он говорил с лихорадочным одушевлением, ибо всегда восставал против той мрачной покорности судьбе, которая отравляла ему подобных. Разумеется, благодаря слишком укоренившемуся атавизму, он освобождался от нее лишь временно. Но во всяком случае он больше всякого другого знал радости жизни в настоящем, радости текущей ослепительной минуты.

Арва слушала его с расположением, но Тарг не мог понять, как это можно пренебречь будущим человечества. И если, подобно Мано, ему случалось внезапно поддаться мимолетной страсти, то он всегда к этому примешивал ту великую мечту Времени, которая руководила предками. Он говорил:

– Я не могу не интересоваться нашим потомством.

И, простерши руку к необъятной пустыне, он молвил:

– Как прекрасно было бы существование, если бы наша власть простиралась и на эту отвратительную пустыню! Неужели никогда вы не думали, что и там были моря, озера, реки, бесчисленные растения, а в дорадиоактивный период и девственные леса! И вот теперь какая–то таинственная жизнь поглощает наши древние владения!

Мано пожал слегка плечами и проговорил:

– Бесполезно об этом думать, раз за пределами оазиса Земля для нас необитаема, пожалуй, даже больше, чем Юпитер или Сатурн.

Их прервал какой–то шум. Со вниманием поднялись все и увидели прибытие новой стаи птиц. Пернатые возвестили, что там, в тени скал, какая–то молодая девушка в бессознательном состоянии стала жертвой железо–магнитов. И пока над пустыней взвились два планера, толпа задумалась о странных магнетических существах, размножавшихся на земле, в то время как вымирало человечество. Прошли долгие минуты. Планеры появились снова. Один из них принес неподвижное тело, в котором все признали бродягу Эльму. Это была незаурядная девушка–сирота; ее не очень любили за ее наклонности; дикость девушки смущала ближних. В иные дни никакая сила не могла помешать Эльме убежать на простор в пустыню.

Ее положили на платформе планетника. Лицо скиталицы, наполовину закрытое длинными черными волосами, было бледно, хотя и усеяно красными точками.

– Она умерла! – объявил Мано. – Таинственные твари выпили ее жизнь.

– Бедняжка Эльма! – воскликнул Тарг.

Он смотрел на нее с такой жалостью, что как ни невозмутима была толпа, но и она с ненавистью стала отзываться о железо–магнитах.

Внезапно резонаторы начали произносить оглушительные фразы и отвлекли внимание: «Сейсмографы отмечают внезапное землетрясение в области Красных Земель».

– О! – раздался жалобный голос коренастого человека.

Ему не ответили ни единым звуком. Все лица были обращены к большому планетнику. Большинство ждало с трепетом нетерпения.

– Ничего! – воскликнул Мано после двух минут ожидания. – Если бы Красные Земли постигло бедствие, то мы бы уже знали об этом.

Пронзительный зов прервал его слова. И рупор большого планетника возгласил: «Страшный удар… Приподымается целый оазис… Катастр…».

Затем смутные звуки, глухой треск… Молчание…

Все, как загипнотизированные, ждали более минуты. Затем толпа тяжко вздохнула. Заволновались самые спокойные люди.

– Это великое бедствие! – проговорил престарелый Дан.

В этом никто не сомневался. В Красных Землях было десять планетников дальнего сообщения, обращенных в разные стороны. Чтобы замолчать всем десяти, надо было, чтобы они все оторвались от своих оснований, или же чтобы растерянность населения была чрезвычайна.

Тарг направил передатчик, ударил длительный призыв. Ответа не последовало. Гнетущая печаль опустилась на души. Это не была жгучая боль прежних людей, но медленная обессиливающая тоска. Красные Земли с Высокими Источниками связаны были тесными узами. Уже пять тысяч лет оба оазиса поддерживали между собой постоянные сношения, то при помощи резонаторов, то частыми посещениями на планерах и моторах. Вдоль тысячи семисот километров пути, соединявшего оба народа, – размещено было тридцать снабженных планетниками станций.

– Надо подождать! – крикнул Тарг, нагнувшись с платформы. – Растерянность, может быть, не позволяет нашим друзьям отвечать, но они не замедлят вернуть себе хладнокровие.

Но никто не мог допустить, чтобы люди с Красных Земель способны были растеряться до такой степени; их раса была еще невозмутимее, чем раса Высоких Источников; она была доступна для печали, но далеко не для ужаса.

Заметив недоверие на всех лицах, Тарг сказал:

– Если разрушены их аппараты, то посланцы оазиса менее чем через четверть часа могут достигнуть первой станции…

– Если только не испорчены планеры, – заметила Геле. – Что же касается моторов, то невероятно, чтобы они могли скоро выбраться за прегражденную развалинами черту оазиса.

Тем временем все население устремилось к южной зоне. Планеры и моторы в несколько минут перенесли к большому планетнику целые тысячи мужчин и женщин. Говор доносился, как глубокие вздохи, прерываемые молчанием. На платформе собрались члены Совета Пятнадцати, эти единодушные толкователи законов и судьи всех поступков. Были видны седые непокорные волосы престарелой Бамар и шишковатая голова ее мужа Омала, густую бороду которого не могли побелить семьдесят лет жизни. Они были некрасивы, но чтимы, и велика была власть их, потому что они дали безупречное потомство.

– Оазис Опустошения пока еще цел, – прошептал Омал, – и сейсмографы не отметили никаких других катастроф в прочих человеческих областях.

Внезапно раздались звуки призыва, и в то время, как большинство насторожилось, из большого планетника раздался крик: «С первой станции Красных Земель. Два подземных толчка подняли оазис. Огромно число погибших и пострадавших; посевы уничтожены. Воды, видимо, в опасности. Планеры отправляются в Высокие Источники»…

Тут произошло смятение. Планеры и моторы помчались, как буря. Невиданное целые века возбуждение охватило подавленные души. Жалость, страх и беспокойство словно помолодили всю эту толпу последних времен.

Совет Пятнадцати обсуждал информацию, между тем Тарг, весь дрожа, отвечал на извещение из Красных Земель и возвещал о скором отбытии делегации.

В часы опасности три родственных оазиса – Красные Земли, Высокие Источники и Опустошение – обязаны были оказывать взаимную помощь. И превосходно знавший все традиции Омал заявил:

– У нас имеются запасы на пять лет. Красные Земли могут требовать себе четвертую долю. Равным образом мы обязаны оказать приют, если это неизбежно, двум тысячам беглецов. Но им полагаются меньшие пайки провизии и им не позволяется плодиться. Даже мы сами должны ограничить наши семьи, дабы ранее истечения пятнадцати лет привести численность населения к установленной норме.

Совет одобрил эту ссылку на законы; затем Бамар закричала толпе:

– Совет назначит тех, которые отправятся в Красные Земли. Их будет не больше девяти. Остальных пошлют, когда станут известны нужды наших братьев.

– Я прошу послать меня! – заявил Тарг.

– И я тоже! – живо присоединилась Арва.

Глаза Мано заблестели, и он тоже заговорил:

– Если совету будет угодно, то я буду среди посланцев.

Омал посмотрел на них благосклонно. И он когда–то переживал добровольные порывы, столь редкие у последних людей.

За исключением хилого юного Амата, толпа пассивно ожидала решения Совета. Обузданное тысячелетними законами и привычное к однообразной, нарушаемой лишь метеорами жизни, население утратило всякую склонность к инициативе. Ничто не могло толкнуть на приключения этих покорных, терпеливых и одаренных огромной пассивной волей людей. Окружавшие их бескрайние и лишенные всяких жизненных ресурсов пустыни тяготели над всеми их поступками и мыслями.

– Ничто не препятствует отправлению Тарга, Арвы и Мано, – проговорила старая Бамар. – Но для Амата дорога трудна. Пусть решит Совет.

Пока Совет обсуждал, Тарг смотрел на печальный простор. Жгучая грусть угнетала его. Катастрофа Красных Земель тревожила хранителя больше, чем прочих его соплеменников. Их надежды возлагались лишь на отсрочку окончательной гибели, тогда как он лелеял мечту о счастливых метаморфозах. Но обстоятельства беспощадно подтверждали традиционную мысль.

И все–таки, при виде тяжких гранитных равнин и огромных гор, вздымавшихся на Западе, мысль о приключениях его не покидала. Его душа стремилась к Красным Землям, но не с какой–нибудь определенной мыслью, а под влиянием тех неуловимых влечений, которые толкали некогда людей ко всему неведомому на Земле!

В красные земли

Девять планеров неслись к Красным Землям. Они неохотно отдалялись от тех двух дорог, по которым уже сто веков следовали моторы. Предки настроили из необделанного железа огромные убежища с планетными резонаторами и большое число менее значительных станций. Обе дороги хорошо содержались. Так как моторы проходили по ним редко, и притом их колеса были снабжены чрезвычайно эластичным металлическим покрытием, кроме того население обоих оазисов еще отчасти умело пользоваться теми огромными силами, которые подчинили себе их предки, – то содержание дорог требовало более надзора, чем труда. Железо–магниты там почти не показывались и производили лишь незначительные повреждения. Пешеход мог пройти целый день, почти не подвергшись никакой опасности. Но было неблагоразумно делать слишком продолжительные остановки, а в особенности засыпать. Много раз люди теряли в таких случаях все красные шарики крови и умирали от анемии.

Девять посланцев ничем не рисковали. Каждый из них распоряжался легким планером, который мог, однако, поднять четырех человек. Так что если даже и случилось бы несчастье с двумя–тремя из аппаратов, и тогда экспедиция не потерпела бы никакого ущерба. Аппараты обладали почти идеальной эластичностью и строились с таким расчетом, чтобы выдерживать сильнейшие удары и не опасаться ураганов.

Мано летел во главе отряда. Тарг и Арва неслись почти рядом. Волнение молодого человека все возрастало. История великих катастроф, верно передававшаяся от поколения к поколению, не выходила у него из головы.

Уже пятьсот веков как люди занимали на планете лишь тесно ограниченные пространства. Призрак конца задолго предшествовал катастрофе. Уменьшение количества воды замечалось уже в очень отдаленные эпохи и в первые века радиоактивной эры. Многие ученые предсказывали, что человечество погибнет от безводия. Но могли ли произвести подобающее впечатление такие предсказания на людей, которые видели снега, засыпавшие их селения, безграничные моря, плескавшиеся у их материков? Вода между тем медленно, но безостановочно убывала. Затем наступили страшные катастрофы. Случалось наблюдать чрезвычайные перемещения почвы. Землетрясения иногда в один день уничтожали по десять, двадцать городов и сотни селений; образовались новые горные цепи, вдвое выше древних Альп, Анд и Гималаев; вода пересыхала с каждым столетием. Но эти страшные явления еще более усилились. Значительные перемены замечались и на поверхности Солнца. Они, согласно малоизученным законам природы, отражались на поверхности нашей несчастной планеты. Началась ужасная цепь катастроф, которые с одной стороны довели высоту гор до двадцати пяти – тридцати километров, а с другой, истребили огромные массы вод.

Как известно, к началу этих планетных переворотов, численность человечества достигла цифры в двадцать три миллиарда душ. Эта масса располагала неизмеримыми силами, которые она извлекала (подобно тому, как это в несовершенном виде практикуется и теперь) из протоатомов, и очень мало беспокоилась об убыли воды, до такой степени усовершенствованы были способы искусственной культуры и питания. Человечество даже хвасталось, что скоро будет существовать при помощи вырабатываемых химически органических продуктов. И много раз эта старинная мечта казалась осуществившейся, но всякий раз странные болезни и быстрое вырождение истребляли подвергавшихся опытам людей. Пришлось держаться пищевых продуктов, известных человеку давно. Правда, эти продукты, благодаря новым приемам воспитания и земледелия, а равно различным указаниям ученых, подверглись неуловимым переменам, так что на содержание человека требовались меньшие порции, и менее чем в четыреста веков пищевые органы подверглись значительному уменьшению, тогда как дыхательный аппарат развился пропорционально разрежению атмосферы.

Последние дикие звери исчезли. Пищевые животные, сравнительно с их предками, выродились в подлинные живые растения, в безобразные яйцевидные массы, члены которых превратились в какие–то отростки, а челюсти, благодаря искусственному питанию, совершенно атрофировались. Только некоторые породы птиц избежали такого вырождения и достигли необыкновенного умственного развития.

Их кротость, красота и прелесть развивались с каждым поколением. Благодаря своему инстинкту, который сохранился у них более утонченным, чем у человека, они оказывали совершенно неожиданные услуги, в особенности ценимые в лабораториях.

Человечество этой всемогущей эпохи познало тревогу существования. Великолепная таинственная поэзия умерла. Простой жизни больше не было; не было больше и огромных, почти свободных пространств; этих лесов, ланд, болот, степей, залежей, которыми так изобиловала дорадиоактивная эпоха. Самоубийство сделалось самой опасной болезнью человечества.

В течение пятнадцати тысячелетий земное население с двадцати трех миллиардов уменьшилось до четырех. Моря, рассеянные по глубоким впадинам, занимали лишь четвертую долю пространства. Большие реки и озера исчезли. Огромные и мрачные горы заполняли простор. Так появилась дикая и обнаженная планета.

Человек, между тем, боролся отчаянно. Он хвастался, что хотя и не может жить без воды, но сфабрикует ее себе, сколько нужно для потребностей хозяйства и земледелия; но необходимые для этого материалы стали убывать или же оставались на глубине, разработка которой делала их недоступными. Пришлось перейти на способы экономии, прибегать к инженерным средствам оборудования и извлечения наибольшей пользы из жизнедательных источников.

Домашние животные оказались не в силах приспособиться к новым жизненным условиям и погибли. Люди тщетно пытались выработать из них более невзыскательные породы. Но трехсоттысячелетнее вырождение уже истощило эволюционную энергию. Удержались только птицы и растения. Последние приобрели некоторые древние формы, а первые приспособились к новой среде. Многие из них вернулись к дикому состоянию и стали строить свои гнезда там, где человек меньше мог их истреблять. Исчезновение воды сопровождалось, хотя далеко не в такой степени, разрежением воздуха. Пернатые жили хищничеством и проявляли такую утонченную хитрость, что невозможно было им помешать. Что касается тех, которые жили вместе с нашими предками, то их участь была ужасна. Их пытались низвести до состояния пищевых животных. Но их самосознание было слишком ясно. Они отчаянно боролись, чтобы избежать своей участи. Происходили отвратительные сцены первобытных времен, когда человек ел человека, или когда целые народы бывали обращены в рабство. Ужас обуял, наконец, сознание людей и мало–помалу они перестали мучить своих сожителей по планете и перестали ими питаться.

Землетрясения, между тем, продолжали преображать земную поверхность и разрушать города. После тридцати тысяч лет борьбы наши предки наконец поняли, что минералы, миллионы лет осиливаемые растительным и животным царствами, вступили на путь окончательной победы. Тогда начался период отчаяния, за время которого население Земли дошло до трехсот миллионов душ, тогда как моря сократились до одной десятой доли земной поверхности. Три или четыре тысячи лет затишья дали возможность возродиться некоторому оптимизму. Человечество предприняло изумительные предохранительные работы; борьба с птицами прекратилась; в отношении их ограничились тем, что поставили пернатых в условия, препятствующие их размножению, и из них извлекли огромную пользу.

Затем катастрофы начались снова. Обитаемые пространства сократились еще больше. А приблизительно через тридцать тысяч лет произошли окончательные превращения. Человечество оказалось ограниченным несколькими рассеянными по земной поверхности местностями, земля же, как в первобытные времена, снова сделалась неизмеримой и страшной; за пределами оазисов стало невозможным добыть себе необходимой для существования воды.

Затем произошло относительное затишье. Хотя вода, которую дают вырытые в пропастях колодцы, опустилась еще глубже, и человечество убавилось на две трети, и пришлось покинуть два оазиса, но люди все–таки держались и несомненно продержатся еще в течение пятидесяти или ста тысяч лет…

Человек жил в состоянии тихой, печальной и самой пассивной покорности судьбе. Дух творчества угас. Он пробуждается только вследствие атавизма и у немногих индивидуумов. От постепенного подбора раса усвоила автоматическую и поэтому полнейшую подчиненность ненарушимым законам. Проявления страстей стали редки, преступления неизвестны. Зародилась своего рода религия без культа и без ритуала: она состояла в страхе и почтении к минералам. Последние люди приписывали планете медленную, но неуклонную волю. Сначала она относится благосклонно к зарождающимся от нее царствам и дает им накопить огромную мощь. Но тот неведомый час, когда она их осуждает на гибель, является в то же время началом благосклонности ее к новым царствам.

И теперь ее таинственные силы содействуют царству железо–магнитов. Нельзя сказать, чтобы железо–магниты принимали участие в истреблении человека. Самое большое, они содействовали предначертанному, впрочем, судьбою уничтожению диких птиц. Хотя появление их относится к отдаленной эпохе, но они совершили незначительную эволюцию. Движения их изумительно медленны; самые проворные не могут пройти декаметра в час. А блиндированная висмутом ограда из необработанного железа является для них непреодолимым препятствием. Чтобы повредить человеку немедленно, им нужно совершить прыжок, который невозможен при их настоящем развитии.

Начало царства железо–магнитов отметили на склоне радиоактивного периода. То были странные фиолетовые пятна на железе и его производных, то есть металлах, подвергшихся промышленной обработке. Явление это наблюдалось только на предметах, которыми пользовались много раз, никогда железо–магнитных пятен не находили на железе в диком состоянии. Таким образом новое царство могло появиться только благодаря человеку. Это сильно занимало предков. Может быть, и люди были в подобном положении в отношении предшествовавших царств, которые на склоне своем допустили развитие жизни протоплазмы.

Как бы то ни было, но человечество давно уже знало о существовании железо–магнитов. А когда ученые описали их главные проявления, то уже не вызывало сомнений, что это организованные существа. Состав их необычаен. Он допускает лишь одну субстанцию – железо. И если иногда к нему оказываются примешанными хотя бы в небольшом количестве другие вещества, то это всегда является засорением, вредным для развития железо–магнитов; и их организм освобождается от примесей, если, только он не очень ослаблен и не поражен какою–нибудь загадочной болезнью. Строение железа в живом состоянии очень разнообразно: оно содержит элементы жилистые, зернистые, мягкие, твердые и т. д. В общем же оно пластично и не содержит никакой жидкости. Но что в особенности характерно для новых организмов, так это крайняя сложность и беспрерывная неустойчивость их магнетического состояния. Эта неустойчивость и сложность достигают таких размеров, что самые упорные исследователи отказались от применения к ним не только законов, но даже хоть сколько–нибудь приблизительных правил. Вероятно, в этом и следует видеть главное проявление жизни железо–магнитов. Когда в новом царстве обнаружится высшее сознание, то я полагаю, оно в особенности отразит это странное явление. Пока же, если у железо–магнитов и существует сознание, то оно находится еще в первобытном состоянии. Они живут в том периоде, когда над всем преобладает забота о размножении. Тем не менее таинственные создания уже подверглись некоторым значительным переменам. Писатели радиоактивной эпохи изображают нам каждую особь состоящей из трех групп, с заметной наклонностью в каждой группе к улиткообразной форме. В эту эпоху они не могли проходить больше пяти–шести сантиметров в двадцать четыре часа; если изменить форму их агломераций, то им требуется много недель на приведение себя в прежнее состояние. В настоящее время, они, как говорят, могут проходить до десяти метров в час. Больше того: они образуют агломерации из трех, пяти, семи и даже девяти групп; и формы их отличаются большим разнообразием. Отдельная группа, состоящая из значительного количества железо–магнитных телец, не может существовать самостоятельно, ей необходимо быть пополненной двумя, четырьмя, шестью или восемью другими. Каждая серия содержит, очевидно, силовые линии, но как они устроены, сказать затруднительно. Начиная с агломерации из семи групп, железо–магнит погибает, если уничтожить хоть одну из них.

И наоборот, тройная серия может преобразоваться при помощи лишь одной группы, а серия из пяти групп – при помощи трех. Восстановление какой–нибудь поврежденной серии во многом напоминает зарождение железо–магнита. Оно представляет для человека глубокую загадку. Процесс совершается на расстоянии. Когда зарождается один железо–магнит, то непременно констатируется присутствие при этом многих других железо–магнитов. В зависимости от породы, на образование одного индивидуума требуется от шести часов до десяти дней. Оно, по–видимому, всецело происходит при помощи индукции. Подобным же образом происходит и восстановление поврежденного железо–магнита.

В то время присутствие железо–магнитов было почти безвредно. Предки наши вместе с истреблением железо–магнитов изыскивали способы обращения их деятельности на пользу людей. Ничто, например, видимо, не препятствовало тому, чтобы обрабатывать материю железо–магнитов для промышленных целей. Если бы это осуществилось, то было бы достаточно защитить машины таким же способом, каким защищены ныне оазисы. Но старинные анналы сообщают, что человечество потерпело неудачу. Преображенное новой жизнью железо оказывалось негодным ни для какого человеческого употребления. Его строение и столь разнообразные магнетические свойства образуют субстанцию, которая не подчиняется никаким комбинациям и негодна ни для какой целесообразной работы. Несомненно, что эта структура, видимо, сливается, а магнетизм исчезает при близкой к плавлению температуре (а тем более при самом плавлении); но как только металлу дают остыть, как эти вредные свойства возвращаются.

Кроме того, человек не может долго оставаться в местах значительного скопления железо–магнитов. Он делается анемичным в несколько часов. По истечении же одного дня и одной ночи он оказывается в состоянии крайней слабости и не замедлит потерять сознание; а если ему не помочь, то он умирает.

Причины этих явлений не остались неузнанными: близость железо–магнитов приводит людей к потере красных кровяных шариков, которые почти доходят до состояния чистой крови и скапливаются на поверхности кожи, а затем притягиваются железо–магнитами, которые их разлагают и ассимилируют.

Различные причины могут помешать или замедлить это явление. Достаточно идти, и тогда не нужно ничего опасаться. Тем более безопасно ехать на моторе. Если одеться в ткань из нитей висмута, то можно в течение по меньшей мере двух дней пренебрегать великой опасностью со стороны врага. Точно также опасность ослабевает, если лечь головой к северу, а равно и в тот час, когда солнце приближается к меридиану.

Само собой разумеется, когда число железо–магнитов убывает, то и это явление становится менее интенсивным, наступает такой момент, когда оно прекращается совсем, так как человеческий организм сопротивляется. Наконец, действие железо–магнитов убывает пропорционально расстоянию и становится неощутимым за десять метров.

Понятно, что истребление загадочных существ казалось для наших предков необходимым. Они повели против них методическую войну. В эпоху, подобную той, когда начались великие катастрофы, эта борьба требовала тяжелых жертв. А среди железо–магнитов завершился подбор. Приходилось употреблять огромные усилия, чтобы остановить их размножение.

Последовавшие далее земные метаморфозы послужили новому царству на пользу. Его присутствие стало менее тревожным, так как количество необходимого для промышленности минерала систематически убывало, между тем сейсмические перевороты подняли наружу огромные массы первобытного железа, руды, которая недоступна для железо–магнитов. Таким образом и борьба с последними настолько ослабела, что стала ничтожной. Что могла значить органическая гибель в сравнении с неотвратимой гибелью планетной?..

Теперь железо–магниты почти не беспокоили людей. С поясами из красного железняка или из шпатового железа, покрытыми висмутом, они считали себя неприступными. Но если бы какой–нибудь новый переворот вернул на поверхность Земли воды, то новое царство представило бы неисчислимые препятствия для человеческого размножения, по крайней мере размножения более или менее значительных размеров.

Тарг окинул равнину продолжительным взглядом, и повсюду он различал фиолетовый оттенок и свойственные железо–магнитам извилистые формы.

– Да, – проговорил он, – если человечество приобретет сколько–нибудь сил, то ему придется начать работу предков снова. Врага надо истребить или же утилизировать. Боюсь я, что его истребление окажется невозможным: новое царство должно носить в себе самом такие элементы успеха, которые обойдут всю предусмотрительность и энергию отжившего царства. И наоборот, неужели нельзя найти такой метод, который позволил бы обоим царствам существовать рядом и даже взаимно помогать? Да почему бы нет? Раз железо–магнитный мир ведет свое происхождение от нашей промышленности? Разве не кроется в этом указание на глубокую сочетаемость?

Затем, устремив свои взоры к огромным вершинам запада, он воскликнул:

– Увы, смешны мои мечты! А между тем… Между тем, разве они не помогают мне жить? Разве не дают они мне немного того юного счастья, которое навсегда изгнано из души человека?

С легкой болью в сердце он выпрямился: там, в прорези горы Теней, только что появились три огромных белых планера.

Земля–человекоубийца

Планеры эти почти касались нависшего над пропастью Пурпурного Зуба. Их окутала оранжевая тень, затем они снова засеребрились на полуденном солнце.

– Посланцы из Красных Земель! – воскликнул Мано. Он не сообщил ничего нового своим спутникам. Его слова были лишь призывом к вниманию. Обе партии ускорили свой полет, и вскоре бледные птицы опустились около изумрудных аппаратов Высоких Источников. Раздались приветствия, и за ними наступило молчание; на сердце у каждого было тяжело, слышалось лишь легкое жужжание турбин, да шелест крыльев. Все чувствовали суровую силу этой пустыни, над которой они неслись как владыки.

Наконец Тарг спросил робким голосом:

– Известны ли размеры несчастья?

– Нет! – отвечал один из пилотов с темным лицом. – Они будут известны не ранее как через несколько часов. Известно только одно, что число мертвых и раненых огромно. И это было бы ничего, если бы мы не опасались за исчезновение многих источников.

С печальным спокойствием он опустил голову.

– Погибли не только все посевы, но и исчезло много запасов. Во всяком случае, если не произойдет новых землетрясений, то с помощью Высоких Источников и Опустошения, мы сможем просуществовать в течение нескольких лет. Народ временно прекратит размножаться, но, может быть, нам не придется пожертвовать ни одним человеком.

Еще некоторое время оба отряда летели рядом, но затем пилот с темным лицом переменил направление. И люди из Красных Земель полетели на Север, тогда как девятеро взвились к перевалу через гору Теней.

Они неслись среди опасных вершин, над бездонными пропастями и вдоль косогорья, которое некогда было пастбищем, а теперь там плодили свое потомство железо–магниты.

– Вот оно доказательство, до чего этот склон насыщен обломками промышленной деятельности людей.

И снова они летели над холмами и долинами. К двум третям дня они находились в трехстах километрах от Красных Земель.

– Еще один час! – воскликнул Мано.

Тарг с помощью своего телескопа исследовал горизонт. Еще неопределенно, но он уже разглядел оазис и пурпурную полосу, от которой он получил свое название. Жажда приключений, затихшая было после встречи с большими планерами, снова пробудилась в сердце молодого человека, он усилил быстроту своей машины и опередил Мано.

Стаи птиц кружились над красной полосой земли. Многие понеслись навстречу эскадре. Они сошлись в пятидесяти километрах от оазиса. Их повествование не только подтвердило катастрофу, но они предсказывали и новые неизбежные бедствия. Тарг смотрел и слушал их с поникшим сердцем, не будучи в силах промолвить ни единого слова.

Земля в пустыне словно была вспахана каким–то необыкновенным плугом. По мере приближения в оазисе видны были обрушившиеся дома, его ограда была разорвана; посевы провалились; среди развалин копошился человеческий муравейник…

Вдруг страшный крик пронесся в воздухе. Полет птиц странно обломился, жуткая дрожь пронеслась в пространстве.

Земля–человекоубийца пожирала своих детищ!

Одни только Тарг и Арва испустили крик жалости и ужаса. Остальные же авиаторы с грустным спокойствием последних людей продолжали свой путь… Пред ними был весь оазис. Над ним носились зловещие вопли. Видно было, как жалкие существа бежали, ползли или шатались, другие оставались неподвижными, будучи поражены насмерть; иногда словно окровавленные головы виднелись из земли. Зрелище становилось еще ужаснее по мере того, как можно было лучше различать подробности.

Девятеро в нерешимости носились над оазисом. Но испуганный сначала полет птиц успокоился; видимо, не предвиделось никакого другого толчка. Можно было опуститься на землю.

Несколько членов Главного Совета приняли делегатов Высоких Источников. Речи были не обильны и быстры. Новое бедствие требовало всей возможной энергии. Девятеро присоединились к спасателям.

Стоны сначала казались невыносимыми. Ужасные раны преодолевали фатализм взрослых, вопли же детей раздавались, как один пронзительный и дикий вопль скорби.

Наконец анестетические средства оказали свое благотворное действие. Жгучие страдания погрузились на дне бессознательности. Теперь раздавались только отдельные стоны, стоны тех, которые были распростерты на дне развалин.

Один из таких воплей привлек внимание Тарга. Это был скорее вопль испуга, но не страданий, в нем была какая–то таинственная и свежая прелесть. Молодой человек долго не мог раскрыть его места. Наконец он нашел ту яму, из которой крик доносился более отчетливо. Камни мешали Таргу, и он осторожно принялся их разбирать. Ему беспрерывно приходилось останавливать свою работу перед глухими угрозами минералов: образовывались внезапные провалы, обваливались камни или же доносились подозрительные сотрясения.

Стоны умолкли; от нервного напряжения и усталости на висках Тарга выступил пот.

Вдруг все, казалось, погибло; обрушилась одна часть стены. Искатель чувствовал себя во власти минералов, и, склонив голову, ждал… Один камень скользнул вплотную с ним, он померился с судьбой, но тишина и неподвижность восстановились.

Подняв глаза, хранитель увидел, что слева от него открылся огромный, как настоящая пещера, провал, и в полутьме его он разглядел распростертого человека. Тарг с усилием поднял живую жертву и вышел из развалин в ту самую минуту, когда новый обвал сделал путь непроходимым…

Это была молодая женщина или девушка, одетая в серебристую ткань Красных Земель. Ее волосы больше всего взволновали спасателя. Они были того лучезарного цвета, который встречался у девушек, благодаря атавизму, едва какой–нибудь раз в целое столетие. Ослепительные, как драгоценный металл, и свежие, как вода, брызжущая из глубоких родников, они казались какой–то любовной тканью, символом той грации, которая в течение веков была украшением женщин.

Сердце Тарга всколыхнулось, героический порыв охватил его мозг. Ему представились великодушные и славные подвиги, которые никогда больше не случались среди последних людей. И в то время, как он любовался изящным овалом щек, их перламутровым оттенком и пурпуром ее губ, раскрылись глаза цвета утренних небес, когда солнце необъятно, и ласкающий ветерок стремится по простору.

В недрах Земли

Это было в сумерках. Созвездия зажгли свои далекие светильники. Замолкший оазис прикрыл свои бедствия и свои печали. И Тарг с тревожной душой бродил близ стен.

Время для последних людей было ужасное. Планетники один за другим возвещали неисчислимые бедствия. Опустошение было разрушено. В двух экваториалах, в Большой Долине и в Голубых Песках, воды исчезли. В Высоких источниках они понизились. Из Светлого Оазиса и из Долины Скорби сообщали или о разрушительных толчках, или о быстрой убыли вод.

Бедствие обрушилось на все человечество.

Тарг прошел через разрушенную ограду и вступил в безгласную и ужасную пустыню.

Луна была почти полной и начинала затемнять наиболее слабые звезды. Она освещала красные граниты и фиолетовые массивы железо–магнитов, над которыми иногда замечался колеблющийся фосфорический свет, таинственный признак деятельности новых существ.

Молодой человек шел по пустыне, не замечая ее мрачного величия.

Ослепительный образ затмил для него ужасы катастрофы. В его сердце словно запечатлелся образ золотистых волос, звезда Вега трепетала подобно голубым очам. Любовь казалась сутью жизни; и эта жизнь стала еще кипучее, еще глубже, еще чудеснее. Он страдал от этого, но страдание ему было мило. Оно во всей полноте раскрывало Таргу тот мир красоты, который он предчувствовал и ради которого он скорее согласился бы умереть, чем жить ради тусклых идеалов последних людей. Имя той, которую он извлек из развалин, то и дело вспоминалось ему, словно оно стало для него святыней.

– Эра!

Он шел в суровом молчании вечной пустыни, в молчании, подобном великому эфиру, который заставлял трепетать лучи звезд. Воздух был неподвижен, как гранит. Время словно умерло, пространство стало прообразом иного нечеловеческого пространства, неумолимого, ледяного, полного мрачных призраков.

Тем не менее тут была жизнь, но отвратительная, потому что наследовала человеческой, жизнь угрюмая, устрашающая, неизведанная. Тарг дважды останавливался, чтобы поглядеть на фосфорические существа. Ночь их нисколько не усыпляла. Они передвигались с таинственными целями. Но те средства, какими они пользовались, чтобы скользить по земле, невозможно было объяснить. Тарг скоро перестал ими интересоваться. Образ Эры его увлекал. Была смутная связь между этим его скитанием по пустыне и героизмом, пробудившемся в его душе. Он безотчетно жаждал приключений невозможных, химерических: хранитель был в поисках воды.

Одна вода могла дать ему Эру. Человеческие законы отдаляли от него ее. Вчера еще он мог мечтать о ней как о супруге, для этого достаточно было, чтобы какую–нибудь девушку из Высоких Источников согласились принять Красные Земли. Но после катастрофы такой обмен стал невозможным. Высокие Источники принимали изгнанников, но обрекали их на безбрачие. Законы были неумолимы. И Тарг мирился с ними, как с высшей необходимостью.

Ярко светила луна, ее перламутровый серебристый диск возвышался над западными высотами. Тарг шел к ним, как в гипнозе. Он достиг скалистой местности. Здесь еще сохранились следы разрушения. Многие скалы были низвергнуты, многие трескались. И повсюду кремнистая земля была изодрана расщелинами.

– Можно подумать, – проговорил про себя молодой человек, – что здесь землетрясение достигло высшего своего напряжения… Отчего это?

Мечты его понемногу рассеивались, а окружающая природа будила его любознательность.

– Почему же это? – спрашивал он самого себя. – Да, почему?

Из осторожности и для исследования скал он останавливался на каждом шагу; эта изборожденная почва должна была таить бесчисленные ловушки. Им овладело странное волнение. Ему казалось, что если бы мог быть путь к воде, то более всего шансов ему быть здесь, в этой взбудораженной на такую глубину местности. Включив свой радиатик, с которым он никогда не расставался в путешествиях, он углубился в расщелины коридоров, которые быстро суживались или оканчивались тупиками.

В конце концов он оказался перед небольшой трещиной, начинавшейся у высокой и чрезвычайно широкой скалы, которую лишь немного повредило землетрясением. Достаточно было бросить взгляд на сверкавший местами, как стекло, излом, чтобы понять, что все расщелины были недавнего происхождения. Таргу она показалась не заслуживающей внимания, и он хотел удалиться, но сверкание излома его заинтересовало. Почему бы не попробовать исследовать? Если она не очень глубока, то ему достаточно будет сделать лишь несколько шагов.

Она оказалась много длиннее, чем он думал. Тем не менее шагов после тридцати расщелина начала суживаться. Вскоре Тарг уже думал, что ему нельзя будет углубиться дальше. Он остановился и тщательно стал исследовать все особенности стены. Проход пока еще был возможен, но уже приходилось ползти; хранитель планетника не остановился и перед этим и проник в расщелину, диаметр которой едва был шире человеческого тела. Извилистый и усеянный острыми камнями проход сузился еще более. Тарг уже задавался вопросом, сможет ли он вернуться назад.

Он был словно замурован в недрах Земли, как пленник мира минералов, как бесконечно слабое ничтожество, которое способна уничтожить любая скала. Но им начинала овладевать лихорадка исследования, и он стал бы презирать себя и даже ненавидеть, если бы отказался от своей задачи раньше, чем убедился в ее невозможности. И Тарг продолжал.

Он долго пробирался во внутренности скалы. Под конец с ним случился почти обморок. Его сердце, бившееся до того подобно взмахам крыльев, замерло. Биение его стало едва ощутимым, отвага и надежда пропали. Когда же сердце снова набралось немного сил, то Таргу показалось смешным пускаться в такое дикое приключение.

– Не сошел ли я с ума?

Он пополз назад. И тогда им овладело мучительное отчаяние; образ Эры рисовался ему с такой живостью, словно она была с ним в этой расщелине.

– Если бы даже я сошел с ума, – рассуждал он в полубреду, – то все же мое безумие было бы лучше отвратительной мудрости мне подобных… Вперед!

И он снова двинулся вперед. Хранитель рисковал своей жизнью, решившись остановиться лишь перед непреодолимым препятствием.

Случай, казалось, благоприятствовал его отваге; расщелина расширилась, и он был теперь в высоком базальтовом коридоре, своды которого, видимо, поддерживались антрацитовыми колоннами. Им овладела бурная радость, и Тарг пустился бежать; все ему казалось теперь возможным.

Но камень так же полон тайн, как в древности зеленый лес. Внезапно коридор окончился. Тарг оказался пред мрачной стеной, от которой радиатик едва мог извлечь несколько отблесков… Тем не менее он продолжал исследовать стены. И на трех метрах высоты он открыл отверстие новой расщелины.

То была слегка извилистая и поднимавшаяся до сорока градусов от горизонта трещина достаточной ширины для прохода одного человека; но Тарг смотрел на нее с радостью, смешанной с разочарованием: она ободряла его химеричную надежду, потому что путь его, во всяком случае, не был прегражден окончательно, но с другой стороны она представлялась безнадежной, так как устремлялась вверх.

– Если она не начнет снижаться, то у меня больше нет шансов ни вернуться по ней на поверхность, ни опуститься под землю! – ворчал исследователь.

И он беззаботно и отчаянно махнул рукой, непроизвольно прибегнув к жесту, который был совершенно чужд ему, как и всем современным Таргу людям, но являлся повторением какого–то жеста предков. Хранитель пустился карабкаться по стене.

Она была почти отвесной и гладкой. Тарг имел при себе лесенку из минеральных волокон, с которой не расстаются авиаторы. Он вынул ее из своего мешка с инструментами. Она прослужила целому ряду поколений, но была так же гибка и надежна, как в первые дни после своего изготовления. Он развернул ее тонкий и легкий моток и, взяв его за середину, размахнулся. Тарг в совершенстве исполнял этот маневр. Крюки, которыми оканчивалась лестница, без труда зацепились за базальт. В несколько секунд исследователь добрался до трещины.

Он не мог сдержать восклицания недовольства. Трещина была достигнута, но поднималась довольно круто вверх. Его усилия оказались тщетными.

Но Тарг свернул свою лесенку и углубился в расщелину. Первые шаги были труднее всего. Двигаться приходилось по наклонной и скользкой почве. Затем дорога выровнялась; проход расширился настолько, что в нем могли идти в ряд несколько человек. К несчастью, уклон неизменно шел вверх. Тарг полагал, что находится метрах в пятнадцати над уровнем наружной равнины. Подземное путешествие оказалось таким образом подъемом в гору!..

Он преследовал свою цель, какова бы ни была ее цена, ощущал в себе тихую печаль и осуждал себя за безумную попытку. Но он сделает все для того, чтобы добиться открытия, которое превзойдет по своему значению все, что совершили за последние века люди! Неужели будет достаточно его химерического характера и более чем у прочих мятущейся души, чтобы преуспеть там, где потерпели неудачу общие усилия, опиравшиеся на изумительное оборудование? Не требует ли такая, как его, попытка полнейшего подчинения и терпения?

По рассеянности он и не заметил, что путь сделался положе и даже стал совсем горизонтальным. Внезапно Тарг с удивлением очнулся от своего забвения: в нескольких шагах от него галерея начала опускаться!

Она снижалась на протяжении более одного километра; она была широка, и посредине глубже, чем по краям; движение по ней вообще было удобно и лишь изредка прерывалось какой–нибудь каменной трещиной. Не было никакого сомнения, что в отдаленные времена здесь проложил себе путь поток воды.

Между тем обломки камня начали накапливаться, среди них были осколки глыбы новейшего происхождения, затем выход оказался прегражден совершенно.

– Здесь галерея кончилась, – подумал молодой человек. – Это ее прервало перемещение в земной коре. Но только когда? Вчера… Или тысячу лет тому назад… Или сто тысяч лет!

Он недолго исследовал обвал, в котором рассмотрел следы недавних землетрясений. Вся его энергия направлена была теперь на то, чтобы найти проход. И он вскоре открыл одну расщелину; она была узкая, высокая, трудная, утесистая, способная внушить отчаяние. И он сразу узнал в ней свою галерею. Она продолжала идти вниз, становясь все шире и просторнее. Под конец ее ширина в среднем стала доходить до ста метров.

Последние сомнения Тарга рассеялись: некогда здесь протекала настоящая подземная река. На первый взгляд это открытие казалось ободряющим. Но, поразмыслив над ним, человек почувствовал тревогу. Из того, что некогда здесь протекала вода, совсем не следовало заключение, что она потечет здесь опять. Наоборот! Все нынешние источники, которые дают воду, оказываются далеко от тех мест, где сливались реки. Это было почти законом.

Еще три раза галерея, казалось, оканчивалась тупиком; но всякий раз Тарг разыскивал новый проход. Тем не менее она окончилась. Перед глазами предстал огромный провал, пропасть.

Усталый и печальный, он присел на камень. Эта минута была даже ужаснее той, когда он полз по удушающей расселине. Всякая дальнейшая попытка была бы явным безумием. Надо возвращаться! Но его сердце восстало против этой мысли. Восстал и дух приключений, ободренный только что совершенным изумительным путешествием. Пропасть его не пугала.

– А если бы пришлось погибнуть? – воскликнул он.

Но хранитель уже шел среди гранитных утесов.

Отдавшись мимолетным планам, он каким–то чудом опустился до глубины в тридцать метров и вдруг оступился и потерял равновесие.

– Кончено! – подумал Тарг, падая в бездну.

На дне пропасти

Толчок остановил его. Но это был не болезненный толчок падения на гранит, а эластический, хотя все–таки настолько сильный, чтобы лишить сознания. Когда же он пришел в себя, то понял, что висит в потемках, зацепившись за какой–то выступ своим мешком для инструментов. Он нащупал скалистую стену. Помимо выступа, его рука встретила шероховатую поверхность, затем пустоту. Его ноги с левой стороны наткнулись на какую–то опору, которая, после некоторого нащупывания, ему показалась небольшой площадкой. Схватившись за выступ с одной стороны и утвердившись с другой стороны на площадке, он мог обойтись без всякой другой поддержки.

Когда он укрепился в таком положении, которое казалось ему самым удобным, то постарался освободить свою сумку. Будучи теперь более свободным в своих движениях, он стал направлять во все стороны свет радиатика. Площадка оказалась достаточно просторной для одного человека, чтобы устоять на ней и даже делать слабые движения. А один зубец скалы над головой, в случае необходимости, позволял прицепить крючки лестницы. Подъем казался возможным до того самого места, откуда упал Тарг. Снизу же ничего не было, кроме пропасти с отвесными стенами.

– Подняться я могу, – решил молодой человек, – но спуск невозможен.

Он не думал больше о том, что только что избежал смерти. Лишь неудача его бесплодных усилий волновала сознание. С тяжелым вздохом он расстался с выступом и, цепляясь за утесы, сумел утвердиться на площадке. В висках у него шумело; онемение сковало члены и мозг. Он до того обессилел, что чувствовал, как понемногу его тянет головокружительная пропасть. Когда хранитель опять собрался с силами, то инстинктивно стал ощупывать пальцами гранитную стену и снова заметил, что на половине его роста имеется пустота. Тогда он наклонился и слабо вскрикнул: площадка находилась у входа в грот, который при свете радиатика казался значительным.

Он тихо рассмеялся. Уж если его постигла неудача, то по меньшей мере ему следовало пуститься по этому пути, который стоило изучить.

И убедившись, что все его инструменты, а в особенности лесенка из минеральных волокон, целы, он вступил в пещеру. Весь ее свод состоял из хрусталя и драгоценных камней. При каждом колебании лампы от них брызгами лился феерический свет. При свете лампы пробуждались бесчисленные изломы хрусталя. То была словно подземная заря, ослепительная, но робкая; мельчайший град пурпурных, оранжевых, гиацинтовых или зеленых огней. Тарг видел в этом отражение минеральной жизни, этой необъятной и неуловимой, грозной и глубокой жизни, которая сказала последнее слово человеку, и когда–нибудь скажет такое слово царству железо–магнитов.

В эту минуту Тарг ее не боялся, но все же смотрел на пещеру с тем уважением, которое последние люди оказывали безмолвным существам, видевшим происхождение всего и сохранившим неприкосновенными свою форму и всю свою энергию.

В нем пробудился смутный мистицизм; но не безнадежный мистицизм осужденных на гибель жителей оазисов, а тот, который всегда руководил смелыми сердцами. Если он неизменно пренебрегал земными опасностями, то и обладал той верой, которая приобретается путем счастливых трудов и переносит в будущее победы прошлого.

За пещерой следовал проход с изменчивым уровнем. Снова много раз приходилось ползком пробираться в тесных местах. Затем раскрылась галерея, наклон сделался настолько крутым, что Тарг опасался нового провала. Но подземный путь исправился и стал почти настолько же удобным, как какая–нибудь дорога. Человек спускался в безопасности, как вдруг снова начинались западни. Галерея не сузилась ни в вышину, ни в ширину, но оказалась закупоренной гнейсовой стеной, которая зловеще сверкала при свете лампы. Тарг тщетно исследовал ее в различных направлениях: в ней не было ни единой крупной расщелины.

– Это и есть логический конец приключений! – проговорил он. – Пропасть, не поддавшаяся гениальным попыткам и машинам целого человечества, не могла стать милостивее к одинокому ничтожному существу!

Разбитый от усталости и печали, он сел. Трудная теперь будет дорога. Он так обескуражен неудачей, что хватит ли теперь сил дойти до конца?

Тарг долго оставался там, подавленный своей печалью. Он не мог решиться отправиться назад. По временам хранитель освещал своей лампой тусклую стену… Наконец он поднялся, охваченный каким–то бешенством, и стал засовывать свои руки во все мельчайшие щели, с отчаянием тянул за все выступы.

Его сердце забилось: что–то сдвинулось.

Что–то сдвинулось. Подалась одна часть стены. С глухим вскриком Тарг изо всех сил уперся в камень; и он покачнулся, едва не раздавив человека. Открылось треугольное отверстие. Приключение не кончилось!

Задыхаясь и весь насторожившись, Тарг проник в скалу. Сначала он должен был сгибаться, затем мог стоять, так как расщелина расширялась с каждым шагом. Он шел словно в гипнотическом состоянии, ожидая новых препон, как вдруг ему показалось, что впереди опять провал.

И Тарг ничуть не ошибся. Расщелина кончалась пропастью, но справа отделялась огромная покатая масса. Чтобы добраться до нее, Таргу пришлось вытянуться вперед и подняться на руках.

Покатость оказалась проходимой. И когда человек сделал по ней метров двадцать, то им овладело необыкновенное чувство, и вынув свой гигроскоп, он протянул его к тяге. И тогда хранитель действительно почувствовал, как бледность и холод разлились у него по лицу.

В подземном воздухе носился еще невидимый при свете пар. Вода явилась. Тарг торжествующе вскрикнул. Он должен был присесть, словно парализованный удивлением и радостью от своей победы. Затем им снова овладело сомнение. Было несомненно, что животворный источник здесь был и должен был появиться; но разочарование будет еще невыносимее, если он окажется ничтожным по–размерам или слабой глубины. Весь в страхе, медленными шагами хранитель планетника начал спускаться ниже… Признаки увеличились; по временам замечалось отражение света; и вдруг, когда Тарг миновал один вертикальный выступ, пред ним открылась вода.

Железо–магниты

За два часа до зари Тарг оказался на равнине у той расщелины, откуда началось его путешествие в страну теней.

Ужасно усталый, он увидел на склоне горизонта пурпурную, похожую на круглое отверстие потухающей печи, луну. И она исчезла. Звезды ожили в необъятной ночи.

Тогда хранитель решил пуститься в путь. Но его ноги казались словно каменными; болезненно ныли плечи, и во всем теле разлилась такая усталость, что он повалился на камень. С полусомкнутыми глазами, он снова пережил все только что проведенные им под землей часы. Его возвращение было ужасно. Хотя Тарг старательно отмечал направление своего пути, но сбился с него. Затем, будучи утомлен предшествующим напряжением всех сил, он чуть не впал в беспамятство. Время казалось ему неисчислимым. Он походил на рабочего рудников, долгие месяцы проведшего под землей.

И все–таки хранитель выбрался на поверхность Земли, где живут его братья, вот и звезды, которые веками будили человеческие мечты. Скоро и божественная заря снова покажется в пространстве.

– Заря! – лепетал молодой человек. – День!

В экстазе он простер свои руки к востоку, затем его веки сомкнулись и, не сознавая того, он простерся на земле.

Красный луч пробудил Тарга, с трудом раскрыв глаза, он увидел над горизонтом огромный диск солнца.

– Ну, вставать! – проговорил хранитель сам себе. Но непреодолимая слабость пригвоздила его к земле; мысли носились, как опьяненные; утомление влекло к покою. Он уже собирался снова заснуть, как вдруг почувствовал легкое покалывание по всей поверхности тела. И на своей руке, рядом со ссадинами, он увидел характерные красные точки.

– Железо–магниты, – прошептал он. – Они пьют мою жизнь.

При всей слабости, эта опасность его почти не испугала. Она показалась Таргу чем–то далеким, посторонним, почти что символическим. Он не только не чувствовал никакого страдания, но его ощущения даже казались почти приятными. Это было вроде головокружения, или легкого и медленного опьянения, которое, должно быть, походило на эвтаназию… Но образы Эры и Арвы внезапно пронеслись в его памяти и вызвали прилив энергии.

– Я не хочу умирать! – прошептал он. – Не хочу! Смутно он пережил всю свою борьбу, свои страдания и свою победу. Там, в Красных Землях, его влекла очаровательная, юная жизнь. Нет, он не хотел погибать, ему еще долго хотелось видеть рассвет и сумерки, ему хотелось бороться с таинственными силами.

И собрав всю свою дремлющую волю, он со страшным усилием постарался подняться.

Вода – матерь жизни

Наутро Арва и не думала, что Тарга нет. Он переутомился с вечера, и измученный усталостью, разумеется, заспался дольше обыкновенного. После двух часов ожидания она тем не менее изумилась. Под конец девушка постучала в перегородку той комнаты, которую выбрал себе хранитель планетника. Ответа не было. Может быть, он вышел, пока она еще спала? Арва постучала еще и затем нажала на ручку двери. Дверь откатилась и открыла пустую комнату.

Молодая девушка вошла и увидела, что даже все мелочи находились в неприкосновенном порядке. Ничто не свидетельствовало о недавнем пребывании здесь человека. И от какого–то предчувствия сердце посетительницы сжалось.

Она пошла и разыскала Мано; оба они стали расспрашивать птиц и людей, но не добились никакого полезного ответа. Это было ненормально и, пожалуй, даже тревожно, потому что после землетрясения оазис был усеян западнями. Тарг мог упасть в какую–нибудь расщелину или угодить под обвал.

– Скорее всего он вышел с раннего утра! – высказал свое мнение оптимист Мано. – А так как он стоит за порядок, то прежде всего убрал свою комнату. Вот и вся разгадка!

Арва, однако, оставалась обеспокоенной. Но так как средства сообщения были испорчены, и много радиопередатчиков пришло в негодность, то даже несмотря на помощь птиц, розыски не дали результата. Около полудня Арва печально бродила среди развалин по окраинам оазиса и пустыни, как вдруг появилась стая птиц и продолжительным криком возвестила, что Тарг разыскан.

Ей достаточно было подняться на стену, чтобы увидеть приближавшегося еще издали тяжелыми шагами Тарга…

Его одежда была разорвана, ссадины покрывали шею, лицо и руки; во всем теле замечалось утомление. Только одни глаза сохраняли бодрость.

– Откуда ты явился? – воскликнула Арва.

Он ответил:

– Я возвращаюсь из глубины Земли.

Тарг не захотел рассказать подробнее.

Как только распространился слух о его возвращении, все компаньоны по путешествию собрались на беседу. И когда один из них стал упрекать Тарга за то, что он замедлил их возвращение, то хранитель ответил:

– Не упрекайте меня, потому что я принес важную новость.

Этот ответ удивил и поразил слушателей. Как мог какой–нибудь человек принести такую новость, которую бы уже не знали остальные люди? Подобные слова имели смысл прежде, когда земля была еще не изучена и полна ресурсов, когда случай царил в жизни людей, когда народы и отдельные индивидуумы препирались из–за своих притязаний. Но теперь, когда планета иссохла, когда люди не могут больше бороться между собой, когда все вещи определены непоколебимыми законами, и когда никто не предвидит опасностей раньше птиц и аппаратов, подобные слова нелепы.

– Важную новость! – презрительно повторил тот, который упрекнул Тарга. – Не сошли ли вы с ума, хранитель?

– Вы увидите сейчас, сошел я с ума или нет. Идем искать Совет Красных Земель.

– Вы его заставили ждать!

Тарг больше не отвечал.

Главный Совет Красных Земель собрался в центре оазиса. Он не был полным, так как значительное число его членов погибло при катастрофе. Но ничто в поведении уцелевших не свидетельствовало о скорби; самое большее, замечалась некоторая подавленность. Фатализм в них был равносилен самой жизни.

Девятерых они приняли почти с мертвым спокойствием. И председательствовавший Симор монотонным голосом произнес:

– Вы несете нам помощь Высоких Источников, а Высокие Источники поражены сами. Конец человечества, очевидно, близок. Оазисы уже не знают, которые из них могут помогать другим…

– Они больше не должны друг другу помогать, – добавил начальник вод Рэм. – Закон это воспрещает. Им установлено, что если иссякают воды, то взаимопомощь прекращается. Каждый оазис сам решит свою судьбу.

Тарг выступил из группы девятерых и утвердительно произнес:

– Воды могут появиться снова.

Рэм посмотрел на него с презрительным спокойствием и ответил:

– Все, молодой человек, может появиться снова. Но пока они исчезли.

Тарг, бросив взгляд в глубину залы и завидев лучезарную головку, с трепетом проговорил:

– Для Красных Земель воды вернутся. Спокойное неодобрение отразилось на некоторых лицах, но все хранили молчание.

– Они вернутся! – настойчиво воскликнул Тарг. – Я могу сказать, потому что я их видел.

На этот раз слабое волнение, порожденное единственным образом, от которого еще способны были волноваться последние люди – образом хлынувшей воды – пронеслось по всем лицам. И тон Тарга своей настойчивостью и искренностью почти водворил надежды. Но вскоре снова вернулись сомнения. Его слишком живые глаза, его раны, разорванные одежды возбуждали недоверие. Сумасшествие хотя стало редким явлением, но все же не исчезло с земли.

Симор сделал легкий знак, и несколько человек неторопливо окружили хранителя. Он заметил это и все понял. Без всякого волнения Тарг открыл свою сумку с инструментами и, вынув из нее миниатюрный хромографический аппарат, развернул один листок и представил снимки, сделанные им в недрах Земли.

Эти изображения были точны, как сама действительность. И как только они достигли ближайших взглядов, то раздались восклицания. Истинное волнение, почти восторг овладели присутствующими, так как все узнали священный и страшный потоп.

Впечатлительный Мано возопил пронзительным голосом. Подхваченный волнопередатчиками крик разнесся повсюду. Быстрая толпа окружила здание. Единственное воодушевление, на которое еще были способны последние люди, охватило массу.

Тарг весь преобразился, он как будто стал богом. Словно в старину, к нему в мистическом порыве устремились все умы. Хмурые лица разгладились, и потухшие глаза загорелись огнем, преувеличенные надежды прорвали долгий атавизм покорности. Даже сами члены Главного Совета не удержались от волнения.

Только один Тарг мог добиться молчания. Он знаком показал толпе, что желает говорить; голоса умолкли и волнение улеглось. Пламенное внимание оживило все лица. Тогда, обернувшись к лучезарной головке Эры, выделявшейся среди прочих черных голов, Тарг объявил:

– Народ Красных Земель, вода, которую я нашел, находится на вашей земле! И она принадлежит вам. Но законы людские предоставляют мне на нее право. И раньше чем уступить ее вам, я требую вознаграждения.

– Вы будете первым среди нас! – ответил Симор. – Это закон!

– Я не этого прошу! – тихо возразил хранитель планетника.

Он знаком попросил толпу пропустить его и направился к Эре. Когда он приблизился к ней, то наклонился и пламенным голосом проговорил:

– Я отдаю в ваши руки эти воды, и вы одна можете дать мне награду!

Она слушала его с трепетом, так как такие слова никогда больше не произносились, и при других обстоятельствах она даже едва ли бы их поняла. Но среди всеобщего восторга и при феерическом виде подземных источников смутилось все ее существо. И владевшее Таргом волнение отразилось на перламутровом лице девушки.

Уцелели лишь Красные Земли

В последние годы на Земле происходили лишь слабые сотрясения. Но последней катастрофы было достаточно, чтобы поразить оазисы насмерть. Те из них, которые стали очевидцами исчезновения своих вод, не дождались их возвращения. В Высоких Источниках вода иссякала в течение восемнадцати месяцев, затем она ушла в недосягаемые пропасти. Только Красным Землям посчастливилось испытать радужные надежды. Найденные Таргом источники давали обильную воду, которая была даже чище воды исчезнувших родников. Ее не только хватало на все нужды уцелевших людей, но даже можно было подобрать небольшую группу из спасшихся в Опустошении и значительное число обитателей Высоких Источников.

Но на этом и останавливалась возможная помощь. За пятьдесят тысяч лет последние люди наследственно прониклись покорностью перед неумолимыми законами и без протеста подчинялись решениям судьбы. Так что не произошло никаких войн, и только отдельные индивидуумы пытались было нарушить закон, явившись в Красные Земли с мольбой о помощи. Но их могли лишь отвергнуть. Жалость была бы высшей несправедливостью и насилием.

По мере истощения запасов, каждый оазис сам назначал тех обитателей, которым суждено было погибнуть. Прежде всего жертвовали стариками, потом детьми, за исключением ничтожного числа, сохранявшегося в качестве резерва на случай возможного возрождения планеты, и затем уже всеми теми, здоровье которых было неудовлетворительно или слабо.

Эвтаназия совершалась с величайшей сладостью. Как только осужденные принимали чудесный яд, как у них исчезал всякий страх. Их бодрствование проходило в беспрерывном экстазе, и сон их был глубок, как смерть. Мысль о смерти их восхищала; их восторг возрастал до окончательного бесчувствия.

Многие ускоряли этот час. И мало–помалу это сделалось заразительным. В экваториальных оазисах даже не ждали истощения запасов. В некоторых резервуарах еще оставалась вода, а последние обитатели уже умерли.

Четыре года потребовалось, чтобы истребить население Высоких Источников.

Оазисы были захвачены безграничной пустыней, и железо–магниты заняли место людей.

Красные Земли после открытия Тарга процветали. Оазис восстановили в восточном направлении, в такой местности, где незначительность количества железо–магнитов облегчала их истребление. Постройки, расчистка земли и организация вод потребовали шесть месяцев. Первый урожай был хороший, второй – чудесный.

Несмотря на последовательное вымирание остальных общин, люди Красного оазиса жили в надежде на что–то. Уж не были ли они тем избранным народом, ради которого в первый раз за сто веков дрогнул даже непреклонный закон? Тарг поддерживал такое настроение умов. Влияние его было огромно. Он обладал символическим престижем победоносных созданий и их силой внушения.

Тем не менее никого его победа так не поразила, как его самого. Он видел в этом свою награду, а главное, подтверждение своей веры. Свойственный ему дух приключений охватил его всего; у него были планы, почти подобные планам героических предков. И любовь, которую он питал к Эре и к двум рожденным ею детям, мешалась у него с такими мечтами, в которых он не смел никому признаться, исключая жену и сестру, которых он считал непохожими на последних людей.

Мано эти увлечения были неизвестны. Его жизнь оставалась простой. Он мало думал о прошлом и еще меньше того о будущем. Он довольствовался приятным обыденным однообразием. Он жил со своей женой Арвой такою же беззаботной жизнью, как те серебристые птицы, которые каждое утро стаями кружились над оазисом. Так как старшие его дети за свое превосходное телосложение были в качестве эмигрантов допущены в Красные Земли, то он едва–едва ощущал приступы мимолетной меланхолии, когда думал о гибели Высоких Источников.

Тарга, наоборот, эта гибель мучила; много раз планер носил его к родному оазису. Он с отчаянием искал воды, удалялся от безопасных дорог, углублялся в ужасные местности, где железо–магниты жили жизнью молодых царств. С несколькими людьми из оазиса он исследовал сто пропастей. И хотя эти поиски оставались тщетными, но Тарг не отчаивался; он говорил, что открытия нужно заслуживать упорными усилиями и долгим терпением.

Ненадежные воды

Однажды, возвращаясь из пустыни, Тарг еще с высоты полета планера заметил толпу, собравшуюся близ главного резервуара. При помощи телескопа он рассмотрел в ней начальника вод и членов Главного Совета; несколько землекопов появилось из родниковых колодцев. Стая птиц неслась навстречу планеру; и от них Тарг узнал, что родники внушают опасения. Он спустился на землю и сразу был окружен трепещущей толпой. Люди надеялись на него. Мороз охватил Тарга до костей, когда он услышал обращенные к нему слова Мано:

– Уровень воды понизился.

Все в один голос подтвердили печальную весть. Он спросил начальника вод Рэма, и тот ответил:

– Уровень проверен был у самого берега резервуара. Понижение достигает шести метров.

В толпе лицо Рэма оставалось неподвижным. Ни радость, ни печаль, ни страх, ни страсть никогда не запечатлевались ни на его холодных губах, ни в его похожих на осколки бронзы глазах с едва заметной сетчаткой. Познания Рэма по его специальности были всеобъемлющими. Он обладал всем искусством искателей вод.

– Уровень не бывает неизменным, – заметил Тарг.

– Это верно. Но нормальные колебания никогда не превосходят двух метров, и никогда они не были так стремительны.

– Известно ли вам наверняка, что они продолжаются?

– Да. Отметчики были проверены. Указания их правильны. И они ничего не показывали еще сегодня утром. Понижение уровня началось только с полудня. Таким образом, оно достигает более полутора метров в час.

Его окаменевшие глаза оставались неподвижны. Его рука не проявила ни единого движения: едва замечалось, как у него шевелились губы. А глаза Тарга также трепетали, как его сердце.

– Водолазы говорят, что на дне озера не образовалось никаких новых трещин. Так что несчастье идет от самих источников. И тут можно допустить три главных гипотезы: или источники засорились, или они свернули со своего пути, или же они иссякли. Но мы питаем надежду.

Слово «надежда» упало с его губ, как глыба льда.

Тарг спросил еще:

– Наполнены ли резервуары?

Рэм отвечал:

– Они всегда наполнены. И я даже приказал выкопать дополнительные. Менее чем через час в дело пущены будут все наши силы.

И все свершилось, как возвестил Рэм. Могущественные машины Красных Земель принялись рыть гранит. Оцепенение владело всем оазисом до появления первой звезды.

Тарг спустился под землю. При помощи проходов, устроенных землекопами, туда теперь можно было спускаться быстро и вполне безопасно. Хранитель при свете фонарей рассматривал подземный город, куда он проник первым из людей. Он лихорадочно изучал. Озеро питали два источника. Первый открывался на глубине двадцати шести метров, а второй – двадцати четырех.

Водолазы с трудом могли проникнуть в первый источник; другой же оказался слишком тесен.

Чтобы добиться некоторых более подробных сведений, пробовали производить работы в скалах; но один обвал породил опасения. И не могло ли это перемещение массы вызвать расщелины, через которые и устремилась вода. Агр, старик в Главном Совете, проговорил: – Эту воду дало нам бедствие; не будь его, она осталась бы для нас недоступной. Не такое ли бедствие отклонило течение от его нынешнего направления? Не будем же производить работы наугад. Достаточно довести до конца те, которые необходимы.

Слова эти показались мудрыми, и все покорились перед неизвестностью.

К концу сумерек уровень воды стал понижаться медленнее. Волна надежды пронеслась по оазису. Но ни начальники вод, ни Тарг не разделяли этих надежд; если же убыль замедлилась, то лишь от того, что уровень опустился ниже главных расщелин, через которые уходила вода. Вода же, находившаяся в озере, могла опуститься до четырех метров, и если бы источники ее оказались закрытыми, то с содержимым резервуаров тут была бы вся вода, которою обладали последние люди.

Всю ночь машины Красных Земель рыли новые резервуары. И всю ночь вода, матерь всей жизни, не переставала уходить в пропасти планеты. К утру уровень ее упал на восемь метров, но оба резервуара были готовы и быстро приняли свои запасы. В них вошло три тысячи кубических метров жидкости.

Наполнение их еще более понизило уровень. Показалось отверстие первого источника. Тарг первым туда проник и увидел, что земля подверглась недавним изменениям. Образовалось множество расщелин, а глыбы порфира закупорили проход. Временно приходилось отказаться от исследования.

Мрачно прошел следующий день. К пяти часам подземная утечка и наполнение нового бассейна понизили уровень воды до высоты второго источника, устье которого, оказалось, совершенно исчезло.

Начиная с этого момента, убыль почти прекратилась. Торопиться с постройкой новых резервуаров стало почти бесполезным. Тем не менее Рэм не останавливал предпринятых работ, и в течение шести дней люди и машины оазиса продолжали строить.

Под конец шестого дня усталый и с надорванным сердцем, Тарг размышлял перед своим жилищем. Серебристые сумерки окутали оазис. Виден был Юпитер. Острый серп Луны рассекал эфир. Казалось, что эти планеты тоже создавали свои царства, пережили свежесть молодости и силу зрелого возраста и вымерли от истощения и тревоги.

Подошла Эра. При лучах луны ее длинные волосы походили на мягкий и теплый свет. Тарг привлек ее к себе и прошептал:

– С тобой я нашел жизнь античных времен. Ты была мечтой бытия. Даже лишь чувствуя твое присутствие, я верил в неисчислимые дни жизни. А теперь, Эра, если мы не разыщем источников или не найдем никакой новой воды, то через десять лет последние люди исчезнут с лица Земли.

Землетрясение

Минуло шесть сезонов. Начальники вод в поисках влаги прорыли огромные галереи. Но ничто не удалось. Обманчивые расщелины или бездонные пропасти губили все усилия. Надежды рушились с каждым месяцем. Долгий атавизм непротивления снова овладел умами. Пассивность людей, кажется, даже возросла, подобно тому, как возрастают хронические болезни после перерывов. Всякая вера, даже самая умеренная, покинула их. Смерть уже держала этих печальных существ в своих объятиях.

Когда наступило время Главному Совету издать декрет относительно первых эвтаназий, то готовых к ним живых людей оказалось больше, чем того требовал закон.

Только Тарг, Арва и Эра не мирились с судьбой; но Мано упал духом не потому, что он стал проницательнее прежнего. Он не больше прежнего думал о завтрашнем дне. Но фатализм теперь его не покидал. Когда начались эвтаназии, он с такой остротой почувствовал исчезновение, что его покинула всякая энергия. Ему одинаково враждебны стали как свет, так и тень, он жил в мрачном и безразличном ожидании. Его любовь к Арве исчезла, как любовь к себе самому. Он не проявлял никакого интереса к своим детям и был уверен, что эвтаназия их тоже вскоре унесет. Разговоры стали ему ненавистны. Он больше ничего не слушал, сделался молчаливым и целыми днями оставался в каком–то оцепенении. Такое же существование вели и почти все остальные обитатели Красных Земель.

Всякий труд почти прекратился. Их жалкие силы не проявляли почти никакого напряжения. За исключением нескольких клумб для сохранения свежих семян, все земледелие почти исчезло. Вода резервуаров была в безопасности от испарений, она очищалась почти идеальными машинами и не требовала никаких забот. Что касается самих резервуаров, то было достаточно их ежедневно осмотреть, что облегчалось автоматическими указателями. Таким образом ничто не нарушало усыпления последних людей. Лучше всего сопротивлялись маразму наименее впечатлительные индивидуумы, – те, которые никого не любили и были безразличны к себе сами. Отлично приспособившись к тысячелетним законам, они обнаруживали однообразное постоянство, и им чужды были как все радости, так и печали. В них преобладала инертность. Она поддерживала их как против крайнего отчаяния, так и против внезапных решений. Они казались лучшим продуктом осужденной породы.

В противоположность им, Тарг и Арва поддерживали друг друга взаимными усилиями. Они шли наперекор очевидности; против всесильной планеты они ставили две маленькие, но пламенные, исполненные любви и надежды жизни, трепетавшие от тех ненасытных желаний, которые сто тысяч веков поддерживали существование живых существ.

Хранитель не отказался ни от одного из своих розысков. Он старательно поддерживал в порядке целый ряд планеров и моторов. Он также не допускал до разрушения главные планетники и следил за сейсмографическими аппаратами.

И вот однажды вечером, вернувшись из путешествия в Опустошение, Тарг долго не спал ночью. Через прозрачный металл его окна видно было созвездие, которое во времена побасенок звали Большим Псом. Оно заключало в себе самую яркую из звезд, одно солнце, которое гораздо больше нашего. И к нему Тарг возносил свои неугасимые порывы. Он думал о том, что видел в полдень, когда пролетал невысоко над землей.

Это было в одной мрачной долине, где возвышалось несколько одиноких скал. Железо–магниты здесь со всех сторон обнаруживали свои фиолетовые группы. Но он едва обращал на них внимание, как вдруг с юга, на светло–желтом пространстве он заметил особенную, еще никогда не виданную им породу. Она производила крупные особи, каждая из восемнадцати групп. Некоторые из них достигали до трех метров общей длины. Тарг рассчитал, что масса наиболее крупных из них должна была весить не менее сорока килограммов. Они передвигались много легче, чем самые быстроходные из уже известных железо–магнитов. И действительно, их скорость доходила до полуметра в час.

– Это ужасно! – подумал хранитель. – Мы будем побеждены, если они проникнут в оазис. При малейшем прорыве в стене мы подвергнемся смертельной опасности.

Он задрожал. Нежное беспокойство привело его в соседние комнаты. При оранжевом свете одного радиатика он залюбовался лучезарными волосами Эры и свежими личиками детей. Сердце его дрогнуло. Даже лишь при одном виде их он не мог помириться с мыслью о конце человечества. Как! Молодость, таинственные силы поколений заключаются в этих полных зачатков существах, и все они должны исчезнуть? Было бы логично, если бы к такому концу проведена была какая–нибудь медленно истощенная вырождением, худосочная раса, но не эти же прекрасные и юные создания, подобные людям дорадиоактивной эпохи!..

Когда он возвращался в задумчивости назад, легкое колебание сотрясло землю. Едва он его заметил, как ненарушимое спокойствие уже окутало оазис. Но Тарг был полон опасений. Он ждал некоторое время, склонив голову к слуховым аппаратам. Все оставалось спокойно. Сероватые массы строений, обрисовавшиеся при тусклом свете звезд, казались неподвижными, и в небесах незапятнанной чистоты Орел, Пегас, Персей и Стрелец вписывали на кадронет бесконечного мимолетные минуты.

– Ошибся я, – думал Тарг, – или действительно землетрясение было такое ничтожное?

Слегка вздрогнув, он пожал плечами. Как только осмелился он подумать, чтобы землетрясение могло быть незначительным? Самое ничтожное из них полно таинственных угроз.

И, озабоченный, он отправился проверять сейсмографы. Первый аппарат отметил легкой черточкой, едва в один миллиметр длиной, незначительное сотрясение. Второй же аппарат не показал никакого продолжения феномена.

Тарг прошел болото до домика птиц. Их сохранялось лишь около двадцати штук. При его приходе птицы спали, и они едва подняли головы, когда хранитель направил на них лучи своей лампы. Таким образом было очевидно, что землетрясение их едва потревожило в течение самого короткого времени, и что они не предвидели повторения его.

Тем не менее Тарг счел долгом предупредить начальника надзора. Но этот равнодушный тип с бесчувственными нервами ничего не заметил.

– Я пойду делать мой обход, – объявил он. – И мы с часу на час проверим уровень.

Слова эти успокоили Тарга.

Беглецы

Тарг еще спал, когда коснулись его плеча. Когда он открыл глаза, то увидел перед собой свою сестру Арву, которая смотрела на него, вся побледнев. Это был явный признак несчастья. Он моментально вскочил и спросил:

– Что случилось?

– Страшные дела, – отвечала она. – Ты сам знаешь, что сегодня ночью было землетрясение, раз ты сам о нем сообщил.

– Очень легкое сотрясение.

– Такое легкое, что его никто, кроме тебя, не заметил. Но его последствия ужасны: из большого бассейна исчезла вода! И три трещины образовались в южном резервуаре.

Тарг побледнел, как Арва, и сдавленным голосом спросил:

– Значит, не наблюдали за уровнем воды?

– Да, следили. Уровень не менялся до самого утра. И только утром большой бассейн внезапно провалился. Вода пропала в какие–нибудь десять минут. Полчаса тому назад расщелины образовались и в южном бассейне. Самое большее смогли спасти третью долю запаса.

Тарг поник головой и втянул ее в плечи. Он похож был на готового упасть человека. Исполненный ужаса, он проговорил:

– Что же это, неужели конец людей?

Катастрофа была полная. Так как для нужд оазиса израсходовали воду из всех гранитных бассейнов, помимо тех, с которыми произошло несчастье, то вода осталась только в бассейнах с искусственным покрытием. И ее хватило бы для нужд пяти–шести сот человеческих существ на год времени.

Собрался Главный Совет.

От этого почти безгласного собрания веяло холодом. Составлявшие его люди все, кроме Тарга, достигли состояния полной покорности судьбе. Рассуждений было немного; все ограничивалось чтением законов и основанными на неизменных данных расчетами. Решения поэтому были просты, ясны и безжалостны.

Начальник вод Рэм резюмировал:

– Население Красных Земель еще достигает семи тысяч человек. Шесть тысяч сегодня же должны подвергнуться эвтаназии. Пятьсот умрут до окончания этого месяца. Остальные будут вымирать с каждой неделей, так чтобы пятьдесят человек могли просуществовать до истечения пяти лет… И если до тех пор не удастся найти новой воды, то это будет конец человечества.

Собрание выслушало невозмутимо. Всякие рассуждения были лишни; непреклонный рок подавил весь дух. Рэм сказал еще:

– Мужчины и женщины, перешедшие, сорокалетний возраст, не должны остаться в живых. За исключением пятидесяти, все сегодня должны приступить к эвтаназии. Что касается детей, то девять семей из десяти их не сохранят. Остальные сохранят по одному ребенку. Выбор взрослых будет решен заранее: нам для этого достаточно сверить списки здоровья.

Слабое волнение овладело собранием. Затем, в знак покорности, головы склонились. И толпа, стоявшая снаружи, куда волнопередатчики сообщили решения, замолкла. Едва лишь некоторая грусть отразилась на лицах молодежи.

Но Тарг отнюдь не примирился. Он быстро вернулся к себе домой, где с дрожью ждали его Арва и Эра. Они прижимали к себе своих детей. Их охватило волнение, то молодое и сильное волнение, которое было источником античной жизни и широкого будущего.

Подле них в задумчивости находился Мано. Их волнение ему передалось лишь на одну минуту. Фатализм же придавил его, как камень.

При виде Тарга, Арва воскликнула:

– Я не хочу!.. Не хочу! Мы так не умрем.

– Ты права! – ответил Тарг. – Мы поборемся с невзгодами.

Мано вышел из своего окаменения и промолвил:

– А что вы будете делать? Смерть к нам ближе, чем если бы мы прожили до ста лет.

– Все равно! – воскликнул Тарг. – Мы уйдем.

– Земля опустела для людей! – проговорил Мано. – Она поразит вас в скорбях. Здесь же конец, по крайней мере, будет приятней.

Тарг больше не слушал. Его поглощала важность положения. Бежать нужно было раньше полудня, когда назначена была жертва.

Отправившись с Арвой осмотреть планеры и моторы, он сделал необходимый выбор. Затем он распределил по машинам имевшийся у него запас воды и провизии; а Арва тем временем набрала запас двигательной энергии. Работа их была поспешной. До девяти часов все было готово.

Он застал Мано по–прежнему погруженным в свое окаменение, а Эра собирала необходимые одежды.

– Мано, – проговорил он, коснувшись своего деверя, – мы отправляемся. Пойдем.

Мано медленно пожал плечами и объявил:

– Я не хочу погибать в пустыне.

Арва кинулась к нему и обняла его со всей своей нежностью. Частица прежней любви его согрела; но им тут же снова овладело роковое сознание, и он ответил:

– Я не хочу!

Его долго все умоляли. Тарг пытался даже увлечь его силой. Но Мано сопротивлялся с непобедимой силой инерции.

Так как время уходило, то с четвертого планера сняли провизию, и после еще одной просьбы Тарг подал сигнал к отправлению. Планеры взвились к небу. Арва бросила долгий взгляд на жилище, где ее муж ждал эвтаназии, затем, рыдая, она понеслась над беспредельной пустыней.

К экваториальным оазисам

Тарг направлялся к экваториальным оазисам, остальные поселения дышали смертью.

Во время своих исследований он посещал Опустошение, Высокие Источники, Большую долину, Голубые пески, Светлый оазис, Долину скорби; в них была кое–какая провизия, но ни капли воды. Только в обоих экваториалах сохранились слабые ее запасы. Самый близкий из них – экваториал Дюн – лежал на расстоянии четырех тысяч пятисот километров, и его путешественники могли достигнуть на другой день.

Путешествие было мучительно. Арва не переставала думать о смерти Мано. Когда солнце было в самой высокой точке своего пути, она испустила плачевный стон: то был час эвтаназии! Никогда ей больше не увидеть того человека, с которым она пережила сладкие дни!..

Пустыня все развертывала свой неизмеримый простор. С точки зрения людей, земля была ужасна, как мертвец, тогда как там развивалась другая жизнь, для которой эго время было лишь началом существования. Страшная и непонятная, она кишела по равнинам и по холмам. Тарг по временам ее ненавидел, но иногда в его душе пробуждалась робкая симпатия. Да и не было ли какой–то таинственной аналогии и даже скрытого братства между этими существами и человеком.

И Тарг вздохнул, когда подумал об этом. А планеры продолжали нестись в синеватом кислороде к такому страшному неизвестному, что при одной мысли о нем путешественники чувствовали содрогание во всем теле.

Чтобы избежать опасностей, останавливаться решено было до сумерек.

Тарг избрал для этого один холм с плоской вершиной. Железо–магниты там виднелись в небольшом количестве и такой породы, которую нетрудно было сбросить долой. На самой вершине холма, кроме того, имелась скала зеленого порфира с очень удобными углублениями. Тут планеры и опустились; их укрепили металлическими веревками. Впрочем, они были построены из самого отборного материала и обладали крайней прочностью, так что были почти неуязвимы.

Скала и ее окрестности оказались заняты лишь несколькими группами железо–магнитов самого ничтожного размера. Их выгнали в какую–нибудь четверть часа и затем можно было заняться устройством стоянки.

Подкрепившись концентрированной белковиной и водоуглеродом, беглецы стали ждать конца дня. Сколько в безбрежном океане времен других подобных им существ знали такие же бедствия? Когда одинокие семьи, вооруженные деревянными палицами и хрупким каменным оружием, бродили по дикому простору, и были ночи, когда люди дрожали от голода, холода и страха при приближении львов и неудержимых вод. Потом утопавшие вопили на пустынных островах или под скалами смертоносных рек. Путешественники блуждали среди плотоядных лесов и болот. Бесчисленные драмы несчастий. Но все эти несчастные видели перед собой безграничную жизнь, а Тарг и его спутник видели перед собой только смерть!

– А между тем, – думал он, глядя на детей Эры и Арвы, – в этой небольшой группе хранится достаточно энергии, чтобы возродить все человечество!..

Он застонал. Звезды полюса кружились в их узкой тропе; железо–магниты фосфорически сверкали на равнине; Тарг и Арва долго и печально размышляли близ заснувшей семьи.

Наутро они прибыли в экваториал Дюн. Он простирался среди пустыни, которая некогда состояла из песков; но за тысячелетия эти пески затвердели. При спуске у прибывших замерло сердце. Там лежали непогребенными трупы тех, которые последними подверглись эвтаназии. Многие экваториальцы предпочли умереть под открытым небом и, окаменевшие в своем ужасном сне, они неподвижно лежали среди развалин. Сухой и безгранично чистый воздух превратил их в мумии. Они могли бы так остаться неисчислимое время – последние свидетели конца человечества.

Но иное, более грозное зрелище отвлекло внимание беглецов: железо–магниты тут кишели. Их фиолетовые колонии виднелись со всех сторон. И некоторые из них были крупных размеров.

– В путь! – живо скомандовал напуганный Тарг. Ему не надо было повторять. Знавшие опасность Арва и Эра увели детей, между тем как Тарг стал изучать местность. Оазис, казалось, подвергся лишь незначительным повреждениям. Разве лишь ураганы разрушили несколько жилищ и повалили планетники и волнопередатчики, большая же часть машин и генераторов энергии, должно быть, уцелела. Но хранителя в особенности интересовали искусственные бассейны. Тут их было два, больших размеров, и ему известно было их местонахождение. Когда он их заметил, то сначала даже не решался приблизиться к ним; сердце его билось от страха. Наконец, когда он решился взглянуть, то воскликнул:

– Целы! Вода у нас есть на два года. Поищем теперь убежища.

После долгих поисков его выбор остановился на узкой полосе земли в западной части оазиса, близ стены. Железо–магниты были здесь в незначительном количестве. В несколько дней можно было соорудить предохранительную ограду. Здесь находились два просторных дома, которые пощадили стихии.

Тарг и Арва обошли самый большой из них. Обстановка и аппараты в нем оказались в целости. Их едва покрывал тонкий слой пыли. На всем чувствовалась неизвестно чья рука. Когда же они вошли в спальню, то их охватила глубокая скорбь. На постели оказались простертыми два существа. И Тарг, и Арва долго смотрели на эти неподвижные тела, в которых некогда таилась жизнь, и которые трепетали от радостей и от печалей…

Для других это зрелище послужило бы уроком исправления, но для них, под гнетом горя и ужаса, оно было зовом на борьбу.

Они похоронили трупы и, изгнав несколько групп железо–магнитов, ввели сюда Эру с ее детьми. Затем они в первый раз пообедали на новом месте.

– Бодрее! – проговорил Тарг. – Был же в глубине Вечности такой момент, когда существовала лишь одна человеческая пара, и от нее произошло все человечество. Мы же сильнее этой четы! Потому что если бы она погибла, то погибло бы все человечество. Здесь же могут многие умереть, без опасности погубить род.

– Да, – вздохнула Эра, – но тогда вода покрывала землю.

Тарг посмотрел на нее с безграничной нежностью.

– А разве мы однажды уже не нашли воду? – тихо проговорил он.

И он оставался неподвижным, с затуманенными внутренними видениями взорами. Затем, внезапно воспрянув, он воскликнул:

– Но к делу! Пока вы будете убирать дом, пойду изучать наши ресурсы.

Он во всех направлениях обошел оазис, подсчитал все запасы, оставшиеся после экваториальцев, убедился в исправности генераторов энергии, планеров, планетников я волнопередатчиков. Промышленные сокровища последних людей тут были все налицо, готовые работать для возрождения. Впрочем, Тарг взял с собой, из Красных Земель свои технические книги и богатые заметками и воспоминаниями записки. Но присутствие железо–магнитов его смущало. В некоторых местностях они собирались в опасном количестве. Достаточно было остановиться на несколько минут, чтобы почувствовать их невидимую энергию.

– Если у нас будет потомство, – подумал хранитель, – то нам придется вести тяжелую борьбу!

Таким образом он прошел до южной оконечности экваториала.

И тут он остановился в оцепенении на равнине, где когда–то росли злаки. Он разглядел тех железо–магнитов крупного роста, которых он открыл в пустыне близ Высоких Источников. И сердце его сжалось, словно холодным дыханием овеяло его всего.

Стоянка

Времена года уходили в бездну вечности. Тарг с семьей продолжал жить. Необъятный мир обхватывал их своим страшным кольцом. Уже тогда, когда они еще жили в Красных Землях, они уже испытывали грусть, навеваемую пустыней, предвещавшей конец человечества. Но это было лишь иногда, во всяком случае, тысячи им подобных занимали вместе с ними их последнее убежище. Теперь же они вполне ощущали эту печаль. Теперь они были лишь ничтожным остатком прежней жизни. От одного полюса до другого, по всем этим равнинам и по всем горам каждая песчинка планеты была им врагом, за исключением того, другого оазиса, где эвтаназия пожирала несчастных существ, которые непоправимо потеряли всякие надежды.

Избранную местность окружили защитной изгородью, еще лучше подкрепили резервуары с водой, собрали и привели в порядок провизию; затем Тарг с Эрой или Арвой часто отправлялся на поиски в пустыню. Разыскивая прежде всего воду, он всюду собирал водородные вещества. Их было не много. Водород, огромными массами выделявшийся во времена человеческого всемогущества, а также в ту эпоху, когда естественную воду собирались заменять искусственной, теперь почти исчез. Согласно летописям, большая доля его переродилась в первоатомы и рассеялась в межпланетных пространствах. Остальная же часть, благодаря необъяснимым реакциям, была втянута в недосягаемые глубины Земли.

Тем не менее Тарг достаточно собирал полезных материалов, чтобы заметно увеличивать запасы воды. Но все это было лишь случайно.

В особенности же Тарга озабочивали железо–магниты. Они размножались. Это потому, что под оазисом на незначительной глубине был значительный запас человеческого железа. Вся почва и окрестные равнины покрывали целый мертвый город. Железо–магниты же, чем были крупнее ростом, тем с большей глубины могли извлекать подземное железо. И вновь явившиеся или третичные, как прозвал их Тарг, таким образом могли при достаточном времени извлекать его с глубины до восьми метров. Кроме того, перемещение металла в конце концов оставляло в земле отверстия, и через них третичные могли проникать вглубь. Прочие железо–магниты оказывали такое же действие, но несравненно меньшего размера. Кроме того, они никогда не проникали в глубину более двух–трех метров. В отношении же третичных Тарг вскоре убедился, что их силе проникновений, собственно, нет пределов. И они спускались до тех пор, пока позволяли расщелины.

Приходилось принимать экстренные меры, чтобы не дать им подкапывать ту местность, на которой жили обе семьи. За чертой ограды машины прокопали под землей особые галереи, стены которых были облицованы металлом и блиндированы висмутом. Столбы из гранитного цемента на скалистом основании поддерживали устойчивость сводов. Эти обширные работы длились много месяцев. Но сильные генераторы энергии и идеально приспособленные машины позволили исполнить их без утомления. По расчетам Тарга и Арвы, эти укрепления могли тридцать лет противостоять всем повреждениям со стороны третичных, допуская даже, что размножение их было бы очень сильно.

Эвтаназия

И вот, благодаря содействию водородных элементов, запасы воды после трех лет пользования ими ничуть не убавились. И твердая провизия тоже имелась в изобилии; а она была еще и в других оазисах. Но зато не удалось найти ни единого следа источников, хотя Арва и Тарг неутомимо исследовали и углублялись под землю на огромные расстояния.

Судьба Красных Земель смущала умы беглецов. Часто тот или другой из них направляли при помощи Большого Планетника свой призыв. Но им никто не отвечал. Брат и сестра много раз доводили до самого оазиса свои экскурсии. Но из–за неумолимого закона они не смогли опускаться, а лишь носились в воздухе. И ни один из жителей оазиса не обратил внимания на их присутствие. Они увидели, что эвтаназия сделала свое дело. Умерло много больше народа, чем требовалось правилами. К тридцатому месяцу едва сохранилось человек двадцать жителей.

Однажды в осеннее утро Арва и Тарг отправились в путешествие. Они рассчитывали следовать вдоль двойной дороги, которая исстари соединяла экваториал Дюн с Красными Землями. По пути Тарг свернул в одну местность, которая заинтересовала его в предыдущую экскурсию. Арва же стала ждать его, приютившись в одном из полустанков. Они легко сообщались между собой, так как Тарг захватил с собой переносной волнопередатчик, принимавший и передававший голоса более чем на тысячи километров. Таким образом они, как и в предыдущие свои путешествия, сносились с Эрой и детьми, у которых в оазисе в полном порядке содержались все планетники.

Эре не угрожало никаких опасностей, помимо тех, которые настолько превышали человеческие силы, что не подвергали ее большему риску, чем Тарга и Арву. Дети подросли. Их не по годам развитый, как у всех последних людей, ум немногим отличался от взрослого. Двое старших – сын Мано и дочь хранителя – в совершенстве управляли энергиями и аппаратами. А в борьбе со слепыми замыслами железо–магнитов они вполне стоили взрослых. Притом им помогал надежный инстинкт. Тем не менее накануне своего отъезда Тарг посвятил несколько часов на проверку домашней ограды и осмотр окрестностей. Все оказалось в порядке.

Перед отбытием обе семьи собрались подле планеров. Как и при других расставаниях, это была торжественная минута. Под горизонтальными лучами эта маленькая группа людей составляла всю надежду человечества, всю жажду жизни, всю древнюю энергию морей, лесов, степей и тесных городов. А те, которые еще угасали в Красных Землях, уже были лишь тенями. Тарг нежным взглядом окинул свое потомство и потомство Арвы. Дочь Эры унаследовала от матери ее светлые волосы. И обе золотистые головки почти соприкасались. Какою свежестью от них веяло! Какими древними и нежными легендами!

Остальные тоже, несмотря на свои смуглые лица и черные как уголь глаза, дышали необыкновенной молодостью, и одни отражали пламенный взгляд Тарга, а другие жажду блаженства Мано.

– О, как мне вас покидать! – воскликнул Тарг. – Но опасность была бы еще серьезнее, если бы мы отправились все!

Все они, даже дети, отлично знали, что спасение их ожидает вне оазиса, в каком–нибудь таинственном уголке пустыни. И они также знали, что оазис есть центр их существования и должен всегда им оставаться. Впрочем, ведь они сносились при помощи планетников по нескольку раз в день.

– В путь! – проговорил наконец Тарг.

Легкая дрожь энергии достигла крыльев планеров, и они взвились вверх и утонули в перламутровом и сапфировом утре. Эра видела, как они исчезли за горизонтом, и вздохнула. Когда тут не было Арвы и Тарга, то рок давил ее тяжелее обыкновенного. Молодая женщина испуганными глазами окидывала оазис, и каждый жест детей будит в ней беспокойство. Странная вещь! Ее пугали такие опасности, которые больше не существовали на земле. Она не опасалась ни минерала, ни железо–магнитов, но боялась, как бы не явились неизвестные люди, как бы не пришли люди из глубины необитаемого пространства.

И этот странный пережиток древнего инстинкта порою заставлял ее улыбаться, но иногда он приводил ее в дрожь, в особенности когда сумерки окутывали экваториал Дюн своими черными волнами.

Тарг и его спутница стремглав неслись по воздушному морю. Они любили стремительность. Столько путешествий не могли угасить в них удовольствие помериться с пространством. Мрачная планета словно оказывалась побежденной. Им казалось, что к ним навстречу несутся ее угрюмые равнины и суровые скалы; и ее горы словно бросались на них, чтобы уничтожить. Но одним незаметным движением они победоносно миновали пропасти и огромные вершины. И ужасная, но покорная и послушная энергия тихо пела свой гимн. Миновав горы, легкие планеры спускались к пустыням, где двигались бесформенные, медлительные и тяжелые железо–магниты. Какими жалкими и несчастными они казались! Но Таргу и Арве знакома была тайная сила. То были победители. Будущее было для них и за них. И положение вещей совпадало с их тайным желанием. Настанет день, когда их потомство проявит изумительные идеи и будет управлять чудесными силами…

Тарг и Арва сначала решили отправиться вплоть до Красных Земель. Души их стремились к последнему убежищу им подобных; их влекло туда страстное желание, в котором был и страх, и тоска, и глубокая любовь, и скорбь. Пока там продержатся люди, с ними будет жить какая–то неуловимая и нежная надежда. Когда же они исчезнут, то планета покажется еще мрачнее, пустыни еще безотраднее и еще неизмеримее.

После короткой ночи, проведенной на одной из станций, путешественники побеседовали с помощью планетника с Эрой и с детьми. Затем они понеслись к оазису. Они прибыли туда раньше полудня.

Оазис показался им неизменившимся. Каким они его покинули, таким он и рисовался в их бинокли. Сверкали металлические жилища, заметны были платформы волнопередатчиков, виднелись сараи для моторов и планеров, трансформаторы энергии, все колоссальные или миниатюрные машины, машины, вытягивавшие некогда из недр земли воду, и равнины, где росли последние насаждения. На всем лежала печать человеческого всемогущества и ума. Неисчислимые силы могли быть пущены в ход по первому сигналу и затем остановлены, когда будут окончены работы. Столько оставалось здесь неиспользованных сил! Но бессилие человека таилось в самом строении его: рожденный с водою, он с водой и исчезал.

В течение нескольких минут планеры носились над оазисом. Он казался покинутым. Ни единого человека, ни единой женщины, ни ребенка не было ни на пороге жилищ, ни на дороге, ни на возделанных полях. И от вида этой пустыни холодом обвеяло души путешественников.

– Не умерли же они, в конце концов, все? – прошептала Арва.

– Возможно! – ответил Тарг.

Планеры спустились до уровня домов и платформ планетников. Всюду была тишина и неподвижность кладбища. Затихший воздух не шевелил даже пыли. Медленно двигались одни только группы железо–магнитов.

Тарг решился спуститься на одну, из платформ и повернул ручку волнопередатчика. Мощный призыв понесся из дома в дом.

– Люди! – вдруг воскликнула Арва.

Тарг снова поднялся на воздух. На пороге одного жилища он увидел двух человек и несколько минут собирался их окликнуть.

Хотя жители оазиса составляли лишь жалкую группу, но Тарг почитал в них свой род и преклонялся перед законом, который врезался в каждый атом его существа и представлялся чем–то таким же великим, как сама жизнь, страшным и заботливым, бесконечно мудрым и ненарушимым. И раз закон изгнал его навсегда из Красных Земель, он перед ним преклонился.

Поэтому голос его не дрогнул, когда он заговорил с появившимися людьми.

– Сколько осталось в оазисе живых людей?

Оба человека подняли вверх бледные лица, на которых запечатлелось странное спокойствие. Затем один из них ответил:

– Нас еще пятеро… Но сегодня вечером мы освободимся!

Сердце хранителя сжалось. Во взгляде, который встретился с его взглядом, он угадал затуманенный свет эвтаназии.

– Можем мы опуститься? – с кротостью спросил он. – Закон нас изгнал.

– Закон окончился! – проговорил второй человек. – Он прекратился с той минуты, когда мы приняли великое лечение…

При звуке голосов появилось трое других живых существ, – двое мужчин и одна молодая женщина. Все они возбужденным взглядом смотрели на планеры.

Тогда Тарг и Арва спустились.

Некоторое время все молчали. Хранитель жадно смотрел на последних себе подобных людей. Смерть уже витала над ними. Никакое противоядие не могло помочь против сладостного яда эвтаназии.

Женщина, несмотря на всю свою молодость, была много бледнее остальных. Вчера еще она была исполнена будущим, ныне же она была старее столетнего возраста. И Тарг воскликнул:

– Отчего вы хотели умереть? Разве вода уже вышла вся?

– Что для нас значит вода? – прошептала молодая женщина. – К чему нам жить? К чему жили наши предки? Непонятное безумие побуждало их многие тысячелетия противостоять велениям природы. Они стремились увековечить себя в таком мире, который больше не принадлежал им. Они даже мирились с бессмысленным существованием, лишь бы только не исчезнуть. Как это возможно, что мы следовали их несчастному примеру? А умереть так приятно!

Она говорила медленным и чистым голосом. И слова ее причиняли Таргу ужасное страдание. Каждый атом его существа восставал против подобного упадка воли. И ему было непонятно то счастье мира, которое сияло на лицах умиравших.

Он, однако, промолчал. Какое он имел право отравлять их конец хоть самой легкой горечью, раз этот конец неизбежен. Молодая женщина полузакрыла глаза. Ее слабое возбуждение угасло; ее дыхание замедлялось с каждой секундой, и, опершись на перегородку, она повторила:

– Так приятно умереть!

И один из мужчин прошептал:

– Освобождение близко.

Затем все смолкли. Молодая женщина распростерлась на полу и едва переводила дыхание. Возраставшая бледность разливалась по ее щекам. Затем она на одно мгновение раскрыла глаза, с размягченной нежностью посмотрела на Тарга и Арву и прошептала:

– Вами владеет безумие страдания.

Рука ее медленно приподнялась и упала. Ее губы задрожали. Последняя дрожь пробежала по телу. Наконец ее члены вытянулись, и она тихо угасла, как звездочка у черты горизонта.

Четверо компаньонов смотрели на нее со счастливым спокойствием.

Один из них прошептал:

– Жизнь никогда не была желанной, даже когда Земля терпела всемогущество людей.

Пораженные ужасом, Тарг и Арва долго хранили молчание. Затем они благоговейно прикрыли ту, которая последней воплощала будущность Красных Земель. Но у них не хватило бодрости остаться с другими. Полная уверенность в их смерти наполнила их ужасом.

– Идем, Арва! – проговорил он тихо. – Ныне, – проговорил хранитель, когда его планер уже несся рядом с планером Арвы, – мы и все наши поистине являемся единственной надеждой человеческого рода.

Его спутница повернула к нему орошенное слезами лицо.

– Как бы то ни было, – проговорила она, – а было большим утешением сознавать, что еще есть живые люди в Красных Землях. Меня это много раз утешало. Но теперь… теперь!..

Она жестом указала на необъятное пространство и горные массивы Запада, и с отчаянием воскликнула:

– Все кончено, брат мой!

И он сам опустил голову. Но он не поддавался печали, и со сверкающими глазами воскликнул:

– Только одна смерть разрушит мои надежды…

В течение долгих часов планер следовал за линией дорог. Когда завиднелась интересовавшая Тарга местность, то они замедлили полет. Арва выбрала станцию, где должна была ожидать брата. Затем, когда планетник донес до них голоса Эры и детей, хранитель устремился в пустыню. В общих чертах ему уже была знакома эта местность, простиравшаяся на тысячу двести километров от дороги.

Чем дальше он продвигался вперед, тем местность становилась хаотичнее. Завиднелась цепь холмов, затем снова пошла пересеченная равнина. Теперь Тарг несся над совершенно неизвестной страной. Много раз он спускался до уровня земли, но всякий раз решал сделать еще несколько перелетов.

Необъятная рыжая стена преградила горизонт. Авиатор перенесся через нее и полетел над пропастями. Под ним открывались мрачные бездны, у которых даже невозможно было разглядеть их глубины. Всюду замечались следы страшных конвульсий, тут обрушились целые горы, другие покривились и готовы были провалиться в неизмеримые пустоты. Над этим страшным пейзажем планер описал множество спиралей. Большинство провалов были так широки, что планеры могли бы опуститься в них дюжинами.

Тарг зажег свой маяк и начал наугад исследование. Сначала он устремился в одну расщелину у подножия утеса. Свет здесь словно таял от сумерек. Потребовалось десять минут, чтобы достигнуть дна.

Другая бездна сначала показалась благоприятной для приключения. В землю из нее уходили многие галереи. Но Тарг исследовал их без всякой пользы.

Третье путешествие было головокружительным. Чтобы достичь земли, планер должен был опуститься на две тысячи метров. Дно этого провала представляло собой продолговатый квадрат, меньшая сторона которого имела до двухсот метров протяжения. Со всех сторон виднелись пещеры. Потребовался целый час, чтобы их обойти. Но кроме двух, все они оказались с плотными стенами. Две же, наоборот, обладали множеством расщелин, но они были слишком узки для прохода человека.

– Все равно! – проговорил про себя Тарг, собираясь покинуть вторую пещеру… – Я сюда вернусь!

И вдруг он ощутил то странное впечатление, какое испытал десять лет тому назад, в вечер великого бедствия. Поспешно вынув свой гигроскоп, он взглянул на его стрелку и испустил торжествующий крик: в пещере были водяные пары.

Дом погиб

Долгое время Тарг шел во мраке. Все его мысли перемешались. Необъятная радость охватила его всего. Когда он пришел в себя, то подумал:

– Пока тут делать нечего. Чтобы добраться до таинственной воды, нужно найти какой–нибудь проход к ней помимо дна этой пропасти или же пробить себе проход. Но это просто вопрос времени. На первых порах присутствие Арвы будет крайне полезно. А потом надо вернуться в экваториал Дюн и захватить с собой необходимые машины для получения энергии и разбивки гранита.

Размышляя так, молодой человек в то же время снарядил планер, который тут же начал описывать восьмерки и поднял Тарга на поверхность земли. В две минуты он выбрался из пропасти; затем хранитель сейчас же направил свой переносной волнопередатчик и послал вызов.

Ответа не было.

Удивленный, он послал более сильные волны. Приемник оставался немым. Таргом овладело легкое беспокойство. Он послал новый круговой вызов, постепенно касавшийся всех направлений. Молчание продолжалось. Он начал опасаться какого–нибудь неприятного обстоятельства. Являлись три предположения: произошел несчастный случай, Арва покинула станцию, сестра заснула.

Ранее чем послать новый вызов, исследователь с величайшей точностью определил свое местонахождение. Затем он дал волнам максимум напряжения, и они должны были с неистовой силой зазвенеть в приемных рупорах. Арва могла их услышать даже во сне. Но и на этот раз не было никакого ответа.

Не покинула ли молодая женщина и в самом деле свое убежище? Но, наверное, она на это не решилась бы без серьезных оснований. Как бы то ни было, а ее надо было найти.

Он снова уселся в планер и понесся со всей скоростью. Тысячу километров он пролетел менее чем в три часа. Станция уже завиднелась в воздушный бинокль, и она была пуста. Тарг никого не видел. Значит, Арва отправилась? Но куда? Зачем? Далеко она не могла быть, так как планер ее стоял на якоре.

Последние минуты пути показались ему невыносимо долгими. Быстроходный самолет словно не подвигался вперед. Туман заволок глаза молодого человека.

Наконец убежище – вот. Тарг спустился посредине его, закрепил аппарат и бросился на поиски… Стон вырвался из его груди. По другую сторону дороги за вертикальным валом – что и делало ее невидимой – была распростерта Арва. Она была так же бледна, как виденная когда–то в Красных Землях женщина, которая умерла от эвтаназии. И с ужасом Тарг увидел копошившихся железо–магнитов, притом самой крупной породы, третичных, которые окружили Арву…

В два приема Тарг прицепил свою лесенку, спустился к молодой женщине, взял ее к себе на плечо и поднялся наверх.

Она не шевелилась. Тело ее было инертно; нагнувшись, Тарг попытался было расслышать биение сердца. Но тщетно. Таинственная сила, которая отбивает такт существования, видимо, исчезла…

371Дрожа, хранитель положил гигроскоп на губы молодой женщины. И чуткий инструмент уловил то, чего не мог разобрать слух: Арва не была мертва.

Но ее обморок был так глубок, а слабость так велика, что она могла умереть с минуты на минуту.

Причина несчастья была очевидна. Это было если не единственно, то во всяком случае главным образом действие железо–магнитов. Необычайная бледность Арвы свидетельствовала об огромной потере ею кровяных шариков.

К счастью, Тарг никогда не путешествовал без традиционных инструментов, средств и возбуждающих. Он впрыснул ей с промежутком в несколько минут две дозы сильного укрепительного. И хотя крайне слабо, но сердце начало биться, и губы Арвы прошептали:

– Дети… Земля…

Затем она впала в глубокий сон, которому, Тарг знал, нельзя и не следует мешать, сон роковой и спасительный; в течение его Тарг каждые три часа впрыскивал женщине по несколько миллиграммов «органического железа». Прошло по меньшей мере двадцать четыре часа, пока Арва смогла выдержать короткое пробуждение. Самое тяжкое опасение исчезло. Хранитель знал превосходное здоровье своей сестры и не боялся никаких опасных последствий. Во всяком случае он был в нервном настроении. В конце концов, оставалось необъясненным, почему же Арва оказалась у подножия вала? Неужели она, такая осмотрительная и ловкая, и вдруг упала? Это было возможно, но невероятно.

Что делать? Оставаться здесь, пока она не наберется рил? Но для ее полного выздоровления потребуется самое меньшее две недели. Лучше отправиться в экваториал Дюн. По существу ему можно не торопиться. Цель, которую преследовал Тарг, была не из таких, исход которых зависит от нескольких дней.

Он направился к большому планетнику, отправил вызов. Как и там, у выхода из пропасти, хранитель не получил никакого ответа. Сразу же им овладело мучительное волнение. Он повторил сигналы, придавая им максимум напряжения. Но было очевидно, что Эра и дети по какой–то непонятной причине или не имели возможности слышать, или же не могли ответить. Оба варианта были одинаково страшны. Прямая связь была, очевидно, между несчастьем Арвы и молчанием планетника.

Невыносимый страх сковал сердце молодого человека. Его ноги затряслись; и, опершись на подставку большого планетника, он был не в состоянии принять какое–нибудь решение. Наконец, мрачный и решительный, он оторвался от своей опоры, с тревожным вниманием осмотрел все части своего планера, поместил Арву на самое просторное сидение и поднялся в воздух.

Это было печальное путешествие. Он сделал только одну остановку к вечеру, чтобы попытаться еще раз вызвать Эру. Но ответа не было. Тогда он туго завернул Арву в ее шерстистое кремниевое покрывало и дал самую сильную дозу укрепительного. В своем непробудном беспамятстве она едва вздрогнула.

Всю ночь планер рассекал звездную темень. Так как холод был слишком чувствителен, то он обогнул гору Скелет. За два часа до зари показались южные созвездия. И путешественник с биением сердца смотрел то на крест, начерченный над югом, то на эту блестящую звезду, самую близкую соседку нашему Солнцу, лучам которой требуется только три года, чтобы достигнуть Земли. Как, должно быть, было прекрасно это небо, когда юные существа смотрели на него сквозь листву деревьев, а тем более, когда серебристые облака сливали свои животворные надежды с этими светильниками пространства. Но никогда больше не будет облаков!

Легкий свет засеребрился на востоке, затем солнце показало свой огромный диск. Экваториал Дюн был близок. Сквозь объектив воздушного бинокля Тарг замечал иногда между дюнами висмутовую стену и окутанные утренней дымкой металлические дома. Арва по–прежнему спала, и ее не пробудила даже новая доза возбуждающего. Но бледность ее во всяком случае не была такой мертвенной; слабо вздрагивала артерии, и кожа больше не имела той прозрачной окостенелости, которую придает ей смерть.

– Она вне опасности! – подумал Тарг.

И эта уверенность несколько облегчила его страдания.

Все внимание его сосредоточено было на оазисе. Он старался рассмотреть милый дом. Но два холма еще его закрывали. Наконец горизонт раскрылся, и от ужаса Тарг выпустил из рук руль планера, который, как раненая птица, сразу устремился вниз.

Вся усадьба с домами, сараями и машинами исчезла.

Вечная ночь

Планер был не более как в двадцати метрах от земли. Он почти опрокинулся и, падая отвесно, должен был разбиться, когда Тарг инстинктивно его выпрямил. Легко описывая изящные спирали, он понесся до самой грани усадьбы. И, опустившись на землю, хранитель планетника замер на месте, пораженный скорбью перед огромным и хаотическим провалом. Там, во мраке Земли, лежали существа, которых он любил больше самого себя.

Долгое время мысли в беспорядке кружились в голове бедного человека. Он не думал о причинах катастрофы, он видел в ней лишь беспощадную жестокость и смутно связывал ее со всеми несчастиями последнего времени. Беспорядочно проносились перед ним различные образы. И неотступно видел Тарг перед собой своих, какими он покинул их. Затем спокойные силуэты родных уносились неизъяснимым ужасом. Раскрывалась Земля. И он видел, как они исчезали. Ужас был на их лицах. Они звали того, на которого возлагали надежды и который, может быть, в самый час их смерти думал, что победил судьбу…

Когда, наконец, он был в состоянии размышлять, то попытался представить себе, как произошла катастрофа. Было ли это новое землетрясение? Нет! Ни один сейсмограф не отметил ни малейшего толчка. Притом же, помимо нескольких гектаров оазиса и пустыни, усадьба, собственно, одна оказалась пострадавшей. Происшествие объяснялось побочными обстоятельствами: подрытая почва не выдержала и провалилась. Таким образом несчастье, сгубившее последние надежды, даже не было крупным естественным катаклизмом, а всего лишь ничтожной случайностью.

Но Тарг полагал в этом проявление той же мировой воли, которая осудила на смерть оазис.

Его скорбь не парализовала его деятельности. Он исследовал развалины. Но в них не заметно было никаких следов человеческих рук. Аккумуляторы энергии, рытвенные машины, плуги, бороны, планеры, моторы, дома – все исчезло под бесформенной массой скал и камней. Где же погребены были Эра и дети? Расчеты допускали лишь приблизительные и может быть ошибочные определения, и действовать приходилось наугад.

Тарг сконцентрировал на северной стороне все необходимые для расчистки и раскопок машины и, сосредоточив протоатомическую энергию, приступил к огромному провалу. Целый час ревели машины. Домкраты поднимали камни и автоматически отбрасывали их в сторону. Кобальтовые параболоиды вынимали щебень, и молоты, по мере надобности, медленными и всесокрушающими ударами обтесывали края обвала. Когда траншея достигла двадцати метров в длину, то показался один планер, затем большой планетник со своим гранитным подножием и принадлежностями, затем металлический дом.

Их местонахождение дало опорную точку для расчетов Тарга. Предполагая что катастрофа застала семью поблизости от дома, приходилось раскопки направить к западу. Если же Эра или дети могли броситься к планетнику, который поддерживал сношения экваториала Дюна с Красными Землями (что заставил предполагать случай с Арвой), то раскопки следовало вести в юго–западном направлении.

Тарг установил машины поблизости от этих двух направлений и принялся за работу. Огромные машины были настолько очеловечены неисчислимыми усилиями поколений, что обладали мощью элементов и аккуратностью ловких рук. Они подымали целые скалы и плавно сгребали землю и мелкие камни. Достаточно было легкого нажатия, чтобы направлять, ускорять, замедлять или остановить совсем работу. В руках последнего человека они представляли силу, которой в первобытные времена не обладали целые племена и целые народы.

Показалась металлическая кровля дома. Она была покороблена, согнута и местами пробита камнями. Но по известным признакам ее легко можно было угадать. Со времени прибытия в экваториал Дюн она служила кровом для всех нежностей, мечтаний и надежд последней человеческой семьи. Тарг остановил начавшие подымать ее машины и смотрел на нее с нежностью и страхом. Что за тайну скрывала она? И какую драму раскроет она злополучному узнику горя и трудов?

Много минут хранитель сомневался, начинать ли свою работу. Наконец, расширив одну пробоину, он проскользнул в жилище.

Комната, в которую он попал, была пуста. Ее загораживали несколько камней, которые оторвались от стены и раздавили постель. Стол был разбит вдребезги. Камни расплющили несколько ваз из мягкого алюминия.

Зрелище это носило безразличный характер материальных разрушений. Но оно рисовало самые трагические сцены. Весь Дорожа, Тарг прошел в соседнюю комнату; она, как и первая, была пуста и разрушена. Постепенно он осмотрел все уголки дома. И когда он был в последней комнате, в нескольких шагах от входных дверей, то удивление примешалось к его тревоге.

– А, впрочем, – прошептал он, – вполне естественно, что при первом признаке опасности они убежали наружу.

Он пытался представить себе, каким образом произошел первый удар, а также, что Эра могла подумать об опасности. Но его осаждали лишь противоречивые впечатления и мысли; и только в одном он был твердо убежден: семья инстинктивно должна была кинуться к планетнику Красных Земель. Так что туда же и было разумнее всего направить свои розыски. Но только как? Достигла ли Эра планетника или же она погибла дорогой? На ум ему пришли те слова, которые пролепетала Арва. Здесь, на месте, они приобретали полный смысл. Эра или кто–нибудь из детей, а может быть даже и все они почти наверное дошли до этого места. Следовало как можно скорее возобновить работы, что, впрочем, не мешало начать прокладку траншеи через всю местность.

Приняв это решение, Тарг открыл двери и приступил к беглому исследованию; но глыбы скал и щебня представляли ему непреодолимые препятствия. Он вернулся через крыльцо и снова пустил в ход юго–западные машины. Затем он расставил машины с севера и приказал им прокладывать траншею. В то же время он следил и за Ар–вой, летаргия которой мало–помалу приняла характер нормального сна.

Затем он стал ждать, не спуская внимательных глаз с машин. По временам он коротким жестом поправлял их работу, по временам, чтобы исследовать почву, он останавливал какой–нибудь заступ, лезвие или турбину. В конце концов он увидел скрученный и согнутый высокий стержень планетника и его сверкающий рупор. С этого момента он не отрывал глаз от работы машин. Теперь работали лишь наиболее послушные, которые, смотря на обстоятельства, ворочали огромные камни или подбирали мелкие обломки.

И он испустил жалобный, подобный предсмертному стону крик… Пред ним мелькнул тот гибкий и живой свет, который он заметил в день катастрофы среди развалин Красных Земель. Сердце его замерло. Застучали зубы. С полными слез глазами он остановил все машины, оставив в действии лишь металлические руки, которые были более ловки и нежны, чем человеческие.

Затем он остановил все и с глухими рыданиями прижал к своей груди это тело, которое он так страстно любил…

Сначала к нему явилась надежда. Ему показалось, что Эра еще не остыла. В лихорадочном возбуждении он приложил к ее бледным губам гигроскоп.

Она исчезла в вечной ночи.

Долго он смотрел на нее. Она открыла ему поэзию старых времен; мечты необычайной свежести преобразили мрачную планету. Эра была любовью во всем том, что у него было обширного, чистого и вечного. И когда он держал в своих объятиях, то ему казалось, что возрождалась юная бесчисленная раса.

– Эра! Эра! – шептал он. – Эра, свежесть мира! Эра, последняя мечта людей!..

Затем его душа напряглась. Диким и горьким лобзанием он поцеловал волосы своей подруги и снова принялся за работу.

Постепенно он нашел их всех. Минерал проявил себя в отношении детей менее жестоко, чем к молодой женщине. Он пощадил их от медленной смерти и от невыносимого измельчания сил. Камни передавили им головы, размозжили сердца, размололи туловища…

Тогда Тарг упал на землю и залился бесконечными слезами. И обуявшая его скорбь была необъятна, как мир. Он горько раскаивался, что боролся с неумолимым роком, слова умиравшей в Красных Землях женщины звенели ему сквозь его скорбь, как похоронный звон Вселенной…

Чья–то рука коснулась его плеча. Он вскочил. Пошатываясь, к нему наклонилась Арва. Она была так подавлена, что не могла рыдать. Но все возможное для слабых созданий отчаяние отражалось в ее очах. Глухим голосом она прошептала:

– Надо умирать! Надо умирать!

Глаза их встретились. Всю свою жизнь, во всем реализме и во всех мечтах они глубоко любили друг друга. Им была страстно близка общая их надежда, и в бесконечном горе их страдания были тоже общие.

– Надо умирать! – повторил он, как эхо.

Затем они обнялись, и в последний раз два человеческих сердца бились одно возле другого.

И тогда она молча поднесла к своим губам склянку с фидием, с которым никогда не расставалась. Так как доза была огромна, а слабость Арвы большая, то эвтаназия длилась лишь несколько минут.

– Смерть! Смерть! – шептала умирающая. – О, как могли мы ее бояться!

Ее глаза затуманились; блаженное спокойствие разгладило губы, и мысль уже совершенно улетучилась, когда последнее дыхание вырвалось из ее груди.

И теперь на всей земле оставался лишь один человек.

Сидя на глыбе порфира, он погрузился в свою печаль, в свои думы. Еще раз он совершил великое путешествие во тьму минувшего, которое так пламенно разжигало его душу. И сначала ему грезилось первобытное, еще теплое море, где клокотала бессознательная и бесчувственная жизнь. Затем явились слепые и глухие существа, одаренные необычайными силами и беспредельной плодовитостью. Народилось зрение. Божественный свет создал свои миниатюрные храмы. Познали свое бытие рожденные солнцем существа. И показалась твердая земля. Водное население рассеялось по ней; бесформенное, неопределенное, беззвучное. За три тысячи столетий они выработали себе изящные формы. Насекомые, лягушкообразные и пресмыкающиеся наполнили леса гигантских папоротников. И когда деревья распростерли свои великолепные стволы, то появились и необъятные пресмыкающиеся. Динозавры были ростом с кедр, птеродактили носились над огромными болотами… В эти времена народились и первые млекопитающиеся, хилые, неповоротливые и глупые. Они бродили, такие жалкие и маленькие, что их надо было сто тысяч, чтобы составить одного игуанодона. В течение многих тысячелетий их существование остается незаметным и почти сомнительным. Тем не менее, они множатся. Приходит время, когда наступает их очередь, и когда их порода разрастается по всему простору степей и по всем зарослям лесов. И теперь они занимают место колоссов. Динотерии, античный слон, носорог, бронированный, как старый дуб, гиппопотам с ненасытным желудком, зубры, гигантский лев, и массивные, как несколько диплодокусов, кит и кашалот, пасть которого – целая пещера, все они дышали дикой силой.

Затем планета дала укрепиться человеку; его царство было самым жестоким, самым могучим – и последним. Человек был чудовищным истребителем жизни. Погибли леса и их бесчисленные обитатели, все зверье было истреблено или порабощено. И было даже такое время, когда казались порабощенными самые неуловимые силы и безвестные металлы. Победитель овладел даже тою таинственной силой, которая сочетает атомы.

– Это самое бешенство уже явилось предвестником смерти Земли… Смерть Земли для нашего царства! – тихо прошептал Тарг.

Дрожь охватила его в скорби. Он думал о том, что все то, что еще живо в нем, без перерывов дошло до него с самого начала. Нечто такое, что жило в первобытном океане, в плодотворящей грязи, в болотах и лесах, на просторе равнин и в бесчисленных селениях человечества, что–то такое никогда не прерывалось вплоть до него… И вот! Он был единственным человеком, который еще трепетал на вновь ставшем необъятном лице Земли!..

Наступила ночь. Небо раскрыло свои чарующие огни, которые знавали трильоны людей. И теперь осталось только два глаза, чтобы на них смотреть… Тарг отличил созвездия, которые он предпочитал прочим. Затем он увидел, как взошло светило–развалина, светило–труп, серебристая и легендарная Луна, к которой он простер свои скорбные руки…

Он зарыдал в последний раз. Смерть вошла в его сердце. И отказавшись от эвтаназии, он вышел из развалин, пошел и простерся в оазисе, среди железо–магнитов.

Нимфеи

ЧАСТЬ I

Глава 1. БЕСКРАЙНИЕ БОЛОТА

Наша картографическая экспедиция занималась обследованием одного из белых пятен азиатского континента. Безлюдные места, по которым мы путешествовали вот уже несколько месяцев, радовали душу привольем и первобытным буйством природы.

Стаи волков, многочисленные медведи и хищники помельче при нашем приближении неторопливо скрывались в лесных зарослях; табуны диких лошадей, словно призраки, проносились по окрытым пространствам; в вышине величественно проплывали косяки журавлей, ниже мельтешила мелкая пернатая живность, по земле ходили сытые голуби, с неудовольствием вспархивая при приближении нашего каравана; в струях рек играла рыба, словно приманивая заядлых рыболовов.

Я беспредельно наслаждался красотами этой земли, дуновением ветра, блеском воды и шелестом зеленого убранства леса и трав. Внезапно дорогу нам преградили болота.

Вид местности изменился словно по мановению волшебной палочки. Куда ни взгляни, повсюду неопрятная кочковатая равнина с многочисленными протоками открытой воды между ненадежными на вид островками суши, топкие бочажины, скрытые за зарослями тростника, и кое–где султаны удушливых газов, вырывавшихся на поверхность из гниющих недр зловонного ила. Изменился и животный мир. Неподвижные силуэты цапель навевали тоску, а беспорядочная суета гигантских жаб и блестящие тела юрких змей вызывали страх. Если к этой картине добавить еще и хмурое небо, затянутое болотными испарениями, станет ясно, что подобный вид не мог добавить оптимизма немногочисленным участникам экспедиции.

Впереди замаячил призрак неизбежной лихорадки, но поскольку наш отряд еще не выполнил поставленной перед ним задачи, мы двигались вперед, тщетно пытаясь отыскать в болотах более удобный путь.

Блуждание по трясинам длилось уже три недели. Лето подходило к концу, а труднопроходимые топи все тянулись и тянулись нескончаемой вереницей, прерываемой лишь водными потоками. Когда мы в очередной раз переправлялись через реку — для этих равнинных мест на удивление быструю и порожистую — случилась беда: на одном из вьюков лопнули ремни, и вода унесла наш хозяйственный скарб, в том числе и палатки.

Людей охватило уныние, но командир отряда, капитан Дэврез, решительно приказал двигаться дальше. Наш начальник экспедиции представлял собой ту категорию людей, для которых на первом месте всегда стоял долг. Фанатически преданный науке исследователь, обладавший, казалось бы, неиссякаемой энергией, он способен был преодолевать любые трудности, борясь до конца, и требовал подобных качеств от своих подчиненных. Он твердо верил, что невыполнимых задач не существует и только смерть может помешать достижению цели. Его воля подавляла нас и заставляла беспрекословно подчиняться приказам, какими бы жесткими они ни были: больше всего на свете Дэврез презирал слабость.

Мы продолжили путь, хотя наш проводник–азиат признался, что никогда не бывал в этих краях. На своем чудовищном французском он бесстрастно — как истинный сын Востока — пояснил, равнодушно пожав плечами:

— Говорят, здесь земля злых людей…

Отряд все еще двигался вперед, но среди людей явно назревал бунт. Меня же не волновали физические трудности — куда больше я беспокоился о тяготах, выпавших на долю единственной девушки в экспедиции, дочери капитана, Сабины. Уже не раз я задавался вопросом, как ей удалось убедить отца взять ее с собой в это рискованное путешествие? По–видимому, капитан искренне считал, что нам предстоит нечто вроде увеселительной прогулки, или просто полагался на всегда сопутствовавшую ему удачу.

Так или иначе, но наши тусклые будни скрашивала прекрасная девушка, в присутствии которой парни вели себя рыцарственно, не позволяя привычных для чисто мужского общества «солдатских вольностей». Я чувствовал, как мое восхищение перед отвагой этого хрупкого создания перерастало в более нежные чувства, и постепенно Сабина Дэврез полностью овладела моим сердцем.

После нескольких дней пути мы, похоже, добрались до твердого грунта. Капитан удовлетворенно заметил:

— Я же говорил, что когда–то эти болота должны кончиться. Пожалуй, мы вышли к зоне степей…

Но вглядываясь в затянутый плотной дымкой горизонт, я не мог разделить его оптимизм: внутреннее чутье, этот отголосок присущего нашим диким предкам инстинкта, подсказывало, что именно теперь–то и начнутся настоящие опасности. Мои дурные предчувствия вскоре нашли подтверждение: твердая почва вновь превратилась в топь, а вязкий туман сменился дождем. Временами обширные заболоченные пространства сменялись каменистой равниной, покрытой перенасыщенным водой мхом и усеянной валунами, облепленными осклизлым лишайником. Теперь караван двигался крайне медленно: лошади то с трудом вытаскивали ноги из чавкающей грязи, то спотыкались о камни, шарахаясь от снующих повсюду болотных тварей. Люди страдали от постоянной сырости, не имея возможности ни согреться у костра, ни обсушить ставшую ветхой одежду. Вода под ногами… вода, лившаяся непрерывным потоком с небес…

Одним из самых тягостных за все время нашего путешествия оказался привал, устроенный тридцатого августа на маленьком твердом холмике. Пищей нам послужили лишь размокшие от влаги сухари да превратившийся в кашу шоколад. Разве что воды оказалось предостаточно! Обстановка не располагала к беседе, и над бивуаком повисло тягостное молчание. Молчал и наш непреклонный предводитель, своим суровым видом напомнивший мне одного из ассирийских воинов, изображенных на барельефах царского дворца в Хорсабаде: именно с таким выражением лиц влекли они связанные толпы пленных в пределы своего владыки.

Однообразную серую мглу вокруг заполнял лишь шум неизбывного дождя. Неожиданно раздался милый голосок Сабины, старавшейся каким–то вопросом расшевелить отца и нарушить ставшую невыносимой тишину привала, чтобы с извечным для женщин всех времен стремлением вселить уверенность в сердца утомившихся воинов. Не могу сказать за других, но мне звуки ее голоса всегда помогали забывать об усталости и тревогах.

Так произошло и теперь: на какое–то время я забылся тяжелым сном, давая отдых натруженному за день телу. Незадолго до рассвета наши лошади вдруг забеспокоились и захрапели от страха: если бы не стреноженные ноги, они ускакали бы прочь. Проводник в панике вцепился мне в плечо и закричал:

— Он пришел всех сожрать!!!

Рывком вскочив на ноги, я выхватил карабин из промасленного кожаного чехла и взвел курки. Проводник боязливо жался ко мне, и я спросил перепуганного азиата:

— Ты что–нибудь услышал?

Он беззвучно вытянул руку, указывая направление, но в кромешной тьме дождливой ночи я ничего не смог разглядеть. Однако вскоре послышалось глухое рычание, рассеявшее всякие сомнения. К нам приближался самый крупный в мире хищник — огромный уссурийский тигр, подлинный владыка амурских лесов, встреч с которым избегали и люди, и звери. Своим жутким нравом он с успехом заменил в наши времена саблезубого тигра четвертичного периода.

Однажды мы уже сталкивались с этим зверем, когда тот почти вплотную подошел к нашему костру, надеясь поживиться кониной, а может быть, и человечинкой. Но, вовремя заметив обнаглевшего хищника, мы без особого труда прогнали его. Теперь обстоятельства изменились: он прекрасно видел нас, а мы его — нет.

Послышался голос Дэвреза:

— В каре!

Мы выполнили приказ, и мгновенно наш лагерь ощетинился множеством карабинов. В качестве заслона можно было бы использовать лошадей, но копыта обезумевших животных казались не менее опасными, чем когти подкрадывавшейся твари.

— Он уже рядом, — прошептал проводник.

Я попробовал разобрать что–нибудь за шумом дождя, но мой слух оказался менее острым, чем у азиата. Оставалось лишь ждать. Вскоре я тоже различил чавкающие звуки шагов гигантского хищника: вероятно, расплескивая лужи, он выбирал удобную позицию для прыжка… Теперь дула всех карабинов повернулись в его сторону.

И вновь наступила тишина. Можно было только гадать, что остановило тигра: то ли выбор цели — кто–то из нас или какая–то из лошадей, то ли подготовка к смертоносному полету. Послышавшийся неподалеку шорох показал, что зверь выбрал нас!

— Стреляйте на звук, Робер! — приказал мне капитан.

В военных кругах я считался не только неплохим врачом, но и метким стрелком: без излишней скромности могу подтвердить, что попадаю в цель с сотни шагов. Я выстрелил — в ответ раздался рев, и тяжелое тело, сделав три прыжка, приземлилось рядом с нами. Зверь громко, с сипением, дышал, и я понадеялся, что мой карабин продырявил его шкуру.

— Алкуэн, Лашаль, огонь! — вновь раздалась команда Дэвреза.

Вспышки выстрелов осветили громадного тигра, сжавшегося для решающего прыжка, и в ту же секунду зверь прыгнул прямо на нас. Я инстинктивно пригнулся. Тотчас позади меня послышался звук приземления массивной туши, сопроводжавшийся чьим–то болезненным криком. Зверь оказался внутри каре, и теперь никто не решался стрелять! Все замерли в беспредельном ужасе! Внезапно чуть в стороне снова кто–то закричал, а затем, наконец–то, прогремел выстрел.

В его отсвете я увидел, что на земле корчатся два человека, а оскаленная пасть чудовища повернута в сторону третьего. Этого мига хватило, чтобы взять тигра на прицел, и раздавшийся затем залп из четырех карабинов, по–видимому, поразил цель. Зверь издал ужасающий рев и… все смолкло.

— Он ранен, — прошептал проводник.

Но тут послышалось рычание, и я повалился навзничь, сбитый с ног чудовищным ударом огромных лап. Возле лица клацнули зубы — и лишь по счастливой случайности тигр не перегрыз мне горло, а вцепился в куртку, едва не придушив меня ее воротом. В ту же секунду зверь поволок меня прочь от лагеря, ни на миг не ослабляя хватку.

«Вот и все», — промелькнуло в голове.

Полузадушенный, притиснутый к земле меховым брюхом и сжатый с боков мощными лапами, я не мог пошевелиться, инстинктивно сжимая затекшими руками карабин. Обдирая мне спину о камни, тигр стремительно тащил свою добычу в безопасное место. Но я, по–видимому, оказался слишком тяжелой ношей, и хищник остановился передохнуть, а возможно, и перекусить. Но я не дал ему такой возможности: почувствовав, что зверь остановился, я, сколько мог, приподнял дуло карабина, утопив его в роскошной шерсти похитителя, и спустил курок.

Вспышка ослепила меня, жар пороховых газов обжег лицо! Тигр отпрыгнул в сторону, выпустив из пасти куртку, и я тотчас перекатился на живот, приготовившись дорого продать свою жизнь: в карабине остался еще один заряд. Зверь рычал в отдалении, но не спешил нападать. Я выжидал целую вечность! Наконец, рычание смолкло, и наступила тишина. В темноте я едва различал неподвижный силуэт хищника. Возможно, мне только казалось… Я ждал… И в конце концов мне это надоело! Я поднялся и, вскинув карабин, медленно пошел к зверю. Из–за него показалась человеческая фигура, и голос проводника произнес:

— Он убит!

Теперь тишину болот нарушили торопливые шаги нескольких человек — ко мне спешили мои спутники. Раздался голос капитана Дэвреза:

— Все в порядке, Робер?

— Да, капитан. Жив пока! — В ответ все облегченно рассмеялись.

Мы подошли к поверженному хищнику. Я с трудом зажег намокшую спичку и, прикрыв трепетный огонек полой куртки, попытался рассмотреть зверя. Вблизи он оказался еще огромнее, чем при свете выстрелов — великолепное величественное создание, главной целью которого было убийство! Даже мертвый, он устрашал гигантскими клыками в разинутой пасти и острыми, искривленными, подобно ятаганам, когтями, вцепившимися в землю. Я благословил тьму ночи: если бы подобное чудовище напало на меня днем, я, право же, умер бы от разрыва сердца!

Проводник чуть ли не приплясывал от радости, повторяя:

— Он мертвый! Мертвый!

Оживленно обсуждая происшествие, мы вернулись к лагерю, и первое, что я услышал там, был серебристый голосок, дрожавший от волнения.

— Вы не ранены, Робер? — спросила Сабина.

— К счастью, все обошлось. Зверюга, вероятно, торопилась удрать от выстрелов и схватила меня не за горло, а за куртку. А как остальные?

Первым отозвался Алкуэн:

— Тигр приземлился прямо на меня и проехал когтями по груди. Хорошо, что вскользь…

— А потом досталось мне, — с болезненным стоном произнес другой пострадавший: я с трудом узнал голос Лефорта, так исказило его страдание. — Он вцепился мне в ногу и…

Я тут же принялся обрабатывать раны, а добровольные помощники, осыпая мерзкий дождь проклятьями, освещали «операционную» — навес, сооруженный с помощью плаща, с трудом загоравшимися спичками.

До самого рассвета мы больше не думали ни об усталости, ни о ливне: избавление от смертельной опасности наполняло нас почти радостным возбуждением. Но когда первые проблески дня вновь осветили набухшие от дождя болота, оживление покинуло нас. Место, где произошла схватка, не годилось для длительного пребывания, хотя раненые и нуждались в покое, поэтому отряд двинулся дальше.

Люди весьма болезненно восприняли переход от пережитого триумфа к безнадежному унынию нескончаемого похода. Да еще этот непрерывный, выматывающий душу дождь! Мне невольно припомнилась старинная китайская пытка капающей на выбритую голову водой: было от чего сойти с ума! Поэтому меня не удивили таинственные перешептывания и косые взгляды исподтишка, устремленные на нашего предводителя — люди, похоже, дошли до предела. Что же до меня, то я готов был отправиться за своим командиром хоть на край света. Этому способствовала не только природная выносливость моего организма, но и возвышенные чувства к

Сабине, удесятерявшие силы. Я прекрасно понимал состояние большинства участников экспедиции и поэтому обрадовался, когда на второй день после встречи с тигром мы неожиданно наткнулись на превосходное убежище. Несмотря на то что было всего четыре часа дня, Дэврез приказал устроить привал.

Впервые за все время блужданий по болотам мы набрели на нечто стоящее! Посреди равнины возвышался гнейсовый монолит, от основания до вершины которого вился, огибая скалу, пологий желоб, словно специально вырубленный в камне. Когда мы поднялись по нему наверх, то обнаружили там довольно ровную площадку, в дальнем конце которой виднелось темное отверстие пещеры. Обследовав пещеру, мы нашли ее восхитительно комфортной: просторное помещение с сухим полом, высоким сводом и узкими прорезями — «окнами» в дальней стене, дающими достаточно света.

В пещере оказались боковые ответвления, и люди — в первый раз после утраты палаток — получили возможность относительного уединения. Углубление посреди площадки, заполненное дождевой водой, представляло собой миниатюрный пруд, а широкий карниз над входом в пещеру мог служить навесом для лошадей. Все выказали желание остановиться тут на ночь, и командир согласился с этим разумным решением. Лошади легко поднялись по желобу, и вскоре весь отряд расположился наверху.

После того, как я сменил повязки и обработал раны пострадавшим, а остальные развесили сушиться одежду, все сели пообедать. В этот раз у нас был настоящий пир — мы доели вяленую оленину из неприкосновенного запаса. Ужасно не хватало лишь горячего чая, но развести костер в этом болоте — все равно что заставить гореть воду.

— Пожалуй, стоит принести сюда веток, — заметил Алкуэн.

— Все равно до утра не просохнут, — холодно взглянув на него, возразил капитан.

— Ошибаетесь! Времени хватит с избытком!

Я с удивлением обернулся на говорившего. В этот момент мы с Сабиной стояли у выхода из пещеры и с высоты рассматривали временно покинутые нами хляби. В обществе этой девушки я всегда испытывал неизъяснимое наслаждение, а нынче — и подавно: не часто удавалось вот так спокойно находиться возле нее и при этом не ежиться от непрерывных потоков воды, стекавших по лицу за воротник!

Дерзость Алкуэна поразила Дэвреза, и он резко спросил:

— Что вы имеете в виду?

Алкуэн несколько смутился, но не отвел взгляд от нахмуренного лица капитана, а решительно ответил:

— Я имею в виду то, командир, что людям требуется отдых, а Лефорту — покой для лечения ран. Условия здесь годятся для того и другого.

Столпившиеся за спиной Алкуэна участники экспедиции поддержали своего лидера одобрительным ворчанием. Не привыкший к возражениям Дэврез безаппеляционно заявил:

— Сегодня — отдых, завтра — в поход!

В толпе послышались робкие возражения, и Алкуэн пояснил свои требования:

— Задержка на пять дней ни на что не повлияет, зато и люди, и животные отдохнут. А к тому времени, может быть, и дождь прекратится…

В душе Дэвреза явно происходила борьба между сочувствием к уставшим соратникам и решением как можно скорее отыскать выход из этого гиблого места и тем самым выполнить свой долг. Увы! Победа осталась за непреклонностью командира.

— Утром выступаем!

— А если нет? — тихо спросил Алкуэн.

Лицо Дэвреза закаменело.

— Вы отказываетесь выполнить приказ?

— Нет, капитан. Мы просим отсрочки его выполнения! Люди вымотаны до предела. Экспедиция и так затянулась дольше отведенных для нее трех месяцев.

Дэврез отвел яростный взгляд от лица Алкуэна и несколько помедлил с ответом. То, что мы услышали чуть позже, только подтвердило неспособность капитана в чем–либо уступать.

— Плетью обуха не перешибешь, — мрачно усмехнулся он. — Я иду один. — В ответ повисло ошеломленное молчание. Затем командир добавил, обращаясь ко мне: — Оставляю вас за старшего. Ждите моего возвращения две недели. Если я не вернусь, поступайте по обстоятельствам.

Это решение оказалась для меня полной неожиданностью, и я не замедлил возразить:

— Я не ранен и не устал, капитан! И поскольку вы твердо решили продолжить путь, я иду с вами!

— Благодарю вас, Робер! — с несвойственным ему жаром воскликнул Дэврез. После этого он посмотрел на «мятежников» и произнес: — Я не стану составлять рапорт о вашем неповиновении, поскольку понимаю, как вы утомлены. Приказываю в течение двух недель оставаться здесь, причем за порядок отвечает Алкуэн. В случае невыполнения этого приказа буду считать вас дезертирами — со всеми вытекающими из этого последствиями. Все понятно?

— Да, капитан! — четко ответил Алкуэн, а затем, виновато опустив голову, добавил: — Мне, право же, очень жаль, но…

Деврез остановил его покаянные слова, пренебрежительно отмахнувшись от них.

Остаток дня прошел в тягостном молчании: впервые за все время общения между командиром и его командой «пробежала черная кошка».

Глава 2. ОБЪЯСНЕНИЕ

Едва ли я спал этой ночью: мне не давали сомкнуть глаз мысли о предстоявшем походе. Те сложности, с которыми до сих пор сталкивалась наша экспедиция, могли стать непреодолимым препятствием для маленького отряда из трех человек, особенно если учесть, что одним из них была девушка. Правда, за время путешествия я убедился, что это хрупкое на вид создание обладало незаурядной выносливостью, которой мог бы позавидовать и мужчина. Надо еще добавить к этому ее недюжинное самообладание, находчивость и неиссякаемый оптимизм. Так что Сабина никогда не являлась обузой для экспедиции, а, скорее, ее украшением и примером твердости духа.

Я беспокоился за судьбу девушки и дал себе слово всячески оберегать ее, невольно признаваясь самому себе, что именно это и заставило меня вызваться сопровождать нашего капитана. Я ни минуты не сомневался, что он способен уйти в неведомое, даже не думая о том, насколько это тяжело его дочери.

Эти мысли одолевали меня, когда я, стоя у входа в пещеру, наблюдал за рождением нового дня, свет которого с трудом преодолевал потоки нескончаемого дождя.

В пещере все еще спали, и поэтому я очень удивился, услышав позади шорох осторожных шагов. Обернувшись на звук, я увидел приближавшуюся Сабину, зябко кутавшуюся в плащ–накидку. В ту же секунду мне показалось, что сквозь низкие облака проглянул солнечный луч — такой радостью наполнилась моя душа при виде любимой!

Я невразумительно пробормотал какое–то приветствие, но Сабина прервала мои потуги вести светскую беседу легкой насмешливой улыбкой.

— Мне нужно поговорить с вами, Робер, до того, как мы уйдем отсюда, — сказала она.

Я удивленно уставился на нее, даже отдаленно не представляя, о чем может пойти речь. Она же тем временем продолжила:

— Я хочу, чтобы вы знали, как мы с отцом благодарны вам за поддержку. Он не сможет сказать этого сам — вы же знаете его характер! — и я решила сделать это за него. Вы не возражаете? — С милой непосредственностью она заглянула мне в лицо. — Поверьте, мы очень тронуты вашей преданностью. И отец… и я…

Мне почудилось, что мир внезапно преобразился! Казалось, я нахожусь в каком–то райском саду. Кругом цветы, радужные стрекозы, журчащие ручейки — словом, полный набор внеземных красот. И посреди этого великолепия стоит прекрасная фея в волшебных одеяниях и протягивает ко мне руки. Каких только чудес не творит любовь!

Давно известно, что таить в себе чувства далеко небезопасно: со временем они могут перевоплотиться в нечто ужасное или погаснуть совсем!

Я давно уже думал об этом, и меня не устраивал ни тот, ни другой исход. Но до сих пор все не находил возможности поведать девушке то, что давно зрело в моей душе. И вот такая возможность появилась — а я все медлил, страшась реакции Сабины. А вдруг в ответ на признание прелестные губы сложатся в насмешливую улыбку? Пусть уж лучше невысказанная любовь согревает меня эфемерной надеждой на ответное чувство.

И тем не менее я все же сделал попытку объясниться.

— Высшей наградой для меня является уже одно то, что вы так высоко оценили мой поступок, — внезапно охрипнув, произнес я.

Сначала Сабина молча смотрела на меня, а потом смущенно опустила голову. Я не мог понять, чем вызвано ее замешательство — отзвуком ответного чувства или же скрытой неприязнью?

— Это имеет для вас такое большое значение? — наконец спросила она.

Понимая, что моя судьба висит на волоске, я с трудом заставил себя проговорить:

— Неужели вы не видите, что я готов отдать за вас жизнь? Неужели я недостоин вашего доверия?

Вот сейчас я, действительно, сказал все, и теперь от ее ответа зависела моя судьба.

Я даже не подозревал, посмеиваясь над влюбленностями друзей, как много может значить взгляд чьих–то прекрасных глаз, и за это судьба, похоже, сыграла со мной недобрую шутку: я осознал, что жизнь потеряет всякий смысл, если стоявшая возле меня девушка не откликнется на зов любящей души.

Она подняла голову, и ее лицо озарила милая улыбка.

— Девушкам постоянно внушают, что нельзя быть излишне доверчивыми, — чуть насмешливо проговорила она, — а я до сих пор так и не стала подозрительной.

В этом уклончивом ответе прозвучало полупризнание, но мне хотелось большей определенности, хотя этикет и не советовал ставить точки над «i». Но пещера ничуть не напоминала светский салон, и поэтому я, что называется, пошел напролом:

— Я хочу всегда быть возле вас, Сабина! Что вы скажете на это?

— Всегда?

— Да! Всю жизнь!

Девушка пристально посмотрела мне в глаза, словно стремясь проникнуть в самые глубины души, а я с отчаянием обреченного продолжил:

— Как вы отнесетесь к тому, чтобы я обратился к вашему отцу с официальным предложением?

Что ж — пан или пропал!

А Сабина не торопилась с ответом. Слабый румянец смущения окрасил белизну ее щек, и девушка, наконец, решительно проговорила, взмахнув длинными ресницами:

— Хорошо, поговорите с ним.

— Так вы тоже любите меня, Сабина? — не веря своему счастью, завопил я, рискуя разбудить весь отряд.

Она рассмеялась, поднеся пальчик к губам, и насмешливо подтвердила мою догадку:

— Да. С первого дня похода. Где же были ваши глаза, Робер?

Обычно объяснения случаются в поэтические лунные ночи, на берегу реки или в цветущем саду. А ко мне образ счастья явился посреди гнилых болот, под монотонный звук унылого дождя, в забытой богом точке земного шара. Такова ирония судьбы, но это лишь подчеркивало торжество всеобъемлющей любви.

Онемев от восторга, я молча поднес к губам руку той, что отныне стала моей невестой.

Глава 3. ОБИТАТЕЛЬ ВОДНОЙ СТИХИИ

Прошло уже два дня, как капитан Дэврез, Сабина и я покинули гостеприимную пещеру. Обсуждая план предстоявшего похода, мы с капитаном решили отказаться от своих лошадей, взяв только легкого скакуна Сабины, и поступили, как оказалось, довольно мудро. Дело в том, что вместо ожидаемого окончания зоны болот мы обнаружили, что углубляемся в них все дальше и дальше: твердый грунт исчез вовсе, и колыхавшаяся под ногами почва стала почти непроходимой даже для лошадки Сабины. На исходе второго дня унылый дождь перешел в ливень, и кочки скрылись под водой. Единственным ориентиром нам служил узкий гребень, пересекавший водную гладь с запада на восток. Обеспокоенно посматривая по сторонам, капитан сказал:

— Скоро стемнеет. Надо засветло отыскать пригодное для стоянки место. Взгляните вон туда, Робер.

В той стороне, куда указал капитан, виднелся невысокий холмик, но чтобы добраться до него, следовало покинуть гребень. Вот тут и случилась беда! Как только Сабина повернула к холму свою лошадку, та тотчас же по брюхо провалилась в трясину. Девушка испуганно закричала, и я поспешил на помощь, но тоже оказался пленником коварного болота. Я пытался нащупать под ногами хоть что–нибудь твердое. — Все было напрасно!

— Чем больше мы дергаемся, тем глубже засасывает! — воскликнула Сабина.

Мы медленно погружались в вязкую жижу. Дэврез крикнул, чтобы мы не паниковали, и принялся готовить для броска веревку подобно тому, как это делают ковбои.

Вскоре, разматываясь в воздухе, кольца веревки со свистом устремилась к нам. Однако резкое движение при броске вызвало проседание ненадежного грунта, и капитан тоже начал медленно тонуть в трясине.

А ночь тем временем вступала в свои права. Повсюду замелькали болотные огни, послышались голоса обитателей этих мест, вышедших на охоту. Дождь прекратился, небо очистилось, и на него выплыла багровая луна — словно мрачное око, озирающее свои гибельные владения. Какая страшная смерть ожидала нас! Словно расслышав мои мысли, Сабина с отчаянием прошептала:

— Это конец…

Я чувствовал, как все клетки моего тела противились неизбежному, и пытался ухватиться за что–нибудь более или менее надежное, чтобы выбраться из трясины, но хилые травинки рвались под пальцами, ненадежные кочки уходили на глубину.

— Пожалуй, рассчитывать на помощь не приходится, — с непривычной грустью проговорил капитан Дэврез. — Какая нелепая гибель! Простите меня, если можете, дети мои!

Нежность, прозвучавшая в его словах, яснее любых стенаний показала, что гибель близка. Капитан проиграл свое последнее сражение — цепкая стихия, схватившая нас в свои объятия, оказалась сильнее мужества и доблести испытанного воина. Я услышал, как Сабина произносит слова молитвы.

Луна, взбираясь на небосвод, становилась все ярче, постепенно теряя свой красный цвет. Зажглись звезды, словно поминальные свечи, и их отражения присоединились к мерцающим болотным огням. Ветер принес издалека какой–то пряный аромат, напомнивший ладан. Похоже, наши похороны природа обставляла по высшему разряду!

— Дай руку, Робер! — внезапно проговорила Сабина. — Так мне будет легче…

Болотная жижа поднялась уже до плеч: судя по всему, через полчаса все закончится. Я сжал ее заледеневшую ладошку и, еле сдерживая слезы, прошептал:

— Мужайся, милая! Благослови тебя Бог!

Неожиданно я услышал музыку и, решив, что начались слуховые галлюцинации, покрутил головой. Звуки, однако, не только не исчезли, а, напротив того, усилились, сливаясь в странную мелодию. Я попытался отыскать загадочный источник и внезапно на том холме, к которому мы так неудачно устремились, заметил человека. Его силуэт отчетливо выделялся на сверкающей лунной дорожке, и стало очевидным, что это именно он играет на каком–то непонятном инструменте.

Словно подчиняясь неведомому приказу, на холмик принялись карабкаться гигантские саламандры и жабы, тритоны и протеи, водяные змеи и прочая ползучая тварь, тесным кольцом собираясь вокруг человека. Вскоре к этой компании присоединились птицы — гагары, кулики, совы; показались гибкие тела водяных крыс, а над головой музыканта вычерчивали стремительные зигзаги летучие мыши. От этой сцены вдруг повеяло таким дружественным единением всего живого, что я чуть ли не физически ощутил удивительное тепло их отношений.

На миг мы даже забыли о своем отчаянном положении, но, придя в себя от изумления, громко закричали. Музыкант опустил свой инструмент, обернулся к нам и, удивленно всплеснув руками, прыгнул в воду. Не успели мы сообразить, что же произошло, как голова пловца показалась возле нас, и какая–то неведомая сила вытолкнула меня и Сабину на менее топкое место. Вскоре к нам присоединился капитан. Через несколько минут, когда мы оказались на, казалось бы, навсегда утраченной тверди, спаситель и спасенные смогли, наконец, рассмотреть друг друга.

Не знаю, какое впечатление произвели на него наши грязные фигуры, но меня прежде всего поразила удивительная чистота его полуобнаженного тела. Мерзкая трясина не оставила на его коже, маслянисто мерцавшей в лунном свете, ни малейших следов! Набедренная повязка тоже казалась сухой — как и волнистые пряди волос, спускавшиеся на плечи подобно стеблям водных растений.

Дэврез принялся благодарить его, но человек лишь улыбался и покачивал головой. Очевидно, он не понимал того, что говорил капитан, хотя тот использовал все известные ему наречия. Тогда мы с жаром просто пожали руку нашему спасителю. Он широким жестом обвел перспективу болот и заговорил. В звуках его голоса, ничуть не напоминавшего традиционно человеческий, слышалось и бульканье земноводных, и шипение пресмыкающихся, и музыкальный птичий щебет — словно в его речь вплелись голоса всех обитателей того мира, в котором он жил. Увидев недоумение на наших лицах, он снова улыбнулся и жестом предложил следовать за собой.

Под тонким слоем болотной жижы оказалась не замеченная нами тропа, твердая и плотная, словно мостовая. Шагов через пятьдесят она пошла на подъем и вскоре привела нас на ровную площадку, выступавшую над поверхностью воды. Загадочный провожатый жестом пригласил нас располагаться здесь и исчез под водой. Сабина с тревогой посмотрела на расходившиеся круги и сказала:

— Кажется, он нас бросил…

— Ты несправедлива к нему: он же спас нас, — возразил Дэврез.

— И таким удивительным способом…

Мы огляделись. В ярком свете ослепительно белой луны виднелась перспектива болот, над бесконечными пространствами которых курился туман. Его волны свивались в какие–то загадочные фигуры, которые, потанцевав над водой, расплывались, принимая новые обличья. Неожиданно среди вихрящихся испарений вновь показался наш знакомец, ведший в поводу лошадку Сабины.

Вид спасенной Гео вызвал слезы на глазах девушки.

Когда человек и лошадь подошли поближе, я заметил, что к седлу Гео прицеплены вязанка хвороста и сплетенная из травы сумка, где, как оказалось, находились яйца и орехи.

Житель болот умело разложил костер, а когда огонь охватил дрова, взмахнул в прощальном жесте рукой и скрылся в глубине вод. Мы хотели проследить за ним, но черные просторы болот не выдали тайну его исчезновения. Недоуменно посмотрев на своих спутников, я спросил:

— Ну и как это понимать?

Дэврез задумчиво покачал головой.

— Даже не представляю… Пожалуй ничего более невероятного я не видел за все пятнадцать лет путешествий… Но чем беспочвенно гадать, давайте лучше поужинаем!

Ночь, озаряемая светом костра, показалась нам на удивление теплой и приятной. Мы отдали должное принесенным припасам, развесили просушить одежду и, завернувшись в одеяла, впервые за много дней беззаботно уснули.

Сквозь сон я вновь услышал музыку. Не могу точно сказать, играл ли ее странный обитатель болот или это в моей душе звучала увертюра к новой сказочной жизни, на пороге которой мы так неожиданно очутились. Окончательно проснулся я уже на рассвете, ощущая явный прилив сил и необыкновенную бодрость.

Оглядевшись по сторонам, я в изумлении окликнул капитана, указывая на нашу одежду — не только сухую, но и тщательно вычищенную.

— Несомненно, это проделки нашего доброго духа болот, — смеясь, откликнулась Сабина.

За завтраком мы принялись строить планы на будущее. Нашему оптимизму способствовало солнечное утро, преобразившее даже бескрайние болота: они больше не казались враждебными, а манили нас своей таинственностью. Мимо островка пролетели цапли. Проснулись и другие птицы. Проследив за стайкой уток–мандаринок, Сабина удивленно воскликнула:

— Что это?

К нашему бивуаку направлялся плот, ловко, словно живой, лавируя между кочками — дикое, завораживающее зрелище! Но вот позади шустрого сооружения показалась голова нашего спасителя, и вскоре, подогнав плот к берегу, он поднялся на островок. Мы радостно приветствовали жителя болот, и он ответил нам не менее сердечно. Теперь мы смогли рассмотреть аборигена при свете дня. Оказалось, что у этого грациозного существа кожа имела светло–зеленый оттенок, волосы и в самом деле оказались похожи на водоросли своим темно–зеленым цветом. Но больше всего нас поразили глаза — огромные и круглые, с радужной оболочкой темно–красного цвета, полностью закрывавшей белок, и с большими плоскими зрачками. Подобного я не встречал ни у одного живого существа! Больше всего, пожалуй, они напоминали глаза рыб, но и это сравнение вряд ли годилось.

Знаками он предложил нам устроиться на плоту, а затем, когда мы уселись на шатком суденышке, ввел на него Гео и надежно привязал ее. Лошадка беспрекословно слушалась этого человека, и я невольно вспомнил, с какой охотой ползла к ночному музыканту всякая болотная живность.

Убедившись, что все в порядке, странный пришелец спрыгнул в воду, и плот как бы сам собой двинулся прочь от островка. На этот раз сквозь толщу воды мы отчетливо видели фигуру человека: едва касаясь кормы нагруженного плота, он легко управлял его движением, верно отыскивая подходящие проходы среди водорослей. Мы быстро продвигались вперед, причем за двадцать минут пути пловец ни разу не вынырнул на поверхность.

Тем временем пейзаж начал меняться: вода сделалась гораздо чище и прозрачней, вокруг появилось много островков, заросших кустами и деревьями. Наконец наш «живой двигатель» вынырнул и, указав рукой на юг, вновь погрузился в воду. Мы посмотрели в том направлении и заметили каменистую гряду, означавшую границу уже и так сузившегося болота. Этот вал прорезала неширокая протока, и когда плот приблизился к ней, мы вдохнули восхитительно свежий и ароматный воздух. Миновав гряду, плот выплыл на просторы сказочно прекрасного озера с кристально чистой водой.

Глава 4. ВОЛШЕБНОЕ ОЗЕРО

Водное пространство простиралось до самого горизонта. Многочисленные острова, покрытые роскошной зеленью, манили усталых путников уютом и покоем. Их причудливо изрезанные берега окаймляли покачивавшиеся на воде большие белые лилии, и издалека острова казались подарочными букетами, перехваченными белыми лентами.

Когда плот, стремительно приблизившийся к одному из островов, остановился, наш спаситель выбрался на берег и дал знак следовать за собой. Мы миновали прибрежные кусты и внезапно оказались среди толпы, состоявшей из трех десятков человек разного пола и возраста. Они все напоминали нашего провожатого цветом кожи, строением глаз и удивительной грацией, сохранявшейся до глубокой старости: в толпе я увидел стариков не менее стройных, чем юноши.

Один из них вышел вперед и произнес приветственную речь, вызвавшую одобрение окружавших. Капитан Дэврез высказал слова благодарности за наше спасение, и удивленный гул голосов показал, что подобные звуки они слышат впервые.

Толпа между тем все прибывала. Разглядывая матово блестевшие тела, я понял, что возраст в основном сказывался на цвете кожи: ее оттенок становился тем более темным, чем старше был человек. А то, что перед нами люди, я не усомнился ни на секунду. Причем из всех земных рас эти жители водной стихии более всего напоминали европейцев — если, конечно, представить, что те сбросили бремя забот и обрели легкость счастливого единения с природой.

Мы с Дэврезом стали называть их между собой «нимфеями» — по названию тех цветов, среди которых они жили. Мне трудно передать словами наш восторг. Только человек, испытавший некогда радость великого открытия, мог бы понять меня! Мы словно преодолели тысячелетия, отделявшие современное человечество от времен его юности. Многие исследователи древности — например, Ктезиас, путешествовавший по Индии и Персии и описавший калистриан, или Ганнон, исследовавший побережье Гвинейского залива и встретившийся там с волосатыми людьми — подтвердили своими открытиями наличие полулюдей–полузверей, упоминаемых в мифах и легендах. Чаще всего в преданиях описывались уродливые чудовища или сказочные фавны и сатиры, и, казалось бы, именно физическая необычность перволюдей подтверждалась наличием современных горилл, орангутанов или шимпанзе. Но, очень возможно, что сейчас мы видели перед собой прекрасных персонажей многочисленных легенд о людях, домом для которых являлась водная стихия. Причем не человекоподобных созданий, не рыболюдей, а подлинных homo sapiens.

От пережитого шока меня охватил жестокий озноб. Судя по лицам Дэвреза и Сабины, и они испытывали нечто подобное. Наш друг, которого мы окрестили Плонгом, несколько переиначив слово «водолаз» (plongeur), заметил наше состояние и, что–то сказав сородичам, предложил следовать за собой.

Миновав заросли ясеня, мы подошли к небольшой хижине, вокруг которой, не страшась людей, шныряли кулики, важно вышагивали утки, неуклюже ковыляли лебеди. Мы с удовольствием уселись на циновки и отведали жареного окуня и свежих яиц, появившихся перед нами словно по мановению волшебной палочки. Еда и короткий отдых восстановила силы, и мы вновь вернулись на берег.

Весь остаток дня мы наблюдали за жизнью нимфеев, которые то исчезали в воде, то вновь, словно пингвины, выпрыгивали на берег. Их способность существовать в двух стихиях приводила меня в изумление, и я все пытался обнаружить какой–то особый орган — нечто, напоминавшее, например, жабры — но отметил лишь несколько увеличенное развитие грудной клетки. Как знатока анатомии, это не могло удовлетворить меня, а если принять во внимание недюжинные силы, проявленные Плонгом во время нашего спасения, то я пребывал в полной растерянности.

Нимфеи не оставляли нас своим вниманием, выказывая удивительную доброжелательность, и тем не менее мы решили на следующий же день отправиться к ожидавшему нас отряду. Дэврез намеревался отдать распоряжение об изменении маршрута — поскольку ценность сделанного нами открытия была значительно выше, чем простая картографическая работа, — и как можно скорее вернуться к озеру.

Но, как всегда, человек предполагает, а бог располагает. Ночью меня разбудил Дэврез, тревожно проговорив:

— У Сабины жар!

При тусклом свете факела я увидел пылавшее лицо девушки с широко открытыми невидящими глазами. Тщательно осмотрев и прослушав ее, я несколько успокоился: у нее оказалась жестокая ангина, вызванная, скорее всего, «купанием» в болоте. Внимательно следивший за выражением моего лица Дэврез тотчас же спросил:

— Что скажете, Робер?

— Постельный режим, теплое питье, и она пойдет на поправку.

— А как долго?..

— Примерно неделю, потому что., вероятно, возможны осложнения.

Дэврез нахмурился и после короткого молчания проговорил:

— Я не могу так долго ждать! Мне необходимо предупредить отряд о новых обстоятельствах… Экспедиция, похоже, затянется еще на несколько месяцев, и люди должны знать об этом. Поэтому я вынужден покинуть вас, Робер. Думаю вернуться дней через пять. А здесь вы прекрасно управитесь и без меня!

Он в волнении вскочил на ноги и с непривычным жаром продолжил:

— Поймите, мой мальчик! Описание доселе неизвестного племени нимфеев может достойно завершить мою научную карьеру, и, если для этого потребуется выйти в отставку, я не промедлю с выбором. Но предварительные исследования необходимо провести немедленно, чтобы обосновать важность еще одной экспедиции, если, конечно, правительство пойдет на новые траты. Если же нет, я, повторяю, вернусь сюда как частное лицо. Признаюсь, Робер, я готов провести здесь остаток жизни… Но сейчас следует позаботиться об оставшихся на болотах людях!

— Может быть, у меня это получится быстрее? — предложил я.

— Конечно, — усмехнулся Дэврез. — Но Сабине требуется врачебная помощь, а в вопросах медицины я полный профан. Разве не так?

Я вынужден был согласиться.

Неожиданно раздался слабый голосок Сабины: по–видимому, лекарство, которое я заставил ее принять, ослабило жар, и девушка слышала весь наш разговор.

— Я вполне в состоянии идти с вами, — хриплым шепотом заявила моя невеста.

Эти слова вызвали смех даже у неулыбчивого Дэвреза.

— Вот что, голубушка, — проговорил он. — Ты больше поможешь нам, если поскорее поправишься.

Сабина больше не пыталась возражать и вскоре забылась беспокойным сном — лихорадка, к несчастью, вернулась снова. Обеспокоенно взглянув на спящую дочь, Дэврез повернулся ко мне.

— Болезнь и в самом деле не опасна?

— Да, если предотвратить осложнения. — Я постарался, чтобы мой голос прозвучал уверенно.

— В таком случае, как только рассветет, я отправлюсь в путь.

Зная непреклонный нрав капитана, я не стал возражать. С первыми лучами солнца Дэврез покинул гостеприимный кров нимфеев.

Вскоре недуг Сабины стал отступать, и уже через три дня я разрешил ей проводить по нескольку часов на свежем воздухе, благо погода стояла великолепная — солнечная и тихая. Стойкий организм девушки, комфортные условия и атмосфера доброжелательности сделали свое дело — через неделю Сабина вполне оправилась от болезни. Осталась лишь небольшая слабость.

Но теперь возникли новые причины для беспокойства: срок возвращения капитана уже прошел, а его все не было. Сабина не на шутку переживала за отца.

— Я чувствую, с ним что–то случилось, — твердила она, с трудом сдерживая слезы.

Как–то днем мы сидели на берегу озера, и я пытался всякими разумными доводами объяснить Сабине задержку капитана.

Неожиданно рядом появился Плонг, который и здесь, в поселке, не оставлял нас своим дружеским вниманием. Он держал в руках большую сизую ласточку — одну из тех птиц, стремительным полетом которых мы так часто любовались.

Улыбаясь, Плонг протянул мне птицу, и я заметил крошечный цилиндрик, привязанный к ее лапке. Догадавшись, что и нимфеям известны принципы «голубиной почты», я отцепил трубочку, внутри которой оказался тонкий листик папиросной бумаги, исписанный бисерным почерком.

— Взгляните, Сабина! Это же послание от вашего отца!

Дрожащим голосом девушка прочла записку:

— «Я в лагере. Подвернул ногу. Лечусь. Ждите меня на острове. Дэврез». — Тут бумага выпала из пальцев Сабины, и, закрыв руками лицо, она расплакалась — сказалось пережитое ею волнение за судьбу отца.

Чтобы не смущать девушку, я обернулся к нашему спасителю и по лукавому выражению его лица понял, что идея с письмом принадлежала ему, а вовсе не нашему суровому капитану. Я с благодарностью пожал руку Плонга, и тот, отпустив на волю ласточку, вскоре затерялся среди своих сородичей.

Сабина между тем успокоилась. На ее исхудавшее за время болезни лицо вернулась улыбка, и девушка с каким–то новым чувством обвела взглядом волшебное озеро и его обитателей, с нежной признательностью заглянув мне в лицо. Я понял, что все страхи, наконец, оставили девушку, и в ее душе воцарились покой и любовь.

Глава 5. НИМФЕИ

Потекли беззаботные радостные дни, заполненные солнечным светом и сверканием воды. Мы знакомились с удивительной страной, обследуя ее многочисленные острова. Молодые обитатели озера с удовольствием показывали самые восхитительные уголки своего чудесного края, с удовольствием толкая наш плот от одной чарующей заводи к другой.

Однако гораздо больше, чем красотами природы, мы восторгались жителями этой неведомой области земли. Мы уже кое–как могли объясняться с нимфеями, но заслуга в этом принадлежала не нам. Музыкальные от природы, обитатели вод отлично воспроизводили нашу речь, в то время как их язык так и оставался недоступным для наших грубых голосовых связок и нечутких ушей.

Поражала простота и целесообразная незатейливость их нравов. Я не заметил ничего, напоминавшего семью: дети, похоже, являлись предметом всеобщей заботы, независимо от того, какие женщины произвели их на свет. Все ребятишки пользовались одинаковым вниманием, хотя, как мне показалось, кое–кто из взрослых занимался воспитанием детей с большей охотой.

Жизнь нимфеев протекала под открытым небом. Небольшие бревенчатые дома, напоминавшие привычные нам дачные коттеджи, становились обитаемыми лишь зимней порой или в ненастье, оставаясь в теплую погоду пустыми. Для приготовления еды служили сложенные из камней печи, причем в пищу шли дары леса — грибы, дикорастущие овощи, фрукты, орехи, а также некрупная рыба и яйца. И абсолютно ничего мясного! Не желая вызывать к себе неприязнь, мы тоже перешли на общепринятое питание и не пожалели об этом, поскольку ощутили быстрый приток сил.

Единственным оружием нимфеев являлся полугарпун, полукопье со спиралеобразным древком. С одинаковым успехом мужчины применяли его и на суше, и в воде, причем от того, как запускалось это оружие, оно могло вернуться к своему владельцу подобно бумерангу австралийских аборигенов. Правда, охотились они лишь на щук и окуней, а с крупными представителями рыбьего племени у нимфеев, похоже, существовали более сложные отношения: люди не убивали их, зато всегда имели в своем рационе икру. Странное дело, но рыбы в этом озере производили впечатление дрессированных!

Нимфеи были неплохими гончарами, столярами и плотниками, обеспечивая себя посудой, примитивной мебелью и жильем. Они не испытывали нужды в металлах, изготавливая наконечники копий и разнообразный режущий инструмент из удивительно твердой разновидности нефрита.

Но ни ремесла, ни охота не являлись смыслом жизни нимфеев: смыслом их жизни была радость бытия. Никогда прежде я не встречал людей, столь далеких от забот и печалей! По–видимому, отсутствие стремления к обладанию материальными благами позволяло обитателям озера обращать внимание, в основном, на поэтические стороны природы — в отличие от остального человечества, придавленного грузом забот.

Но это не было простым созерцанием прекрасного, а деятельным использованием каждого мига существования, дарованного им судьбой. Образом их жизни являлось движение, причем движение, доведенное до совершенства.

Это касалось как поведения на суше, так и в воде. По сравнению с изяществом и ловкостью нимфеев полет ласточки или виртуозность форели казались неловкими и неуклю–ясими. Особой продуманностью и в то же время изысканностью движений отличались их танцы в водах озера.

Поражала слаженность, стремительность и невероятная сложность фигур этого водного балета! Огромная скорость и мгновенная реакция на движение партнеров лежала за пределами, доступными обычным людям, и заставляла думать о каких–то неведомых мне способностях нервной организации нимфеев, невероятно ускорявших динамические импульсы организма.

Удивительно прекрасными были их ночные феерии. Казалось, у нас на глазах оживали мифы о прекрасных танцах наяд и дриад, исполненных чарующей негой и волшебной прелестью. Совершенно исчезала грань между удивительной реальностью и известными с детства сказками: порой хотелось даже ущипнуть себя, чтобы проснуться!

Но один феномен особенно поразил меня. Однажды, когда танцоров оказалось больше обычного, я услышал пение самого озера! Ритмические движения пловцов вызвали особые колебания водной поверхности, и плещущие звуки постепенно превратились в удивительно гармоничную мелодию. Это пела вода! Ее проникновенный торжественный голос сжимал сердце и завораживал душу, вызывая слезы восторга и неземной печали.

Так, вероятно, могли петь легендарные сирены! Здесь, в мире нимфеев, я понял, как невероятная гипнотическая сила звучавшей воды заставляла испытанных мореплавателей стремиться на чудесный зов, не замечая рифов и скал. Так на наших глазах обрела плоть и кровь еще одна сказка!

Но движения нимфеев — кроме чисто эстетического наслаждения — имели еще и вполне конкретный смысл. Проводя время, в основном, в воде, они заменили речь жестами, выражая, как мне кажется, не только конкретные приказы, но и некие обобщения, сложные мысли и понятия. Я научился распознавать простейшие жесты, наблюдая за тем, как взрослые, обучая детей, указывали на начало или окончание упражнения, давали оценку исполнения, а порой и наказывали особо непослушных. И все это — без единого слова.

Так же немногословны были нимфеи и в выражении своих лирических чувств, но зато прекрасно умели с помощью искусства миманса показать и нежность, и мольбу, и страдание, и неприступность или отказ.

Все оттенки чувств передавались ими значительно тоньше и более возвышенно, чем наши примитивные объяснения в любви, выглядевшие на фоне изысканных жестов едва ли не топорными.

Я ни разу не заметил ни сцен ревности, ни драк между мужчинами за обладание предметом их страсти. Дело в том, что недолгие союзы между юношами и девушками заключались на добровольных началах и длились в течение одного лунного месяца. С очередным новолунием пары распадались, хотя подчас, спустя какое–то время, бывшие партнеры воссоединялись вновь. Такая свобода нравов исключала соперничество и взрывы отрицательных эмоций, а в счастливых браках рождалось здоровое потомство, радостно принимавшееся на воспитание всей общиной.

Нимфеи не утруждали себя абстрактными размышлениями о происхождении всего сущего. Я не обнаружил в их поведении каких–либо культовых признаков. Похоже, единственной религией нимфеев — если, конечно, здесь можно применить это понятие — было их единение с природой, со всеми обитателями окружающего мира. Люди общались с ними на их языке и давали поручения саламандрам, летучим мышам, птицам, рыбам, и те неукоснительно выполняли их, в какой бы отдаленный уголок огромного озера ни посылали их нимфеи.

Наградой за послушание служила музыка, извлекаемая из тростниковой трубочки, с вырезанными в ней желобками разной величины, и маленького каменного крючка. Эти звуки зачаровывали всех: даже хищные звери показывались из зарослей, на время забывая о своих кровожадных инстинктах.

Глядя на неоднократно повторявшееся удивительное зрелище — музыкант, окруженный внимавшим его игре зверьем — я невольно вспоминал миф об Орфее, своей музыкой укрощавшем хищников. Эта картина всегда восхищала меня, вызывая в то же время сожаления о навсегда утраченной современным человеком первозданной душевной чистоте и искренности отношений между всеми созданиями Божественной Природы.

Я по–прежнему пытался определить, какой именно орган обеспечивает нимфеям длительное пребывание в глубинах вод. Мало того, что нырнув, пловец мог продержаться под водой в течение получаса, так еще и развить там такую скорость, которой мог бы позавидовать даже кит! Но при этом он превосходит этих морских гигантов остротой зрения, поскольку глаза нимфеев великолепно приспособлены к тому, чтобы прекрасно видеть в воде. Я не раз убеждался в том, что во время подводной охоты они замечают мелких рыбешек на расстоянии в несколько сотен ярдов. Это качество зрения обитателей озера я сравнил бы разве что с глазами сокола — самого зоркого из птиц. Кстати, невероятная ловкость совместных движений также свидетельствовала о превосходном зрении: ведь стоило им ошибиться хотя бы на дюйм, произошло бы фатальное столкновение.

Однако мне так и не удалось догадаться о природе этих необычайных качеств, а сами нимфеи не давали повода для подробного анатомического исследования: они не болели и не собирались умирать! Но я достоверно установил, что на суше все они страдают дальнозоркостью, скверно различая предметы, находящиеся вблизи.

Впервые услышав музыку незнакомца на болотах, я понял, что его слух заметно отличается от нашего. Теперь, наблюдая за нимфеями, вникая в их речь, я убедился в этом. По–видимому, их акустический аппарат также в большей степени приспособлен к подводной жизни, чем к пребыванию на суше.

Известно, что в воде звук распространяется в четыре раза быстрее, чем в воздухе, и в этом, по–видимому, главная причина высокоразвитого слуха нимфеев. Мне могут возразить, что подводные обитатели, как правило, немы, и что слух стал развиваться у живых организмов лишь при переходе из более плотной среды в менее плотную, то есть после того, как первые существа выползли на сушу. Но даже самые строгие оппоненты не смогут опровергнуть и возможность обратного явления, а именно — преобразование акустического аппарата животных, поменявших воздушную среду обитания на водную стихию, даже если подобный переход не абсолютен. Иными словами, если чересчур плотная среда и могла бы противодействовать зарождению органа слуха, то это отнюдь не доказывает, что уже существующий орган не сможет развиваться, если живое существо снова будет вынуждено жить в плотной атмосфере.

Кстати, замечу в скобках, что никто пока не изучил возможности возникновения слуха в условиях повышенного давления. Все ограничивались простой констатацией фактов: сухопутные существа слышат, а подводные обитатели — нет. А как пошла бы эволюция, если бы прошли еще миллионы лет? В сущности, все научные гипотезы — лишь предположения! Например, никто не может спросить у ящеров, почему они выбрали для своего появления именно палеозойскую эру. Существует гипотеза, что виной тому являлось наличие большого количества углекислоты, однако теперь этот факт объясняется повышением давления и избытком кислорода в воздухе.

Но никакая гипотеза не может выстоять перед очевидным фактом! И сейчас перед нами открылись необъятные возможности для исследования.

Глава 6. НЕЗНАКОМЦЫ

Дни шли за днями. Чтобы скрасить ожидание, мы с Сабиной вели наблюдения за нимфеями, а поскольку те в основном резвились в воде, наши «труды» скорее напоминали праздность. Как–то утром наш плот, подталкиваемый неутомимым Плонгом, лениво скользил за компанией молодых людей, решивших показать нам еще один райский уголок.

Причалив к чудесному островку, мы расположились в тени густых ясеней, а наши сопровождающие умчались вдаль, растревожив зеркальную воду и заставив покачиваться чашечки белых лилий.

Казалось, все вокруг приветствовало наступление утра. Тонкие стебли водорослей вытягивались к поверхности, ловя первые солнечные лучи; отливающий серебром остролист заглядывал в воду, словно радуясь своему едва заметному отражению; стайки мальков сверкали чешуей на мелководье, дружно, словно единый организм, совершая свой ритуальный танец. Торжественная тишина стояла над величавым озером, и легкий шорох листвы над головой звучал словно отдаленные аплодисменты появлению на подмостках жизни нового дня.

В широко распахнутых глазах Сабины отражалось трепетное сияние воды, и на миг реальная девушка превратилась вдруг в прекрасное видение зачарованной страны — душу этого волшебного края.

Солнечный луч, пробившись сквозь листву, заиграл у нее в волосах, усилив очарование световым нимбом. Она подставила ладони солнцу, и на них опустились радужные стрекозы, щекоча лапками кожу. Девушка рассмеялась, и такое счастье прозвучало в ее голосе, что я не удержался и обнял ее за плечи.

— Какая красота! — вздохнула Сабина. — Если бы все это длилось вечно…

Внезапно все очарование утра куда–то исчезло: его спугнул странный шум, раздавшийся слева. Мы повернули головы на звук и увидели, как, расплескивая воду, на поросший тополями отдаленный остров выбираются вооруженные копьями люди.

Вскоре толпа пришельцев состояла уже примерно из тридцати человек, а над водой показывались все новые и новые головы.

— Это не нимфеи, — тревожно проговорила Сабина.

Я пристально вгляделся в пришельцев. На фоне зелени отчетливо просматривались их черные волосы и синие тела.

Сабина вздрогнула и испуганно прижалась ко мне.

— Вернемся поскорее к своим, — прошептала она.

Кивнув, я принялся было сталкивать плот на глубину, но внезапно вода возле берега забурлила, и на сушу выпрыгнули шесть человек. Они отличались от наших друзей не только цветом волос, кожи и темно–синими губами, но и явной агрессивностью.

Пожалуй впервые после знакомства с необычными обитателями водной стихии в моей памяти всплыло слово «дикарь», ибо эти странные пришельцы — в отличие от утонченных нимфеев — более всего напоминали представителей злобных необузданных племен, живших первобытными инстинктами.

Я отпрянул от плота и вновь оказался возле Сабины.

Незнакомцы некоторое время молча разглядывали нас, причем внимание одного из них, молодого синегубого здоровяка, явно привлекла моя невеста. Я сделал шаг вперед, закрывая девушку от ощупывавшего взгляда ярко–зеленых глаз, и тогда вся компания направилась к нам, недвусмысленно поводя из стороны в сторону копьями–гарпунами.

Судя по почтительности окружающих, молодой дикарь являлся не просто командиром этого отряда, а, скорее всего, предводителем или даже вождем синегубых. Обращаясь к нам, он что–то хмуро прошипел, но я не понял его слов и в недоумении развел руки. В ответ чужаки заверещали и замахали оружием. Я понял, что наши дела плохи: отправляясь на прогулку в дружеской компании, я, естественно, не взял с собой карабин.

Мельком пожалев об этом, я понял, что и он не спас бы нас: врагов оказалось слишком много, а могло стать и еще больше — неизвестно, сколько синегубых скрывала вода.

Мои размышления прервал предводитель. На этот раз он не только сказал какую–то фразу, но и жестом приказал ответить.

Я решительно заявил, что мы являемся гостями наших друзей, и потребовал объяснить, как понимать поведение вновь прибывших. Стараясь говорить достаточно твердо, а главное — громко, я рассчитывал, что Плонг услышит меня, благо звуки над водой расходились быстро и далеко, но добился несколько иного эффекта. При первых звуках моего голоса синегубые остолбенели от изумления, а стоявший впереди вождь даже несколько отшатнулся. Над озером повисла опасная тишина…

Я быстро огляделся, стараясь обнаружить хоть какую–нибудь подходящую для обороны корягу, но в этот момент неподалеку послышались чьи–то крики. Синегубые обернулись: к острову стремительно плыли нимфеи во главе с Плонгом. Тот, высунув из воды руку, изобразил какой–то условный знак, и наши противники опустили копья. Вскоре нас уже окружали друзья — похоже, недоразумение разрешилось.

Вскоре все синегубые с тополиного острова перебрались к своему передовому отряду, и мы стали свидетелями особой церемонии приема гостей, завершившейся обоюдными рукопожатиями. Но в этом обряде я уловил оттенок неприязни, тщательно скрываемой нимфеями и неприкрытой — со стороны синегубых.

Возможно, это лишь примерещилось мне из–за личной антипатии к молодому крепышу, который по–прежнему продолжал пялиться на Сабину.

После окончания несколько затянувшегося ритуала Плонг с приятелями быстро доставили нас на остров, где мы почувствовали себя в безопасности. Но нами владело неясное беспокойство, усугублявшееся явной тревогой нимфеев из–за неожиданного, как я понял, появления синегубых. Возле наших хижин теперь постоянно находился кто–нибудь из юношей, но чаще всего это был полюбившийся нам Плонг.

До вечера все оставалось без перемен, но в сумерках на острове появилась делегация синегубых, возглавляемая все тем же молодым предводителем. По поведению нимфеев я понял, что тот среди своих — весьма важная персона. Вновь состоялся приветственный ритуал, на этот раз с обменом сувенирами, и началось своеобразное танцевальное состязание, в котором и хозяева и гости демонстрировали чудеса ловкости и грации.

Укрывшись за ветвями ясеня, мы с интересом наблюдали за этим удивительным зрелищем, но решили не выходить на берег, в чем нас поддержал и Плонг, не принимавший участия в состязаниях.

Увлеченные великолепием праздника, мы не сразу заметили людей, крадущихся к нам со стороны леса. Резкий жест Плонга заставил меня обернуться, и я узнал в одной из фигур все того же молодого дикаря. Синегубые поняли, что обнаружены, и, уже не скрываясь, подошли к нам.

Сделав вид, что случайно оказался возле хижин, навязчивый малый обменялся несколькими словами с Плонгом и, с улыбкой взмахнув на прощанье рукой, отправился со своими провожатыми на берег.

Но даже эта улыбка не смягчила мрачного выражения лица, а алчный взгляд, брошенный на Сабину, подтвердил мои худшие опасения.

Убедившись, что незваные гости покинули нас, Плонг тревожно обернулся ко мне и сказал несколько слов, сопровождая их выразительными жестами. Я понял, что он настоятельно советует остерегаться пришельцев и, главное, беречь Сабину. Праздник продолжался всю ночь. Ущербная луна, временами скрывавшаяся за легкими облачками, освещала фигуры пловцов призрачным неверным сиянием, которое лишь усиливало ощущение близкой опасности, владевшее мной.

Вскоре после полуночи от общей массы пловцов отделилась группа синегубых и заняла позицию между танцорами и островом. Небо очистилось от облаков, и теперь по озеру стелилась сверкавшая дорожка, дальний конец которой упирался в поднимавшийся от воды туман, подсвеченные зыбкие полосы которого напоминали жемчужно–белый занавес гигантской сцены. Тем временем наступила кульминация праздника, о чем возвестило тихое хрустальное пение воды. С торжествующими криками остававшиеся на берегу зрители ринулись в колыхавшиеся волны, и голос озера усилился и устремился к сверкающим звездами небесам.

Ощущение невыразимого блаженства сдавило сердце, и я подумал о том счастье, которое выпало на мою долю, — вместе с любимым существом изучать нравы народа, ведущего свой род от древней подводной цивилизации, которая некогда, возможно, господствовала над целыми континентами.

Но эту радость омрачала все усиливавшаяся тревога за Сабину. Даже после того, как уставшая от треволнений дня девушка ушла отдыхать в свой домик, я все еще оставался в укрытии, наблюдая за нимфеями и их гостями. Похоже, между этими двумя племенами существовало какое–то недоверие, возникшее, вероятно, в результате давней вражды. И нынешнее натужное дружелюбие объяснялось, пожалуй, лишь некими политическими соображениями — если здесь, конечно, уместно употребить подобное понятие.

Неожиданно набежавшие тучи скрыли луну, что послужило сигналом к окончанию праздника. Гости поплыли в сторону тополиного острова, призрачные силуэты нимфеев растаяли в прибрежных зарослях, и я, обеспокоенный окутавшей озеро тьмой, не пошел к себе, а лег на мягкую траву, загородив вход в жилище Сабины. Чутко прислушиваясь к ночным звукам, я задремал только на рассвете.

Глава 7. ПОХИЩЕНИЕ

Несколько дней прошли спокойно, если не считать непрекращавшихся ночных праздненств. При солнечном свете воды озера постоянно прочерчивали то компании синегубых пловцов, то ответные делегации нимфеев. Часто группы гостей оказывались в непосредственной близости от наших хижин, поэтому Сабина практически не покидала своего жилища, а я проводил ночи на его пороге, благо погода стояла превосходная — теплая и сухая. Краткий беспокойный сон, наполненный кошмарными видениями, не приносил отдыха и, может быть, поэтому моя тревога все возрастала. В сущности, я не находил причин для беспокойства: Плонг и его друзья постоянно находились где–нибудь неподалеку, готовые в любой момент прийти на помощь, а синегубые пришельцы, казалось бы, утратили к нам всякий интерес. Во всяком случае, их предводитель здесь больше не появлялся.

Я старался успокоить себя этими рассуждениями, но оказался бессильным справиться с мучившими меня предчувствиями, тем более что и нимфеи относились к гостям довольно настороженно. Они старались скрыть это за любезными улыбками, но напряженные, словно натянутая тетива, тела говорили мне о многом: я не видел в них и следа дружеской расслабленности! В один из вечеров, когда озеро уже озарил лунный свет, синегубые в полном составе явились на главный остров нимфеев. Я впервые увидел такое многочисленное собрание водных обитателей обоих племен! Если судить по торжественности его участников и обилию подарков с обеих сторон, это был, похоже, прощальный визит гостей.

Погода как нельзя лучше способствовала этому знаменательному моменту. На бездонном небе сияли разноцветные звезды; лунная дорожка покоилась на неподвижном водном зеркале, словно серебряный ковер, устремленный к пьедесталу почета; трубные голоса лягушек, расположившихся на листьях лилий, звучали как духовой оркестр, славящий красоту природы. Не знаю, что больше повлияло на людей — величавость ли раскинувшейся перед ними картины или раз и навсегда установленный ритуал — но водная феерия на этот раз превзошла самые смелые фантазии! Мне показалось, что танцует само озеро, выписывая стремительные водовороты, нагромождая один водяной вал на другой, то поднимаясь к небесам, то рассыпаясь миллиардами сверкающих капель. Не в силах противиться охватившему меня восторгу, я забыл о всех своих тревогах. Как бывало и в предыдущие дни, вскоре после полуночи водный балет прекратился. Гости покинули гостеприимных хозяев, но не ушли в глубину, а поплыли, мощными гребками рассекая гладь озера. Сверкающие в лунном свете дорожки, сливаясь в замысловатый узор, еще долго указывали оставшимся на берегу, куда удалилась эта живая эскадра.

— Думаю, они не вернутся. — Я обернулся к Сабине, так же как и я завороженной невероятным зрелищем.

— Если бы! — с надеждой ответила она и призналась: — Все это время мне было безумно страшно, Робер…

— Мне тоже… Я так волновался за тебя!

— Скорей бы вернулся отец!

— Уверен, он скоро присоединится к нам, — успокоил я Сабину.

Но говоря все это, я бессовестно лицемерил, стараясь скрыть от девушки безотчетный страх, снова охвативший меня. Его не рассеяло даже радостное сообщение Плонга о том, что все синегубые покинули наконец остров.

Ругая себя за несвойственную мне истеричную мнительность, я пожелал Сабине доброй ночи и отправился в свою хижину. Но и на этот раз мне долго не удавалось заснуть. Наконец, усталость и бессонница предыдущих дней взяли свое, и я погрузился в глубокий сон без сновидений.

Кошмары вернулись под утро. Обливаясь холодным потом, я вскочил, даже не понимая, где нахожусь. Постепенно вид просыпавшейся природы вернул спокойствие, ночной морок рассеялся, но вместо него из глубин подсознания вновь стал подниматься страх, вызванный странным поведением синегубого дикаря. В легком тумане, клубившемся над водой, мне стали мерещиться какие–то призрачные фигуры, и, чтобы стряхнуть накатывавшийся ужас, я направился к жилищу Сабины. Стараясь не разбудить девушку, я осторожно приоткрыл дверь… и тут же рывком широко распахнул ее: хижина была пуста!

ЧАСТЬ II

Глава 1. В ПОГОНЮ ЗА ПОХИТИТЕЛЯМИ

Мой яростный крик собрал возле опустевшего жилища все племя.

Возмущенные нимфеи не скрывали своего гнева, потрясенные очевидным коварством синегубых, нарушивших законы гостеприимства. Я убеждал Плонга немедленно отправиться в погоню, но он, показав на окутавший озеро туман, лишь беспомощно развел руками.

С восходом солнца туманная дымка рассеялась, дали прояснились, и я сумел разглядеть далеко на севере движущуюся точку. Плонг тоже заметил ее и стремительно погрузился в воду: подводные звуки многое могли рассказать нимфею, уши и глаза которого лучше приспособлены к более плотной, чем воздух, среде. Я видел, как он описывает в толще воды круг за кругом. Время шло… Наконец Плонг вынырнул на поверхность, движением руки подал какой–то сигнал и, вновь скрывшись под водой, с молниеносной быстротой устремился на север. Его примеру последовала сотня соплеменников, вооруженных копьями–гарпунами.

Я кинулся к нашему с Сабиной прогулочному плоту и обнаружил, что нимфеи уже столкнули его в воду и теперь торопливыми жестами предлагали поскорее забраться на настил. Метнувшись в хижину, я схватил нож и карабин, и через считанные минуты плот тоже мчался следом за похитителями с той скоростью, какую только могли обеспечить «матросы» моего подводного экипажа.

Постепенно смятенные чувства несколько успокоились, и я смог более хладнокровно оценить всю эту чудовищную ситуацию.

Вспомнив, как тщательно соблюдают нимфеи освященные веками обычаи, я понадеялся, что нечто подобное существует и у синегубых. А это означало, что в течение двух недель — до ближайшего новолуния — Сабина находилась в относительной безопасности: вряд ли похитивший ее мерзавец пойдет на конфликт с племенем, принудив девушку стать его наложницей до установленного срока.

Я, конечно, прислушивался к доводам рассудка, но в то же время сожалел, что в этой волшебной стране нет ни одной феи, способной подарить мне крылья, чтобы я смог как можно скорее оказаться возле своей любимой!

Глава 2. БИТВА В ГЛУБИНАХ ВОД

Около полудня над разогретой солнцем водой снова заклубился туман, затягивая дымкой горизонт. Я потерял из виду плот с Сабиной, но нимфеи не сбавляли хода, полагаясь, вероятно, на свой фантастический слух.

Окруженный белыми зыбкими столбами восходящих испарений, я принялся строить планы спасения Сабины — один фантастичнее другого. Неожиданно послышались голоса нимфеев, и я огляделся по сторонам. Плот приближался к невысокому острову, поросшему серебристыми тополями, и в тот момент, когда ветер несколько разогнал туман, за стволами деревьев — по другую сторону островка — я снова увидел вожделенную черную точку. Не в силах оторвать от нее взгляд, я не сразу обратил внимание на сигналы подводного экипажа: нимфеи старались привлечь мое внимание к тростниковым зарослям, расположенным справа от острова. Заметив, что вода там как–то подозрительно бурлит, я поднял карабин, приготовившись отразить нападение. Плот между тем остановился, но странные буруны продолжали приближаться к нам.

Внезапно вода успокоилась, и сквозь ее толщу я рассмотрел в глубине высокие, подобные деревьям, растения, на листьях которых дрожали пузырьки воздуха, напоминавшие капли расплавленного серебра. Бесконечно далекое дно покрывал собранный складками песок вперемежку с илом, и полосы золотистого и свинцово–серого цветов причудливо переплетались, своим узором оттеняя яркую зелень листвы.

Растения клонились под напором невидимого течения, срывавшего с них радужные пузырьки, и те терялись в мелких волнах, создаваемых на поверхности воды порывами ветра.

Я как–то мгновенно охватил взглядом этот подводный лес, но не уловил в его кронах ни малейшего движения — лишь скользившие тени струй. Однако где–то здесь прятались беглецы и их преследователи, применив странную, выжидательную тактику, поскольку обе стороны хорошо знали, как ловки и быстры их противники. Облачко ила, поплывшее по течению со стороны тростниковых зарослей, выдало присутствие человека. Навстречу тотчас полетел гарпун, и вода помутнела от крови — к поверхности поднялось бездыханное тело. Синий цвет кожи убитого ясно свидетельствовал о том, что похитители укрылись возле тростника, а мой плот остановился непосредственно над позициями нимфеев.

Последовал обмен ударами, и мои друзья потеряли одного из бойцов, поразив в отместку пару синегубых. После этого воды вновь успокоились, муть осела, и лишь черные зловещие тени, падавшие с поверхности на золотисто–свинцовое дно, говорили о происшедшей трагедии.

Похоже, ни нападение, ни оборона не давали преимущества: любое движение вызывало смертельную реакцию. Что в таком случае предпримут противники? Внезапно я понял: преимущество будет на стороне тех, кто сумеет дольше продержаться под водой. С замиранием сердца я ждал этой критической минуты. По–видимому, такая же цель была и у людей на едва заметном плоту: с того момента, как мы остановились, не двигался и он.

Внезапно вода забурлила, зеленые заросли растений заволокло мутью, и в лес с огромной скоростью ворвались стаи рыб, заполнив пространство между враждующими сторонами. Появление рыбьей армады сопровождалось звучанием растревоженной ею воды — словно духовые оркестры напутствовали идущие на штурм легионы! Смысл этого явления состоял, вероятно, в том, чтобы помочь синегубым под прикрытием живого щита подняться к поверхности и наполнить легкие чистым воздухом. Они твердо знали, что нимфеи не станут убивать рыб: по какой–то неведомой мне причине эти безмолвные существа были священны для них.

На миг я забыл, по какой причине оказался зрителем этого необыкновенного представления, настолько захватил меня вид танцующих тварей. Округлые словно шары, вытянутые в длину или плоские, как лепешки, с обведенными каймой глазами, в разноцветной чешуе — полосатой, пятнистой или серебряно–однотонной, они, бесшумно шевеля плавниками и разинув круглые рты, то кружились на месте, то стремительно рассекали водную толщу подобно сверкающим стрелам, то трепетали, словно листья осин. Каждое, казалось бы, произвольное движение вписывалось в общую ткань танца, создавая впечатление некой единой симфонии. Я видел перед собой ожившую партитуру сложнейшего музыкального произведения! Теперь противники состязались в том, сумеют ли одни удержать, а другие отпугнуть сонмы рыбьих тел. И здесь выдумка синегубых подыграла нимфеям: один из них, прикрываясь плотной стеной озерной живности, вылез на плот, и при первых же звуках тростниковой флейты все рыбы послушно исчезли.

Кое–кто из синегубых все же успел подняться к поверхности, но при попытке вернуться в укрытие многие из них погибли.

Тогда в сторону нимфеев устремились сотни гарпунов: их целью, как выяснилось, было не столько нападение на противника, сколько создание «дымовой» завесы с помощью взбаламученного ила. Нимфеи разгадали маневр и прежде, чем синегубые вынырнули на поверхность, заняли позицию над ними, закрывая дорогу к живительному воздуху. Среди черноволосых началась паника, и, признав свое поражение, они устремились прочь от острова, за тростниковые заросли — туда, где все еще покачивался плот с похитителями моей невесты.

Победители не стали преследовать отступавших — нимфеи никогда не отличались кровожадностью, чтобы убивать ради убийства. Они подобрали брошенное синегубыми оружие, оказали помощь раненым, положили на наскоро связанный плот павших, и печальная процессия отправилась к родным хижинам, конвоируя пленных, тащивших на себе тела убитых соплеменников.

Большинство же нимфеев осталось с нами, чтобы затем продолжить преследование похитителей. Когда отряд с пленными уже скрылся из виду, к моему плоту подплыли четверо нимфеев.

Двое из них поддерживали синекожего мальчика. Они осторожно положили свою ношу на настил, попросив осмотреть его: похоже, что–то случилось с левой рукой ребенка.

Тем временем синегубые бесследно исчезли, скрылся в тумане и плот с Сабиной. Мы пристали к острову, чтобы утомленные сражением люди смогли подкрепиться и немного отдохнуть. В гнетущем молчании они принялись раскладывать костры и жарить рыбу — чувствовалось, что победа над синегубыми вызвала не радость, а, скорее, грусть и сожаления. Я вправил своему пациенту вывихнутый плечевой сустав, а Плонг принес какие–то листья и обмотал ими плечо мальчика, пояснив, что это растение снимет боль. Парнишка вскоре уснул, а я, не в силах оставаться на месте, решил побродить по острову.

Занятый своими невеселыми мыслями, я мало обращал внимания на то, что меня окружало, лишь мельком отметив гигантские колосья каких–то травянистых растений — да и то только потому, что двигался вдоль борозды, откуда эти злаки торчали. Вот тогда–то я чуть не угодил в черный провал, внезапно возникший на моем пути.

Дрожь в коленях заставила меня присесть возле этой дыры с зазубренными краями, и я понял, что по счастливой случайности избежал довольно скверной участи — провал казался бездонным. Неожиданно эхо донесло до меня отголоски причитаний и плача. Сабина! Голос мог принадлежать только человеку, подобному мне! Что есть мочи я завопил:

— Кто там? Отзовись! Однако сколько ни напрягал я слух, но так и не смог уловить ответного отклика — только постепенно затихавшее эхо собственного отчаянного крика. Одумавшись, я понял, что оказался во власти слуховых галлюцинаций: горькие мысли о любимой как бы внезапно материализовались, ударив меня прямо в сердце. Немного посидев около предательской дыры, я вернулся в лагерь еще более несчастным, чем прежде.

Получив от Плонга свою долю рыбы, я устроился на плоту и предложил проснувшемуся пареньку разделить со мной трапезу. Он отказался и вскоре вновь погрузился в забытье. Машинально сжевав свой обед, я в ожидании сигнала к продолжению погони принялся рассматривать своего невольного спутника.

Еще прежде, оказывая помощь пострадавшему, я отметил, что глаза этого синекожего мальчика значительно больше напоминают обычные человеческие, хотя и гораздо крупнее их.

Радужная оболочка не отливала красным, что характерно для нимфеев, и не полыхала зеленым огнем, как у синегубых — она была коричневой.

Теперь же я обнаружил, что цвет его кожи значительно светлее, чем у похитителей Сабины, строение рук и ног приближалось к европейскому, да и волосы вовсе не напоминали плети водорослей.

Эти наблюдения возродили во мне былой научный интерес к обитателям волшебного озера с белыми лилиями. Может быть, этот мальчик — потомок смешанного брака между людьми и нимфеями или синегубыми? А возможно, он представитель совершенно самостоятельной человеческой расы, постепенно перешедшей к водному образу жизни.

Перебирая в памяти отрывочные воспоминания о гидрофилах среди растительного и животного мира, я вспомнил высказывания древних авторов о необычайной способности некоторых существ жить в воде.

В конце концов, и зародыш человека развивается именно в жидкости и лишь после рождения осваивает воздух! Так почему же не признать возможным возврат части человечества к водной среде обитания? После короткого отдыха мы вновь отправились в путь.

Похитители постарались запутать следы, отправив отряды в разных направлениях, и преднамеренно создаваемый подводный шум слышался буквально отовсюду. Однако мой экипаж сумел разгадать хитрость врага, и, когда к двум часам пополудни туман рассеялся, я, к моей радости, вновь разглядел на горизонте плот похитителей. Поощряемые моими криками, нимфеи удвоили усилия, и мы стали заметно настигать беглецов.

Вскоре я уже смутно смог рассмотреть женскую фигурку, закутанную в плащ–накидку, и стороживших ее церберов. Но теперь меня одолели сомнения: а что если похитивший девушку дикарь предпочтет утопить ее, лишь бы не отдавать свою добычу?

Стоя на плоту в полный рост, я вдруг как бы со стороны увидел два суденышка, скользившие по прекрасному озеру под высоким голубым небосводом. Бирюзовая вода, покрытые зеленью и цветами острова, великолепные, словно из тончайшего фарфора, чаши белых лилий — все призывало к счастью и неге.

Волшебные декорации этой сцены вовсе не соответствовали той драме, которая разыгрывалась сейчас под ласковыми лучами солнца!

Я стал звать Сабину, неподвижная фигура которой словно застыла на проклятом плоту мерзкого вора. Я хотел, чтобы она знала, что спасение уже близко, но девушка почему–то даже ни разу не оглянулась.

Тревога разрывала мое сердце! Как этот синегубый дикарь заставил ее не реагировать на мои призывы? Что сделал с ней?

Скорее всего, применил гипноз или принудил пленницу выпить какую–то отраву, или еще что…

Когда до похитителей оставалось не более трехсот ярдов, мои друзья перестали толкать плот и стремительно поплыли к синегубым. Тотчас возле Сабины поднялись две фигуры, и в одной из них я опознал кряжистого предводителя. Они схватили девушку и, несмотря на отчаянное сопротивление, поволокли ее к борту. Раздался плеск, и вода сомкнулась над девичьей фигуркой.

…Вероятно, именно тогда в моей шевелюре появились ранние серебряные нити…

От невыносимого горя я, по–моему, лишился рассудка.

Помнится, я бросился в воду и принялся безостановочно нырять, стараясь рассмотреть в прозрачных глубинах тело любимой. Но коварная вода не желала отдавать мою невесту, и постепенно милосердная тьма затопила сознание…

Глава 3.БЛАГОДАРНЫЙ РЕБЕНОК

Сознание постепенно возвращалось ко мне, а вместе с нем и боль утраты. Я не торопился открывать глаза, сожалея о том, что все–таки выжил.

В конце концов, легкое покачивание моего жесткого ложа заставило с неохотой взглянуть на утративший всякий смысл мир, и я обнаружил, что нахожусь на плоту.

Люди покинули меня, и общество теперь составляли только рыбы. Они плескались возле плота, заставляя его крениться — плоские, словно доски, цилиндрические, как торпеды, то облаченные в непроницаемую, бронеподобную чешую, то легкие и настолько прозрачные, что сквозь них, казалось, просвечивало дно. Легкая рябь морщинила воду, заставляя ее играть радужными бликами, и тогда, взглянув на бессмертное светило, я вдруг понял, что мое беспамятство продолжалось не так уж долго.

Мой взгляд бездумно фиксировал все это великолепие, но в душе царил мрак. Неожиданно я понял, что уже довольно долго наблюдаю за плывущей в глубине человеческой фигурой, медленные движения которой казались неловкими и неуверенными. Когда человек устремился к поверхности, я узнал в нем своего недавнего пациента.

Вынырнув возле плота, он улыбнулся и положил на настил поднятый со дна озера нож: вероятно, я потерял его, пытаясь отыскать Сабину. Это имя снова вызвало приступ невыносимой боли, но я не поддался искушению тут же прыгнуть за борт, а вместо этого помог мальчику выбраться на плот.

Осмотрев его руку и убедившись, что отек постепенно спадает, я отошел к борту и присел на настил, снова тупо уставившись на воду.

Легкое прикосновение вернуло меня к действительности, и парнишка попытался что–то мне втолковать, изображая руками какие–то загадочные фигуры. Я отрицательно помотал головой. Мой кареглазый собеседник приуныл, а потом схватил нож и отколупнул от настила несколько щепок. Довольный своей выдумкой, он принялся разыгрывать передо мной целый спектакль.

Самую крупную щепку мальчик опустил в воду и повозил ее там, явно намекая на то, что это плот. Еще две палочки он положил рядом, потыкав пальцем сначала в ту, что побольше, а потом в меня — значит, они изображали нас с Сабиной. Парнишка обрадовался, заметив мою заинтересованность, и продолжил «рассказ». Теперь из кучки щепок он выбрал довольно крупную и показал, как этот персонаж хватает «Сабину» и тащит ее на плот.

Я внимательно следил за его действиями, время от времени кивая, а он между тем нарисовал мокрым пальцем на настиле очертания того острова, где мы отдыхали после битвы с синегубыми.

Мальчик изобразил, как плот причалил к острову, и щепка–Сабина осталась на «берегу», а ее место на плоту заняла какая–то безымянная лучинка.

Вероятно, на моем лице отразилось изумление, потому что «рассказчик» рассмеялся и придвинул к плоту хвост из оставшихся щепочек, явно имея в виду преследователей–нимфеев. Затем он сбросил с плота лучинку и победно взглянул на меня.

Этот взгляд растопил ледяной холод в моем сердце: из того, что показал мой кареглазый спаситель следовало, что Сабина жива! Мальчик радостно закивал, подтверждая эту отрадную мысль. Оставалось выяснить, где же она теперь. Может быть, удивительный ребенок знает и это? Показав на щепку, изображавшую Сабину, я тут же задал ему мучивший меня вопрос.

После так гениально просто разыгранного спектакля, мы теперь прекрасно понимали друг друга, хотя и говорили каждый на своем языке. Но язык пластики — интернационален. Примером тому служит балет, способный движением и музыкой передать всю гамму чувств.

Из дальнейшего объяснения я понял, что Сабина некоторое время оставалась в той пещере, куда я едва не свалился, а когда мы увлеклись преследованием подставного персонажа, девушку перевезли далеко на запад, где в прибрежных гротах обитало племя синегубых. В результате повествования я сделал еще одно утешительное для себя заключение: я не страдал галлюцинациями — из глубин черного провала и в самом деле раздавался плач несчастной узницы.

Каким образом парнишка стал обладателем подобной информации, я мог лишь догадываться. Вероятно, увидев меня в весьма плачевном состоянии, он отправился за похитителями и сумел из их разговоров почерпнуть необходимые сведения, а затем вернулся назад, чтобы залечить мои душевные раны.

Глава 4. РЕКА

Предложение немедленно отправиться на поиски Сабины вызвало у моего малолетнего спутника прилив радостного энтузиазма. Я отвязал от плота менее толстое бревно и с помощью ножа превратил один из его концов в нечто, напоминавшее лопасть.

Встав на корме нашего суденышка, я принялся грести этим самодельным веслом, напоминая своим видом карикатуру на итальянского гондольера. Первые гребки дались с трудом, но потом я приноровился — сказались, по–видимому, прежние навыки владения веслом. Мальчик с удивлением взирал на неизвестный ему способ передвижения и все порывался слезть в воду, чтобы толкать плот. Но я знал, что поврежденная рука все еще болела, и воспротивился этому. Конечно, пятнадцать ярдов в минуту не такая уж хорошая скорость, но, во–первых, мы двигались, а во–вторых, эта работа отвлекала меня от тягостных мыслей о Сабине.

Под мерное журчание воды парнишка задремал. Я направлял плот следом за клонившимся к закату солнцем и к вечеру заметил на горизонте линию покрытых деревьями холмов. Сначала я принял их за очередной остров, но потом понял, что мы достигли берега озера.

Не представляя, куда двигаться дальше, я растолкал спящего, и тот указал в сторону густого леса, поднимавшегося слева, примерно в миле от нас. В непроницаемой на первый взгляд стене обнаружился просвет, и вскоре плот уже скользил по довольно широкой реке, вытекавшей из озера. По обеим сторонам потока поднимались из воды высокие деревья. Они словно наступали на реку, стараясь подмять ее под себя, и протягивали над водой свои мощные ветви, сплетаясь с собратьями на противоположном берегу. От мокрой коры этих деревьев, от заболоченной почвы несло каким–то мертвящим холодом. Лучи закатного солнца едва проникали сквозь густые кроны, бросая кровавые отблески на струившиеся воды. В их неверном свете, среди уходивших в глубину стволов, я разглядел ленивых белесых рыб, зеленых, словно покрытых тиной, гигантских раков и странного вида головоногих с непомерно большими глазами — сонный мир вечного сумрака.

Там, где дно реки поднималось к поверхности, росли необычайно красивые травы, длинные пряди которых простирались на несколько ярдов, изящно извиваясь в такт движению водных струй. Среди невысоких узорчатых водорослей, расстилавшихся кое–где причудливыми коврами, сновали юркие мальки, необычно маленькие среди этого мира гигантов. На ветвях, спускавшихся к самой воде, нашли прибежище крупные, с черепаху, жуки с радужными как у бронзовок хитиновыми панцирями.

Заметил я и довольно неприятного с виду паука, размером с ладонь, который раскачивался на прозрачной нити, явно нацелившись на добычу. Там, где среди болот поднимались небольшие холмики, возвышались серые головы грибов, привлекавшие к себе толстых белых мух. Временами над водой совершали свой танцующий полет летучие мыши, но я так и не увидел ни одной птицы, не услышал их привычного для леса щебета — тишина и безмолвие окутывали реку, словно саваном.

Вокруг становилось все темнее и темнее. Густое переплетение ветвей спускалось теперь чуть ли не к самой воде, и порой мне приходилось нагибаться, чтобы не быть сброшенным в реку.

Тьма и безмолвие навевали безотчетный страх, и я опасливо оглядывался по сторонам, инстинктивно ожидая нападения.

Последний луч солнца, чудом прорвавшийся сквозь непроницаемую колоннаду стволов, бросил на воду прощальный кровавый отблеск, и все поглотил мрак. В целях безопасности я перешел на нос плота и медленными гребками повел его дальше, стараясь держаться на середине водного потока.

Глава 5. СВЕТЯЩАЯСЯ ВОДА

С наступлением новых суток мой спутник проснулся, чувствуя себя почти выздоровевшим. Он осмотрел берега прекрасно видевшими в темноте глазами и предложил причалить к едва заметному бугорку, оказавшемуся довольно сухим холмом.

Отыскав среди деревьев лещину, он собрал орехи, и мы с удовольствием поели. Затем, восстановив силы коротким сном, я погнал плот дальше. Теперь тьма не казалась уже такой непроглядной: сквозь заросли слева струился призрачный свет — вероятно, всходила луна. Едва заметные отблески иногда ложились на воду, и тогда я замечал плавники скользивших возле поверхности рыб.

Мы продолжали осторожно продвигаться вперед. Примерно часа через два русло реки, до сих пор устремленное точно на запад, повернуло влево, и… я невольно зажмурил глаза. Река перед нами сверкала словно снежное пространство, залитое лунным светом. Ослепительное сияние освещало не только ближайшие деревья, но уходило далеко в глубь леса, затопленного здесь широким разливом реки. Струи воды, сталкиваясь со стволами, рассыпались миллиардами искр, и казалось, что деревья поднимаются из фонтанов огня. Вода как будто превратилась в жидкое пламя, которое пульсировало и переливалось, то вспыхивая с невероятной силой, то почти потухая. Для полной иллюзии всепоглощающего пожара не хватало треска и воя огня, но этот холодный свет полыхал вокруг загадочно и безмолвно.

Подсвеченная каким–то глубинным светом вода всколыхнула чувства, одолевавшие меня в детстве, — наивное восхищение, непреодолимый страх перед неведомым, связанный тем не менее с неудержимой тягой ко всему таинственному. Я живо представил себе волшебный город каких–то загадочных амфибий, созданный ими в глубинах вод, и вообразил, как, например, раз в столетие поднимается он из бездны, озаряя все вокруг безумным сиянием. И горе, а может быть и счастье тому, кто станет свидетелем подобного чуда! Как все–таки странно устроен человеческий мозг: не имея в запасе знаний, объясняющих нечто непонятное, он склонен все отнести в разряд непознаваемого, где властвуют таинственные силы, недоступные смертным. Все же как много еще белых пятен в наших знаниях, а мы–то вообразили себя хозяевами природы! Увлеченный необычным зрелищем, я не сразу заметил, как неподалеку от плота возник странный силуэт, напоминавший вставшего на задние лапы гигантского богомола. Однако это непомерно худое и длинноногое создание явно принадлежало к человеческому роду. Освещенный снизу, новый персонаж казался невероятно высоким, хотя на самом деле его рост не достигал и трех метров. Вскоре к нему присоединилась еще пара сородичей, и, когда вся троица медленно побрела по воде в нашу сторону, я торопливо разбудил своего спутника.

Яркий свет ослепил мальчика, и он не сразу заметил среди стволов неожиданных посетителей. Однако их вид не испугал и даже не удивил его — судя по реакции, он уже знал этих людей.

Когда тощие гиганты подошли ближе, я понял, почему они напомнили мне богомолов — дело было не только в какой–то бестелесности их облика, иссушенных руках и ногах, но и в маленькой голове, мерно кивавшей в такт неторопливым шагам. На удлиненном лице выделялись холодные, словно подернутые льдом, голубые глаза, рассеянный взгляд которых, похоже, не мог сосредоточиться ни на каком конкретном предмете; тело покрывала белесая шерсть — единственная защита существ от промозглости затопленного леса.

Парнишка весело и слегка покровительственно заговорил с ними, и в ответ раздались неожиданно мощные басовитые звуки, среди которых явственно выделялись отдельные слова, что существенно отличало язык лесных жителей от кантиленной лексики нимфеев.

Разглядывая пришельцев, я понял, что лучшие дни их племени давно миновали. Чудовищные условия жизни — во мраке и сырости — уже наложили отпечаток деградации на их облик, что выражалось хотя бы в унылой покорности и заторможенности восприятия. Они вызвали во мне какую–то щемящую жалость, словно оставшиеся без матери щенки. Инстинктивно я понял, что передо мной изгои человеческого общества.

Можно предположить, что когда–то их оттеснили в эти непригодные для жизни места могущественные монгольские племена. Не в состоянии выбраться отсюда, люди постепенно приспособились выживать в невыносимых условиях, но жестоко поплатились за это, почти утратив человеческий облик.

Возможно, самая здоровая часть побежденных смогла покинуть эти места — и тогда возникли племена нимфеев и синегубых. Но весьма вероятно, что и те и другие не имели ничего общего с обитателями гнилого леса, и их происхождение имело иные корни: нельзя сбрасывать со счетов как эволюцию, так и социальные катастрофы.

Мой спутник тем временем что–то велел им, и они принялись покорно толкать плот, признавая даже за ребенком право повелевать ими. Несмотря на казалось бы замедленные движения гигантов, плот неожиданно быстро заскользил по воде. Освободившись на время от весла, я смог всласть налюбоваться сверкавшей рекой. Расходившиеся от нашего суденышка волны отливали перламутром и, разбиваясь о стволы, радужным фейерверком осыпались вокруг них. Черные тени деревьев, ложась на серебро вод, создавали иллюзию тонкой чеканки, но в отличие он неподвижных линий ювелирных изделий постоянно видоизменялись, струились, переливались. Пытаясь докопаться до причин необычного явления, я склонился над бортом и, чтобы проверить возникшую догадку, зачерпнул ладонью немного сверкающей воды. Рука тут же засветилась. Стряхнув на настил огненные капли, я внимательно рассмотрел их и обнаружил множество комочков испускавшей свет слизи.

Впоследствии мы выделили из воды зооспоры водорослей, которые в период размножения передвигались при помощи жгутиков и фосфоресцировали. Постепенно река сузилась, течение подхватило плот и понесло его на глубину. Дно ушло из–под ног даже у наших долговязых помощников, и, вдоволь нахлебавшись воды, они выбрались на мелководье.

Увеличившаяся скорость водного потока разорвала сплошной покров зооспор, и свечение пошло на убыль. В жалких отсветах недавнего великолепия я увидел, как унылая троица выбралась на берег, и помахал им на прощанье рукой. Они ответили мне раскатистыми криками, а затем гуськом побежали в глубь леса, оставив в моей душе горький осадок от фатальной обреченности этих существ.

Отдохнув за несколько часов безделья, я снова взялся за весло. Реку окутывал мрак, и мне вдруг померещилось, что любой гребок может оказаться последним — река внезапно сорвется в невидимую бездну, увлекая за собой и нас. Ребенок снова уснул, и ничто больше не могло помешать печали обрушиться на меня.

Признаюсь честно — дух мой был почти сломлен. Прежде я неоднократно попадал в разные переделки, но всегда чувствовал рядом дружескую поддержку. Да и, в сущности, трудности, встречавшиеся на пути, никогда не выходили за привычные рамки — я был готов к ним. А сейчас, оказавшись лицом к лицу с существами, словно явившимися из жутких сказаний, я почувствовал себя на грани нервного срыва.

Теперь я как–то неотчетливо воспринимал действительность. С трудом удерживая в руках неуклюжее весло, я подчас вдруг видел себя на освещенной городской улице или внезапно оказывался на смотровой площадке маяка. В минуты просветления я отдавал себе отчет в том, что внезапно могу покинуть плот, чтобы где–нибудь «прогуляться», и утону, так и не вызволив Сабину. Перенапряженный мозг тут же выдал сигнал СОС, и я решил дать ему отдых. Отметив, что вроде бы начинается рассвет, я вытащил на настил весло и прилег возле мальчика…

Глава 6. БУРЯ

Когда я очнулся, солнце уже давно взошло, и, хотя его то и дело скрывали клубившиеся тучи, стояла невыносимая жара. Плот стремительно двигался по неоглядной водной глади, в которую теперь превратилась светящаяся река.

Мой спутник исчез. Однако я даже не успел испугаться, поскольку сообразил, что вряд ли плот мчится сам по себе.

Заглянув за корму, я увидел в воде парнишку, который бодро толкал наше судно. Заметив меня, он вынырнул на поверхность и сообщил, что страна синегубых уже совсем неподалеку.

На мое предложение отдохнуть мальчик ответил отказом, и тогда я стал помогать ему, устроившись с веслом на носу плота.

Солнце окончательно скрылось за плотными тучами, неподвижный горячий воздух обжигал гортань, наэлектризованные волосы поднялись дыбом — все предвещало грозу. А на показавшемся вдалеке берегу она уже бушевала в полную силу: высокие деревья гнулись под ветром, словно тростник, небо затянули поднятые с земли пылевые вихри.

Вскоре первые отзвуки надвигавшейся бури настигли и нас — озеро взбаламутила беспорядочная толчея крутых волн, стремившихся разбить плот. Объединенными усилиями мы быстро гнали его к берегу, но, когда до суши оставалось не более ста пятидесяти ярдов, небо обрушило на нас всю свою ярость.

Огромные волны швыряли плот, словно щепку. Временами он попадал в водовороты, вызванные смерчем, и буквально всасывался в бездну, но каждый раз озерная вода выталкивала несчастное суденышко на поверхность, где его нещадно стегали потоки ливня.

Я чувствовал, как бревна подо мной начинают расползаться. Очередной вал окончательно расколотил плот, и меня поглотила кипящая пучина. Отчаянно работая ногами, я безрезультатно пытался пробиться наверх, но неожиданно какая–то сила подхватила меня и стремительно вынесла к берегу. Выкашляв набравшуюся в легкие воду, я заметил, что рядом сидит кареглазый парнишка и участливо смотрит на меня.

Оказалось, что с приближением бури он нырнул на глубину и, увидев, как развалился плот, а я начал тонуть, поспешил мне на помощь.

Теперь над озером разразилась гроза. Вероятно, население этого края никогда воочию не видит подобного буйства стихии, благоразумно пережидая катаклизмы на глубине. Поэтому сверкание небесного огня и оглушительный гром испугали ребенка, и, заметив, что он дрожит от ужаса, я велел ему спрятаться в воде. А посмотреть, однако, было на что! Молнии толстыми пульсирующими змеями яростно жалили вспененную воду; от ударов грома ощутимо вздрагивала земля; языки волн лизали низкие тучи, а те в ответ извергали водопады воды, и казалось, что небесная и земная влага стремятся объединиться и явить миру новый потоп, возрождая легенду о Ное.

Уровень воды и в самом деле стал стремительно подниматься, и под ее напором я вынужден был подниматься по каменистым отвалам все выше и выше. Я не боялся, что молнии убьют меня: слишком ничтожной целью выглядела одинокая фигура путника на фоне открытых озерных пространств. Поэтому я решил не терять времени зря и осмотреть берег.

Убежденный, что в такую бурю никто из синегубых не остался на суше, я не боялся неожиданного нападения и стал карабкаться к едва различимым за стеной ливня темным отверстиям пещер.

Расположенные рядами — один над другим — они напоминали неосвещенные окна заброшенного дома, и, чувствуя себя чуть ли не мародером, я с некоторой оторопью принялся методично заглядывать в них.

Неожиданно в одной из пещер верхнего ряда я заметил смутно белевшее лицо. Моя невеста печально смотрела оттуда на бушующие воды озера! Цепляясь за камни, я принялся карабкаться вверх, инстинктивно стараясь производить как можно меньше шума, хотя в оглушительном безумстве бури вряд ли кто услышал бы даже грохот камнепада. Но если дикари не оставили даже дозорных, почему Сабина не попыталась убежать от них? Ответ на этот вопрос я получил, забравшись наконец в пещеру: руки и ноги девушки опутывали прочные веревки.

Увидев при всполохах молний у входа в пещеру странную фигуру — грязную, мокрую, со всклокоченной шевелюрой — пленница слабо вскрикнула и упала без чувств. Кляня себя за неосторожную торопливость, я бросился к девушке, и, называя ее ласковыми именами, принялся развязывать путы.

Вероятно, мои слова пробились сквозь затуманенное сознание, потому что Сабина вскоре открыла глаза, тут же наполнившиеся слезами. Но теперь это были слезы радости!

— Как вам удалось отыскать меня? — со счастливым изумлением воскликнула девушка.

Я в двух словах сообщил о путешествии на плоту, и мы поспешили к берегу.

Теперь, когда рядом со мной снова была Сабина, мне слышались в завываниях бури не угрозы, а звуки победных фанфар. На берегу нас встретил кареглазый парнишка, обеспокоенный моим исчезновением. По–прежнему вздрагивая от каждого удара грома, он тем не менее поднялся из безопасных глубин, намереваясь отправиться на поиски и меня, и Сабины.

В первый момент девушка отшатнулась от темнокожей фигуры, решив, что это один из преследователей, но я пояснил, какую роль сыграл мальчик в нашем воссоединении, и она признательно пожала руку моему преданному спутнику.

Следовало как можно скорее, пока еще грохотала гроза, уйти подальше от пещер, и хотя наш маленький друг безумно боялся молний, он все же вызвался показать дорогу.

Я заметил, что мальчик успокаивался, как только я прикасался к нему, и тогда, дружно взявшись за руки, мы двинулись в путь. Примерно через полчаса по сигналу нашего проводника мы остановились возле темного входа в пещеру.

— Ты предлагаешь нам здесь спрятаться? — недоуменно спросил я. — Зачем? Нам надо спешить к своим! Мальчик обернулся к Сабине, словно предлагая девушке объяснить его выбор. Она внимательно, насколько это позволял ни на миг не прекращавшийся ливень, огляделась по сторонам и кивнула, словно удивившись своей догадке.

— Это выход из подземного лабиринта, по которому похитители притащили меня сюда, — уверенно произнесла она.

— Но этот путь страшно опасен! Должна быть какая–то другая дорога, не связанная с подземельями, — настаивал я.

Наш проводник отрицательно помотал головой и решительно показал в черный зев пещеры, предложив положиться на его знание предстоящего маршрута. Мне ничего не оставалось, как согласиться с ним. Сабина тоже поддержала эту идею.

— Лучше попытаться уйти этим путем, чем снова попасться, — сказала она. — Кроме того, нимфеи не знают, где нас искать, так что на помощь рассчитывать не приходится.

Пожалев о том, что шторм, разбивший плот, утопил и карабин, я выбрал среди бурелома дубинку покрепче, и, снова взявшись за руки, мы шагнули в темноту.

Глава 7. В ЛАБИРИНТЕ ПЕЩЕР

Теперь, когда раскаты грома звучали несколько приглушенно, а сверкание молний больше не тревожило маленького проводника, он совсем успокоился и пошел вперед, что–то негромко насвистывая. Мы осторожно двигались следом, опасаясь споткнуться о невидимые камни, но пол туннеля оказался на удивлении ровным. Однако мощные электрические разряды не утихавшей грозы заставляли сотрясаться каменные своды, и, стоило мне подумать о возможности обвалов, как молния, похоже, ударила в скалы прямо над нашими головами. Свод затрещал, и сверху посыпались осколки камней, один из которых ударил меня в плечо. Когда грохот стих, я окликнул спутников и убедился, что они не пострадали. Перебравшись следом за мальчиком через образовавшийся завал, мы вновь ощутили под ногами ровный пол туннеля.

Мы шли по подземному коридору уже не менее часа. Темнота вокруг больше не казалась такой беспросветной: сквозь невидимые щели в своде и стенах просачивался слабый отсвет дня, и нам не приходилось ощупывать дорогу подобно слепым.

По–видимому, гроза осталась где–то позади — мы давно не слышали раскатов грома, и в подземелье воцарилась тишина, одновременно тревожившая и обнадеживавшая нас. Мальчик уверенно шагал впереди, и вначале я объяснял это тем, что туннель не имел боковых ответвлений. Теперь, уже неплохо различая дорогу, я понял, что дело не в этом: мы несколько раз проходили сквозь большие залы, имевшие несколько выходов, но ребенок ни разу не усомнился в выборе нужного коридора.

— Интересно, что помогает парнишке отыскивать правильный путь? — спросил я Сабину.

— Представьте, я уже задавала себе тот же вопрос, — чуть нервно рассмеялась девушка. — Я пыталась запомнить путь по которому синегубые тащили меня, но запуталась во всех этих ответвлениях, а они проскакивали их сходу. Вероятно здешние аборигены обладают особым чувством пространства свойственным, например, перелетным птицам.

— Вероятно, вы правы, — согласился я. — Возможно, это качество развилось у них из–за долгих путешествий под водой.

— Да и видят они гораздо лучше нас, даже в темноте, — вздохнула Сабина.

Минуло еще два часа, и вот впереди стал разливаться зеленоватый свет. Немного погодя мы вступили под своды величественного зала, всю левую часть которого занимало озеро. Его воды простирались и дальше — в широкую галерею, озаренную вдали ярким светом. Именно его отблеск, падая на воду, а затем многократно отражаясь от стен, и наполнял светом пещеру. Шум наших шагов спугнул каких–то больших птиц, и они, мерно взмахивая широкими крыльями, устремились вдоль галереи к свету.

Судя по всему, наше путешествие по темным подземельям подошло к концу. Вместе с радостью накатила усталость, и мы присели на прибрежные валуны. Наш проводник знаками показал, что ненадолго оставит нас и нырнул в неподвижные воды. Мы были рады и нежданному отдыху, и возможности остаться наедине. Я обнял Сабину за плечи, она доверчиво опустила головку на мое плечо, и словно по мановению волшебной палочки исчезли все тревоги и печали.

Мне подумалось, что выпавшие на нашу долю опасности и невероятные приключения только усилят любовь, скрепив ее навеки общими воспоминаниями о пережитом.

Глава 8. ЖИТЕЛИ ПОДЗЕМНЫХ ОЗЕР

Вскоре наш проводник вернулся, и путешествие продолжилось.

На этот раз мы шли по мрачному коридору, под которым текла река — мы видели внизу ее сонные воды сквозь трещины в камнях. Вековые испарения пронизали сыростью и холодом каменные стены, с низкого свода сочились ледяные струйки, временами заставляя нас ежиться, и тем радостнее приветствовали мы освещенную яркими лучами солнца долину, куда наконец вывел нас этот унылый туннель. По ослепительно синему небу мчались облака, как отзвуки дальней грозы, и их тени стремительно скользили по вертикальным скалам, окружавшим долину.

Приглядевшись, я понял, что в действительности мы оказались в огромной пещере, свод которой обрушился еще в незапамятные времена. Его гигантские осколки давно поросли травой и кустами, и только кое–где среди зеленого покрова торчали источенные временем камни, напоминая сброшенных со своих пьедесталов идолов. По отвесным стенам змеились лианы, а на скальных выступах примостились небольшие деревья.

Миновав открытое пространство, мы вновь вступили в подземные лабиринты, чтобы вскоре снова оказаться под открытым небом.

Туннели чередовались зелеными долинами, в которые некогда превратилась цепь пещер, и мне подумалось, что подобный гигантский катаклизм мог произойти лишь в результате мощного землетрясения.

После полуторачасового перехода мы оказались возле огромного озера, в которое впадала многоводная река, низвергавшаяся с двадцатиярдовой высоты. Вид этого водопада ошеломил меня: я никак не ожидал увидеть под землей некое подобие Ниагары, сходство с которой подчеркивала и огромная — не менее семидесяти ярдов — ширина водного потока.

Теперь мальчик почти бежал, нетерпеливо оглядываясь и жестами торопя нас.

Обогнув высокий скалистый мыс, мы поняли, к чему он так радостно стремился: от расположенных в отдалении хижин навстречу нам бежала толпа людей, удивительно похожих на нашего маленького друга.

Я уже отмечал, что его облик соответствовал нашим представлениям о европеоидах, и теперь, увидев его сородичей, Понял, что не ошибся.

Как выяснилось позднее, это племя было оттеснено в подземелья, как слабейшее. Их слабость объяснялась замедленной по сравнению с другими эволюцией: об этом, в частности свидетельствовало и большее, чем у нимфеев или синегубых сходство с нами.

Сначала я предположил, что мало изменившийся внешний вид говорит о позднем, возможно через сотни лет, переселении в эти места, но потом отказался от подобной теории.

Выяснилось, что далекие предки нашего юного друга попали сюда почти следом за обитателями гнилого леса, но те сумели изгнать их с относительного мелководья к подземным рекам. Что касается синегубых, то они, по–видимому, отпочковались от подземных жителей и, как наиболее жизнеспособная часть племени, сумели вернуться на поверхность, а вот нимфеи, похоже, совершенно самостоятельное племя, пришедшее с западных равнин Азии и приспособившееся к жизни озерного края.

Удивительно то, что среди этих весьма схожих по образу жизни племен не существует смешанных браков, а отсутствие свежей крови ставит их на грань вымирания — примером могут служить несчастные тощие великаны. Существует ли прогресс в развитии синегубых или нимфеев, еще следует определить, а вот подземным жителям явно грозит повторение участи их давних врагов из затопленного леса.

Воспользовавшись благоприятным случаем, приведшим нас в подземное поселение, я с воодушевлением принялся за научные наблюдения. Пример местных племен неоспоримо доказывал, что условия жизни продолжают влиять на человека, непосредственно формируя его, хотя это и не желает признавать наш слишком самонадеянный разум. Я мечтал со временем проникнуть в тайны происхождения странной популяции человечества, но более всего меня интересовало их восприятие окружающего мира. И в то же время меня терзала мысль об участи обнаруженных нами племен, когда армии исследователей всех мастей ринутся изучать новые объекты, мечтая только о толстых научных трудах. Как много живого уже погубила тяга к научным исследованиям и экспериментам!

Я подумал, что для сохранения этого уголка Земли, было бы куда полезнее, если бы мы погибли в бесконечных болотах. Эта мысль, сформулированная с искренностью, достойной философов–позитивистов, потрясла меня: ведь в этом случае погибла бы и Сабина! Но что толку страдать от гипотетических ужасов, когда впереди маячили весьма реальные перспективы гибели неповторимых образчиков эволюции. Утешало лишь то, что не многие смогут одолеть безлюдные пространства, отделявшие цивилизованное общество от затерянных в неизвестности болот, и форсировать сами болота — во всяком случае, в ближайшие десятилетия. Я надеялся, что жители озерного края, с легкостью усвоившие наш язык, смогут успешно защитить свои владения, да и среди возможных колонистов вряд ли найдутся любители болотистых пространств, когда повсюду пустует масса плодородных земель.

Несомненное радушие новых знакомцев проявилось в том, что, после обильного угощения, в нашу честь устроили удивительно красивое представление в водах подземного озера. Правда, сородичи кареглазого мальчика уступали нимфеям в грациозности и способности подолгу оставаться в воде, но общий рисунок танца потрясал своей изысканностью.

Мы ощущали себя в полной безопасности и всей душой наслаждались миром и покоем. Долгий день уже клонился к вечеру, и я решил заночевать у этих гостеприимных людей, чтобы хорошо отдохнуть, а поутру отправиться на остров нимфеев. Казалось, все беды остались позади, и нас ждет безоблачное будущее.

Глава 9. НОЧНАЯ ТРЕВОГА

Нам предложили на выбор несколько пустовавших в это время года хижин, и еще до того, как над долиной угас последний луч солнца, утомленная долгим путем Сабина уже спала сладким сном на охапке душистого сена. Я решил не оставлять девушку одну и устроился возле двери. Снаружи, под навесом из ивовых прутьев, расположился наш верный паж, а его сородичи пообещали выставить надежные караулы. Тронутый их заботой, я безмятежно уснул.

Среди ночи меня разбудил гомон возбужденных голосов. Я выглянул из хижины и в ярком свете луны заметил группы чем–то взволнованных жителей поселка. Они переговаривались и махали руками, временами указывая в сторону озера. Там пылал костер, вокруг которого сидели старики подземного племени, окруженные плотным кольцом вооруженных копьями людей. Приглядевшись, я опознал в них синегубых, среди которых выделялся своей спесивой осанкой коренастый дикарь, похитивший Сабину.

Во мне заклокотал гнев. По своей природе не склонный к насилию, сейчас я готов был собственными руками задушить наглого мерзавца! Но вовремя обуздав свой яростный порыв, приготовился терпеливо дождаться окончания этих ночных «посиделок».

По–видимому, у костра заседал Совет старейшин. Шум, разбудивший меня, производили синегубые: они стучали копьями и что–то воинственно выкрикивали, стараясь, вероятно, запугать стариков. Внезапно пришельцы все разом отпрыгнули от костра и помчались в сторону нашей хижины, но путь им преградила сотня решительно настроенных молодых жителей деревни. Вынужденные отступить, синегубые недовольно вернулись к костру и снова окружили стариков, едва ли не силой вынуждая тех принять какое–то решение. Тогда один из старейшин — высокий представительный старец с горделивой осанкой — гневно поднялся и, расшвыряв ударом ноги горящие поленья, что–то строго сказал. Шум тут же стих. Непрошеные гости отправились вдоль берега озера, где вскоре разложили костер, а отряд местных парней окружил нашу хижину, стараясь не смотреть в мою сторону.

Сабина по–прежнему спала, и я решил выяснить, что же все–таки происходит. Решительно распахнув дверь хижины, я вышел наружу. В деревне никто не спал. Бордствовали и синегубые. Я буквально физически ощутил витавшее в воздухе чувство тревожного ожидания чего–то скверного. Об этом говорили расстроенные лица наших гостеприимных хозяев и безутешные слезы моего маленького друга. Я стал расспрашивать мальчика и из его ответов понял, что синегубый предводитель настаивал на выдаче ему Сабины, ссылаясь на то, что она — похищенная у него собственность. Совет Старейшин решительно отказался выдать свою гостью, но пришельцы, похоже, ждут подкрепления, и что произойдет тогда — неведомо никому. Покинуть деревню мы тоже не могли: за ее пределами нас немедленно схватят синегубые. Мы с Сабиной оказались в ловушке.

Я вернулся в хижину, терзаясь сознанием собственного бессилия, и присел возле спящей невесты. Внезапно она открыла глаза, и милая улыбка счастливого пробуждения тут же сменилась тревогой.

— Что–то случилось? — обеспокоенно спросила девушка.

Я поведал ей о событиях ночи.

— Неужели жители деревни выдадут нас?

— Вряд ли, но их так мало.

Сабина приоткрыла дверь и окинула взглядом безрадостную картину — молчаливую толпу подземных жителей, кружок Старейшин в центре деревенской площади и воинственных синегубых у кромки берега. Они не выпускали из рук копий и не сводили глаз с нашей хижины: я отчетливо видел сверкание их по–волчьи зеленых глаз. Девушка невольно отпрянула от двери и в ужасе прижалась ко мне. Я гладил ее волосы и шептал слова утешения, сам не веря тому, что говорил. Неожиданно снаружи снова послышался шум голосов. Мы отворили дверь. Близилось утро, луна почти скрылась за высокими скалами, окружавшими долину, но и в этом ущербном свете я заметил возле высоких фигур стариков еще один силуэт.

Радостно охнув, я показал на него Сабине: ошибки не было — на площади стоял Плонг!

Мы выскочили из хижины и бросились к нему. Он так радостно приветствовал нас, что на печальных лицах свидетелей нашей встречи тоже заиграли улыбки. Радость людей перешла в настоящее ликование, когда я представил Плонгу их юного соплеменника и рассказал о том, что он сделал для нашего спасения.

Глава 10. ПОЯВЛЕНИЕ НИМФЕЕВ

Мы не стали больше возвращаться в хижину, а, присев возле старейшин, принялись ожидать рассвет, тихо переговариваясь с Плонгом и мальчиком. Все понимали, что с первыми лучами зари решится не только наша участь, но и всей деревни. Звезды гасли одна за другой, на востоке появилось голубоватое сияние, и лучи зари легли на воды озера невесомыми лепестками гиацинтов. Неожиданно речная гладь над кромкой водопада невероятно вспучилась, и в падающих струях замелькали бесчисленные человеческие фигуры.

В ужасе Сабина вцепилась мне в руку, но улыбки Плонга и кареглазого парнишки заставили ее расслабиться. Тем временем вновь прибывшие поспешно выбирались на берег, и теперь стало ясно, что появившееся воинство далеко не однородно: приплывшие по подземной реке нимфеи устремились к нам, а синегубые присоединились на берегу к своему передовому отряду. Пока мы рассматривали пловцов, Совет старейшин поднялся на расположенный поодаль невысокий холм, вокруг которого торжественно выстроилось все племя. Синегубый предводитель в сопровождении трех старейшин своего племени расположился слева от Совета, а место справа заняли Плонг и трое нимфеев. Внезапно все разрозненные кусочки мозаики сложились в единую картину. Я понял, что Плонгу удалось каким–то образом проследить за нашими перемещениями, явиться сюда, чтобы уточнить обстановку, и срочно вызвать на помощь нимфеев. Скорее всего, огромную роль здесь сыграли рыбы или птицы, выполнявшие поручения Плонга. Во всяком случае, нимфеи прибыли одновременно с синегубыми — и таким образом шансы последних в решении спора в свою пользу упали до нуля. Я поделился своими соображениями с Сабиной, и она согласилась со мной. Я даже не думал, что обсуждение межплеменного спора будет обставлено настолько торжественно!

Выслушав претензии сторон, Совет старейшин вынес свое решение, и его поддержали даже синегубые, которым, по–видимому, надоели сумасбродства молодого предводителя. Тот удалился в мрачном молчании, и никто из соплеменников не последовал за ним. Мгновенно все забыли о неприятном инциденте, и в долине воцарилось веселье. Наше счастливое избавление все три племени решили отметить грандиозным водным праздником, тем более великолепным, что декорацией к нему служил величественный водопад. Наш верный маленький паж не принял участия в феерии, поскольку все еще побаливало плечо, и теперь вместе с нами наблюдал за представлением. А Плонг одним из первых бросился в воду и бесследно затерялся среди переплетавшихся в танце фигур — во всяком случае, мы с Сабиной больше его не видели.

Удивительное зрелище вновь заворожило нас своей неземной гармонией, врачующей душевные раны, и мы принялись мечтать, как вернемся домой — вместе с Дэврезом и остальными участниками экспедиции. Мы не замечали времени, зачарованные разворачивавшимся перед нами действом, как вдруг чудовищный удар отбросил меня от Сабины.

В следующий миг девушку, словно сухой листок порывом ветра, подняло над землей и стремительно повлекло прочь от ликующей толпы. С трудом поднявшись на ноги, я увидел темнокожего безумца, мчавшегося к скалам с перекинутой через плечо Сабиной. Он явно хотел добраться до реки и уже вступил на ведущий вверх узкий карниз, по одну сторону которого поднималась вертикальная стена, по другую зиял обрыв, ощетинившийся возле уреза воды остроконечными скалами. Следом за похитителем бежал кареглазый мальчонка и что–то громко кричал. Его крики заставили всех, находившихся на берегу, тоже устремиться в погоню, и теперь — кроме мальчика и меня — синегубого мерзавца преследовала целая толпа разъяренных людей. На миг он остановился, оскалив в злобной усмешке зубы, и что–то повелительно крикнул ребенку — тот только молча помотал головой. Свирепый взгляд, брошенный синегубым на меня, не оставлял сомнений в его намерениях, и я ускорил бег. Узкий карниз, по которому мы лезли вверх к реке, не являлся монолитной плитой; его составляли разномастные скальные выступы, подчас неплотно прилегавшие друг к другу. Я заметил, что один из камней расположен существенно ниже общего ряда, словно готовый присоединиться к своим собратьям внизу. Похититель никак не мог миновать его, и это увеличивало мои страхи за девушку.

Тем временем мальчик догнал синегубого и вцепился в его ногу. Злодей резким движением стряхнул ребенка в пропасть, и тот разбился о скалы: кровь окрасила воду, в которой так недавно шумел праздник. На миг все вокруг стихло. Казалось, от такого гнусного убийства замерли даже волны, а потом тишину прорезал страшный крик ненависти жаждущих мщения людей. Я прыгнул вперед, стараясь схватить безумца, но тот, стремительно перебежав по ненадежному камню, сильным ударом обеих ног выбил его из карниза. Мы оказались отрезанными от похитителя, и тот, поняв, что победил, разразился чудовищным хохотом.

Мы беспомощно остановились перед широким провалом, образовавшимся на месте карниза, а синегубый, перекинув бесчувственное тело девушки на другое плечо, неторопливо направился к зиявшему наверху отверстию пещеры. Еще немного, и он скроется из виду. Мне страшно было даже подумать, что сотворит обезумевший дикарь с беззащитной девушкой, но я не знал, что могло бы остановить его.

Вот когда я действительно пожалел, что мой карабин покоится на дне озера неподалеку от пещер синегубых! Несколько брошенных преследователями гарпунов не достигли цели, и мое сердце болезненно сжалось.

Неожиданно со стороны озера послышался какой–то металлический лязг. Похититель тоже услышал его и, стремительно опустив тело девушки на карниз, стал поворачиваться к воде. В этот миг прозвучал выстрел, и пуля, выпущенная из карабина, не дала закончить последнее осознанное движение синегубого предводителя: уже мертвый, он рухнул в пропасть следом за своей недавней жертвой. Я повернулся к озеру: с маленького покачивавшегося плота на нас невозмутимо взирал Жан–Луи Дэврез, командир нашей экспедиции, а меткий Лашаль с улыбкой перезаряжал свой карабин.

По дороге к озеру нимфеев Дэврез рассказал нам, как Плонг вместо того, чтобы участвовать в празднестве, поспешил к ним и провел плот по тайным подземным ручьям прямо к месту трагедии. Мы провели среди нимфеев еще полтора месяца, и наше беззаботное существование омрачали только мысли о безвременно погибшем мальчике, проявившем бесстрашие, отвагу и невероятную преданность. Эта печаль и сейчас с нами.

Когда болота замерзли, наша экспедиция тронулась в обратный путь. В начале мая 1892 года мы возвратились в Париж, и Дэврез представил Академии отчет, ставший основой обширной программы исследований обнаруженных нами земель. В июле мы с Сабиной отпраздновали свадьбу, на которой веселилась масса народа, в том числе и полный состав нашего отряда.

Теперь, когда мы зимними вечерами зажигаем камин, в пляске огня нам видятся удивительные танцы обитателей озерных пространств и вновь возникает в ушах завораживающее пение воды, вызывая в сердце светлую грусть.

Неведомый мир

Ксипехузы

Леониду Эннику, другу и почитателю.

Жозеф Рони старший

1. Неведомые

Это было за тысячу лет до того, как возникли первые поселения, из которых потом выросли Ниневия, Вавилон, Экбатан.

Вечерело. Кочевое племя пжеху со своими, ослами, лошадьми и прочим скотом шло через девственный лес Кзур, пронизанный косыми лучами солнца. Разноголосый птичий гомон становился громче. Все очень устали и молча шли вперед, отыскивая поляну, где можно будет возжечь священный огонь, приготовить вечернюю трапезу и заснуть, укрывшись от диких зверей за двойным кольцом красных костров.

Облака стали опаловыми; призрачные видения наплывали с четырех сторон, боги ночи убаюкивали все живое, а племя шло и шло. Но вот прискакал дозорный – он принес весть, что невдалеке есть поляна и чистый родник. Трижды разорвал тишину протяжный крик радости. Кочевники оживились. Послышался смех детей, даже лошади и ослы, привыкшие по возгласам кочевников и дозорных узнавать о близкой стоянке, вскинули головы и зашагали бодрее. Открылась поляна. По ней среди мхов и зарослей кустарника пробивал себе дорогу живительный источник. И вдруг кочевники увидели необычное.

На другой стороне поляны светилось кольцо каких–то голубоватых полупрозрачных конусов с темными извилинами. Они не были высокими, примерно по пояс человеку, и у каждого внизу, почти у самой земли, горела ослепительная звезда. Позади конусов виднелись такие же странные вертикально стоящие призмы, белесые с темными полосами на поверхности, как на березовой коре. Кое–где высились бронзовые с зелеными точками цилиндры: одни тонкие и высокие, другие приземистые и широкие. У самого основания и конусов, и цилиндров, и призм сверкали такие же звезды.

Кочевники замерли, оцепенев. Суеверный страх сковал даже самых отважных. Но стало еще страшнее, когда Неведомые на сумеречной поляне зашевелились. Звезды их замигали, конусы вдруг вытянулись в длину, цилиндры и призмы зашипели, словно на раскаленные камни плеснули воды, – и все они, стремительно набирая скорость, понеслись прямо на кочевников. Племя, как завороженное, смотрело на них, не двигаясь с места. Неведомые налетели на людей. Столкновение было страшным. Воины, женщины, дети снопами валились на землю, как бы сраженные незримыми молниями. Невыразимый ужас вернул силы живым и, словно у них выросли крылья, они бросились врассыпную. Сомкнутые ряды Неведомых тоже разъединились и окружили племя, безжалостно преследуя свои жертвы.

Однако их таинственное оружие убивало не всех: одни падали мертвыми, другие – только оглушенными, но никто не получал ранений. Лишь из носа, глаз и ушей убитых вытекало несколько красных капель. Оглушенные после недолгого беспамятства вскакивали на ноги и снова, почти не разбирая дороги, в полутьме, бежали прочь от Неведомых.

Какова бы ни была сущность Неведомых, они действовали скорее как живые существа, а не как слепые силы природы. Они легко меняли скорость и направление, выбирали себе жертву, не путая людей с растениями или животными.

Вскоре самые быстроногие заметили, что преследование прекратилось. Утомленные и разбитые, они все же осмелились обратить лица к таинственному лесу, где светящиеся Неведомые продолжали выискивать жертвы, хотя меж деревьев уже разливалась тьма. Чаще всего они нападали на воинов, оставляя без внимания женщин, детей и стариков.

Это страшное побоище, разыгравшееся в преддверии ночи, выглядело издали еще ужаснее, еще непостижимее для разума варваров. Воины снова едва не обратились в бегство. И только заметив, что Неведомые прекращают преследование и останавливаются, очевидно, будучи не в силах пересечь некую определенную черту, кочевники остались на месте.

За этой чертой любому, даже совершенно обессилевшему и беспомощному беглецу больше не угрожала никакая опасность. Кочевники, затаив дыхание, наблюдали, как еще полсотне их соплеменников удалось спастись, перейдя незримую черту. Это немного успокоило ошеломленных людей, и они стали поджидать своих товарищей, жен и детей, избегнувших гибели. А их вождь, храбрейший из воинов, преодолел, наконец, сверхчеловеческий ужас, вызванный внезапным нападением; вновь обретя твердость духа, он приказал разжечь огонь и затрубил в буйволовый рог, сзывая разбежавшееся племя. Один за другим собирались несчастные. Многим отказали ноги, и они ползли, цепляясь руками за землю. Женщины с их неукротимой материнской любовью уберегли своих малышей и вынесли их невредимыми из этой страшной сумятицы. На звук рога вернулось также множество ослов, лошадей и быков; они были не так напуганы, как люди.

Ночь прошла в мрачной тишине, без сна. Даже воины дрожали от страха. Но вот наступило утро и бледный свет робко просочился сквозь листву. Потом к небу вознеслись звонкие птичьи трели и яркие краски зари, славя жизнь, отогнали ужасы мрака. Вождь собрал людей и стал выкликать их по именам. Половина воинов – около двухсот – не откликнулась на вызов. Женщин погибло мало, а дети почти все уцелели. Когда закончилась перекличка и были навьючены животные (их погибло мало, ибо во время внезапных катастроф инстинкт оберегает животных лучше, чем разум – человека), вождь расположил племя в походном порядке и велел всем ждать. А сам он в одиночку, с побелевшим лицом направился к поляне. Никто не нашел в себе смелости последовать за ним даже на почтительном расстоянии. Он направился туда, где расступались деревья, пересек замеченную накануне границу, остановился и стал наблюдать.

Утренний воздух был свеж и прозрачен, вдали журчал ручей, а на его берегах источало сияние фантастическое воинство Неведомых. Их цвет слегка изменился. Конусы выглядели более плотными, их бирюзовая окраска стала зеленее, фиолетовый цвет цилиндров загустел, а призмы приобрели сходство с цветом медной руды. Но звезды их по–прежнему ослепительно сияли, несмотря на яркий дневной свет.

Менялись и очертания кошмарных существ: конусы превращались в цилиндры, основания цилиндров расширялись, а грани призм округлялись. Но вот, как и вчера. Неведомые вдруг зашевелились, их звезды часто–часто замигали. Вождь, медленно пятясь, отступил за спасительную черту.

2. Паломничество

Племя пжеху приблизилось к Святилищу и остановилось у его врат; дальше могли идти только вожди. В глубине Святилища под изображением Солнца–Отца, окруженного звездами, стояли три великих жреца. Чуть ниже, на золоченых ступенях, застыли двенадцать низших жрецов, в чьи обязанности входило заклание жертв. Вождь выступил вперед и подробно поведал об ужасном переходе через лес Кзур. Жрецы выслушали его внимательно и серьезно, смутно ощущая, что столь невероятное событие угрожает их могуществу. Верховный жрец повелел племени принести в жертву Солнцу двенадцать быков, семь диких ослов и трех жеребцов. После жертвоприношений он сказал, что Неведомые – боги, к месту обитания которых надо совершить паломничество.

Все жрецы и вожди захелалов должны были принять участие в походе. И вестники обошли горы и долины на сто лье вокруг того места, где позднее возник город магов Экбатан. И всякий, слушая их мрачный рассказ, содрогался от ужаса. Все вожди тотчас откликнулись на священный призыв. И вот в одно осеннее утро Солнце–Отец пронзило тучи, залило светом храм, и луч его коснулся алтаря, на котором дымилось окровавленное сердце быка. Торжествующий вопль вырвался из груди жрецов и пятидесяти вождей. Сто тысяч кочевников, стоявших снаружи на росистой траве, подхватили клич и повернули обветренные лица к таинственному лесу Кзур. Предзнаменование было благоприятным.

Весь народ во главе со жрецами двинулся к лесу. В три часа пополудни вождь племени пжеху остановил шествие. Перед ними простиралась величавая поляна, которую осень окрасила в рыжие тона и покрыла мертвыми листьями. На берегу ручья жрецы увидели тех, кому пришли поклониться и кого хотели умилостивить, – Неведомых. Ласкали взгляд переливчатые нежные цвета под сенью деревьев, чистый огонь их звезд, спокойный, медлительный хоровод у ручья.

– Мы принесем жертву здесь, – промолвил верховный жрец. – Да будет им ведомо, что мы покоряемся их могуществу!

Старцы согласно склонили головы. Но вот раздался протестующий голос – голос молодого звездочета Юшика из племени ним. Этот юный прорицатель с лицом, бледным от постоянных бдений, требовал приблизиться к Неведомым.

Но седые старцы, уже давно познавшие искусство мудрых речей, одержали верх: тут же воздвигли алтарь и привели жертву – великолепного жеребца, верного слугу человека. Кочевники пали ниц, и бронзовый нож пронзил благородное сердце животного. Жалобный стон разорвал тишину. Тогда верховный жрец спросил:

– О боги, принимаете ли вы нашу жертву?

Неведомые, переливаясь всеми красками и выбирая места, где было больше солнца, продолжали безмолвно кружить меж деревьев.

– О да, – пылко вскричал юный пророк, – они принимают ее!

И не успел удивленный верховный жрец произнести хоть слово, как Юшик схватил еще горячее сердце жеребца и ринулся на поляну. Вслед за ним с воем устремились фанатики. Но тогда Неведомые медленно собрались вместе, заскользили над землей навстречу безрассудным и учинили столь безжалостную расправу, что воины всех пятидесяти племен ужаснулись. Только шесть или семь человек с трудом спаслись от разъяренных преследователей, успев пересечь спасительную границу. Остальные, и вместе с ними Юшик, погибли.

– Эти боги неумолимы! – торжественно провозгласил верховный жрец.

Потом жрецы, старейшины и вожди собрались на Совет. Они решили огородить поляну частоколом, дабы обозначить спасительную черту: ее определили, послав почти на верную смерть рабов. Эта предосторожность сохранила жизнь многим, ибо отныне границу мог увидеть каждый.

Так благополучно закончился священный поход. На время таинственный враг перестал страшить захелалов.

3. Закат

Но спасительная ограда, воздвигнутая по решению Совета, вскоре оказалась бесполезной. Следующей весной Неведомые напали на племена хертот и наззум, без особых опасений толпой проходившие неподалеку от частокола, и устроили жестокое побоище. Вожди, чудом избежавшие смерти, сообщили Великому совету захелалов о том, что Неведомых стало значительно больше, чем в прошлую осень. Правда, как и прежде, враг преследовал людей до определенной черты, но теперь она охватывала большую площадь.

Эта весть испугала захелалов. Кочевники принесли великие погребальные жертвы. А Совет решил уничтожить лес Кзур огнем. Но поджечь удалось лишь его окраины.

Отчаявшиеся жрецы прокляли лес, запретив кому бы то ни было входить в него. Так прошло еще несколько лет.

А потом в одну из октябрьских ночей стан племени зулф, разбитый в десяти полетах стрелы от проклятого леса, подвергся нападению Неведомых. И еще триста воинов расстались с жизнью. И пополз от племени к племени жуткий рассказ о таинственных, смертоносных созданиях. Люди шепотом передавали его друг другу на ухо при свете звезд долгими месопотамскими ночами. Человеку приходит конец. Другие – те, кто захватывает леса и долины, те, кого невозможно уничтожить, – скоро погубят обреченный род человеческий.

Страшная весть леденила сердца, туманила слабый разум кочевников, лишала их сил для борьбы со злом, отнимала их главное оружие – надежду на будущее. Кочевнику было уже не до богатых пастбищ; его усталые глаза с тоской смотрели на небо: он был уверен, что вот–вот остановится ход созвездий. Шел только тысячный год предыстории юной расы, а уже близился ее закат, и человек безропотно стремился навстречу своей судьбе. И этот всеобщий ужас был только на руку бледным пророкам нового, мрачного культа, культа смерти, которые говорили, что Мрак могущественнее Звезд и что он проглотит, погасит священный огонь – блистающий животворный Свет. В пустынях появились тощие отшельники и ясновидцы, надолго застывшие в безмолвных молитвах. Время от времени они приходили к кочевникам и сеяли ужас среди них, рассказывая о своих кошмарных видениях, пророча гибель Солнца и приближение вечной Ночи.

4. Бакун

В те времена жил один удивительный человек, по имени Бакун; как и брат его, верховный жрец захелалов, он был родом из племени птух. Еще юношей отказался он от кочевой жизни, поселившись в живописном тихом уголке, меж четырех холмов, в узкой веселой долинке, где неумолчно журчал прозрачный ручей. Вместо палатки он, подобно циклопам, воздвиг себе жилище из каменных плит. Он был настойчив, приспособил к работе быков и лошадей и вскоре стал снимать со своих земель обильные урожаи. Четыре его жены и тридцать детей жили вместе с ним в этом маленьком раю.

Речи Бакуна не походили на речи других людей, и его давно бы побили камнями, если бы не страх перед его старшим братом, верховным жрецом захелалов. Бакун говорил, что оседлая жизнь лучше кочевой, ибо у человека остается больше сил для совершенствования своего духа. Он говорил, что Солнце, Луна и Звезды – светящиеся тела, а вовсе не боги. Еще говорил он, что человек должен по–настоящему верить лишь в то, что можно измерить, взвесить и сосчитать. Захелалы считали, что ему подвластны магические силы, а потому наиболее смелые иногда приходили к нему за советом. И никогда потом не раскаивались. Было известно также, что он частенько помогает бедствующим племенам, делясь с ними своими запасами.

И вот в страшный час, когда настало время выбора – уйти с плодородных земель или стать беззащитной жертвой Неумолимых богов, – люди вспомнили о Бакуне. Жрецы, поборов самолюбие, отправили к Бакуну трех самых уважаемых своих собратьев. Бакун внимательно выслушал их, расспросил очевидцев, задал множество вопросов. Потом потребовал два дня на размышление. По истечении этого срока он объявил, что отправится изучать Неведомых. Кочевники снова пали духом, ибо думали, что Бакун сразу освободит их земли каким–либо волшебством. Тем не менее вожди с радостью встретили его решение, надеясь на успех.

Бакун поселился вблизи леса Кзур и принялся целыми днями наблюдать за Неведомыми, удаляясь только на время отдыха; он разъезжал верхом на самом быстром жеребце Халдеи, дока не убедился, что его великолепный конь превосходит скоростью самого быстрого из врагов человеческих. После этого он взял на себя смелость подробно изучить пришельцев.

Результатом его наблюдений явилась громадная, состоящая из шестидесяти плит книга доклинописного периода, лучшая из каменных книг, оставленных кочевниками в наследство современному человеку.

Эта великолепная книга, обобщающая терпеливые наблюдения мудреца, описывает совершенно иные формы жизни, которые резко отличаются от наших животных и растительных форм.

Бакун скромно указывает на то, что ему удалось изучить лишь некоторые внешние проявления иной жизни, да и то весьма поверхностно. Становится страшно, когда читаешь об этих существах, названных Бакуном ксипехузами. Беспристрастные подробности, так и не сведенные в единую систему, – о поведении и способах передвижения, о боевых качествах ксипехузов, об их размножении, – которые приводит древний летописец, свидетельствуют о том, что человеческая раса была на краю гибели, а Земля едва не стала обителью существ, о которых нам ничего не известно.

Прочтите прекрасный перевод Б. Дессо, ознакомьтесь с его неожиданными открытиями в области доассирийской лингвистики, с открытиями, которые, к сожалению, больше ценят не на его родине, а за границей, в Англии и Германии. Этот крупнейший ученый предоставил нам самые волнующие отрывки из своего труда. Мы предлагаем их вниманию читателя, надеясь, что они пробудят у него интерес, и он прочтет великолепные переводы мэтра целиком[11].

5. Из книги Бакуна

Ксипехузы, бесспорно, живые существа. Все их движения свидетельствуют о наличии у них воли, желаний, независимости – всего, что отличает живое существо от растений или предметов. Хотя их способ передвижения нельзя ни с чем сравнить – ксипехузы просто скользят над землей, – легко заметить, что их движения вполне осмысленны. Они внезапно останавливаются, поворачиваются, бросаются вдогонку друг за другом, прогуливаются по двое, по трое, оставляют одного товарища, чтобы приблизиться к другому, находящемуся поодаль. Они не умеют лазить по деревьям, но им удается убивать птиц, притягивая их к себе неведомым способом. Я часто видел, как они окружали лесных животных или поджидали их за кустом; зверей они убивают и сжигают. Как правило, они убивают любое животное, если могут его догнать, хотя делают это без всякой видимой нужды, ибо свою жертву они не съедают, а испепеляют.

Труп они сжигают, не разводя костра: десять – двадцать ксипехузов собираются вокруг большого животного и направляют на него лучи своих звезд; один ксипехуз может сжечь только мелкого зверька или птицу. Мне часто удавалось подставить ладонь под луч звезды – кожа начинала разогреваться лишь некоторое время спустя.

Не знаю, можно ли говорить о разных ксипехузах, ибо они постоянно меняют свою форму на одну из трех, иногда даже в течение дня. Цвет их непостоянен, что вызвано, скорее всего, изменениями силы света от восхода до заката. Однако некоторые их оттенки зависят от желаний, даже страстей отдельных существ, разобраться в которых я не смог, хотя тщательно их изучал. Даже простейшие чувства я определял наугад. Мне ни разу не удалось отличить окраску гнева от окраски дружелюбия, что было бы первым открытием такого рода.

Я говорил об их страстях. А еще раньше упомянул о том, что некоторые ксипехузы склонны подолгу проводить время с одними особями и не обращать внимания на других. Я могу теперь назвать это чувство дружбой. Есть у них и ненависть. Если один ксипехуз ненавидит другого, то второй обычно отвечает ему тем же. Когда они раздражены, то приходят в ярость и сталкиваются между собой, словно нападая на крупное животное или человека. Именно эти схватки убедили меня в том, что они – существа смертные, хотя раньше я был склонен думать иначе. Я два или три раза видел, как погибали ксипехузы: они падали, сжимались и окаменевали. Я сохранил несколько этих странных трупов; может быть, позднее благодаря им раскроют тайну ксипехузов. Это неправильной формы желтоватые кристаллы, пронизанные голубоватыми нитями[12].

Узнав, что ксипехузы не бессмертны, я должен был подумать о том, как с ними бороться и как их победить. Об этом я и расскажу ниже.

Ксипехузов легко заметить в чаще, даже если они прячутся за толстыми деревьями, – их выдает светящийся ореол, – и я, полагаясь на своего быстрого жеребца, часто забирался далеко в глубь леса. Я попытался выяснить, строят ли они себе жилища, но мне это не удалось. Они не передвигают камней, не притрагиваются к растениям и не выделывают никаких видимых и осязаемых предметов. Поэтому у них нет оружия в нашем понимании. Они не могут убивать на расстоянии: любое животное, избегнувшее непосредственного соприкосновения с ними, всегда может спастись бегством, чему я неоднократно был свидетелем.

Уже люди злосчастного племени пжеху заметили, что ксипехузы перестают быть опасными за какой–то определенной чертой, которую никогда не пересекают. Но черта эта охватывает все больше и больше земель из года в год, из месяца в месяц. Я должен был найти причину этому явлению. Теперь я наконец знаю: причина этого явления – в постоянном увеличении количества ксипехузов. Закон таков: граница их владений расширяется, как только ксипехузов становится больше, но пока их число остается неизменным, ни один из них не может выйти за существующие пределы обиталища; такова природа их расы. Поэтому один ксипехуз больше зависит от всех остальных, чем человек или животное от себе подобных. Позже мы увидели, как сужались границы владений ксипехузов по мере их уничтожения.

О появлении на свет новых ксипехузов я узнал очень немного, но и это немногое кажется мне очень важным. Они рождаются четыре раза в год, накануне равноденствий и солнцестояний, и только в совершенно безоблачные ночи. Сначала ксипехузы собираются по трое, а потом образуют одну тесную массу в форме сильно вытянутого эллипса. Они остаются в таком положении всю ночь и все утро, пока солнце не достигнет зенита. Потом они расходятся в стороны, и тогда становятся видимыми громадные, парообразные существа.

Постепенно они уменьшаются, становятся как бы плотнее и к концу десятого дня превращаются в янтарные конусы, значительно более крупные, чем взрослые особи. Через два месяца и несколько дней они достигают вершины своего развития, суживаясь до размеров остальных. К этому времени они уже полностью походят на своих собратьев и могут менять цвет и форму в зависимости от времени дня или по собственному желанию. Несколько дней спустя границы владений ксипехузов расширяются.

Когда приближался этот опасный момент, я подстегивал моего славного Куата и разбивал лагерь подальше от леса.

Трудно сказать, есть ли у ксипехузов органы чувств. Но что–то их наверняка заменяет. Они легко различают издалека животное или человека; отсюда следует, что их органы наблюдения, пожалуй, даже лучше наших глаз. Я ни разу не замечал, чтобы они путали растение с животными, даже когда игра света между ветвей, окраска или положение предмета вводили в заблуждение меня самого. Они очень хорошо ощущают размеры; когда нужно сжечь птицу, с этим легко справляется один ксипехуз, но когда попадается более крупное животное, вокруг него собирается десять, двенадцать или пятнадцать ксипехузов – ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы испепелить труп.

Способ их нападения на людей говорит о том, что у них помимо чувства есть и разум, в чем–то схожий с разумом человека, ибо ксипехузы почти не трогают женщин и детей, однако безжалостно уничтожают воинов.

Теперь самое важное: есть ли у них язык? Без малейшего колебания я отвечаю: «Да, есть». И состоит он из знаков, из которых я кое–что смог расшифровать. Если какой–нибудь ксипехуз желает поговорить с другим, он направляет лучи своей звезды на товарища, и тот сразу их ощущает. Если спрашиваемый в это время двигается, он замирает на месте и ждет. Говорящий быстро чертит лучом своей звезды на собеседнике – с любой стороны – короткие световые рисунки, которые светятся какое–то время, а потом тускнеют. После короткой паузы следует ответ. Замыслив нападение или засаду, ксипехузы всегда использовали такой рисунок:

Когда речь шла обо мне (а это случалось часто, ибо ксипехузы прилагали немало усилий, пытаясь уничтожить моего славного Куата и меня), они обменивались таким знаком:

И его всегда сопровождал первый знак:

Обычным знаком призыва был такой рисунок:

На него всегда отзывался тот, кому он был послан. Когда ксипехузы хотели собраться вместе, я наблюдал рисунок, в котором слились очертания всех трех форм, которые они могут принимать:

Ксипехузы обмениваются и более сложными знаками, не относящимися к действиям, похожим на человеческие: смысла их я так и не понял. У меня нет сомнений в том, что они способны мыслить отвлеченно, как и люди, ибо они могут часами стоять и переговариваться друг с другом, явно обмениваясь мыслями.

Моя долгая жизнь вблизи ксипехузов помогла мне, несмотря на их постоянные перевоплощения, узнать некоторых из них поближе, подметить их особенности и даже что–то вроде разницы в характерах. Надо сказать, что уловить различия между ними может лишь упорный и зоркий наблюдатель. Я отличал молчаливых, которые никогда не рисовали слов, от неугомонных ораторов, писавших длинные речи, внимательных – от болтунов, перебивающих друг друга. Некоторые любили уединение, другие явно стремились к обществу себе подобных, жестокие постоянно преследовали животных и птиц, а добрые часто оставляли их в покое. Разве это не признак развитой жизни? Разве не столь же разнообразны поведение, ум и характеры людей?

Ксипехузы занимаются воспитанием молодых. Сколько раз случалось мне видеть, как старый ксипехуз, сидя среди множества юных, показывал им знаки, которые те воспроизводили один за другим. Если же они делали ошибки, он заставлял их начинать сызнова.

Обучение юных ксипехузов больше всего привлекало меня, занимая мои мысли в бессонные ночи. Я чувствовал, что именно эти уроки на заре жизни молодых могут приоткрыть завесу тайны – вдруг блеснет неожиданная мысль и выхватит из глубокого мрака какой–нибудь кусочек целого! Не отчаиваясь, я долгие годы исподтишка следил за такими уроками, пытаясь истолковать виденное. Не раз мне казалось, что я ухватил смутную суть природы ксипехузов, их сверхосязаемую сущность, но она так и осталась недоступной для моих скромных способностей. Я уже говорил, что долгое время считал ксипехузов бессмертными. Но мне довелось видеть, как они гибли в схватках друг с другом. Нужно было скорее найти уязвимое место ксипехузов и оружие против них, ибо, выйдя из леса Кзур на юг, север и запад, они двинулись по долинам к восходу солнца. Ксипехузы угрожали вскоре вытеснить человека с обжитых им земель.

Я вооружился пращей и, как только какой–нибудь ксипехуз оказывался неподалеку, целился и метал в него камень. Но хотя я попадал в них и даже в их звезду, все было тщетно. Они явно чувствовали себя в безопасности и даже никогда не увертывались от моих снарядов. После месяца бесплодных попыток мне пришлось признать, что праща пользы не принесет, и я ее оставил. Тогда я взял в руки лук. Ксипехузы испугались первых же стрел: они увертывались, стараясь не оказываться на расстоянии выстрела. Семь дней я пытался поразить хотя бы одного ксипехуза. На восьмой день несколько существ, видимо увлеченных охотой, пронеслись вблизи от меня, преследуя газель. Я выпустил несколько стрел, но безрезультатно: ксипехузы рассыпались в разные стороны, а я стал гоняться за ними, растрачивая свои боевые запасы. Но едва я выпустил последнюю стрелу, как они начали быстро окружать меня с трех сторон. Только невероятная скорость моего храброго Куата спасла мне жизнь.

После этого случая я исполнился веры и… сомнения. Целую неделю я провел в глубоких размышлениях: мои мысли занимала одна тайна, она отгоняла сон, заставляя меня страдать и радоваться одновременно. Почему ксипехузы так боялись моих стрел? Ведь многие попали в тех, кто охотился, но ни одного из них не поразили насмерть. Я знал, что мои противники умны, и не думал, что их охватывает ужас без особых причин. Нет, как раз все говорило за то, что в определенных условиях стрелы очень опасны для них. Но в каких условиях? Где их уязвимое место? И вдруг истина открылась: мне надо попасть в звезду! Целую минуту страстно и слепо я верил в это. А потом сомнения вновь овладели мною.

Разве я уже не поражал эту цель камнем? Почему же стрела должна быть счастливей?

Стояла глубокая ночь, над головой чернела неизмеримая бездна, в которой мерцали рассыпанные огни. А я думал, охватив голову руками, и думы мои были мрачнее ночи.

Где–то рычал лев, по равнине носились шакалы. Но вот неясный свет надежды вновь забрезжил в моей душе. Может быть, камень пращи больше звезды ксипехузов? А цель надо пронзить острием? Тогда их страх перед стрелой понятен…

Вега медленно вращалась вокруг полюса, близилась заря, и усталость на несколько часов замедлила бег моих мыслей.

И снова с луком в руках я преследовал ксипехузов в их собственных владениях, насколько позволяла осторожность. Но они избегали меня и держались в отдалении. О засаде я и не думал, ибо их способ наблюдения позволял им обнаруживать меня за любым укрытием.

К концу пятого дня одно событие опять показало мне, что ксипехузы уязвимы, но в то же время могут легко, как человек, приспосабливаться к новой обстановке. В тот вечер какой–то ксипехуз без всякого страха понесся прямо на меня. Я удивился, но остался на месте и с волнением в сердце приготовил лук. В рождающихся сумерках ксипехуз был подобен бирюзовой колонне. Вот он приблизился на расстояние выстрела. И я уже пустил стрелу, как вдруг он повернулся и спрятал свою звезду, продолжая надвигаться на меня. Я был так поражен, что едва успел подстегнуть Куата и уйти от опасного противника.

Этот простой маневр, которого раньше не применял ни один ксипехуз, подтвердил еще раз, что наши враги разнятся между собой умом и характером. Одновременно я убедился, что моя догадка об уязвимости звезды верна. Но тут же с огорчением подумал, сколь трудной, чтобы не сказать невыполнимой, станет моя задача, если эту тактику переймут все ксипехузы. Однако после всего, что я сделал ради выявления истины, подобное препятствие только подстегнуло меня, ибо я верил в изворотливость своего ума, способного справиться с любым затруднением.

6. Вторая часть книги Бакуна[13]

Я вернулся домой, Анакр, третий сын моей жены Тэпаи, был прославленным оружейником. Я приказал ему изготовить для меня лук невиданной мощи. Он взял твердую, как железо, ветвь дерева вахам и смастерил мне лук, который стрелял в четыре раза дальше, чем лук пастуха Занканна, сильнейшего лучника из тысячи племен. Ни один человек не смог бы натянуть этот лук. Но я придумал приспособление, которое сделал мне тот же Анакр. Теперь даже женщине стало под силу стрелять из громадного лука.

Я всегда был прекрасным копьеметателем и отменным стрелком из лука. Через несколько дней я настолько привык к оружию, сработанному моим сыном Анакром, что мог попасть в любую цель, даже если она была размером с муху и передвигалась со скоростью сокола.

После этого я вновь отправился в лес Кзур на своем пламенноглазом Куате и опять стал искать встречи с врагом человека. Чтобы усыпить осторожность ксипехузов, я выпускал множество стрел из обычного лука, когда кто–нибудь из них приближался к заветной черте, но стрелы каждый раз падали не долетая. Ксипехузы узнали дальность полета стрелы и на определенном расстоянии чувствовали себя в полной безопасности. Но все же по–прежнему опасались моего лука, никогда не останавливались и прятали от меня звезды, если им не служил защитой лес. Однако моя терпеливость поборола их опасения, и вот на шестое утро несколько ксипехузов расположились на отдых прямо напротив меня под большим каштаном, в трех полетах стрелы обычного лука.

Я тут же выпустил тучу бесполезных стрел. Ксипехузы понемногу успокоились, и их движения обрели плавность и непринужденность первых дней нашей встречи.

Решающий час пробил. Сердце мое сжалось, я почувствовал, как руки мои бессильно опускаются, и замер; ведь от одной стрелы зависело все наше будущее! Если она пролетит мимо цели, ксипехузы вряд ли предоставят мне возможность повторить выстрел и я не узнаю, способна ли рука человека нанести им смертельный удар. Я собрал всю свою волю. Дыхание мое успокоилось, руки и ноги вновь обрели гибкость и силу, а глаз – остроту. Я медленно поднял лук Анакра. Вдалеке, под сенью дерева застыл большой изумрудный конус, и его сверкающая звезда была повернута ко мне. Громадный лук согнулся, стрела со свистом рассекла воздух… и сраженный насмерть ксипехуз упал, сжался и окаменел. Яростный ликующий крик вырвался из моей груди. Я вскинул руки к небу и в экстазе вознес хвалу Единому. Значит, человеческое оружие могло поражать насмерть этих ужасных ксипехузов. Значит, люди могут надеяться на победу.

Уже без страха пел я гимн радости: ведь раньше я боялся за будущее человека, ибо высчитал во время бодрствовании под бегущими созвездиями и синим хрусталем неба, что через два века ксипехузам станет тесен наш обширный мир.

Но когда настала ночь, любимое время для размышлений, ликование сменилось печалью: почему люди и ксипехузы не могут жить рядом друг с другом, почему выживание одних зависит от непреложной гибели других?

7. Третья часть книги Бакуна

Жрецы, старейшины и вожди выслушали мой рассказ с радостью; гонцы донесли добрую весть до самых глухих уголков. Великий совет повелел всем воинам собраться на равнине Мехур–Азар в шестую луну 22 649 года, и пророки стали воспевать священную войну.

Прослышав о великом походе, явилось более ста тысяч захелалских воинов; на помощь нам пришли и другие племена – дзумы, сахры, халдеи. Кзур был окружен десятью рядами лучников, но их стрелы оказались бессильными против ксипехузов. Множество неосторожных воинов погибло, и несколько недель ужас царил среди людей… На третий день восьмой луны я объявил несметным людским толпам, что выйду один против ксипехузов, вооружившись только остро отточенным ножом, и развею сомнения людей, не поверивших моему рассказу. Но мои сыновья Лоум, Демжа и Анакр воспротивились, желая пойти вместо меня.

И сказал Лоум:

– Ты не можешь идти, ибо, если ты умрешь, все поверят в бессмертие ксипехузов и человеческая раса погибнет.

Демжа, Анакр и многие вожди присоединились к его речам, я счел их доводы разумными и остался. Тогда Лоум взял мой нож с рукояткой из рога и пересек границу смерти. Ксипехузы приблизились. Один из них, самый быстрый, коснулся было моего сына, но Лоум, ловкий, как леопард, отскочил, пропустил ксипехуза мимо себя, а затем прыгнул и вонзил острие ножа в звезду. И недвижные толпы увидели: ксипехуз упал, сжался и окаменел. Тысячеголосый крик вознесся к голубому небу, и вот уже Лоум пересек границу и возвратился к нам. Его славное имя вечно передавали из уст в уста.

8. Первая битва

Год 22 649–й, седьмой день восьмой луны.

На заре прозвучали рога; тяжелые молоты опустились на бронзовые гонги, призывая к битве. Жрецы принесли в жертву сто черных буйволов и двести жеребцов. Мои сыновья молились Единому вместе со мной. Солнце разлилось по небу красной зарей, вожди проскакали перед войском, вдохновляя его на битву. Сотни тысяч бойцов издали воинственный клич, стремительно разнесшийся по рядам.

Племя наззум первым встретилось с врагом, и схватка их была ужасной. Вначале неумелые и бессильные против таинственного оружия ксипехузов, воины вскоре познали искусство застигать их врасплох и уничтожать. Тогда все – захелалы, дзумы, сахры, халдеи, ксизоастры, пжарванны – затопили равнину и лес, с ревом, подобным гулу океанского прибоя, окружая безмолвных врагов.

Все смешалось в смертельной схватке; только гонцы беспрерывно сообщали жрецам о гибели сотен людей и о том, как живые мстят за погибших. В этот жаркий час битвы мой быстроногий сын Сурдар, посланный Лоумом, донес мне, что убийство каждого ксипехуза стоило жизни двенадцати нашим. Тяжко стало у меня на душе, сердце мое сжалось и лишь губы шептали: «Да будет так, если это угодно Единому!»

Нас было сто сорок тысяч, ксипехузов – около четырех тысяч, и я сосчитал, что более трети войска погибнет, однако земля останется за человеком. Но что произойдет, если не хватит наших сил?

– Разве это победа? – с печалью шептал я.

Пока я размышлял об этом, шум битвы приближался, и вот из леса выскочили наши воины; испуская отчаянные крики, они со всех ног бежали к границе спасения. Затем из–за деревьев показались ксипехузы – и не поодиночке, как утром, а группами. Они соединились в круги по двадцать, спрятали свои звезды и стали неуязвимыми. Теперь, без страха налетая на наших обессилевших воинов, ксипехузы убивали их сотнями. Это был разгром. Даже самые отважные помышляли лишь о бегстве. Однако я, несмотря на терзавшую душу горечь, терпеливо наблюдал за роковым ходом битвы, надеясь отыскать способ, как обратить поражение в победу. Ибо часто яд, умело употребленный, становится противоядием. И моя вера была вознаграждена. Я заметил, что там, где людей было значительно больше, чем ксипехузов, количество убитых людей быстро уменьшалось: удары врага достигали цели все реже и реже, многие из упавших вновь поднимались с земли после краткого беспамятства, а самые крепкие оставались на ногах даже после многих прикосновений. То же происходило и в других местах побоища, и я заключил, что ксипехузы уставали и их поражающая сила ослабевала.

Наблюдая за халдеями, я подметил еще одну странность. Враг со всех сторон окружил несчастных. Они потеряли веру в свои короткие ножи и, вырвав из земли небольшие деревца, стали пробиваться вперед, действуя ими как палицами. К моему великому изумлению, их попытка увенчалась успехом. Я видел, как десятки ксипехузов под ударами теряли равновесие. Почти половина халдеев вырвалась из окружения. Но – странное дело – те, кто сражался бронзовым оружием, в основном вожди, погибали, едва дотронувшись до противника. Дубинки не причинили особого вреда ксипехузам, ибо упавшие быстро приняли прежнее положение и снова бросились вдогонку за воинами. Мне стало ясно, что эти наблюдении очень помогут нам в грядущих битвах. А пока разгром продолжался. Земля дрожала под ногами побежденных. К вечеру в границах ксипехузских владений остались лишь убитые да несколько сот живых, вскарабкавшихся на деревья. Смерть их была ужасной: ксипехузы сожгли воинов живьем, направив тысячи огней на укрывшихся в ветвях. И их страшные крики еще долго звучали под небесным сводом.

9. Выбор

Наутро мы пересчитали живых. Почти девять тысяч наших воинов погибли; ксипехузов было убито лишь шестьсот. Каждый поверженный враг унес в могилу пятнадцать человеческих жизней. Смятение воцарилось в сердцах, многие выступили против вождей, требуя прекратить сражение. Тогда, невзирая на крики и ропот, я вышел к воинам и начал упрекать их за малодушие. Я спросил их, что лучше – гибель всех или только части. Я доказал им, что через десять лет Неведомые захватят страну захелалов, а через двадцать придет черед халдеев, сахров, пжарваннов и ксизоастров. Я пробудил в них голос совести и сказал, что шестая часть земель, захваченных Неведомыми, уже вернулась к человеку, а враг отброшен в лес. И, наконец, я поделился с ними своими наблюдениями, сообщив, что ксипехузы устают во время битвы и их легко опрокинуть деревянной дубиной и открыть доступ к их звездам.

Великая тишина воцарилась над равниной, и надежда вернулась в сердца воинов, внимавших моим словам. Чтобы укрепить их дух, я также сказал им, что придумал деревянные приспособления для нападения и защиты. Воинов охватило воодушевление, они славили мое имя, а вожди решили поставить меня во главе войска.

10. Замена Сооружения

На следующий день я велел срубить множество деревьев и показал, как мастерить легкие защитные приспособления – решетки, состоящие из двух частей: внешней, длиной шесть локтей, а шириной два, и внутренней, шириной один локоть, а длиной пять. Каждое приспособление защищало шесть человек (двое несли его, у двоих в руках были деревянные тупые копья, а последние два воина держали наизготовку деревянные копья с острыми металлическими наконечниками и луки со стрелами). Теперь воинам стало удобнее, они могли передвигаться по лесу, не опасаясь внезапных нападений ксипехузов. Когда противник приближался, воины с тупыми копьями должны были напасть на него и опрокинуть, открыв звезду, а лучники–копьеносцы – немедля поразить цель копьем или стрелой, смотря по обстоятельствам. Рост ксипехузов едва превышал полтора локтя, и я велел сделать решетки так, чтобы их внешняя часть оказалась во время ходьбы на высоте локтя с четвертью над землей: для этого связующие планки были слегка наклонены. Решетки хорошо защищали от внезапного нападения: ксипехузы двигались только в вертикальном положении и не умели преодолевать неожиданных препятствий. Конечно, ксипехузы могли поджечь решетки – я это предвидел, – но для этого им пришлось бы приоткрыть свои звезды в пределах полета стрелы. К тому же решетки загорались не сразу, и при быстром передвижении чаще всего можно было избежать опасности.

11. Вторая битва

Год 22 649–й, одиннадцатый день восьмой луны.

В этот день произошла вторая битва с ксипехузами. Вожди избрали меня верховным военачальником. Я разделил людей на три войска. Чуть раньше восхода солнца я бросил на Кзур первое – сорок тысяч воинов, защищенных решетками. На этот раз столкновение двух миров было не столь беспорядочным. Племена, разделенные на небольшие группы, стройными рядами вошли в лес, и сражение началось.

Сначала люди воспользовались преимуществами новой тактики, и в первый же час более ста Неведомых расстались с жизнью, а мы потеряли человек десять, ибо ксипехузы были обескуражены. Но они быстро оправились от замешательства и принялись поджигать решетки. В четвертом часу битвы ксипехузы применили более опасный маневр: тесно прижавшись друг к другу, они разгонялись и с лету ударяли по решетке, опрокидывая ее вместе с воинами. Так погибло великое множество людей. Враг снова стал одерживать верх, и отчаяние охватило многих воинов. В пятом часу сражения захелалские племена джох и кемар, а также часть ксизоастров и сахров начали отступать. Чтобы избежать разгрома, я послал к сражающимся с вестью о подкреплении гонцов, защищенных решетками. А сам стал готовить второе войско. Свежим воинам я дал другие наставления: держаться поближе друг к другу и построиться в тесные каре, когда покажутся большие скопления ксипехузов, но ни на минуту не прекращать наступления.

Потом я подал сигнал к битве и вскоре с радостью увидел, что союз племен снова стал побеждать. К середине дня мы потеряли около двух тысяч человек, а ксипехузы – триста существ. И мы снова поверили в победу. Все же к четырнадцатому часу побоища враг опять начал одолевать, ибо число убитых с нашей стороны выросло до четырех тысяч, а ксипехузов погибло только пятьсот. Тогда я бросил в бой третье войско. Битва достигла величайшей напряженности, воинский пыл возрастал от минуты к минуте, но солнце уже опускалось за край земли. Ксипехузы начали наступление на севере Кзура, преследуя там дзумов и пжарваннов; отступление этих племен внушало мне тревогу. Зная, что ночь благоприятствует противнику, я все же протрубил сигнал к окончанию сражения. Наши войска покидали поле битвы в полном порядке. Большую часть ночи мы праздновали успех: воины уничтожили восемьсот ксипехузов, и владения их сократились до двух третей Кзура. Правда, в лесу осталось семь тысяч наших соплеменников, но по сравнению с первым сражением наши потери были не столь уж велики. Я обрел уверенность в победе и замыслил план решающей битвы с ксипехузами: их осталось в живых две тысячи шестьсот.

12. Уничтожение

Год 22 649–й, пятнадцатый день восьмой луны.

Когда красная звезда взошла над холмами, воины были уже построены перед Кзуром и готовы к битве.

Преисполненный надежды на победу, я напутствовал вождей. Протрубил рог, тяжелые молоты звучно ударили в бронзу, и первое войско вступило в лес. Только треть решеток была сделана по старому образцу, остальные были крепче, больше и вмещали двенадцать человек вместо шести. Такую решетку труднее поджечь или опрокинуть.

Первые часы битвы оказались счастливыми для нас: к исходу третьего часа мы уничтожили четыреста ксипехузов, потеряв всего две тысячи воинов. Вдохновленный столь радостными вестями, я бросил в бой второе войско. Обе стороны ожесточились, ибо нас опьянял успех, а противник отстаивал свою жизнь и владения. С четвертого по восьмой час битвы мы отдали не менее десяти тысяч жизней, но ксипехузы заплатили за них тысячью своих, и теперь в глубине Кзура их укрывалось чуть более тысячи. Мои последние сомнения в исходе сражения рассеялись; я понял, что человек останется властителем мира. Однако в десятом часу битвы наше победное настроение было омрачено. Ксипехузы начали появляться только огромными скоплениями и лишь на полянах. Они прятали звезды, а опрокинуть их было почти невозможно. Разгоряченные битвой воины без страха бросились на них. Тогда часть ксипехузов быстро отделилась от остальных, сбила с ног и уничтожила отважных.

Так погибла тысяча человек, а враг особенных потерь не понес. Увидев это, пжарванны закричали, что все кончено; паника охватила воинов, и они обратились в бегство. Многие побросали решетки, чтобы быстрее бежать, и поплатились за это жизнью. Сотня ксипехузов, бросившаяся в погоню, убила более двух тысяч пжарваннов и захелалов.

Страх проник в души людей. Когда гонцы принесли мне эту горькую весть, я понял, что день будет проигран, если мне не удастся вернуть завоеванные позиции удачным маневром. Я тут же отдал приказ о наступлении вождям третьего войска и объявил, что сам поведу его. Я быстро направил свежие силы навстречу бегущим.

Вскоре мы оказались лицом к лицу с ксипехузами. Ослепленные яростью, они не успели перестроиться, и мы окружили их: немногим удалось спастись.

Наш успех возродил мужество в сердцах воинов. И я изменил план битвы, приказав отсекать от главных сил по нескольку ксипехузов, окружать и уничтожать их. Ксипехузы сообразили, что наш способ борьбы губителен для них, и снова стали нападать небольшими скоплениями. Битва двух миров, из которых один мог существовать, лишь уничтожив другой, разгорелась с новой силой. Но всякое сомнение в ее исходе исчезло даже у самых малодушных. К четырнадцатому часу против ста тысяч человек сражалось едва ли пятьсот ксипехузов. И эта жалкая кучка врагов могла передвигаться только в границах шестой части Кзура, что облегчало нам борьбу с ними.

Однако когда сквозь листву деревьев просочился кровавый отсвет сумерек, я, опасаясь засад, прекратил битву. Победа наполнила наши сердца ликованием; вожди предложили мне стать царем всех народов. Я отказался и посоветовал им никогда не вверять судьбы многих людей в руки одного слабого создания, а поклоняться Единому, взяв в земные вожди Мудрость.

13. Последняя часть книги Бакуна

Земля принадлежит людям. За два дня мы полностью уничтожили ксипехузов; мы не оставили ничего – ни дерева, ни кустика, ни травинки там, где скрывались двести последних. С помощью моих сыновей Лоума, Азаха и Симхо высечен на гранитных плитах рассказ о случившемся, чтобы не остались в неведении грядущие поколения.

И вот я снова один на окраине Кзура. Ночь светла. Половина медной Луны висит на западе. Под звездами ревут львы. Между ивами медленно струится река; ее вечный голос шепчет о преходящем времени, о печали смертных. Я обхватил голову руками, сердце мое ноет. Ибо теперь, когда ксипехузы погибли, моя душа скорбит о них и я вопрошаю Единого, почему безжалостной Судьбе было угодно оборвать цветущую жизнь!

Неведомый мир

Родом я из Геддерланда. От наших фамильных владений уцелело всего несколько акров вересковой пустоши и болота, окаймленного соснами, которые скрипят на ветру. Ферма до того запущена, что на ней сохранилось лишь несколько комнат, пригодных для жилья, и, камень за камнем, она ветшает и разрушается. От некогда многочисленного рода осталась одна наша семья: родители, сестра и я.

Жизнь моя, начавшаяся так несчастливо, затем чудесным образом изменилась – я встретил человека, который поверил мне и сумел дать объяснение тому, что дотоле было известно лишь одному мне. Но до этого я много выстрадал, впал в отчаяние и, чувствуя себя совершенно одиноким среди людей, в конце концов начал сомневаться даже в бесспорных истинах.

Я родился не таким, как все. С первых же дней моего появления на свет вызывал всеобщее удивление. Объяснялось это вовсе не особенностями моего сложения (говорили, что я даже выглядел лучше других новорожденных), а цветом кожи. Была она хоть и не яркого, но отчетливо сиреневого оттенка, и при свете керосиновой лампы напоминала по цвету белую лилию, погруженную в воду. Так это выглядело в восприятии всех людей, сам же я вижу иначе – и цвета, и предметы. Кроме этой особенности, были у меня и другие, о которых я расскажу позже.

Хотя родился я с виду вполне здоровым, но рос крайне болезненным, был худым, плаксивым и до восьми месяцев ни разу не улыбнулся. Все уже потеряли надежду меня выходить. Врач из Звартендама заявил, что это – загадка природы, и единственный метод лечения – строгое соблюдение правил гигиены. Но и это не помогало, и я все больше хирел. Ждали, что со дня на день я покину этот мир. Отец, как мне кажется, смирился с этой мыслью, тем более, что ему, добропорядочному голландцу, было не очень–то лестно иметь столь необычного на вид сына. Зато мать полюбила меня еще сильней, и в конце концов ей даже стал нравиться странный оттенок моей кожи.

Дни текли размеренно, когда внезапно на помощь мне пришел случай: поскольку все, что происходило со мной, считалось противоестественным, это событие породило толки и наделало много шума.

Взамен ушедшей служанки в дом взяли девушку из Фрисландии – крепкую, честную, охочую до любой работы, но склонную к выпивке.

Фрисландке–то меня и доверили. Видя, до чего я тщедушен, она решила тайком от всех поить меня пивом, что по ее мнению исцеляло от всякой хвори.

Самое странное, что я и впрямь очень скоро окреп, но с тех пор отдавал явное предпочтение спиртному. Славная девушка в глубине души очень этому радовалась, к тому же ее весьма забавляло недоумение родителей и врача. В конце концов, припертая к стенке, она открыла свою тайну. Отец пришел в страшную ярость, врач негодовал, клеймя невежество и предрассудки. Служанки были строго–настрого предупреждены, меня же забрали из–под опеки фрисландки.

Я вновь стал худеть, чахнуть и, наконец, мать, повинуясь лишь любящему сердцу, вновь перевела меня на пивные дрожжи. Ко мне тотчас же вернулись сила и жизнерадостность. В результате проделанного опыта пришли к выводу, что для моего здоровья алкоголь просто необходим. Отца это открытие повергло в уныние, доктор ушел от ответственности, прописав мне лечебные вина, и с тех пор я стал превосходно себя чувствовать. Теперь в деревне только и было разговоров, что мне уготована судьба пьяницы и дебошира.

Вскоре мои близкие заметили во мне новую странность. Мои глаза, вполне обыкновенные с виду, вдруг помутнели и стали похожими на роговые оболочки, словно надкрылья майского жука.

Врач предрек мне слепоту. Впрочем, он был вынужден признаться, что сталкивается с подобным случаем впервые. Прошло еще немного времени, и зрачок полностью слился с радужной оболочкой.

Обратили внимание и на то, что я мог, не щурясь, долго смотреть на солнце. Я отнюдь не ослеп и могу даже утверждать, что вижу совсем неплохо.

И вот мне исполнилось три года. Соседи считали меня маленьким чудовищем, наверное, я и вправду казался уродом. Фиолетовый оттенок кожи почти не изменился; глаза целиком помутнели. Говорил я плохо и невероятно быстро, зато руки у меня были достаточно ловкими, а сам я мог, прекрасно выполнять движения, требовавшие не силы, а проворства. Никто не посмел бы отрицать, что я грациозен и приятен внешне – если бы не цвет кожи и не строение глаз, я ничем не отличался бы от других людей. Я про» являл себя достаточно смышленым, но в моих знаниях были огромные пробелы, которые никто не пытался восполнить. Ведь кроме матери и служанки меня не любил ни один человек на свете. У чужих я вызывал любопытство, а у отца – чувство постоянного стыда.

И если сначала он надеялся, что я стану таким же, как все, то со временем все его надежды рухнули. Я делался все более и более странным: и по своим привязанностям, и по привычкам, и по характеру. В шесть лет питался почти исключительно пивом и с трудом мог заставить себя проглотить хоть немного фруктов или овощей. Рос невероятно быстро и отличался крайней худобой и подвижностью. С легкостью плавал – держался на воде, как пробка, причем голова погружалась не больше, чем само тело.

Я был необычайно проворен. Бегал, как косуля, перепрыгивая через канавы и легко преодолевая недоступные для других препятствия. В мгновенье ока мог взобраться на верхушку бука или, ко всеобщему восторгу, вспрыгнуть на крышу фермы. Зато быстро уставал, если приходилось поднимать даже совсем легкий груз.

Все эти свойства, вместе взятые, являлись лишь отличительными признаками особой природы, но, увы, из–за них–то меня и считали чужаком, и встречали враждебно, хотя никто не ставил под сомнение мою принадлежность к роду, человеческому. Наверное, я выглядел уродом, но все же не таким, как те, что появляются на свет с рогами, звериными ушами, телячьей или лошадиной головой, с плавниками, без глаз или, наоборот, с третьим глазом, с двумя парами рук или ног или вообще без них. Моя кожа, несмотря на свой удивительный оттенок, все–таки напоминала нормальную, смуглую; глаза не казались отталкивающими, несмотря на непрозрачность. Необычная ловкость была просто особенностью моего организма, а потребность в пиве могла выглядеть заурядным пороком, переданным мне по наследству отцом–пьяницей; кстати, местные крестьяне, как и наша бывшая служанка, усматривали в этом лишь подтверждение своих представлений о пользе пива и правильности своих вкусов. Что же .касается моей быстрой и невнятной речи, разобрать которую было невозможно, то ее часто объясняли недостатками произношения – лепет, сюсюканье, заиканье свойственны многим детям. Таким образом, у меня не было никаких; четко выраженных признаков уродства, хотя моя внешность была весьма необычной и в целом вызывала недоумение. Но о самом удивительном моем свойстве близкие даже не подозревали. Никто не замечал, как сильно мое зрение отличается от зрения остальных.

И хотя какие–то предметы я видел хуже, чем многие люди, но замечал то, чего не видел никто другой. Особенно это проявлялось в отношении цветовой гаммы. То, что называют красным, оранжевым, желтым, зеленым, синим и голубым, мне казалось лишь оттенками серого, близкими к черному. Зато я различал фиолетовый цвет и цвета этой же гаммы, недоступные простому глазу. Позже я установил, что могу выделить до пятнадцати оттенков фиолетового цвета, так же отличающихся друг от друга, как, скажем, желтый от зеленого.

Кроме того, понятия «прозрачный» и «непрозрачный» тоже воспринимались мною иначе. Я плохо вижу сквозь стекло и воду: стекло кажется мне густоокрашенным, вода – тоже, даже если ее совсем немного, но она это свойство проявляет в значительно меньшей степени. Большинство кристаллов, называемых прозрачными, для меня лишь относительно являются таковыми, и наоборот, я могу видеть сквозь тела, которые для обычных людей – непроницаемы. В целом, гораздо больше предметов кажутся мне прозрачными, чем остальным людям; прозрачность и полупрозрачность встречаются моему глазу так часто, что для меня это скорее правило, тогда как непрозрачность – исключение. Таким образом, я умею видеть сквозь деревья, листву, лепестки цветов, железо, уголь.

Однако, при определенном объеме эти тела – например, большие деревья, метровая толща воды, глыбы угля или кварца, становятся препятствием для моего зрения.

Золото, платина, ртуть выглядят черными и непрозрачными, лед имеет черноватый оттенок. Воздух и пар прозрачны, но окрашены, как и многие предметы из стали и чистой глины. Облака не заслоняют мне солнце и звезды. К тому же я отчетливо различаю сами облака, плывущие по небу.

Близкие, как я уже говорил, совсем не замечали необычности моего зрения: они считали, что я неправильно воспринимаю цвета, только и всего. Такое отклонение встречается слишком часто, чтобы уделять ему особое внимание. Кроме того, оно никак не отражалось на моем поведении, поскольку очертания предметов я видел не хуже, а может быть даже лучше, чем большинство людей. Отличить по цвету один предмет от аналогичного ему представляло для меня трудность лишь в том случае, если я видел эти предметы впервые. Когда кто–то при мне называл один жилет синим, а другой – красным, то подлинные, видимые мною цвета не имели для меня значения, синий и красный превращались в чисто мнемонические, то есть способствующие запоминанию понятия.

Из этого вы могли бы сделать вывод, что между цветами, которые видел я, и палитрой красок, принятой среди остальных, существовало какое–то соответствие, как будто бы я воспринимал цвета так же, как прочие люди. Но я уже говорил, что если красный, зеленый, желтый, синий и так далее являются чистыми цветами, наподобие цветов призмы, то я их воспринимаю как оттенки темно–серого. В природе, где ни один цвет не встречается в чистом виде, все происходит иначе: любая вещь, именуемая зеленой, мне кажется состоящей из многих цветов[14]. Правда, следующий предмет, также называемый зеленым, который для вас ничем не отличается от нее, я воспринимаю совсем по–другому. Как вы уже поняли, моя цветовая гамма не соответствует общепринятой: если для меня желтый – и молочно–белый, и золотой, то все равно, что называть красным – это и мак, и василек.

И даже если разница между моим зрением и зрением остальных людей ограничивалась бы только вышеизложенным, одно это уже было бы необычно само по себе. Однако, все это сущая малость по сравнению с тем, что мне предстоит рассказать вам. Особый мир, имеющий иную окраску, мир, к которому нельзя применить человеческие понятия «прозрачный» и «непрозрачный»… Способности видеть сквозь облака, различать звезды на ночном, затянутом тучами небе, наблюдать сквозь деревянные стены за тем, что происходит в соседней комнате или на улице – ничто по сравнению с тем, что я вижу живой мир, мир, существующий бок о бок с нашим, мир, о котором никто даже не подозревает, ибо ни разу между ними не было установлено никакого контакта. Что значит все это после того, как я обнаружил на нашей планете иную форму жизни, живое сообщество, представители которого и строением, и внешним видом, способом существования и размножения, появлением на этот свет и исчезновением с него не похожи ни на одно известное нам живое существо? Эта фауна сосуществует рядом с нами, может свободно проходить сквозь нас, влияет на все, что нас окружает и, в свою очередь, подвержена нашему влиянию, черпая в нем силу. Эти существа, и я это доказал, тоже ничего не ведают о нас. Таким образом, ничего не зная друг о друге, мы и они растем и развиваемся.

Это целый живой мир, столь же разнообразный, как и наш, столь же, а может быть, и более могущественный, ибо он опосредованно влияет на жизнь всей нашей планеты! Таинственные создания обитают в воде, в воздухе и на суше, воздействуя на окружающую среду иначе, чем мы, но с неслыханной энергией и тем самым косвенно влияют и на людей, и на их судьбы, как мы в свою очередь влияем на них…

Вот что я видел, что продолжаю наблюдать – единственный среди людей и животных, вот что я страстно изучаю уже пять лет, после того, как в детстве и юности смог лишь установить, что эти явления существуют.

Установить! Насколько я себя помню, меня бессознательно влекли к себе эти столь непохожие на нас существа. Сначала я путал их с другими представителями живого мира. Но обнаружив, что никто не замечает присутствия этих существ, выказывая к ним полнейшее безразличие, не стал рассказывать о том, что вижу. В шесть лет я прекрасно отличал их от полевых растений и домашних животных, но иногда принимал за них лучи света, водные потоки и облака. Это происходило из–за того, что эти существа – неосязаемы, и я ничего не ощущаю при соприкосновениях с ними. Они отличаются разнообразием форм, но бывают столь малы в одном из трех измерений, что их можно принять за перемещающиеся в пространстве нарисованные фигуры, плоскости или геометрические линии. Они проходят сквозь любые органические тела, и напротив, иногда застывают, словно натолкнувшись на невидимое препятствие… Но их подробное описание я дам позже. А пока хочу только указать на разнообразие их форм и очертаний, почти полное отсутствие объема, неосязаемость в сочетании с полной свободой движений.

К восьми годам я отдавал себе ясный отчет в том, что эти существа никак не зависят от атмосферных явлений так же, как, например, и животные вокруг нас. Придя в восторг от своего открытия, я попытался поделиться и с другими, но мне это так и не удалось. Не только из–за моей нечленораздельной речи, но и из–за необычного строения глаз меня не принимали всерьез. Никто не пытался разобрать мои жесты и слова, и даже если бы я привел тысячу доказательств, никто все равно не поверил бы, что я умею видеть через деревянные стены. Между мной и другими людьми возник почти непреодолимый барьер.

Я впал в отчаяние и предался мечтам; я превратился в отшельника, мое общество всем было в тягость, особенно остро я ощущал это в компании своих сверстников. Я не стал жертвой их злобных выходок только благодаря быстроте своих ног – они делали меня недосягаемым и позволяли отплатить обидчикам. При малейшей угрозе я отбегал на безопасное расстояние, насмехаясь над преследователями.

Сколько бы их ни собиралось, ни разу им не удалось окружить меня и, уж тем более, одолеть. Было бессмысленно заманивать меня в ловушку хитростью. И хотя я не мог носить тяжести, по быстроте я не имел себе равных и в любом случае мог спастись бегством. Я неожиданно подкрадывался к противнику, нанося ему или им, если их было много, быстрые и точные удары. Наконец меня оставили в покое. Меня считали блаженным и немного колдуном, но не боялись, а скорее недолюбливали. Постепенно я стал озлобленным, сторонился людей. Нежность я видел только от матери, и это смягчало мое сердце, хотя мать была чересчур занята и не могла уделять мне много времени.

Мне исполнилось десять лет. Попытаюсь вкратце описать несколько сцен этого периода моей жизни, чтобы «уточнить» предшествующий рассказ.

Утро. Яркий свет заливает кухню, моим родителям и служанкам он кажется бледно–желтым, я же вижу его иначе. На завтрак подают хлеб и чай. Я не пью чая. Мне приносят крутое яйцо и стакан пива. Мать нежно предупредительна со мной, отец о чем–то спрашивает.

Я стараюсь ответить, говорю как можно медленнее, ему удается разобрать не больше одного слога в слове, он пожимает плечами:

– Он никогда не научится говорить!

Мать смотрит на меня сочувственно, ей кажется, что я слегка глуповат. Служанки больше не испытывают любопытства к маленькому чудовищу, фрисландка давно вернулась в свою деревню. Моя двухлетняя сестра играет возле меня, я ее нежно люблю.

После завтрака отец с работниками идут в поле, мать принимается за повседневные дела. Я выхожу во двор, меня окружают животные. Я с интересом разглядываю их, они мне нравятся. Но вокруг – другой мир, полный жизни. Он завораживает меня, только я один знаю о его существовании. На темной почве – несколько вытянутых фигур; они движутся, замирают, шевелятся, распростершись на земле. Они отличаются друг от друга очертаниями, манерой двигаться, а особенно – расположением, оттенками и рисунком пересекающих их линий. Эти линии являются жизненно важными для существ, я это ясно понял еще совсем ребенком. Общая масса у них – блекло–серого цвета, а линии – блестят и сверкают. Они образуют затейливые переплетения, расходясь лучами, переливаются яркими красками в центре и становятся едва различимыми у краев. Их вариации и изгибы кажутся бесчисленными. Разнообразие оттенков можно наблюдать даже на примере одной линии, формы же варьируются меньше.

В целом эти существа представляют собой четко очерченные фигуры сложного контура со сверкающим центром и многоцветными, тесно переплетающимися линиями. Когда существо движется, линии дрожат, мерцают, колеблются, центры сжимаются и разжимаются, но очертания почти не меняются.

Все это, хотя я и не могу точно определить увиденное, завораживает меня. Тянет вновь и вновь созерцать модигенов[15]. Один из них – великан, метров десяти в длину и почти такой же ширины, медленно пересекает двор и исчезает; другой – с широкими полосами, похожими на канаты, и огромными центрами величиной с орлиное крыло – притягивает мое любопытство и почти пугает. Я колеблюсь, не решаясь последовать за ним, но вот мое внимание привлекли новые существа. Их размеры разнообразны – иные создания не больше крохотных насекомых, другие достигают тридцати метров в длину. Движутся они прямо по земле, словно их притягивает к себе прочная основа. Когда возникает какое–то препятствие, они преодолевают его, распластываясь по поверхности, но при этом почти не меняя своих очертаний. Если же это препятствие являет собой живую материю, или то, что прежде было живым, они движутся прямо на него: я десятки раз наблюдал, как они появляются из дерева или из–под ног животного или человека. Они также проходят сквозь воду, но предпочитают оставаться на ее поверхности.

Эти наземные модигены – не единственные неосязаемые существа. Кроме них есть еще разновидность, живущая в воздухе, отличающаяся необычайной красотой, изысканностью очертаний, разнообразием форм, несравненным сиянием красок. Рядом с ними самые яркие птицы выглядят тусклыми, медлительными и неуклюжими. У этих существ тоже единый контур, испещренный множеством линий, но масса тела не выглядит сероватой, а излучает странное сияние, похожее на солнечное; линии напоминают дрожащие прожилки листьев, а центры непрерывно вибрируют. Вюрены, так я их называю, имеют менее правильную форму, чем наземные модигены, и перемещаются, главным образом, по воздуху, ритмично сокращаясь, – мне трудно дать более точное определение.

Тем временем я шел по свежескошенному лугу: мое внимание привлекло сражение между двумя модигенами. Такие бои среди них – не редкость, и они очень занимают мое воображение. Иногда это схватки противников, равных по силе, но чаще всего нападает сильнейший (слабый не обязательно меньше по размеру). Сейчас слабый после недолгой обороны обратился в бегство, преследуемый противником. Несмотря на то, что бегут они быстро, я не отстаю, стараясь не пропустить момент, когда стычка возобновится. Они бросаются друг на друга яростно, даже свирепо. От ударов их линии начинают светиться, стягиваясь к ушибленному месту, а центры блекнут и уменьшаются. Сначала борьба идет на равных: более слабый сражается с удвоенной энергией, ему даже удается добиться прекращения военных действий со стороны противника. Он пользуется этим, чтобы обратиться в бегство, но скоро его настигают, атакуют с новой силой, и соперник обтекает его своим телом. Именно этого слабейший и старался избежать, отвечая на удары не так энергично, как его противник, но более живо. Теперь я вижу, как трепещут все линии его тела, как отчаянно пульсируют центры; и по мере того, как бледнеют и истончаются линии, центры становятся более расплывчатыми. Через несколько минут он вновь обретает свободу и медленно удаляется – потускневший, изможденный… Противник же, наоборот, светится сильнее прежнего, его линии стали ярче, центры – отчетливее, а их пульсация – учащенней.

Это сражение взволновало меня; оно до сих пор стоит у меня перед глазами, я сравниваю его с борьбой, которую мне изредка доводится наблюдать между нашими большими и малыми животными. Я смутно догадываюсь, что модигены, как правило, не умерщвляют друг друга или же Прибегают к этому очень редко, и что победитель довольствуется тем, что набирается силы от побежденного.

Рассвело. Уже восемь утра, скоро начнутся уроки. Я мчусь домой, беру книги, и вот уже я – среди себе подобных, но никто из них не догадывается о глубочайшей тайне, витающей в воздухе, никто даже не подозревает о живых существах, сквозь которых проходит буквально все человечество, и которые, в свою очередь, проходят сквозь нас, и ни те, ни другие этого не замечают.

Я – плохой ученик. Почерк у меня ужасный – торопливый и корявый; речь неразборчива; моя рассеянность – притча во языцех. Учитель то и дело кричит мне:

– Карел Ундерет, вы когда–нибудь перестанете разглядывать мух?

Увы, мой дорогой наставник, я и впрямь разглядываю мух, но душа моя не здесь, а вместе с таинственными вюренами, пролетающими мимо. Какие странные чувства бередят детское сердце, когда я вынужден признаться себе в том, что люди слепы, и в их числе – вы, суровый пастырь юных умов.

Самый тяжелый период моей жизни – от двенадцати до восемнадцати лет. Все началось с того, что родители отдали меня в коллеж. Там я познал только новые страдания. Ценой неимоверных усилий я научился внятно произносить некоторые самые необходимые слова, но так растягивал слоги, что речь моя походила на речь глухого. Если я начинал говорить о чем–то более сложном, то сбивался на свой привычный темп, и тщетно было пытаться уследить за моей речью. Таким образом, в устных дисциплинах успехов я не добился. Почерк у меня, как я говорил, тоже был ужасный, буквы налезали друг на друга, в нетерпении я пропускал целые слоги и слова. Получалась какая–то жуткая галиматья. Впрочем, писать для меня было еще мучительнее, чем говорить. Как это было медленно! Если иногда мне и удавалось, обливаясь потом, нацарапать несколько фраз, то потом я чуть не падал в обморок от изнеможения. Уж лучше сносить гнев отца, упреки учителей, наказания, насмешки товарищей. Таким образом, я практически оказался лишен средств общения с людьми: мало того, что я отличался от остальных худобой, цветом кожи и строением глаз, меня к тому же считали недоразвитым. Видя, что учение мне не впрок, родители решили забрать меня из коллежа, смирившись с тем, что я останусь неучем. В тот день, когда у отца исчезла последняя надежда, он обратился ко мне непривычно ласково:

– Бедный мой мальчик, ты видишь, я до конца исполнил свой долг. Не вини меня в своей судьбе.

Я был очень растроган, даже заплакал. В ту минуту я острее, чем когда–либо, почувствовал свое одиночество среди людей.

Осмелев, я нежно обнял отца и пробормотал:

– Это неправда, я совсем не такой, как ты думаешь. На самом деле я чувствовал себя на голову выше своих сверстников. Ум мой развивался необычайно быстро, я много читал и размышлял, ведь у меня было гораздо больше поводов для раздумий, чем у других людей.

Отец ни слова не понял из моих речей, но его растрогала моя нежность.

– Бедный мальчик! – прошептал он.

Я смотрел на него, испытывая невыразимое уныние, ибо понимал, что лежащая между нами глубокая пропасть никогда не исчезнет. Только мать любящим сердцем чувствовала, что я не глупее своих однолеток: она ласково смотрела на меня и произносила нежные слова, идущие из глубины души. И все–таки мне пришлось оставить учение. Меня определили пасти коров и овец. Я легко справлялся с этой работой, потому что бегал быстрее любой овчарки, и ни один жеребенок не мог опередить меня.

Так от четырнадцати до семнадцати лет я жил уединенной пастушеской жизнью. Предавался чтению и наблюдениям, и ум мой постоянно развивался.

Я непрестанно сравнивал два мира, стоящих перед моим взором, и старался представить себе общую картину Вселенной, строил догадки и гипотезы. И хотя мысли мои были незрелыми и отрывочными думами подростка, нетерпеливое восторженное стремление постичь мир было единственным утешением моего печального существования. Однако, мои размышления и наблюдения отличались оригинальностью и имели определенную ценность, разумеется, из–за неповторимости моего организма – я прекрасно отдавал себе в этом отчет. Но достичь больших глубин я не мог, хотя, должен признаться без ложной скромности, что по логике и изяществу мои мысли значительно превосходили рассуждения заурядных молодых людей.

Только эти раздумья вносили утешение в мою печальную жизнь полуотверженного – без друзей, без подлинного общения с близкими мне людьми, даже с матерью.

К семнадцати годам жизнь моя сделалась совершенно невыносимой. Я устал мечтать в одиночестве. Изнемогая от тоски, я неподвижно сидел часами, безучастный ко всему окружающему. Зачем мне знать то, чего не ведают другие, если мои знания умрут вместе со мной? Тайна существования двух живых миров больше не опьяняла меня, не наполняла мою душу энтузиазмом, ведь я не мог ни с кем ею поделиться… Скорее наоборот, напрасные, бесплодные, нелепые мысли еще больше усугубляли мое одиночество… Я совсем отдалился от людей. Сколько раз мечтал я о том, как опишу все то, что знаю, пусть даже ценой неимоверных усилий. Но с тех пор, как я бросил школу, я не прикасался к перу и теперь едва ли мог написать, напрягаясь изо всех сил, двадцать шесть букв алфавита. Наверное, если бы я хоть на что–то надеялся, я бы старался, как мог! Но кто примет всерьез мои жалкие измышления и не сочтет меня безумцем? Где тот мудрец, что согласится выслушать меня без иронии и предубеждения? Стоит ли в противном случае подвергать себя мукам? Ведь для меня изложить на бумаге свои мысли – все равно, что высечь их на мраморной плите с помощью огромного молотка и резца…

Итак, я не мог решиться записать то, что знал, однако страстно надеялся встретить кого–то, кто изменит мою судьбу. Мне казалось, что такой человек существует где–то на свете – незаурядный, светлый, пытливый ум, способный изучить мой феномен, понять меня, извлечь мою великую тайну и поведать о ней людям. Но где он, этот человек? Могу ли я надеяться, что когда–нибудь встречу его?

И я погрузился в глубокую меланхолию, желая только, чтобы меня оставили в покое, или мечтая о смерти. Всю долгую осень меня терзали мысли о несовершенстве устройства мира. Я впал в какое–то оцепенение, и когда приходил в себя, то горько плакал и кричал от отчаяния.

Я до того исхудал, что стал похож на призрак. Издали завидя мою долговязую фигуру, от которой падала длинная тень, жители деревни насмешливо кричали:

– Вон святой дух идет!

Я качался на ветру, как былинка, был невесом, как солнечный луч, но при этом – огромного роста.

Постепенно в моей голове созрел план. Раз уж я обречен на тягостное существование, на безрадостную и сумрачную череду дней, к чему прозябать в бездействии? Нужно удостовериться в том, что на свете действительно нет ни единой души, способной понять меня. Я решил оставить свой суровый край и отправиться в город на поиски ученых – естествоиспытателей и философов. Прежде, чем обнародовать свои познания о другом мире, я сам мог послужить интересным объектом для исследований. Разве моя внешность, зрение, быстрота движений не заслуживали сами по себе пристального внимания ученых?

Чем больше я об этом думал, тем больше крепли мои надежды и возрастала решимость. Наконец я сообщил родителям о своих намерениях. Они не слишком хорошо поняли, о чем идет речь, но в конце концов уступили моим настойчивым просьбам. Мне было разрешено поехать в Амстердам с условием, что я вернусь обратно, если моя судьба сложится неудачно. И вот как–то утром я отправился в путь.

От Звартендама до Амстердама около ста километров. Я легко преодолел расстояние за два часа. Путешествие прошло без приключений, если не считать того, что в городках и поселках, через которые я пробегал, редкие прохожие буквально застывали на месте, изумленные скоростью моего бега. Чтобы не заблудиться, я несколько раз спрашивал дорогу у неторопливо бредущих стариков и, благодаря превосходно развитому чувству ориентации, оказался в Амстердаме около девяти часов утра.

Я решительно вошел в большой город и медленно побрел вдоль прекрасных каналов, смешавшись с толпой деловитых прохожих. Я не привлекал к себе особого внимания,, как опасался, а лишь изредка вызывал усмешки юных гуляк. Но все же остановиться я еще боялся и обошел почти весь город, пока не осмелился войти в кабачок на набережной Теерен Грахт. Место было спокойное. Дивный канал нес свои воды между рядами деревьев, и я заметил, что среди снующих по берегам модигенов появились новые разновидности. Слегка поколебавшись, я переступил порог кабачка и, как мог медленно, обратился к хозяину с просьбой указать мне больницу…

В его взгляде я прочел подозрение и любопытство. Он вынул изо рта трубку, снова затянулся и только тогда произнес:

– Бьюсь об заклад, вы из колоний?

Поскольку спорить с ним не имело смысла, я кивнул. В восторге от собственной проницательности, он задал новый вопрос:

– Вы, наверное, приехали из той части Борнео, куда нам, голландцам, невозможно попасть?

– Именно так.

Я ответил слишком быстро, он вытаращил глаза.

– Именно так, – повторил я медленнее. Хозяин удовлетворенно улыбнулся.

– Вам нелегко говорить по–голландски? Значит, вам нужна больница. Вы что, больны?

– Да.

Нас уже обступили посетители, прослышав, что я – людоед с Борнео. Однако, смотрели они на меня скорее с любопытством, чем с враждебностью. С улицы в кабачок стекались зеваки. Мне стало не по себе, но, стараясь сохранять спокойствие, я произнес, кашляя:

– Я очень болен.

– Их обезьянам тоже вреден наш климат, – добродушно произнес какой–то толстяк. – Он для них просто смертелен.

– Какая у него странная кожа… – добавил другой.

– Интересно, как у него устроены глаза? – поинтересовался третий, указывая на меня пальцем.

Меня окружили плотным кольцом, на меня были устремлены сотни любопытных взоров, а в кабачок заходили все новые и новые посетители.

– Какой он высокий!

– А до чего тощий!

– Непохоже, чтобы эти людоеды прилично питались. В голосах не чувствовалось неприязни, а несколько сердобольных даже попытались меня защитить:

– Не давите на него так, он ведь нездоров.

– Ну, приятель, не робей! – сказал толстяк, заметив мое беспокойство, – я отведу тебя в больницу.

Он взял меня за руку и с криком: «Дорогу больному!» – начал пробиваться сквозь толпу. У нас в Голландии зеваки довольно беззлобны. Они расступились, но тут же поспешили вслед за нами. Мы шли по набережной канала в сопровождении густой толпы, и люди кричали:

– Это людоед с Борнео!

Наконец, мы добрались до какой–то больницы. Был приемный час. Нас провели к студенту–практиканту, юноше в очках, который встретил нас весьма нелюбезно. Мой спутник сообщил ему:

– Это дикарь из колоний.

– Неужели дикарь? – вскричал тот.

Он снял очки, чтобы лучше меня рассмотреть, застыл в изумлении на несколько секунд, затем быстро спросил:

– Вы зрячий?

– Я прекрасно вижу.

Я произнес эту фразу слишком быстро.

– Это у него такой акцент, – с гордостью объяснил толстяк. – Ну–ка, приятель, повтори.

Я повторил, стараясь говорить разборчивее.

– У него необычное строение глаз… – пробормотал студент, – и цвет кожи… В вашем племени у всех такая кожа?

Тогда, делая невероятные усилия, чтобы он понял, я сказал:

– Я приехал встретиться с ученым.

– Значит, вы не больны!?

– Нет.

– Вы с Борнео?

– Нет.

– Откуда же вы?

– Из Звартендама, что неподалеку от Дисбурга.

– Так почему же ваш спутник утверждает, что вы с Борнео?

– Он так решил, а я не стал с ним спорить.

– Вы хотите встретиться с ученым?

– Да.

– Но зачем?

– Чтобы меня осмотрели.

– Вы надеетесь заработать денег?

– Нет, деньги мне не нужны.

– Выходит, вы не нищий?

– Нет.

– Почему же вы хотите, чтобы вас осмотрел ученый?

– Из–за особенностей моего организма.

Несмотря на все старания, я говорил слишком быстро. Приходилось повторять.

– Вы уверены, что отчетливо видите меня? – спросил юноша, не сводя с меня пристального взгляда. – Похоже, ваши глаза целиком состоят из роговицы…

– Я вас прекрасно вижу.

Я принялся шагать по комнате, хватая какие–то предметы, ставя их на место, подбрасывая в воздух.

– Невероятно! – с восхищением воскликнул студент почти дружелюбно, чем вселил в меня надежду. – Послушайте, – изрек он наконец, – думаю, что доктор Ван ден Хевель заинтересуется вашим случаем. Я предупрежу его. Посидите в этом кабинете. Значит, если я вас правильно понял, вы абсолютно здоровы?

– Да.

– Пройдите сюда. Доктор сейчас выйдет.

Так я очутился среди заспиртованных чудовищ: эмбрионов, звероподобных детей, огромных земноводных, диковинных ящериц с антропоморфными чертами. «Все правильно. Здесь мое место, – подумал я. – Наверное, я тоже мог бы претендовать на то, чтобы меня заспиртовали и поместили рядом с ними».

Когда появился доктор Ван ден Хевель, меня охватило волнение. Я задрожал от радости, словно увидел землю обетованную, почувствовал, что могу к ней прикоснуться. Доктор – с высоким лбом с залысинами/ тонким волевым ртом, проницательным взглядом психолога – молча рассматривал меня и, как все остальные, был удивлен моей худобой, высоким ростом, странными глазами, сиреневым цветом кожи.

– Вы сказали, что хотите, чтобы вас осмотрел ученый? – спросил он.

Я ответил резко, почти яростно:

– Да!

Он одобрительно улыбнулся и задал привычный для меня вопрос:

– Вы хорошо видите?

– Прекрасно. Вижу даже сквозь деревья, облака…

Но я заговорил слишком быстро, он кинул на меня беспокойный взгляд. Я повторил медленнее, чувствуя, как лоб покрывается испариной:

– Вижу даже сквозь деревья, облака…

– В самом деле? Да это же просто замечательно! Ну а что вы видите, скажем, за этой дверью? – он указал на забитую дверь.

– Большой застекленный книжный шкаф, резной письменный стол…

– Верно, – сказал он с изумлением.

Я облегченно вздохнул, испытывая какое–то особое душевное спокойствие. Несколько минут доктор молчал, затем произнес:

– Вам трудно говорить…

– Иначе за моей речью невозможно уследить, я произношу слова слишком быстро.

– Ну что ж, расскажите мне что–нибудь в таком темпе, как вы обычно говорите.

Тогда я рассказал ему о том, как я появился в Амстердаме.

Он слушал предельно внимательно, с умным и сосредоточенным видом, какого я никогда еще не наблюдал у других. Он ни слова не понял из моего рассказа, но тем не менее смог сразу же сделать правильный вывод:

– Если я не ошибаюсь, вы произносите по пятнадцать–двадцать слогов в секунду, то есть, в три или четыре раза больше, чем может воспринять человеческое ухо, ваш голос гораздо выше всех слышанных мною голосов, а быстрота движений полностью соответствует скорости речи. Если так можно выразиться, весь ваш организм функционирует быстрее, чем наш.

– Я бегаю быстрее гончей, – добавил я, – а пишу…

– Прекрасно, – перебил меня доктор, – посмотрим ваш почерк.

Я нацарапал несколько слов на протянутом мне листе бумаги: первые слова еще можно было прочесть, но остальное оказалось совершенно неразборчиво.

– Так, так! – произнес доктор с радостным удивлением. – Полагаю, меня можно поздравить с тем, что мы встретились. Будет чрезвычайно интересно исследовать ваш организм.

– Именно этого я и хочу.

– И я, разумеется. Наука… – он замолчал, задумавшись, и произнес:

– Для нас главное – найти какое–нибудь доступное средство общения.

Сдвинув брови, он принялся расхаживать по кабинету, потом воскликнул:

– Как я раньше не догадался! Вы научитесь стенографировать, черт побери! – На его лице появилось радостное выражение. – И я совсем забыл про фонограф. Отлично. Мы будем записывать вашу речь и прокручивать запись на более медленной скорости. Короче говоря, вы останетесь в Амстердаме и будете жить у меня.

Я испытывал радость от того, что свершилась моя мечта, что отныне дни мои перестанут быть бесплодными и праздными. Я чувствовал себя теперь причастным к науке. Отчаяние, вызванное душевным одиночеством, сожаление о бесцельно прожитых днях – все, что угнетало меня долгие годы, отошли в прошлое в преддверии новой настоящей жизни.

На следующий день доктор отдал все необходимые распоряжения. Он написал моим родителям, нанял преподавателя стенографии, обзавелся фонографом. Так как Ван ден Хевель был очень богат и к тому же безраздельно предан науке, он проделал огромное количество опытов, тщательно исследовав мои зрение, слух, мышечное строение, пигментацию. Доктор приходил во все большее воодушевление и восклицал: «Это потрясающе!»

Уже через несколько дней я понял, как важно, чтобы опыты проводились методически: от простого к сложному, от объяснимых отклонений – к необъяснимым. Кроме того, я прибегнул к небольшой хитрости: я раскрывал свои способности лишь постепенно.

Прежде всего доктор заинтересовался быстротой реакций моего организма. Он убедился, что острота моего слуха не менее поразительна, чем скорость речи. Во время опытов я воспроизводил едва различимые шорохи, улавливал отдельные реплики в гуле десяти–пятнадцати голосов. Также была установлена моя способность зрительно расчленять ряд последовательных движений, например, полет насекомого или галоп лошади, как при моментальной фотосъемке. Причем преимущество оставалось за моим зрением. Я мог одновременно охватывать взглядом движения целой группы людей, например, школьников, бегающих по двору во время перемены, пересчитывал подброшенные в воздух камни, чем не переставал удивлять доктора и его друзей.

Скорость моего бега, двадцатиметровые прыжки, умение необыкновенно быстро брать и ставить на место разные предметы больше всего нравились не столько доктору, сколько его близким. Дети и жена моего друга всякий раз радовались, когда во время загородных прогулок я обгонял несущегося галопом всадника или бросался вдогонку за ласточками. И в самом деле, я могу дать фору в две трети пути любому чистокровному жеребцу и легко обгоняю всех птиц.

Доктор, чрезвычайно довольный результатами исследований, так определил мое место среди людей: «Человеческое существо, обладающее неизмеримо большей скоростью движений не только по сравнению с другими людьми, но и со всеми известными животными. Выделяясь среди прочих существ быстротой реакций, оно заслуживает особого названия и места в системе живого мира. Необычное строение глаз и фиолетовый оттенок кожи являются первичными признаками принадлежности к данной общности».

Исследование мышечной системы не выявило ничего достойного внимания, за исключением крайней худобы. В строении слухового аппарата и кожного покрова были обнаружены несущественные особенности. Доктор подверг тщательному изучению мои черные с фиолетовым отливом волосы, тонкие, как паутина.

– Если бы вас еще анатомировать… – говорил он иной раз, шутя.

Время летело незаметно. Благодаря моей природной способности к быстрому письму и настойчивости, я довольно скоро овладел стенографией, причем к общепринятым сокращениям добавил несколько собственных. Мои записи расшифровывал стенограф, а кроме того, мы пользовались фонографами, выполненными по чертежам самого доктора и прекрасно приспособленными для воспроизведения моей речи в замедленном темпе.

Между мной и доктором установилось полное доверие.

Первые недели он никак не мог освободиться от подозрений, и это вполне объяснимо, что мои способности связаны с нарушением мозговой деятельности. Но как только это предположение отпало, наши отношения стали истинно дружескими и, как мне кажется, приятными для нас обоих.

Мы изучили мою способность видеть сквозь целый ряд так называемых светонепроницаемых веществ и сквозь воду, стекло, кварц, которые при определенной толщине слоя представляются мне интенсивно окрашенными. Как я уже говорил, я отлично вижу сквозь листву, деревья, облака, но с трудом различаю дно мелкого водоема. Стекло для меня не так прозрачно, как при обычном зрении, и к тому же представляется мне цветным. Кусок стекла большой толщины кажется мне черным. Доктор в полной мере удостоверился во всех особенностях моего зрительного восприятия; больше всего ему нравилось, что я могу видеть звезды в пасмурную ночь.

Только после этих опытов я заговорил с ним о том, что и цветовую гамму тоже вижу не совсем обычно. Эксперименты показали со всей очевидностью, что я не различаю красный, оранжевый, желтый, синий, голубой, наподобие того, как обычные люди не воспринимают цвета инфракрасного или ультрафиолетового спектра. Это весьма удивило доктора.

Результаты длительного и кропотливого изучения позволили Ван ден Хевелю совершить многочисленные открытия в различных областях человеческих знаний, дали ему ключ к пониманию неразгаданных явлений магнетизма, реакций соединения химических элементов, диэлектрической проницаемости и помогли разработать новые понятия в физиологии. Нетрудно себе представить, что может принести талантливому ученому знание того, какие еще неведомые оттенки приобретает металл при воздействии на него давлением или электрическим током или изменением температуры; что даже самые малые объемы бесцветных газов отличаются по цвету; что гамма цветов ультрафиолетового спектра, которая обычным людям кажется черной, на самом деле бесконечно богата оттенками; наконец, то, что электрическая цепь, кора деревьев, кожный покров человека меняют окраску каждый день, каждый час, каждую минуту.

Во всяком случае, занятия со мной давали доктору возможность наслаждаться научными открытиями, по сравнению с которыми умозаключения так же холодны, как пепел рядом с пламенем.

Ван ден Хевель без конца повторял:

– Это очевидно! Ваше исключительное восприятие цветов – результат необычной, убыстренной организации!

Мы терпеливо трудились в течение года, но ни разу я не упомянул доктору о модигенах. Мне так хотелось завоевать его доверие, прежде чем решиться на последнее признание.

И наконец, настал час, когда я почувствовал, что могу открыться доктору.

Был осенний пасмурный день. Уже неделю стояла мягкая, теплая погода без дождей. Мы с Ван ден Хевелем гуляли по саду. Доктор молчал, погруженный в раздумья, затем произнес:

– Как должно быть прекрасно уметь видеть сквозь толщу облаков… А мы, люди, жалкие слепцы…

– Но я вижу не только небо, – ответил я.

– Конечно, целый мир, не похожий на наш.

– Нет, еще один, совсем не тот, о котором я рассказывал.

– Как?! – вскричал он с жадным любопытством. – Вы что–то от меня скрыли?

– Самое главное.

Он застыл, как вкопанный, не сводя с меня тревожно–пристального взгляда, буквально завораживая меня.

– Да, самое главное.

Мы подошли к дому. Я бросился за фонографом. Слуга принес очень большой фонограф, усовершенствованный моим другом, и поставил его на маленький мраморный столик, за которым семья доктора теплыми летними вечерами обычно пила кофе. С помощью фонографа наша беседа протекала, как обыкновенный диалог.

– Да, я скрыл от вас самое главное, добиваясь прежде всего вашего безграничного доверия. Но даже теперь, после целого года нашей совместной работы, я все же боюсь, что вы мне не поверите.

Я замолчал, а фонограф повторил эту фразу. Доктор побледнел от волнения, свойственного всем большим ученым, когда они предчувствуют крупное открытие. Его руки дрожали.

– Я верю вам, – произнес он с некоторой торжественностью.

– Даже если я буду утверждать, что все живое, вернее, весь растительный и животный мир Земли – это не единственная форма жизни, существует и другая, не менее разнообразная, но невидимая для ваших глаз?

Он, наверное, заподозрил меня в оккультизме и, не сдержавшись, сказал:

– Ну да, мир духов, теней, призраков…

– Ничего подобного. Это мир живых существ, обреченных, как и мы, на недолгую жизнь, заботу о пропитании, борьбу и смерть.

Мир, столь же хрупкий и эфемерный, как наш; развивающийся по своим законам, в чем–то сходным с нашими, так же привязанный к Земле; так же безоружный перед опасностями, и в то же время совершенно отличный от нашего мира, никоим образом на него не влияющий. Единственное, что нас объединяет, это Земля, которую и мы, и они стремимся преобразовать.

Не знаю, поверил ли мне Ван ден Хевель, но, несомненно, мои слова сильно взволновали его.

– Они что, существуют в жидком состоянии?

– Мне трудно ответить на ваш вопрос, потому что природа этих существ противоречит нашим представлениям о материи. Земля и большинство минералов так же тверды для них, как и для нас, хотя они могут слегка погружаться в почву. Они абсолютно непроницаемы и прочны по отношению друг к другу. Эти таинственные создания могут проходить сквозь растения, животных, органические ткани, а мы, в свою очередь, также проходим сквозь них. Если бы они нас видели, возможно, мы в свою очередь могли показаться им бесплотными. Но, как и я, они не могут сказать ничего определенного о нашем мире. Эти существа – совершенно плоски, их размеры различны: одни достигают ста метров в длину, другие – крошечные, как наши насекомые. Некоторые из них питаются тем, что дает земля, другие – за счет себе подобных; но в отличие от нас у них это не связано с лишением жизни, им достаточно извлечь жизненную энергию.

Доктор перебил меня:

– Вы наблюдаете за ними с детства?

Я понял, что он имеет в виду. Он опасался умственного расстройства, которое могло поразить меня совсем недавно.

– Да, с детства, – ответил я твердо, – и могу вам это доказать.

– А сейчас вы их видите?

– Вижу. Их много в саду.

– Где, например?

– На аллее, на лужайке, на изгороди, в воздухе. Они живут и на земле, и в воде, и в воздухе.

– Их одинаково много повсюду?

– Их почти столько же в городах, как и в сельской местности, они встречаются и в домах, и на улицах. Те, что проникают в дома, обычно небольшие по размерам; по–видимому, попасть в помещение непросто, хотя деревянные двери не являются для них препятствием.

– А железо, стекло, кирпич?

– Они для них непроницаемы.

– Опишите мне одного из них, покрупнее…

– Вон под тем деревом – модиген, метров десяти в длину и почти такой же ширины, неправильных очертаний. Он выпукло–вогнутый, на его поверхности вздутия и впадины, он похож на огромную приземистую личинку. Но его нельзя считать эталоном, так как эти существа весьма разнообразны по форме в зависимости от разновидностей. Отсутствие объема у данной особи – общее для всех свойство, их толщина не превышает одной десятой миллиметра; самой же характерной особенностью модигенов являются линии, пересекающие тело во всех направлениях и заканчивающиеся двумя пучками. В каждом пучке – свой центр, похожий на пятно, выступающий из массы тела, а иногда, наоборот, более вогнутый. Центры не имеют определенной формы, они бывают круглыми или эллиптическими, изогнутыми или в виде спирали, иногда суженными в нескольких местах. Центры на удивление подвижны и увеличиваются прямо на глазах. Края их сильно пульсируют, словно охваченные волнообразным движением. Обычно линии, исходящие из центров, достаточно широкие, хотя встречаются и более тонкие; они расходятся лучами, превращаясь в огромное число едва различимых пятен, которые постепенно бледнеют и исчезают. Несколько линий, более блеклых, чем остальные, не связаны с центрами, они расположены особняком и пересекаются между собой, не меняя цвета: эти линии, изгибаясь, могут перемещаться по телу, тогда как центры и соединительные линии относительно неподвижны… Что касается окраски модигенов, я не берусь описать ее: ни один из цветов не встречается среди той гаммы, которую воспринимает ваш глаз, ни один не имеет названия. Соединительные линии сильно блестят, у центров их сияние слабее, а при пересечении они довольно блеклые, свободные линии имеют характерный металлический отблеск… Я собрал наблюдения об образе жизни, питании модигенов, но передам их вам позже.

Я остановился. Доктор дважды прокрутил запись, потом надолго замолчал. Ни разу еще я не видел его в подобном состоянии.

Его лицо сделалось суровым, непроницаемым, глаза словно остекленели, виски покрылись испариной. Он попытался заговорить, но не смог; Ван ден Хевель вышел в сад. Когда исследователь вернулся, то в его лице появилось что–то исступленное, фанатичное. Он скорее походил на приверженца нового учения, нежели на охотника за научными сенсациями.

Наконец он произнес:

– Я потрясен. Все, что вы рассказали, кажется вполне достоверным, впрочем, я не вправе сомневаться в ваших словах, после всех открытий, которые я осуществил с вашей помощью…

– Что ж, сомневайтесь, – с жаром воскликнул я, – сомневайтесь! От этого ваши опыты станут лишь более плодотворными.

– До чего же это прекрасно! – произнес он мечтательно. – Это не идет в сравнение даже с самыми невероятными чудесами из волшебных сказок. Как беспомощно воображение человека рядом с подобными феноменами!

Я ощущаю в себе огромный прилив сил. Однако в глубине души еще осталось сомнение…

– Так давайте же трудиться, чтобы рассеять ваши сомнения. Наши усилия будут щедро вознаграждены!

И мы стали трудиться. Доктору потребовалось всего несколько недель, чтобы окончательно рассеять свои сомнения. Сложные опыты полностью подтвердили мои рассказы, было открыто влияние модигенов на атмосферные явления. Сотрудничество старшего сына доктора – юноши, безгранично преданного науке, – во многом способствовало успеху наших работ.

Благодаря исследовательскому уму этих двух ученых, их умению сопоставлять и классифицировать (я тоже постепенно осваивал их методы), наконец, прояснилось все то, что казалось непонятным и нелогичным в моих представлениях о модигенах. Открытия следовали одно за другим. Четкая научная работа всегда приносит ощутимые результаты, а ведь еще столетие назад заявление, подобное моему, повлекло бы за собой лишь долгие бесплодные дискуссии.

Вот уже пять лет, как мы ведем совместные исследования, они еще весьма далеки от завершения, и наши выводы будут опубликованы нескоро. Наш принцип: не торопиться с заключениями. Открытие, сделанное нами, слишком значительно, поэтому мы должны тщательно обосновать все доказательства вплоть до мельчайших деталей. Ведь мы не стремимся никого опередить, нам не нужны патенты на изобретения, мы не рвемся к титулам и наградам. Мы уже достигли того уровня, где нет места тщеславию и гордыне. Разве можно сравнить радость нашего совместного творчества с жалким стремлением к славе? Ведь в нашем случае единственный повод для честолюбивых помыслов – необыкновенные особенности моего организма. Было бы недостойно воспользоваться этим.

Мы терпеливо работаем в преддверии замечательных открытий, и, вместе с тем, наше душевное спокойствие ничем не омрачено.

Со мною произошло удивительное событие, внесшее бесконечную радость в мою жизнь, насыщенную научными поисками. Я уже говорил, как я уродлив, скорее, странен. Видя меня, женщины испытывают лишь страх. Однако, я нашел себе спутницу жизни, которую мое присутствие не только не тяготит, но даже радует.

Эта бедняжка отличается крайней нервозностью. Мы случайно познакомились с ней в одной из амстердамских клиник. У нее болезненный, изможденный вид, бледное лицо, впалые щеки, блуждающий взор. Но мне она кажется приятной, ее общество доставляет мне удовольствие. Я же не только не вызываю у нее удивления, как у других людей, а наоборот, вселяю в нее веру в собственные силы. Почувствовав это, я был тронут, мне захотелось увидеть ее снова.

Очень скоро все заметили, что я оказываю на нее благотворное, успокаивающее влияние. Уже впоследствии опытным путем мы установили, что мое тело излучает магнитные волны, а прикосновение рук приводит ее в уравновешенное, радостное состояние, буквально исцеляет ее. Мне же было очень приятно находиться рядом с нею. Ее лицо кажется мне красивым, худоба и бледность – изысканными. Одним словом, я испытывал к ней особое расположение, а она в свою очередь пылко отвечала на мои чувства. Я решил жениться на ней и, благодаря своим друзьям, легко смог осуществить это намерение. Наш брак оказался счастливым. Моя жена поправляется, хотя по–прежнему чрезвычайно чувствительна и хрупка. Я испытываю радость при мысли, что могу жить, не отличаясь по образу жизни от прочих людей. Но особенно счастлив я стал полгода назад: у нас родился ребенок, поразительно похожий на меня. Он унаследовал мой цвет кожи, строение глаз, обостренный слух, быстроту движений, словом, он обещает быть точной копией своего отца.

Доктор с восхищением наблюдает за его развитием. У нас появилась радостная надежда, что опыты по изучению модигенов – мира, сосуществующего с нашим, опыты, требующие времени и терпения, не остановятся, когда меня не будет. Сын продолжит дело отца. А может быть он найдет талантливых единомышленников, которые поднимут наши исследования на новую высоту? Ведь мои внуки, наверное, тоже смогут увидеть неведомый для других мир?

Я надеюсь, что у нас еще будут дети, похожие на меня…

Эта мысль наполняет меня радостью, и я испытываю гордость, сознавая свою особую миссию перед человечеством.

Катаклизм

Первые признаки

Вот уже несколько недель все живое на плато Торнадо было охвачено беспокойством, какими–то неясными предчувствиями. Хрупкий растительный мир время от времени словно пронизывали электрические разряды – предвестники невиданных явлений природы. Дикие животные в полях и лесах, казалось, перестали прятаться от опасностей, а старались держаться поближе к человеку, подходя к самым подворьям. Затем их поведение стало совсем неожиданным и даже внушающим страх: они начали покидать плато, устремляясь в долину реки Иараз.

С наступлением ночи в сумрачных лесных чащобах и перелесках разыгрывалась подлинная драма – потревоженные хищники уходили из своих нор и убежищ и, осторожно ступая, то замирая, то останавливаясь, с тоской расставались они с насиженными местами. Мрачный, заунывный вой волков сменялся глухим рыком кабанов и фырканьем оленей. По направлению к юго–западу скользили по полям неясные тени: огромные олени с ветвистыми рогами, звери с короткими лапами, похожие на тапиров, и более мелкие: хищные и травоядные – зайцы, кроты, кролики, лисы, белки.

Вслед за ними двигались земноводные, пресмыкающиеся, бескрылые насекомые. И однажды случилось так, что целую неделю юго–западную часть плато заполняли представители низшего класса животного мира; червеобразные, склизкие твари: от древесных и болотных лягушек до улиток и чешуйчатокрылых жуков–жужелиц, от беспокойных раков, обитающих в вечном мраке под камнями, до пиявок и гусениц.

Вскоре на плато остались лишь пернатые. Полные тревоги, неподвижно застыв на ветвях, они приветствовали наступление сумерек не столь звонким, как прежде, пением и часто на весь день улетали куда–то из этих мест. Собирались в огромные стаи вороны и совы, слетались стрижи, словно готовясь к осеннему перелету в теплые края, суетились и стрекотали сороки.

Непонятный страх охватил и домашних животных – овец, коров, лошадей, даже собак. Однако, смирившись со своим рабским положением и надеясь на то, что все спасение будет идти от Человека, они оставались на плато, за исключением кошек, которые в первые же дни паники сменили неволю на былую свободу.

По вечерам смутное беспокойство, щемящая тоска мучили жителей Санса и владельцев поместья Корн, их волновало неясное предчувствие каких–то катаклизмов, хотя расположение плато Торнадр опровергало такую возможность. Эта местность находилась вдалеке от зон вулканической деятельности и от океана, лежала на возвышенности, не подвергаясь опасности затопления, w была сложена скальными породами. И все–таки опасность ощущалась во всем – в изменении положения веток и стебельков трав в утренние часы, в неожиданном развороте листьев на деревьях, в слабых, удушливых испарениях, в непривычном свечении воздуха, в ночном томлении плоти, не дающем сомкнуть веки и обрекающем на бессонницу, в странной медлительности домашних животных, которые застывали на месте, повернув морду с трепещущими ноздрями по направлению к северу.

Звездный ливень

Как–то вечером Сэвер и его жена ужинали, сидя у приоткрытого окна в своей усадьбе Корн. Бледный и изящный остророгий месяц плыл в вышине над расстилающимися просторами, а западную оконечность плато окутывал туман. Неизъяснимым очарованием веяло от этого пейзажа, но страшное нервное напряжение заставляло супругов молчать, наполняя их, вместе с тем, тревожным восхищением перед ночной красотой. От деревьев за окном исходил мелодичный шелест, сквозь решетку ворот угадывалось сказочное зрелище: возделанные поля Торнадра, деревенские домики с освещенными окнами, манящими своей таинственностью, расплывчатые очертания церквушки.

Владельцев поместья все это приводило в волнение, их пугала дрожь, которую они ощущали в своем теле, и когда эта дрожь стала невыносимой, хозяйка выронила из рук виноградную кисть и простонала:

– Бог ты мой, неужели этому не будет конца?

Сэвер взглянул на жену, от всей души желая подбодрить ее, но и сам он чувствовал неуверенность перед надвигавшейся грозной силой.

Сэвер Летан был из, числа тех настоящих ученых, которые умеют неспешно постигать тайны мироздания, кропотливо изучают природу но при этом остаются равнодушными к славе.

В то же время он был не только настоящим ученым, но и благородным человеком. В его взгляде сквозили мягкость и решительность, свидетельствующие о том, что он намерен по–настоящему прожить жизнь. Его жена Люс вела свой род от горных кельтов: нервная, грациозная, замкнутая по натуре… Окруженная нежным вниманием мужа, она жила, как хрупкий цветок в заводях больших рек под сенью широких листьев.

Сэвер сказал:

– Если хочешь, можем уехать хоть завтра.

– Да, уедем, прошу тебя!

Она подошла к нему, словно ища защиты, и прошептала:

– Знаешь, у меня такое чувство, точно земля уходит из–под ног. А по вечерам меня словно приподнимает и несет какая–то сила… Я уже боюсь быстро ходить, мне кажется, что я и так будто лечу. И по лестнице поднимаюсь без всяких усилий, только все время боюсь упасть.

– Тебе это просто кажется, Люс. Это все нервы…

Он улыбался, прижимая ее к себе, но в нем росла глухая, смутная тревога. Сэвер тоже ощутил эту необъяснимую легкость. Когда начало смеркаться, он вышел пройтись, но скоро решил вернуться в усадьбу. И вдруг его понесло с невероятной быстротой, шаги Делались все размашистее, превращаясь в прыжки… Ему с трудом удавалось сохранять равновесие, ноги не слушались. Летан замедлил шаг, стараясь ступать как можно тверже туда, где почва была более влажной и вязкой.

– По–твоему, все это только кажется? – спросила она.

– Я в этом уверен, Люс…

Она смотрела на него, а он гладил ее по голове. Внезапно Люс почувствовала, что муж тоже волнуется, охваченный тревогой, что ей не найти у него защиты, ибо оба они – жалкие, слабые создания перед лицом таинственной силы. Тогда она побледнела, стараясь сдержаться.

– Выпей кофе, это тебя подбодрит.

– Возможно.

Они чувствовали, что их реплики звучат фальшиво, а все слова и усилия тщетны перед надвигающимся непостижимым, перед внезапным преображением природы, вот уже несколько недель нарушавшим привычный уклад жизни, волновавшим растительный и животный мир, каждую тварь и каждое растение.

Да, они чувствовали эту ложь, но не осмеливались посмотреть друг другу в глаза, боясь выдать свои предчувствия, передать другому нервное напряжение и тем самым усилить отчаяние.

Несколько долгих минут супруги вслушивались в себя, ощущая в душе отклик на мучащую их тайну.

Испуганная служанка принесла кофе.

– Ты заметил, как ходит Марта? – спросила Люс.

Он не ответил, с удивлением глядя на серебряную ложечку для сахара. Люс тоже посмотрела на нее и воскликнула:

– Серебро позеленело!

Действительно, ложечка стала совсем зеленой, неяркого изумрудного оттенка. И тут они заметили, что вся серебряная утварь приобрела тот же зеленый налет.

– Боже мой! – воскликнула Люс. Подняв руку, словно произнося заклинание, она глухо продекламировала:

Коль зелень серебро затянет,

Во мраке Рож Эгю предстанет,

Луну и звезды поглотив…

От этого старинного, загадочного пророчества, которое жители плато Торнадр передавали из поколения в поколение, повеяло какой–то мрачной безысходностью, они поняли, что в их судьбу вторглось что–то, не подвластное человеческому разуму. Откуда пришло к неграмотным крестьянам это столь грозно звучащее сейчас пророчество? Какие знания, какие наблюдения далеких предков, какие воспоминания о катаклизмах прошлого воплощало оно? Сэверу Безумно захотелось оказаться сейчас где–то далеко от Торнадр. Он испытал угрызения совести от того, что не послушался безошибочного инстинкта животных, а осмелился следовать жалкой человеческой логике, несмотря на предостережение природы.

– Хочешь, уедем сегодня же ночью? – с горячностью спросил он Люс.

– До утра я ни за что на свете не выйду из дома.

Он подумал, что отважиться уйти ночью не менее опасно, чем оставаться в усадьбе, и потому не стал спорить. Отчаянное ржание, глухие удары копыт в ворота конюшни, пронзительные вопли прервали его размышления. Завыла собака, на плато кричали люди, им вторило испуганное мычание коров, надрывный рев ослов.

В тот же миг небо осветила зеленая вспышка, пронеслась огромная падающая звезда, оставив после себя огненный след.

– Смотри! – закричала Люс.

Следом неслись новые метеориты, сначала по одному, затем целыми скоплениями, каждый – изумительной красоты, с длинным шлейфом к большим ярким ядром.

– Сегодня только десятое августа, – сказал Сэвер, – так что падающих звезд будет еще больше. В этом нет ничего странного.

– Тогда почему лампы еле светятся?

Лампы, действительно, светили все более тускло. Казалось, что воздух насыщен электричеством. Супругов вдруг обуял ужас, но не перед смертью, а перед сверхъестественно раздвинувшимися возможностями бытия. В страхе хватались они за что–то прочное – то за стол, то за шкаф, надеясь вернуть ускользающую тяжесть собственного тела, соприкоснуться с чем–то твердым, надежным… Они почувствовали странный толчок снизу, их приподняло над землей, и Летаны даже не попытались удержать равновесие. У них возникло такое чувство, словно они попали в другую среду, и ее атмосфера действует на них, как живая материя или иная сила, только внеземного происхождения. Эта сила будоражила каждую каплю крови, управляла каждой клеточкой тела, проникая до самых глубин, наэлектризовывала каждый волосок на голове.

Впрочем, как и предсказал Сэвер, звездопад нарастал, заполняя болидами весь небосвод. Постепенно к этому присоединился странный, неведомый доселе феномен – в тишине, все усиливаясь, зазвучала музыка: симфония для струнных в небесных глубинах, шепот, похожий на человеческий, далекие, едва слышные голоса… На память приходили мысли о гармонии сфер старика Пифагора.

– Это души! – прошептала Люс.

– Нет, –возразил муж, – это силы непонятной природы.

Но, души то были или силы, они несли в себе ту же неизвестность, ту же глухую угрозу, они были отголосками таинственного явления, самого мрачного проявления человеческого страха – неосознанного ужаса перед Непредсказуемым. А нежные, хрупкие голоса все лились, наполняя собой все пространство, возвращая Люс к детскому смирению, вере, молитвам…

– Отче наш, иже еси на небеси…

Сердце билось так учащенно, что, казалось, вот–вот не выдержит. Сэвер не посмел улыбнуться, услышав молитву, но своим умом ученого, направленным на поиски истины, он все же пытался определить, какие магнитные поля, какие внеземные источники энергии воздействуют на этот уголок земного шара, и что происходит в долине реки Иараз.

Но с самого начала событий и вплоть до сегодняшнего вечера за пределами плато (Сэвер спускался к реке), никто не замечал ничего из ряда вон выходящего, ничто не нарушало там привычный образ жизни. Но почему? Какая связь между небом и плато, какая цепь событий (ведь в предсказании крестьян упоминается определенная последовательность) вызвала эту гигантскую драму?

Снова раздались удары. Штурм лошадьми старых ворот конюшни завершился победой. Показались все три коня с белыми от пены мордами, они неслись громадными прыжками в бледном свете низко нависшего месяца.

– Сюда, Клерон! – крикнул Сэвер.

Одна из лошадей повернула к дому, остальные последовали за ней. Трудно представить себе более невероятную сцену: три длинные Морды в полутьме перед окном обнюхивают Сэвера и Люс, и недоумение в их блестящих глазах сменяется верой в Хозяев, в силу тех, кто их кормил. Потом неожиданно, возможно из–за усилившегося потока метеоритов, в расширенных зрачках вспыхивает полнейший ужас, в безумной панике кони раздувают ноздри и с диким ржанием устремляются прочь от дома.

– Как они прыгают! – вскричала Люс.

И действительно, лошади неслись огромными прыжками, внезапно самая норовистая из них, словно на крыльях, перелетела через железные ворота.

– Смотри, смотри! – воскликнула Люс. – Как будто она ничего не весит…

– Как и остальные, – ответил он машинально.

И впрямь, две другие тени поднялись, не задев прутьев, на высоту более четырех метров. Их легкие силуэты с головокружительной быстротой неслись по деревне, все отдаляясь, как бы растворяясь в воздухе, и, наконец, исчезли.

В эту минуту в сад вышел растерянный слуга, ступая с явным страхом, как ребенок, который учится ходить.

Сэверу стало безумно жалко этого беднягу. Он понял, что все в доме охвачены тем же растущим ужасом, что и хозяева.

– Оставь, Виктор, мы их потом найдем.

Виктор подошел, держась за деревья, затем за стену и ставни. Он спросил:

– Это правда, что придет Рож Эгю?

Сэвер заколебался. Несмотря на всю фантасмагоричность происходящего, он пытался сохранить трезвость ума, но Люс не смогла смолчать.

– Да, Виктор.

Наступила тягостная тишина. Все трое испытывали одинаковое чувство: ощущение сверхъестественности происходящего, и все же Сэвер колебался, пытаясь понять связь этого явления с метеоритным ливнем. Он созерцал все усиливающийся звездопад – зрелище неземной красоты – поток, льющийся из глубин Вселенной. Новое наблюдение заставило его вздрогнуть: яркий свет, разлитый над местностью, не мог исходить от крохотной дольки луны, низко нависшей над горизонтом. Летан смотрел, как луна медленно исчезала на западе, теряя при этом свою выпуклость. Через несколько минут она исчезла совсем.

Но плато Торнадр по–прежнему озарялось светом, словно идущим с зенита, слегка переместившегося к северу, как это можно было судить по собственной тени. Неужели это чудо исходило с зенита? Сэвер повернулся.

Оттуда лился мягкий аметистовый свет, словно сотканный из мельчайших частиц, этот сноп света напоминал слегка продолговатое облако, более яркое в своей северной части.

Тогда Сэвер подумал о том, как было бы интересно бесстрастно наблюдать за происходящими явлениями, не испытывая смертельный ужас перед приближением гибели.

Появление Рож Эгю

– Смотрите! – закричала Люс, указывая на небо. Она тоже увидела свет, но была потрясена больше, чем муж. Виктор, держась за оконную раму, дрожал, точно в лихорадке, испуская крики ужаса.

Свет на небе становился все ярче. Шепот небесных голосов понемногу стих, и давящая тишина нависла над плато Торнадр. Затем внизу, разгораясь все сильнее, зажегся новый свет, как бы вторя первому. Его невесомые блики озаряли кроны деревьев и растения, завораживая и пугая.

Люс, Сэверу и Виктору, столь непохожим друг на друга, пришло в голову одинаковое сравнение – они одновременно вспомнили о погребальных свечах, о костре, об огромном пожаре, в котором исчезнет и плато Торнадр, и все его обитатели.

Люс дрожала в полузабытье и вдруг попросила:

– Пить!

Сэвер повернулся к жене, нежность и любовь к ней придали ему новые силы, он переборол в себе желание не двигаться, умереть вот так, неподвижно стоя на месте. Неуверенно ступая, Летан пошел за водой и с удивлением заметил, что воздух стал очень свежим, почти холодным, несмотря на зарево, охватившее небо и землю.

С огромным трудом он принес воду. Стакан и рука ничего не весили, и Сэвер даже не ощущал, держит ли он что–то в руке, а потому изо всех сил сжимал стакан. Но тем не менее половину воды он разлил по дороге.

Люс отпила глоток и с отвращением отодвинула стакан.

– По вкусу это напоминает ржавое железо…

Он попробовал воду и тоже поморщился. Вода действительно имела какой–то железистый привкус. В отчаянии Сэвер и Люс, не отрываясь, глядели друг на друга. Из глубин памяти вдруг нахлынули воспоминания о прожитых вместе годах, отмеченных неувядающей любовью, о том времени, когда они впервые встретились на этой земле, всем существом потянувшись друг к другу (сколько было долгих, прекрасных, возвышенных часов, оживающих сейчас в зеркале прошлого!). Их взгляды переплелись, и в них читалось бесконечное сострадание. Неужели это действительно конец, неужели им придется вот так расстаться с жизнью, умерев от удушья, жажды, страшного ощущения полной потери веса…

Сэвер, полный жизненной энергии, не хотел в это поверить, несмотря ни на что. И хотя он почти наяву слышал похоронный перезвон, в нем еще жила любознательность ученого, заставлявшая его пристально вглядываться в окружающее.

Чудесная и страшная драма продолжалась, напоминая настоящее действо. Зыбкий свет, гигантские огни святого Эльма где–то вдали на плато: сначала на вершинах деревьев появлялись лучики, переливаясь всеми цветами радуги, они множились, мерцая на каждой ветке, каждой прожилке листа, затем спускались на кустарники, на злаки, на травы. От каждого стебелька прямо в небо поднималось слабое свечение.

Над этим фантастическим заревом, над пламенеющим пейзажем стаями носились птицы, решившиеся, наконец, покинуть родные места. Эти существа, не реагирующие на воздействие электричества, долго не поддавались влиянию таинственных явлений, которые, бесспорно, были для них не столь пагубны, как для остальной живности на плато. Зловеще каркающие вороны, бесчисленные тучи воробьев, щеглов, зябликов, малиновок, стаи стрижей и ласточек, хищные птицы – поодиночке или парами – все устремлялись к югу, издавая крики, напоминающие человеческую речь.

Сэвер все больше удивлялся тому, что эти несчетные огни не сливались, и от них не исходило сколько–нибудь ощутимое тепло. От каждого огонька вверх шел прямой луч, похожий на тонкое лезвие, а все вместе они образовывали причудливые, похожие на готические, сооружения с миллиардами ослепительных шпилей.

Он пришел в себя от хриплого крика Люс:

– Держи меня, меня уносит!

Он увидел, что его жена мечется в бреду, она была мертвенно бледна, делала страшные усилия, чтобы глотнуть воздуха. Сэвер пришел в полное отчаяние, его собственное сердце почти переставало биться, он даже не сознавал, что прижимает к себе Люс. Вся дрожа, она смотрела на сверкающее плато и еле слышно шептала:

– Это мир иной, Сэвер, бесплотный мир, Земля гибнет…

– Нет, нет, – уговаривал он жену, понимая всю нелепость своих слов, – это магнитные силы изменили скорость вращения…

Раздался тихий голос оцепеневшего Виктора, с трудом приходящего в себя:

– Рож Эгю!

Сэвер выглянул в окно. В градусах двадцати от севера он увидел большой треугольник цвета ржавчины с неровными, словно разъеденными серной кислотой, краями. Постепенно треугольник светлел, приобретая прозрачность воды – настоящее озеро, вытянутое к северу, по которому пробегала зыбь, похожая на волны блекло–красного цвета. Вокруг озера по всему небу разливались зеленые сумерки, сперва светло–изумрудные, они затем становились синими, черными, а в южной части небосвода – цвета темного нефрита.

Звезды погасли. Осталось только небо из красной и зеленой воды в нефритовых сумерках. Что это было? Откуда оно взялось? И почему проявилось именно над плато Торнадр? Какое таинственное взаимодействие, какое сродство связывали плато с небесами?

Все эти вопросы возникали в сознании Сэвера, не умаляя однако его ужаса перед сбывшимся пророчеством крестьян. Он больше не сомневался, что пришла смерть, что сердце, которое так бешено колотилось в груди, вот–вот замолкнет навеки. Вдруг Люс, обратив к небу лицо, тронутое печатью смерти, с душераздирающей торжественностью продекламировала:

Коль зелень серебро затянет,

Во мраке Рож Эгю предстанет,

Луну и звезды поглотив.

И, глубоко вздохнув, покорная судьбе, она упала и застыла с закрытыми глазами.

К реке Иараз

Сэвер очнулся и из последних сил дополз к жене, распростертой на полу. Неужели она умерла, исчезла навеки? У него вырвался мрачный смех, смех над безысходностью его положения, и слово «навеки» показалось ему злой издевкой. Это «навеки» для него в лучшем случае могло означать еще один час жизни. Сэвер обнимал жену, даже не понимая, что делает, крепко прижимал ее к груди, как вдруг его пронзило сладкое, странное облегчение: он прочно стоял на земле, к нему вернулся вес. Странно, что помог случай, что сам он не додумался взять в руки какой–нибудь груз, чтобы вновь обрести устойчивость.

Он воодушевился, почувствовал себя увереннее, и хотя дышать по–прежнему было трудно, в нем пробудилась надежда, которая крепла от сознания того, что ему легко держать на руках Люс, словно маленького ребенка. И вдруг сердце словно сжалось: он вспомнил про катастрофу, о которой почти забыл. Подумал, жива ли Люс? Он прислушивался к ее дыханию, прикладывал ухо к груди, но биение его собственного сердца мешало слушать. Люс была очень бледной, глаза глядели неподвижно, но все–таки мертвой она не выглядела.

– Люс, милая!

Вздох, слабое движение головой. Он различал ее еле уловимое дыхание. Жива! Это придавало ему новые силы, Летан был готов на все, лишь бы ее спасти.

Несколько минут он размышлял, что бы предпринять, потом пожал плечами. К чему размышления? Нужно действовать, как действовали животные, как поступали самые ничтожные твари – бежать к реке Иараз. И не раздумывая больше, выбрав самый короткий путь, он вылез из окна, крикнув Виктору:

– Возьми в руки что–нибудь тяжелое, отпусти собаку и предупреди остальных. Смотри, как я держу свою ношу. Пусть все бегут в долину, еще можно успеть… Понял?

– Да, мсье.

И Сэвер побежал, ступая уверенно и, быстро, хотя дышал с трудом. На воздухе электрическое доле действовало сильнее и затрудняло движения. Он выбежал из ворот и очутился в деревне.

В таинственном великолепии красное озеро, казалось, раздвинуло свои границы до самой звездной бездны. Изменился и сияющий ореол вокруг него: теперь он походил на витраж мягкостью оттенков, а аквамариновая кайма прямо над головой сливалась с кружевным оранжевым переплетением, как бы наброшенным на тускло–серое небо.

По–прежнему не было видно звезд. Время от времени огненная линия пересекала небо с севера на юг. Вся земля на равнинных участках плато Торнадр была охвачена пожаром. Деревья пылали, как исполинские свечи, горели травы, в небо взмывали длинные огненные шлейфы, образуя многоцветье арок, которые то рассыпались, когда в небе сталкивались какие–то неведомые силы, то вспыхивали вновь, наполняя пространство прекрасной и пугающей жизнью. Сэвер шел по плато, потом принимался бежать, закрывая глаза, когда приходилось пересекать самые пылающие участки. С волос Люс сыпался сноп искр, ослеплявших Сэвера. Чутье вело его на юго–запад. Через несколько минут он увидел ферму, она стала для него ориентиром, хотя и не слишком надежным – так изменился пейзаж.

Вдруг ему показалось, что он заблудился – перед ним расстилался небольшой водоем, берега которого заросли пылавшим тростником, похожим на карающие огненные мечи, в воде отражались бледно–зеленые ивы, мерцающие светлячки, удушливый воздух был полон фосфора и озона. Сэвер чувствовал ногой вязкую почву, его влекла к себе стоячая вода. Он постарался сориентироваться, понимая, что перед ним озеро Сиез, которое находится в полутора километрах от границ плато. Минут за десять он успел обогнуть озеро и снова оказался в исходной точке. Неужели ему так и не выбраться отсюда, неужели все усилия напрасны?

– Вперед, Сэвер!

Он снова побежал, силясь разглядеть какой–нибудь ориентир, что–то знакомое… Летан совсем ослабел и понимал, что еще час блужданий по плато означает для него конец, смерть.

Внезапно он заметил острый мыс, единственный на этом озере, откуда он мог осмотреться. Ему показалось, что у него выросли крылья. Сэвер ринулся вперед, нашел узкую тропинку, с которой больше не сходил. Он не смог бы сказать, сколько времени шел – полчаса, десять минут или пять… Но вот он в ужасе остановился перед черной пропастью, разверзшейся перед ним, – светящийся склон отделял его от зияющей бездны.

– Склон! Склон!

Он повторял это слово, двигаясь по извилистой тропинке. С каждой секундой самочувствие улучшалось, электрическое поле становилось слабее, пламя гасло, превращаясь в редкие блуждающие огоньки, воздух делался свежее и чище. Люс стала заметно тяжелее, он с трудом удерживал ее в руках, бежать с такой ношей Летан уже не мог. Он упал, скатился по склону, попытался бежать, подчиняясь все тому же непобедимому инстинкту. И вдруг его охватила безумная радость: он услышал плеск воды в реке, всем существом почувствовал, что приближается спасение. Еще несколько шагов. И вот он вне опасности. Здесь больше нет таинственных сил, здесь господствует старая, добрая природа, благосклонная к человеку.

Обливаясь потом, Сэвер все же останавливается, но теперь он чувствует, что полон сил. Перед ним расстилается долина, в сумерках струится река. Испустив крик радости, испытывая острое облегчение, он падает. Люс лежит у него на коленях, она без сознания. Наверху, над склоном, струится неясный свет, становясь ярче у края плато. Зарево исчезло, вместо него – небольшие отблески, мерцающие, точно ночное море. Рож Эгю пропал, осталось лишь красное марево, похожее на северную зарю, и по–прежнему обильный и великолепный звездопад.

– В чем причина? – спрашивал он самого себя. – Откуда такая разница между плато и долиной реки Иараз?

Он склонился над Люс. Она еще бледна, неподвижна, но дыхание различимо. Это дыхание спящего, а не потерявшего сознание человека.

Он громко позвал ее:

– Люс! Люс!

Она вздрагивает, слегка поворачивает голову. Бесконечная радость переполняет Сэвера. Он плачет от счастья, прижимает к себе Люс, продолжает звать ее по имени, шепчет ласковые слова. Наконец она открывает глаза. Она еще не проснулась, в ее взгляде мрак, но вот она видит Сэвера:

– Мы победили! Торнадр не смог тебя поглотить! – восклицает она.

Стоя над рекой, скрестив руки на груди, он дает себе слово подняться туда, наверх, по направлению к юго–западу, и описать всю катастрофу. Тем временем со склона доносятся голоса, лай собак – это приближаются слуги из поместья Корн. Люс и Сэвер ждут их, обнявшись и плача от счастья.

P. S. Сэвер Летан действительно опубликовал в британском издательстве хронику катаклизма на плато Торнадр. В течение недели можно было наблюдать Рож Эгю в небе над плато. В течение недели полыхал холодный пожар, который ничего не сжигал. Об аналогичном явлении рассказывали и крестьяне с плато Истель. Специальная научная комиссия приехала в последний день. На плато имелось несколько жертв, но большинство жителей успели покинуть его в ночь на десятое августа. Что же касается научных выводов, то все они оказались малоубедительны. Никто не смог выдвинуть гипотезу, объясняющую случившееся. Правда, удалось собрать наводящие на размышления сведения, указывающие на то, что плато Торнадр покоится на скалистом основании объемом около ста пятидесяти миллиардов кубических метров.. Впоследствии эти факты могут привести к интересным научным открытиям, а пока они позволяют предположить, что упомянутое скалистое основание – космического происхождения, это огромный болид, упавший в долину реки Иараз еще в доисторические времена.

Примечания

1

«Церковь» (англ.)

2

Тетушка, видимо, примыкает к мнению отцов церкви, считающих бегемота эмблемой сатаны (Прим. переводчика).

3

Как и она, бояться будут смерти, Кто жизнь проводит близ нее

4

Горный дух в скандинавской мифологии (Прим. переводчика).

5

Мигай, мигай, маленькая звездочка, О, что ты такое!

6

Боже спасения моего, день и ночь взывал я к тебе… (англ.) (Прим. переводчика).

7

Латинский гекзаметр: «Большие падают тени от высоких гор…» (Прим. переводчика).

8

Ибо ты прибежище мое, моя крепость и защита! (англ.) (Прим переводчика).

9

He бойтесь! Друзья! (англ.)

10

И я тоже! (англ.)

11

Б.Дессо, «Предшественники Ниневии», изд. Кальман–Леви. В интересах читателей я коегде передал речь Бакуна более современным научным языком.

12

В коллекции Кенсингтонского музея в Лондоне и у Б.Дессо имеются осколки минералов, похожие на те, которые описал Бакун. Химический анализ не дал результата. Оскольки невозможно разложить на составные части, они не вступают в реакцию с другими веществами.

13

Я немного сократил следующие главы перевода Б.Дессо, изобилующего утомительными повторами, однако в остальном старался держаться как можно ближе к тексту.

14

И этот цвет, полученный в результате смешения красок, не содержит зеленого, потому что последний для меня близок к черному (Прим. автора).

15

Это имя я сам придумал еще ребенком и сохранил его за ними, хотя оно никак не выражает ни свойств, ни внешнего вида этих существ (Прим. автора).

Content

Жозеф Анри Рони–старший
Звездоплаватели

Таинственная сила

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЭПИЛОГ

Звездоплаватели

Предисловие от автора

Летим

Первые впечатления

Низшие животные и гиганты

Трехноги

Надежды трехногов

Встреча

Грация

Война со звероподобными

Катастрофа

Примечание от издательства

Удивительное путешествие Гертона Айронкестля

Пролог

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть третья

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Эпилог

Гибель Земли

Голос бедствия

В красные земли

Земля–человекоубийца

В недрах Земли

На дне пропасти

Железо–магниты

Вода – матерь жизни

Уцелели лишь Красные Земли

Ненадежные воды

Землетрясение

Беглецы

К экваториальным оазисам

Стоянка

Эвтаназия

Дом погиб

Вечная ночь

Нимфеи

ЧАСТЬ I

Глава 1. БЕСКРАЙНИЕ БОЛОТА

Глава 2. ОБЪЯСНЕНИЕ

Глава 3. ОБИТАТЕЛЬ ВОДНОЙ СТИХИИ

Глава 4. ВОЛШЕБНОЕ ОЗЕРО

Глава 5. НИМФЕИ

Глава 6. НЕЗНАКОМЦЫ

Глава 7. ПОХИЩЕНИЕ

ЧАСТЬ II

Глава 1. В ПОГОНЮ ЗА ПОХИТИТЕЛЯМИ

Глава 2. БИТВА В ГЛУБИНАХ ВОД

Глава 3.БЛАГОДАРНЫЙ РЕБЕНОК

Глава 4. РЕКА

Глава 5. СВЕТЯЩАЯСЯ ВОДА

Глава 6. БУРЯ

Глава 7. В ЛАБИРИНТЕ ПЕЩЕР

Глава 8. ЖИТЕЛИ ПОДЗЕМНЫХ ОЗЕР

Глава 9. НОЧНАЯ ТРЕВОГА

Глава 10. ПОЯВЛЕНИЕ НИМФЕЕВ

Неведомый мир

Ксипехузы

Неведомый мир

Катаклизм

Примечания