Маргарита Малинина

Первая мрачная ночь

© Малинина М., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Грош цена тому чувству, у которого есть цена.

Никола Шамфор,

французский писатель

Глава 1

– Северо-западный ветер – это ветер, который дует с севера на запад?

Подавившись картофельным пюре, я в сильнейшем изумлении пополам с трагическим ужасом уставилась на Пашу Самойлова и, видя его серьезнее некуда выражение лица, только и сумела вымолвить:

– Да, – после чего поспешно пересела на другой конец стола. Мне повезло, что до сего момента прозвучало лишь два тоста, потому как степень тупости Пашиных вопросов росла пропорционально пропущенным через его организм рюмкам. Катька Любимова – моя ближайшая подруга – считает, что данный кадр влюблен в меня девственно-чистой юношеской любовью, оттого и теряется пред моим ликом, не ведает, как поддержать беседу. Отсюда – массовый поток глупостей, например, то, что я услышала сейчас.

А я уверена, что человеку, не имеющему представления о том, откуда дует злополучный северо-западный ветер, рядом со мной делать нечего. Не считайте меня высокомерной: проведя анкетирование знакомых, я получила неопровержимые доказательства того, что Пашина невежественность распространяется не только на меня – на все сто процентов населения планеты. Теперь я даже собираю в блокнотик Пашины избранные высказывания и, тогда как у Задорнова – «задоринки», баловство Самойлова называю «пашнятинки».

Другой конец стола меня тоже не особенно порадовал: моя однокурсница (а годом ранее одноклассница) Таня Грачева налегала на водку, точно мужик, совмещая это деяние с разгорланиванием русских народных песен, в результате чего мои руки что есть мочи прижимались к протестующим ушам, сие, однако, было бесплодным занятием: Таня, следуя давней мечте стать настоящей звездой, старалась изо всех сил. Стремясь спасти барабанные перепонки, я продолжала затыкать себе уши, пытаясь представить грачевскую мечту осуществленной. Какой же звездой она собирается стать? Сириусом, Альдебараном, Вегой, Капеллой? В любом случае с таким-то голосищем явно не эстрадной. Цирковой? Хм, очень даже может быть, особенно если учитывать длинную рыжую косу и манеру одеваться: Таня запросто может напялить к зеленой блузке красные брюки и белые туфельки с кокетливым сиреневым цветочком, в качестве аксессуара захватить с собой синюю сумочку из джинсы, а потом хвастаться мне в перерывах между парами, дескать, она такая красавица, что все на нее по дороге оборачивались. Конечно, в силу природного такта я никогда не решаюсь объяснить ей подлинную причину искреннего любопытства со стороны прохожих.

«Зачем я приперлась на эту вечеринку?» – в который раз подумалось мне. Понимаю, 9 Мая – солидный, истинно патриотический праздник и грех его не отметить, но что делать тем, кто из принципа не употребляет алкоголесодержащие напитки? И теперь, запивая Танькино пение абрикосовым соком, я начала мысленно ругать на чем свет стоит человека, меня сюда притащившего, – лучшую подругу Катю.

Дружим мы с детства, учились в одной школе, а теперь посещаем один институт. Катя старше на год и учится уже на втором курсе, тоже на экономиста. По характеру она смелее меня и общительней, поэтому любит подобного рода сборища. Ее девиз – «если за сегодняшний день ничего стоящего не произошло, можно смело вычеркнуть этот день из жизни». И ведет она себя соответствующе, придумывая сама себе приключения. На сегодня список развлечений таков: отмечать День Победы в деревне Березовке, что совсем рядом от города, где мы живем, в доме, принадлежащем по праву ее бабушке, до того момента, пока каждая тарелка не ознакомится с чьим-нибудь лицом, стол не отведает чьего-либо стриптиза, а деревянный пол – всеобщей ламбады. Причем отмечать следует вкупе с этой самой бабушкой, глядя на которую в настоящий момент я понимала, в кого уродилась подруга.

– Ой, мороз, моро-оз… – старательно выводила басом баба Рита, обнимая за талию какого-то хлюпенького студента в очках, видимо Катиного одногруппника. Одногруппник смущенно краснел и озирался по сторонам в поисках подмоги, не забывая при этом слова песни. Нет, бабуля Марго не была педофилом, сходящим с ума от младенцев, просто она была уверена, что в компании молодых и выглядит моложе. Что и говорить, пятнадцатиголосый хор студентов и одной бабули позорно терялся в недрах Танюхиного пения!

Поскучав еще немного, кляня свой дурацкий интровертный характер и допив-таки сок, я додумалась глянуть на часы. Двенадцать! Да меня родители прибьют!

Я подскочила как ошпаренная, опрокинув на себя тарелку с салатом оливье, из которой только-только вынул лицо один особо перетрудившийся студент, приблизивший на один шаг к реальности Катину мечту об идеальной вечеринке.

– Кать, мне пора домой, – обратилась я к виновнице события, вытирая джинсы салфеткой. Та что-то собиралась возразить, но я перебила: – Не переживай, я папе позвоню, он приедет. – А про себя подумала, что если неприятности начинают сыпаться, то делают это основательно и безостановочно.

– Ты, Юль, выпей сначала, – оторвалась от любимого дела Танька, – а папа твой никуда не денется! Не морозь меня-а-а-а… Кстати, спасибо, что позвала на тусовку!

– Я не звала, ты сама напросилась, – зло парировала я, удалившись-таки из-за праздничного стола и поправляя теперь перед большим зеркалом, висящем на стене возле двери, свои собранные в хвост светлые волосы. В темноте джинсы все равно не видно, потому что они темные, а вот непорядок в волосах обязательно бросится в глаза.

– Действительно, Юль, – поддержала эту вредину Катька, – оставайся ночевать, места всем хватит, было бы желание.

– А оно есть! – поддакнул пьяный белобрысый парень, Женька Логинов, и со значением воззрился на мою подружку, но та сделала вид, что ничего не заметила.

– Нет, я пойду! – разозлилась я и топнула ногой для пущей убедительности высказывания. Что-то со мной сегодня творится, настроение ни к черту. Я с рождения была некоммуникабельной, но чтобы так уж реагировать на попытку оставить меня в компании веселых студентов и одной бабушки… Даже для меня это слишком.

Короче, эти мысли прибавили мне еще большей решимости к дезертирству, ибо я просто-напросто испугалась, что через пять минут пребывания в социуме, окончательно озверев, начну кусаться. Катька любезно и разумно предложила подождать папу в доме, но я с гордостью отказалась и вышла, громко хлопнув дверью.

– Ну, погоди у меня, Любимова! – негодовала я, неумело маневрируя между грядками с рассадой. Неумелость была рождена вследствие неимения собственного домика в деревне с обычно прилагающимся к нему огородом и дала о себе знать следующим образом: зацепившись мыском кроссовки за торчащее из земли растение, которое в темноте практически невозможно было идентифицировать (наверняка какой-нибудь будущий овощ), я потеряла равновесие и упала, успев-таки простереть вперед руки, чему несказанно удивилась: а как же мое невезение? В то же время было бы везение – упала бы я пусть даже на руки?

Устроившись между грядками на корточках и отряхивая ладони одна об другую, увеличивая от этого масштабность загрязнения поверхности кожи, я услышала какое-то шевеление поблизости. Прислушавшись к шороху, похолодела: кто-то ко мне подкрадывался со стороны крыжовника. Оглянувшись на дом, я поняла, что сглупила. Позвонить отцу можно было и оттуда, наплевав на шум, а затем ожидать скорого приезда родителя в комфорте и безопасности. Сейчас же, находясь в абсолютной темноте и одиночестве, я всерьез запаниковала. И ограбить могут, и убить, и, что самое худшее, почку выкрасть. Почему третье хуже второго? Да потому, что в то время, как на моем теле будет красоваться чудного вида шрам, сделанный в спешке малоопытным хирургом с купленной в переходе метро лицензией, кто-то в далекой Америке будет радоваться удачно имплантированному ему здоровому и функционирующему органу. А мне даже денег не заплатят. Несправедливо!

Шевеление повторилось. Я испуганно икнула и достала мобильный, но, подумав, положила его обратно: чего грабителей провоцировать? Телефон у меня без наворотов, довольно дешевый, но на безрыбье – и Siemens рыба. С тем чтобы пропасть из поля видимости потенциального грабителя, я заныкала светлую голову между грядок, опустив ее как можно ближе к земле, да перестаралась – лоб уперся в пачкающуюся почву, а сама я с выпяченным задом начала походить на пугливого страуса, но все же появилась надежда на спасение: темный зад было тяжелее различить в темноте, нежели светлый верх. Тут грабитель подкрался совсем близко и, громко мяукнув, потерся мягкой шерстью о мою руку.

– Тьфу, зараза, – сплюнула я разочарованно (кот не заслуживал предпринятого) и поднялась. Набрав отца, приготовилась слушать долгую поучительную лекцию о чреватости ночных прогулок в полупустых деревнях в красные дни календаря, но обошлось.

– Я подъеду к зданию почты, – мгновенно среагировали на том конце и дали отбой.

«Дотуда еще дотопать надо», – подумала я печально и решила не сокращать путь, а идти вдоль дороги, чтобы сразу попасться папе на глаза: в Березовке было много узких тропок, но только одна широкая асфальтированная дорога. На нее он и выедет по шоссе из города.

Достигнув обочины дороги, я заметила темную или же вовсе черную машину, едущую мне навстречу с минимальной скоростью. Сперва решила снова испугаться, но, покумекав недолго, не стала. Отнимать старенький мобильник, имея иномарку, – нецелесообразно, а больше у меня с собой ничего не было. Рядом со мной автомобиль остановился, и из него, опустив стекло до упора, показалась голова водителя – молодого мужчины приятной наружности. Откуда я тогда взяла эту приятную наружность, если на улице, учитывая столь поздний час, было до дрожи в коленях темно, не знаю. Да еще если брать в расчет мое дурное на тот момент настроение… Наверно, воображение разыгралось. Так вот, молодой человек, все еще сидя в авто, обратился ко мне:

– Девушка, вас подвезти? – Весьма приятный голос.

– Не надо, сама дойду. Тем более нам, как я вижу, не по пути. – Последнее замечание я высказала даже с некоторой обидой на судьбу. Разозлившись на себя за это, я, не обращая якобы ни малейшего внимания на парня, обошла его машину и с гордо поднятой головой продолжила свой путь. Он посидел еще немного в полной прострации, глядя вслед странной девчонке, потом вздохнул досадливо, поднял стекло и уехал.

Сделав еще несколько шагов, я опять увидела машину, а точнее, слепящий глаза свет фар. Что-то они разъездились сегодня, праздник как-никак, неужто есть на свете и кроме меня непьющие люди? Через мгновение я уже лицезрела очертания этой громадины – что-то вроде «КамАЗа», но я в них не особенно разбираюсь. Через секунду я уже вовсю ругала себя за столь поспешные выводы: водитель этого механизма был явно навеселе, потому как качало несчастный автомобиль из стороны в сторону неслабо, и я вдруг поняла, что ему ничего не стоит вот так просто взять и на меня наехать. Как будто услышав мои мысли, шофер начал клонить машину определенно в мою сторону, я еле-еле успела отскочить вправо, тут нога моя обо что-то зацепилась, и уже через мгновение я отдыхала, лежа в кустах. Постепенно мозги встали на место, и, провожая глазами обидевший меня грузовик, я принялась ощупывать ушибленные места. Так, голова на месте, туловище на месте, ноги две, все хорошо, только вот левая рука какая-то холодная. И какая-то она вся такая непонятная, как будто не моя… И тут вдруг до меня дошло, что рука-то действительно не моя. А моя настоящая левая лежит себе спокойненько на чьей-то ноге… О господи!

Я мгновенно вскочила и уставилась на то, что находилось рядом со мной. Лунного света вполне хватило, чтобы убедиться – это был человек, и судя по рукоятке ножа, торчавшего у него между лопаток, человек был мертв. Я заорала, приложив грязные ладони ко рту, где-то поблизости завыл волк, меня прошиб холодный пот, по спине пробежало полчище крупнокалиберных мурашек, волосы зашевелились на затылке, и последнее, что я увидела в ту минуту, была ведьма, летящая на метле на фоне абсолютно круглой луны.

За несколько месяцев до этих событий

Мужчина заперся у себя в комнате в большой, дорого обставленной четырехкомнатной квартире и, ослабив галстук, мешающий дышать, поднес к губам включенный диктофон:

– Это случилось три дня назад поздним вечером. Моя жена, которую я любил до слез, до умопомрачения, до смерти, ушла вечером к подруге, и больше я ее не видел. Точнее, нет, я видел то, что от нее осталось. Глаза были выколоты, голова наполовину отрублена, висела на одном лишь позвонке да клочке тонкой кожи. Коленные чашечки были проломлены. На теле – множественные порезы и укусы. Укусы человеческих зубов. Осталось напомнить то, что моя любимая женщина, с которой мы жили душа в душу много долгих лет, родили и воспитали замечательную дочку, была изнасилована данным подобием человека, сотворившим это дикое, беспощадное зло, сначала при жизни, а потом уже после смерти – так сказали судмедэксперты.

Когда жена не вернулась, я, только дождавшись раннего утра, тут же обратился в полицию. Подруга сказала мне, что жена вышла от нее в районе одиннадцати вечера или чуть позже. Однако выслушавшие меня дежурные заявили, что это не повод писать заявление. «Ну, может, загуляла где?» Загуляла! Моя любимая, мое солнышко загуляла?! Короче, я, поняв, что от них толку – чуть, сам отправился на поиски. И нашел то, что я нашел. Правда, дворник обнаружил это раньше и даже позвонил в полицию. Но они соизволили приехать гораздо позже меня. На сей раз меня приняли радушнее, сто, двести, триста раз спрашивая одно и то же: в котором часу ушла, каким маршрутом пользовалась… Конечно, дорогая, ты сглупила. Я же учил тебя, не ходи ты этим парком! Ну что теперь… Решила дорогу сократить до остановки. Что и говорить, никто ничего не видел и не слышал. Однако за две недели до этого в том же районе свершилось подобное жестокое убийство, но у полиции по-прежнему нет ни улик, ни описания, ни чего-либо другого. Следующие два дня прошли точно в бреду. Не помню, как рассказал дочери. Не помню, что с ней было. Плакала, наверно. Приходили близкие и дальние родственники. Что-то болтали, утешали… Стоит ли говорить, что в эти две ночи мне снились исключительно кошмары? Нереальные, садистские, жестокие, кровавые кошмары… А сегодня утром сообщили результаты экспертизы. Я понял, что делать. Я нашел выход. Милая, единственная и желанная! Я не могу без тебя жить! Я должен быть всегда рядом с тобой, там же, где и ты. Вот ушла ты без меня, и что произошло? Нет, определенно, я должен оберегать тебя. Я не знаю, способно ли то, что сейчас тебя окружает – небеса, ангелы, боги, – причинить тебе боль, думаю, что нет, ведь ты была самой лучшей на свете, доброй, милой, улыбчивой, а значит, всенепременно попала в рай, в самый лучший рай – если их несколько. И все-таки я не доверю тебя никому. Для этого я приду к тебе. Сегодня же. Сейчас же. Все, кто прослушает эту запись, простите меня. Я по-другому не могу. Я ухожу.

Мужчина выключил диктофон, положил его на стол, поставил стул в центр комнаты, поднялся на него, а надоедливый галстук, распустив узел, привязал к крепко фиксированной в потолке люстре. «Что ж теперь… Что ж…» – пробормотал он, повязывая галстук вокруг шеи.

* * *

Когда я очнулась, то поняла, что сделала это зря, так как труп как был, так и лежал со мной в обнимку, и надо было срочно что-то предпринять. На всякий случай я взвизгнула и тут же услышала вой волка. Тогда уже завыла я, надеясь, что волк теперь взвизгнет, но он только зарычал и высунул морду из кустов, оказавшись простой, но агрессивной собакой. Тупо смотря на следующее проявление моей беспросветной невезучести – собак я боюсь почище волков, трупов и кражи почек, – я попробовала отползти в сторону, но зверь снова тявкнул и тут же протяжно завыл, что я перевела для себя как «Стой, стрелять буду» и послушно замерла на месте. За этим последовало злобное рычание, раздающееся откуда-то изнутри оскалившейся желто-белыми клыками собаки. Ну не верю я, что псы чуют исходящий от меня страх! Что ж они, экстрасенсы, что ли? Откуда тогда такая дикая, звериная враждебность?

– Оборотень? – спросила я собаку. Та отчетливо покачала головой. – Что, всего лишь собака? – удивилась я несколько разочарованно, потому что в тот момент могла поверить абсолютно во все сверхъестественное, но никак не в простую собаку.

«Всего лишь собака» обиделась и отвернула от меня морду, все же не нацелившись никуда уходить. На мое счастье, кот с грядок, очевидно не оставив надежду заиметь от припозднившейся прохожей Siemens, меня преследовал и, появившись на сцене, тут же привлек внимание неудавшегося оборотня. Пес зарычал теперь уже на кота, и они вместе быстрым галопом отчалили в неизвестном направлении.

Отдышавшись, я тоже собралась было отчалить, но, споткнувшись об одну из конечностей мертвеца, сызнова упала на него же, вдавив своим небольшим, но все же весом нож поглубже ему промеж лопаток.

– Извините, – смущенно промямлила я.

И тут мне показалось, что труп мне ответил. Что-то вроде «Ничего страшного, приходите еще». Меня оттуда как ветром сдуло.

Не помня себя от ужаса, я добрела-таки до почты и позвонила по на удивление работавшему таксофону в полицию. Конечно, я уже поняла, что ответ мертвого и предшествующий ему полет ведьмы на метле были не чем иным, как игрой больного воображения, и все же убийство есть убийство. Злющая дежурная никак не могла сообразить, чего от нее требуется, и, когда, по ее мнению, сделала мне одолжение, пообещав выслать патрульную машину, я разобрала стремительные шаги у себя за спиной. Не успела я в который раз за этот дивный вечер испугаться, как услышала знакомый голос:

– Юля, ты где?

– Катька! – обрадовалась я: подруга даже в свете последнего недопонимания была мне симпатична куда больше, чем всякие там незнакомые трупы.

К приезду полиции я успела не только рассказать Катьке о всех свалившихся на мою голову неприятностях, включая труп, грузовик и парня, что пытался подвезти, но и встретить на дороге отца. Опера ограничились моими ФИО и бестолковыми объяснениями, где находится убиенный с ножом в спине, и отпустили домой, взяв клятвенное обещание явиться для дачи свидетельских показаний к следователю в прокуратуру.

Родители, как выяснилось впоследствии, в это время тоже не скучали. В самый разгар празднования маме (она у меня стоматолог) позвонил какой-то крутой бизнесмен, у которого очень некстати разболелись зубы. Все платные клиники были закрыты, по телефону дантисты также не кипели желанием отзываться. Наконец мужику повезло: дозвонился-таки до знакомого врача, который сам браться за его челюсть не захотел, но присоветовал мамин телефончик. Тот позвонил, мама бросила все и полетела открывать клинику и спасать больного. Пациент попался щедрый и на радостях отвалил маме двести долларов чаевых.

Когда мы с отцом вернулись, мама уже была дома, в прекрасном настроении, и демонстрировала нам торжественное заныкивание зеленых купюр под матрац. Этого от нее можно было ожидать. Видите ли, у мамы есть интересное хобби – прятанье денег. В каких местах у нас только не оборудовано сейфов! И под цветочными горшками, и под паласом, и в рамке за фотографией, внутри подушки тоже можно найти, а также в помойном ведре в специальном мешочке на завязочках. На вопрос, а зачем, собственно, такие крайности, родительница отвечает логично:

– Ты представляешь себе вора, копающегося в мусоре в поисках денег?!

Лечь удалось только в три, а вставать пришлось в семь пятнадцать и идти в институт. Зато там я наконец-то стала «королевой бала»: Танька всем растрепала, что я нашла труп, тем самым поместив меня в центр внимания всей группы.

Глаза я ночью сомкнуть не могла долго: стоит их закрыть, сразу встает образ трупа с ножом, торчащим из спины. Интересно, кто его все-таки убил, моего деревенского мертвеца? И как там очень вовремя оказались два человека, водитель легковушки и «КамАЗа»? Эта дорога не особо пользуется вниманием автотранспорта, тем более, как я уже отмечала, в ночное время да в праздничный день. И как убитый оказался в кустах? По-видимому, он жил в деревне. Неплохо бы у Кати спросить, может, она знает, кто это?

Повернувшись на другой бок, я начала корить себя за глупость. Какой на фиг житель деревни? Там алкашня да старики, а никак не солидный мужчина в приличном костюме. Уж что-что, а одежду в свете луны разглядеть мне удалось. Не детально, конечно, но все же.

На следующий день вместо лекций я отправилась к следователю. Мама посчитала, что появляться в таких местах, как прокуратура, следует не позднее десяти, потому вставать пришлось опять довольно рано. В итоге в здание прокуратуры я вошла ровно в десять (очень удобно она расположена – в трех минутах ходьбы). Узнав, где находится кабинет следователя, которому поручили дело о позавчерашнем убийстве (мне назвали фамилию – Акунинский), я поднялась на второй этаж и постучала в дверь. Услышав разрешение войти, заглянула в кабинет: за столом сидел упитанный мужчина хорошо за тридцать, очевидно, невысокий, с наметившейся лысиной и холодными внимательными глазами.

Сам кабинет наводил тоску своей обветшалостью и безнадежным зовом о срочном ремонте: обои выцветшие, в некоторых местах ободраны, в шкафу с какими-то папками отсутствовала одна дверца, линолеум давно потерял свой рисунок, походя теперь на блеклую простыню. Кроме сломанного шкафа, кабинет имел следующие предметы мебели: два стола, за одним из которых и работал мужчина, три стула, на одном из которых он и сидел, да пара полок на стенах.

– Вы по какому вопросу? – резко спросили меня, одарив холодным взглядом.

Я слегка растерялась.

– Я про труп… для дачи… с ножом… свидетельских показаний.

Следователь недолго хмурился, затем изрек:

– А! Гражданка, обнаружившая труп господина банкира Крюкова. – Так вот как зовут мой труп! Крюков! – Представьтесь, пожалуйста.

– Образцова Юлия Сергеевна. – Я все еще стояла в дверях.

– Как долго вы знакомы с гражданином Крюковым? При каких обстоятельствах произошло ваше знакомство? Знаете ли вы семью убитого? Когда видели его в последний раз перед убийством? – Вопросы посыпались на несчастную студентку как из рога изобилия.

Дождешься от тебя вежливости, решила я. Закрыв за собой дверь, прошла вперед и, не спросив разрешения, плюхнулась на стул напротив Акунинского.

– А вот при каких, – начала я со второго вопроса, так как он был мне ближе других. – Я потрогала его холодную руку. Так и произошло знакомство, – решила я пошутить, чтобы слегка разрядить напряженную обстановку.

Пауза.

– Вы состояли в любовной связи? – «догадался» следователь.

Вот те раз! «Ты больной?» – чуть было не сорвалось с моих уст, но я придержала язычок.

– Я трогала его, когда он был уже труп. При жизни я его не знала, – снизошла я до пояснения.

– В котором часу вы обнаружили труп? – тут же отреагировал он. Просто непробиваемый какой-то! Говорит о трупах как… ну о вениках, что ли. Хотя в его работе по-другому нельзя.

– Было, наверно, минут двадцать первого. Я шла по Березовке…

– Минуточку, – прервал он даму. Как не стыдно! – Как это шли? Гуляли, что ли? Ночью? Одна?

– Нет! Хотя… ну да, что-то вроде того. Вот. А потом я завалилась в кусты.

– Как это? В нетрезвом виде, что ль, гуляли?

Нет, это просто возмутительно! Как можно перебивать даму на каждом слове? Безобразие!

– Я вообще не пью! – с какой-то особенной гордостью произнесла я. – Меня просто занесло маленько.

Подумав чуть-чуть, я решила хихикнуть, ну, чтобы показать, что я демонстрирую свое чувства юмора (в чьем наличии я уж, честно говоря, видя его реакцию, а точнее, отсутствие подобающей реакции, стала сомневаться), а не говорю на полном серьезе, а то подумает, что у меня не все в порядке с головой.

– Понятненько. Слушайте, почему вы все время ухмыляетесь? Вам что здесь, цирк?

– А почему вы все время возмущаетесь? – почти дружелюбно спросила я, на что он, еле сдерживая ярость, ответил:

– Послушайте меня, Юлия Сергеевна. Вы находитесь в моем кабинете, я следователь…

– Рада познакомиться, – перебил его поток красноречия мой непокорный язык, решивший, что не все хозяину кабинета даму перебивать, можно и нам разок потешить самолюбие, и я сразу поняла, что зря: Акунинский покраснел, вспотел, достал из кармана пиджака платочек очень трогательной расцветочки – голубенький в розовенький горошек – и, вытирая вспотевшую от вырывающегося наружу гнева лысинку, тем не менее продолжил:

– …я следователь, к тому же в два раза вас старше, так что будьте так любезны уважать меня, а именно: вести себя здесь прилично и отвечать на мои вопросы, все понятно? – На этих словах я присмирела, и все было бы хорошо, но черт его дернул добавить еще одну фразу: – Иначе придется сделать вам прививку от бешенства.

Вот и все. Тут должна пояснить, что, имея маму врача, я до смерти, ну просто панически боюсь всяких прививок, уколов, взятия крови из пальца или вены, операций и прочего. А с возрастом эта боязнь все усиливается; заболев даже гриппом, я не позволяю маме вызывать врача на дом и лечусь народными средствами. Я дошла уже до того, что при любом упоминании об анализах незамедлительно падаю в обморок. Что я и сделала.

Очнулась я в палате. Нет, вру, конечно, ни в какой и не в палате, а в обыкновенном медицинском кабинете, находящемся здесь же, в этом здании, на первом этаже. Я видела его, когда мимо проходила. Только вот как Акунинский смог перетащить меня сюда, остается загадкой. И тут в мою больную голову пришла непонятно откуда взявшаяся мысль: он, этот хам, даже не представился мне, то есть я не знаю его имя и отчество!

Мгновенно спрыгнув с кушетки, я нашла глазами следователя – он находился рядом с медсестрой, и они что-то обсуждали, видать, мое плачевное в плане головы состояние, – и тут же с места в карьер задала настолько мучивший меня вопрос:

– Как вас зовут?

Оба уставились на меня ну просто сумасшедшими глазами. Их можно было понять: то я лежала, извините, как бревно, а тут вдруг ни с того ни с сего вскочила, глаза выпучила и давай дурацкие вопросы задавать.

– Вы видите? – испуганным голосом обратился следователь к сестре. – У нее уже амнезия! Что же делать?

Его голос так дрожал, что я, испугавшись того, что он сейчас разрыдается как младенец или же последует моему примеру и грохнется на пол без чувств, скорее попыталась его успокоить:

– Нет-нет! Я все помню! Вы следователь Акунинский, к тому же в два раза старше меня…

– Что же вы притворяетесь? – грозно рыкнул он.

– Я не притворяюсь. Вы же так и не представились!

– Борис Николаевич к вашим услугам, гражданка Образцова, – с намеком на сарказм ответил-таки товарищ следователь. – А теперь попрошу не тратить больше понапрасну мое время и вернуться в кабинет. Или, если вы плохо себя чувствуете, приходите завтра.

– Нет-нет! Я уже готова отвечать на все ваши вопросы!

И мы с другом следователем вернулись в его комнату. Там он сел за видавший виды стол и сверился с часами.

– Долго же я с вами провозился. Ко мне должен человек прийти для дачи свидетельских показаний. – Борис Николаевич прочистил горло. – Итак, вы остановились на том, как завалились в кусты.

– Ах да! – неимоверно обрадовалась я, вспоминая тот случай. – Ну вот, я, значит, пощупала его…

– Кого вы пощупали?

– Я ж говорила, труп я пощупала.

– Зачем?!

– Как это – зачем? Чтобы проверить, что это труп, конечно. Ну там, за руку, за ногу. Потом заорала, следом – завыл волк и пролетела ведьма.

– Стоп! Стоп! Сто-оп! Какая нога? Какой такой волк?! Какая ведьма?!

В общем, выгнали меня с позором, перед тем отругав и велев передать какому-то Хрякину, чтобы зашел. Кто этот Хрякин и куда конкретно его нужно послать, уточнить я не рискнула.

Сразу за кабинетом на одиноком стульчике примостился мужчина лет тридцати или чуть меньше.

– Вы – Хрякин?

Мужчина обратил ко мне свой задумчивый взор и показался мне при этом очень знакомым. Где я его могла видеть?

– Да, я.

– Пройдите к следователю.

И голос знакомый. Ну да бог с ним.

Стрелки часов показывали полдвенадцатого. Сердце радостно заколотилось – наконец-то я на свободе! Меньше всего хотелось идти домой, и я направилась к Катьке.

Дверь мне открыли с девятнадцатого звонка: подруга, конечно же, спала.

– Ну, Юлена! Едрит твое коромысло! Знаешь ли ты, во сколько я прибыла домой? В шесть! Думаешь, утра? Ага, вечера следующего, то бишь вчерашнего дня. Пока то, пока се… Короче, спать легли поздно. Ой, башка болит! – Подруга держалась за виски и выглядела при этом весьма плачевно. Впрочем, сама виновата: я вот не пью и ощущаю себя бодрым огурцом.

– Пить надо меньше, – парировала я и прошла в комнату.

– Ты из дома?

– Не-а, от Бориса Николаевича! – гордо возвестила я и посвятила ее в сегодняшнее приключение.

Посидели мы с ней с час, потрепались, в основном про гулянку. Оказалось, я пропустила много занятного. Моя Катька подралась с однокурсником Женькой, парнем нехрупким, спортивным, имеющим даже, по-моему, какой-то пояс по карате. Женька, кстати, лучший друг Паши Самойлова.

– Ненавижу этого придурка! – раскраснелась Екатерина, вспоминая момент ссоры. – Жалею, что ваза пролетела мимо его головы! Я ведь так тщательно целилась!

Да-да, знаем. Эти двое настолько ненавидят друг друга, что все остальные, включая и меня, считают это офигительной любовью. Короче, от Катьки я ушла в полной уверенности, что гулять нам скоро на их свадьбе. А вот я не влюблялась в своей никчемной жизни еще ни разу, и, видимо, мне не суждено уже познать все прелести этого неземного чувства.

С этими пессимистичными мыслями я и подошла опять к прокуратуре – путь от Катиного дома к моему лежит мимо нее, родимой. Тут я обратила внимание на фигуру, вышедшую из дверей. Это был, несомненно, тот самый Хрякин, что сидел тогда в коридоре. Выйдя из злополучного здания, он направился к потрясному черному «БМВ». Я подходила все ближе и настигла парня, когда он открывал переднюю дверцу автомобиля. Вот тут-то я и узнала его по-настоящему.

Хрякин наконец заметил меня.

– Привет! А я тебя сразу узнал. Это ведь ты ночью в той деревушке на дороге околачивалась?

– Я. Тебя я тоже сразу узнала. – Зачем я соврала? Странно, раньше за мной такого не водилось. Просто хотелось показать ему, что у меня хорошая память на лица. А какая разница, что он подумает обо мне?

Что ж, приходится констатировать, что парень мне понравился. Да и как он может не понравиться? Высокий, широкоплечий, стильно одетый и хорошо причесанный брюнет! Да, совсем некстати я сетовала на то, что никогда не влюблялась.

Так, Юлька, я – твой мозг, слушай мою команду. Наскоро прощайся и отползай восвояси. Темная он личность.

– Тебя подвезти на этот раз? – Он улыбнулся, но глаза оставались грустными.

«Нет!»

– Да, если нетрудно.

«Что-о? Офонарела совсем?»

Он забежал вперед, галантно открыл передо мной дверцу, когда я села, захлопнул ее и, резво перескочив через бампер своей машины, плюхнулся на водительское сиденье.

– Куда едем? – повернулся он ко мне, и от его взгляда обожгло щеку.

Еле ворочая языком, я назвала адрес, и мы поехали.

Когда я стала костерить себя на все лады за то, что не додумалась назвать какой-нибудь более дальний адрес, Хрякин спохватился и протянул мне свою руку.

– Николай, можно просто Коля.

– Юля. – «Можно просто дура», – чуть не добавила я.

По дороге он бодро рассказывал про свою работу. Вроде в банке каком-то главенствует. Не знаю, я не слушала. Что я делала, спросите вы? Разумеется, разглядывала своего нового знакомого. Тогда ночью я жестоко ошиблась насчет приятной внешности – Николай был чертовски красив. Жгучие черные волосы, чарующие зеленые глаза, пленительные, хорошо очерченные губы… Тьфу, как пошло я выражаюсь! Прям как в непристойном бульварном романе, честное слово.

Внезапно он посмотрел на меня, и губы его расплылись в сумасводящей голливудской улыбке, обнажая ряд ослепительно-белых зубов. Я готова была повторно за сегодняшний день свалиться в обморок, но до меня вдруг дошло, что мой сказочный принц задал мне вопрос.

– Что, прости?

– Я говорю, что же могло привести такую очаровательную девушку в прокуратуру?

– Ах, это… Ну, это… для свидетельских показаний. Это ведь я нашла его.

Улыбка с его лица тут же пропала, уступив место печали и затаенной обиде на судьбу.

– Так это ты обнаружила Саню?

– Кого? А, Крюкова – да, я. Так ты был знаком с трупом? Ой, прости, с убитым.

Немного помолчав, он ответил:

– Да. Саня был моим лучшим другом. Мы дружили с детства. – «БМВ» плавно сворачивал в мой двор. Только сейчас я заметила, что к дому мы ехали почему-то в объезд, но спросить об этом не решилась. – Это для меня большая утрата, – произнес он с горечью в голосе.

– Я тебя понимаю. У меня тоже есть подруга детства, мы и дня друг без друга не можем прожить, – поддержала я беседу, всем сердцем жалея мужчину своей мечты.

Он остановил автомобиль прямо у подъезда. У моего. Не мистика ли это? Номер подъезда я не называла.

Стоило моим ногам коснуться земли, я не удержалась и вновь на него посмотрела. Коля одарил меня своей коронной ослепительной улыбкой (хоть стой, хоть падай) и подмигнул. Я почувствовала, как уголки моего рта стали приближаться к ушам, а рот, безо всякого моего на то желания, взял да и открылся.

«Не дури!» – одернула я сама себя и закрыла его.

Мы тепло попрощались, и он уехал. Уехал. А я осталась.

От одной мысли, что я его больше никогда не увижу, в горле встал ком, на глаза навернулись слезы. Тут колени подогнулись, и последнее, о чем я подумала, было: «Идиотка, хоть бы номер запомнила!» – имея в виду «БМВ».

Глава 2

Спокойно умереть мне не дала противная соседка, изловчившаяся выйти погулять со своим пуделем как раз в момент моего приседания. Перебирая всех святых и нагоняя чертей на «ментов окаянных», которые измучили бедного ребенка – то бишь меня, – доведя до голодного бессилия, несчастная старушка умудрилась дотащить меня до второго этажа, то есть не то чтобы дотащить – скорее, проводить, потому что шла я сама, но сильно на нее облокачивалась. В оправдание скажу, что мне было очень стыдно прибегать к ее помощи, но после поездки с Хрякиным мои ноги действительно ослабли.

Прибытия моего никто не заметил – родители были заняты спором. Папа перелил из трехлитровой банки остатки варенья в пол-литровую, не заметив нахождения в последней гордо прячущихся от посторонних глаз пятисот рублей, из-за чего мать ругала его уже битый час, возрождая из недр своей необъятной памяти все старые обиды.

– Ах, ты не хотел портить пятьсот рублей? – доносилось свирепое с кухни. – Может, ты и математичку на прошлой неделе не хотел угощать сухарями? Вообще-то, я их тебе покупала, а не этой лахудре! – Стоит сделать лирическое отступление о том, что мой папа военный в отставке. На данный момент он преподает в моем институте ОБЖ, а иногда, когда физрук уходит в долговременный запой, то и физкультуру. – А кто истратил заначку под ковром на дурацкие спиннинги и блесны? – продолжала бушевать мама. – Я, между прочим, три года на шубу копила! Зимой прикажешь в шубе из воблеров ходить вместо норки?

– Ну, Люда, не ругайся так, – слабо отбивался папа, – на шубу мы еще накопим, вот только рыбацкую лодку куплю…

Я разделась, прошла в единственную комнату нашей квартиры и залезла на диван с книжкой в руках, надеясь хоть на этот раз осилить более десяти страниц марксовского «Капитала», который мне казался весьма скучным произведением, но неожиданно для себя уснула. Очевидно, сказались стрессы последних двух дней.

Разбудил меня телефонный звонок. Часы показывали половину пятого. Так, обед проспала, причем вместе с полдником. С большой досадой потянулась к телефонной трубке. Звонила Катька:

– Подруга, чей-то у тебя голос такой сонный? Не разбудила? – Да, мы имеем обыкновение непредумышленно будить друг друга. – Слышь, че случилось. Ща умрешь! Только ты за порог – звонок. Сам следователь! И как номер, пройдоха, узнал?

– Иди ты! – удивилась я новости. – И что сказал?

– Сказал, что с появлением то ли новых обстоятельств, то ли еще как-то выразился, короче, надобно мне к нему явиться.

– Когда?

– Прямо сейчас! Пришлось быстренько собраться, но, конечно, не поделиться с тобой этим я не могла, потому перед выходом решила позвонить. У тебя как дела?

Я еще раз для достоверности глянула на часы. Все правильно, полпятого. А ушла я от нее где-то в час или даже раньше. Действительно, быстро собирается! Прям метеор!

– А Бориска не убьет тебя?

– Да за что? Я ж ему одолжение, считай, делаю!

Разболтала я ей все свои дела, в том числе про новую встречу с парнем на «БМВ», заодно велела отзвониться, когда домой придет. Все это время от аппарата не отходила, даже ужинала практически на нем. И вот в районе шести он долгожданно запиликал.

– Подруга, тебе конец! – с места в карьер начала она. – Сперва он просто спрашивал, где бабулин дом находится по отношению к месту преступления, сколько мы там были, во сколько ты ушла…

– Во сколько я ушла?! Он что, меня подозревает?!

– Не ори, не знаю. Просто, когда я до твоего Хрюкина дошла, ну, что он подвозить тебя намеревался, Лысый как начал ругаться! «Что она, – орет, – факты от меня скрывает?!»

Ну, подруга! Удружила! Ладно, нужны ему факты, он их получит! Да такие – пожалеет, что на свет родился!

– Что конкретно ты сказала?

– Да я не успела ничего сказать. Только знаю, мол, мужик к тебе клеился перед тем, как ты труп нашла, вот и все. Подумаешь! А он сразу в крик. Так я с испугу забыла рассказать, что ты с ним уже знакомство свела. Но, наверное, правильно сделала. В общем, жди, Юлена, повестку в суд. Посадят тебя.

– За что?! – испугалась я.

– За дачу ложных показаний. А ежели серьезно, велел передать, чтобы завтра ты явилась как штык в то же время. Кстати, у меня для тебя еще новость, но приятная на сей раз. Так что завтра по обычному маршруту – из прокуратуры ко мне.

Короче, лекции я опять пропустила. Но это даже хорошо: по пятницам сразу две пары экономической теории, меня б обязательно спросили, а я так и не дочитала Карла Маркса.

Я заходила в двери проклятого здания. (В пунктуальности мне не откажешь – ровно десять.)

– Можно? – поинтересовалась я на пороге кабинета Акунинского, но дожидаться ответа не стала и шлепнулась на свой любимый стул.

– Юлия Сергеевна, – без какого-либо приветственного вступления начал он, – я не буду вас винить за дезинформацию, сам понимаю, вам было нелегко, так что давайте начнем сначала.

Только я приоткрыла рот, дабы спросить: «С какого?» – но он не дал мне сказать, взяв инициативу разговора – если так можно назвать допрос – на себя:

– Припомните, пожалуйста, приметы гражданина, который предложил вас подвезти.

– А? – переспросила я, чтобы потянуть время и решить, как мне поступить. Если Николай не сказал, что был там, то я могу его подставить, как едва не сделала Катька. Сначала необходимо с ним переговорить.

– Ну как он выглядел? Вы можете его описать?

– А, это, ну, нет, я не могу.

– Почему? – сверх меры удивился он.

– Так темно было. И не помню я уже.

В лицо ударила краска. Еще вчера у меня возникло ощущение, что я вляпалась во что-то недоброе, и все же я надеялась на продолжение знакомства с Николаем, по крайней мере до того порога, пока сама не пойму, что с ним что-то не то и нужно заявить о нем следователю. А пока я должна была держать эту тайну при себе, в конце концов, Коля с его обворожительной улыбкой мне куда больше импонировал, нежели злобно оскалившийся следователь. Потому я соврала.

– Ладно, давайте сделаем так. – Он достал лист бумаги и ручку и протянул мне. – Попытайтесь что-нибудь вспомнить и по ходу записывайте сюда.

Ладно, так уж и быть, запишу тебе общие приметы, все равно не найдешь. Я рьяно принялась за дело: «Высокий, симпатичный, темноволосый, одет в темно-серый костюм…»

В этот момент дверь приоткрылась, и в щелочке показалась голова миловидной молодой женщины, приятное, но заплаканное лицо обрамляли спутанные желтые волосы. Борис Николаевич оживился.

– Да-да, Наталья Викторовна, одну минуточку подождите, я тут с… одной разберусь.

«С одной»? Это я-то «одна»? Ничего себе дела! С таким пренебрежением ко мне еще никто не относился, а я, между прочим, тебе, как Катя скажет, одолжение делаю!

– Ну, что задумались, гражданка Образцова? Вы меня все время задерживаете. Идите-ка лучше в коридор, а когда закончите, принесете мне лист с приметами и можете быть свободны. Пока.

Короче говоря, выгнали меня в коридор, как какую-то вшивую собаку, а эту Наталью пригласили в кабинет. Ладно, хочешь приметы – сам напросился! Получай, фашист, гранату!

Через двадцать минут я завершила работу и осталась собою крайне довольна. Еще через столько же кабинет освободился (я не стала их прерывать), и тут пробил мой звездный час. Молча предоставив лист, я уселась на стул, а Борис Николаевич приступил к изучению. Схватившись за сердце, он откинул бумагу и потянулся за корвалолом, имевшим место в ящике письменного стола, видать, как раз для таких случаев.

– Что… – задыхаясь, прошипел следователь. – Что это т… такое?

– Как что? Приметы. – Не удержавшись, я прыснула.

Объект моих издевательств возвел руки к потолку.

– Господи! За что ты послал мне это наказание?! – при слове «это» он, не отрывая взора от потолка, где надеялся узреть совет Всевышнего, ткнул в меня указательным пальцем. Затем, так и не дождавшись ответа от Бога, снова приставил правую руку к груди, с той стороны, где находится сердце, а левой взял ненавистный лист и начал декламировать:

– «Высокий, симпатичный, темноволосый, одет в темно-серый костюм, рост сто пятьдесят два сантиметра, волосы зеленые, торчащие в разные стороны, глаза цвета спелой вишни, шрам через все лицо, абсолютно лысый, полностью обнаженный, иногда хвост». Что все это значит? Ты что, белены объелась?! – Так, он уже перешел на «ты». Вот ведь старый кобель, в два раза ж меня старше! – Объясни мне, как он может быть одновременно темноволосым, с зелеными волосами и лысым?!

– Но вы ведь, к примеру, тоже темно-русый и в то же время лысый!

– Да? Ну спасибо! – обиделся Акунинский. – А это – одетый в костюм и полностью обнаженный? В одно время, а?

– Ну жарко ему стало, вот и разделся!

– Сто пятьдесят два сантиметра – высокий? Симпатичный со шрамом? А что это за глаза цвета вишни? Красные, что ли?

– На вкус и цвет – спора нет! – мигом сориентировалась я, мысленно похвалив себя любимую за находчивость и логичность, которые, по мнению мужчин, в женских головах обитают крайне редко.

– Ладно, это все куда ни шло, но объясни-ка мне, дорогая, что значит иногда хвост?! Что-о?

– А то-о, – передразнила я, – есть такие люди, оборотни называются, у них то есть хвост, то нет. Когда полнолуние, например в тот самый день – день убийства, – человек превращается в волка и у него вырастает хвост. Понимаете?

Бедняжка следователь схватился за голову.

– Нет. Ничего не понимаю. Какие спелые вишни? Какие оборотни?! Ка-кой хвост?!!

За несколько месяцев до этих событий

Мужчина, стоя на стуле, затянул галстук вокруг своей шеи. «Что ты медлишь? – торопил он сам себя. – Давай же, ты сам этого хотел. Чем раньше ты это сделаешь, тем быстрее будешь вместе с любимой женщиной. Так хочется ее пожалеть, погладить, утешить. Она уткнется в мое плечо и будет плакать, вспоминая, как тяжело пришлось ей в самый последний час ее жизни на Земле. А я скажу… Что я ей скажу? Надо заранее придумать ответ, а то кто знает, как будут работать у меня мозги там? – Мужчина усмехнулся сам себе. – Какие мозги? Разум присущ только телу, только ему. Душе же – эмоции, чувства. Тогда я должен придумать сейчас. Что ж, я скажу ей: «Милая, пойми, что бы с нами ни происходило – это судьба. Сначала я корил себя за то, что отпустил тебя одну. Теперь же мне открылась истина. Все, что мы делаем, НЕ СЛУЧАЙНО. И я никак не мог повлиять на линию судьбы. Прости, что заставил тебя ждать эти долгие два дня, хотя там, наверно, это почти мгновение. Я не могу без тебя, родная. Я иду к тебе». А она, вероятно, ответит: «Ты же пошел на великий грех! Себя нельзя убивать!» – «Любимая, я верю в судьбу. Если бы я не должен был так поступить, у меня бы не получилось, верно? То есть в Книге судеб сказано, что я убью себя. Почему же ты говоришь, что это грех, если великий и всепрощающий Господь сам написал это в этой своей Книге?» Что же ты на это возразишь? Наверно, вот что: «Милый, ты же знаешь, Люцифер нам посылает разные искушения в течение всей нашей жизни – это вино, героин, жажда денег и власти, клевета на недруга, слабость и постоянные жалобы на жизнь. Суицид как способ избавления от неприятностей и тяжб судьбы, уготовленных нам Господом, желание уйти от них в мир иной, лучший, – также искушение дьявола. Я рада, что ты со мной, я скучала по тебе, но ты все равно не должен был так поступать». – «Хорошо, любимая, ты права, – произнесу я тогда. – Я совершил тяжкий грех, настолько тяжкий, что в церкви откажутся меня отпевать, но все это лишь для того, чтобы снова увидеть твою душу и иметь возможность быть с тобою вечно».

Мужчина так обрадовался найденному внутри сознания облеченному в слова объяснению, так явственно представил себе, как озвучит его своей жене, когда вновь с ней встретится, и как засияет ее по-ангельски прозрачное лицо, что не смог сдержать счастливой улыбки. Он затянул потуже на шее галстук и сделал глубокий – последний! – вдох, как вдруг в этот момент послышался звук поворачиваемого в дверном замке ключа.

– Па, ты дома? – услышал он тихий голос своей дочери. Сегодня отменили занятия, поэтому она вернулась раньше. Бросив сумку в прихожей, она пошла в ванную. Через пару секунд до него донесся шум весело журчащей воды.

«Господи, что ж я делаю? – осенило вдруг его. – Дочурка, бедная моя! Тебе же так тяжело, а я собрался бросить тебя! Что я творю? Трухлявый осел, совсем спятил на старости лет?! Решил свою девочку полной сиротой оставить? Эгоист, форменный эгоист! Я уйду, а дочь останется, и ей будет намного тяжелее, чем теперь. Тем более когда она первая обнаружит меня висящим под потолком с некрасиво высунутым языком, мертвенно-бледным лицом и темными пятнами вокруг выпученных глаз. Какой кошмар… Я не могу этого допустить. Прости, милая, я обязательно приду к тебе, но тогда, когда наступит время. Сейчас я не могу, понимаешь? Я должен оберегать нашу дочь. Она все, что у меня осталось на этом свете, а я, в свою очередь, все, что есть у нее».

Он попытался освободиться из тугого узла, но вдруг нога соскользнула, стул опрокинулся, а петля начала сдавливать беспомощную шею.

«Нет, только не это! Только не сейчас!»

* * *

Катька открыла тут же, наверное, ждала меня в прихожей.

– Ну, рассказывай, и примемся за дело.

– За какое еще дело? – спросила я со скептицизмом, но с ложным: на самом деле мне было интересно узнать, что же затеяла Катька.

– Искать убийцу.

– Мы?! Ты что, с ума сошла? Пусть полиция ищет.

Мы прошли на кухню.

– Полиция-то, возможно, найдет, могу предположить даже, что того, кого надо. Только нам-то, думаешь, скажут? То-то. Неужели ты не хочешь знать, кто организовал тебе встречу с трупом? – Катя включила чайник.

Я задумалась, но лишь на пару секунд.

– Не хочу, конечно. Ты же меня знаешь, я человек осторожный. Искать убийцу – дело опасное. – Здесь я вздохнула. – Только вот…

– Что? – заинтересовалась подружка.

Могла ли я продолжить знакомство с Николаем, не будучи уверенной в его невиновности? Разум подсказывал гнать его в шею в случае, если он объявится. Но сердце… Оно никак не допускало мысли о том, что можно отказаться от потенциального счастья из-за какой-то параноической подозрительности, и стучало чаще каждый раз, когда мысли возвращались к Нему. Опасность опасностью, но что она представляет собой в сравнении с Влюбленностью?

Любимова ждала ответа, но многолетнее знакомство с ней подсказывало, что меня засмеют, если я озвучу свои настоящие мотивы.

– Только как мы будем его искать? – выкрутилась я.

Честно говоря, я предполагала, что вопрос мой поставит ее в тупик или хотя бы заставит задуматься на некоторое время, но не тут-то было: ни секунды не медля, она, будто ждавшая этих слов, восторженно ответила:

– А-а! У тебя подруга не дура! Я раздобыла один адресок, туда нам надобно смотаться и задать парочку вопросов.

– Что за адрес?

– Где жил покойный. Мы пойдем к его жене и что-нибудь выясним, к примеру, кто мог желать его смерти…

Я почесала бровь.

– Это, конечно, можно, но сомневаюсь, что это принесет какие-либо существенные плоды. А как ты адресом-то разжилась?

– От уважаемого Бориса Николаевича!

– Что?! Он дал тебе адрес?! – Я не удержалась и свалилась со стула.

Любимова у меня девушка красивая, обаятельная и формами не обделенная, длинноволосая темная шатенка с голубыми глазами, но чтобы черствый Борис…

– Ага, дал! Держи карман шире! Поднимайся обратно, ничего он мне не дал.

– А как же…

– Сама взяла! Не все же ему в кабинете сидеть, он отлучился – я в документики и заглянула. Ну и переписала все, что посчитала нужным. Дату рождения Крюкова, место его работы, адрес по прописке.

– Ты лазила по чужим документам?! – Изумлению моему не было предела. Пусть малая доля любопытства во мне все же присутствует, но я никогда, никогда не притронусь к чужим вещам, даже если это будет вопросом жизни и смерти.

– Забей. Итак, наши действия, – быстро затараторила подруга. – Ты идешь сейчас домой, а я выясняю маршрут до нужного нам дома. Встречаемся в три у тебя.

От Катьки я ушла со смешанными чувствами. С одной стороны, хотелось ее убить за то, что она собралась меня втравить во что-то опасное (искать убийцу – это вам не с сачком за бабочками скакать), с другой – я понимала, что не смогу крепко спать по ночам, пока не разберусь, каким боком сюда вплетается Хрякин.

Я так была занята мыслями о собственном расследовании, что не заметила, как подошла к прокуратуре. Тут в сознании зародились совершенно иные мысли, и я окунулась в поток воспоминаний. Вот я увидела Николая, подходящего к своей роскошной черной иномарке. Вот он открывает передо мной дверцу, и я залезаю в пропахший дорогим мужским парфюмом салон. Вот он дарит мне незабываемую улыбку… А это что такое? Омерзительный сигнал автомобиля раскалывал уши на части, а мое левое бедро пронзила острая боль. Такого в моем сценарии не было!

– Ты куда прешь, идиотка? Жить надоело – бросайся с крыши! А на дорогу не лезь! – И видавшая виды «пятерка» покатила себе дальше.

Здорово! Настолько углубилась в воспоминания о встрече с принцем, что не заметила, как выползла на дорогу и попала под машину. Слава богу, удар вышел слабым, я даже не упала.

Прихрамывая, я добрела до своего подъезда, где и встретила провожавшую меня в прошлый раз до квартиры пожилую соседку, вышедшую на очередную прогулку с любимой собакой по кличке Чарлик. Глядя, как я, хромая и держась левой рукой за бедро, передвигаюсь в сторону дома, старуха, качая головой, начала, по обыкновению, бормотать:

– Ах вы, менты! Ироды окаянные! До чего девку довели? Уже ногами избивають, чтобы заставить взять на себя всю вину! Эх!

На бедре, конечно, образовался огроменный синяк. Но это я еще легко отделалась. Хорошо, что родители были на работе, не то не избежать мне лекции на тему «Дорожно-транспортные происшествия».

Катька заявилась со столь свойственным ей опозданием в шесть минут тридцать секунд.

– Объект нашего посещения (читай: вдова Крюкова) проживает на улице Вокзальной, – сказала Катя, как только мы вышли на улицу. – Я нашла на карте эту улицу. Она находится на вокзале.

– Неужели? – хихикнула я.

– Сама удивилась, – в шутку ответила спутница. – Всего три остановки. А вот и автобус.

Мы тормознули маршрутку и уселись в нее. До нужной нам точки добрались менее чем за десять минут. В течение этого времени мы упорно спорили на тему, кто придумает нам легенду (должны же мы как-то объяснить свой непомерный интерес к трупу), огласит ее, ну и вообще начнет разговор. Под конец спора, уже в лифте, Катька уступила и согласилась взять всю ответственность на себя, внемля моему вескому доводу, что все-таки это она, а не я придумала посетить Крюкову.

Дверь открылась, и я чуть не упала в обморок: перед нами стояла та самая миловидная, но заплаканная Наталья Викторовна, перед которой Акунинский так дико унизил меня сегодня.

Вопрос «Вам кого?» вывел меня из шока, и я посмотрела на подругу, взглядом давая понять, что пора действовать. Взор она поняла, но повела себя совершенно не так, как мне бы хотелось.

– Здрасьте. Моя подруга Юля хочет с вами поговорить.

«Вот предательница!» – подумала я и растерялась. Но посмотрев Крюковой в глаза, я разглядела в них доброту и честность и решила рассказать правду.

– Наталья Викторовна, – обратилась я к ней и почувствовала на себе Катькин заинтригованный взгляд: откуда, мол, она знает имя-отчество, и от этого ощутила прилив смелости. – Меня зовут Юля, это я нашла в деревне вашего мужа.

– Я узнала вас. Проходите. – Она посторонилась и пропустила нас в недра богато обставленной прихожей. – Идите за мной.

И мы пошли, но сперва, естественно, скинули обувь и пиджаки. Попали мы на не менее шикарную кухню. Да, жили здесь отнюдь не бедно. Впрочем, Акунинский говорил, что убитый был банкиром. Так что удивляться нечему.

Пока хозяйка готовила нам чай, мы спутанно пытались объяснить причины, по которым взялись за расследование. Получалось плохо, наверно, потому, что мы сами не очень-то их знали.

– Все равно не понимаю, зачем вам это надо. Тем более что я уже была у следователя и рассказала все, что знала.

– Но нам-то следователь не разгласит ваших показаний, – резонно заметила подруга. – А для них это обычное дело, каких тысячи. Они работают одновременно по двадцати разным убийствам и не могут уделить много времени каждому конкретному случаю. А мы можем.

– Хорошо. Задавайте свои вопросы.

– У вашего мужа были враги? – не слишком оригинально начала я.

– Враги? Нет, скорее завистники. Вы, наверно, знаете, Саша – владелец банка. Он учредил ЗАО и сам занял пост директора.

– А вы где работаете?

– Я директор магазина «Одежда». Здесь недалеко, на Талалихинской улице, может, знаете?

– Точно! – обрадованно воскликнула Катька. – Именно там я купила цветастый платок под новое пальто. Выбор был такой богатый!

– Да, – кивнула Наталья, – аксессуарами занимаюсь лично я. Сама очень люблю носить шейные платки и шарфики. Жаль, недавно потеряла один. Очень необычной расцветки. Господи, – осекла она себя, приложив ладонь ко лбу, – о чем я говорю? Саши больше нет, а я по шарфику горюю…

Я поняла, что мы своими вопросами только огорчаем женщину и она сейчас чего доброго расплачется. Нужно было отвлечь ее от горя, хотя бы переключив на мыслительный процесс.

– Вы случайно не знаете, кто займет место директора банка?

– Конечно, знаю. Заместитель. Вообще, муж распорядился, чтобы у него было два зама: Юрочкин Жора и Хрякин Николай. – Едва заслышав вторую фамилию, я почувствовала, как запылали щеки. – Коля Сашин друг детства, но Жорик мужнин сводный брат, потому контрольный пакет акций и, соответственно, место директора он завещал ему.

– А этот Хре… Хрякин – да? – знал, кому перейдет контрольный пакет акций предприятия в случае кончины вашего мужа? – активировалась Катя и сразу же прибавила извинения.

– Ничего. Да, он знал.

– И как реагировал на это? Наверняка очень злился по этому поводу?

Я не по-доброму глянула на подругу, но та только пожала плечами, дескать, я всего лишь задаю вопросы, не понимаю, что тебе не нравится.

– Как? Да никак. Он понял Сашу. Видите ли, муж чрезмерно уважал свою мать, хоть она и бросила их с отцом, когда Саше не было и четырех. Она вышла замуж и снова родила – это единственное, что было о ней известно. Но когда второй муж прогорел, она стала частенько прибегать к бывшему за деньгами в долг. Когда Жоре исполнилось восемнадцать, мамаша вдруг вспомнила о первом сыне – Саше тогда было уже двадцать три и он успешно продвигался по карьерной лестнице – и попросила его пристроить брата на работу. Так и произошло знакомство братьев, они стали вместе работать. Затем Саша открыл собственный банк и взял Жору вторым заместителем.

– А кому отойдет все остальное имущество и деньги по завещанию?

– Мне.

– Скажите, Наталья, – влезла я, – и извините за нескромный вопрос: какими были отношения между вами и мужем?

– Я вышла замуж по любви, если вы это имеете в виду. Я знаю, что муж тоже любил меня, но за последний месяц отношения резко изменились. – Наталья осеклась, поняв, что сказала нечто личное совершенно посторонним людям. – Впрочем, ничего особенного. Еще чаю?

– Подождите, но все-таки… – промямлила Катерина. – Эта информация может помочь нам выйти на след убийцы. Я говорила, что мой отец частный сыщик?

– Нет, – сказали мы хором с вдовой.

«Катька, че ты мелешь?» – едва не ляпнула я, но поняла, что она говорит это специально. И все же, как не стыдно врать?

– Да, я собираю для него информацию по каждому делу, которое меня заинтересовало, затем мы вместе его распутываем. Вы можете всецело доверять мне и моей… помощнице. На нашем счету уже много раскрытых дел.

– Вы этого не говорили вначале, – удивленно протянула Наталья.

– Ну, потому что…

Потому что выдумала! Так и ответь, обманщица!

– Потому что отец не любит, когда я распространяюсь о его секретной профессии, – выкрутилась она.

– Ну хорошо, я расскажу вам. Мне кажется, что у моего мужа… В последнее время… кто-то появился.

– Почему? – в один голос спросили мы.

Наталья по-детски уронила голову на согнутые на столе локти и все-таки разревелась. Нам еле удалось ее успокоить. За свое терпение вместе с сочувствием мы были вознаграждены: нам открыли глубины личных взаимоотношений. То есть ту сферу, куда работников правоохранительных органов по возможности не допускают.

– У нас с мужем была огромная, как Вселенная, любовь. Все знакомые были против нашего брака, считая меня недостойной парой Саше, но он на всех плевал. Все было замечательно, пока не появилась эта… – хотела Крюкова как-то ругнуться, но сдержалась, – разлучница!

– Ты это точно знаешь? – спросила я, так как мы уже перешли на «ты».

– Да. Он стал редко бывать дома, иногда от него попахивало женскими духами. Но апофеоз всему наступил, когда я, собираясь постирать мужнин пиджак, обнаружила во внутреннем кармане розовый клочок бумаги. Женским почерком с красивыми закорючками там было выведено: «Ленусик» и телефон. – Наташа выдвинула ящик и достала треклятую записку, показывая нам. – Тут уж я не смогла стерпеть и устроила мужу разборку. Саша не смог объяснить, кто она такая, и первый раз в жизни меня ударил. Из-за синяка я не могла ходить на работу, пришлось взять больничный. Такой позор! Я много раз порывалась позвонить по этому номеру, высказать ей все, что накопилось, но не смогла.

Мы еще немножко поговорили о том о сем и к тому моменту, когда собрались уходить, стали для Наташки почти подругами. Я дала свой домашний телефон на случай, если она вспомнит еще что-нибудь полезное для расследования, и с этим мы с Катькой с чувством выполненного долга вышли в прихожую.

– Какая замечательная обстановка, – снова, на этот раз вслух, подивилась я роскоши богатой квартиры.

– Да… Подумать только, еще четыре дня назад мы с мужем обсуждали ремонт новой квартиры и место, где будет лестница. Еще четыре дня назад он был жив. – Губы Натальи дрогнули, и из глаз покатились крупные слезы.

– Ремонт? – воскликнули мы изумленно. Все выглядело так, будто евроремонт делали совсем недавно.

– Да, – быстро взяв себя в руки, сообщила вдова. – Мы купили квартиру прямо над нами. Вот и думали, как ее обставить и где соединить два уровня. – Так вот оно что! – И купить новую машину планировали. А я просила мужа вырваться хоть на недельку и слетать на Мальдивы. Отпраздновать. Ведь такие большие деньги могут достаться только раз в жизни. Это неожиданное везение.

– Какие деньги? – беспардонно поинтересовалась подруга. – Лотерея?

– Да нет. Мужу наследство оставили, – бесхитростно открылась Наташа. – Тетя его отца. Еще давно она вышла замуж за итальянца-миллиардера и укатила с ним в Рим. Итальянец был стар и умер через полгода после свадьбы. Он был одинок, все деньги и три виллы достались вдове. А три недели назад умерла сама тетя, и все ее имущество должно было перейти к моему мужу, так как ее брат и племянник – отец Саши, мой свекор, – тоже умерли, а детей у нее никогда не было.

– Наташ, а у тебя есть какие-нибудь родственники? – не знаю почему спросила Катя.

– Нет, я же детдомовская. – Она вздохнула, вспоминая голодное детство. – Потому-то все знакомые Саши и были против нашего брака. Вы заходите ко мне иногда. У меня больше никого нет.

Пообещав, что непременно зайдем, мы вернулись домой: Катька к себе, а я к себе.

Глава 3

Только мы с родителями уселись ужинать, как в дверь позвонили. Я пошла открывать. На пороге в компании со здоровенным чемоданом стояла… Таня Грачева.

Я открыла рот, но, пребывая в изумлении, ничего не сумела вымолвить. Честно говоря, даже не предполагала, что Таня знает, где я живу, не то что уж ожидала ее в гости. С чемоданом. Однокурсница тоже стояла молча. Немая сцена продолжалась до тех пор, пока из комнаты не появились родители.

– Что случилось? Кто пришел? – полюбопытствовала у меня мама, но я лишь посторонилась, пропуская в квартиру незваную гостью.

– Можно я у вас денечек перекантуюсь? – обратилась к нам Танька.

– С родителями разругалась? – предположил отец.

– Да нет, мы квартиру продали. Новые жильцы велели сегодня же выселиться. А комнату еще не нашли. Родители живут у бабушки с дедушкой в однокомнатной хрущевке, там и так места мало, и я…

– Пришла жить к нам в однокомнатную хрущевку, – закончила за нее я.

Мать гневно сверкнула на меня глазищами и обратилась к Рыжей:

– Конечно, живи у нас сколько нужно.

– А почему вы так внезапно решили продавать квартиру? – насторожилась я.

– Давайте сначала поужинаем, – предложил папа, – а потом Таня нам все расскажет.

Грачева сняла с себя розовый бархатный пиджачок, очень удачно подходивший к ее оранжевой вельветовой юбке, пристроила его на вешалку, и все мы прошли в кухню.

– Ой, у вас телевизора на кухне нет? Сейчас начнется мой любимый сериал, можно я буду есть в комнате? – спросила беспардонная Рыжая.

– Да-да, конечно! Юль, иди разбери там стол и постели скатерть!

«Конечно, – возмутилась я, правда, мысленно, – чуть что, сразу Юля!»

Но пошла и все выполнила, Танька лишь вертелась под ногами, мешая накрывать на стол.

Взяв на кухне свою тарелку и четыре вилки, я отправилась в комнату, Танька со своей тарелкой шла за мной. Поставив свою порцию на стол, я оглянулась: у Грачевой в руке была еще одна вилка.

– Я же взяла, – улыбнулась я.

Танька посмотрела на свою руку, потом на мою, в которой было еще четыре вилки (я как раз клала их на стол), и рассмеялась.

Дальше было еще веселее. В комнату зашли папа с мамой. У каждого в руке присутствовало по две вилки. Мы с Танькой, заметив это, покатились со смеху. Тут родители обратили свое внимание на стол, где мирно лежало еще пять вилок.

Поужинали мы без приколов, но вполне цивильно, как обычная семья, и я даже с удивлением для себя обнаружила, что Таня не так уж сюда и не вписывается. Чего это я на нее так поначалу наехала? Наверно, взыграла ревность.

Вслед за тем Грачева принялась рассказывать. Все в их семье было хорошо, пока Виктор Витальевич – Танин отец – не решился, поверив доходчивого содержания рекламе, отнести все-все семейные сбережения в банк. В последнее время были кое-какие проблемы с накоплениями: Танина мама попала под сокращение, а отцу зарплату понизили, в связи с этими событиями ежемесячный накопительный процент этого банка выглядел сказкой. Но в этот понедельник им пришло извещение, суть которого сводилась к простой, но ужасной вещи: банк разорился, и, следовательно, всем деньгам пришел, извиняюсь, кирдык. Еще там было сказано, что если банку «Тэмпо» удастся восстановиться, то семье будут выплачены все потерянные деньги, но в это как-то верилось с трудом. Отец Тани оббегал всех юристов, но выяснилось, что договор на оказание услуг составлен так хитро, что ничего предпринять нельзя, банк полностью себя в этом смысле обезопасил. Пришлось дать объявление о продаже двухкомнатной квартиры, а взамен искать либо однокомнатную, но в отдаленном районе (этого никому не хотелось, и институт, и место работы дяди Вити находились в центре города) или же комнату в коммуналке.

– А вы где деньги храните? – спросила Танька.

На что мама, не подумав, без лишней скромности просто ответила:

– В банке.

– Вот! Это очень опасно, как видите. В каком?

– Да не в банке, а в банке. Полуторалитровой.

На Танином лице отобразился мучительный мыслительный процесс, столь ей несвойственный. Наконец на то же самое лицо явился отблеск озарения, и изумленная донельзя Татьяна громко выкрикнула:

– Что-о?! В банке?! Прямо в банке?! Ну вы даете!

– Покруче любого банка будет! – похвастала своей смекалистостью мама.

– А также под горшком, под паласом, в бачке унитаза, внутри сиденья кресла, между оконными рамами… – бурча себе под нос, так, чтобы слышал только папа, перечисляла я все тайники, что только могла вспомнить (но далеко не все, что наличествовали на самом деле), выдавая с потрохами нашу семейную тайну. Тот, кому было надо, услышал и, едва сдерживая смех, заговорщицки мне подмигнул.

Так как ни раскладушек, ни лишних диванов, ни кресел-кроватей в нашей квартире не имелось, Таньку определили на мою софу, причем вместе со мной, потому ее пришлось разбирать. Всю ночь Рыжая тянула на себя одеяло и потихоньку сдвигала меня к самому краю лежбища, пока я совсем с него ни грохнулась.

– Уй! – Потирая ушибленную заднюю нижнюю часть, я шепотом взвыла с пола: – Идиотка! Что ты наделала!

– Ты, Юлька, не кричи, – донеслось спокойное с кровати. – Ты небось полагаешь, я просто так ворочаюсь, а я вот думу думаю.

– Чего? – Я решила, что ослышалась. – Какую еще думу? – шипела я, словно змея, выгнанная из своей норы пресловутым мангустом, залезая под одеяло.

– Кем мне быть. Вот ты уже решила?

– Естественно, еще сто пятьдесят лет назад, когда подала документы в институт. Экономистом. А вот ты даже на полноценного экономиста не тянешь, потому что учишься все хуже и хуже и еще мыслишь, что кем-то станешь.

– Стать-то я стану. Звездой. – Ну я ведь говорила! Слышали, знаем. – А сейчас передо мной стоит задача: быть моделью, певицей или актрисой?

– Ха! – Я не смогла сдержаться и зашлась в хохоте. – Не смеши меня! Поломойкой ты будешь, вот кем!

– Что-о-о? – Танька даже подивилась, наверно, открывшимся перспективам. – Я, если хочешь знать, буду ими троими одновременно!

– Таня, давай ты для начала станешь Спящей Красавицей, хорошо? Ну хотя бы до утра, договорились?

Грачева вскорости уже играла эту роль, а я вот, без толку проворочавшись с боку на бок, поняла, что засыпание мне в ближайшие минуты не грозит, и погрузилась в размышления о деревенском мертвеце. Что мы имеем? И без того не бедный, банкир вдруг получает гигантское наследство. И через три недели получает нож в спину. Случайность? Вряд ли. Кого могло заинтересовать наследство? Юриспруденция не сильная моя сторона, но, насколько я могу судить, по наследственной трансмиссии в права наследования в таких случаях вступают те, на чье имя составлено завещание самим Крюковым. Однако Наташка явно не убийца. Она любила мужа, тем более распоряжаться деньгами она могла и при живом супруге. С неменьшим облегчением на сердце я отвергла и кандидатуру Хрякина. Его имени в завещании нет вообще. Плюс ко всему он знал, что и место главы банка вкупе с контрольным пакетом акций займет также не он. Только что он делал там? Этот вопрос так и висел все это время, мешал жить, дышать и обязан был рано или поздно всплыть. Я всенепременно спрошу его об этом, когда увижу. Если увижу…

А вот семья попрошаек Юрочкиных весьма годится на роль убийц. Надо выяснить, не могут ли они каким-то путем получить все деньги в случае, если со вдовой что-то произойдет. Скажем, оспорить завещание. Однако тогда оказывается, что и жизнь Натальи в опасности.

С этими умозаключениями я и отбыла в царство Морфея.

Разбудил меня телефонный звонок. Звонила Катька. Только заслышав ее голос, вместо приветствия я пробубнила в трубку:

– Боже мой! Я переспала Катьку!

– Вообще-то, привет. Но спать ты не дурна – двенадцатый час. Хорошо живешь, подруга!

– Хорошо?! Да если б не эта Рыжая! – Я посмотрела направо: Танька мирно похрапывала, заняв две трети кровати.

– Грачева? При чем здесь она? Ладно, давай собирайся. Через полчаса я за тобой зайду.

– Опять расследование? Кого на этот раз пытаем с пристрастием?

– На этот раз у нас похороны. Не забудь взять денег на дорогу. Может, еще успеем.

Родителей дома не было, наверно, укатили в магазин или на рыбалку, что не менее вероятно. Долго размышляя о наряде (хоть я не знала Крюкова при жизни, особо выделяться из толпы не хотелось), я остановила свой выбор на черных брючках в обтяжку и шелковой строгой блузке, тоже черной, но в белую продольную полоску. Сверху – бежевый замшевый пиджак. Потом вдруг пришли приятные мысли о том, кого я могу там увидеть, и мне до жути захотелось сотворить потрясающий макияж, что я и принялась выделывать, увлекаясь все более и более. Добавлю, что, памятуя о привычном бледно-розовом блеске для губ, единственно украшавшем мой фейс во все прежние времена, узнать меня было непросто. В довесок к образу я распустила волосы, а то они уже отвыкли от всего, что не причислялось к разряду хвостов. Пусть он упадет!

«Стоп, – тут же одернула я себя. – Кто – он? Ты на свидание собралась или на похороны?»

Звонок раздался с опозданием на шесть с половиной минут.

«Как всегда», – хихикнула я и пошла открывать.

Когда Катька увидела мою физиономию, ее брови полезли на лоб, да так там и остались. Короче говоря, вместо ненаглядного принца «падение» совершила лучшая подруга.

– Ты что с собой сделала?!

– Что, плохо? – Я обеспокоенно обратилась к зеркалу и принялась критически себя оглядывать. Оказывается, это крайне занимательное занятие, а я и не подозревала! – Скажи мне правду! Скажи! Плохо?! – Мой голос постепенно срывался на визг, а душевное состояние приближалось к истерии. – Мне так плохо?! Я страшная, да?!

– Да нет, угомонись. Для новогодней елки в самый раз… Ладно, некогда переделывать. Идем. – Она грубо схватила меня под руку и понеслась, словно ураган, вниз по лестнице.

– Подожди! – что есть силы отбивалась я. – Я ж не успела рассмотреть себя сзади!

– Хрюшкин рассмотрит, – съехидничала она, имея в виду, разумеется, Хрякина. – Быстрее, вон автобус!

Я рассказала Катьке историю появления Таньки в нашем доме, что заняло всю дорогу до кладбища, а подруга тем временем терла мое лицо влажной салфеткой. На момент нашего появления церемония уже вовсю шла, гроб опускали в вырытую ранее яму, большинство присутствующих женщин плакало. Народу было много, видимо, убиенный банкир был личностью известной. Сначала мы просто стояли в стороне, но найдя глазами плачущую Наташку, решили к ней подойти. Она почему-то стояла одна.

Подождав, когда она успокоится, Катя принялась ее бессовестно пытать:

– Скажи, ты всех здесь знаешь?

– Да, большую часть. В основном тут сотрудники банка и компаньоны по бизнесу. Родственников у него было мало.

– А Юрочкины тоже присутствуют? Можешь показать их?

Как оказалось, Катя шла тем же путем, что и я вчера. Не зря она ими заинтересовалась.

Крюкова ткнула пальцем в группу из пяти человек, тихо стоявшую возле самой ограды.

– Вот этот высокий – Жора, рядом с ним его жена, Ангелина, – показала она на невысокую и полноватую темноволосую женщину. – Мальчики – это их сыновья. Старший Артем, ему пять, младшему Егорке четыре.

– А что это за женщина лет шестидесяти возле Георгия? – осведомилась я. – Та, что плачет?

– Моя свекровь, так называемая. Я думала, она и слезинки не проронит. Дождалась-таки, – со злостью выдала Наталья.

– Чего дождалась? – замерли мы в предчувствии разгадки преступления.

– Сашиной смерти, – вздохнула вдова. – Всю кровь из него высосала. Еще мать называется. – Тряхнув головой, словно пытаясь освободиться от какого-то неведомого нам наваждения, а может, приступа ярости, продолжила: – А вот этот, который приближается к нам, это Николай Хрякин. Помните, я о нем говорила?

Да. Не знаю, как Катька, а вот я помнила о нем постоянно и беспрерывно.

– Юля! И ты здесь? – удивленно поприветствовал меня Коля, подходя к нашей невеликих размеров группе. Все ближе и ближе…

– Да, – промямлила я.

Крюкова скорее всего удивилась, но вида не подала.

Так состав нашего ополчения вырос до четырех представителей. Разговор плавно потек вокруг убитого, в основном о том, каким он был хорошим человеком, какой они с Наташкой были замечательной парой да как же все так жутко произошло. Потом Николай, закуривая «Парламент» и смотрясь при этом действии очень уверенно и, я бы сказала даже, круто, поведал нам подробности своего бизнеса, в котором мы были абсолютными чайниками, в смысле ничегошеньки не секли. Затем переключились на семью Юрочкиных. По всей беседе в общем и по некоторым фразам в отдельности создавалось впечатление, что Николай недолюбливает Юрочкиных так же, как и Наталья, если не больше, но бойкот относился в основном к матери Александра, а о Георгии, к моему несказанному удивлению, Колька отзывался скорее со знаком «плюс». «Благородный», – тут же пискнуло мое сердечко. Ну ведь действительно, абсолютное большинство на его месте недолюбливало бы Юрочкина только за то, что ему светит недостойное его (как этому большинству от зависти и казалось бы) место, а вот такие достойные пропадают в вечных замах. Так, и сейчас Хрякин хвалил Жорика за то, что он срочно вылетел в Штаты, дабы завершить начатое, но не законченное Крюковым дело, однако это не помешало ему прилететь на похороны, хотя один пропущенный день в подобном бизнесе может многое поломать (как выразился сам Коля).

– Да, – подтвердила Наташа. – Представляю, с каким настроением он вечером будет садиться в самолет. А ему ведь, бедному, еще и о делах думать надо.

– Да и вообще, все эти перелеты жутко утомляют, – высказался Хрякин.

– Да… – протянули все трое в ответ, хотя мы с подругой, к слову сказать, на борту самолета ни разу не были.

Через некоторый промежуток времени Катька, проследив за моим немигающим взглядом, который как вперился в самом начале в Николая, так и не желал от него отлепляться, и задумав прийти мне на выручку, неожиданно, но демонстративно глянула на наручные часы и заголосила:

– Боже, ужас какой! Уже половина второго! Юлька, че ты молчишь? – И больно ткнула меня локтем в бок. Я охнула, но смолчала, ибо еще не догадалась, какая роль отводилась мне в импровизированном Катькином спектакле.

– А в чем дело? – культурно осведомилась Наталья.

– Да у нее отец очень строгий. Стоит чуть опоздать – сразу ремень в руки! Велел в два как штык быть дома.

– Так в чем проблема? – отозвался тот, кого это все грязное дело и касалось. – Время еще есть.

Я опять не нашлась что ответить, но Катька-то из другого теста:

– Транспорт – штука непостоянная.

– Зачем транспорт? У меня машина, я довезу.

Я начала было соображать, чем же его машина так провинилась, что ее нельзя причислить к семейству транспорта, но размышления мои прервала фантастическая по своей чудесности картина, вставшая перед очами: сидим мы вдвоем в салоне автомобиля, лишь только мы и никого больше на этом свете (пусть даже свет ограничивался размерами «БМВ»), так близко друг от друга, совсем рядышком. Лишь он, я и месяц на небе. Такой круглый-круглый.

Мне бы остановиться на этом и вспомнить один пикантный момент из своей жизни, тесно связанный по рукам и ногам как раз таки с этой круглой луной, да что предшествовало появлению на ее фоне образа ведьмы на метле, но фантазии уносили меня все дальше, в мир блаженства и неги. Последней каплей стал всплывший из памяти запах дорогого одеколона, который, ничуть меня не жалея, со всей возможной силой ударил в нос, и в итоге я под действием всех вышеперечисленных моментов в голос воскликнула:

– Я согласна!

Весь народ, который только присутствовал на кладбище, со всех его концов и пределов уставился на меня, дуру такую, в сильнейшем, но вполне оправданном недоумении. Бедный Николай, который, как оказалось, за все время моего полета на десятое небо и обратно уже забыл о своем предложении подвезти и перевел разговор на совершенно иную тему, от неожиданности аж подпрыгнул и, бросив взгляд по сторонам, дабы убедиться, что высказывание адресовано именно ему, а не кому-то другому, счел нужным уточнить:

– Э-э… На что?

– Да так, не обращай внимания. Это я тихо сама с собою, – не ударила я в грязь лицом перед предметом своих мечтаний. Или ударила?

– А-а.

Через пять минут Наташка пошла возлагать цветы на могилу мужа, прихватив с собой мою лучшую подругу и букет Хрякина, пожелавшего остаться со мной. Стоило им отойти, он взял меня за руку (от этого жеста у меня задрожали колени, захотелось плакать от счастья, и по этим неоспоримым признакам я определила, что полностью и бесповоротно влюбилась) и повел куда-то вдаль…

– Я хотел тебя кое о чем спросить, – сообщил он, когда мы отошли уже на приличное расстояние от кладбища и направлялись, судя по всему, к не являющейся по неведомой мне причине транспортом и оставленной неподалеку машине. – О чем с тобой беседовал Акунинский?

– Акунинский?

– Да, следователь.

– Когда? В первый или во второй раз? – посмела уточнить я.

– А что, был и второй?

– Да. – Я прикидывала, стоит ли ему рассказывать о допросе, но, вспомнив приметы, которые я дала, решила, что не стоит: вдруг обидится? – Но мне неохота об этом говорить.

– Неохота? – вроде бы удивился он незнакомому слову и как-то сразу притих, очевидно, пытаясь припомнить, как выглядит словарь Ожегова и что там говорится об этом страшном термине. Мы сели в автомобиль, но Николай все еще размышлял, а когда я наконец придумала синоним слову «неохота» и открыла рот, чтобы об этом возвестить, Хрякин все ж таки ожил: – Видишь ли, я не из праздного любопытства спрашиваю. Я начал что-то вроде собственного независимого расследования. Понимаешь, не верю я этим ментам! Что им с того, что пришили очередного крутого дядьку с толстым кошельком? А для меня это дело чести, ты понимаешь? – Он толкал эту речь с таким чувством, что я поспешила закивать со всей силой, что, мол, да, я тебя прекрасно понимаю. – Вот. Потому я и спрашиваю, мало ли, может, он тебе что-то важное сказал, чего не говорил мне.

– Бывают же такие совпадения! – сверх меры обрадовалась я и поторопилась поделиться своей радостью: – Я тоже начала собственное расследование. Хочу найти убийцу.

– Что… Ты?! Сама?!

– Ну как, не совсем сама. Я уговорила Катьку помочь мне, – каюсь, тут я немного слукавила, но так меня распирало от гордости за то, что удалось-таки вызвать к себе хрякинский интерес, что я б пошла и не на то. – И мы уже кое до чего докопались.

– Правда? И до чего же? – Словно опомнившись, Коля наконец-то завел мотор, и мы тронулись.

– Ты знаешь, например, что Наталья скоро получит наследство, оставленное итальянскими родственниками?

– Что? Кем? Когда?

«Ага! Он этого не знает!» – обрадовалась я и, весьма довольная собой, продолжила:

– Как когда? Я не сильна в законах, но, наверное, через полгода.

– Ты-то откуда узнала? – нежно поинтересовался он.

– У женщин свои секреты, – засмеялась я. – Может, ты еще и про любовницу не знаешь?

– Какую?

– Не какую, а чью! – продолжала, как больная синдромом Дауна, смеяться я. Так мне нравилось то, что происходит. – Убитого Крюкова. Как это ты не знал? Вы же друзья!

– Ладно, слушай, я все это знал, просто тебя проверял. Хотел выяснить, чего ты стоишь как сыщик.

Ах! Это удар ниже пояса!

– Обманщик! – Я шутя задвинула ему легонький подзатыльник. – Нехороший человек! Зачем ты так поступил со мной?

– Извини. За это я беру тебя в свою команду. Потому что ты молодец, настоящий Шерлок Холмс в юбке! Две головы лучше одной. Пойдешь?

«Ну наконец-то!» – еще сильнее развеселилась я, ведь конкретно того и добивалась.

– Пойду!

Короче, к дому я подъезжала в твердой уверенности, что схожу в церковь и помолюсь за здравие Катерины – так я была ей благодарна за то, что она сумела заставить меня взяться за расследование.

– Если я приглашу тебя в ресторан, ты согласишься? – спросил мой кавалер, остановив «БМВ» опять-таки возле моего подъезда.

– А ты пригласишь? – не веря своим ушам, уточнила я.

– Да. Уже пригласил. Ну так как?

Глядя в его глаза, полные всей той нежности, что только может содержать в себе богатая ресурсами планета, ответила:

– А почему бы и нет? Когда?

– Давай завтра. Я позвоню тебе ближе к вечеру.

Оставив ему свой номер, я вышла и на негнущихся ногах устремилась в подъезд.

Глава 4

В коридоре сразу за дверью я обнаружила ведро с речной водой, в которой плескались четыре очаровательного вида малюсенькие рыбехины, такие милашки! Из комнаты нарисовался папа.

– Тебя можно поздравить? – спросила я, имея в виду улов.

– Еще как! Четыре здоровенных окуня! Раздевайся, иди обедать, – без перехода добавил он.

Я еще раз глянула в ведро и попыталась примерить к прелестной мелюзге определение «здоровенные». Едва оно начинало как-то примеряться, как в голове просыпался образ воистину гигантской щуки на два с половиной килограмма, и головоломка вновь, так и не склеившись, распадалась на части. Ну если все окуни настолько маленькие, что эти чудики считаются великанами, скажите, зачем тогда их ловить? Даже похвастать нечем, я имею в виду перед непросвещенной темнотой вроде меня, разумеется. Да еще и нужно угробить на это почти целый день. Нет, я этого не понимаю.

Не успела я скинуть туфли, как мама велела обуть их снова и отправляться в магазин.

– Пусть Танька идет! – взбунтовались во мне лень и некоммуникабельность: с продавцами же общаться надо, а я это не люблю и не умею.

– Совсем обнаглела, ничего по дому не делаешь, лодырь, тунеядка. – Эти «комплименты» вынудили меня обуться, но не более.

– Предлагаю консенсус. Пусть Танька общается, а я буду таскать за нее сумки.

На том и порешили.

– Пока ты неизвестно где шаталась, мы с предками ходили комнату смотреть, – поделилась со мной однокурсница, когда мы вышли из дома. У меня в руках были свернутые трубочкой пустые пакеты, у Таньки – ее розовый пиджак, который она сняла с себя по случаю теплой погоды, оставшись все в той же оранжевой юбке и красной блузке на пуговицах, которая, как и пиджак, не слишком гармонично смотрелась с низом. Надела бы белую, что ли, блузку или черную: эти цвета подходят абсолютно ко всему, особенно к черным туфелькам, что были на ней сегодня.

– И что? – пропустила я мимо ушей «неизвестно где шаталась».

– Истинный дурдом. Клопов, тараканов, мышей и прочей мелкой живности навалом, а вот людей приличных не наблюдается: в одной комнате – два-три десятка граждан подозрительной национальности, в другой – отпетый псих. Каждодневно пытается совершить суицид, выпрыгнув из окна.

– И что же? – не на шутку перепугалась я. – Спасают?

– А чего там спасать – первый этаж, – резонно возразила Таня и первая вошла на территорию мини-рынка.

– Реально дурдом, – согласилась я с вынесенным ранее Грачевой вердиктом и последовала за ней.

Когда сумки стали слишком тяжелыми, я всучила Татьяне пустой пакет (осталось купить молоко и хлеб, донесет как-нибудь, не развалится) и отправилась домой.

Только открыв дверь, я поняла: у нас гости, вернее, гость. С кухни доносился незнакомый мужской голос, который что-то возбужденно рассказывал, и это что-то, судя по искренним раскатам смеха моих родителей, было чрезвычайно смешным. Я успела разуться, когда в коридоре появилась мама, одетая в… норковую шубу.

Я, ни на секунду не веря своим глазам, прошептала:

– Что это?

– Семьдесят пять тысяч рублей. Нравится? По-моему, мне так идет.

– Сколько-сколько? Папа ведь опустошил всю подковровую область! Неужто в помойном ведре столько скопилось? – Послушай нас человек непросвещенный… Ну да ладно.

– Нет! Представляешь, только вы за дверь – звонок. Думала, денег не взяли и ключи забыли. Открываю – тот самый бизнесмен, ну помнишь, я в праздник его зубы лечила? Так вот, говорит, не знает, как отблагодарить…

– А как же двести долларов? – вешая пиджак, напомнила я.

– Говорит, что не считает это благодарностью. В Москве, говорит, все лучшие врачи так берут. В смысле, плюсом к стоимости пломбы и самой работы врача. Но у нас-то область. Знаешь, скажу по секрету, – мама понизила голос до заговорщицкого шепота, – в моем кабинете твоя фотография стоит в рамке. Так он все время на этот снимок глазел. Соображаешь?

– Видать, искал надпись: «Это мы делаем с теми, кто мешает нам работать». Вот и молчал. Боялся.

– Чушь не говори. Ты на ней очень хорошенькая. Он свататься пришел, понимаешь?

– Как в австралопитековский период. – В этот момент с кухни донеслось: «Огней так много зо-ло-тых…» – А спаивает он вас тоже за свои деньги? – рассвирепела я. Господи, ну почему меня так раздражает, когда люди тихо-смирно пьют и поют песни? В то же время, господи, ну зачем люди вообще пьют?

– Чего-чего? Кто такие австралопитеки? Послушай, мы просто обмываем покупку. Он – во мужик! – подняла мать большой палец вверх. – А ты у меня совсем уже в девках засиделась. Любовь, что ль, ждешь? Не существует ее, любви-то, она еще в нашу с отцом твоим молодость сходила на нет. На сегодня и вовсе остался один голый расчет. А Володя, между прочим, нестарый, богатый и холостой.

– Нестарый – это сколько?

– Тридцать шесть, – пропела мама и поплыла на кухню.

Я вспомнила следователя. Он еще возмущался, что старше меня в два раза. А что бы ты сказал, Борис, узнав, что меня выдают замуж за твоего ровесника? Наверно, достал бы голубенький платочек и протер раннюю лысинку, это так на тебя похоже.

С такими грустными мыслями я вошла на кухню вслед за мамой.

За столом сидел типичный «новый русский»: маленькая бритая бычья голова со впалыми черными глазками, волосы сбриты почти «под ноль», бычья же шея, на коей красовалась золотая цепь толщиной в три моих пальца, черная футболка, облегающая мощную, опять же бычью, грудь.

Они что, надо мной издеваются?..

Увидев меня, мужик перестал разгорланивать песню, поднялся – теперь он доставал мне прямехонько до плеча (а рост мой ни много ни мало – сто семьдесят один сантиметр) – и, протянув руку, пробасил:

– Вован к вашим услугам.

Я машинально пожала его ладонь, выдав свое незамысловатое имя, о чем тотчас же пожалела: примкнув к моей руке губами, он ее более не отпускал, вынудив таким образом сесть рядом с ним. Я пыталась как-то высвободиться, но не тут-то было: хватка оказалась железной, иначе как бы он еще выжил в своей предпринимательской деятельности?

– Юленька, не желаете ли пирожных? – предложил сладеньким тоном Вован.

Удивляясь про себя, где же мама их прятала, так как до моего ухода холодильник никаких пирожных в себе не содержал, я уж было потянулась к этим яствам, с тем чтобы заесть питательной глюкозой свое горе, но здесь мама решилась пояснить:

– Это любезный Владимир Павлович накупил, зная, что ты у нас сладкоежка, – после чего рука повисла в воздухе, а затем вернулась на колено. Вторая по-прежнему была в плену у немцев.

Тем временем разговор потек в абсолютно ненужном мне направлении, то есть обо мне. Судя по этому разговору, я была «спортсменкой, комсомолкой, ну и наконец, просто красавицей».

– И хозяйка замечательная, – под конец бросила в меня гранатой мама, чем полностью и бесповоротно убила. Кто еще сегодня ругался, что я ни черта по дому не делаю? Ладно, будет тебе контратака.

– Конечно, – безропотно согласилась я. – Кто ж не знает, что макароны моются, после чего обязательно сушатся; винегрет делается без свеклы, а оливье без гороха; полы предварительно моют и лишь затем подметают.

Владимир Павлович слегка прибалдел, но мать не так просто победить: она растянула губы в милой улыбке и разъяснила:

– Она у нас еще немного путается, но у Юли есть своя тетрадь, куда она подробно записывает, что и как нужно делать.

Гостю сие заявление пришлось по вкусу, он вновь заулыбался и только крепче стиснул мою беззащитную худенькую ладошку.

«Ах так! – разозлилась я. – Получай артиллерию!»

– Милый Володя, ответьте мне на один вопрос, – при слове «милый» мама удовлетворенно закивала, а сам виновник военных действий даже проронил слезу райского счастья.

– Конечно, Юляша, для вас – что угодно!

– Чем же вы занимаетесь, уважаемый «новый русский»?

– А, ну, это… – Он чуть-чуть поерзал на стуле, затем поглазел в потолок, а не найдя там подсказок, вновь заерзал. – Мне принадлежат два крупных ресторана в центре соседнего города, а здесь несколько баров, ну еще пара-тройка палаток, – выдал он, когда я уже не ожидала услышать ответ.

– А-а, значит, крышуете помаленьку… – довольная, изрекла я.

Бритый расстроенно замолк, а мать накинулась на непослушную дочь:

– Ну чего ты к человеку прицепилась? Пусть Владимир Павлович занимается чем душе угодно. Коли хочешь знать, в нашем мире без рэкета в люди не выбьешься. Или хочешь до смерти жить в бедности, как мы сейчас?

От подобного откровения папа, расстроившись, нахмурился, а бритый Вован даже покраснел, что с его образом ну никак не вязалось, а потому выглядело весьма забавно и даже несколько мило. Честно говоря, я никогда не думала о том, что мы живем якобы плохо. То есть, конечно, не в роскоши, не в шелках, не в золоте, но я к этому никогда и не стремилась. Не понимаю женщин, вожделеющих женить на себе богатых бизнесменов, а, если у них это получается, потом всю оставшуюся жизнь опасающихся, что этого мужа кто-нибудь подстрелит возле подъезда собственного дома, а им останутся нескончаемые долги. По мне, лучше жить небогато, зато спокойно. Кто-то скажет, ах, как это скучно, серая, неяркая жизнь: дом-работа-дом и ни копейки в кармане. Зато я сплю спокойно и, имея уверенность в завтрашнем дне, могу строить планы на будущее и хоть на всю жизнь (не беря в расчет, конечно, то, что располагает все-таки Господь), не боясь, что меня кинут, подставят и жизнь за один момент пойдет крахом. Короче говоря, между горьковскими ужом и соколом я выбираю первое. Впрочем, понятное дело, что мама хочет мне только добра, просто ее понятие добра не сходится на данный момент с моим.

Мать повторила свой вопрос, от ответа меня избавил звонок в дверь: вернулась с покупками Танька, чему я была очень рада, так как руку мою Владимиру пришлось отпустить. Не вместе же нам идти открывать, в самом деле? А родители давно уже переложили эту заботу на меня.

– Ты че так долго? – зашипела на нее я, пропуская в дом.

– В палатке хлеб закончился, пришлось топать за тридевять земель. Уф, устала, держи сумку.

– Сама неси, не вернусь я туда.

– А кто у нас? – прислушалась она к звукам на кухне.

– Бизнесмен.

– Кто-кто?

– Бизнесмен, – терпеливо повторила я и поведала ей, откуда он появился в нашей жизни.

– Круто, – только и вымолвила она и почапала с сумкой в кухню, а я по-злодейски потерла ручки: пущай гость увидит, кто тут на самом деле хозяйственный. Может, лицом Танька и не вышла, зато косы ниже попы сейчас редко встретишь, а уж огненно-рыжие волосы и подавно, глядишь, и отобьет его у меня. Хотя в свою счастливую звезду я уже давно не верила.

Потом мы уселись писать реферат. Я время от времени поглядывала на настенные часы. Когда большая стрелка приблизилась к семи (троица на кухне все еще пьянствовала), всерьез забеспокоилась. Почему он не звонит? Или Николай под словом «вечером» имел в виду «завтра вечером»? Скорее всего именно так и было, потому что в тот день он не позвонил.

Внезапно в комнате появилась мать и позвала меня на разборку в туалет, как в каком-то дешевом боевике.

– Бесстыжая!

– Почему это? – воспротивилась я столь нелестному отзыву о своем поведении.

– Он что, тебе совсем не нравится? Ничуточки?

– Нет, – отрезала я.

– Но почему? Ладно, я понимаю, он для тебя не совсем подходящего возраста, но могла бы хоть позволить за собой поухаживать, сердце твое свободно и…

– Нет, не свободно! – не дала я ей договорить и пересказала вкратце о всех встречах с Николаем. В особый восторг она не пришла, потому что видела моего мужа неизменно старше, но тому, что к дочери пришла наконец первая любовь, порадовалась, и мы, помахав друг дружке белым флагом, разошлись по углам.

Тихо поужинав с однокурсницей в комнате перед телевизором (как Таня и любит), мы с ней приняли поочередно душ и легли спать.

Утром я позвонила Катьке и, естественно, ее разбудила, что меня, в общем-то, давно перестало удивлять. Выяснив, как у нее дела, я полюбопытствовала, чем сегодня займемся в плане поиска убийцы. Или убийц?

– Можно сейчас сходить к Юрочкиным и допросить кого-нибудь из них, – предложила подруга. – Вчера я узнала у Натальи их адрес.

– Да? Правда? Давай! – взвизгнула я от восторга, демонстрируя всецело поглотивший меня ажиотаж.

– Чего это с тобой? – изумилась Катька, никогда ранее не наблюдавшая в своей подруге ни капли энтузиазма в отношении этого мероприятия.

– Просто я хочу скорее завершить расследование, вот и все, – постаралась я выкрутиться, хотя пытаться сбить с толку проницательную от природы Катьку было занятием зряшным, и я это знала.

– Ха! Во-первых, завершать нам нечего, мы все только начали, а во-вторых, кому ты вкручиваешь? Что-то обязательно должно было случиться такое, прежде чем тебя могло заинтриговать расследование.

Ну я ж говорила! Пришлось сказать все по правде.

– Видишь ли, Катя, – я набрала в грудь побольше воздуха, – вхрякалась я.

– Ты – что, прости? Я, конечно, не лингвист, но слово такое слышу впервые.

– Вхрякалась, – повторила я, вследствие чего сердце забилось с рекордной скоростью. – Ну то есть влюбилась в Хрякина.

– Этого еще не хватало! Он мне не нравится!

Н-да, в этом вся подруга. Ну скажите мне, почему он должен ей нравиться?

– Почему… – начала я произносить этот вопрос, но Любимова поняла меня превратно:

– Не знаю. Хитрый очень.

Скажите пожалуйста! Хитрый! А ты прям святая простота!

Мне захотелось повесить трубку, и я это сделала, лишь только сухо назначив время встречи.

Катерина опоздала на шесть с половиной минут, мы еще раз поздоровались, после чего всю дорогу до нужного дома шагали молча. Таким образом и дотопали до ультрасовременного строения в шестнадцать этажей, с подземным гаражом, огороженным со всех сторон высоким забором двором и кучей вахтеров на каждом передаточном пункте. Мы остановились и разинули рты: жителям маленьких городов, коими мы и являемся, было в диковинку лицезреть такой дом, так как строить их у нас стали сравнительно недавно. По соседству стояла точно такая же шестнадцатиэтажная махина, а рядом с ней воздвигался новый дом.

– Ты уверена, что Юрочкины живут здесь? – первой прекратила я игру в молчанку, когда подружка потащила меня к одному из подъездов, над которым значилось: «квартиры 1—96».

– Да.

Мы в таком доме были впервые, потому обе несказанно удивились, услышав за своими спинами недоброжелательное: «Вы к кому?» – а обернувшись, увидев старушку в платочке, сидящую за чистеньким столом с амбарной книгой в руках.

– К Юрочкиным, в тридцатую, – сообщила Катька.

– А Георгия Алексеевича нет, – сразу подобрела тетка, поняв, что мы не чеченские террористы. – Он в командировке, в США.

– Знаем, мы к его жене.

– Она сегодня на смене, придет только на обед, зато дома Ефросинья Григорьевна и дети. – Осведомленность бабки поражала. Ей бы в ФСБ работать.

– Тогда мы к ним, – не сдалась упертая Катька.

– Тридцатая на пятом этаже, – уступила старушка, но стоило нам вздохнуть полной грудью и развернуть свои торсы к лифту, как консьержка окликнула нас:

– Доченьки, а записаться?

Выдав дотошной «фээсбэшнице» фамилии, имена, отчества, серии и номера паспортов, даты рождения, а также рост, вес и сексуальную ориентацию, мы блаженно выдохнули и, выслушав подробную инструкцию по пользованию подъемным механизмом с названием «лифт», потопали по шикарному красному ковру к нему же.

– Считаешь, им нужно наследство? – хмыкнула я, пока мы поднимались на пятый этаж.

– Не знаю. Но кто-то же убил наш труп?

Лифт остановился, мы вышли, Катерина надавила на кнопку звонка. Из-за двери послышалось заливистое пение соловья.

– Кто тям? – раздался детский альт по ту сторону двери.

– Кто-нибудь из взрослых дома? – спросила я у ребенка, наклонившись, чтобы ему было лучше слышно.

– Мы с Еголкой и бабуфка, тока она спит. Но мы вам не отклоем, потому фто папа в туалете сидит.

Железная логика!

– Да, – поддакнул другой, еще более высокий голосок.

Тут за дверью началась какая-то ребячья возня, видимо, детям и минуты было жалко тратить на разговоры с тетей, вместо того чтобы весело себе играть.

Мы призадумались, как поступить. Нет, ну надо детей отваживать от незнакомцев за дверью, имея такого пса в консьержах! Они так и мать родную не пустят.

Я уж решила, что придется ее ждать, когда Катя проявила чудеса сообразительности.

– В таком случае не получите конфет, которые купит вам бабушка на пенсию, что мы принесли.

– Конфет? – заинтересовались с той стороны. – Шоколадных?

– Шоколаднее не бывает, – заверила Катька, дверь, как по волшебству, отворилась, а я с уважением уставилась на подругу.

– Еголка, – обратился к брату старший мальчик, пятилетний Артем, – беги будить бабуфку, пенсию плинесли.

Тот с громкими криками покандылял в комнату, раскорячив свои ножки колесом.

Вот тут уверенность моя слегка пошатнулась. Выйдет сейчас бабка и будет с нас пенсию требовать, что тогда? Я даже не поленилась полезть в сумку за кошельком и проверить его содержимое. Да-а, не хватит. Но Катька стояла с невозмутимым выражением на лице, она бодро мне подмигнула, мол, я знаю, что делаю. В итоге я решила, что в ее кошельке несоизмеримо больше, нежели в моем. На крайняк сложимся и выгребем всю мелочь.

Заспанная Ефросинья Григорьевна высунулась из одной из четырех комнат этой квартиры и с недоумением пополам с непониманием на лице потопала в нашу сторону.

– Что-то вы рано с пенсией-то.

Катька сотворила искреннее удивление во весь свой прекрасный фейс (что даже я ей поверила) и изрекла:

– С какой пенсией?

– Как же? Мне Егорушка сказал…

– Он, наверно, что-то перепутал. Мы просто в гости зашли, поговорить.

– Вы кто? А, небось с Ангелининой работы. Проходите.

– Нет, мы знакомые Натальи Крюковой, – встряла я и поняла, что поступила очень опрометчиво и неосторожно, в силу того что Ефросинья Григорьевна покраснела, глаза сузились до щелочек, и она стала своей огромной тушей потихоньку придвигать нас обратно к выходу, откуда мы с таким трудом прорвались почти до кухни, яростно приговаривая:

– Подруги Натальи?! Этой убийцы?! А ну немедленно…

– Нет-нет, что вы! – начала спасать нас умница Катька из положения, близкого к смертельному. – Еще чего не хватало, какие мы подруги? Скорее наоборот.

– Как это – наоборот? – остановилась (все-таки остановилась, значит, мы на верном пути!) в изумлении бабка.

– Ну, мы это… помощницы частного детектива, расследующего убийство вашего сына, он считает, что Наталья может быть как-то причастна. Вот мы и собираем показания, улики… Ну, сами понимаете. – Катька широко улыбнулась.

– Ах, вот оно что! – обрадовалась женщина. – Так бы сразу и сказали! Девоньки, она не «как-то причастна», эта гадина собственноручно убила моего сына! Проходите, я вас чаем напою и все расскажу, можете не разуваться… Вот сюда, в кухню, садитесь, сейчас чайник подогрею, – быстро затараторила она, – обедать будете? Кстати, который час?

– Двенадцать ноль семь, – с точностью курантов ответила я. Самое время для обеда! Хотя если она встала где-нибудь в пять или в шесть утра, то все может быть.

– Скоро Ангелина придет.

Мы устроились на огромной кухне, метров в пятнадцать, на красивых деревянных стульях за большим обеденным столом, а Ефросинья Григорьевна принялась хлопотать над едой, разрываясь между плитой, микроволновой печью, трехкамерным холодильником, кофемолкой, тостером и электрическим чайником. В результате на столе оказался обильный обед, заключавшийся в грибном супе, плове, разогретой готовой пицце, поджаренных тостах и крепко сваренном кофе. В довершение она выложила на стол кило яблок и два груш.

Окинув взглядом весь двенадцатичасовой обед, я почувствовала себя дурно. Позавтракав в десять чашкой чая и одним зефиром, я захочу трапезничать ближе к трем дня, да и то столько мне по-любому не осилить. Зато Катерина явилась отрадой для бабкиных глаз, которая буквально парила на седьмом небе, глядя, с каким аппетитом гостья поглощает все приготовленные яства. Я также от всего сердца этому порадовалась, лелея в душе надежду, что подруга и мою долю сумеет утрамбовать в своем необъятном желудке, избавив меня от мучений. Вот парадокс: Любимова жрет как трактор, однако никогда не толстеет. Я-то ладно, я вообще мало ем, оттого дохлая, один скелет. Мама говорит, у меня все ушло в рост. Но некоторые ведь себе лишней булочки позволить не могут, иначе тут как тут объявится новый килограммчик жира, а этой – хоть бы что!

Впрочем, кофе бы я еще осилила, только вот беда: терпеть ненавижу сей напиток. А чаю попросить постеснялась.

Поняв, что Катьке сейчас не до задушевных разговоров, ей покушать надо, я взяла инициативу на себя, задумав, пользуясь возникшим у Юрочкиной расположением к нам, развязать ей язык:

– Скажите, а почему вы назвали Наталью Викторовну убийцей? Это просто предположение или у вас есть какие-то доказательства ее вины?

Мать убиенного надула губы, и глаза ее налились лютой ненавистью.

– Конечно, у меня есть доказательства, – сквозь зубы процедила она.

Глава 5

Вот те раз, подумала я, а Катя подавилась куском пиццы, тоже, очевидно, вспомнив, что говорила на этот счет Наташка. Итак, судя по опросам, у нас имеются двое подозреваемых, перекидывающих вину друг на друга. А нам как быть – они подумали?

– И какие же? – Хоть мой голос и задрожал, но я была уверена, что прямых доказательств нет, так же как и у Наташки, в противном случае обе бы обратились в полицию.

– Да такие! Моя первая сноха – тварь, скрывающаяся под маской доброжелательности. Вот взять бы хоть Ангелину. Вот это хорошая жена для моего сына. Девушка бросила карьеру преуспевающей певицы, чтобы выйти замуж за Жорика и родить ему двоих сыновей. А этот, как их там… продюсер, во, запретил солисткам выходить замуж и рожать.

– Ангелина – певица? – ополоумела я от такого поворота, а Катя вторично подавилась, на сей раз тостом с маслом.

– Да, была. Их группа называлась «Созвездие Венеры», может, слышали? – Я покачала головой. – То-то и оно, после ухода Лины почти сразу же группа распалась, петь же, кроме нее, никто не умел. Это было шесть лет назад. Сейчас она работает старшим менеджером в агентстве «Грандо Тур» только потому, что оно находится рядом с домом и можно в обед видеться с детьми, кормить их, потому что одной мне с ними никак не совладать, только и знают, что конфеты таскать с утра до ночи. Да и работает посменно, завтра дома целый день. И меня только на «вы» называет!

– А Наташка – что? – спросила доевшая обед и ничуть от этого не располневшая Катерина, потому что бабка уже совсем отошла от нужной темы.

– Эх… Женщина должна всем жертвовать ради своего мужа, понимаете? – пустилась в объяснения своей бескрайней ненависти к снохе по старшему сыну Ефросинья Григорьевна. – А со стороны этой ведьмы ничего подобного не было. Это Сашенька всем для нее пожертвовал, подобрал ее, сироту нищую и никому не нужную, обогрел, женился, хотя знал, что она бесплодная и никаких детей у них не будет.

– Наталья бесплодная?! – хором удивились мы с Катей.

– А вы думали, почему у них за десять лет супружества детей не было?

– Ну, может, не хотели, – высказали мы предположение.

– Ага! Фигушки! – Бабка выставила нам под нос внушительных размеров кукиш. – Бесплодная эта нищенка! Пригрел на груди змею. Я с самого начала знала, отговаривала Сашу на ней жениться, но что он – мать послушает? Вот что вышло. – Странно, насколько мне известно, мамаша появилась в жизни Крюкова, когда тот уже благополучно женился. Что-то тут не так, кто-то из них врет. – Угробила она его, девоньки, из-за денег угробила. Был у Санька счет в швейцарском банке, туда ему должны были наследство бешеной бабки Клавки, тетушки мужа моего первого, перечислить. Он же нанять успел специальных людей, которые в Италии виллы должны были продать. Вот из-за денег этих и угробила! Старуху из меня, сучка, сделала, я, как узнала, вмиг поседела вся, на семьдесят выгляжу, хотя мне шестьдесят три. – И она, расплакавшись, махнула рукой – дескать, ничего уже не исправишь.

В десять минуть второго входная дверь открылась, и дети с оглушительным визгом «Мама!» понеслись в прихожую.

Мы в это время разговаривали о политике, вернее, слушали монолог Ефросиньи Григорьевны и время от времени с умными лицами кивали.

– Я вижу, у нас гости, – раздался немного гнусавый голос из прихожей. Я теперь даже порадовалась тому, что не довелось услышать ни одной песни из «Созвездия Венеры».

– Это тетеньки пенсию принесли, – гнули свое дети.

– Какую еще пенсию? – удивилась женщина и прошла на кухню, где мы ее разглядели уже получше, чем на кладбище. Ангелина оказалась вполне симпатичной.

Довольная донельзя бабка принялась нас представлять:

– Это Катенька с Юлечкой, помощницы частного сыщика. Я открыла им глаза на эту убийцу Наташу…

– Мама! Идите в свою комнату, – грозно приказала Ангелина тоном, не терпящим возражений. – А с гостями я сама поговорю.

Бабка неохотно поднялась и удалилась из вида.

– Что наговорила вам эта сумасшедшая? – обратилась к нам Ангелина, как только послышался шорох закрываемой за Ефросиньей Григорьевной двери в ее спальню.

Я, честно говоря, слегка опешила от ее отношения к свекрови, которая вообще-то довольна своей снохой. Что, черт возьми, творится в этой семье?

– Ничего особенного, – удовлетворила я ее любопытство. – Только то, что Наталья Крюкова убила своего мужа.

– Глупости. Слушайте, что я вам скажу. Только у меня очень мало времени, а еще сыновей кормить. – В этот момент в кухню влетели дети, и Ангелина начала разливать по тарелкам нагретый свекровью суп, продолжая слегка гнусавым голосом говорить: – Моя свекровь всю жизнь ненавидит свою сноху Наталью. Дело в том, что, узнав о сиротстве потенциальной снохи, Ефросинья Григорьевна превратила ее для себя в конкурентку по выуживанию из сына денег. Всячески унижала, оскорбляла, но Наташка не я, которая обращается к свекрови на «вы», выполняет все капризы, позволяет жить в нашей квартире и на наши деньги. Еще неизвестно, как бы она любила меня, не была б я так малодушна. Наташка дала свекрови твердый отпор, отбив охоту к унижениям, ее жизнь научила с раннего детства стоять за себя. После того Жорина мать стала говорить о Наталье гадости уже за спиной, а когда умер Саша, она совсем свихнулась, поняв, что Сашиных денег и связей ей уже не видать, и потому выдумала, будто это Наташка убила ее сына, и теперь везде и всюду твердит эту мерзость.

– Ангелина, вы через день работаете? – уже в дверях спросила я.

– Да. Нас двое всего, я и Вера, завтра она будет работать. А что?

Я оставила ее вопрос без ответа.

– Как тебе эта семейка? – как только мы вышли на улицу, спросила Катька. – Все друг друга ненавидят: свекровь – Наташку, причем взаимно, Ангелина – свекровь.

– Может, прогуляемся на досуге до этой фирмы?

– М-да, считаю нелишним поболтать с этой Верой. Давай завтра к ней наведаемся.

От подъезда, где жили Юрочкины, мы пошли налево и скоро уперлись в строящееся здание.

– Извините, а где здесь фирма «Грандо Тур»? – спросила Екатерина у рабочих.

– Это вам обратно надо, – кинулся объяснять один из строителей, что был к нам ближе всех остальных. – Идите вот так прямо и через три дома подойдете к пятиэтажке. Вот там, на первом этаже, и обосновался ваш «Грандо Тур».

– Спасибо.

Через пять минут мы подошли к железной двери с бело-синей вывеской наверху: «Туристическая фирма «Грандо Тур». Катька почесала макушку и заявила:

– Знаешь, я, наверно, пойду завтра к Наташке и возьму у нее крюковскую фотографию, авось пригодится. Хоть Вере этой показать. А сейчас давай сматываться. Время – без десяти два, не дай бог на Ангелину нарвемся. Думается, ей ой как не понравится наш живой интерес к месту ее работы.

– Это уж точно, – не могла я не согласиться.

Домой я решила не соваться, во всех красках представляя себе сидящего на кухне бритого и испытывая от сего видения отвращение, и потому заявилась к подруге. Наверно, неприятные мысли отразились у меня на лице, потому что подруга, ставя на плиту чайник, озабоченно спросила:

– Ты чего такая кислая? – Я рассказала ей про Вована. – Что, такой крутой мужик? И чем же тебе не угодил? – Я безэмоционально пожала плечами. – Не нравится – отдай его мне.

– Да ради бога! Дарю, – хмыкнула я.

– Чего это ты такая добрая?

– Мне он не нужен, у меня другой есть.

– Твой другой неким образом связан с убийством.

– Да нет же! – тут же ринулась я на защиту любимого. – Нет у нас прав подозревать, что Коленька как-то причастен. И вообще, он мне должен сегодня позвонить, и мы поедем на его «БМВ» в ресторан, вот так-то! – Каюсь, вырвалось, я не хотела рассказывать. Катька присвистнула, а затем запела что-то про «черный «бумер». В итоге я поспешила скрыться из ее жилища, еще насмешек мне не хватало для полного счастья!

Стоило переступить порог квартиры, как из глубины комнаты раздался телефонный звонок. Услышав, как мама из кухни побежала ответить на него, я стала спокойно разуваться, мудро рассудив, что если надо будет – позовут. И оказалась права, так как мама, что-то сказав в трубку (я не расслышала что), вышла ко мне в коридор.

– Юль, тебе какой-то Николай звонит.

– Коленька! – взвизгнула я и понеслась в комнату.

– Что, тот самый? – крикнула мне вдогонку мама, но не получила ответа, не до нее мне было.

– Алло!

– Юля, это Николай, – прозвучал в трубке обалденно приятный и до потери пульса знакомый голос. – Помнишь, вчера…

– Конечно, помню! – не дала я ему договорить и чуть было не ляпнула «такое не забывается», но вовремя сдержалась. Что за чушь я несу? Следуя Катиным советам, в таких ситуациях до́лжно нахмуриться, изобразив сложную работу извилин (но это имеет смысл лишь при очной беседе, разумеется), и выдать с наглецой в голосе что-то натипа: «Не-а. А ты кто ваще?» – но я была до этого очень далека.

– Почему твой мобильный не отвечает?

Я судорожно полезла в сумку: сотовый был разряжен. Как всегда! Невезучесть продолжает пиршествовать!

– Извини, он старенький, аккумулятор постоянно разряжается, – кинулась я в оправдания.

– Ничего, я куплю тебе новый, – тут же подобрел он, поняв, что дама и не думала его динамить. – Слава богу, ты дала мне и домашний. Ну как насчет ресторана? Давай я через час подъеду. Тебе хватит времени?

– Угу. Уже бегу собираться.

Посоветовавшись с мамой, я облачилась в джинсовый костюм черного цвета: приличная юбочка почти до колен и джинсовая курточка на молнии, а под нее надела тонкую блузу в облипку цвета бордо. Я в ресторане раньше никогда не была, а мама была лишь раз, да и то на собственной свадьбе, но мы решили, что эта вещь вполне подойдет.

– Хватит уже в джинсах да в брюках ходить! Хоть в ресторан, овца, юбку надень! – вот так примерно происходили сборы. Здесь следует уточнить, что «овца» – мамино обожаемое слово-паразит. Хотя она не применяет его почему-то ни к кому другому, кроме меня. – И обуй что-нибудь отличное от кроссовок, желательно на каблуках! И волосы-то распусти. И накрути. Хоть раз в жизни на человека похожа будешь!

Повинуясь маминым напутствиям, я все так и сделала.

Вдруг случилось непредвиденное. Папа – он все это время мылся – вышел из ванной. Я мигом взглянула на часы. Тридцать пять минут шестого, а звонил Коля в пять. Действовать надо оперативно. На свете есть лишь один способ уломать отца отпустить меня в ресторан, да еще и с незнакомым ему типом. В семье военного дочь, по обычаю, воспитывается в строгости. Наша семья отдала дань традициям.

Я схватила косметичку и велела маме:

– Дай ему «Рыбак рыбака», – а сама скрылась на кухне.

Есть у железобетонно-непробиваемого папы одна слабость: когда он читает любимую газету про рыбалку, он готов согласиться на что угодно, лишь бы не отвлекали от любимого чтива. На любой вопрос, пусть он даже адресован не ему, отец автоматически отвечает лаконичным «угу», чаще всего особо не вникая в суть самого вопроса. В общем, это мне и было нужно.

Мама нарисовалась в кухне, когда я успела, пользуясь миниатюрным зеркальцем, тонко подвести карандашом глаза и тронуть губы блеском: в этот раз я решила не перебарщивать с косметикой, зачем в ресторане быть индейцем на тропе войны?

«А на похоронах зачем?» – тут же активировался мой внутренний голос, отличавшийся ехидством и сверхциничным отношением к жизни.

– Готов? – кратко поинтересовалась я.

– Да, – вздохнула мама. – Лучше бы учебой занималась, овца, или к зачетам готовилась!

Я только махнула рукой и чмокнула маму в щеку.

Неожиданно меня осенило:

– Мам, а где Танька?

– К родителям пошла. Я солянку приготовила, а Таня солянку не ест, она любит окрошку, которую бабушка делает.

Я поежилась. Окрошка! Какая гадость! По мне солянка гораздо вкуснее, но, как известно, о вкусах не спорят.

Наконец, перекрестившись, я вошла в комнату. Папа лежал на диване, уткнувшись в газету.

– Пап?

– Угу, – произнес он в ответ, чем меня очень порадовал.

– Меня пригласили в ресторан, – уже увереннее продолжила я.

– Угу, – снова донеслось в ответ.

– Ну тогда я пойду?

– Угу… Чего? – Домашний тиран отвлекся наконец от газеты. – Куда это ты намылилась?

Но было поздно – уже через мгновение меня в квартире не было. Продумала я все просто замечательно. Если что – «папа, ты ж меня отпустил, ты что, забыл?» Мама подтвердит, мол, взял и ни с того ни с сего согласился, даже я (мама) и то удивилась. И все. С меня взятки гладки.

На условленном месте, то есть у моего подъезда, я появилась без трех минут шесть, как я уже говорила, в собранности и пунктуальности мне не откажешь. К счастью, мой кавалер оказался таким же, как я, и ждать пришлось всего полминуты.

Черный «БМВ» притормозил рядом со мной, дверь открылась, и высунулся на свет божий его обладатель, то бишь мой принц. На нем сиял чистотой потрясающий черный в тонкую полоску костюм. Из-под пиджака выглядывали ворот темно-красной рубашки и строгий галстук. Я в этом не разбираюсь, но как-то чувствовалось, что прикид не из барахолочных.

Видя, что мы в одном цвете, одновременно друг другу улыбнулись.

– Ты уже готова? Так быстро? Извини, не думал, что… А то бы раньше подъехал.

Понятно, считает всех женщин копушами. Что ж, это исключительно их проблемы, главное, чтобы обо мне так не думал.

– А я никогда не копаюсь, – похвастала я.

«Кто тебя за язык тянул?» – разозлилась я сама на себя, а он весело хмыкнул, и все повторилось как обычно. Принц открыл мне дверь, захлопнул, когда я удобно уселась на сиденье, залез сам, завел мотор, и мы тронулись.

– Мы ненадолго? – робко поинтересовалась я. – А то мне нужно вернуться засветло: родители будут беспокоиться, да и завтра рано вставать.

– Хорошо, будет сделано. Но я решил свозить тебя в соседний город, а то в нашем приличных ресторанов почти нет, сплошные забегаловки. Дорога займет минут тридцать или меньше, но там ресторан хороший и кормят отлично, можно VIP-зал заказать. – Я не знала, что это за зверь такой – VIP-зал, но приняла решение смолчать, за умную сойду. – Но долго нам там и не удастся побыть: я звонка жду сегодня.

Мне бы, дуре, порадоваться, но нежданно-негаданно, на ровном, так сказать, месте меня пребольно кольнул укол ревности.

– Какого еще звонка? От кого?

– Мм… – невнятно промычал Николай, чрезвычайно моему поведению удивившись. – Да так, по работе. – И он снова улыбнулся: – Я ведь теперь глава крупнейшего в Подмосковье банка!

Чтобы я боле не доматывалась, он включил радио. Сначала я его не слушала, но потом от скуки пришлось. Как назло, диктор вместо чего-нибудь успокаивающего нервную систему зашелся в предупреждениях насчет маньяка-душегуба, который безраздельно властвует над Щукинским районом Московской области, насилуя и убивая девушек и женщин, возраст которых варьируется от шестнадцати до шестидесяти лет. То, что я попадаю под эту категорию, мне не сильно понравилось.

Жертв было уже семь.

– Вы можете стать восьмой! – обрадовал диктор, переходя к кровавым подробностям относительно вида растерзанных жертв: выколотым глазам, отрубленным частям тела… Хрякин сморщился, точно его заставили жевать лимон без наркоза, и выключил приемник.

…С виду ресторан был действительно хороший, большой и симпатичный, если так можно сказать о здании. Окна были зеркальные, крупные буквы вывески горели неоновым светом, что в темноте, конечно, выглядело бы куда более органично.

– Ресторан «Лещенко», – прочитала я название. – А почему его назвали в честь певца?

– Какого певца?

– Ну, Лев Лещенко… Из по-лей уносится печаль, из ду-ши уходит прочь тревога, – представив себя застрявшей в водосточной трубе кошкой, передразнила я певца, не забывая при этом водить руками туда-сюда.

Николай хохотнул.

– А, нет, Лещенко – фамилия хозяина ресторана. Теперь поняла?

– Да, поняла, что этот Лещенко самовлюбленный болванообразный тип. Назвать ресторан собственной фамилией! Несусветная глупость!

Коля пожал плечами, и мы, бросив «БМВ» на стоянке, направились ко входу.

– Вот ты бы как назвал свой ресторан? – додумалась я пристать.

– Хм… «Пузо как у бегемота»? – немного поразмышляв, придумал он, а я рассмеялась.

В дверях нас встретил молодой человек в красном пиджаке (я так поняла, что это швейцар), окинул оценивающим взглядом, от которого я, кажется, вдвое убавилась в росте, и, узнав моего спутника, поприветствовал с подхалимской улыбкой:

– Добрый вечер, Николай Анатольевич. Два столика в центре свободны.

Но стоило Кольке повернуться к нему спиной, тот скорчил злобную гримасу на физиономии, а меня вроде бы вообще не заметил.

Хрякин предложил мне заказать отдельный зал (наверно, это и есть VIP?), но я отказалась: быть с ним наедине в романтической обстановке?! Увольте, мое сердце этого не вынесет.

Общий зал был огромный и почти целиком заполненный, только в его середине пустовали два столика, как и сказал швейцар. Очевидно, их держали на случай появления важных персон. То, что мы (читай: Коля) оказались этими самыми персонами, мою гордость донельзя обрадовало, я даже отпустила за это швейцару все его грехи, пусть себе завидует.

Когда мы заняли один из столиков, Николай спросил:

– Что тебе заказать? – и протянул мне меню. Я принялась с усердием осла изучать его содержимое, и сказать по правде, оно мне не понравилось: ни одного знакомого названия, сплошная белиберда. Как можно заказать блюдо, название которого даже отдаленно не вызывает у тебя ни единой искры озарения по поводу его состава?

– А что такое «кундюбки по-лещенски»? – наткнулась я на одно прикольное наименование.

– Это фирменное блюдо ресторана, – стал разъяснять Николай. – Рис вперемешку с грибами, запеченный в тесте. Хочешь попробовать?

– Нет, я не люблю грибы.

И тут я разозлилась. Ну почему бы им не написать в меню: «пирожки с грибами и рисом»? Нет, надо, чтобы люди заказывали сами не знают что.

На этой почве у меня совсем пропал аппетит.

– Знаешь, Коль, я что-то совершенно не хочу есть. Ты себе закажи, а я водички попью.

Он рассмеялся.

– Хорошо. Но салат-то ты будешь? Я знаю, что женщины любят салаты.

– Салат? – я задумалась. – Салат буду.

– А пить что будешь?

– Воду.

Он опять засмеялся.

– Солнышко, воду здесь не подают. Это не принято.

– Как не подают?! – вытаращила я глаза. – Безобразие! А что тогда подают?

– Ну, коньяк, вино, водочку…

– Нет, с ума сошел! Не-ет, – решительно закачала я головой, – я не пью.

– Понятное дело, я тоже не пью, – хлопнул принц глазами, испугавшись, что спутница подозревает его в начальной стадии алкоголизма.

– Да нет же, я вообще не пью. Совсем.

– Совсем? – Николай в глубокой задумчивости почесал макушку, пытаясь понять, как это можно совсем не пить.

– Да, я убежденная трезвенница, понимаешь?

– О господи, – схватился он в ужасе за голову. Всякие ему, видать, попадались, но такие… – Ладно, давай так. Новый год отмечаешь?

– Конечно!

– Значит, пьешь шампанское.

– Ну да. Правда, не более одного глотка.

– Тогда я закажу тебе шампанское, идет?

Нет, ну почему он со мной как с дебилкой разговаривает? Ладно бы еще как с дурой…

– Если только совсем чуть-чуть.

Тут подоспел официант, и Хрякин повернулся к нему:

– Один «Столичный», один бифштекс с кровью и гарниром, шампанское, апельсиновый сок, конфеты, ну и фрукты там всякие…

Официант кивнул и, черкнув что-то в своем блокноте, удалился.

Через пятнадцать минут нам принесли заказ.

– Нам дали целую бутылку! – удивлению моему не было предела.

– Угу, – невозмутимо кивнул кавалер, – что ты волнуешься, тебе не обязательно пить ее всю, – и принялся за еду.

Мне ничего другого не оставалось, как последовать его примеру.

Только я успела доесть салат, как к нашему столику вновь подошел официант и каким-то приспособлением, которое держал в руке, открыл бутылку шампанского. Николай поднялся и, жестом велев молодому человеку удалиться, самолично налил мне целый бокал.

– Много! – возмутилась я, но, опомнившись, сказала: – Спасибо. – Ведь человек не со зла, он просто хотел поухаживать.

– Не за что, – отмахнулся Коля и, одарив меня фирменной улыбкой, налил себе… стакан сока. Видя мой ошеломленный взгляд, извиняющимся тоном пояснил: – Я же за рулем.

– Я просила воду, а ты заявил, что не принято, и набухал мне бокал шампанского.

– И что? – не понял он. Или сделал вид, что не понял?

– А то, что мог бы и мне сок заказать!

– Ты просила воду, а сок – не вода, – отшутился он. Хитер, гад! Зря я Катю не послушалась! – Тем более ты же не за рулем, поэтому действительно не принято.

– Ладно, верю.

Сначала я тупо разглядывала бокал с пузырящейся жидкостью, но, решив проигнорировать противный алкогольный напиток, стала выбирать глазами фрукт, с которого планировала начать их поедание, и уже остановила свой выбор на винограде без косточек, как вдруг мой ненаглядный, но хитрый сотрапезник протянул через стол руку по направлению к моей ладони и, настигнув ее, накрыл своей. В глазах его в этот момент весело плясали черти, наталкивая меня на раздумья – а чего ему вообще от меня надо? Кое до чего додумавшись, нахмурилась, ибо «кое-что» мне совсем не приглянулось. Настолько, что я решила с горя выпить. Здесь как раз мой взгляд, к несчастью, наткнулся на бокал искрящегося шампанского, и взяв его свободной рукой, я смело осушила половину оного. Два мгновения спустя я почувствовала, как алкоголь ударил в голову (пьянею я со скоростью света, потому и не пью, либо с точностью до наоборот: так как не пью – пьянею), а щеки запылали. Еще минут пять я безостановочно вертела головой по сторонам, стараясь не натыкаться более на красноречивый пламенный взгляд моего спутника, и вопрошала про себя: «Чего ему надо? Нет, ну правда, чего ему от меня надо?» – пока он не прервал поток моих размышлений, полюбопытствовав:

– Ну как твое расследование? Продвигается?

Я открыла рот, чтобы хоть на этот раз спросить: «А твое?» – но язык начал нести совершенно иное, а именно – правду. Я против воли поведала ну совершенно обо всем, о чем только знала, будучи неспособной остановиться и удивляясь про себя, зачем вообще люди пьют, ежели от этого говорят все, что только смеет на ум прийти.

Над помощницами сыщика Хрякин беззаботно посмеялся, затем выдал:

– Не там роешь, – чем меня невообразимо обрадовал. – Убийцу надо искать в той среде, где крутился его бизнес, а точнее, в банковской деятельности. Лично я здесь уже кое-что откопал. Есть даже предположения, кто убийца.

– Кто? – мгновенно впала я в ажиотаж. Может, мне нужно в следаки пойти, а не в экономисты?

– Вот послушай, что я тебе расскажу. Во всей области лишь два банка претендуют на звание самого крупного: банк «Филлиат», центральный офис которого расположен в городе, где мы сейчас находимся, и, как ты уже догадалась, Санин банк, который тоже имеет в Москве два филиала. В июне лучшему предпринимателю года Московского региона будут давать престижную премию. Обычно судьи склоняются в пользу финансовой деятельности, впрочем, эта премия пока молодая, ее учредили несколько лет назад. Понятно, каковы были отношения между владельцами конкурирующих банков, которые чем дальше, тем сильнее обострялись. Оба, и Саня, и господин Федоткин, стали уже через СМИ прямым текстом поливать грязью друг друга. Чем это все завершилось, ты знаешь.

– Полагаешь, этот Федоткин и убил твоего друга? – догадалась я.

– Не сам, конечно. Впрочем, его алиби никто не интересовался, до меня, разумеется. Я собираюсь завтра к нему наведаться и кое-что прояснить. Поедешь со мной?

Господи, за что мне такое счастье?

– Да, бесспорно!.. Ой, то есть нет. Мне же завтра на учебу.

Господи, за что мне такое несчастье? Не могу же я так часто прогуливать лекции.

– Но мне же завтра тоже на работу, Семен Семеныч! – захохотал Николай. – Однако я могу после обеда смотаться, я ж начальник, пока нет Юрочкина. До скольких ты учишься? – Стоило моему кавалеру достать из кармана пачку «Парламента», как прыткий официант мигом очутился возле нашего столика, поднеся на ладони изящную резную хрустальную пепельницу.

– У-у… – протянула я в ответ на его вопрос. – По понедельникам завал. Но если на последнюю пару не ходить, то до трех.

– Отлично, в четыре я могу за тобой заехать, и поедем в Лугинск. – Думаю, не нужно пояснять, что Лугинск – город, где мы находились на данный момент. – Если хочешь, конечно.

– Хочу, конечно! – по-дурацки ответила я, наплевав на реферат. Пусть Грачева делает, а я у нее спишу. Хоть раз поменяемся ролями.

Мы еще немного поболтали, а потом взгляд мой привлек официант, проходивший по залу от столика к столику и предлагавший «Нарзан». В недоумении я уставилась на спутника. Вот негодяй, значит, не принято. А что, все, кто здесь находится, не считая меня, за рулем? Как же, так и поверила. У, вражина, споить меня надумал? Не дождешься!

С такими зверскими мыслями я сверлила Хрякина своим непроницаемым взором, решив к шампанскому более не прикасаться. Но он, видимо, неверно поняв мои мысли, взялся широко лыбиться. Естественно, мои думы тут же приобрели иное, противоположное направление: «И чего я на парня взъелась? Ведь для меня старался. Что подумал бы официант, услышав: «Салат «Столичный» и… воды!»

В этом месте я вздрогнула, услышав в конце зала знакомый тенор. Обернувшись, я не на шутку струсила, так как за тем столиком сидела компания студентов: Паша Самойлов (его я и узнала по голосу), его закадычный друг Женька Логинов и еще трое ребят. Помнится, днем Катька заикалась о том, что у кого-то с их курса сегодня день рождения и по этому поводу они собирались в ресторан, даже Катьку звали. Она, ясное дело, не пошла, справедливо рассудив, что в собственном доме еще можно кидаться вазами, а в общественном месте это уже неприлично. А струсила я вот отчего: за ними не заржавеет крикнуть мне на весь зал: «О, Юлек! Познакомь с кавалером!», поставив вашу покорную слугу тем самым в неловкое положение, в частности, перед Хрякиным, а в общем – и перед всем залом. Ко всему прочему я не могла пренебречь безответной чистой юношеской любовью Паши. Думается, ему не будет шибко приятно видеть меня в компании с мужчиной, а я никогда не была моральной садисткой, впрочем, как и физической. Но что-то я отвлеклась. Короче, выход был только один.

Махом выпив целый бокал шампанского для храбрости, нарушив тем самым данное себе обещание и подивившись тому, когда это проворный Коля успел мне его долить доверху, я аккуратно встала, максимально тихо и незаметно, чтобы Женька, Пашка и прочие меня не заметили, подошла к Хрякину, взяла того за руку и, шепнув на ухо «пойдем потанцуем», поволокла за собой на танцплощадку, чем едва не вызвала у него инфаркт миокарда, ведь такой раскрепощенности от мисс Сама Скромность даже я не ожидала, не то что он.

На людях я раньше никогда не танцевала, разве что на дискотеках, куда пару раз взбалмошной Катьке удавалось меня затащить, но там было несравнимо темнее; здесь же, в этой части зала, свет хоть и был слегка приглушен, но это совсем не то, что на диско. Однако для меня даже это «слегка» являлось спасением.

Мы начали медленно кружиться в танце под весьма и весьма мелодичную музыку, творимую на сцене одаренным бардом-одиночкой. Рука моего кавалера нежно сжимала мою правую ладонь, а другая в свой черед покоилась на талии, отчего температура моего несчастного тела повысилась градусов на пять.

– Ты такая красивая, – прошептал он на ухо, и организм мой, почти достигнув несуществующей на термометре отметки в сорок пять градусов выше нуля, стал смиренно готовиться к самовозгоранию.

«Ты такая красивая», – сказал Он, мой принц. Никто еще мне ничего подобного не говорил!

– Ты мне тоже нравишься, – ляпнуло невпопад мое наивное сердечко, как всегда проигнорировав мудрые советы разума.

– Серьезно? – рассмеявшись, сказал он, прижал меня к себе еще теснее и раздулся от гордости до немыслимых размеров, разом став похожим на индюка. На красивого такого, покрытого черными перьями, зеленоглазого индюка. Так и представляю его на высоком заборе хлопающим обрубками-крыльями перед тучкой поклонниц индюшек.

Мне стало так весело, что я захохотала.

К столику я возвращалась под ручку с Николаем слегка озабоченная, но зря: компания в отдалении была поглощена едой и выпивкой и не обращала на счастливую парочку голубков (или индюшат?) никакого внимания. Минут пятнадцать мы сидели спокойно, мило беседовали, поедая фрукты с конфетами. Бард закончил свою программу и покинул сцену, раздались трогательные звуки аристократической скрипки. Я позволила Коле влить в свою даму сердца еще полный бокал газированного вина, чем раз и навсегда перешагнула грань когда-либо выпитого мною ранее, как вдруг со стороны злополучного столика послышался Пашин недовольный голос:

– Ну что у них за тягомотина воет? Это что, классика? Нет, если ресторан приличный, что, тут только умные сидят? – Надо же, новая «пашнятинка», а у меня нет с собой блокнота! – Эй, диджей! Поставь че-нибудь поколбаситься!

Не знаю, кто и как его услышал и почему послушался, но буквально через секунду зал смог насладиться энергичной попсовой музыкой.

Я испугалась, что сейчас ребята начнут бегать на танцпол через наш столик и явно наткнутся на меня с Николаем.

– Пр… пррррррр, – вымолвила я вместо «пора уходить». Язык словно зажил своей жизнью, а затылок будто куда-то поехал.

На этой почве я начала истерично ржать. В культурном ресторане, в самом центре зала, в компании серьезного молодого человека, во весь голос, и не смеяться, а ржать, точно лошадь, приложившись пьяной рожей к тарелке с фруктами. Просто стыдно вспомнить! Так низко я еще никогда не осмеливалась пасть. Может, мне подмешали в салат ЛСД?

– Юля! Юля, что с тобой? – не на шутку перепугался Николай.

– Пррр! – повторила я громко, надеясь, что Хрякин знаком с языком дальневосточных куропаток. Просто ни на каком ином я почему-то не могла сейчас изъясняться.

– Может, нам лучше уйти? – боязливо оглядевшись по сторонам, смущенно предложил возлюбленный. Удивляюсь сейчас, вспоминая тот момент, – почему он меня не убил на месте?

Но тогда я еще сильнее обрадовалась тому, что принц умеет читать мои мысли (а какой женщине это не понравится?), смех от этого лишь усилился, переходя временами в икоту, но я все же сумела взять себя в руки и произнести:

– Дда… ик!

Не медля, он вскочил, взвалил меня на плечи, как распоследнюю алкоголичку, и, выдавая при встрече со знакомыми что-то вроде: «Это не со мной! Я просто помочь решил», понес к выходу, где я сумела вывернуться лицом к швейцару и заслуженно, как мне тогда подумалось, показать ему язык.

Глава 6

На улице капал мелкий дождик, и Николай быстро поволок меня к машине, но нескольких капель хватило, чтобы моя истерика закончилась, и, сев в автомобиль, я уже не гоготала, как умалишенная пациентка палаты номер шесть, а всего лишь тихонько улыбалась себе под нос, иногда всхлипывая. Мы стали выезжать со стоянки, но не тут-то было: шлагбаум нам никто не собирался поднимать. Колька сигналил не переставая, а я силилась вспомнить, не разбила ли чего под пьяную руку, из-за чего нас не хотят выпускать – ждут полицию, пока охранник, широченный шкаф без признаков волосяных луковиц на голове, не подошел к иномарке и не постучал в окно со стороны водителя.

Николай приспустил стекло, и охранник поразил мое воображение, сказав:

– Хозяин хочет видеть вашу даму в своем кабинете. Он не велел вас выпускать, пока с ней не поговорит.

– С кем? Со мной? – поразилась я до глубины души.

– Да.

– Ничего не понимаю! С какой это стати? – кинулся мой спутник в атаку. – Я не позволю!

– Колечка, не надо, со мной уже все хорошо, ик, я схожу к нему и узнаю, ик, чего ему надо.

– Ты что, с ним знакома? – Я покачала головой. – Тогда это провокация!

Я сочла за благо быстро удалиться из машины и пойти туда, куда мне велят, а то Николай до такой степени раздулся, что, казалось, готов был сиюминутно броситься в драку. Еще раз оглядев буйвола-охранника, я покачала головой, нет, ничего не поделаешь, нужно идти. Сначала снова под дождь, затем через все того же швейцара, который еле заметно для окружающих, но сильно заметно для меня продемонстрировал мне в отместку кончик языка. Любезный охранник проводил меня до небольшой комнаты и удалился. Письменный стол, настольная лампа, компьютер, шкаф, вертящееся кресло… Так, понятно, это кабинет. Дверь сбоку внезапно открылась, я резко повернулась, так как сперва не заметила наличие еще одной двери, и очам моим предстал… Владимир Павлович. Тот, что не далее как вчера сидел на нашей кухне и держал в руках мою ладонь.

– Ты – Лещенко? – недоумевающе «тыкнула» ему я.

– Да, я, – подтвердил бритый.

– Значит, твой ресторан в соседнем городе – это ресторан с дурацким названием «Лещенко», – проявила я чудеса сообразительности.

– Почему с дурацким? – обиделся тот за свою фамилию. – Но я тебя вызвал не для обсуждения наименования моего заведения. Я видел тебя за столом с мужчиной, и мне показалось, что это Хряк. Ты хоть знаешь, что это за человек?

– Кто? – не поняла я.

– Хряк. Твой Николай Анатольевич Хрякин, если тебе так доступнее. Хряк – его погоняло в определенных кругах. – Лещенко нахмурил лоб и выдал: – Он опасный человек.

Ни на секунду не веря в его слова, я все же полюбопытствовала:

– Чем же он так опасен?

– Хряк – бандит, мафия. Ходит под Дудкой.

– Под кем ходит? – Выражение мне так пришлось по душе, что я засмеялась: – Ха-ха-ха! – Или смешная фраза тут ни при чем, просто продолжается состояние алкогольного опьянения? Но тем не менее я продолжала: – Ха-ха-ха! Уа-ха-ха! – Короче, с этим моментом все ясно, вновь приступ истерии. Далее было вот что. Успокоившись, я обиделась за Николая и накинулась на хозяина: – Что за бред ты несешь? Ха! Да ты на себя посмотри, чистой воды мафиози, куда уж Кольке до тебя! – выкрикнув последние слова, я направилась к выходу.

– Ну как знаешь. Мое дело предупредить, – вдогонку уже спокойнее сказал он.

И опять же пришлось высовываться под моросящий дождь. Однако в этот раз приключение с автостоянкой прошло успешно: охранник, будто прочитав мысли босса, без лишних вопросов и Колькиных гудков распахнул перед нами ворота. Как только мы выехали на дорогу, Николай полюбопытствовал:

– Слушай, Юль, а чего ему было от тебя нужно?

Я хоть и ждала этого вопроса, но растерялась. А что прикажете ему отвечать? «Он предупреждал меня о том, что ты опасный тип». Чушь! Видимо, этот придурок и впрямь влюбился и будет теперь вставлять нам от ревности палки в колеса.

Что ж, врать я не приучена – ответим полуправдой.

– Моя мама – стоматолог, – начала я и рассказала все как есть, только заявила, что двести долларов он мне только сейчас отдал, узнав за столиком, и велел отблагодарить от него маму. Вполне правдоподобно.

Хрякин вроде как успокоился. А мне, наоборот, в голову полезли дурацкие мысли. Что имел в виду Вован, говоря об опасности, исходящей якобы от Николая? Будто он убийца какой-то! Хотя… не очень-то Колька убивался по умершему другу. Слышала, что в этих кругах все про всех знают, кто кого убил, но предпочитают помалкивать. Не в полицию же бандитам с подобными заявлениями идти!

– Черт! – напомнил о себе «источник опасности». Я аж вздрогнула.

– Что такое? – Я посмотрела на дорогу: посреди нее красовалось ограждение в виде деревянного заборчика и какого-то знака на нем, что-то навроде копающего человечка.

– Ремонтные работы, – пояснил Колька, – придется в объезд.

И свернули мы, страшно сказать, в лес. Что-то где-то зашумело, а потом какой-то дурак стал сыпать гвозди на машину. Но через несколько мгновений я поняла: никаких гвоздей нет, просто грибной дождик перерос в настоящий ливень, который теперь и барабанил по крыше авто. Кругом потемнело, а высокие деревья с обеих сторон загораживали остатки дневного света, погрузив нас в почти кромешную тьму. Подпрыгивая вслед за машиной на колдобинах и ямах, я бросила взгляд на высвечивающиеся зеленые цифры «бээмвэшных» электронных часов. 8:45. Николай молчал, а я размышляла о том, зачем он убил Крюкова и каким способом решил избавиться от меня. Из-за проливного дождя, зловещей темноты и абсолютной безлюдности в этом я уже не сомневалась. Вдруг меня осенило: что он часто с гордостью любит повторять? А то, что он теперь директор банка! Вот за что убит бедный Александр! Юрочкин в США, но как только он вернется, стопудово у нас будет новый труп. Может, уже есть? Может, тот до самолета так и не добрался? «А я стану третьей жертвой, – «утешила» себя я. – Эх, как некстати дождь полил! Так неохота умирать в такую погоду, среди грязи, сырости и ненавистного леса!»

Стоп! Не сходи с ума, никакой Хрякин не убийца.

– А как твой банк называется? – чтобы хоть немного нарушить молчание и как-то избавиться от идиотских мыслей, проявила я интерес.

– Ну я же рассказывал, – снисходительно улыбнувшись, откликнулся он.

– Извини, забыла, – нагло соврала я. Но не рассказывать же ему, насколько я глупею, едва его увижу, что слушаю, но не слышу. Так что я просто-напросто не знаю, какое название носит его банк. И опять же, посмотрев на своего водителя и сияющую на его устах улыбку, я снова чуть не прослушала ответ, но, будто сквозь туман, до меня донеслось:

– Мой банк называется «Тэмпо».

Любуясь его улыбкой, я не придала значения ответу, лишь поддакнув: «А-а, «Тэмпо», но стоило повернуть голову чуть вправо, к окну, как по башке точно кто-то долбанул кувалдой, вправив мозги на место. Я даже за нее, за голову, схватилась. «Тэмпо»! Тот самый банк, что будто бы разорился! А он, смотри-ка, растет, процветает и меняет своих начальников, точно перчатки. В сознании вновь возник образ Владимира Павловича, грозящего кулаком и приговаривающего: «Хряк – мафия!» Конечно, мафия, как же иначе. Все встало на свои места. Прошлый директор Крюков и два его заместителя Юрочкин и Хрякин проворачивали вместе какие-то темные делишки, связанные с разорением доверчивых вкладчиков. Потом что-то не поделили, и один из замов – а может, даже оба, – убил начальника, допустим, чтобы встать на его место. Или замести следы. А по теории вероятности целых пятьдесят процентов за то, что убийца сидит рядом со мной и проникновенно улыбается. Но нет, не сходится. Наташка говорила, что Хрякин знал, кто получит предприятие. Он что, затеял двойное убийство? Но он должен знать, кому завещал пакет акций Юрочкин, и если даже допустить, что своему заму, то этим Хрякин только навлечет на себя громадные подозрения, не настолько он глуп. Значит, убил не он.

С другой стороны, мало ли зачем ему убивать Крюкова? Возможно, там какие-то личные мотивы и пост главы банка здесь совершенно ни при чем. Тогда Георгий сейчас живет и здравствует в своей далекой Америке, и зря я за него волнуюсь, лучше бы о себе побеспокоилась, не просто так ведь Катьке не нравится Николай, а я полностью доверяю ее интуиции. В то же время по личным мотивам убить мог абсолютно каждый, почему именно Колька?

Я посоветовала себе бросить навязчивые фантазии идиотки и лучше послушать, о чем он сейчас говорит. К слову сказать, для меня это было большим открытием, что он, оказывается, все это время что-то говорил, а я и не заметила – была погружена в свои мысли. Тут краем уха я зацепилась за конец реплики «переименовывать банк», и правда мне открылась полностью. Вот как они это проворачивают! Другое название, другой директор, новые реквизиты, стало быть, другой банк! А почему это другой банк должен выплачивать долги за старый? Это «Тэмпо» вас разорил, а не, скажем, «На деревню к дедушке».

А сейчас Николай так беззаботно поведал мне свои планы, потому что знает, что я уже ничего никому не расскажу. Потому что через небольшой промежуток времени меня уже не станет. И какую же смерть он мне приготовил?

– Нож? – с места в карьер спросила я.

– Что? – удивленно переспросил он.

– Да так, ничего…

Совсем с ума сошла?! Что ты вытворяешь?! Брось свои кретинские мысли и сиди смирно. Господи, только бы до дома доехать…

Но сидеть смирно так и не удалось, а вспомнив один эпизод из жизни, который я понапрасну пыталась поглубже зарыть в своем подсознании, я вообще чуть не лишилась чувств. Кого я увидела перед обнаружением трупа? То-то. Его самого. Так вот, что он делал там, в то время, на той дороге и рядом с трупом?

В этот момент я по беспросветной своей дурости и задала почти самый глупый вопрос в своей жизни. Говорю «почти», потому как наиглупейший еще впереди. Итак, я спросила:

– Что ты там делал? – стоило произнести эти слова, как в днище автомобиля, словно тот разглядел в моих мыслях желание нанести вред его хозяину (ведь суд и последующее за ним заключение в тюрьме далеко не рай), раздался хлопок, после чего он, проехав еще где-то с полтора метра со скоростью человеческой ходьбы, по чьему-то дьявольскому замыслу остановился.

– Проклятье! – разозлился на машину Хрякин, со злостью стукнул по рулю и, словно опомнившись, повернулся ко мне. – Что ты там спросила?

Как теперь повторишь вопрос?

– Я говорю, что с машиной?

– Да блин, колесо, наверно, спустило. Пойду проверю. – И он вышел. И я, на свою беду, следом за ним.

Дождь продолжал шумно литься с небес темной плотной завесой, навевая на меня какой-то мистический ужас. За секунду я вымокла до нитки, но все же решила не возвращаться в уютный салон предателя «БМВ», а последовала за подозреваемым к багажнику, в котором он на данный момент копался.

– Тебе что, жить надоело? – заметив меня сквозь непроходимый поток дождя, спросил он по-простецки, будто здоровьем интересовался. Все, доигралась, мне конец. – А вот он! – обрадовался чему-то, что нашлось в багажнике, Колька, и через мгновение очам моим предстал… здоровенный разводной ключ!

В следующую секунду, находясь под влиянием сей готической атмосферы, я задала уже наиглупейший вопрос в своей тленной жизни:

– Это ты его убил?

– Что? Ах да, убил. И в землю закопал, и надпись написал.

– Что?! Как ты можешь шутить такими вещами? Ты и меня с улыбкой убивать будешь?

– Так! – начал он терять терпение. – Я понял, что мы переборщили с шампанским, и все-таки, будь любезна, включи мозг. Кого я убил, по твоему разумению?

– Своего друга! Крюкова!

– Я?! О господи… – Он прислонил железяку ко лбу. – Это абсурд! Скажи, откуда такие подозрения? Он же был моим другом! Ну зачем мне тогда расследовать его убийство?..

– Не знаю. – Я уже начала понимать, насколько глупо себя вела. Видимо, тронулась умом на почве пьянства.

– Зато я знаю, что не убивал своего друга. Ты мне веришь?

Я посмотрела ему в глаза и искренне промямлила:

– Да.

Он взял меня за руку.

– Давай иди в машину.

– Прости меня, – сказала я и заплакала. Вообще-то, я редко плачу, чаще в обморок падаю, но сегодня сказалось напряжение всех минувших дней да плюс к тому самое ужасное чувство на планете – чувство собственной вины, которое, дожив до восемнадцати лет, я так и не научилась переносить достойно.

Коля подошел ко мне вплотную и обнял, крепко прижав к себе. Я же заплакала еще горше. Одно счастье – дождь перестал, только, когда дул ветер, капало с деревьев, но это можно было перенести, потому что вокруг как-то сразу посветлело, и страх, навеянный ливнем и мглой, улетучился.

– У машины спустило колесо, мне надо его поменять, – когда я успокоилась, заявил Николай. Я вызвалась помогать, но только мешалась, а затем и вовсе поскользнулась на ровном месте и упала в грязь.

– Ну вот, теперь я испачкаю тебе машину, – оглядывая себя, печально сообщила я парню и снова пустила из глаз слезы.

– Не говори ерунду, – возмущенно покачал он головой, убрал баллонный ключ, подошел ко мне и, подняв ладонью мой подбородок, посмотрел мне в лицо. – Поедем, а? Уже десятый час. Мне звонить должны, да и родители твои…

– Да-да, конечно, – не дала ему договорить я, отправившись к «БМВ». Мы загрузились и поехали.

«Господи, какая же я тупая! – укоряла я себя по дороге, размазывая грязными руками неугомонные слезы по не менее грязному лицу. – Кто мне сказал, что он не убивается по поводу смерти друга? Он же ищет убийцу, и Николай не баба, чтобы слезы лить, например, как я сейчас. Владельцем банка ему все равно не быть, он всего лишь заместитель, значит, нет и мотива. Владимир Палыч обычный сукин сын, а я… я просто дура!»

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Здоровски выглядишь!

Я хотела ответить: «Ты, между прочим, не лучше», но вместо этого расхохоталась. Тогда он с сомнением поглазел на меня и нахмурился, мол, как, опять? И в тот момент я поняла, что мне плевать, пусть он трижды бандит и четырежды подлый махинатор в своем банке, но он не убийца, и я всегда буду с ним, до конца жизни.

К дому, где я живу, мы подъехали уже без четверти десять. Не к чести моей будет сказано, но я, прекратив истерически хохотать, снова начала плакать, еще раз убедившись в одной закономерности: долго смеешься – вскоре будешь долго плакать, что со мной в итоге и произошло. Слезы градом сыпались из глаз и никак не желали останавливаться, по этой причине я даже не удосужилась открыть дверь, чтобы выбраться на волю.

– Солнце мое, ну что же ты опять плачешь? – проявил сочувствие мой принц.

– Не могу остановиться, – шмыгнув носом, прогнусавила я.

Получив ответ, Николай подумал о чем-то, затем полез в бардачок и достал оттуда серебристую фляжку. Протянув ее мне, велел:

– На вот, глотни.

– Что это? – испугалась я.

– Чай, – хмыкнул он. – Здорово успокаивает.

Я, повинуясь, глотнула и…

– Кх… кхэ-э!.. Что за пакость?! – откашлявшись, спросила я. Опять гад нехороший обманул! И почему он меня все время спаивает? – Что это?

– Коньяк. Ну как, уже лучше?

Я прислушалась к бастующему организму.

– Все внутри горит. Но плакать больше не хочется, – констатировала я и вылезла-таки из машины.

Он тоже вылез и подошел ко мне.

– Все еще горит?

Я кивнула, и Николай со слегка смущенным видом приблизил ко мне свое лицо и быстро поцеловал в губы, после чего предложил:

– Давай до квартиры провожу.

Я покачала головой.

– Не надо, у меня папа злой, он убивает всех, кто меня целует.

Коля рассмеялся:

– И много было жертв?

– Пока не было, но я не хочу, чтобы ты стал первой, – на полном серьезе заявила я.

– И чем же он меня убьет?

– Топором, – по-простецки ответила я. – Он его все время под боком держит.

Улыбка тут же сползла с его лица.

– Ну я поеду, а? – жалостливо попросил «храбрец».

– Конечно. Езжай.

Мы попрощались, он напомнил, что в четыре заедет, и уехал, а я стала подниматься на второй этаж. Естественно, я преувеличивала опасность, которой подвергался Колька. Отец, конечно, сейчас не в лучшем настроении – я хорошо его знаю и могу дать руку на отсечение, что он будет читать мне лекции, – но до смертоубийства, думаю, дело бы не дошло. И вообще, я не хотела бы, чтобы встреча родителей и моего избранника произошла при таких обстоятельствах.

Насколько я устала, поняла, только открыв дверь с двадцать первой попытки и сев прямо на порог: идти дальше не было сил.

– Явилась! – послышалось мамино язвительное с кухни, и через несколько секунд, щелкнув выключателем, передо мной предстали… две мамы.

– У-у-у… – протянула я. – Как все запущ… Да будет свет! – Не слишком внятно вышло, ну да ладно, только что со мной творится?

Матери схватились за сердце:

– Ах! – И понеслось: – Это что на тебе такое, овца? Ты почему такая грязная, как свинья? И чего расселась на пороге? – Я что-то промычала в ответ, на что мамы вторично схватились за сердце. – Ах! Сережа, иди сюда! Сережа, посмотри на нее, она ж в лоскутину пьяная!

«Только не надо Сережу!» – испугалась я и попыталась встать, но не все коту масленица: ноги вконец озверели и, не желая меня слушаться, разъезжались в противоположные стороны.

– Ты что такая грязная? Ты где валялась? – полезли с расспросами появившиеся отцы. – Ты знаешь, сколько времени? Одиннадцатый час! Немедленно объясняй!

– Че обе… обе… объе… А?

Как ни странно, отцы попались сообразительные, чего от моей везучести ну никак невозможно было ожидать, и, поняв меня, принялись толково конкретизировать заданный ими же самими вопрос:

– Объясняй, зачем напилась?!

– Да я и не пила совсем, – зажмурилась я от слепящего света коридорной лампочки, предпринимая очередную, точно не знаю какую – сбилась в счете на первой же, – но где-то пятую или шестую попытку встать на ноги. – Всего лишь один бокальчик шампусика. Вот такой, – почему-то решив, что всем четверым шибко интересно знать, какого размера был бокал, я оторвала ладонь от стены, держась за которую планировала подняться, и раздвинула указательный и большой пальцы, таким образом потеряв точку опоры и свалившись обратно на пол.

– Врет! – взвизгнули мамы. И как у них хором получается?

Тряхнув головой, я смогла разобраться, что родителей всего двое, а не четверо, просто двоится в глазах. Но отчего?

– Коньяк! – Свершилось! Мою не уставшую, как подумалось спервоначала, а алкашную, как верно заметили матери, голову осенило догадкой. Вот что со мной творится! Коньяк смешался с двумя бокалами шампанского. А ведь я еще и трезвенница. Вот и результат.

– Коньяк, – вдумчиво повторил папа. Теперь уже один, без клона. – Очень может быть. Ладно, почему пьяная, прояснили. Отвечай: почему так долго?

– Так мы это… ехали обратно, но в объезд, и вот незадача – колесо спустило, – довольно четко произнесла я. Прогресс идет!

– Врешь, овца! – гнула свое мамашка. Нет, ну почему, когда человек говорит правду, ему не верят? Некоторые вон врут без конца, и им всякие первокурсницы верят. Например, Колька. Не подают, не подают…

– Чего не подают? – изумленно переспросил папаня.

Вот форс-мажор. Выходит, два последних слова я сказала вслух.

– Воды… – пришлось пояснить.

– Ах, ей еще и воды принести! Овца! – Это уже мама. Хотя я могла бы и не пояснять: про ее излюбленное слово-паразит «овца» уже сочиняют легенды.

– Отвечай теперь, – продолжил допрос папаня, – почему такая грязная?

– Так ведь дождик… Грязь… А я упала… В грязь…

– Вот овца!

– Ты почему меня ослушалась? – вернулся отец к своим баранам. – Я ведь не разрешал!

– Нет, – опровергла я. – Нет, ты как раз разрешил. Я спросила: «Можно я пойду в ресторан?» А ты говоришь: «Угу».

– Чего?

– Да-да, – подтвердила мама. – Все точно так и было. Я еще сама удивилась…

Мне стало до коликов в животе смешно. Мамуля хоть временами и вредная, но в трудную минуту на нее можно положиться. Даже разозлившись до крайности, она все равно не забыла отведенную ей мною роль.

– Ха-ха-ха! – снова зашлась я в истерике, так меня это позабавило.

– Так, – скомандовал папа, – пусть она пойдет сейчас в ванную, а помоется и придет в себя – я с ней поговорю.

Я хотела поинтересоваться: «А сейчас ты что делал?» – но вместо этого выдала многозначительное:

– Ха-ха-ха! – и, взяв халат, отправилась в ванную, однако входов в нее было также два, и в первый раз допустив ошибку, я больно треснулась лбом о стену, зато во второй раз повезло больше: дверь отворилась, и я, задвинув ее на щеколду, стала скидывать с себя выпачканные одежды.

Стоя под душем и усердно работая мочалкой, я начала понемногу трезветь и, только когда мой ум просветлел окончательно, поняла, как же я хочу спать. Когда вышла из ванной, глаза уже слипались так, словно на веки подвесили стопудовые гири. Смертельно хотелось лечь в кровать.

Увидев пустующую (Таньку переселили на раскладушку), теплую, такую мягкую, уютную, приятную постель, я застонала от блаженства, но заметив сидящего возле нее на стульчике папахена, застонала уже от безысходности. Без лишних слов кротко уселась на софу и приготовилась слушать лекцию.

– Итак, доча, – начал папа, – послушай, что я тебе скажу. Тебе повезло, человек встретился… хм… неплохой, но ты не думай, что все такие и всем можно доверять. Люди бывают…

И все. Больше ничего не помню. Свет погас, голос отдалился, и я отрубилась.

За несколько месяцев до этих событий

Когда точка опоры в виде деревянного стула с мягкой обивкой рухнула на пол, мужчина начал задыхаться, чувствуя боль от сильно врезавшейся в кожу шеи полоски жесткой ткани. «Надо же, я так быстро принял это решение, не подумав о том, как же эта процедура на самом деле болезненна», – удивлялся про себя этот человек, приготовившись принять мучительную смерть. Всего за миг пронеслась перед глазами вся его жизнь. Точнее, не вся, а лучшие ее моменты. Естественно, все они были связаны с его женой.

Она училась в церковно-приходской школе. Родители отказались от ребенка и отдали его в приют, а оттуда уже, чуть повзрослев, она была направлена в эту школу. Любимая была очень верующей и хотела отдать себя Богу. Она собиралась по окончании школы уйти в монастырь, но… судьба распорядилась по-другому и свела их вместе в один прекрасный день. «Судьба?» – переспросил он сам себя, вспоминая момент знакомства с будущей женой. Да нет же, скорее, он, наоборот, вломился со своим неугасимым пожаром в сердце в ее кроткую судьбу и повернул ту в противоположную сторону, от духовного – к земному. «Я отнял тебя у Господа, любовь моя, – осенило его вдруг, – и он отомстил мне, забрав тебя обратно. Но почему таким чудовищным способом?! Почему?! За что?!»

Он вспомнил, как в день их свадьбы застал ее плачущей возле окна.

– Что случилось, милая? Почему ты плачешь? Ты не хочешь выходить за меня замуж? – Да, он был глуп, как понял сейчас, что задал такой дурацкий вопрос. Как она могла не хотеть за него замуж? Она ведь так его любила. Так, как никто никого не любит. Даже Бога.

– Что ты, конечно, хочу! – ответил его ангел. – Просто… Все так хорошо… Я боюсь.

– Чего?

Она резко перестала плакать, и ее глаза приобрели какой-то маниакально-пугающий блеск, когда она сказала:

– Что-то страшное случится. Я знаю это.

Но, не успел он испугаться ее словам, как она снова начала плакать, а жених тут же принялся успокаивать, поэтому эти слова вскоре забылись.

Когда родилась их дочь, ему пришлось снова увидеть этот пугающий блеск в глазах своей теперь уже жены. Она не плакала, но очень странно на него смотрела. Будто прощалась.

– Почему ты такая печальная? Что стряслось?

– Не знаю, просто… Все так хорошо. Я так счастлива. И мне очень страшно, что это может закончиться.

– С чего ты взяла, что наше счастье кончится?

– Всегда кончается, – пожала она плечами. – Посмотри вокруг. Ни у кого нет такой хорошей жизни, какая дана нам. У всех проблемы, ссоры, личная жизнь не складывается, семейная – рушится, нищета, долги, а у кого деньги – на тех покушаются и берут в заложники их самых близких. У кого не настолько много денег, чтобы бандиты могли требовать выкуп, на тех валятся всяческие неприятности, ведущие за собой большие траты. Например, мою подругу повысили на работе, и у нее заболела мама. На лечение она тратит намного больше, чем сумма, на которую повысилась ее зарплата. Понимаешь?

– Нет, – честно ответил он. Какой же был дурак! Теперь-то он понимал все, о чем она тогда говорила.

– Бог ничего никогда не дает просто так. Если ты просишь материальные блага, хотя знаешь, что это грех, ты их получаешь. Но лишаешься их. Притом таким способом, что жалеешь о своей прибавке. А те, кто слезно просил детей, получил детей. Но таких, что через двадцать лет пожалел, что его желание сбылось. А кто просил дождаться сына из мест лишения свободы, дожидался сына. Но потом молил, чтобы его снова посадили. Потому что это был уже не тот сын. Он избивал собственную мать, воровал у нее, грозился убить. Каждый – каждый! – понимал, что если Бог не дает чего-то, значит, Ему виднее. Значит, это для нашей же пользы. А я вот ничего никогда не просила. Я хотела быть с Богом, вот и все. Но Он дал мне все, о чем только можно мечтать. У меня есть ты, любимый человек. Ты зарабатываешь столько, что у нас остаются деньги, которые я не знаю даже куда тратить, потому что с детства приучена к лишениям.

– Да, но теперь у нас есть дочка, вот на нее и будем тратить! – улыбнулся он.

– В том-то и дело… Кому дают счастливый брак, тому не дают детей. Либо не дают жить в роскоши. А у нас все есть. Даже дочь, которую я не просила, хотя мы оба очень сильно хотели ребенка. Но я не молилась, понимаешь? И все равно ее дали. И она ведь здоровая!

– Тьфу-тьфу, – тут же среагировал он, постучав по дереву.

– Нет, это суеверие, грех. Надо говорить «Слава Богу!».

– Ну так слава Богу, и хорошо, что у нас все так хорошо.

– Вот это и пугает… За счастье придется расплачиваться.

Ему начал надоедать уже этот разговор, потому он взял ее крепко за руку и произнес:

– Ты росла в приюте, от тебя отказалась родная мать, ты недоедала, одевалась в обноски, терпела побои от старших и более развитых физически детей. Затем ты училась с утра до вечера и пела в церковном хоре. Как ты не понимаешь, что ты заслужила это счастье? Остановимся на этом и больше не будем возвращаться к данному разговору. Хорошо?

– Да.

«Вот всего два раза в жизни ее кольнуло предчувствие. Но почему ничего не кололо меня? – рассуждал он, вися под потолком и содрогаясь в конвульсиях. – Почему я был так уверен, что буду счастлив до конца своих дней, которых отмерил себе очень много? А я ведь был прав только в одном: да, она заслужила свое счастье, а я-то нет! Я ничего хорошего в жизни не делал, кроме того, что любил свою жену и свою дочь, и в лепешку готов был ради них разбиться. Но к другим людям был ли я так же добр? Вряд ли, иначе бы не построил свой бизнес. Так вот почему она ушла первая! Вот почему мне суждено было пережить смерть самого чистого и доброго, самого любимого и любящего создания! Это плата за то счастье, что было мне даровано и что я принимал за должное. Ведь я ни разу не сказал этого самого «Слава Богу!», хотя должен был повторять каждый день. И вот теперь я так расклеился, что даже с достоинством не могу расплатиться за счастье, я попросту сбегаю! Опять к ней! Снова к счастью! Это не выход. Это – слабость».

Все эти мысли и воспоминания пронеслись за какие-то три-четыре секунды. Он уже не хотел умирать, но, к сожалению, умирал.

И тут в ванной закрыли кран.

Глава 7

Проснулась я резко и рано, часы показывали девять, и можно было еще… Сколько-сколько? Девять часов?! «Так, первую лекцию проспала, – но, посмотрев на дрыхнувшую посреди комнаты Таньку, исправилась: – То есть мы проспали».

– Вставай, соня! – крикнула я и, подойдя, ткнула квартирантку в бок.

Ну я-то понятно, была уставшая (читай: пьяная) и ужасно хотела спать, но остальные-то о чем думали? Почему нам никто не завел будильник?

– Что такое? – проснулась-таки Грачева. – Ты чего дерешься?

– Мы проспали контрольную по высшей математике! – ахнула я, вспомнив расписание. – Катастрофа! Как нам влетит!

– Правда? По математике? Урра-а-а! – завопил Рыжий лодырь.

– Ты что, дура? – укорила ее я, в жизни не прогулявшая ни одной контрольной, ни одного диктанта, ни одного зачета… Последняя неделя, конечно, не в счет. – Как мы теперь нашему завкафедрой в глаза смотреть будем?

– Скажем, что проспали, – придумала отмазку Татьяна.

– Обе?!

– Ну и что? И такое бывает. И вообще, ты-то чего волнуешься, круглая отличница? – пропела она, а я, будучи вне себя от бешенства, скомандовала:

– А ну быстро собирайся!

Не знаю как, но мы уложились и в аудиторию вбегали, когда шел перерыв.

– А где это вы, мадамы, были на первой паре? – стоило нам переступить порог, полюбопытствовала Харламова – завзятая троечница.

– Гуляли, – буркнула Танька.

– Да, от тебя, Юль, такого никто не ожидал! Забить на контру! Так подвести всю группу! Мы по твоей милости все на «двойки» накатали!

Здесь в аудиторию зашел Иван Валерьевич, заведующий кафедрой, и Харламовой пришлось заткнуться.

– Так, от преподавателя поступили жалобы, что многих не было на сегодняшней контрольной.

Я испуганно вжалась в сиденье, думая, как мы будем с Танькой выкручиваться (не скажешь же, что обе проспали! Это будет звучать неправдоподобно), но все обошлось: отругав нерадивых студентов «в зал», ни к кому поименно не обращаясь, Иван Валерьевич покинул аудиторию.

Второй парой были основы безопасности жизнедеятельности, или, попросту, ОБЖ, и отец вел себя прямо-таки отвратительно. Спервоначала он балаболил о том, как легко попасть в дурную компанию и какими последствиями это чревато. Дойдя до тюрьмы, Сергей Степанович (в быту – отец) принялся весьма смачно описывать события, что могут там с нами произойти. Выждав, когда некоторых ребят стошнит, он перешел к описанию не менее интересного и не менее популярного по статистике исхода влияния дурной компании места – кладбища. Могилки там всякие, оградки, веночки…

Затем, подождав, когда дамы пригладят перед зеркальцами вставшие дыбом от подобных подробностей волосы, папа начал предостерегать девушек от слишком шустрых парней, которым «только одно и нужно», как он выразился, путем объяснения мужской и потому недоступной женской логике психологии. Вот тут-то папахен разгулялся на славу.

– Самым распространенным способом, к помощи которого прибегают молодые люди, пытаясь добиться от противоположного пола того, чего хотят, является алкоголь. Способ довольно верный: девушки, выпив какой-нибудь алкоголесодержащий напиток, будь то шампанское или коньяк, – при этих словах обэжешник бросил суровый взгляд на свою дочь, – вино или пиво, водка или джин с тоником, становятся более раскрепощенными, перестают себя контролировать, делаются легкой добычей для манипулирования, в результате чего могут натворить глупостей.

Ясненько, не сумев втолковать мне лекцию дома, папа придумал выход: использовать занятия в институте для личных воспитательных целей.

А закончил выступление Сергей Степанович примерно такой фразой:

– Поняли теперь, что пить, курить, баловаться наркотиками и общаться с сомнительного рода компаниями опасно не только для здоровья, но и для жизни?.. А родителям расхлебывать…

Короче говоря, опозорил меня по полной.

Почти все ребята после лекции подходили ко мне с одним и тем же вопросом:

– Слышь, Образец, – Образец – это мое прозвище, которым я должна быть обязана в первую очередь своей фамилии, а во вторую – образцовому поведению, – чёй-то с твоим предком сегодня?

На физкультуру Танька не пошла, заявив, что освобождена и вообще ей очень кушать хочется, а тут еще целых полтора часа фигни. А я, в свою очередь, молча не пошла, никому ничего не заявляя.

Грачева сразу отправилась на кухню, я же принялась гладить одежду, в которой собиралась ехать с Николаем в Лугинск. Утром в спешке я натянула на себя первое, что попалось под руку, и для свидания это никоим образом не годилось. Переодевшись, я решила попить чаю, зашла на кухню и получила неприятный сюрприз. Весь стол был забит невероятным количеством крошек.

Сковорода, кастрюля, две тарелки и ложка с вилкой небрежно валялись в раковине.

– Ты что, все съела?

Танька скромно потупила глазки и тихо молвила:

– Все.

Я вздохнула.

– А почему посуду не помыла?

– Так у вас «Дося», а я только «Фейри» пользуюсь.

Ну что с ней поделаешь? Разумеется, я самолично принялась за мытье посуды, но где-то на предпоследнем приборе оглянулась на одноклассницу: Грачева, вальяжно раскинувшись на стуле, дорезала то, что осталось от последнего батона.

– Таня, ты что делаешь? – теряя терпение, спросила я.

– Как что? Бутербродик.

Полностью его, терпение, потеряв, я разразилась тирадой:

– Ну как же тебе не стыдно! Ты сидишь у нас на шее и притом считаешь, что так и нужно. Если уж ты живешь у нас, то будь так любезна оставлять хоть что-то после себя в холодильнике, мыть за собой посуду и крошки вытирать! – И указала на стол, где после недавнего дорезания батона к уже покрывшим до этого ровным слоем крышку стола крошкам прибавилась еще целая рота.

– Но я ведь в магазин ходила, – слегка пристыженно припомнила Грачева-нахлебница. – И вообще, я гостья!

– Гость – как в горле кость! – незамедлительно отпарировала я.

Татьяна на первых порах оторопела, но затем что-то обмозговала и сообщила:

– Давай я лучше ведро буду выносить.

Ведро и впрямь было полным, только эта головная боль всю жизнь папина прерогатива, она входит в короткий список его обязанностей по дому, потому у меня даже в мыслях не было переложить тяжкий крест на хрупкие грачевские плечики. А что? Будет очень неплохо, хоть какая-то помощь.

Новоиспеченный носильщик тяжкого креста вышел в прихожую и начал шумно обуваться, предварительно вынеся туда с кухни ведро.

– А ты знаешь, где у нас помойка? – озабоченно поинтересовалась я.

– Да, – донеслось из коридора.

Ну и славненько! Когда хлопнула входная дверь, я как раз начала убирать крошки со стола, думая о Таньке. В общем, она человек-то неплохой, понятливый, только вот немного набалована. Но у кого этого греха недостает хотя бы в маленькой степени?

Неожиданные мысли приходят всегда неожиданно, вот и меня одна такая посетила, когда в руке уже, еле вместившись, теснились все собранные со стола крошки и я поняла наконец, что же натворила Танька. Вернее, еще не натворила, но вот-вот обязательно натворит.

С этим я и вылетела в прихожую и, отворив дверь, крикнула в подъезд:

– Тань! Стой! – И одновременно со своим ором услыхала, как хлопнула входная дверь, поняв, что Грачева меня, увы, не слышит.

Ну что же это такое за наказание?!

Поблагодарив Бога за то, что у нас не английский замок, я вылетела из квартиры, хлопнув дверью, и полетела вниз по ступеням, лелея в душе надежду догнать Рыжую. По дороге – как же без этого – потеряла одну тапочку, но заметила это, уже пролетев один пролет, а возвращаться тогда для меня было равносильно смерти, и об оставленной тапке пришлось забыть.

– Таня-а-а-а! Грачева! – орала я, выбегая почти босиком на грязный и покрытый после вчерашнего ливня обильными лужами асфальт и распугивая весь двор, но было поздно: Таня уже вплотную подходила к одному из баков и сделать что-либо, противоречащее ее запрограммированным действиям, было невозможно. – Сто-о-ой!! – несмотря ни на что, все еще надеясь на удачу и пуще некуда распугивая двор, завизжала я так, что у самой уши заложило, и помчалась, не чувствующая собственных ног и абсолютно глухая, к помойке, где приятельница уже, взявшись за ведро обеими руками и подняв его на уровне носа, начинала автоматически переворачивать.

До того места, где она стояла, я добежала в пять секунд, побив собственный рекорд по забегам на близкие дистанции, но ведро уже было безжалостно перевернуто, а сама Танька, занятая какими-то своими интереснейшими мыслями, соизволила меня заметить не ранее того, как в бак перекочевал последний фантик.

– Юля?

– Ду-ура! – взвыла я. – Ну погоди у меня, Рыжая!

– Да в чем дело-то? Что я сотворила?

– Ведро! – заявила я, будто для Таньки это что-то проясняло.

– Ну?

– Там был мешочек.

– Может быть, – напрягла она извилины, отвечающие за внимание.

– Не может быть, а был! А в нем была заначка, – чуть понизив голос, раскрыла я государственную тайну.

– Как? У вас и в ведре?! – Я кивнула. – Ну даете! Но я ж не знала, – стала она оправдываться, да я отмахнулась: даром ясновидения человек не обладает, какая тогда на нем может быть вина? – и, приподнявшись на цыпочках, заглянула в бак, собираясь там рыться хоть до ночи, если придется, пока не найду приятный глазу салатовый мешочек на завязочке, ведь это главный мамин сейф. Но случилось непредвиденное: поверх бака я углядела, как в наш двор свернул черный «БМВ» и спокойно покатил себе к моему подъезду. Кровь со страшной силой запульсировала в висках, из подмышек и со спины теплыми струями покатил вниз по телу пот, а я оставила-таки бак в покое и, не отрывая взора от Колькиной иномарки, обратилась к Рыжей:

– Сколько времени? Быстро!

Та глянула на наручные часы.

– Без двадцати четыре. А что?

– Господи! – посмотрела я на небеса. – За что ты меня так не любишь? – Да, впервые в жизни я была не рада появлению Хрякина, наверное, просто была не в том виде и не в том месте, чтобы хотеть быть увиденной им. – Танюсь, ты мне подруга? – заканючила я, оторвавшись от облаков.

– Что нужно сделать?

Да, удивительной практичности человек.

– Ты ведь в туфлях? – Она утвердительно кивнула. – Видишь «БМВ» у нашего подъезда? Это мой любимый человек, и я…

– Черный? – обидела она меня.

– Почему черный? Он русский.

– Нет, автомобиль черного цвета? В моделях и марках я не разбираюсь.

– А, ну да, черный. Так вот, он приехал раньше и ждет меня. А я в тапочках. Даже в одной тапочке.

Тут Грачева сразила меня наповал. Знаете, что она сделала? Молча разулась и обула мою единственную тапочку.

– Вторая? – вкрадчиво осведомилась она.

– На лестнице, между первым и вторым.

– Ясно, что с деньгами делать?

– Ничего, Танюш, я все сама сделаю. Только, – оглянулась по сторонам: парочка любопытных бабушек внимательно следила за происходящим, точно в кинозале сидела, – только когда стемнеет, чтобы никто не застукал на месте преступления. Ты сейчас со мной не иди, ладно?

Подруга меня поняла (с этих пор я стала считать Грачеву практически на законных основаниях своей задушевной подругой – как известно, друг познается в беде) и, заговорщицки подмигнув, заныкалась за мусорным баком, а я, уже более уверенная в себе – как-никак в туфлях, хоть и тридцать седьмого размера, обутого на мой тридцать девятый, – прихрамывая, поковыляла навстречу своей мечте.

Мечта мне обрадовалась, но заметив, что я хромаю, тут же расстроилась.

– Что с ногой? – спросил он, едва мы тронулись с места.

– Да вот… мозоль натерла.

Минут через тридцать мы, въехав в Лугинск и поплутав по улочкам, влились в интенсивный поток машин, колесивших по широкому шоссе, которое и вывело нас к крупному зданию банка под названием «Филлиат».

– Как мы будем действовать? – схватившись за ручку двери и собираясь ее открыть, спросила я.

– Мы?.. Я полагаю, тебе лучше оставаться здесь.

– Почему?

– Во-первых, каждый шаг доставляет тебе боль, а я не хочу, чтобы тебе было больно. Во-вторых, помнишь, что мы решили относительно Федоткина? Что он может быть убийцей, – ответил Николай на поставленный им самим вопрос. – Следовательно, это может быть опасно.

Я ахнула, а Колька потянулся на заднее сиденье и извлек оттуда на свет божий кожаный дипломат.

– Что же мне делать, если ты не вернешься? – Я мастер на идиотские вопросы.

Принц идиотизм своей компаньонки по расследованию подметил еще вчера в лесу, потому уже не удивился, он всего-то выдал улыбку и стал меня подбадривать таким голосом, каким успокаивают маленьких детей, родившихся с синдромом Дауна. Так мне и надо.

– Не дрейфь, – говорил он, – я разработал вполне сносный план, так что вероятность летального исхода крайне мала. Я ненадолго.

Шутки я не поняла, а потому, едва заслышав про летальный исход, побледнела и приготовилась падать в обморок, но Николай засмеялся и, чмокнув меня в щеку, чем стабилизировал-таки душевное состояние своей подруги, вышел из машины и вскоре скрылся за двойной широкой входной дверью банка-конкурента.

Потекли минуты томительного ожидания. Говорят, нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Насчет догонять не знаю, а вот ждать… Время тянулось до ужаса медленно, и иногда мне, не знающей, чем себя занять, казалось, будто электронные часы автомобиля остановились, но потом я с изумлением обнаруживала, что смена зеленых цифр на табло хоть и редкая, но все же имеет место быть. Когда я совсем уже отчаялась придумать себе достойное занятие, в голову пришла простая, как веник, мысль: почему бы мне не вздремнуть? Встаю я в последнее время до безобразия рано, ко всему прочему почти ничем не подпитываю желудок, так что единственный оставшийся способ восстановления сил – это крепкий, здоровый сон. С этими раздумьями я устроилась в кресле поудобнее и… действительно заснула.

Снился мне, ничего удивительного, Колечка. Не спрашивайте, в каком виде, все равно ведь не скажу, сообщу только, что выглядел он потрясающе. Мы наслаждались обществом друг друга, когда он неожиданно приблизил к моему уху чувственные губы и возбужденно зашептал почему-то с громкостью сирены:

– Кому пирожки горя-а-чие? С повидлом и с капустой!

От внезапности я так и подпрыгнула и открыла глаза. Оказалось, что кричали наяву, а не во сне, потому что перед носом своим я могла сейчас наблюдать нечто круглое, черное, завернутое в невообразимый цветастый платок, которое стояло рядом с открытым в связи с непроходимой духотой почти до упора окном автомобиля, и оно снова предложило, на сей раз именно мне:

– Пирожок не желаете?

Сначала я вскрикнула от испуга, но поняла, что нечто является всего лишь головой смуглой круглолицей беззубой бабы, у которой наверняка имеются в наличии и руки с ногами, и туловище, на котором она, голова, и держится, и язык мой, обессиленный от хронических голода и невысыпания, помимо моей на то воли, взволнованно спросил:

– Почем?

– Двадцать рублей, – тут же получила я ответ.

Есть хотелось ужасно, и я сделала постыдную вещь: открыла чужой бардачок в чужой машине и, мало того, стала рыться в чужих вещах! Совесть этому препятствовала как могла, но руки сами по себе делали свое грязное дело, пока им, наконец, не повезло и они не нащупали кучку мелочи в углу. Отдав бабе двадцать целковых, я принялась жевать пусть и не горячий, как было обещано, но, тем не менее, тепловатый обед в виде пирожка с повидлом. «Нечто» двинулось дальше по улице, держа в обеих руках по огроменной спортивной сумке, а я, в два счета слопав пирожок, задалась естественным вопросом: сколько же я проспала? Ответ оказался неутешительным: судя по, к несчастью, несломанным часам, каких-то двадцать пять минут.

И я продолжила ждать.

Когда я осознала, что Колькино «недолго» длится уже больше часа, я разволновалась до такой степени, что, заклеив каждый палец ноги найденными на дне сумки пластырями, вышла из машины и направилась к банку.

Стеклянные двери гостеприимно разъехались, я слегка неуверенно вошла внутрь и через пять шагов застыла, обдумывая дальнейший шаг. Прямо по курсу располагался огромный вестибюль с кучей приемных окон, мириадами клиентов и парой ярких табло со светящимися номерами очередности. Сбоку находилась лестница, а перед ней два охранника в будке и турникет. Я поняла, что искать бойфренда мне необходимо именно наверху, посему осторожно приблизилась к вертушке, но приводить ее в действие никто не собирался.

– Девушка, у вас есть пропуск? – спросил охранник. Я покачала головой. – Вы к кому?

– К Федоткину.

Отчего-то мне почудилось, что сейчас я услышу что-то типа «А у нас такого нет», до того странным мне казалось все происходящее. Но я ошиблась.

– А у вас назначено? – спросил мужчина. Я сделала неопределенный жест, надеясь, что все как-нибудь разрулится без моего на то вмешательства. Так оно и вышло. Обескураженный, охранник потыкал кнопки в телефоне, что-то спросил, затем снова ко мне обратился: – Так вы из газеты? – Заулыбавшись от облегчения, я кивнула. – Идите, плакат уже вешают. – На турникете загорелась зеленая кнопка. Только я обрадовалась, как мужчина сказал второму: – Лех, проводи журналистку в приемную.

Вот блин! И куда я на сей раз вляпалась?..

Тихий до той поры Леха, получив свой звездный час, повел меня по лестнице на третий, как потом выяснилось, этаж, разбалтывая по дороге всю свою биографию и ни разу, увы, не намекнув даже единым словом на суть мероприятия, в котором мне предстояло участвовать. Но делать нечего, у меня не было иного пути, кроме как попасть в стан врага под каким-то пока мифическим прикрытием. Доведя меня до нужной двери, сопровождающий говорун отбыл восвояси, я же медленно переступила порог, чтобы успеть придумать следующий шаг. Ну скажут они, что никакого Хрякина и в глаза не видели, ну увижу я пятна крови на полу в кабинете Федоткина, ну опознаю я по цвету и запаху, что это кровь именно моего ненаглядного, а дальше-то что? Вопить на все здание: «По-ли-ци-я!»? Тогда на полу несколькими литрами крови станет больше.

Тут мои мысли оборвались, потому что на стене рядом со столом секретарши действительно висел плакат. Последний гвоздь вбили, как раз когда я входила в приемную, теперь все эти люди направились к выходу, оставив нас с местной девушкой наедине, и плакат этот стал виден как на ладони. Крупным планом лицо солидного мужчины по центру, рядом наклеено много вырезок из газет со статьями, а сверху яркими маркерами выведено: «Победитель премии «Предприниматель года в Московском регионе» – А. В. Федоткин». В мозгах у меня что-то щелкнуло. Вот он, мотив для убийства! То, о чем говорил Николай. Федоткин убил конкурента и получил премию. И сразу вызвал журналистов, чтобы поделиться своим счастьем.

– Присаживайтесь, – указала мне секретарша на белое кожаное кресло. – Скоро он освободится.

«А вы не видели здесь высокого брюнета?» – так и вертелось у меня на языке, но тут за дверью стали слышны голоса, видимо, находящиеся там люди плавно двигались к выходу, и в одном из них я узнала Хрякина.

«Жив!» – возликовала я, но тут же сникла: наверно, ему не понравится то, что я ослушалась.

– Я забыла свой блокнот, – шепнула я блондинке за столом и, забыв о мозолях, быстрее лани проскочила вниз по лестнице.

Глава 8

Возвращаться в машину я не стала. Вместо этого прислонилась к стене возле прозрачных дверей. Через пару минут на крыльце возник напарник.

– Ты чего? – удивленно и даже, как я смела заметить, слегка недовольно спросил он.

– Я… я…

– Идем в машину, – предложил Хрякин, поняв, что вразумительного ответа от меня сейчас не добьется.

Мы залезли в «БМВ», и тут я поняла, что, грубо говоря, напоролась, потому что взгляд мой упал на бардачок. Он остался открытым и мог теперь без затруднений демонстрировать полноправному владельцу авто творившийся в нем полный хаос. И все по моей вине: если я что-нибудь начинаю искать, то установленному в том месте порядку приходит наиокончательнейший кирдык. Так же и здесь. В поисках заветных монет я перевернула все вверх дном, в общем, была в своем репертуаре. Когда же я научусь брать с собой кошелек?

– Коль, я должна тебе кое в чем признаться, – принялась каяться я. Но моему кавалеру вроде было не до этого, он сосредоточенно о чем-то думал либо просто следил за дорогой, и до меня, а тем более до бардака, творившегося в машине, ему, похоже, не было никакого дела, а потому мне пришлось повторить сказанную фразу дважды, чтобы он, наконец, откликнулся.

– А? Что?.. В чем?

– Понимаешь, так голодно, а тут еще тетка, и сон оборвался, – как всегда четко, внятно и доступно излагала я свои мысли, – и в бардачке это, ну, мелочь, а руки сами по себе, с повидлом и с капустой… Короче, я сперла у тебя двадцать рублей на пирожок, или, как скажет Катька, заняла до четвертого тысячелетия.

Николай молчал, как потом выяснилось, ожидая, когда я дойду до сути проблемы, но я ведь ее уже изложила, а добавить мне было нечего, потому тоже молчала.

– И что? – не дождавшись продолжения, спросил он.

– Как что?! Я стыбзила у тебя деньги!

– А, ну да. Сколько ты сказала? Десять копеек?

– Нет же, как ты слушаешь? Двадцать рублей! На меньшее пирожок не купишь.

– Ах, действительно. Двадцать рублей – это гораздо больше, нежели десять копеек, ты не находишь? – явно издевался Хрякин, особо этого и не скрывая. – Что же ты не сказала, что голодна? – уже серьезно укорил он меня. – Я бы сводил тебя в ресторан или в кафе. Хочешь?

– Нет, спасибо, я уже не голодна.

– Да? – хмыкнул он. – Интересно, сколько же ты весишь, если обедаешь одним пирожком?

– Пятьдесят килограммов. А что?

– Ничего. Оно и заметно.

Потом я вспомнила о цели нашего визита в этот чудный город и проявила интерес:

– Ну что там с Федоткиным?

Николай сразу посерьезнел.

– Знаешь, я решил, не стоит нам соваться в это дело.

– Что, так опасно? – заохала я.

– Более, чем казалось вначале. Ух, как мне это все не понравилось. Дельце попахивает большущими деньгами и интригами. А господин Федоткин – тот вообще темная лошадка. Я-то еще ладно, а ты вообще, ради всего святого, завязывай думать об убийстве.

– Почему это ты – ладно? Что опасно для меня, то в равной степени опасно и для тебя! – бросилась я спорить, испугавшись за нас обоих. К черту убийцу, к черту Сашку Крюкова и туда же все это дело. По многочисленным, но совершенно однотипным боевикам мне известно, что когда пахнет жареным, нужно делать ноги.

– Я – другое дело, – не согласился Николай. – Саня был моим лучшим другом, и я поклялся отыскать его убийцу во что бы то ни стало. А вот что касается тебя, для своей же безопасности лучше оставайся в стороне.

– Нет! Не-ет! – завизжала я как полоумная, каковой, в общем-то, и была. – Ни за какие коврижки! Мы забиваем на это дело вместе, и точка!

Думал он над этим предложением (а может, и над лексическим значением слова «забить») около десяти минут, мы успели доехать до нашего города, наконец изрек компромиссное постановление:

– От этого расследования я не отстану, но буду действовать теперь умней, – говорил он скорее себе, чем мне. – Но ты, Юль, не бойся, я знаю, к кому можно обратиться за помощью. У меня есть друг – частный детектив, специалист по такого рода вопросам. Будем действовать сообща.

– Нет! – снова воспротивилась я. – Ты не будешь действовать вообще! Я боюсь за тебя, – и прикусила язык. Господи, ну что я такое говорю? Я фактически признаюсь в любви! Сколько раз мне втолковывали, что нельзя мужикам такое говорить! А то на шею сядут и ножки свесят.

Принц взглянул на меня и по моей сморщившейся физиономии (все-таки язык прикусила, больно!) понял, что я не шучу.

– Ладно, бог с тобой, – улыбнувшись, смилостивился надо мною он. – Просто переложу все дело на детектива. Договорюсь с ней сегодня же о встрече. Ведь главная цель – найти убийцу, пусть и не собственноручно.

– С ней? – Я не поверила своим ушам. То есть как это с ней? За что? Почему? Что у него с ней было?

– Ну да, с ней. Кто тебе сказал, что детективами бывают исключительно мужчины?

Боже мой, баба! И он договорится с ней о встрече! Как мне это предотвратить?

– Коленька…

– Что, солнышко?

– А можно я с тобой поеду? Ну, на встречу с детективом?

Он пожал плечами.

– Можно, если хочешь. Только зачем тебе?

– Никогда еще не видала детектива живьем, – ляпнула я какую-то фигню. Но это все не важно. Важно то, что мисс Марпл Кольке по большому счету никто. Только друг, а это ничего не значит. Иначе бы он так легко не согласился взять меня с собой на встречу.

– На сколько мне договариваться?

– Все равно. До трех я учусь, а там как тебе удобнее.

– Ну тогда… В шесть, хорошо? А вот в этом доме я живу, – без перехода заявил он, когда мы подъезжали к симпатичной серокаменной девятиэтажке. – Может, зайдем?

– В другой раз. Мне к Кате нужно, – вымученно пробормотала я, печально повесив нос.

– К Кате так к Кате, – совсем не расстроился Николай, чем окончательно расстроил меня. – И где наша Катерина живет?

– Дом сразу за прокуратурой.

До Катькиного жилища мы доехали без эксцессов, попрощались, и я вылезла из машины. Одна загвоздка: я напрочь забыла о жмущих туфлях и, как следствие из этого, кровавых мозолях, потому, лишь ступив на землю, нога тут же подвернулась, и я шлепнулась, больно ушибив коленку об асфальт. Принц ринулся меня спасать и мгновение спустя уже стоял возле своей барышни, но зря: я, как ванька-встанька, не успев толком упасть, безотложно вскочила обратно, и когда он приблизился, я уже стояла, но чуть согнувшись, так как держалась правой рукой за разбитую коленку.

– С тобой все в порядке? – с тревогой в голосе и расширенными от испуга глазами поинтересовался он.

– Да, все нормально, – изо всех сил стараясь не разреветься, ответила я.

– На каком этаже живет подруга? А то давай доведу? Или лучше домой?

Ну что тут поделаешь? Пришлось выпрямиться во весь свой рост и попытаться изобразить на лице более-менее искреннюю улыбку, что далось мне с превеликим трудом, но я знала, за что страдаю: главное, чтобы Коля не волновался за меня и со спокойным сердцем уехал домой.

Я покачала головой в ответ на все три его вопроса.

– Ну пока тогда, – одарив меня голливудской улыбкой, попрощался он и ну совсем неожиданно, как гром среди ясного неба, поцеловал, но не так, как вчера, мимоходом, а по-настоящему, крепко обняв, отчего голова закружилась, ноги подкосились и захотелось летать. Я и полетела. Только не как все уважающие себя крылатые особи вертикально вверх, а в строго противоположную сторону – вниз. Иными словами, стоило ему ослабить хватку, как выше оговоренная слабость ног дала о себе знать, и я потихоньку сползла прямо по нему снова на асфальт.

– Юля, что с тобой?! – Я хмыкнула с земли, мол, догадайся сам, но он не желал играть в угадайку, а поднял меня за плечи и возмутился: – Господи, что ж за туфли такие! Где ты их откопала?

Где-где, возле помойки! Нечего было так рано приезжать. Но всего этого я вслух не стала произносить, да и не до болтовни было. Голова все еще кружилась, отчего весь мир ходил ходуном, но я была бесповоротно счастлива, даже слезы наворачивались. Избрав для себя цель их скрыть и видя его намерение проводить меня до нужной квартиры, я оттолкнула Николая, благодаря чему сама отшатнулась на несколько шагов в сторону, и, бросив небрежное «до завтра», проворно нырнула в Катькин подъезд.

Отдышавшись и вдоволь наплакавшись от внезапно свалившегося счастья, стала подниматься на третий этаж, где жила подруга, время от времени останавливаясь и разуваясь, чтобы дать ногам отдохнуть от опостылевших туфель.

– Что ты такая… не такая? – весьма оригинально поприветствовала меня Любимова. Но я поступила еще своеобразнее и безо всяких слов первым делом сняла обувь и распласталась на полу. – Ты чего?

– О, кайф! – Это высказывание относилось равно и к долгожданной свободе ступней, и к поцелую Хрякина.

– Так, поднимайся и пойдем в комнату. И ты мне все расскажешь.

Катьку невозможно обмануть, она всегда чувствует ложь, а по одному выражению лица безошибочно определяет все мысли, бытующие в голове безмолвного собеседника. Не знаю, может, это распространяется только лишь на меня, но факт остается фактом, и придется все ей рассказать. В большой комнате бабушка Кати глазела какой-то молодежный сериал и громко хохотала, так что для конфиденциальной беседы мы избрали Катькину спальню.

– Слушаю, – устроившись на диване, сказала подруга.

Я уселась в кресло и рассказала все, о чем она еще не знала, то есть начиная со вчерашнего похода в ресторан и заканчивая последними минутами. – Повесили плакат, говоришь? Занятно. Думаешь, этот Федоткин как-то связан с убийством?

– Не знаю. Раз Колечка говорит, значит, связан.

– Колечка… – передразнила она. – Вообще говоря, такие плакаты во всю стену готовятся долго. Надо выяснить, когда было вручение премии.

Я напрягла память:

– Коля вчера сказал, что ее дадут только в июне.

– Что ж, коли плакат уже висит, значит, твой рыцарь ошибся. Я поищу эту информацию в Интернете либо через знакомых. Если вручение проходило до смерти Крюкова и награду выиграл Федоткин, значит, он не убивал, у него не было мотива. Если же он получил эту премию в связи со смертью того, кто занял первое место, тогда да, похоже на то, что Крюков ему мешал. И все-таки, если хочешь знать, такие, как Федоткин, не гоняются за конкурентами по наполовину заброшенным нищим деревням с ножом в руке. Они решают такие вопросы через подъезд дома, где обитает жертва, и при помощи киллера с пистолетом не без глушителя. А то, что мы имеем, более похоже на кровную месть. Либо душераздирающую ревность.

– Это он специально, чтобы отвести от себя подозрения! Видишь, насколько он умен и опасен!

– Может быть, – пожала она плечами. – Кстати, тебя твой Хрюкин на этого Федоткина вывел?

– Хрякин, – поправила я, зная, что это не имеет под собой перспективы: Катька коверкает его фамилию не от плохой памяти, а для того, чтобы меня позлить, потому нет смысла напоминать, как она звучит на самом деле, все равно будет говорить, как ей хочется, пока не надоест. – Да, он. Мы ведь вместе с ним ведем расследование. – И зачем-то прибавила: – Он очень хороший человек.

– Конечно, хороший. По ресторанам водит, целует…

– Дура! – разозлилась я. – Чем он тебе не нравится? Тем, что я теперь с ним расследую, а не с тобой?

– Глупости говоришь, – совершенно спокойно ответила подруга. Следовательно, и правда не в этом дело. – Просто он скрытный очень. Хитрит чего-то.

– С чего ты взяла, что он скрытный? Только потому, что мой Коля не такой весельчак и балагур, как твой Женя?

– Что-о-о?! – В этот раз я попала в точку. Катька, разозлившись, запустила в меня подушкой, правда, промазала. – Чокнулась? При чем здесь этот придурок? Просто мне твой Николай не нравится, и все тут.

– Не все. Коля – моя судьба! – воскликнула я торжественно.

– О чем ты? – фыркнула лишенная излишнего романтизма Катерина.

– Ну а как по-другому объяснить наши случайные встречи? И то, что он угадал мой подъезд?

– Какой подъезд? – заинтересовалась Катька.

– Ну когда мы первый раз ехали, я назвала номер дома, а он остановился прямо напротив моего подъезда, хотя я ему не… – Взрыв хохота заставил меня замолкнуть: Катька безжалостно смеялась над моими неземными чувствами.

– Дура! – выдала она, отсмеявшись. – Твой подъезд – первый!

Я захлопнула пасть. А ведь и впрямь! Хрякин всего-навсего остановил машину, когда подъехал к дому, он и подумать не мог, что высаживает меня аккурат возле моего подъезда. А потом запомнил, что мой подъезд первый слева, вот и все. И никакой кармой даже не пахнет.

– Ладно, давай не будем ссориться, – настигнутая разочарованием, молвила я, призывая подругу к примирению. Она не заставила себя ждать и тут же откликнулась на призыв:

– Действительно. Ну так что насчет расследования?

– Давай завязывать.

– Согласна, с направлением Крюков – банк можно и завязать, иначе не сносить нам головы.

– А что, есть какие-то другие направления? – запамятовала я.

– Да сколько угодно! Вот, к примеру, Крюков – телефонный номер. Помнишь, что Наташка нашла у него в кармане?

Я так и подпрыгнула.

– Катька, ты гений! Я абсолютно про него забыла. Давай звонить!

– Я уже звонила сегодня утром. Ответил очень-очень доброжелательный девичий голос.

– И что?

– И ничего. Она: «Алло», – а я трубку бросила. Что я могла сказать? Не спрашивать же в лоб ее адрес и не напрашиваться же в гости.

Я немного подумала.

– Слушай, недавно вычитала в одном детективе, что нужно делать. Она тебе: «Алло», а ты ей: «Здравствуйте, вас беспокоят с телефонной станции, у вас счет неоплаченный за разговор с Тверью. Уже девятьсот рублей набежало, можем и телефон отключить». Она: «Да вы что? Это какая-то ошибка!» Ты: «Назовите, пожалуйста, адрес, мы сверимся со списком». Все дела.

– Оба-на! Улетная фенька! Звони.

– Я? – удивилась я, но мне уже подсунули аппарат и продиктовали номер, который я и без того вспомнила, до того он был легким.

Трубку сначала долго не брали, а когда соизволили поднять, то вместо предполагаемого очень-очень доброжелательного «алло» я услышала грубое, неотесанное, точно с перепоя, яростное «да». Понятно теперь, почему Катька переложила на меня общение с «очень-очень…». Сначала я растерялась, но потом решила, что особой разницы между «алло» и «да» не наблюдается, поэтому стала вести диалог по разработанному сценарию.

– Здравствуйте. Вы Елена?

– И что? – по-моему, излишне грубо прохрипела она.

– Вас беспокоят с телефонной станции…

– Да пошли вы все на… – Далее последовало наименование места, куда нам надобно идти и которое я, пожалуй, не стану повторять, а сразу же за ним – частые гудки.

– Ну чего там? – шепнула довольная Катька. Конечно, не ее же послали!

– Зараза! – выкрикнула я. – Обматерила и бросила трубку!

– Дай, я ей покажу! – что-то придумав, вырвала она у меня из рук телефон. – Ну держись, грубиянка!

И стала сызнова набирать номер.

– Что ты собираешься делать?

– Сейчас узнаешь! – выдала многообещающе подруга, но узнать, очевидно, мне было не дано, ибо на том конце провода никто не захотел продолжить беседу.

– Вот стерва! – выругалась Катька, в то время как я еще была под впечатлением от чужой бестактности, от коего никак не могла отойти.

– Зараза! – повторила я.

– Стерва, стерва! – поддержала подруга.

– Зараза!

Так мы упражнялись до восьми вечера.

– Поужинаешь с нами? – гостеприимно предложила Любимова.

– Ой нет. Надо домой бежать.

Я вышла в прихожую и начала обуваться, с трудом втискивая свои под стать росту немалые ступни в Танькины мини-туфли.

– Ты как? Дойдешь в этой обувке? – проявила Катя жалость вкупе с состраданием к своей несчастной подруге.

– А ты согласишься нести меня до дома? – съязвила я.

– Ха!

– Ну раз «ха», стало быть, выбора нет. А раз выбора нет, стало быть, дойду, – расфилософствовалась я, хватаясь за ручку двери.

– Хочешь, дам свои? – милостиво предложила Любимова. – Только они у меня, во-первых, единственные, во-вторых, на девятисантиметровой шпильке, так что…

– Не надо мне твоих шпилек, и так жизнь не сахар. Пока, – и выскочила за дверь.

Дорога до дома была болезненной, но я старалась не думать о ноющих мозолях и по возможности переключала свои мысли на Николая, хотя особого труда это не составляло в связи с тем, что губы мои вновь и вновь чувствовали его волнующий до глубины сердца поцелуй, что придавало моему многострадальному телу ощущение легкости, невесомости, а душе – состояние покоя и блаженства. Всю эту идиллию портили лишь выше оговоренные больные пальцы на сжатых ступнях, но и это можно было перетерпеть, с чем я и дошла до дома.

Родители были на кухне, мама жарила котлеты, а папа курил, вслух размышляя о том, сколько запчастей для нашего «жигуленка» ему необходимо купить и в какую сумму это встанет. Я, право дело, испугалась, что им вздумается залезть в «мусорный» сейф, благополучно спущенный Грачевой в помойный бак, и обнаружить его отсутствие, но обошлось: они полностью переключились на меня, а конкретнее – на мои мозги, кои считали необходимым промыть.

– Ты почему не предупредила, что уедешь? Ты соображаешь, что делаешь? Как тебе не стыдно? – накинулись они на свою дочь, представив себя коршунами, слетевшимися на падаль.

– Я Таньке сказала, – пыталась я оправдать себя, однако и сама понимала, что этот поступок был не самым лучшим.

– Таньке она сказала! Ты должна была отцу сказать! Прежде всего!

– Тебя не было дома.

Короче, получив по шее и поужинав, я зашла в комнату. Танька сидела на моей софе и зубрила конспект по истории.

– Юлечка, – оторвавшись, обратилась она ко мне, – я чего-то целый день с заданием по высшей математике разобраться не могу. Ты ведь щелкаешь эти исследования функций как орешки, а я ну ни в зуб ногой… Помоги, а? – взмолилась она, да еще и с таким покоянно-праведническим видом, что прям икону с нее пиши. – А я ведь тебе и одежонку приготовила, – понизив голос так, чтобы родители не могли ее услышать, продолжила вымогательница.

– Какую еще одеженку?

– Ну как же, ты же собралась ночью… туда? – подобрала она наконец слово, означающее теперешнее местопребывание наших денежек, подлежащих непосредственному выуживанию лично мною. Я коротко кивнула. – Так вот. Я решила подготовить тебя к экспедиции, так сказать. Подобрала тебе старых, грязных, ненужных и по возможности рваных вещей.

– Зачем?! – искренне удивилась я.

– Как зачем? – впала в раздражение Танька и, тряхнув для порядка рыжей косой, стала втолковывать мне зачем. Причем таким тоном, каким поучают маленьких детей, объясняя, почему им следует слушаться старших. – На помойке, особенно в ночное время, обитают бомжи. Чтобы тебя не обличили, ты должна сойти за своего, ну то есть ничем от них не отличаться. Поняла теперь?

– Ой, Танюш, я как-то не подумала над этим.

– Я так и знала! – подняла она вверх указательный палец.

– Только во всем не получится, я ж мылась на днях.

– Именно! Запах! Я и это продумала! – покичилась она своей смекалкой и зачем-то побежала в ванную.

Вернулась она оттуда с дихлофосом и щедро меня им обрызгала, затыкая собственный нос. О моем, кстати сказать, никто не позаботился.

– Вот и все! Ну и спецовка твоя немного смердит, так что не боись, никто тебя не вычислит!

Была бы я поумнее, поняла бы, что все, придуманное и высказанное сейчас «смекалистой» однокурсницей, – бред сивой кобылы, но я была той, кем была, и поэтому, садясь за письменный стол, искренне считала Таньку как минимум непризнанным гением и гадала, что бы без нее я, такая глупая и не приспособленная к делам житейским, делала. Решив задачки (решала я, Танька списывала), разобрала софу, легла и принялась ждать, когда уснут родители. Это произошло в половине двенадцатого, и я тихонечко принялась собираться в путь.

За несколько месяцев до этих событий

Он остро ощущал пульсирующий застой крови, не могущей продолжить свой естественный путь по артерии в силу перекрытия потока грубой тканью, сдавившей шею и вызывающей теперь удушение. «Смерть от удушья – как часто слышал я эту фразу, особо не вдаваясь в ее смысл? Теперь-то я понял, что это значит. Это не просто набор слов, это пытка, означающая грань между миром этим и другим. А есть ли он, другой мир?» Внезапная страшная мысль, пронзившая его умирающее сознание, придала сил для борьбы. Мужчина, вспомнив, что он когда-то в молодости усиленно занимался спортом, с трудом перекинул одну из рук с затянувшегося узла на шее чуть выше, потом то же самое проделал со второй рукой и из последних сил попытался подтянуться на руках, а крепкая люстра угрожающе заколебалась под потолком. Со второй попытки ему это удалось, тогда, откашлявшись, он хрипло крикнул:

– Помоги!

Дочь в эту секунду, выйдя из ванной, как раз проходила мимо его комнаты и услышала зов о помощи. Открыв дверь, она испуганно вскрикнула:

– Папа, что ты делаешь?!

Но надо отдать ей должное: отложив разборки до лучших времен, она мгновенно очутилась в центре комнаты и подняла упавший стул, чтобы отец смог снова на него встать, затем, поднявшись на тот же стул сама, принялась яростно распутывать смертоносный узел галстука, ломая ногти и сдирая кожу пальцев в кровь.

Уже через минуту отец с дочерью сидели на полу, обнявшись, и гладили друг друга по голове, говоря о матери. Мужчина жадно вдыхал воздух, ценность которого осознал лишь теперь, и временами покашливал, прикладывая ладони к шее и потирая ее.

– Ничего, доча, все образуется, – в заключение беседы вымолвил уставший от борьбы с галстуком да и вообще от жизни, но стоявший на пороге открытия второго дыхания, о чем сам пока не подозревал, отец. – Я выбрал неправильный путь сначала. Но теперь-то понял, что должен делать. Теперь я сделаю все, что положено. И все встанет на свои места. Я увидел цель.

– Отпустить? – предположила дочь понятую своим отцом цель. Ту, которую она видела сама для себя.

– Нет, доча. – Мужчина поцеловал девушку в макушку. – Не отпустить. А отомстить.

Глава 9

Да, вещи Танюшка подобрала что надо. И где она только их откопала? Дырявые кеды – ровесники моей покойной прабабушки; джинсы пятьдесят четвертого размера, то есть когда-то они были пятидесятого и принадлежали папе, но после длительной носки и неоднократной стирки растянулись на два размера; папина старая байковая рубашка в синюю клеточку, в которой он сейчас благополучно моет машину. Довершала прикид мамина бывшая безрукавка, связанная вскоре после их свадьбы, которая вот уже два месяца неплохо заменяет нам половую тряпку.

Прихватив с собой фонарик, вышла из дома. На улице было не сказать чтобы страшно, но как-то мрачновато. Перебегая от дерева к дереву, за коими я пряталась, дабы не быть замеченной припозднившимися прохожими, и чувствуя себя не меньше чем советским разведчиком в тылу врага в годы Великой Отечественной, подкралась к заветному баку и заглянула внутрь, посветив себе фонариком. Так и не увидев ничего похожего на наш мусор, стала перебирать неприятно пахнущие пакеты, огрызки, фантики и так далее в поисках вожделенного салатовенького мешочка. И вдруг откуда ни возьмись ко мне подлетело что-то черное, большое и, разинув клыкастую пасть, громко гавкнуло. Я ойкнула, поняв, что находится рядом со мной, а злобная собака к тому же еще и зарычала, что поспособствовало моему наискорейшему перекочеванию непосредственно в тот самый бак, где я так непродолжительно и копалась.

В детстве меня покусал ротвейлер, отчего я стала испытывать ко всем собакам стойкую неприязнь, о чем я уже рассказывала, причем они отвечают мне взаимностью. Единственная особь во всем собачьем клане, к которой я не испытываю ненависти, – это соседский пудель Чарлик. Наверно, потому, что он никогда не рычит, не лает и уж тем более не кусается, а при виде любого живого существа, будь то тоже пес, человек или даже кошка, приветливо машет коротким хвостиком и норовит лизнуть.

Собака еще раз рыкнула и убежала, а я попыталась подняться, так как стояла на четвереньках с целью пропадания из поля зрения своего мучителя, лишь бы он потерял ко мне интерес, а как говорится, с глаз долой – из сердца вон, но не тут-то было: поскользнувшись на чем-то гладком, я вновь оказалась среди мусора, притом лицо мое угодило в какие-то вьющиеся и пачкающиеся предметы. Позже, взяв один из них в руки и направив туда луч света, смогла идентифицировать их как картофельные очистки. В этот момент совершенно неожиданно на меня навалилось нечто тяжелое. Охнув, я услышала над самым ухом довольно высокий мужской голос:

– Извините, коллега. – И бомж перекочевал в соседний бак.

Меня покоробило. «Коллега»? За кого он меня принимает?

– Я, между прочим, здесь деньги ищу! – важно вскинув голову, принялась я разъяснять причину своего пребывания в столь неинтеллигентном месте.

– У-у… Это ты, леди, загнула. Такого тут отродясь не бывало. – Подумав, добавил: – Особенно в твоем баке.

В моем?! Ну это уж чересчур! Короче, я обиделась и перестала с ним разговаривать. Еще немного порывшись, я откопала-таки наш мусор. Танька утром выкинула закончившуюся тетрадь по физике с милой мордашкой Энрике Иглесиаса на обложке, вот по ней-то я и отыскала область, где предположительно пачкался и пылился мешочек. Однако приступив к обследованию данного сектора, услышала где-то метров в пятидесяти от бака громкую ругань, спонтанно переходящую в настоящую баталию.

– Что это? – сказала я сама себе, но неожиданно услышала ответ из соседствующего бака.

– Опять Калач с Гривеном драку устроили, а нам отвечать…

– Почему нам? – забыла я про свою обиду и вступила в беседу.

– Так загребут-то всех…

– Куда? – поинтересовалась я, но тут же обо всем забыла и, что он там ответил, тоже не слышала, ибо спасительный луч фонаря в таинственной и чужой темноте мусорного бака высветил наконец то, что я так долго, как мне уже казалось, и старательно искала – желанный денежный мешочек! – Ура, – пискнула я сама себе под нос и тут же сцапала найденное, но рано радовалась. По улице разнесся оглушительный вой сирены. – Ой, мама! – когда машины с мигалками свернули в наш двор и замерли где-то неподалеку от помойки, выдала я.

– Я же говорил, – удовлетворенно похвастал бомж и неожиданно резко крикнул: – Бежим! – И он действительно куда-то побежал, чего не скажешь обо мне. Меня охватила реальная паника, но люди обычно, впав в это состояние, начинают разводить мышиную возню, развивать какую-либо деятельность, а вот я, наоборот (все у меня через… неважно какое место), впала в ступор, который продолжался до тех пор, пока один из ментов не двинулся по направлению к бакам со словами «а сейчас мы посмотрим, кто у нас здесь». Здесь, понятное дело, сидела я, и, осознав это, в мозгах у меня что-то переклинило (мне не впервой), и в два счета выпрыгнув из своего временного пристанища, я побежала зачем-то не к дому, а в обратном направлении.

– Держи ее! – выкрикнул один из ментов, но догонять меня им не пришлось, потому как в «обратном направлении» как раз красовались, ничуточки не прячась, патрульные машины, и им, ментам, лишь осталось распахнуть автомобильные двери, куда я со всего размаха и влетела.

Заперев меня в машине, служители порядка отправились отлавливать еще кого-то – это я поняла по услышанным фразам типа «где он» и «от нас не уйдет».

Машин было всего две, и в первой уже сидели пойманные Калач и Гривен. Я запланировала показать им кулак, ежели они обернутся. Но они этого не сделали – слишком увлечены были потиранием ушибленных мест.

Через непродолжительный период времени одиночество мое прервалось появлением ментов, сковавших наручниками мужика, которого посадили на заднее сиденье рядом со мной. Расфасовавшись по машинам, мы все тронулись в путь.

«Боже мой, куда меня увозят? – лихорадочно билось у меня в голове. – Надо этому как-то помешать».

– Послушайте, – зажав нос от вони, идущей от соседа, и от этого слегка гнусавя, обратилась я к ментовской добропорядочности, впрочем, сомневаясь в наличии таковой. – Зачем вы запихнули меня в машину? Меня родители дома ждут, волноваться будут.

– Слышь, Михалыч, – оглянувшись на меня, сказал один полицейский тому, что был за рулем, – ты точно все баки проверил?

– Точняк! Больше нет никого.

Первый снова повернулся ко мне:

– Что ж ты врешь, собака? По мозгам захотелось? В твоем так называемом доме, кроме тебя, рвань несчастная, никто больше не бомжевал!

– Да нет же, вы неправильно поняли, – старательно глотая обиду, вызванную не слишком вежливым ко мне обращением, стала разъяснять: – Мои родители дома, в квартире. Я ушла, их не предупредив. Проснутся, увидят, что меня нет, и испугаются, понимаете?

– Нет, ты, Михалыч, вслушайся, что она говорит! – заржал он. – Дура, какие у бомжей могут быть квартиры? Ври, да не завирайся!

– Я не бомж!

– А-ха-ха! Не бомж она! Ты хоть рожу свою в зеркале видела? А шмотье?

Вот на это я уже обиделась смертельно. Рожа моя, видите ли, ему не понравилась. Никому не позволю обсуждать мое лицо! Надувшись, я не стала ничего отвечать и решила, что лучше буду наслаждаться тишиной.

Но тишины не случилось. Стоило менту отсмеяться, как вмешался сидевший справа от меня бомж. Оказалось, что он – тот самый мужик, балаболивший со мной из соседнего бака, а до этого по недоразумению навалившийся на меня же. Значит, не сумел он удрать от стражей порядка.

– Ну ребятки-и, отпусти-ите! – канючил знакомый мне голос. – Зачем вам лишняя морока? Мы ведь, между прочим, с драчунами этими не тусовались!

– Заткнись! – рявкнули оба, а я с благодарностью уставилась на бомжа. Ведь как оказалось: я просила только лишь за себя любимую, а он вона как – за обоих. Неплохой, стало быть, мужик, да и воняет от него не так уж противно.

Привезли нас в отделение. В сопровождении четверых полицейских мы – два алканавта, бомж и я – стали плутать по темным коридорчикам с давно облупившейся краской на стенах. Здание было ровесником Наполеона, вернее было бы, если бы он дожил до наших дней, и полтора века нуждалось в ремонте, что, конечно, оправдывало состояние стен. Нас втолкнули в кабинет, где за столом сидел представительный мужчина лет сорока пяти. Увидев наш конвой, мужчина им кивнул, а тот мент, что обозвал меня собакой, рванью и бомжом, принялся докладывать:

– Вот. Привели, товарищ подполковник. Эти двое дебоширили. – Он указал на заплывшие фингалами и опухшие от неоднократных попоек физиономии мужиков. – Не раз уж жалобы поступали. А эти рядом находились, поблизости. Документов при себе не имеют.

– Так! – рявкнул подполковник сердитым голосом, будто и без того не было ясно, кто здесь главный, и начал командовать, решая тем самым наши судьбы. – Первых в вытрезвитель, а этих в камеру до выяснения личности.

Услышав слово «камера», я остолбенела. Меня собираются посадить в «обезьянник»! К бомжам, алкашам и, может, даже преступникам! В голову полезли ненужные воспоминания о том, что, по рассказам папы, творится в женской тюрьме. Да я и без него это знала по книге Сидни Шелдона «Если наступит завтра». Но книга – книгой, лекция – лекцией, а ведь со мной это все взаправду происходит. Вот на руках моих защелкиваются наручники, и ведут нас с бездомным другом, жутко сказать, по камерам.

– Тебя как звать-то? – по дороге проявил интерес «коллега», идя со мной нога в ногу и временами оглядываясь на конвоиров.

– Юля.

– А я Васька. Кстати, мне всего двадцать пять. А выгляжу, наверно, на полтинник.

– Да ну что ты! – тактично отозвалась я, хотя Василий не был так уж далек от истины, лет на пятнадцать, не больше.

– Да что я, не знаю?!. А тебе сколько?

– Восемнадцать, – вздохнула я.

– У-у, вообще молоденькая. Не место тебе здесь… Хочешь, поведаю тебе свою историю? Жил я, значит…

– Заткнись! – гавкнул один из сопровождающих. – А то по шее схлопочешь! – Поэтому дальше мы шли молча.

Нас привели к дежурному, тот спросил об астме и язвах, которых у нас, к сожалению, не было, а также велел отдать ему шнурки и все металлические предметы. Последних у меня не водилось, а шнурки из кедов пришлось вытаскивать. Вот бред! Неужели это все со мной происходит?!

– Я имею право сделать один телефонный звонок! – вспомнила я свои права благодаря книгам и кинофильмам.

– Телефон не работает, – грубо ответил дежурный, и, как мне показалось, наврал.

…Меня втолкнули в холодную, сырую камеру и заперли на засов. Кроме меня там находились еще три женщины, да такого вида, что лучше не буду их описывать. Каждая полусидела на своей койке, четвертая была свободна и предназначалась, судя по всему, не кому иному, как мне. Все предметы типа как мебели едва вмещались в тесную камеру: четыре койки, маленькая деревянная лавка и загаженный унитаз, разумеется, без сиденья. Приглядевшись, я заметила, что одна из задержанных спала, хоть и в такой, как мне казалось, неудобной позе, а две другие с интересом поглядывали на меня.

– Смотри, толстуха, кажись, гостья к нам. Слышь, крошка, за что тебя?

– Ни за что, – ответила я правду.

Они расхохотались.

– И я здесь ни за что, пусть и порешила трех ублюдков, и толстая, хоть она брызнула серной кислотой в лицо любовнице мужа, и даже торговка коксом – и то ни за что. Все мы, считай, ни за хрен сидим!

Мне стало не по себе. Убила троих человек? Брызнула в лицо серной кислотой? Торговля наркотиками? Боже, куда я попала?!

Я подошла к пустующей койке, собираясь сесть, и невольно отпрянула: мало того что матрац был далеко не первой свежести и издавал неприятный запах, сильно смахивающий на запах мочи, так по нему еще бегали два здоровых и жирных таракана, мотавших из стороны в сторону своими усищами-локаторами и явно чувствовавших себя как дома. Фу, гадость какая!

Я с кислым-прекислым выражением лица отвернулась от предполагаемого лежбища и оказалась лицом к ненавистным сокамерницам. Трехкратная душегубка поднялась с нар и вразвалочку медленно двинулась по направлению ко мне.

– Ишь ты, какая фифа! Нары ее не устраивают! Терпеть не могу брезгливых выскочек!.. О, гляди-ка, какие у нас шмотки! – вдруг добавила она, имея в виду мою спецодежду. – Как раз мой размерчик! – Не стоит озвучивать, каким матом я тогда крыла Таньку, вручившую мне вещички, размер которых колебался от сорок восьмого до пятьдесят четвертого. Глядишь, дала бы она мне мой сорок два – сорок четыре, все бы обошлось. Но то, что мерзкая сокамерница сказала дальше, прервало поток моих отнюдь не цензурных мыслей, ибо это было настолько ужасно, что… В общем, она заявила: – Давай меняться! – и в подтверждение собственноязычно сказанной фразы стала рьяно скидывать с себя обноски.

Весь ужас состоял не в том, конечно, что она передо мной раздевается, а в том, что обмен шмотьем предполагает не только раздевание, но и одевание. Моих вещей. Иными словами, мне, порядочной и стеснительной девушке, также предстоит раздеться. А потом, если я не захочу расхаживать голышом в сей юдоли зла, мне придется напялить на себя ту дрянь, что она с себя снимает. Короче, мне оставалось лишь одно.

Я подскочила к решетке, схватилась обеими руками за прутья и, неистово дергая их во всевозможные стороны, во весь голос надрывисто завопила:

– Помогите-е-е-е!!!

Мне несказанно повезло. В тот момент, когда я так неистово орала, по коридору в нашу сторону двигалась толпа мужчин во главе с… Акунинским. Что он там делал, я не знаю, но, заслышав мой крик, он первым бросился на помощь. Подлетел, взглянул на меня, спросил, что случилось, и только потом соизволил узнать.

– Это… Это вы?

– Да, я! – не без гордости воскликнула я.

– Юлия Сергеевна?

– Она самая!

– Что вы здесь делаете? Что у вас с лицом?

– Знаете, вы тоже не красавец! – оскорбилась я, все еще продолжая по инерции тянуть туда-сюда прутья решетки.

– Да нет, оно у вас черное!

– Что?

Наконец меня осенило. Вот почему меня спутали с бомжом! Я же еще в баке приложилась физиономией к картофельным очисткам, а они, как правило, всегда грязные, перепачканные землей. Да и мало ли всякой черной дряни может оказаться в мусоре! Теперь все ясно. Нет, ну хорош мент! Нельзя было сразу сказать, дескать, у вас, девушка, что-то на лице. А то сразу «ты рожу свою, бомжиха, видала» или как там он выразился…

– Я испачкалась картофельной кожурой, когда еще на помойке была, – пояснила я, кляня про себя свою невезучесть самыми черными словечками.

– Помилуйте, какая помойка?

– Ну где я деньги искала!

– Какие деньги?! Какая помойка?!

Нет, просто удивительной непонятливости человек! И вообще, о чем мы говорим, когда я все еще в заточении!

– Выпускай же меня! – не выдержала я. Да, странные у нас со следователем отношения. Когда он мне «выкает», у меня с уст само собой срывается «ты», и наоборот.

– Да вы сами оставьте сперва решетку в покое! Что вы ее без конца тормошите?

– Да на здоровье! – подчинилась я.

В чиновничьих рядах возникла суматоха, и все же через несколько минут я оказалась на относительной свободе, в смысле что за пределами камеры, но все еще в пределах отделения. Господин следователь привел меня в какой-то кабинет и принялся названивать моим родителям.

– Борис Николаевич, а что вы делаете в отделении да еще и в столь поздний час? – пристала я от нечего делать.

– Тот же вопрос я тебе могу задать, – отпарировал он, вслушиваясь в длинные гудки на том конце провода.

– А все же?

– Ты думаешь, что если я следователь, то только и делаю, что сижу в прокуратуре? Нет, Юля, в жизни все похуже, нежели в твоих книжках. Алле? Сергей Степанович? А? Какие книжки? Да нет, я не вам. Здесь дочь ваша… Да нет же, не у вас здесь, а у меня здесь. Мы сейчас в полиции находимся. Да и где ей еще быть такой? – Ну ничего себе! За что он обзывается? – Нет, не шучу. Забирайте скорее, а то она и тут всем нервы вымотала, мы вам еще приплатим… Ах, вот что. – И он повесил трубку.

– Что? Они не хотят меня забирать? Даже… даже за деньги? – Я почувствовала, что сейчас расплачусь.

– Слава богу, нет, хотят. Я бы на их месте не хотел… Просто у вас сломалась машина, и придется твоему папе искать.

– Кого? Меня искать?

– Да нет, у кого бы машину позаимствовать. Или такси вызывать будут. До тех пор тут посидишь, ничего с тобой не сделается. Ну что, времени у нас навалом, поэтому я внимательно тебя слушаю.

– А я ничего не говорю!

– А я жду, когда ты, голубушка, расскажешь, как докатилась до жизни такой, что ночью на помойке деньги ищешь.

Делать нечего, стала рассказывать, для начала задав вопрос а-ля Таня Грачева:

– Вот вы где деньги храните?

– Не понимаю, при чем здесь я? – засмущался Акунинский, но все же ответил: – В серванте. Но какое это имеет значение?

– Самое прямое, – заверила я. – Вот у вас – в серванте, а у нас – в помойном ведре, в мешочке. Поняли теперь? – Далее последовало повествование про Таньку и одну тапочку, а как следствие – про ночной поход по бакам.

Внезапно меня посетил образ. Нет, не Пресвятой Девы Марии, а простого бомжа Васьки, который так яростно умолял отпустить нас. И что же вышло? Я, значит, сижу здесь и жду, когда за мной приедут и увезут домой, а бедный Василий там, за решеткой, на нарах… Быть может, его тоже сейчас раздевают, как пытались сделать со мной, и никто ему не поможет. Или уже раздели?

– Борис Николаевич!

– Да.

– У меня к вам одна просьба.

– Эх, скоро я твоими просьбами дом выстрою, – заговорил он загадками. И при чем тут дом? – Ну давай.

– Тогда на помойке со мной один парень был.

– Что, помогал деньги искать? – проявил следователь чувство юмора.

– Да нет, он там был сам по себе. – Я набрала в грудь побольше воздуха и выдохнула: – Бомж он.

Борис Николаевич схватился за сердце:

– Так, еще бомжей мне не хватало. За каким кляпом он тебе сдался?

– Приведите его, пожалуйста, сюда!

– Зачем? Он же бомж! Его все равно дома никто не ждет, потому что у него нет дома. Здесь ему лучше. Крыша над головой и прочее.

– Да, я знаю, но… – На улице его никто против воли не разденет! Но как я об этом скажу? Он ведь не поймет! – Борис Николаевич, вы, наверно, меня не поймете, но он… голый! Его, скорее всего, уже раздели! – Я рассчитывала разглядеть в его суровых глазах намек на сочувствие к оголенному, но в них заплескался… испуг! Почему? – Только отцу не говорите! – поспешно добавила я. Он ведь у меня такой! Услышит про особь мужского пола и устроит допрос в гестапо!

– Да уж, конечно, как ТАКОЕ скажешь… Хм, я понимаю, Юля, тебе восемнадцать лет, это естественно, что у тебя возникает, хм, некий интерес, но… Просить меня привести к тебе обнаженного бомжа, дабы удовлетворить твое любопытство, – это, по-моему, слишком! Попроси мать купить тебе какие-нибудь там журналы, не знаю…

Смысл сказанного доходил до меня очень медленно, как до тираннозавра, но когда дошел!..

– Спятил! – вскочила я с кресла. – Ты че, совсем?! Мне не нужен голый мужик! Я прошу тебя его выпустить, пока с ним еще не сделали какую-нибудь гадость!

– А, вон оно что… – Бориска покраснел всей своей лысиной, которая, на мой взгляд, с каждым днем завоевывала все большие территории на площади его головы. – Так, – сказал он, выдержав пятиминутную паузу, в течение которой, надо полагать, переваривал всю несуразность случившегося. – Мало того, что я ее вытащил, она еще настаивает на освобождении какого-то предположительно голого бомжа! Дела-а…

– Бомжи тоже люди! – проснулась во мне ярая противница расизма, апартеизма и всяческих дискриминаций. Потом она во мне слегка попритихла и решила брать Акунинского жалостью: – Он такой хороший человек!

Он прыснул со смеху.

– Боже, она сведет меня в могилу! Даже в таком месте успела с кем-то подружиться! Ладно, сейчас все устрою, – махнул он рукой и снова пододвинул к себе телефон.

Через пятнадцать минут взору моему предстал блаженно улыбающийся Василий. Одетый.

– Это и есть твой протеже? – проявил следователь любопытство и не побрезговал оглядеть новоосвобожденного. – Н-да, – протянул в итоге, чем оскорбил мой вкус. – Имя-то есть у вас?

– А как же? Василий Петрович Бардо меня звать, – ответил мой недавний «коллега».

– Так вот, Василий Петрович. Запомни лицо этой дамы, благодаря ей ты на свободе и… – он, видимо, хотел добавить «необнаженный», но передумал. – Неважно. Ступай.

Бомж Васька ничего не понял, но все же послушно уставился на мою перепачканную картофельными очистками и еще бог знает чем физиономию, стараясь запечатлеть навеки в памяти, а я не жаждала, чтобы меня запомнили таким чудо-юдо, и добавила к вышеозначенному образу милую улыбку до самых ушей, однако та мало что могла исправить.

Бардо ушел, а отца мы ждали еще минут двадцать и не знали, чем себя на этот промежуток времени занять. Разумеется, я пыталась клещами вытянуть из друга следователя хоть полслова о расследовании, но он настолько был верен тайне следствия либо я настолько была менее обаятельна, чем, допустим, та же Катька (да еще и с картошкой на лице), что у меня ничего не вышло. В конце концов папа застал нас с Акунинским за разгадыванием сканворда, причем у обоих сильно слипались глаза, заклиная на долгий, крепкий сон, так что читали задания мы вслух и с десятой попытки.

– Так зо-вут Бор-дов-ских. Раз-два… четыре буквы. – Бились мы над очередной головоломкой, предназначенной, судя по всему, вундеркиндам, а никак не уставшим рядовой студентке и типичному следователю.

Тут-то и заявился папаня и, будучи вне себя от ярости, крикнул мне:

– Юлия!

– А! Точно, Юлия! – обрадовались мы и перешли к следующей непосильной задаче: попытаться распределить вышеназванные буквы по клеточкам.

– Я ведь предупреждал, до чего может довести твой «бокал шампусика»! – передразнил он. – Помнишь, что я говорил про женскую колонию?!

– Пап, я ведь попала сюда не из-за плохой компании, а из-за денег!

– Что? При чем здесь деньги?

– Из-за денег, из-за денег, – поддакнул Борис. – Я сам сначала не верил!

Я снова рассказала ту самую историю: помойное ведро, Танька, слетевшая тапочка, ночной поход, патруль…

Ну все, теперь можно ехать домой, только где…

– А-а-а-а! – завизжала я так, что сбежалось все отделение.

– Что ты орешь? – набросился на меня Николаич. Да, досталось ему от меня сегодня.

– Деньги! Я оставила свой трофей в патрульной машине!!

Не буду вас больше мучить, мешочек нам вернули, но с идиотской ухмылкой и взяв обещание, что деньги мы больше в помойном ведре хранить не будем. Ага, попробуйте объяснить это маме!

Мы вышли на улицу. С удивлением обнаружила, что папа подвел меня к совершенно неизвестному и относительно новому «Лендкрузеру», да еще и пытается проникнуть в его внутренности.

– Папа, что ты делаешь?! Это же чужая машина!

– Я знаю, – невозмутимо ответил родитель и уселся за руль. Почему-то дверца была не заперта, а ключ торчал в замке зажигания.

– О боже! – прозрела я. – Хозяин, наверно, сейчас вернется! Не зря он ключи оставил!

– Конечно. Поэтому давай залезай быстрее!

Но я не могла участвовать в угоне, потому все еще стояла на улице. Хотя времени было уже четыре утра и долго так стоять я бы не смогла. Срочно требовались постель плюс сон.

– Папа! То, что твою дочь забрали в полицию, а тебе не на чем ее привезти домой, – не повод угонять чужую машину! – глотая слезы разочарования своим родителем, предприняла я очередную попытку его вразумить. – Сейчас вернется владелец!

– Уже вернулся, – раздалось за спиной.

Я обернулась, и все встало на свои места.

– Ну ты, доча, даешь! – пришел в себя отец после моей горячей тирады про угон. – Наш «жигуленок» ведь сломался. Ну я и позвонил Вовке! Это первое, что пришло мне в голову. – Думаю, не стоит уточнять, что за Вовка стоял сейчас передо мной. Впрочем, для кого Вовка, а для кого и Владимир Павлович. – Он разрешил мне обратный путь посидеть за рулем. И как это ты могла нафантазировать такое? Угон! А все знаешь почему?

– Знаю, – понуро склонив голову, обреченно ответила я. – Потому что я дура.

– Ну вот и правильно, молодец. Садись, наконец, в машину.

Глава 10

– Овца! Овца! Овца-а-а! Овца! – Иногда мама поражает разнообразием своего лексикона, в особенности ругательного. – Зачем ты ушла ночью из дома?

– Вот! – вместо ответа я протянула ей излюбленный салатовый сейф. Будучи фаворитом, он вернул маме прекрасное расположение духа, она чмокнула меня в щеку и, назвав своей умницей, разрешила не ходить в институт. А я и не собиралась: за час сорок пять минут не выспишься.

Владимиру Павловичу предлагали чаю, но он тактично отказался и, поглядев на меня с тоской отвергнутой дворняжки, отправился восвояси, а я пошла принимать душ, после чего благополучно транспортировалась до долгожданной постели и заснула без задних ног.

Продрыхла я до часу дня. А разбудил меня звонок в дверь – к маме пришла коллега по работе и по совместительству подруга. Они обсуждали, как удачно обе ушли в отпуск, и злорадствовали по поводу того, как оставшиеся нелюбимые обеими и неизвестные мне Маринка и Светка будут работать за четверых.

Когда из института пришла Танька, я взяла у нее конспекты и принялась старательно переписывать, а она тем временем рассказывала про однокомнатную квартиру, в которую они скоро въедут. А я не забывала при этом поглядывать на часы и обдумывать гардероб, ведь совсем скоро я предстану перед Ним.

…К кафе под названием «Гвоздика» мы подъехали в пять минут седьмого.

– Сядешь за третий слева столик, – инструктировал меня в машине Хрякин, одетый в неброский дорогой свитер бежевого цвета, который шел ему необычайно. – Подойдет молодая женщина в сиреневом платье, блондинка. Отдашь ей эту папку. – Он протянул мне красную папку, похожую на те, в каких вручают грамоты. – Вопросы есть?

Да. Ты меня любишь?

– Есть. Почему ты сам не можешь ее отдать?

– Видишь ли, это кафе – любимое местообитание сотрудников моего банка. Неохота им глаза мозолить.

– Почему же ты не назначил ей встречу в другом месте? – сегодня я была очень подозрительной.

– Юль, ну она же делает нам одолжение! – пристыдил он меня, словно шкодливого кота, засунувшего нос в банку сметаны и не видящего в этом ничего зазорного. – Ей удобнее было встретиться здесь, а я не стал наглеть и гнуть свою линию.

– Ага, ясно. А что мне нужно говорить?

– Ничего. Просто молча отдашь папку.

Я раскрыла рот, чтобы выплеснуть наружу еще кучу-малу вопросов, скопившихся в моей туповатой голове, но кавалер понял меня по-своему и поцеловал. Вопросы как ветром сдуло.

– Ну тогда я пошла? – Открыла дверь, собираясь выбраться наружу, чтобы для начала глотнуть свежего воздуха после такого умопомрачительного поцелуя, а после выполнить поручение, но Николай меня остановил.

– Подожди. Я буду ждать тебя у магазина.

– Зачем? – искренне удивилась я.

– Все по той же причине, – вздохнул он. – В целях конспирации.

– А магазин-то который?

– Тот, что через дорогу. – Потом внезапно добавил: – Солнышко, что бы я без тебя делал! Ну все, действуй, Маня!

Я хмыкнула, вспомнив советский фильм, и приставила подобно солдату ладонь к воображаемому козырьку:

– Слушаюсь! – И выбралась из «БМВ».

Кафе самообслуживания представляло собой небольшое, скромное помещение метров тридцати с двумя рядами столиков и прилавком, где восседала крупная бабища зачем-то в белом колпаке, а также ряд очаровательных круглых зеленых столиков с зонтами на улице с парадной стороны. Вот за одним из этих зеленых столиков и должна была состояться наша встреча. До этого я ни в одном кафе не бывала, но по книгам и фильмам знала: сидеть вот так без всего неприлично, а может, даже нельзя, необходимо что-нибудь заказать. Предусмотрительно захваченных с собой ста рублей почти впритык хватило на стакан сока и булку с маком. Вдруг мне пришла в голову мысль, что детективщица могла прийти раньше (все же договаривались на шесть) и успела уже, не дождавшись, уйти.

– Простите, – обратилась я к бабе в колпаке. Для этого пришлось повторно занимать очередь. – Вы случайно не видели здесь женщину в сиреневом?

– Много здесь народу шляется, – не очень вежливо пробасила она в ответ. – Что ж я, всех запоминать должна?

– Извините, – только и оставалось пискнуть мне, после чего, выйдя из помещения, я заняла выжидательную позицию за третьим столиком.

С целью избавления от скуки принялась вливать в себя сок, но добравшись до дна стаканчика, поняла, что зря: захотелось, простите, в уборную. Промучившись десять минут, решилась-таки на отчаянный шаг. Вернулась в одноэтажное здание и, подойдя снова к любительнице белых колпаков, шепнула ей на ухо:

– Простите, где здесь туалет?

Получив весьма грубое неопределенное «там», я решила искать спасение сама и, прогулявшись чуть вдоль стены, толкнула внезапно обнаружившуюся дверь с надписью: «Не входи, а то убьет». Мне открылся коридорчик подсобного помещения, в конце которого красовалась крупная буква «Ж» на двери.

Прихваченная с собой красная папка ужасно мешала, все время так и норовя выскочить, и когда я уже собиралась временно определить ее на пол, взяла и упала сама. От удара о выложенный кафелем пол она приоткрылась, и оттуда вылетели зеленые бумажки, по вкусу и запаху напоминавшие… настоящие американские доллары.

Сначала я тупо уставилась на баксы, потом, справив все свои дела, решительно открыла папку и, аккуратненько собрав выпавшие деньги, сунула их обратно. Помимо гринов, в ней еще находились какие-то листы с напечатанным на допотопной машинке текстом. Подумав над тем, что обязательно спрошу у Кольки, зачем платить детективу, если она его друг, я направилась к выходу из подсобки.

Симпатичная блондинка с нагловатым выражением лица лет двадцати пяти от роду и, как и было обещано, в платье сиреневого цвета уже сидела за третьим слева столиком, с аппетитом поглощая мою оставленную без присмотра булку и запивая ее моим же недопитым соком. Сама, конечно, виновата: не стоит оставлять свои вещи на улице, но не пойдешь же в туалет с булкой и пластиковым стаканом! Одна папка чего стоила! Впрочем, с ее стороны так поступать – ну очень некрасиво! И даже как-то неадекватно. Вы бы стали употреблять вовнутрь неизвестно кем оставленный напиток и булку, пусть и с маком (не знаю, как другие, а я просто помешана на продуктах, напичканных этим наркотиком)? Вот и я о том же. Однако она могла посчитать, что это Колькино, а я ведь не знаю, какие у них отношения. Возможно, что Колино – то и ее тоже?

Я сморщилась от этой мысли и, постояв еще секунд десять в нерешительности, все же не стала вслух никак реагировать на уведенный из-под носа ужин и обратилась к даме в весьма любезной форме:

– Здравствуйте. Николай Хрякин просил меня передать вам одну вещь. – Блондинка сняла солнцезащитные очки и без видимого интереса взглянула на меня своими почти прозрачными глазами. Похоже на то, что она натуральная блондинка, только у них бывают такие светло-светло-голубые, почти бесцветные глаза. Я протянула ей папку. – Вот это.

Цепкими пальцами она ловко выхватила у меня из рук «одну вещь», заглянула внутрь – я в это время садилась за стол, – кивнула сама себе, поднялась и… ушла. В недоумении я вытаращилась на удалявшуюся фигуру девушки, не в силах что-либо понять. Дело в том, что я ожидала чего угодно: от разговоров на профессиональную тему и призыва к сотрудничеству до вероятного удивленно-восклицательного вопроса: «Какой еще Хрякин?!» Вероятного, естественно, в том случае, если женщина эта – чужая, ну в смысле не та, что мне нужна. Но так просто взять, встать да и уйти? А вдруг это действительно другая баба и, вместо того, чтобы поинтересоваться, чего от нее хотят, она решила сперва заглянуть в то, что ей дают. А там… Боже мой!

От неприятных мыслей у меня засосало под ложечкой. А если это никакой не детектив, а просто алчная девица, увидавшая деньги и впоследствии удалившаяся? А сейчас придет Колькин детектив, а мне нечего ей предъявить! Господи, только не это! Ну, что называется, попала!

Я выбежала с территории кафе и понеслась к тому дому, за углом которого скрылась неизвестная в сиреневом. Обежала дом со всех сторон, но ее и след простыл. Зато во время моей, казалось бы, безрезультатной пробежки позволил обнаружить себя магазин, над которым громадными буквами значилось: «Продукты». По этим самым буквам я его и заприметила и скрепя сердце направилась ко входу.

Постояв перед ним минут десять, стала ходить взад-вперед, но и это мне быстро надоело, засим я начала наворачивать неторопливые круги вокруг дома. А Николая все не было. Затем, вдоволь находившись и выбившись от этого (а может быть, не от хождения, а по причине нервотрепки) из сил, я просто села на одну из ступенек перед входом в магазин и приготовилась к продолжению долгого и томительного ожидания.

Продолжение далось мне нелегко, я даже прислонилась головой к стене и прикрыла глаза, что позволило на некоторое время отвлечься от реальности.

Впоследствии реальность все же напомнила о себе с помощью неосторожного мальчика, который, оступившись, свалился мне на колени и шмякнул длиннющим багетом по макушке. Багет сломался, мальчик заплакал и побежал домой, обозвав меня букой, а сама «бука» наконец пришла в себя и вспомнила свое местонахождение и его причину, затем продолжив ждать мужчину своей мечты.

Я боялась смотреть на часы, но, взяв себя в руки и пересилив этот страх, испугалась еще пуще, ибо стрелки показывали половину девятого. Откуда столько натикало? Где Коля? Окончательно придя в себя, начала размышлять.

Что с ним случилось? Ведь он говорил, что будет ждать возле магазина. Означает ли это, что, нацелив меня на кафе, он должен был сразу же подъехать к магазину? Или, может быть, ему нужно было куда-то отъехать, но Колька знал, что приедет сюда раньше меня? Из обоих вариантов следует, что либо с ним что-то случилось (об этом меньше всего хочется думать, но в ситуациях, подобных этой, дурные мысли первым делом лезут в голову), либо он меня не дождался, что, вообще-то, маловероятно, ведь пришла я сюда в половине седьмого или чуть позже. Или Коля думал, что детектив уже меня ждет?

Еще немного пораскинув мозгами и взглянув на вещи реально, придумала более объективный третий вариант: ни у какого магазина он меня не ждал и даже не собирался, иными словами, как это ни прискорбно, Хрякин (сволочь!) меня бросил. Высадил у кафе и, поняв, что деньги с бумагами во что бы то ни стало, принимая в расчет мою природную ответственность, дойдут до адресата, смылся домой. Насовсем. А я вот, дура эдакая, сижу здесь на пыльной ступеньке, пинаемая проходящими мимо покупателями и получающая время от времени батонами по балде, гадаю про всяческие там варианты, могущие случиться с разнесчастным Коленькой, и не знаю, как добираться до дома. Лишь приблизительно.

Мне так четко представился Хрякин в домашней одежде – наверно, это какой-нибудь поношенный спортивный костюм или же теплый махровый халат обязательно темно-зеленого цвета, под глаза, – вальяжно раскинувшийся на диване перед плоским цифровым телеэкраном, передающим очередной блокбастер, с пакетом попкорна в руке, что безумно захотелось плакать.

Что теперь делать? Местность вроде как знакомая и всего в восьми минутах езды от моего жилища, но дома все такие одинаковые…

Что же с Николаем? С ним случилось что-то плохое, он меня не дождался или всего лишь бросил? Первое, второе или третье? И кому я отдала деньги? Кто убил Крюкова? И кто станет следующим президентом?

– Не о том ты думаешь, родная, – сказала я сама себе. – О том, что с Николаем, можно будет узнать, только дождавшись его звонка. А для этого нужно быть дома – вот об этом сейчас и надобно думать! И когда же я научусь таскать с собой дамскую сумочку, как делает это Катька? Мобильник мой в сумке, сумка дома, я – неизвестно где. Полный абзац!

Я решительно поднялась. Прохожие, слышавшие мой интереснейший монолог, неодобрительно поглядывали в мою сторону, мол, вор должен сидеть в тюрьме, а псих – в лечебнице, но мне было глубоко наплевать на их укоризненные, а подчас и пугливые взоры. Мелочи, что осталась от похода в кафе, на автобус решительно не хватало, и я стала отважно плутать по дворам, ища средь них хоть мало-мальски знакомый. Отец любит поговаривать, что в каждом человеке заложен его внутренний компас и потеряться в незнакомой местности или даже в лесу невозможно – надо только уметь им пользоваться. Компас у меня обнаружился, и по этой либо по другой причине я отыскала-таки двор, где бывала пару раз, и затем без труда пришла домой.

– Ты где шлялась? – вопрошал с порога папа. – Почему так долго? Почему не предупредила?

– Но я сказала маме! – отбивалась я.

– Что значит – маме? Ты мне должна была сказать! Мне!

Я попыталась вызвать к себе жалость:

– Между прочим, я пятьдесят минут плутала по городу, ища свой дом! И нашла ведь!

– Откуда шла-то? – проявили искренний интерес родители, старательно пряча ухмылку. Они вечно глумятся надо мной по причине моего абсолютного незнания собственного города, где я родилась и откуда ни разу в жизни не выезжала.

– От кафе «Гвоздика» на Московской улице.

– От Московской улицы? Пятьдесят минут?! – загоготали те. – Наверно, через Магадан шла! Ха-ха-ха!

Ну как им не стыдно? Зачем они так со мной?

– В общем, так, – подвел итог папаня. – Я иду сейчас курить, а ты сиди и думай над своим поведением. Когда вернусь – скажешь, до чего додумалась, и я дам тебе ремня. Все ясно?

– Да, – хихикнула я, прекрасно понимая, что «дам ремня» всего лишь забавная аллегория, означающая «прочитаю лекцию».

Я зашла в комнату и первым делом проверила телефон. Никаких неотвеченных вызовов! Горестно вздохнув, расположилась на софе, наслаждаясь временным покоем (Танька сегодня будет ночевать у деда с бабкой, вместе с родителями, потому что у них, по обычаю, окрошка, тогда как у нас голубцы) и думая о том, как бы мне умудриться избежать лекции. Что ж, клин клином выбивают.

Через несколько минут папа, накурившись вдоволь, вошел в комнату и сел рядом со мной на стул. План у меня уже был готов, потому я ехидно улыбалась.

– Ты, доча, не ухмыляйся, – начал он «давать ремня». – Думаешь, это все смешно? Ан нет, мы за тебя очень переживали, мы ведь родители твои и всегда за тебя волнуемся. А твое поведение…

– Пап, – прервала я, – расскажи мне про дружбу.

Отец слегка оторопел.

– Чего?

– Ну вот, к примеру, Владимир Павлович. Он помог привезти твою дочь домой. И даже дал тебе порулить. Ты платил ему деньги?

– За что?

– За это! Он тратил свое личное время. А время, как говорится, – деньги.

– Понимаешь, доча, на то они и друзья, чтобы задаром выручать. Сегодня меня друг выручил – а завтра, глядишь, я его выручу.

– Означает ли это, что друзья умышленно приходят на помощь, дабы впоследствии как-то тебя использовать? То есть платой за помощь является негласное обещание стопроцентно помочь ему, когда потребуется?

– Бог с тобой, Юля, какая плата? Никто никого не собирается использовать. На то она и дружба, что если я чем-нибудь смогу помочь другу, то, естественно, помогу, но не потому, что чем-либо ему обязан. Отнюдь. Просто потому, что он мой друг.

– То есть со стороны друга помощь должна исходить совершенно бескорыстно, я правильно тебя поняла?

– Безусловно.

– Тогда как объяснить тот факт, что когда дядя Толя приходил чинить нам щиток, ты ему заплатил?

– Тут другое. Дядя Толя электрик по профессии, и он приходил к нам в свое рабочее время, то есть это расценивается как платный вызов.

– Но он ведь твой друг!

– Ну, он может сделать скидку. Но какую и делать ли ее вообще – решать ему самому. Ведь он мог пойти по другому вызову и там бы ему заплатили. Друг не обязан лишаться зарплаты, он обязан лишь оказывать посильную помощь, понимаешь?

– Да.

Конечно, понимаю, ясно как пень. Значит, те деньги, что были в папке, – плата детективу за расследование. Иначе зачем ей расследовать дело неизвестно кого? Может, и известно кого, но ежели ей самой это было нужно, она бы и без Кольки за него взялась. И ничего в этом странного нет. Чему я удивлялась?

– Хорошо, что хоть ты что-то поняла, а то я сам чего-то, наоборот, только запутался. Чего сказал – сам не понял. Ну ладно, крошка, спокойной ночи.

После занятий я первым делом направилась к Катьке: мы не общались уже полтора дня, а мне нужно было многое ей рассказать. Любимова встретила меня тепло, она также успела соскучиться, и я сперва послушала ее новости: Женька Логинов пропустил уже два занятия по политэкономии, а препод у них такой серьезный, что даже самые недисциплинированные студенты (включая Женьку и саму Катьку) обязательно этот предмет посещают. Девчонки поговаривают, что он завел себе очередную пассию, притом старше его.

– Она, наверно, страшненькая, жирная, мелкая и… и…

– Старуха! – помогла я подруге.

– Да! Точняк! Старая страшная калоша! С клюкой и в очках минус двадцать!

Что ни говори, но какие-то чувства здесь присутствуют. Кстати о чувствах. Где Николай? Почему не звонит?

Я рассказала Катьке про кафе и детектива. А еще про то, что у магазина меня, к несчастью, никто не ждал. К великому удивлению, Любимова стала оправдывать моего ненаглядного, что придало мне сил для надежды и веры, которых я почти уже лишилась.

– Может, ты перепутала чего? Или он не так понял? Всякое бывает. Помнишь, как мы договорились встретиться у памятника, и я ждала тебя у Ленина, а ты меня – у Пушкина?

Да, было дело. И все-таки вопрос «Где Коля?» остался без ответа.

Чтобы меня как-то отвлечь от дурных мыслей, Катька включила телевизор. Сперва в новостях дня нас снова попугали маньяком, совершившим сегодня новое жестокое преступление, пообещав напоследок, что мы всенепременно попадем в длинный список его жертв, в котором и без того значилось уже восемь имен, а затем начались новости спорта. Это мы не любили и, выключив телик, врубили радио.

Шла передача «Архивариус», в которой обычно, соответствуя названию, крутят песни, оставившие пик популярности давно позади.

– А сейчас в эфире прозвучит самый популярный хит уже распавшейся группы «Созвездие Венеры» – «Я тебя не забуду»…

Я никогда не забуду тебя,

Твои губы, глаза,

Твое сердце. Стрела

Пронзила меня… –

запело радио, а мы уставились друг на друга.

– А голос-то похож, – произнесла подруга. – По крайней мере, такой же гнусавый. – Я согласно закивала. – Слушай, я ж у Наташки на днях была. Выторговала у нее фотографию Крюкова. А она жаловалась на Ангелину.

– Как это? – проснулся во мне ажиотаж.

– Говорила что-то вроде: «Она меня беспокоит. Стала какая-то нервная и неуравновешенная. С ней стало невозможно общаться в последние дни». Вот я и подумала, почему бы нам не наведаться к ее коллеге в «Грандо Тур»? Кажись, сегодня не Ангелинина смена.

– Что мы можем узнать интересного от ее сотрудницы – как ее там? – Веры? Возможно, они не так близко общаются, как хотелось бы нам, – разумно заметила я.

– Попытка не пытка.

…Верой оказалась щупленькая светловолосая женщина лет тридцати пяти – тридцати восьми со стильной короткой стрижкой под мальчика и, как затем выяснилось, любящей сплетни, что, вообще-то, было нам только на руку.

Пригласив нас в свой кабинет, на двери которого значилось: «Юрочкина А. В., Кравчук В. В. Главные менеджеры», она села за стол, указав нам на два симпатичных серых креслица.

– Чем могу помочь?

– Вы знаете, где ранее работала Юрочкина Ангелина Вячеславовна? – начала Любимова.

– Вроде она была солисткой какой-то молодежной девичьей группы. А что?

– Именно! – щелкнув в воздухе пальцами, неизвестно чему обрадовалась Катя и принялась выдумывать уверенным голосом: – Мы представляем звукозаписывающую студию «Прайс». На днях нам попался один старый альбом группы «Созвездие Венеры», и мы остались очень довольны тембром и частотами голоса главной солистки, – ну полную чушь выдавала подружка. Откуда она нахваталась этой дребедени про частоту голоса? Однако Вера слушала нас затаив дыхание. – Начальство изъявило желание записать с ней сольный проект и велело нам в срочном порядке обговорить с Юрочкиной это предложение.

– К сожалению, Ангелины сегодня не будет, – вздохнула Кравчук В. В. – Вам придется прийти еще раз, к примеру, завтра: мы через день работаем.

– Да вы что! – с притворным отчаянием воскликнула Любимова и даже импульсивно поднесла ладони к груди, должно быть, изображая сердечный приступ. – Завтра с утра мы вылетаем на двухнедельные съемки в Израиль.

Я незамедлительно повернула голову вбок, чтобы иметь возможность продемонстрировать подруге выражение своего лица, означавшее: «Ты что, дура?! Какие, к черту, съемки? При чем здесь Израиль?» Но она ответила на мой гневный взгляд едва заметным пожатием плеч, мол, сболтнула первое, что пришло в больную голову. Несмотря на полную несуразицу в нашем повествовании, главный менеджер прониклась к нам еще большим уважением, о чем говорил ее восторженно приоткрывшийся рот. Видимо, женщина любит Израиль.

– Чем же мне вам помочь? – спросила она, скорее, сама себя. – Постойте! Она ведь давала мне свой домашний телефон, он где-то здесь записан, подождите… – Она принялась теребить и перекладывать все бумажки, что лежали перед ней на столе. В укор ее аккуратности будет сказано, их водилось несметное количество.

Катька беспомощно воззрилась на меня. Я понимала ее печаль: сейчас Кравчук продиктует «представителям звукозаписывающей студии» номер Юрочкиной, который нам абсолютно без надобности. Но после этого нам придется уйти несолоно хлебавши.

Бразды правления в свои руки взяла я.

– Линда, думаю, нам не стоит торопить встречу с Юрочкиной.

Катьку аж передернуло: она терпеть не может имя Линда. Так ей и надо, будет знать, как плести всякую чушь типа студии с дурацким названием «Цена» (так переводится с английского price).

– Почему? – недоумевала Вера.

– Понимаете, один раз был такой случай. Мы пригласили к сотрудничеству один молодежный дуэт, уже подписали контракт, как тут выяснилось, что девушки не знают слова дисциплина, но мало того, что их вечно приходилось ждать в ущерб себе, так они еще оказались алкоголичками и токсикоманками! Перед начальством было жутко стыдно, это же мы их привели.

– Да, Майя, ты совершенно права, – отомстила «Линда». Мне вот не нравится имя Майя, и все тут.

– Я поняла, что от меня требуется. Вы хотите, чтобы я рассказала про Ангелину?

– Да, Майя именно это и имела в виду.

Зачем она все время повторяет это имя?

– Да, Линда, именно это, Линда, я и хотела сказать. Поэтому, Вера, мы с Линдой и обратились к вам, Вера. Вы, Линда, очень нужны нам с Ангелиной. То есть с Верой. Ой, простите, наоборот, вы, Вера, нужны нам с Майей. Тьфу ты, господи, с Линдой! – выкрикнула я и стукнула по столу. Ненавижу заговариваться. – Фу-у, получилось наконец.

– Ну что я могу рассказать, даже не знаю. Мы не слишком тесно общаемся.

– Скажите, – вступила Катька. То есть Линда, – как часто Ангелина нарушала график работы?

– Да не нарушала она никогда. И не опаздывала. Просто два раза просила ее подменить, и все. Но предварительно всегда звонила.

– Припомните, пожалуйста, когда это было в последний раз, – заинтересовались мы. То есть мы с Линдой.

– В последний раз? Ну где-то три недели назад. Она даже пришла ко мне домой, а за ее спиной маячил какой-то мужчина. Ну и говорит, дескать, извини, но нам срочно нужно в столицу, в какой-то крутой ювелирный магазин. А на следующий день он надолго закрывался на реорганизацию в связи со сменой владельца.

– Что за мужчина? Муж?

– Нет. Это точно был не муж.

– Почему вы так думаете? – усомнились мы. Мы с Линдой. Ведь с кем еще Ангелина может куда-то ехать, кроме Юрочкина, из-за которого она бросила сногсшибательную карьеру?

– Она недавно на работу фотографии приносила из Турции. Муж у нее такой высокий, худой. А этот был такой… крепенький. Я еще тогда заинтриговалась, что это за мужик, раз не муж. Может, брат?

Катька зачем-то полезла в сумку, а я пристала, точно банный лист к интересному месту, к этому магазину.

– Не вспомните, что за ювелирный в Москве? Может, они станцию метро называли?

– Да нет. Я так поняла, что это «Даймонд» на Каширке. Это ведь самый крупный и широко разрекламированный торговый центр. Пару дней назад он вновь открылся, и теперь, говорят, цены там кусаются еще сильнее.

Я про Москву ничего не знала, поэтому на ее замечание никак не отреагировала, а Катька тем временем уже что-то нашла и протянула Вере.

– Он?

Женщина достала из кожаного футлярчика очки и, нацепив их на нос, взяла в руки фотографию Александра, заимствованную Катей у Натальи. Затем подняла на нас глаза поверх очков и, ни секунды не колеблясь, твердым, как скала, голосом произнесла:

– Да, точно. Он.

Глава 11

До «Даймонда» мы добирались почти два часа. Ювелирный отдел встретил нас сверкающими камнями, ошеломляющими ценами, многочисленными покупателями, шикарным интерьером и богатым сервисом, одним из представителей которого являлся симпатичный молодой человек лет двадцати, чьи глаза жадно перебегали с одной представительницы противоположного пола на другую, не зная, на чьей фигуре остановить свой взор. Я хотела сказать, не знал, пока не увидал Катерину, которая сегодня, кстати сказать, в своей новой мини выглядела гиперпотрясно. Та быстро врубилась в ситуацию и смело ринулась в атаку, не забывая при этом усиленно покачивать бедрами и томно вздыхать. Таким вот образом она и подкатила к этому продавцу, который ну прямо обомлел.

– Ах, не могли бы вы мне помочь? – спросила она с видом невинной овечки и принялась теребить верх и без того открытой донельзя кофточки, изображая пожар внутри. – Что-то сегодня так жарко…

– Безусловно! – ответил продавец-консультант Антон, как было обозначено на его бейджике, и, ненароком заглядывая за ворот Катиной кофты, зачем-то прибавил: – Для вас я сделаю что угодно!

– У меня есть одна проблема.

– Я весь внимание!

– Я живу с дядей и тетей. Семья наша очень обеспеченная. – Любитель дамского пола покосился на Катькин барахолочный прикид общей суммой в тысячу рублей, включая чулки и туфли. В глубине его глаз заплескалось недоверие. – Но в последнее время дядя стал к нам очень суров. Совсем не дает денег, говорит, их надо копить. Зачем, когда их и без того много? Нам теперь даже на нормальную одежду не хватает. – Недоверие сменилось жалостью и немного ужасом: как можно не одевать такую девушку? – Мы не верили, что он их копит, узнали, это просто отговорки. Соседка утверждает, что у дяди завелась любовница, которая и тянет из него все деньги. – Молодой человек закивал: да-да, такое бывает. – В подтверждение этому я случайно обнаружила в дядиных документах чек вашего магазина на довольно большую сумму. Может быть, вы вспомните, что и кому покупал дядя? Это было три недели назад, – завершила свой очередной любовный роман подруга и вновь полезла в сумочку стоимостью двести сорок пять рублей (пять рублей ей сбавили «за красивые глаза», как сказал продавец-мужчина). Ей бы стать писательницей!

– Сделаю все, что в моих силах! – заверил Антон. – У вас сохранился чек?

– К сожалению, нет, – с болью за все отечество ответила подруга. – Но у меня есть его фотокарточка. Вот, взгляните.

– Это ваш дядя? Молодой такой, даже не знаю… Хотя нет… Ну конечно! Вспомнил! – Кажется, он обрадовался еще пуще нашего. – С ним была женщина, молодая. Ой, простите, – осекся продавец.

– Ничего, я догадывалась. Как она выглядела?

– Вам повезло, я хорошо запоминаю женщин. – Ой, да неужели?! – Она была темноволосая, невысокая, вам по плечо будет, – обратил он на меня внимание. Я уж думала, что прозрачная. – Кстати, а вы подруга? – Вот те раз! Оказывается, я тоже очень ничего! – Или сестра?

– Тетя.

Это заявление его ненадолго деморализовало. Затем он продолжил описание «моей соперницы»:

– Она полная была. Я вообще предпочитаю худеньких. Еще голос неприятный. Гнусавый такой. Впрочем, кому-то, может, и нравится!

– Что они купили? – напомнила о себе Катя и на всякий пожарный случай наклонилась, якобы поправить застежку на туфлях.

– Потому я их и запомнил! Дело в том, что мы уже долгое время не можем продать одну вещицу – очень вычурное ожерелье из сапфиров. На вид – так себе, а цена – закачаешься! Сейчас я вам покажу. – На глазах у изумленных потенциальных покупателей и других консультантов он подскочил к центральной витрине и ткнул пальцем в реально отвратительную вещь, в ней только на панель.

– Правда ужас? А ваш дядя углядел и надумал купить. Некоторые состоятельные мужчины не разбираются в изысканности и готовы купить то, что первым бросается в глаза. Я уж понадеялся сбагрить наконец это сапфировое безобразие и получить законную премию, но увы! Дама оказалась утонченной и, обозвав выбранное мужчиной ожерелье полнейшей безвкусицей, отвела его к боковой витрине, заявив, что углядела кое-что получше. Вот так!

– И что они в итоге купили?

– Золотой браслет с россыпью изумрудов. – Мы присвистнули. Знала я, что дела у Крюкова шли хорошо, но чтобы настолько? – Да, это действительно была симпатичная вещица.

– Вы ничего не можете еще припомнить? Вероятно, он как-то называл свою спутницу? – пора было расставить все точки над «i».

– Называл, конечно. Но разве я сейчас вспомню?

Тут Катерина решилась на отчаянный шаг. Сказав мужчине: «Всего доброго», – она направилась к выходу и при этом так вильнула задом, что случайно попавшийся на пути ее бедра старик улетел на несколько метров в сторону, приложившись физиономией к витрине, той самой, за которой надолго прижилось сапфировое ожерелье.

На продавца было жалко смотреть. Когда Катька дошла до дверей, которые послушно перед ней разъехались в стороны, выпуская на этаж, Антон, не желая терять женщину своей мечты, подпрыгнул и выдал:

– Я вспомнил! Вспомнил, как он назвал ее! В тот момент, когда она позвала его к боковой витрине!

Подруга в один прыжок очутилась рядом с нами.

– Имя! Назови мне имя! – вопрошала она, будто бы являлась покоренным Миледи фанатиком из «Трех мушкетеров».

– Антон. А вас как зовут, прекрасная мадемуазель?

– Линда, – приняла игру Любимова. – Меня зовут Линда. А как зовут любовницу дяди?

– Нет, ее звали точно не Линда. – «И не Антон», – думала я, что он добавит, но ошиблась. – Вы поужинаете со мной?

– Что? А, ну да, разумеется! Так как ее звали?

– Ее имя тоже редкое. Ее зовут… А когда?

– Что это за имя? – изумилась Катя, ожидая услышать «Ангелина». А тут нагло подсовывают какую-то «Акогда».

– Нет, когда вы со мной поужинаете?

– Ах, это. Да прям сегодня! Вы до скольких работаете?

– До восьми! – обрадованно воскликнул Антон.

– Вот тогда и поужинаем. Я приду в восемь. Так как ее имя?

– Точно на «а». Вроде Анжелика.

– Может, Ангелина? – хором переспросили мы. Хотя это противоречило нашей легенде: откуда нам знать, что не Анжелика, а именно Ангелина? Но продавец не заметил нашей оплошности.

– И вправду! Сто пудов! Он еще говорит ей: «Где, Ангелин, покажи», – когда она потащила его к боковой витрине.

Подруги издали победный клич, из-за чего все посетители разбежались кто куда, затем кинулись друг дружке в объятия и расцеловались, после чего, довольные и гордые собой, отправились на выход. Все встало на свои места, а именно: любовницей Крюкова была жена его сводного брата Ангелина. А Ленусик с телефоном из кармана пиджака, выходит, относится к чему-то иному. Возможно, у Крюкова их было будь здоров, этих любовниц.

– Линда! – окликнул Катю продавец. – Вы правда придете?

– Естественно! – последовал ответ.

На улице, когда мы уже подходили к метро, мне вдруг вспомнилось лицо Антона, такое грустное, жалостливое и верящее, когда он умолял мою подругу с ним поужинать.

– Кать, ты на самом деле собралась с ним поужинать?

Она тут же остановилась как вкопанная и посмотрела на меня точно на завсегдатая психбольницы:

– Ты что, совсем ку-ку?

Следующий день принес два сюрприза: приятный и не очень. С какого, как говорится, начать? Короче, хороший – это то, что температура не по-майски поднялась до отметки в двадцать восемь градусов. Плохой – по этому поводу устроили субботник вместо двух последних лекций. Посреди недели. Субботник. Ну и логика у ректора!

В общем, под лучами испепеляющего солнца студенческие группы разбрелись по участкам, оговоренным ранее, и принялись работать мусорщиками. Но мне-то не в новинку копаться на помойке! Участок, надо заметить, нам достался аховый, и всю дорогу ругающая на чем свет стоит институт и его ректора за то, что нас заставляют вкалывать за здорово живешь, Танька, увидев его, участок, протяжно завыла. Двор состоял из пяти полуразвалившихся трехэтажных домиков, живущие тут люди были настолько ленивы, что свой мусор вываливали прямо из окон во двор, который смело можно было назвать самой настоящей свалкой.

Поругавшись для приличия минут пятнадцать и выслушав оправдательные речи заведующего кафедрой, сопровождавшего нас сегодня, мы приступили к работе.

Где-то через час изнуряющей каторги я выбилась из сил, Танька устала еще больше и прямо на глазах сдувалась, словно воздушный шарик, мало-помалу выпускавший через неплотно завязанный узел наполнявший его гелий. И в тот момент, когда газа оставалось менее трети, она шепнула мне:

– Знаешь, где бабка с дедом живут?

Я не знала. Посему покачала головой.

– Через дорогу отсюда. Ах, если бы ты могла себе представить, насколько я устала! – не без пафоса воскликнула она, умоляюще заглядывая мне в глаза. Во всем, что касалось Грачевой, я была далеко не дурой и сразу сообразила, чего от меня требуется.

– Ладно уж, беги. Отдохнешь. Я тебя прикрою.

Татьяна аж подпрыгнула от радости:

– Образец, ты человек!

На этом мы разделились: Рыжая сделала вид, что идет по следам бросавшего на каждом шагу то обертку от жвачки, то пачку от сигарет, то банку от пива, время от времени нагибаясь, чтобы это все собрать (но на самом-то деле она шла к дороге), а я направилась в совершенно противоположную сторону, помышляя примкнуть к Димке Мишину: вдвоем-то веселее.

– О, Юлька, гляди, че они, гады, повыбрасывали! – заметил меня Димка, единственный в группе, кто всегда обращался ко мне исключительно по имени. – Это ж почти новехонькая звушка! – «Звушкой», надо полагать, Мишин кличет компьютерную звуковую карту. Он поднял ее и с интересом повертел в руках. – Зырь сюды, тут еще «клава» валяется, правда, вконец раздолбанная, но пару винтиков можно себе вывернуть!

– Да, настоящий кладезь для современного компьютерщика-электронщика! – одобрила я местечко, внимательно разглядывая старенькую клавиатуру под ногами, на которую Мишин и положил глаз. Внезапно мой взгляд выхватил из кучи компьютерного хлама, валявшегося вперемежку с корягами и ветвями деревьев, симпатичную розовую тапочку с такого же цвета помпончиком на ней. Дивясь про себя, я сунула ее в захваченный из дому специально для этих целей большой черный пакет. Тапочка была совершенно новая! Какой дурак выкинул ее из окна, да еще и в единственном экземпляре? Впрочем, через два шага стало ясно, что предположение об обеспаренности этой домашней обуви было неверным, ибо рядом с выброшенным кем-то старым холодильником среди травы и ветвей что-то розовело. Подойдя ближе и пригнувшись, я смогла констатировать, что этим розовым была сестра-близнец предыдущей тапочки.

– Дим, помоги мне оттащить холодильник.

– Да ну! Зачем тебе это надо?

Шутка ли – я сама не знала зачем.

– Мы же должны мусор собирать!

– Ага, ты его в пакет положишь? Или так, под мышками носить будешь? – прикалывался он.

– Ну, может быть, под ним есть мусор!

Короче говоря, я его уговорила, мы обступили холодильник с двух сторон и поднатужились. Ничего не вышло.

– Довольна? Ничего не выйдет, он слишком тяжелый.

– Я так просто не сдамся! – выдала я, Димка покрутил у виска пальцем, а я отправилась искать Ивана Валерьевича и просить у него помощи. Тот подозвал еще одного парня из нашей группы. Втроем с Мишиным они ловко справились с холодильником и, немного жмурясь то ли от солнца, то ли от усилия, поволокли его в сторону. Я восторжествовала: путь к заветной розовой тапке был открыт! Они должны воссоединиться! С этой мыслью я сделала шаг вперед и наклонилась за ней. Теперь ветки, придавленные громоздким бытовым прибором и перекрывавшие доступ к цели, можно было легко отодвинуть. Но вместо этого я пронзительно заорала: вышеописанная тапочка, оказывается, присутствовала не сама по себе, в отличие от первой, а на ноге. Нога эта принадлежала туловищу, которое, в свою очередь, принадлежало той самой девице в сиреневом платье из кафе. Тело было забросано бесчисленными ветками и фантиками, словно оно тоже относилось к разряду помоечных вещей, выкидываемых из окна по причине безнадобности, но даже сквозь сучья можно было разглядеть, что на сей раз детектив была не в сиреневом, а в бордовом, и это был, похоже, пеньюар. Руки были неестественно вывернуты, голова покоилась на какой-то железяке лицом вверх. От длинного тонкого носа к подбородку вела полоска запекшейся крови, широко распахнутые красивые прозрачные глаза смотрели невидящим взором куда-то в небеса. Без сомнений, молодая женщина была мертва.

И тут почва медленно, но верно поплыла у меня из-под ног…

Из обморока меня вывел один из оперов, до приезда которых я, бедная, несчастная и никому не нужная, так и валялась на земле, в груде хлама. Причина в том, что в суматохе обо мне просто забыли. А в чувство он меня привел одним недовольным замечанием:

– Что ж вы наврали? По телефону сказали – один труп, а на деле-то их два!

Я резво вскочила на ноги и на всякий случай решила потрогать опера, чтобы убедить в своей полной живости-здоровости. Мент уже успел отвернуться от меня к трупу девушки из кафе, потому подходить пришлось сзади. Машинально обернувшись на постукивание по плечу и вдруг увидев перед собой «второй труп», он резко дернулся в противоположную мне сторону и со словами «чур меня» принялся самозабвенно креститься, при этом наступил на еще не убранную нами банановую кожуру и в результате очутился прямо на теле детектива. От удара ее рука подпрыгнула вверх, но по физическому закону всемирного тяготения снова опустилась, на сей раз на лицо оперативнику.

Тот завизжал подобно бабе и вскочил на ноги.

– У вас тут трупы бегают! – с безумными глазами сообщил он нашему завкафедрой и с подозрением покосился на меня, но нарвался вместо ожидаемого сочувствия и страха на здоровый ребячий смех. Поняв, что произошло, он обиделся и погрозил нам пальцем: – Эх… Нехорошо!

Через некоторый период времени я вновь сидела перед Акунинским в его кабинете, по которому, признаться честно, успела соскучиться.

– Образцова, опять труп! Как не стыдно? – выразил он свое отношение к происшествию. Да, в человеке явно присутствует редкостное чувство юмора. Он так говорит, как будто я специально их ищу.

– Борис Николаевич, а разве она не выпала из окна? Ее что, убили?

– Откуда знаешь, что убили? – прищурил один глаз следователь.

– Иначе бы я тут не сидела, – проявила я чудеса логики.

– Верно. Преступник обставил все так, словно она выпала из окна и ударилась затылком о металлический предмет, которых на участке, точно собак, что и повлекло за собой смерть. Но так могло показаться лишь на первый взгляд. В ходе выполнения экспертизы выяснилось следующее: ее ударили сзади каким-то тяжелым тупым предметом, затем, уже мертвую, скинули вниз. А потом преступник, или его сообщники, или кто-то еще, забросали тело ветками и придавили каким-то тяжелым предметом, чтобы скрыть, – это установили эксперты. Затем этот предмет с тела переместили, так как оперативники его на трупе не нашли. Вот такие пироги.

– Пироги? – мне сразу захотелось есть.

– Да. Ну рассказывайте, Юлия Сергеевна, при каких обстоятельствах вы обнаружили очередной, – он сделал особое ударение на слове «очередной», словно их было не два, а все восемьдесят, – труп.

Я решила не обращать на его колкости внимания.

– Ну иду я, значит, себе, никого не трогаю, фантики собираю и вдруг натыкаюсь на тапочку.

– Какую, позвольте, тапочку? – по обыкновению, перебил он даму.

– Обычную розовую тапочку с пушистым помпоном. А тут еще эта громадина! Зараза! Сколько мы с ним натерпелись!

– Погоди, что за громадина? С кем натерпелись? Ты о чем?

– Ну он на ней лежал. Сверху.

– Кто на ком лежал? Что за пошлости?

Какие пошлости? Он что, с ума сошел?

– Холодильник на ней лежал, не мужик же! Вы же сами говорите, что тяжелый предмет был. Нет, потом, конечно, и мужик лежал, мент который.

Акунинский не сдержался и, обругав последними словами, выставил меня за дверь. Но спустя пять минут остыл и, выйдя в коридор, где я дальновидно осталась сидеть на том же стульчике, где ранее сидел Хрякин, пригласил войти. Оказалось, что ему только что звонили: установили личность убитой. И сейчас он задал вполне прогнозируемый вопрос:

– Ты знала Колесникову Елену Олеговну?

– Кого? – искренне не поняла я сначала.

– Ту женщину, труп которой ты обнаружила. Разумеется, ты, и никто другой. Почему все время ты?

– Так на какой вопрос мне отвечать? – строго спросила я.

Он вздохнул.

– На первый.

Ну вот, приехали. И что прикажете делать? Если сознаться, что я ее однажды уже видела, нужно будет рассказать, где и при каких обстоятельствах. Это означает одно – подставить Колю. Он даже сотрудников банка боится. А если информация о частном расследовании дойдет до Федоткина?

Внезапно меня посетила мысль, от которой я похолодела градусов на двадцать. В последний раз я видела Николая перед встречей с этой Колесниковой. Теперь она мертва. А Хрякин не явился на стрелку к магазину. Господи, что с ним? Что с ним случилось? Боже, сделай так, чтобы он был жив!

– Юля, что произошло? Ты вся побледнела! – перепугался за меня Борис Николаевич. – Тебе плохо?

Да, плохо. Так плохо, как ты даже не можешь себе представить. Именно плохо, если так можно назвать тот непостижимый, неописуемый ужас, что охватил меня в ту минуту. Страх за жизнь любимого человека. Но тебе я об этом не скажу, все равно не поймешь.

– Нет, – еле слышно прошептала я. – Со мной все в порядке.

– Ты знала покойную? – еще раз задал он свой тупиковый вопрос.

– Нет, – опять-таки произнесла я.

– Может, просто видела когда-нибудь? Ее лицо ни о чем тебе не сказало?

– Нет, – повторила я и почувствовала, как запылали щеки. Да, не умеешь достоверно врать – не берись.

– Ладно, вспомнишь что важное – доложишь. Иди. А то какие-то тапочки, холодильники, менты…

Своим горем я могла поделиться только с одним человеком, к нему я и держала путь. Но для начала позвонила маме на сотовый.

– Ты чего так долго? – удивилась мать. – Дополнительные лекции?

– Да нет, у нас субботник был, мы не учились.

– А почему тогда так долго? – разволновалась она. – Что-нибудь случилось?

– Ну как сказать… Я труп нашла. Опять, – похвастала я.

– А-а, труп… – протянула мама. – Я уж думала, что-то серьезное случилось!

Вот так. Получается, трупы в нашей стране перестали считаться чем-то особенным. Скоро будут на каждом шагу валяться, не дай боже, конечно.

– Ты че такая бледная? Полотном в кинематограф заделалась? – поразилась Катя цвету моего лица, но мне было не до шуток. Выпив чашку горячего чая и не забыв поклацать об нее зубами ввиду напавшего на меня озноба, принялась делиться своей бедой.

– Ага… Стало быть, вы наняли детектива, и ее тут же убрали. Интересно, – вдарилась в размышления Катерина. – Чего ж ты своему Хрюшкину не позвонишь?

– А я знаю его телефон?! – И заревела.

– Нет, он что, не звонил тебе никогда?

– По мобильнику нам не удалось пообщаться, – размазывала я слезы по лицу, ощущая на губах их соленый вкус. – А на домашнем определителя нет.

– Ладно, не рыдай, найдется он. Живет хоть он где, знаешь?

– Знаю! – обрадовалась я.

Катя сделала последний глоток и отставила кружку.

– Ну так пошли! Какой адрес?

– Адрес? Адреса я не знаю. Он показывал мне свой дом, когда мимо проезжали. – Я вытерла рукавом слезы.

– Ну и где этот дом находится? – вздохнула подруга.

– НЕ ЗНАЮ! – Я завыла в голос, точно героиня кинофильма «Москва слезам не верит», потерявшая своего Гошу. Или Гогу. Или Гору, или Жору…

– Так, все ясно. Принц исчез на своем «бумере», не оставив своей Золушке ни адреса, ни телефона, ни места работы.

– Знаю! Знаю место работы! – снова обрадовалась. – Банк «Тэмпо»!

– Это который Грачевых разорил? Понятненько. Где ему еще такому хитрому работать? – Я возмущенно сцепила кулачки, готовясь бороться за честь возлюбленного. Катька махнула на меня рукой. – Ладно уж, чего с дурами спорить. Где он есть-то, этот банк? На какой улице, знаешь?

– Нет, конечно. Откуда?

– Ясно. Что ты вообще думаешь по этому поводу? – Я выразительно закатила к потолку глаза, показывая тем самым, что ничего хорошего об этом не думаю. – Да уж, ситуация… Я начинаю за тебя беспокоиться. Здесь явно прорисовывается цепочка: Хренов – Образцова – Колесникова. Два крайних звена сняли. Остается только… кто?

– Боже мой! – Я вскочила со стула.

– Вот и я об этом!

– Только я-то не об этом! Это восклицание – не испуг за собственную шкуру, а крайняя степень недоумения! Я и без того за него волнуюсь, а ты так говоришь «сняли звено», будто бы… будто бы… – Я долго не могла произнести это слово, наконец: – Его убили! А ты так говоришь, словно это ерунда!

– Уж извини, для меня Хрюкин – ерунда, а вот ты – нет. Посторонних лучше в дом не пускай и по темным переулкам не броди. На крайний случай…

– О! – нашла я решение, не дав Катерине объяснить, что мне следует делать на крайний случай. – Я поняла, где его искать, я сообразила! Наконец! – подпрыгнув от счастья до потолка и задев балдой лампочку в цветастом абажуре, сообщила я подруге, таращившейся на меня если не с испугом, то с сильным волнением. – Дай сюда телефон! – прикрикнула на нее, чтобы вывести из ступора и заставить шевелиться.

А звонить я собиралась Наташке. По моим скромным представлениям о семейной жизни, лучший друг мужа почти всегда друг жены. О друзьях почти всегда знают, что с ними или хотя бы точный адрес с номером телефона.

– Але, – весьма грустно пропели в трубке.

– Наташ, это Юля.

– Юля? Привет. У меня недавно Катя была.

– Я знаю. Я от нее звоню.

Катька подавала мне какие-то знаки руками, но я ее игнорировала. Сейчас фиг поймешь, что ей было надо: то ли она не желала, чтобы я интересовалась у Натальи, где Хрякин, то ли она меня не поняла и хотела выяснить, зачем я звоню Наталье.

– Какие дела?

– Да вот у меня проблемка… э-э… м-м… Ты случайно не знаешь, где Коля Хрякин? Видишь ли, мы должны были встретиться, но он не пришел. Пропал.

Я не приготовилась к разговору заранее, поэтому изъяснялась немножко глупо. Но кого любовь делает умнее? Стучась в наш дом, она радует; попав туда, отупляет; покинув дом, чуть повышает иммунитет к боли и добавляет каплю мудрости в его общий интерьер. Самые сильные умы человечества, попадаясь на крючок Любви, теряли все: разум, честь, гордость и достоинство, друзей, семью и состояние – все… А тут я – не слишком умудренная опытом этой циничной жизни наивная девушка, студентка первого среднестатистического института. Уж кому-кому, а мне вступать в открытый бой с самой Любовью – только кур смешить. И сколько любовей должно пройти через мой дом, чтобы я могла похвастать опытом своей души? Явно не одна.

– Коля? – удивилась Наташка. – Ничего он не пропал. Я сама говорила с ним по телефону вчера вечером. А что у вас за встреча?

Вопрос мне не понравился.

– Встреча? Деловая. Я подумываю воспользоваться услугами его банка. – Наврав с три короба и пообещав временами позванивать, я распрощалась с Крюковой и повесила трубку.

Вот такие пироги, как сказал бы Акунинский. Выходит, ни первое, ни второе, а третье. Бросил. За что мне это?

Чуть пораскинув мозгами, я поняла, что смогу это пережить. Лучше пусть обманет меня еще тысячу раз, но будет жить долго и счастливо.

Глава 12

Около восьми вечера этого же дня раздался звонок. Я взяла трубку.

– Юлечка, – радостно произнес долгожданный голос, – ну наконец-то! Ты представляешь, у меня вытащили в магазине телефон! И как такое могло произойти? Я только-только вернулся из сервис-центра, мне восстановили SIM-карту. Хорошо, что я дублирую все номера в записную книжку, а то бы твой мобильный номер был бы для меня навсегда потерян. Кстати, я тебе сегодня два раза звонил на домашний, и вчера несколько раз. Твоя мама говорила, что тебя нет дома. Ты что, не хочешь со мной разговаривать?

– Что ты! Конечно, нет! – Ну мама! Как она могла забыть передать, что Он мне звонил?! Вот почему мой мобильный молчал – у мужчины моей мечты выкрали телефон вместе с SIM-картой.

У меня пересохло во рту. Он не бросил меня! Но что же тогда? Не дождался? Наоборот, не успел?

– Я позавчера ждала тебя два часа. Почему ты не явился? – позволила я себе обидеться.

– Это я не явился? – окрысился он. – Юля, это ты не стала меня ждать! Мы же договаривались!

– Я ждала! У магазина, как ты и сказал. – Что же это творится? Может, я ненормальная и пережила посещение глюка?

– У какого магазина ты ждала? – уже спокойнее спросил он, поняв, что за мной также нет вины в сем недоразумении.

– Магазин «Продукты». Тот, что через дорогу.

– Господи, Юля, какие продукты? Магазин через дорогу – это «Рамстор». А твои «Продукты» – это так, ларек. Я ждал тебя дольше часа. У «Рамстора». Даже внутрь зашел, думал, ты там. Тут-то у меня телефон и вытащили, гады.

– «Рамстор» – это торговый комплекс, а не магазин! Впрочем, кому что по средствам: для тебя, видимо, это всего лишь магазин.

– Прости, это я виноват. Надо было уточнить, что за магазин. Но мне на ум не могло прийти, что огромный «Рамстор» можно спутать еще с чем-то!

От этих слов у меня словно камень с души свалился. Вот те раз! Ни первое, ни второе и ни третье. Он всего-навсего ждал меня у другого магазина. Цирк настоящий! А я-то себе напридумывала: халат, попкорн, блокбастер…

– Где ты была весь день?

«Ага, уже право собственности предъявляет!.. Ура!» – счастливо подумала я.

– Ой, Колечка, тут такое случилось! Представляешь, я труп нашла на свалке! Той самой специалистки по расследованиям, которой я папку отдала.

– Что-о?! Ты обалдела, какой еще труп?!

– Мертвый, – вздохнула я. – А ты не знал, что ее убили? Прости, мне жаль, она же вроде твой друг…

– Выходит, она мертва? Ты ничего не путаешь, ты ведь видела ее всего раз?

– Нет, – отвергла я эту возможность. – У меня хорошая память на лица.

– Господи, ужас какой… – Я отчетливо представила, как Николай беспомощно проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть это событие, точно дурной сон. Сразу захотелось его пожалеть.

– Колечка, не переживай, все наладится! Вы так хорошо дружили?

– Да не то чтобы… Просто знакомая… Но дело-то в том, что мы, оказывается, вышли на верный, но опасный путь. Что же нам делать?

Мне так понравилось это «мы», что я готова была поделиться с ним всеми своими тайнами и, хотя дала себе обет не рассказывать об этом, все же сообщила:

– Коль, извини, но я ходила в банк Федоткина вслед за тобой.

– Что? Зачем?

– Я тебе в тот раз решила не говорить, потому что ты мне вроде как запретил, – кинулась я оправдываться. – И вот что интересно. Федоткин-то получил эту премию! Хотя еще не июнь.

– Ты уверена? С чего ты взяла?

– Когда я была в приемной, там вешали плакат. Когда ты выходил из его кабинета, разве не заметил?

– Нет, Юль, – вздохнул он, – я был так поглощен своими невеселыми думами, что по сторонам как-то не смотрел. Но как ты попала в приемную?

– Тебя долго не было, и я разволновалась. Выдала себя за другого человека. Короче, это все не важно. Ты можешь выяснить, когда было награждение предпринимателя года?

– Могу, но зачем? Такого человека лучше за версту обходить. Я к нему сунулся якобы с деловым предложением, а сам решил приглядеться, как у них дела идут. Так он мне на-гора выдал бизнес-план нового проекта, совместного с нашим банком! Я с умным видом полистал… Юля, такая вещь готовится несколько месяцев! Ты понимаешь, он словно знал, что конкурентный банк скоро останется без своего владельца! Так что выбрасывай это все из головы!

– Видишь ли, мы с Катей продолжили расследование, – призналась я. – И выяснили уже одну интересную вещь насчет любовницы Александра. Так что полностью выбросить из головы не получится.

– Ты сведешь меня с ума, честное слово! Юля, мы же договаривались! Мне что, перестать тебе верить? – «Нет-нет, только не это!» – забилось у меня в голове. – Это же опасно! – продолжал тем временем гневаться принц. – Вдруг что-нибудь с тобой случится? Как я буду с этим жить? – «Как я буду жить, если с тобой что-нибудь случится?» Вот это да! Я ему небезразлична! – Знаешь, что сделаем? Пообещай мне прямо сейчас, нет, поклянись, что бросишь это занятие! Или я… я… убью твою Катю! Уверен, что это она зачинщица!

– Не надо, только не Катю!

– Тогда обещай! – приказал он. Что ж, имеет право.

– Обещаю, – выдавила из себя я.

– Почему таким грустным тоном? Слушай, у меня тут дела возникли в районе Щукинска… Я должен уехать на выходные. – Уехать? Почему? Зачем? Только не это! – Нет, ну как же я тебя одну оставлю? Таких дел натворишь… Вот что. Поедем-ка вместе.

– Я? С тобой? – В такую удачу верилось с трудом. Неужели фортуне надоело демонстрировать мне свой, извините, зад и она повернулась лицом?

– Ну да. Ты как на выходных, свободна? Там озера, зелень, места красивые, поверь мне. У знакомых остановимся, у них коттедж, они комнаты сдают приезжим.

– Даже не знаю. Мне хочется, но отпустят ли родители? – В тот момент это беспокоило меня больше всего. Экзамены, расследование – все ушло на второй план.

– Отпустят. Ну так как? Давай мы завтра прибудем к твоему подъезду в пять, пойдет?

– Мы? – Все, это конец. Жена. А я так, в роли Вань-принеси-подай. Буду накрывать им на стол и стелить постель.

– Мы, – ничуть не смущаясь, подтвердил мои догадки Хрякин. – Я и «БМВ».

Я засмеялась, и мы простились. Когда ж я поумнею, господи? «Когда снимешь розовые очки», – ответил мне мерзкий внутренний голос, которого, кстати сказать, никто и не спрашивал. Это был вопрос в никуда, а не тебе, тупой голос!

Подходить сейчас к родителям было несподручно: у нас в гостях сидел бритый Палыч. Но в итоге я плюнула на него и прошла на кухню.

– Добрый вечер, Юлечка! – пропел Вован и почесал лысый затылок. Вернувшись от Катьки и услышав с кухни знакомый бас, я посчитала за благо не показываться ему на глаза и сидела все это время в комнате. – Как поживаешь? Не собираешься на выходные в обезьянник на тусовку? – Папа залился хохотом, оценив юмор гостя, а я обиделась. – Или следующей целью посещения намечается вытрезвитель?

– Не угадали. На выходные я отбываю на озеро с молодым человеком. – Папа тут же перестал гоготать. Так вам всем, получите! – Кстати, вы его неплохо знаете.

– Ты все-таки с ним встречаешься? – Бритый даже не попытался скрыть своего разочарования, приправленного для остроты обидой.

– О-о, каждую ночь! – восхищенно закатив к потолку серые глазки, таящие в своей глубине неописуемые воспоминания, обрадовала его я. – Ах, какой мужчина!

Лещенко чуть не заплакал.

– Я тебе щас дам каждую ночь! – злобно пригрозил отец и выставил вперед внушительный кулак.

Мать испугалась назревающего конфликта и, тихо поднявшись, вышла со мной в коридор.

– Мусечка, ты ничего не забыла мне сказать? – ехидно спросила я, ринувшись в бой. – Может, мне кто-нибудь звонил во время моего отсутствия?

– Ах да! Твой этот – как его? – Николай! – вспомнила она. Немного поздно, я нахожу. – Он и вчера звонил.

– Ах да! – передразнила я. – Вспомнила! Между прочим, это было очень важно! Так важно, что у тебя есть только один шанс загладить свою вину.

– Какой? – заинтересованно хлопнула она глазами.

– Уговорить папу отпустить меня в Щукинск на озеро.

– Хорошо, я попробую.

Итак, дело сделано. Авторитетный папа может послушаться лишь одного человека на планете – мою маму. Если она всерьез возьмется за спецзадание, то уик-энд, проведенный с мужчиной моей мечты, мне обеспечен.

Занятий в институте не было, только репетиция предстоящего мероприятия – двадцать пятого мы проводим игры «КВН», – и домой я вернулась в половине одиннадцатого, однако Любимова уже сидела на моей кухне, и они вместе с мамой пили чай.

– Ну ты даешь! Во сколько же проснулась? – подколола я подругу, присоединяясь к чаевничеству. – В десять?

– Без десяти. Оделась, подкрасилась и вперед – к тебе, охранять! А то вокруг тебя количество трупов растет буквально по часам.

– По будильнику проснулась-то?

– А то! – Катька шумно отхлебнула горячий чай. – До меня дошли слухи, что прекрасный принц вернулся?

Они с мамой весело хмыкнули. Это значит что, коалиция? Против меня, да? Короче, чтобы сравнять число противников, я отправила маму в магазин за конфетами. Когда за ней закрылась дверь, начала выбалтывать подруге все подробности моей недавней беседы с Хрякиным.

– Значит, где, говоришь, он ждал? У «Рамстора»? Там неподалеку действительно имеется «Рамстор», но немного во дворе, и если он действительно ждал тебя там, то никак не мог увидеть у продуктового, по крайней мере без бинокля и не зная точно, куда смотреть. Может статься, что он и не врет.

– Конечно, не врет! – уверенно заявила я. – Как считаешь, в чем мне ехать?

– Ну уж не в джинсах и свитере! Надень что-нибудь приличное, скажем, вечернее платье! – Катя, разумеется, шутила, но я, будучи влюбленной балдой, не поняла юмора и в порыве энтузиазма одним прыжком достигла гардероба в комнате, раскрыла несчастный и принялась ожесточенно потрошить.

– Вечернее, вечернее… – как заклинание повторяла я, но так и не сумела найти того, что можно было бы классифицировать как вечерний туалет.

В общем, когда пришла мама, мы углубились в доскональное изучение моих тряпок, и тема конфет к чаю, став разом неактуальной, более не поднималась.

Внезапно зазвонил телефон. Не выпуская из рук любимые экземпляры одежды, которыми до этого трясла перед Катькиным носом, отстаивая их право быть надетыми в знаменательный час отбытия (а подруга усиленно протежировала незнамо откуда взявшиеся в моем вроде как гардеробе короткую юбку и ярко-красную кофточку на молнии), я ответила абоненту, которым оказалась чем-то ужасно напуганная и встревоженная Наталья.

– Юля, ты? Юля…

– Что, что стряслось?

– Юля… меня убьют! – Вот так заявленьице! Я раскрыла рот, Катька приблизилась и принялась вслушиваться. – Пожалуйста, ты можешь приехать? – донеслось до наших ушей.

– Что с ней? – спросила меня шепотом Катя, но я помахала пальцем у лица, показывая этим, что и так плохо слышно, не мешай.

– Наташ, с чего ты взяла, что тебя хотят убить? Тебе угрожали?

– Да. Я… я не могу говорить. – Она расплакалась. – Пожалуйста, приезжай!

В барабанную перепонку ударили омерзительные короткие гудки: Наталья зачем-то повесила трубку.

– Наташ! Наташ! – напрасно кричала я им, но они не желали издавать ничего, кроме коротких бесконечных «У, у, у, у».

– Едем! – подтолкнула меня к действиям Катерина, мы схватили сумочки и пулей вылетели из дома.

Подбежав к остановке, стали нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, мысленно подгоняя автобус. Но он не жаждал нас слушать.

– Давай пешком, – предложила подружка. Ехать было всего три остановки. – Когда еще будет этот автобус!

– Давай, – согласилась я, но в результате получилось не пешком, а бегом. Спринт по дороге длился всего две минуты, после чего Катька, схватившись за грудь, остановилась и предложила бежать через переулок и дворами, так короче. И, не спрашивая моего на то согласия, схватила за руку и потащила в этот самый переулок, который на поверку оказался темным, пустынным и страшным. Сперва мы испуганно озирались по сторонам, затем решили, что среди бела дня ничего ужасного с нами не случится, а вот с Наташей – очень даже возможно, и пошли спокойнее. И тут нежданно-негаданно из-за поворота появилась потрепанная «семерка» с тонированными стеклами и, проехав нам навстречу на приличной скорости, возле нас затормозила, из нее вылезли двое парней, которые, не медля ни секунды, подбежали к нам с Катей и, зажав обеим рты своими потными ладонями, поволокли в автомобиль. Катька сопротивлялась как могла, пуская в ход и когти, и шпильки – самое эффективное оружие любой женщины, – за что и получила локтем под ребра. Я же была менее бойкой и позволила запихнуть себя в машину, следом – завязать глаза, однако активировала весь набор органов чувств (исключая по понятным причинам зрение) и внимание. Это дало некоторые плоды, в смысле я разжилась кое-какой информацией: похитителей (а я уверена, что насильственное пихание в машину и последующее «увезение» неизвестно куда можно расценивать как похищение) всего трое. Один был за рулем и раздавал указания (он был лидером шайки), двое сидели сзади, поставив нас на четвереньки к себе в ноги. Один из них сильно картавил, второй слегка шепелявил, будто прикусил кончик языка.

Катьке процесс завязывания глаз и сажания между сиденьями на четвереньки по душе не пришелся, и она принялась громко возмущаться:

– Че ты стряпаешь с моими глазюками, уродец? У меня ж тушь размажется!

Но мужчины не прониклись чисто женскими проблемами красоты.

– Саткнифь! – рявкнул тот, что шепелявил. Катька не поняла, что он имел в виду «заткнись», и продолжила общение:

– Как вы с дамами обращаетесь, свиньи паршивые?! Я вас в тюрьму засажу! У меня все прокуроры и судьи в друзьях ходят! – Послышался смачный шлепок. – Ой!

Похоже, он отвесил моей подруге оплеуху. Вот гад!

– Ах ты, лошадь полковая! С бабой дерешься, хрен безусый! – никак не могла угомониться Любимова, привыкшая, что мужчины с трепетом в сердце ловят каждое сказанное ею слово. – Да по тебе Кащенко плачет, психопат шизанутый! Я ж тебе…

В эту секунду Катька непредвиденно замолчала. Я очень удивилась, а потом испугалась: вдруг ее бесшумно умертвили? Но осязательным путем установила, что подругу заткнули элементарным кляпом.

– Отклоешь лот – получишь такой же, – пообещал картавый и заржал.

Ослушаться я не рискнула.

Ехали мы долго. Точно не могу сказать сколько, может, час, может, два: ввиду неудобного сиденья и опасения за свое здоровье (не за жизнь: хотели б убить – сделали бы это еще там) время могло тянуться гораздо медленнее, нежели при других обстоятельствах. Когда наконец остановились, над самым ухом услышала шепелявое «Сиди и сди!» – а по доносящимся звукам определила, что они схватили мою лучшую и почти что единственную подругу и куда-то, сволочи, потащили! Но предупреждение было напрасным: во-первых, от такой очень «удобной» езды у меня занемели все конечности и сбежать я попросту не смогла бы; во-вторых, я слышала, как вылезали двое, те, что сидели рядом с нами, а чтобы куда-то удалился третий – этого не было. Потому я решила слушаться, то есть сидеть и ждать. Появились они не скоро, до того времени я успела заскучать и с целью избавления от сего неприятнейшего состояния души стала приставать к водителю, собирая дополнительную информацию.

– А вас посадят, – ни с того ни с сего заявила я, не зная точно, есть ли кто в машине или нет, но твердо зная, что ежели кто и есть, то своей новостью я рушу его надежды о моей немоте.

– А вот и нет, – порадовал своим присутствием тот, что говорил нормально. – Доказать ничего не сможете.

Опять-таки не сможем, потому что не знаем их в лицо или по той причине, что они собираются в итоге от нас избавиться? Поди разберись. Наверно, все же первое.

– А вот и нет! – обнадежила парня я. – Хоть все это было внезапно, но мы вас хорошо разглядели и сможем составить ваши фотопортреты. Тем более у нас…

– Знаю-знаю, – перебил «нормальный», – вся прокуратура и суды в друзьях ходят. Кому вы нужны там?

Словоохотливый паренек попался. Но мне это лишь на руку.

– Мы свидетели!

– Хороший свидетель – мертвый свидетель, – парировал он, чем привел меня в неописуемый восторг. Выходит, второе? Они собираются нас убить? Надо что-то предпринять!

– Да ты знаешь, кто я такая? Подо мной не то что прокуратура, все Подмосковье ходит!

Нормальный даже поперхнулся от такого нелепого высказывания, но ничего не успел ответить, потому как вернулись те двое. Честно говоря, они мне меньше импонировали. Вспомнить хотя бы, как невежливо они схватили нас на улице, как обращались с Катькой! Уж лучше бы меня водитель тащил куда-то там, где на данный момент пребывает подруга.

– Че так долго? – спросил он недовольно. Ему не понравилось, что я оказалась так же болтлива, как и он сам.

– Да блыкалась, залаза! Еле доволокли! – Это был картавый, а шепелявый сказал мне:

– Фылесай! Сефелись!

Но не тут-то было: ни ноги, ни руки совсем не собирались меня слушаться, пришлось им самим приступить к выуживанию жертвы из автомобиля. Мне так не понравилась присутствующая при этом мероприятии грубость, что я высказалась:

– Не умеешь вытаскивать – передай это дело шоферу!

– Ох и ни фига себе! – отозвался на это предложение водитель, но я не сообразила, как это расценивать: то ли удивился, то ли был польщен, то ли и то и другое.

Те двое поржали и назло стали обращаться со мной еще грубее: волокли ногами вперед, как какого-то покойника, при этом голову мою держать никто не удосужился, она, несчастная, скакала то по каменным плитам, то по ступенькам, то по паркетному полу, так и норовя навсегда отделиться от туловища. Конечной точкой оказался какой-то грязный и местами дырявый линолеум (я успела его ощупать), где мое тело предалось временному и относительному покою, пока оба рылись где-то в углу. Наконец они вернулись к моей особе и связали веревкой руки за спиной, засим удалились.

«Интересно, где Катя? – Только я об этом подумала, как услышала какое-то шевеление поблизости. – Неужели крысы?»

– У, – отчетливо завыли крысы. – У! У-у!

Поняв, кто это, я успокоилась.

– Кать, это ты?

– У!

– Ты как?

– У!

– Я так же. – Интереснейший диалог. – Как думаешь, где мы?

– У, у, у-у!

– Я тоже не знаю. Нас убьют? – спросила я с тоской и неимоверно удивилась, услышав вместо ожидаемого «у»:

– Не убьют.

– Почему ты так считаешь?

– А я оптимитска!

– А где кляп?

– Выплюнула.

– Молодец!

– Знаю.

Воцарилось молчание.

– Кать, ты далеко от меня? – минут через пять, во время которых лежала неподвижно, спросила я.

– Рядом. – И менее уверенно: – Я думаю.

– Что нам делать? – Философский вопрос. Искать смысл в жизни, как вам такой ответ? Впрочем, я имела в виду конкретный момент.

– Для начала избавиться от повязок на глазах и веревок на руках.

– Отличная идея. Как мы ее воплотим в реальность?

– Не наглей! – разозлилась подруга. – Я что, по-твоему, все за нас двоих должна придумывать? Я и так придумала план действий, способ выполнения – твоя задача!

Я посчитала это справедливым (да, неплохо меня головой по полу постучали) и начала кумекать.

– Ну? Что-нибудь надумала? – через пятнадцать минут полюбопытствовала Любимова.

– Конечно! – не замедлила похвастать я. – Я придумала, как снять повязки.

– Чего же молчишь тогда? Выкладывай.

– Итак, пункт первый: найди меня.

– Хорошо.

Прошло полчаса… Еще полчаса… Еще полчаса…

– Ну где ты там?

– Не знаю, не могу тебя найти! Сама ищи, я устала. Только представь: с завязанными глазами, связанными за спиной руками, ползком, с больной башкой…

Значит, ее так же тащили, как и меня. Злодеи!

– Не расслабляться! Иска-ать! – вспомнила я, что являюсь дочерью военного.

В общем, с горем пополам она меня нашла.

– Все! – уткнулась подружка в мою спину. – Я здесь!

– Пункт второй: открой рот.

– Готово, – произнесла она как-то странно, видимо, и впрямь открыла.

– Далее – найди зубами узел той фигни, что у меня на глазах. – Почувствовав копание в своих волосах, продолжила: – Пункт четыре: тяни!

– Угу. – Она потянула куда-то вверх. – Все, Юль, ты гений.

– Как – все? Ты что, сняла?

– Ну да.

– Почему же я ничего не вижу? – тормозила я. Головой по плитам, все ж таки…

– Эх… Ты хочешь сказать, что бандиты, завязав нам глаза, забыли оставить включенным свет? – с наигранным ужасом произнесла Катерина. – Как они могли оставить людей с завязанными глазами без света?! Садисты! Он же им так необходим!

– Все, хватит издеваться! Пункт пятый и заключительный: поворачивайся ко мне спиной.

Тем же методом я освободила ее от повязки.

– Только как избавиться от веревок, я еще не придумала.

– А, пустяки, я придумала. Значит, так, пункт первый: найди какой-нибудь колюще-режущий предмет.

– Ага! И чем я, по-твоему, его искать буду? Языком?!

– Чем хочешь!

– Это нечестно. Давай будем вместе искать, – предложила я. Немного поколебавшись, она согласилась.

Глаза привыкли к темноте, и я смогла различить очертания некоторых предметов: вдоль одной из стен стройным рядом расположились высокие, наполненные чем-то мешки, в углу стоял допотопный проигрыватель на деревянных ножках, под ним валялась куча веревок. У противоположной стены располагался старый, ободранный диван и несколько стульев.

– По-моему, искать лучше так, – сказала Катька, поднявшись на ноги, подошла вплотную к стене, уткнулась в нее носом, и… вспыхнул яркий свет, заставив меня на секунду зажмуриться. – Погляди, я не размазала тушь? – задала давно интересующий ее вопрос Любимова, наклоняясь ко мне, все еще ничком лежащей на полу. Похоже, она ради своей туши и старалась! Это прям какая-то навязчивая идея!

– Отвали со своей тушью!

– Фи, как грубо!

Я предприняла попытку подняться.

– И даже не думай.

– Почему?

– Я углядела сундук под диваном. Думаю, там то, что нам нужно для выживания. Поскольку я уже на ногах, а ложиться со связанными за спиной руками мне как-то не улыбается, лезть придется тебе.

С помощью носа, ушей, ног и других неизвестных науке частей тела я сумела-таки вытащить на свет божий сундук, в котором обнаружились всякие слесарные инструменты. Используя напильник, зажатый в зубах, я освободила Катю от веревок, после чего она проделала то же самое со мной, только ей в связи с понятными обстоятельствами было гораздо проще. Я смогла наконец посмотреть на часы, о чем долгое время нахождения здесь мечтала. Половина третьего. Кошмар!

– За Наташку волнуешься? – Сказать по правде, я о ней успела забыть. Стыдно. Это не по-дружески. – Или?..

– Или, – подтвердила я ее догадки, разом упав в глазах подруги на уровень пониже пяток. – В пять мне надо быть у подъезда.

– Как ты можешь думать об отдыхе на каких-то там озерах, когда здесь черт-те что творится? – укорила меня подруга. Правильно сделала. – Ладно. Давай придумывай, как выбираться отсюда.

– Уже. – Я ткнула указательным пальцем правой руки в самодельный походный топорик, явивший нам свой лик со дна ящика. – Этим мы запросто справимся с хлипкой дверью. Знать бы, сколько у нас в запасе времени.

– Ух ты! – осталась довольна Катерина моей находкой. – А че ж мы напильником стругали? Дуры.

– Ага, дуры, попробуй возьми его зубами!

– Ну ладно. Давай действовать!

И мы начали действовать, орудуя и топором, и напильником сразу. Все оказалось сложнее, чем предполагалось, но в итоге мы справились и, как красивый венец истории а-ля Джеки Чан, вышибли дверь ногами.

– Ура! Свобода! – возликовали мы, выплывая в узкий темный подвальный коридор, но рано: сверху донеслись мужские голоса, затем – топот ног. Они услышали нас и побежали проверять, что мы успели наворотить за время их отсутствия.

Я испуганно попятилась назад, но Любимова не дала мне вернуться, схватив за руку и горячо зашептав:

– Ты что надумала? Сдаться без боя? Навсегда решила здесь остаться?

– Мы не успеем! – стояла я на своем, точно упершийся в стену баран, не оставлявший попыток пройти сквозь нее.

– Лучше смиренно сидеть в ожидании смертного приговора?

Слово «смертный» мне не понравилось, потому, мобилизовав все свои силы, я сама схватила Катьку и поперла нас обеих вверх по неосвещенной лестнице со скоростью реактивного самолета.

– Да не несись ты так! Я шпильки поломаю! – причитала по дороге Катя, но тут дверь, ведущая из подвала предположительно в дом, отворилась, что мы выяснили благодаря звуку и полоске света, упавшего на ступеньки (саму дверь мы не могли видеть, так как лестница была винтовой). Послышался голос шепелявого:

– Куда это мы намылились, слюски подсаборные? – Он сделал два шага вперед, прикрыв за собой дверь, но не плотно, и тонкого луча света хватило, чтобы разглядеть жутковатый серебристый блеск лезвия перочинного ножа.

– Ты кого шлюхами обозвал, проститут сутенерский? – взъерепенилась Катерина, останавливаясь, а я ткнула ее пальцем в бок, что, мол, сдурела?

Бандит замахнулся ножом, а где-то рядом раздались голоса двух его товарищей.

– Бежим! – завизжали мы с ней хором и ломанулись обратно, уповая на то, что сумеем как-нибудь забаррикадироваться в лишенной двери комнате стареньким диваном и мешками, но фортуна снова повернула к нам свой прелестный зад: бросившиеся вдогонку трое похитителей нагнали нас еще за три ступеньки до того помещения, и в следующий момент, почувствовав мощный удар по затылку, я отключилась.

Глава 13

Придя в себя от сильной головной боли, я ощутила под собой определенную вибрацию, из чего заключила, что снова нахожусь в машине, причем опять-таки в этом дурацком положении – на карачках с завязанными глазами. Сверху доносился неторопливый разговор троих похитителей, и потому я решила не объявлять пока о своем пробуждении, хотя голова болела немилосердно и так и хотелось за нее подержаться. Однако молчала я снова с пользой. Выяснились следующие факты: парни трудятся под каким-то авторитетом, вокруг которого и шла их неспешная беседа. Видимо, он и приказал нас похитить. Но зачем? И что за авторитет? Уж не Федоткин ли?

Неужели служащие банка раскусили псевдожурналистку? А хозяин, стало быть, решил подстраховаться и ликвидировать любопытную Варвару, пока что-нибудь не разнюхала. Или с помощью пыток выжать информацию, кто я и откуда.

Несколько минут ничего особенного не происходило, мы так и ехали в неизвестном направлении, а мужчины лениво переговаривались, как вдруг случилось нечто, после чего события стали развиваться стремительнейшим образом. Началось с того, что что-то близ меня осторожно зашевелилось, побрыкалось, в следующий миг что-то щелкнуло, меня обдало потоком свежего воздуха, кто-то взял мою руку в свою, дернулся, и в следующее мгновение я куда-то полетела, в конце больно ударившись коленкой и бедром о землю. Вскрикнув не то от боли, не то от испуга, я сняла повязку. Рядом со мной стояла довольная собой Катерина, потирая ушибленный зад.

Оказалось вот что. Незаметно для них сняв повязку, подруга дождалась поворота на дороге, при котором водитель вынужденно притормозил, и, пробравшись ближе к дверце, в нужный момент дернула за ручку, вывалившись наружу и не забыв прихватить с собой меня. Нам повезло, мы выбросились прямо перед постом ГИБДД. Те, видя такое дело, помахали жезлом «семерке», но ей было по барабану, она просто-напросто проигнорировала сигнал, проехав мимо. Их номер передали всем постам, но как стало известно впоследствии, когда добрые гибэдэдэшники связались с ними по рации, «семерка» оставила за собой право называться неуловимой, исчезнув с лица земли точно тень в полдень.

Нас приласкали, напоили чаем, сняли показания и бережно посадили на автобус.

Когда я подползла, еле ворочая ногами, к подъезду, Коля уже ждал меня.

– Ты откуда… такая? – вышел он мне навстречу.

– Сейчас расскажу, подожди только, зайду за вещами.

Дома налетели разгневанные родители:

– Где ты была? Почему в таком виде? Опять труп?

– Да нет, на сей раз похищение…

– Да? И кого вы с Катей похитили?

– Нас похитили! Ну ладно, некогда рассказывать, мне на озеро пора. Мам, ты собрала мне вещи?

– Собрала! – немедля среагировала мать и выставила в коридор увесистый пакет.

– Секундочку! – воспротивился отец. – Люсь, ты говорила, что это награда за положительные оценки и хорошее поведение, а я ничего пока хорошего не вижу. Не поедешь никуда! Мое последнее слово!

– Папа… – замялась я.

– Что?

– Дело в том, что он меня уже ждет на улице.

– Да? Ну лады тогда, – мгновенно сменил он гнев на милость. – Езжай, дочка. Я тебя благословляю. – Поцеловав в лоб, принялся за наставления: – Дорога предстоит дальняя, так что береги себя. Не делай глупостей! Мужики – козлы, им одно надо! И никаких «шампусиков», поняла?

– Да, папа, – смиренно произнесла я. Сейчас нужно быть послушной дочкой, а то передумает!

– Ну все тогда. – И кивнул матери, мол, можно уже.

Та, ловко переняв эстафету, кинулась ко мне на шею и с воплями «На кого же ты нас покидаешь…» зацеловала всю. Я безуспешно пыталась отстраниться.

– Ма, он же ждет!

– Ах, конечно-конечно…

Когда я спустилась, Николай вновь вышел меня встречать.

– У тебя что, всего один пакет? – изумился он, видимо, рассчитывал помочь с транспортировкой багажа.

Я кивнула на дамскую сумочку, висевшую на плече.

– Еще сумка!

– Ну это полностью меняет дело! – пошутил он, оглядев сумку размером в два спичечных коробка. Мы заселились в «БМВ». – Честно говоря, я рассчитывал как минимум на три здоровенных чемодана. Вы, женщины, такие! На два дня шмоток берете как на полгода – на все случаи жизни.

– Да я вообще аскет! – не преминула похвастать я.

– Можешь спать на сырой земле, пристроив под голову камень? – хихикнул он.

– А то!

Хрякин уже завел мотор, но тут в стекло с моей стороны кто-то постучался. Я вздрогнула и, обернувшись (до этого неприлично, но привычно в упор разглядывала прекрасное лицо своего кавалера), заметила бомжа Василия. Опустив стекло, поздоровалась.

– Привет, – ответил Василий и заулыбался. – Я хотел поблагодарить тебя.

– Да не стоит.

Тут я наткнулась на недовольно-недоуменный взгляд Хрякина: с кем ты общаешься? В ответ на его взор неопределенно махнула рукой. Пусть считает, что я ночами подкармливаю бомжей, предварительно светя им свечой в окошко. Незачем ему знать про помойку и камеру.

– Юль, если не секрет, почему нас выпустили из камеры? И что ты все-таки делала на помойке?

Ну вот, приехали. У моего бойфренда от этих слов вытянулось лицо и самопроизвольно отвисла челюсть.

– Да вот… случайно забрела…

– На помойку?! – воскликнул Хрякин.

Ну что теперь делать?

Бомж же решил продолжить беседу, решительно наплевав на то, что нам, вообще-то, давно пора уезжать. Беседу он продолжил излюбленным способом:

– Хочешь, поведаю тебе свою историю? Мне всего двадцать пять лет. А выгляжу на сколько? То-то же. В этом виноваты сволочи банкиры!

Этого Хрякин выдержать уже не мог. Выйдя из машины, преодолев пренебрежение, подошел к Василию и, брезгливо сморщившись, постучал указательным пальцем по его панамке. От неожиданности бомж подпрыгнул и стал поправлять съехавшую набок розовую в белый цветочек панаму с веселыми рюшечками по краям. У меня такая в детстве была, годика в два-три. Хотя, может, это она и есть? Вроде мы совсем недавно с мамой собирали мои старые детские вещи, чтобы выбросить за ненадобностью.

– А?..

– Гражданин, в чем дело? – возмутился «защитник». – Вы, пожалуй, обознались. Эта изысканная дама никогда не бывала в подобных местах. Так что идите себе…

Бомж испуганно затрясся и сбежал с поля боя. Коля вернулся в салон, завел мотор, и мы наконец тронулись.

«Изысканная, – трепетала я. – Он сказал – я изысканная!»

Интересно, что творится у него в душе?

– Черт-те что творится! – рыкнул он в ответ на мои мысли. Неужели я опять сказала вслух? Катастрофа!

– П…почему ч… черт-те что? – слегка заикаясь, взволнованно спросила я. Вдруг он скажет: «Подъезжаем к моему дому. Ты, пожалуйста, выйди, а то жена и трое детишек не поместятся!»

– Потому что жизнь такая! Черт-те что, а не жизнь. У тебя-то что стряслось? – Я кратко пересказала, не вдаваясь в подробности и с удовлетворением отмечая, что цвет лица Николая меняется с ракетной скоростью с нормального до зеленоватого в красную крапинку. Волнуется за меня! Принимает все, что со мной случилось, близко к сердцу. Моя боль – это уже и его боль. – Блин, вот… Я же говорил тебе! – рявкнул он так, что я оглохла на левое ухо. Ура! Он на меня уже рявкает!

– Но я ведь бросила расследование!

– Видно, забыла ИМ об этом сказать!

– Ну ладно, Коль, не сердись! Все же обошлось! – пристыженно оправдывалась я. – Слушай, может, повернем и заедем к Наташе?

– Я звонил ей днем. Плохи у нее дела. Какие-то отморозки требуют миллион «зеленых» якобы за то, что Саня когда-то занимал у них пятьсот штук, а вернуть не успел, и теперь набежали проценты. В противном случае грозятся убить. Запугали девчонку, козлы. Но я не думаю, что все серьезно, так ей и сказал. Мало ли уродов на свете? Нечем заняться, вот и пугают. Бедная девочка, на себя не была похожа.

– Да, я тоже, услышав ее голос, не на шутку перепугалась. Тебе удалось ее успокоить? – спросила я, думая совершенно об ином. Девочка! Какая она тебе девочка? Наташка небось старше тебя, дурень малолетний! Это меня ты должен девочкой называть!

– Да вроде.

– Коль, а сколько тебе лет? – додумалась я спросить человека, за которого практически уже собралась замуж. Впрочем, назови он сейчас трехзначное число, я бы не передумала.

– Двадцать восемь.

– А Наташе?

– Тридцать. По-моему.

Я ж говорила!

На этом разговор закончился, и Хрякин включил радио.

В начале восьмого в животе неприятно заурчало. Конечно, ничего толком не есть целый день!

– Коль, ты что-нибудь взял с собой поесть?

– Нет. А ты проголодалась? Давай заедем в кафе, поужинаем. А вот и оно.

Кафе было неплохим и, наверно, поэтому забитым до отказа. Кое-как подъютившись к одной семейной чете за маленький столик, мы скромно, без шика, поужинали, что заняло всего пятнадцать минут, и вернулись в машину сытыми и довольными. А Хрякин еще хлебнул безалкогольного пива, от которого по неведомой мне причине разом подобрел.

Заведя мотор, Николай врубил радио.

– Новая жертва щукинского маньяка! – донеслось из динамиков. – Их уже девять! Последняя жертва была найдена сегодня рано утром в поселке Морозово Щукинского района.

– А мы куда едем?

– В Круглово.

– Слава богу, что не в Морозово!

– Это точно, – легко согласился спутник.

– На след маньяка, безжалостно насилующего и убивающего женщин, пока выйти не удалось. Единственная известная примета – маньяк является левшой. Будьте начеку! Вы можете стать десятой жертвой! – напоследок от души пожелал диктор, после чего плавно перешел к погоде.

– Коль, выключи, пожалуйста, радио, – попросила я. – Не могу я слушать про все эти искореженные маньяком трупы. Прямо не по себе делается! Не дай боже когда-нибудь попасть в подобную ситуацию, лучше уж сразу под поезд!

– Каренина моя ненаглядная! – посмеялся он. – Я готов выполнить любую твою просьбу, кроме этой. Видишь ли, ничего не могу делать в полной тишине. Мне обязательно нужен фон. Домой прихожу – сразу телик врубаю.

И как прикажете обходиться, когда мы поженимся? Я как раз таки не перевариваю фон. Телевизор или радио у меня работают лишь в том случае, когда я слушаю или смотрю.

– Давай тогда пообщаемся, чтобы тишину нарушить, – предложила я компромисс.

– Ладно, уговорила. – Он нажал на кнопку, и радио заглохло. – О чем говорить будем?

– О тебе, – не придумала я ничего лучше.

– Обо мне неинтересно, – отмахнулся Коля.

– Давай тогда о работе. Как обстоят дела в банке? – Это был не праздный вопрос. Ожидая ответа, я лихорадочно думала, стоит рассказывать ему о банкротстве Грачевых или нет. Но что-то мне подсказывало, что он не ведает о том, куда подевались их деньги, и никоим образом в этой махинации не замешан. И это что-то являлось сердцем. А разум твердил обратное: «Как можно, будучи замдиректора столь крупного банка, не знать, какие дела в нем творятся?»

– В «Тэмпо» все в порядке. – В порядке? Он ведь вроде как разорен? Нет, Коля точно не в курсе, хотя… С другой стороны, он, если бы вертелся в центре банковских махинаций, счел бы нужным сообщить об этом мне? Вот, фиг тебе. – Вернется из Штатов законный владелец, и он станет «Риалити».

– Кто станет?

– «Тэмпо».

– А когда он вернется?

– Ну… где-нибудь через месяц, – прикинув что-то в уме, ответил мне Николай.

Я замолчала в глубоком раздумье относительно степени откровенности моего мужчины, но как только его рука потянулась к приемнику, вновь заговорила:

– Ты считаешь, что твою знакомую убили люди Федоткина? В таком случае и тебе может угрожать опасность.

– Я думаю, они поняли, что я приезжал в банк по надуманному предлогу, и стали следить за мной. Засекли передачу документов, связанных с Федоткиным, которые я долго и кропотливо собирал, от меня через тебя к ней.

Думаю, на данный момент все бумаги уже у них. Но в этом варианте они снова на коне, стало быть, мне ничто не угрожает.

Это меня немного успокоило. Ведь что ни говори, я опасалась за его жизнь!

– А что это были за бумаги? – проявила я здоровое бабье любопытство, но нарвалась на раздражение.

– Юль, я же ясно велел не соваться больше в это дело! – рассерженно бормотал он. – Видишь, до чего это довело? Два человека уже поплатились за это своими жизнями, причем один из них – человек совершенно непричастный ко всему. Неизвестно, что бы стало с тобой, если бы вы не выпрыгнули!

Ни с того ни с сего я спросила:

– Коль, а как ее звали? – Просто мне казалось странным, что свою знакомую он ни разу не назвал по имени.

– А? Что? – напряженно переспросил он. Слишком напряженно.

– Как ее звали, ту девицу?

– Какую девицу?

Хрякин был далеко не тупица. И все же я терпеливо повторила вопрос (упертости мне не занимать):

– Твоего специалиста по расследованиям. Которой я отдавала в кафе папку. Женщина в сиреневом платье, та самая, чей труп я обнаружила на субботнике. Как ее имя?

– А, эту. А почему ты спрашиваешь?

– А почему ты отвечаешь вопросом на вопрос? – раздраженно воскликнула я. – Неужели так сложно сказать два слова?

– Да зачем тебе? – не сдавался Хрякин. – Просто не вижу в этом смысла, ее все равно уже нет в живых.

– Ну, мне интересно знать.

– Зачем? – Опять это «зачем»!

– Ответишь – скажу. Ну?

– Э-э… Ну… Хм… Кхе-кхе… – стартовала полным ходом игра междометий.

– Ты что же, не знаешь имени своей знакомой?

– Видишь ли, она не то что моя знакомая, скорее знакомая друга одного моего знакомого… – и прочее в таком же духе.

Может, я и была дурой, но только лишь на три четверти. Последняя же четверть отличалась умением логично мыслить.

– И все же? Когда она звонила тебе, должна была как-то представиться?

– Вообще, это я ей звонил.

Вот попался-то!

– Тогда тем более! Как ты к ней обратился? Ты что, за пару дней успел забыть?

– Почему же это? Я помню, но не понимаю, зачем это тебе. Ее звали…

Двухсекундная пауза. Мне хватило.

– Можешь не утруждать себя выдумыванием, – довольно резко сказала я. – Ее звали Колесникова Елена Олеговна.

Я уж было начала корить себя за излишнюю грубость и засомневалась в своей правоте – если у меня отменная память на имена, это далеко не значит, что у всех такая, из этой версии вытекает, что Коля не врет, – но тут глянула налево: лицо сидевшего за рулем Хрякина настолько побледнело, что сравнялось цветом с отбеленной химическим средством скатертью, а пальцы принялись отбивать по кожаному чехлу руля такую чечетку, что мне сразу подумалось: «Что-то здесь не так».

Указатель «Круглово» мы проехали лишь в половине одиннадцатого. Сердце мое до того момента учащенно билось в груди: человек, о котором я не знала ничего, кроме того, что его люблю, стремительно увозил меня куда-то в неизвестность. Я решилась-таки прекратить игру в молчанку, царившую все это время в салоне «БМВ», спросив:

– Круглово – это поселок? Или деревня?

– Что-то вроде коттеджного поселка. Хотя раньше это была деревня и некоторые дома остались с тех пор, – вполне дружелюбно отозвался Николай, вернув цвет лица к исходному.

– Ты знаешь дом, где сдают помещение?

– Да. Потерпи чуть-чуть, осталось пять минут.

«…и затем я тебя убью».

«Да ну, чушь какая», – одернула я сама себя.

«БМВ» затормозил и посигналил. Ворота открылись, впуская нас во двор немаленького трехэтажного особняка.

Хозяйка встретила нас радушно, гостеприимно зазвала в столовую и принудила пить чай.

– Анна Михайловна, – представилась она. На вид ей было лет пятьдесят пять. Короткая шапка рыжих крашеных волос обрамляла круглое располагающе-добродушное лицо с минимумом морщин, а фигура была довольно полной.

– Николай.

– Юля.

– В доме три этажа, – открывая коробку зефира в шоколаде, стала рассказывать женщина. – На первом столовая, кухня, гостиная, ванная. Уж простите, но сауны и джакузи нет. Не успели с мужем обзавестись, помер он. Теперь вот вынуждена сдавать, чтобы одной как-то прокормиться. Второй этаж отводится приезжим. Там пять комнат, но все уже заняты. В каждой имеется по душевой кабинке и туалету. В одной живет молодой художник. Все утро гуляет на берегу озера, тут недалеко – минут десять-пятнадцать ходьбы, – потом запирается в комнате и пишет картины. Изображает все, что видел утром. Спускается только к ужину. Хотя, между нами говоря, платит за трехразовое питание, но у творческих людей, как известно, имеются причуды.

– А есть уже законченные работы? – старалась я поддержать беседу.

– Целых две, – не скрывая иронии, поведала она, а я удивилась: сколько же времени он здесь живет, что написал уже две картины? Как мне известно, художники над своими творениями бьются долго. Или же его картины настолько миниатюрные? – Произведения искусства называются «Сосна у озера» и «Дуб у озера».

– Оригинально, – улыбнулась я.

– Да. И скажу вам откровенно, – продолжала сплетничать Анна Михайловна, – художник он неважный. А так задавался сначала! Фамилию, говорит, называть не буду, слишком я известен, чтобы привлекать к себе внимание. Я, говорит, за вдохновением приехал, а не затем, чтобы автографы раздавать. Зовите меня просто Диего. Что это за имя такое?

– Подумаешь, Диего, – подал голос мой кавалер. – Назвался бы уж лучше доном Санчо Педра или Луисом Альберто, на худой конец.

Дамы его юмор оценили и звонко рассмеялись.

– Вторую комнату занял Вадим Дмитриевич. Приехал он только вчера, а всех уже успел завоевать своим обаянием и остроумием. Очень веселый, жизнерадостный человек. Как сядет за стол, расскажет какую-нибудь смешную историю, так все полдня хохочут. Женщины все его любят!

– Н-да? – нахмурился Хрякин, сразу почуяв в незнакомом пока жильце соперника.

Засим хозяйка продолжила нас заочно знакомить с приезжими. Остальную территорию – три комнаты – занимают две семьи. Одна семья, Куприны, состоит из молодой супружеской пары и их полугодовалой дочурки. Хлопот от них много: девочка, Оксана, по ночам все время плачет, будит остальных жильцов, а сами супруги не прочь прилюдно поругаться. Впрочем, считается, что это от сильных чувств, да и люди они в душе хорошие. Вторая семья, Петровы, вообще народ замечательный во всех отношениях. В одной комнате живут муж с женой, в другой – их шестнадцатилетний сын. Третий этаж по планировке гораздо меньше, там всего две маленькие комнаты и зал. Но весь он принадлежит хозяйке, – скромно добавила она.

– То есть, я понял, у вас все занято? – расстроился Николай. – Мест свободных нет?

Женщина, разливавшая в это время нам по второй чашке чая, посмотрела на Колю и хитро ему подмигнула.

– Есть у меня еще одна построечка, ну, типа сараюшки. Там очень уютно, особенно для влюбленной пары. Ну зачем вам по ночам слушать ругань и плач ребенка? Туалет, правда, во дворе и деревенский, а ванну придется принимать здесь, на первом этаже. Но учитывая неудобства, я недорого возьму. Вы, кстати, к нам надолго?

Я покосилась на сидевшего рядом Николая, ожидая от него определенных действий. Вид у него был очень довольный: либо все еще находился под влиянием безалкогольного пива, либо его, в отличие от меня, устроили условия проживания в одном помещении, где, судя по примененному к нам определению «влюбленная пара», всего одна постель.

– На два дня. Видите ли, мне доверили опекать малолетку, которая к понедельнику должна быть доставлена домой.

Мне ничего не осталось, как заесть свое горе зефиром. Это надо так опозорить перед посторонним человеком! Малолетка! Я тебе напомню это слово на ночь глядя.

– А вы к нам из каких мест? – проявила любопытство Анна Михайловна.

Мы назвали город.

– Тут дача у моего друга. Не знаете, он здесь сейчас? Максим Заревич.

– Заревич… Заревич… – попробовала она на вкус фамилию. – Нет, не слыхала. Знаете, в последнее время тут столько понастроили дач, что не упомнишь всех новых жителей.

И тут Хрякин повернулся ко мне и выдал:

– Ты уроки-то все сделала?

Одним словом, зефир закончился быстро.

Без четверти двенадцать хозяйка спохватилась и побежала наверх за свежим постельным бельем. Я принялась обдумывать, как бы поласковее донести до Хрякина мысль, которая сейчас более всего меня беспокоила, пользуясь отсутствием посторонних, но вот где-то наверху послышался громкий плач младенца, и только я открыла рот, поворачиваясь к спутнику, как в столовой появилась девушка лет двадцати или чуть больше.

– Здравствуйте.

Мы дружно ответили, а она налила себе из графина воды и выпила таблетку. Как я поняла, это было снотворное.

Тут вернулась Анна Михайловна с комплектом постельного белья в руках.

– Вы уже познакомились с Диной? – Все трое, включая саму Дину, кивнули. – Что, не спится тебе?

– Разве с этим чудом уснешь? А Куприн, сволочь, ничего не хочет делать! Как будто я без его помощи ребенка зачала!

Колька нетактично усмехнулся.

– Все вы, женщины, такие! Чуть что – сразу мужик виноват! А кто в ЗАГС просил его тащить? – вот что он сказал, представьте себе. Совсем умом тронулся! – Вот, к примеру, моего друга девчонка в постели как-то раз… – Мощнейший толчок под столом заставил его замолкнуть. Сперва он покосился на потолок и за окно, решив, что в этом районе сильно развита сейсмическая активность, но потом до него дошло, что дело не в землетрясении – это я своим костылем врезала по его лодыжке. За это он шутливо погрозил мне пальцем, точно четырехгодовалому ребенку. Может, это побочное действие безалкогольного пива?

Во дворе призывно горели симпатичные фонарики, освещая выложенную квадратными плитками дорожку до двух маленьких рядом стоящих деревянных помещений. Первым из них была наша «уютная» сараюшка, вторым, соответственно, деревенский сортир. Хозяйка, отперев ключом дверь первой постройки, вошла, мы – следом. Видя, как она застилает огромную, практически трехспальную, кровать, занявшую ровно половину всего пространства, я выразительно посмотрела на Николая, но тот опять-таки моего однозначного взгляда не понял – либо не видел, либо не желал ни видеть, ни понимать. «Отец меня убьет», – решила я и погрустнела. Только когда Анна Михайловна, выполнив долг, оставила «влюбленную пару» наедине, Колька соблаговолил обратить внимание на мою печаль и, к моему великому облегчению, отнесся к ней с пониманием: взял подушку, один из матрасов, плед и с тяжким вздохом устроился на полу.

Глава 14

Среди ночи мне очень захотелось в туалет. Протерпев с час, поворочавшись с боку на бок, я все же поднялась с постели и склонилась над неподвижно лежащим Хрякиным. Тот, бесспорно, спал. Везет, подумала я и не стала его будить. Анна Михайловна показывала сортир во дворе, сама справлюсь.

Накинув поверх ночной сорочки теплый махровый халат, предусмотрительно запихнутый заботливой мамой в мой багаж, и обув кроссовки, мужественно вышла на улицу.

На дворе стояла темень – хоть глаз выколи. Фонари не горели. Было холодно и жутко. Кое-как, на ощупь я дотопала до чего-то, уткнувшись носом в прохладную стену из дерева. Судя по доносившемуся оттуда амбре, это был явно искомый туалет, однако он оказался вне зоны досягаемости по причине висевшего амбарного замка на двери оного.

– О как, – буркнула я себе под нос и последовала в другом направлении – к особняку. Через пять минут, натыкаясь на различные предметы, а один раз едва не упав лицом в мягкий газон, я открыла для себя две вещи: первая – все три двери, ведущие в дом (парадный вход, черный и дверь в гараж) были заперты, так что к долгожданному унитазу мне не попасть еще по меньшей мере часов шесть; вторая – ворота почему-то не заперты и даже слегка приоткрыты. Сделав к ним два шага, обернулась на дом: словно какой-то шорох послышался со второго этажа. В одном из окон горел слабый ночник, а шторы были не задернуты. «Мало ли что», – пронеслось у меня в голове, и только я хотела отвернуться, как в этом самом окне показался силуэт человека… с топором в руке. Вздрогнув всем телом, я начала, точно завороженный удавом кролик, приближаться к источнику опасности – к дому, но так же внезапно, как и появился, силуэт исчез. «С ума схожу», – решила я и подошла к воротам. У-у, как там все было запущено! Ни одной живой души, ни единого огонька или лучика света. Протяжно завыл ветер, будто силился спародировать собаку Баскервилей на болотах, что удалось ему довольно похоже.

«Так не хочется, но… не дотерплю», – подумалось мне, и тут уж ноги сами понесли свою хозяйку за пределы участка. В неизвестность. Во тьму.

Вокруг многочисленными рядами теснились двух-, трех– и даже четырехэтажные особняки. Но где-то же должен быть лес! С этой мыслью я потопала по дороге в направлении озера и сильно пожалела о том, что не догадалась захватить с собой компас и фонарик: этак недолго заблудиться.

С каждым шагом становилось все холоднее, я отчаянно куталась в махровый халат, тщась согреться. Где-то в глубине сознания теплилась мысль о том, что, может, все-таки лучше вернуться? Но нет, тело упорно двигалось вперед, сопротивляясь всяческим натискам разума. Зачем я туда иду? Что ждет меня там?..

А там меня ждало красивейшее озеро, на глянцевой ровной поверхности которого многочисленными желтоватыми бликами отражалась взошедшая луна. Поблизости виднелся редкий лесок, опоясывающий озеро по периметру.

– Ага! – обрадовалась я, еще издалека пронаблюдав сию мечту пейзажиста, и побежала в ту сторону.

Справив нужду, я невольно залюбовалась видом и даже задрала котелок кверху, чтоб поглазеть на великолепное звездное небо, как вдруг со стороны озера что-то зашуршало. Посмотрев на источник шума, я так и села в плоды своей деятельности. От водной глади в сторону леса удалялся некто, чей силуэт очень удачно высветила луна. На нем был темный плащ, резиновые сапоги. Голову покрывал обширный капюшон, а в руках было… охотничье ружье.

«Боже мой, он что, поохотиться вздумал в час ночи? Откуда в моем городе подобные типы? – спросила я сама себя и тут же вспомнила, где нахожусь. – Ну и дура! Я ж в Щукинском районе! И все же, что за темная личность?» Внезапная догадка, ужасная, как смерть, и острая, как нож, пронзила мое сознание. Щукинский маньяк!

В глазах зачередовались сменяющие с поразительной быстротой друг друга картины зверски искореженных трупов девушек и женщин в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет, которые так красочно и подробно вырисовывал телевизор и описывал диктор по радио.

Повинуясь мгновенному порыву, я поднялась и осторожно, на цыпочках, направилась в противоположную от маньяка сторону, но уже на восьмом шаге сознание выкинуло иную картину: родственники и друзья погибших женщин, скорбящие, плачущие, мечтающие отомстить. Но как они отомстят? Как? А если урода не поймают? И что тогда сделают со мной, коли прознают, что я была так близка к тому, чтобы выследить убийцу-насильника и тем самым помешать его маньячной деятельности, но ничего для этого не сделала? А как же такое понятие, как справедливость, которая обязана восторжествовать? Ей просто-напросто нужен какой-то толчок. Короче, можете считать меня душевнобольной олигофренкой в стадии дебильности с повышенным уровнем психовоспламеняемости в крови, но, обуреваемая столь тяжкими для темного времени суток мыслями, я потопала вслед за Плащом.

Еще десять минут размышлений, сопутствующих движению к дому, и я бы его потеряла из вида, так как лютый маньяк, весьма довольный собой, уже сворачивал с берега озера на углубляющуюся все дальше в лес тропинку. Как будто под гипнозом я следовала за ним, позабыв о страхе, холоде и обо всем на свете. Метров через пятьдесят Плащ (так я его для себя окрестила) неожиданно свернул куда-то вбок, зашелестела трава. Я прекратила тупую слежку и резко затормозила. Через мгновение шелест прекратился. Набравшись храбрости, я сделала несколько шагов вперед. Затем еще и еще и остановилась в том месте, откуда он свернул. Убедившись, что отсюда все равно ничего не разглядеть, шагнула очень осторожно между теми же деревьями, где прошел он. Хватило секунды, чтобы мельком взглянуть на незнамо каким образом втесненную в узкое пространство среди ровных стволов маленькую хижину и выбраться обратно на тропинку. Вот, значит, где живет извращенец! Хорошенько обмозговав ситуацию, я решила, что одна с ним не справлюсь, а вот отметить координаты его нынешнего местообитания для местных правоохранительных органов было бы очень неплохо. С этим я, внимательно оглядев свою ночную рубашку, выудила из нее одну из двух синих атласных ленточек, втиснутых туда для красоты между рюшей, обрамлявших края сорочки. После этого завязала ленточку бантиком на стволе того дерева, за которым нужно сворачивать с тропинки в глубь леса. Вернувшись к озеру, я подумала еще раз и на всякий случай привязала вторую, последнюю, ленточку к стволу перед поворотом, чтобы знать, на какую именно тропу нужно сворачивать. Затем, посчитав свою миссию завершенной, уже не чувствуя пальцев рук и ног от холода, возвратилась той же дорогой в сарай.

Утром разбудил меня Коля.

– Юль. Вставай! – потрясывая несчастную за плечо, заорал он мне на ухо.

– Зачем? – открыв один глаз и зевая во весь рот, заныла я.

– Ну как это зачем? За завтраком! Уже половина одиннадцатого, я есть хочу!

– А встреча? – открыв второй глаз и захлопнув первый, напомнила я, лишь бы отослать его куда-нибудь еще часа на полтора и спокойно доглядеть сон. – Твой, этот, Макс? Ты нашел его?

– Нашел! – радостно возвестил он, чем несколько меня расстроил. – Все прошло отлично! Вставай, соня! – Он потянул за конец одеяла, в результате оно свалилось на пол, а мне стало некомфортно. Подлый!

В столовую мы вошли почти одновременно с Петровыми. Семья состояла из трех человек: тети Полины, сорокачетырехлетней женщины, добродушной, вежливой, с чувством юмора и с длинной, почти до пояса, густой русой косой; дяди Миши, усатого мужчины лет пятидесяти, и их сына Юрки. Все они мне понравились.

Про Вадима Дмитриевича и говорить нечего – известный клоун и балагур. Как увидел меня – и сразу обомлел. Поцеловал протянутую ему для пожатия руку, усадил рядом с собой и искал ради меня самые зажаристые, а стало быть, самые вкусные, блины. Нужно ли говорить, что я превратилась в любимый объект его дружеских насмешек? Николай видел все эти ухаживания, несколько раз краснел, становясь похожим на вареного рака, но упорно, по-партизански молчал.

В целом завтрак прошел бесподобно: все шутили, болтали и смеялись, только Хрякин своей угрюмой рожей немного подпортил идиллию, да и Куприны отчего-то не желали спускаться.

Когда все собрались расходиться, в столовую явился художник Диего, имеющий в своей внешности такие нетривиальные атрибуты, как длинные, чуть ниже плеч, наверняка крашеные иссиня-черные волосы, пирсинг в губе, в языке и в носу и самую натуральную юбку поверх спортивных брюк. Впрочем, в нынешние времена это не считается таким уж экстравагантным прикидом. Он решил порадовать нас своей новой мини– (как я и предполагала вначале) картиной, которую сотворил за одно это утро, пользуясь, стоит сказать, детским набором фломастеров. И где только наши отечественные художники не пропадали! Как только я увидела его работу, мне стало не по себе. Настолько не по себе, что чуть не схлопотала инфаркт. Левую часть картины занимало озеро и радостно светившее над ним утреннее солнышко, а правую… Правую украшала сосна, на которой бантиком была завязана синяя ленточка. Ленточка от моей ночнушки!

– Работе я дал имя «Дерево с ленточкой у озера», – похвастал Диего.

– Чувствую, завтра вы принесете нам картину под названием «Дерево без ленточки у озера», – подколол художника Вадим Дмитриевич, и все засмеялись. Все, кроме меня.

Через час мы с Николаем надумали пойти на озеро. Петровы увязались за нами, и ничего другого не осталось, как идти всем вместе. Погода была самая что ни на есть летняя, я осмелилась напялить бриджи и футболку. В конечной точке нашего маршрута, то бишь на берегу водной глади, Хрякин предложил мне покататься на лодке и, получив согласие, выразившееся радостным воскликом «Ура-а-а!», сунул мальчугану, что был с лодкой, купюру за временную аренду посудины и помог мне взобраться на борт.

И мы поплыли… А Петровы, кстати сказать, остались на берегу, так что настало время для долгожданного одиночества вдвоем. Я скинула босоножки, храбро сунула ноги до середины голени в освежающе прохладную водичку (при этом бедная лодка едва не опрокинулась) и в тот момент была полностью и бесповоротно счастлива, чего не скажешь о налегавшем на весла Николае. Тот был угрюм, невесел и с каждым новым взмахом весел грустнел все больше, тем самым заставив задуматься его спутницу, уж не утопить ли он ее собрался. Я даже приступила к испуганному высматриванию сквозь полупрозрачную воду сильно отдаленного от поверхности воды песчаного дна водоема. Да, долго тонуть придется.

Поработав веслами примерно с треть часа, Хрякин неожиданно остановился. Таким вот образом мы застряли аккурат в середине немелкого озера.

«Точно подметил, Иуда, где поглубже будет», – пришло мне на ум.

– Что с тобой происходит? – взволнованно спросила я и взглянула в его бледное лицо.

Колька на миг поднял на меня глаза, но сию же минуту опустил их, словно они внезапно налились свинцовой тяжестью, и промямлил:

– Я трус, я негодяй, я полное ничтожество…

Боже, не хватало только раскольниковских мыслей в голове Хрякина! Дескать, вошь я или человек; слабохарактерная тряпка или ж крутяга киллер? Припоминаю, как подобные мысли закончились для ничего не подозревающей бедной старушки. Впрочем, та, будучи процентщицей, не сильно нуждалась, а стало быть, определение «бедная» к ней не подходит, но разве заслужила она этим смерть? Все зарабатывают на жизнь как умеют.

– Что ты, что ты! Ты не такой! – взялась горячо разубеждать его я, а то еще треснет с горя веслом по моей бренной головушке. И поминай как звали! – Ты не вошь!

– Что? Я разве сказал «вошь»?

– То есть ты не ничтожество. Ты хороший! Самый замечательный! Умный, добрый…

– Нет, – вторил сам себе Хрякин, – я полное ничтожество. Я дерьмо!

– Но почему?

– Я тебя обманул… Обманывал все время!

– Тише, не кричи. Когда ты меня обманул? – спросила я спокойно, решив, что речь идет о каком-то незначительном моменте. Как я ошиблась!

– Ну тогда… Помнишь, ты спросила, как ее зовут, эту Колесникову. Я мало того что не знал ее имени до того, как ты сама мне не назвала, так я ко всему прочему вообще не знаю, кто она такая!

– Как это не знаешь? – не поняла я. – Она же твоя знакомая. Детектив.

– Да какой она, в задницу, детектив?!

– Частный, наверно, – моргнула я.

Сосед по лодке оторвал наконец свой взор от деревянного днища, посмотрел мне в глаза и, глубоко вздохнув, изрек:

– Эта Колесникова была обыкновенной шантажисткой.

– Кем?! – подпрыгнула я от неожиданности, да так, что судно наше перевернулось, и оба мы оказались в воде.

Через пять минут, когда удалось залезть обратно в лодку, Николай стал рассказывать, почему же он такой подлец. Для этого нужно вернуться в день убийства Крюкова. Девятого числа Александр Игоревич ждал факса от одной крупной компании, с которой они собирались совершить взаимовыгодную сделку. Да, был праздничный день, но начальники обеих компаний договорились выйти поработать, чтобы к началу рабочей недели успеть согласовать все условия будущего сотрудничества. Видя, что шеф собирается уезжать, Николай напомнил о еще не полученном факсе, на что Крюков ответил:

– Не могу ждать, на свидание опаздываю. К тому же в праздник вряд ли они успеют на что-то решиться.

Коля, услышав слово «свидание», вытаращил глаза:

– А как же Наташа?

На что Крюков хитро прищурился и поведал:

– Есть у меня одна девушка. Ну просто конфетка! – В этом месте Санек, как полагается, со смаком причмокнул, после чего продолжил: – Я гендиректор, нам положено иметь любовниц. И не смотри на меня так. Я сейчас дую в Березовку, помнишь, где это? Мы еще там день рожденья отмечали, когда в загородном доме шел ремонт? – Хрякин кивнул. – Вот. Если что очень срочное, найдешь меня там.

И он уехал. Николай домой не торопился, потому остался в офисе допоздна, даже надумал там ночевать. Как вдруг…

– Приходит этот чертов факс. Почти ночью! Притом им срочно нужен был ответ, согласны мы на условия или нет. Или они обратятся в другой банк.

– «Филлиат»?

– Какая догадливая. Да, в «Филлиат». Этого я допустить никак не мог! Мне бы Саня башку оторвал. Хотя зная, что с ним случилось впоследствии, не оторвал бы. Но я не мог наобум согласиться, ведь генеральный директор Саня, а не я.

– И ты поехал в Березовку…

– Да.

– Во сколько это было? – нахмурилась я, пытаясь вспомнить расположение стрелок на часах в тот момент, когда я выплыла на дорогу и наткнулась на черный «БМВ».

– Без чего-то одиннадцать.

– Ага. – Я задумалась. Вроде на дороге я оказалась много позже. – Не помнишь случайно, не называл следователь точное время убийства?

– По-моему, около половины одиннадцатого.

Этому я порадовалась от души:

– Ага-а-а!! Значит, ты не мог его убить! Даже если б очень постарался!

– Я?! – Глаза у Хрякина чуть из орбит не вылезли. – Ты что, сдурела?! Зачем мне убивать своего друга?

– Вижу, что незачем. Что дальше было?

– Подъехал к дому этому, вышел из машины. Не успел и пяти шагов сделать, как споткнулся о что-то тяжелое. Нагнулся, а это… это… – На слове «это» Николай запнулся, загрустил, сведя вместе брови, потом и вовсе прикрыл ладонями лицо, устало опустив плечи. Мне стало его ужасно жалко, и чтобы хоть как-то поддержать, по-отечески постучала ему рукой по колену, мол, крепись сынок, что было – того уж не воротишь, или что-нибудь в этом духе. – А в спине у него нож, – слегка приободрившись от моего постукивания, продолжил понурый Коля. – Что было дальше, помню смутно. Вроде перевернул его зачем-то. Наверно, чтобы убедиться, что это именно Санек. Мне отчетливо запомнилось лишь выражение его лица. Тогда полнолуние было. – И взглянул на меня, будто ища подтверждения своих слов. Я коротко кивнула, дескать, помню-помню этот блюдцеобразный ужастик посреди черного, практически беззвездного неба. – Кажется, я снова перевернул его на живот и поскорее уехал оттуда.

– Почему же не вызвал полицию?

– Говорю же, у меня было какое-то помутнение. Я не соображал, что делал. Представь, каково это: я разговаривал с человеком и через каких-то несчастных три часа вот этими самыми руками прикасался к его трупу. – Хрякин поднес к лицу ладони и принялся разглядывать их, точно какой-нибудь диковинный экспонат в музее, который видишь впервые.

– Ну и что? Вот я, к примеру, тоже его щупала, однако это не помешало мне добежать до первого попавшегося на пути телефона-автомата и вызвать полицию, – не упустила я возможности лишний раз предстать перед предметом своего обожания в лучшем свете, в данном случае – храброй, бесстрашной, отважной и добропорядочной в едином флаконе.

На это приглянувшийся моему не любившему ранее сердцу мужчина ответил:

– А вот что. Посмотрю я на тебя, когда найдешь труп своей ненаглядной подруги в какой-нибудь канаве с топором в котелке.

– Что-о? – разозлилась я. – Типун тебе на язык, придурок!

– Сама такая, – обиделся он.

Тут уж нервы мои не выдержали. В сердцах воскликнув:

– Пошел бы ты на фиг! – я вскочила снова, лодка опять перевернулась, и мы во второй раз оказались поглощенными водой.

В целом май был жарким, но озеро, разумеется, не прогрелось настолько, чтобы даже моржующим туристам было приятно там купаться, поэтому двойное бултыхание могло оказаться роковым, в смысле привести к воспалению легких. Залезшая в наводный транспорт в насквозь промокших бриджах и футболке, я отчетливо это понимала и дала себе зарок впредь держать свои ошалевшие нервы в узде, после чего три раза чихнула, выплеснув часть бактерий в окружающую среду. А вот на Хрякина двойное купание никакого маломальского воздействия не произвело. Так глубоко он ушел в свои мысли, что и при падении, и при влезании в лодку, которая по неизвестному мне физическому закону, выгружая пассажиров, возвращалась в исходное положение, и при оказании помощи своей девушке во влезании обратно не проронил ни междометия. Оба раза. Однако мои «ай», «ух», «е-мое», «блин» и «да что ж такое творится на этом дурацком свете» звонко разлетались по всей округе, привлекая внимание мирно отдыхавшего поблизости народа.

Помолчав с минуту для установления в окрестностях должного порядка и удостоверившись в пропаже интереса нации к нашим персонам, мы возобновили дискуссию.

– Уже приехав домой, – говорил Николай, – я заметил пропажу.

– Какую? – оживилась я.

– Портмоне. Я выронил его, когда осматривал… ну, труп. Сашин. – Он немного помолчал. Я тоже не раскрыла рта, хотя все же не терпелось узнать, что же было дальше. – А на следующий день поздно вечером раздался звонок. Неизвестная женщина заявила, будто имеет веское доказательство моей причастности к убийству Сани.

– А как она узнала телефон?

– Там визитная карточка была.

– Ладно. Но почему же ты не вернулся за ним? Говоришь ведь, что заметил пропажу раньше.

– Я вернулся!

– И что же?

– И встретил тебя.

– То-то я удивилась, что автомобиль так медленно едет.

– Да, было темно, а мне нужно было найти то место, где… То самое место. Вдруг вижу: какая-то девчонка на дорогу вышла, ну совершенно некстати. Сначала я понадеялся, что за тобой должны приехать. Тогда ясно: жду, когда уедешь, до тех пор не высовываюсь. Но ты так шла, будто гулять надумала. Я стал размышлять: во-первых, глупо стоять и ждать, когда отойдешь на приличное расстояние, ведь этим я могу привлечь твое внимание и запомниться; во-вторых, раз ты гуляешь в одну сторону, что тебе мешает развернуться и пойти гулять обратно, а я уже буду рыться в ближайших кустах, а это, согласись, уже ни в одни ворота не лезет по степени вызывания подозрительности. Тогда я придумал подвезти тебя, а потом вернуться, ведь если я найду бумажник – меня никто ни в чем не заподозрит. Но ты отказалась. Короче, сел я в «БМВ» и покатил домой, лелея в душе надежду, что, может, посеял кошелек в каком другом месте.

– Хорошо. А что она еще сказала? – спросила я и смачно чихнула.

– Обрадовала, что у меня есть целых три дня для того, чтобы снять со счета две тыщи «зеленых» и обменять на портмоне, – ответил он и заботливо поинтересовался: – Тебе не холодно? А то можем…

– Нет-нет! – перебила я, закачав головой. – Все нормально. Не понимаю, неужели какой-то там бумажник представляет собой аж килограммовую улику против тебя? Может, она купила портмоне в ближайшем киоске и засунула туда заблаговременно полученную от тебя визитку?

Николай… засмеялся.

– Эх, Юля, Юля… – качал он головой из стороны в сторону, показывая этим пределы моей тупости. – Вероятно, ты и покупаешь себе кошельки в киоске или на толкучке, а мое портмоне сшито на заказ в Италии, на нем выгравировано мое полное имя. Каждая собака в банке могла подтвердить следователю, что это именно мое портмоне.

Я тогда была наивной дурочкой, верящей в справедливость, потому выдала:

– Ты мог бы сам пойти к следователю и рассказать ему все, как было! Сперва тебе, возможно, и не поверили бы, но потом они во всем бы разобрались!

– Угу, когда б я сгнил уже в тюрьме, – отнюдь не оптимистично хмыкнул Николай. – Да и не стали бы разбираться! Кому нужно?

– Ну не знаю… – Несмотря ни на что, мне было почему-то его отчаянно жаль, пусть он и притворщик. – И ты решил отдать деньги.

– Да, конечно. Две штуки совсем не деньги для спокойного сна. Ты отдала ей папку с долларами, для отвода глаз я туда положил пару ненужных документов, но в почтовом ящике портмоне не обнаружилось, хотя договаривались мы об обратном. Вечером опять звонок. Ей оказалось мало, и я должен был собрать уже пять штук гринов. Сроку дала два дня.

– Знаешь, так, наверно, говорить нельзя, и все же хорошо, что она мертва. Иначе тебе пришлось бы платить всю оставшуюся жизнь.

– Э, нет! Платить я больше не собирался! За рассеянность статьи нет, а вот за шантаж – очень даже! Придумал бы что-нибудь насчет записи телефонных звонков и снимков, на которых она получает деньги. За это она должна назвать мне настоящего убийцу. Она ведь была поблизости, когда я обронил кошелек. Я уверен, она знала побольше нашего. Потому ее и грохнули.

– Но а какой ей смысл шантажировать тебя, а не настоящего убийцу?

– А кто тебе сказал, что она шантажировала одного меня? Запросто могла тянуть бабки из обоих.

Тут меня осенило:

– Тогда ее убил тот…

– …кто убил Санька, – закончили мы хором (только я произнесла «Крюкова» вместо «Санька», мне так было привычнее).

Мы еще немного помолчали.

– Коль, – додумалась я до кое-чего интересного, – а как ты собирался с ней поговорить?

– Караулить у подъезда. Затащить в машину и поговорить по-мужски! – Я поглядела на сжавшиеся хрякинские кулаки. Да, несомненно, он смог бы отлично поговорить по-мужски.

– Постой. А как ты узнал, где она живет?

Коля понуро склонил головушку и запричитал:

– Ой, я мразь, я подонок, я подлец…

Затем обхватил голову руками и принялся раскачиваться, тихо и методично повторяя:

– Я лжец, я порядочная сволочь, я скотина…

Я, как уже говорила не раз, дура, но не слишком, поэтому его поведение натолкнуло меня на некоторые любопытные мысли.

– Коль.

– …мерзавец, я негодяй… А?

– Второй раз она ведь тебе позвонила после ресторана, да? Ну помнишь, ты еще сказал, что ждешь важного звонка? – Он кивнул. – А на следующий день договорились о походе в кафе, так? Но ведь ты уже знал о предстоящей встрече!

– Ой, я гад! – сел тот на любимого конька.

Да, богатый словарный запас. Есть у кого маме с ее неизменной «овцой» поучиться! Но я решила не останавливаться на достигнутом.

– «На сколько мне договариваться?» – пытаясь перекричать его вопли, стала едко передразнивать я. – «Ну, к примеру, в шесть, хорошо?» Лицемер! Врун! Кстати, а что ты делал в то время, когда я ждала тебя у продуктового, изнывая от неизвестности: где ты, что с тобой? Сдается мне, вместо «Рамстора» ты направился за шантажисткой, дабы выяснить ее адрес!

– Ой, козел! – во всю глотку заорал он. – Ка-кой я козе-о-л!

– Сволочь, сволочь! – поддакивала я, кивая. – Признайся, ты даже не вспомнил обо мне в тот момент! Ты меня бросил! Бросил!! Ты специально так построил разговор, чтобы я сама вызвалась с тобой ехать в кафе! Очень тонко просчитал, что упоминание о женщине вызовет во мне ревность! Уже тогда знал, что отправишь меня на встречу, а сам станешь следить! Как можно так использовать людей?!

Только сейчас я заметила, что по щекам моим текут крупные слезы. Надо было быть такой тупоголовой кретинкой! Удивительное дело: ни один человек на планете еще не заставлял меня плакать столько, сколько за полторы недели умудрился заставить Хрякин, и в то же время с этим человеком мне… хм, лучше, да, именно лучше, чем с другими.

«Лучший» заметил мои слезы, молча опустился на колени (наверно, ему это было несильно приятно: дно-то деревянное), положил голову мне на колени и тихо-тихо попросил:

– Прости меня, Юля. Если можешь, прости.

Зря он такое сказал. Сентиментальности мне не занимать, поэтому подобные фразы меня не то что не успокаивают, а производят абсолютно противоположный эффект. В результате я разревелась донельзя, а Николай, все еще держа голову у меня на коленях, нежно их поглаживал.

Вернуться в реальность нам помогло одно событие: я повернулась лицом к берегу и увидела… Петровых. Они внимательнейшим образом зырили. Не смотрели, а именно зырили. И зырили, разумеется, на нас.

– Коль…

Он отпрянул от моих ног.

– Что? – Я кивнула в сторону с интересом наблюдающих за происходящим Петровых. – Идтит их некуда! Они что, все видели и слышали?

Я пожала плечами:

– Не знаю. Но давай постараемся вести себя так, чтобы более не привлекать их внимание.

Хрякин вспомнил о веслах и решил прибегнуть к их помощи с целью скорейшего сокрытия из поля зрения новых соседей. Отплыв подальше, мы сперва молчали, но когда вновь заговорили, стало ясно, к чему вообще этот лукавый тип затеял весь разговор.

– Нужно во что бы то ни стало вернуть бумажник, – сказал он, побудив мои извилины к вышеозначенному озарению. – Плохо то, что я сам не могу сходить и как следует пошарить в ее квартире.

– Почему? – строго осведомилась я.

– Честно? – Он поднял на меня глаза. – Я боюсь. Я ведь уже говорил, что я трус? Боюсь примелькаться и вызвать подозрения. Тогда уж меня точно повяжут, застукав выходящим из квартиры убитой. Нужен безукоризненно нейтральный человек, чтобы его не могли связать ни с одним убийством.

– В общем, хватит с меня лапши, – жестко высказалась я. – Говори прямо: ты хочешь, чтобы я туда пошла за твоим портмоне?

– Ну, мне как-то неудобно тебя об этом просить, – замялся поначалу он. – Но раз уж ты сама предложила…

– Понятно. Эх, Хрякин, какой же ты… хитрый человек! – Вспомнилась мне Катька. И почему я так редко прислушиваюсь к ее интуиции? – И как ты себе это представляешь?

– Ну во-первых, женщине легче замаскироваться, согласись. Во-вторых, если что, ты всегда сможешь выкрутиться, мол, ошиблась адресом. В-третьих, у вас логика одинаковая. Если одна баба что-то спрятала, то найти это сможет только другая баба. – Посмотрев на меня, исправился: – Я хотел сказать, женщина.

– Ладно. Давай номер дома и квартиры! – велела я.

– Улица Колхозника, дом три. Подъезд первый справа.

– Квартиру я как найду?

– Она должна быть опечатана.

– А ключи? Как я внутрь попаду?

– Не беспокойся, об этом я позабочусь. – О чем это он? Может быть, меня схватят с поличным, как только я переступлю порог дома Колесниковой? Вот Хрякину-то счастье – если посадят меня, его, стало быть, уже не посадят. Но я почти сразу отмахнулась от этих мыслей: глупость, Коля не имеет таких полномочий, как установка ментовской засады. – Значит… значит, ты пойдешь туда? – осторожно, боясь спугнуть удачу, спросил он и с детским трепетом заглянул мне в глаза, пытаясь отыскать в них еще не произнесенный ответ.

– Поглядим, – сурово ответила я. – Смотря как вести себя будешь.

– Я боюсь. Я ведь не убивал, никого не убивал. Ты мне веришь?

Я посмотрела в его печальные зеленые глаза и поверила.

Глава 15

Вернулись мы только к обеду. Когда вошли в дом, гостеприимная Анна Михайловна уже накрывала на стол. Угощаться предлагалось жареной картошкой, аппетитно посыпанной радующей глаз петрушкой, а также отбивными и салатом из свежих огурцов и помидоров. Затем подали чай с конфетами, но самое вкусное в меня, к сожалению, не влезло. Эх, если бы раньше знать, что дадут конфет… Уж я б тогда не стала занимать драгоценное место в желудке дурацкими овощами!

В этот раз Куприн присутствовал, но один, без жены. За время поглощения пищи он не произнес ни слова, действуя по правилу детского лагеря: когда я ем, я глух и нем. Видимо, в молодой семье опять раскол. Что за радость все время ссориться? Зато остальные были, как всегда, милы и веселы, особенно хозяйка. Я решила воспользоваться этим во имя должной когда-либо восторжествовать справедливости:

– Анна Михайловна.

– Аюшки! – радостно откликнулась та, разливая по кружкам чай.

– Мне интересно, а у вас в поселке какие-нибудь органы правоохранительные имеются? Ну, кто-то же должен за порядком следить…

– А как же, Юленька? Участковый есть, только он в другом конце поселка живет. Спивается помаленьку. А чем еще у нас заняться? Здесь тишь да благодать, сроду никаких преступлений не бывало. Тьфу-тьфу, – суеверно сплюнула она. – А то от новых застроившихся не знаешь, чего ожидать. А пока все чин чином. А зачем тебе, Юлечка, участковый?

– Видимо, любезнейшая Юлия собралась писать заявление на меня за беспрестанные домогательства, – не удержался от возможности поприкалываться над вашей покорной слугой неугомонный Вадим Дмитриевич.

– Да вы телепат! – не осталась я в долгу. Эта шуточка пришлась как нельзя кстати и помогла мне избежать необходимости отвечать.

Значит, участковый есть. Что ж, нужно как-нибудь к нему выбраться, сообщить о маньяке-садисте. Заодно помогу ему избавиться от скуки (участковому, а не маньяку, у последнего и так не жизнь, а сплошное развлечение) и, как следствие, алкогольной зависимости. Ему в итоге дадут сразу капитана или хотя бы старшего лейтенанта, если он еще им стать не успел, и премию в размере эдак ста пятидесяти рублей, а мне – всеобщее признание, народную славу. Обо мне газеты будут трубить! Обо мне напишут в книгах и снимут фильм!

Громкий Ксюшин плач на втором этаже вывел меня из больных честолюбивых размышлений. Прошло немного времени, но он так и не смолк.

– Ну где там Динка? – недоумевал Леонид. – Оглохла, что ли?.. Это все вы! Где вы ее спрятали? – Эта непонятная фраза адресовалась Анне Михайловне, у которой полезли на лоб глаза.

– Кого я спрятала? Вы о чем, Леонид?

– Не притворяйтесь! Мы ночью поругались, и она пошла к вам за утешением, в жилетку поплакаться. Так мне и сказала, что к вам направляется, – немного сбавив обороты, продолжил он, видя удивление на лице собеседницы. – Чтобы вы ей отдельную комнату выделили. Я и к завтраку специально не спустился, чтобы не нарваться на нее. Видеть не могу! – И добавил испуганно: – А что, она к вам не приходила?

Ксения наверху неожиданно замолкла. Мы тоже.

– Нет. Я не видела ее со вчерашнего вечера, когда Юлечка с Николаем приехали. – Мы кивнули. – Она выпила снотворное и поднялась наверх. Все.

Возникла напряженная пауза. Куда могла подеваться Дина?

– Вот зараза! Смылась, – высказал предположение ее муж, но как-то неуверенно. Было видно, что, несмотря на изреченные фразы, он о ней волнуется. – Но бросить ребенка! Со мной?! Я совершенно не умею с ними обращаться.

В этот момент большинство вспомнило, что именно на это Дина и сетовала. Вполне вероятно, что она решила проучить мужа, оставив ненадолго наедине с дочерью. Я бы так, например, не сделала, да и множество других женщин, но чужая душа – потемки.

Засим с выводами и последующими радикальными действиями решили подождать до завтра. Доев обед, присутствующие начали собираться на рыбалку. Я поняла, что судьба дает мне отличный шанс посетить участкового и сокрыть это за семью печатями, и наотрез отказалась. Разумеется, не обошлось без того, что меня стали уговаривать, Колька порывался поймать для меня самую большую рыбу, но только если я пойду с ними, а Вадим Дмитриевич вообще умолял, встав на колени, и клятвенно заверил, что без меня никуда не уйдет, но я оставалась непреклонным ослом, коим бывала сравнительно часто, вскоре на меня плюнули и ушли. Обрадовавшись, я выждала ради конспирации десять минут и тоже удалилась, не забыв запереть ворота. Не без помощи местных жителей я отыскала-таки жилище участкового, коим являлся обычный для этой части поселка задрипанный железный сарай с давно не мытыми окнами, но на этом везение закончилось: как назло, дома никого не оказалось. К счастью, у меня хватило ума перед выходом, предусматривая такой вариант, захватить блокнот и ручку. Накорябав на скорую руку записку, которая звучала так: «Есть информация о местонахождении маньяка-насильника. Коттедж 42, спросить Юлю», я свернула записку трубочкой и всунула в ручку двери.

Я проходила мимо особняка, держа курс на нашу с Колей скромную обитель и думая о том, что предпочесть: новое произведение Марининой или учебник по философии, и все более склоняясь в своем выборе в пользу первого, когда до моих ушей из внутренностей трехэтажного дома донесся детский плач. Бедная Ксюта! Совсем забросили ребенка. Надо бы проверить, что с ней, но существует маленькая проблема: понятия не имею, как обращаться с младенцами! Последний раз общалась с представителями этой «расы», когда сама была такой же.

Но делать нечего, я вошла в дом. Почувствовав странный, непонятно откуда взявшийся легкий укол предчувствия, стала подниматься по деревянной лестнице, держась за резные перила и любуясь красивыми картинами и ярко разрисованными панцирями черепах, которые украшали стены там и тут.

На втором этаже передо мной предстал коридор и шесть одинаковых дверей, по три с каждой стороны. Которая из них мне нужна? В этот же момент, словно услышав мои мысли, Ксения снова заревела. Однако со звукоориентацией (если есть такое слово) у меня было ой как плохо, и даже на таком минимальном расстоянии я сумела ошибиться, зайдя сперва в комнату супругов Петровых. Оглядев фотографию тети Полины, сделанную явно в этих краях, в рамке на столе, и одновременно услышав детский плач за стеной, поняла, что обмишурилась, но вторая попытка увенчалась-таки успехом. Посреди комнаты имелась в наличии премиленькая детская кроватка с плачущим чадом внутри. Мне повезло, задача решалась элементарно: ребенок требовал смены подгузника. Таковые быстро себя обнаружили неподалеку от кроватки и порадовали Юлю Образцову подробнейшей инструкцией. Мы трое – я, Ксения и памперс – остались друг другом довольны, с чем я и удалилась из комнаты.

Стоило приблизиться к лестнице – дурное предчувствие снова дало о себе знать покалыванием в сердце. Почему-то ужасно не хотелось спускаться. При всем при том я была убежденной фаталисткой, считавшей, что чему быть – того все равно не миновать, потому старательно душила в себе эти недобрые знаки, спускаясь по лестнице.

«Видишь, все обошлось! – обрадованно сказала я сама себе, преодолев пугающий спуск. – А ты боялась!»

Подойдя к входной двери, я дернула за ручку, собираясь выйти на улицу. Однако выход был прегражден: на пороге стоял Девочкин Вадим Дмитриевич, и выглядел он так, что я сперва от испуга пискнула: волосы спутанные и будто два года не мытые, глаза выпучены и яростно сверкают, рот перекошен, приоткрыт, и оттуда тоненькой струйкой течет по подбородку слюна, капая на ворот красной, заляпанной неизвестного происхождения странными буроватыми пятнами, тенниски.

– Юлечка-а, – прошипел он, выставляя напоказ свои зубы, на которых тоже было что-то буро-красное.

Правая рука Вадима Дмитриевича безвольно болталась вдоль тела, только пальцы ритмично сжимались и разжимались (или псих, или сильно нервничает), левая же спряталась за спиной. Интересно, что у него там? Для меня что-нибудь?

– А-а-а, – совсем тихо прошелестел он, подобно осине на легком ветру, и высунул язык. Тут уж я поняла происхождение пятен на тенниске и зубах: Вадим Дмитриевич зачем-то порезал себе язык. Может, облизывал саблю? Теперь кровь обильно с него капала, смешиваясь со слюной и добавляя рисунок на одежду. Что с ним происходит? Ему плохо?

– Вам плохо? – тревожно осведомилась я. Он отчетливо покачал головой и улыбнулся. – А, это вы так шутите?

Вместо ответа он достал левую руку из-за спины. Оказалось, что прятал там Девочкин… топор. И судя по тому, с какой серьезностью он поднял это орудие над головой, я поняла, что Вадим Дмитриевич, к сожалению, вовсе не думал шутить.

…Не знала, что умею так орать. Если останусь жива, придется выложить кругленькую сумму на лечение оглохших соседей. Издав боевой клич, что есть мочи понеслась в глубь коттеджа, сметая все на своем пути. Маньяк Девочкин погнался следом. Что ему нужно от меня? Что за дурацкие шуточки?

Первым делом я, конечно, понеслась к черному ходу, который располагался сразу за общей гостиной. Захлопнув дверь в гостиную и подперев ее стулом, я обратилась к двери запасного выхода. Повернула ключ, потянула ручку – дверь не поддалась. Черт, здесь же два замка! Вытащив связку, я попыталась подобрать нужный ключ, но руки тряслись, и потому связка, выскользнув из пальцев, звонко шлепнулась на пол. Я тут же обернулась: Девочкин, без особых усилий отворивший дверь – стул с грохотом отлетел в сторону, – с поднятым топором быстрым шагом приближался ко мне. Я бросила взгляд на валявшиеся на полу ключи. Не успею! Оставалось лишь бежать к лестнице, что я и сделала, повторив свой знаменитый крик.

За спиной раздавалось громкое сопение и скорые шаги. Он был все ближе…

У подножия лестницы я оступилась и тюкнулась носом о ступеньку. В это же мгновение он рубанул со свистом воздух у меня над головой, попав топором в зеленовато-голубой панцирь. А я все ругала свое невезение! Если бы я не упала так вовремя, голова моя, подобно теннисному мячу, отделившись от туловища, отрикошетила бы от стены и поскакала себе по ступеням, а следом – дальше по паркетному полу.

Промазав, Вадим Дмитриевич замахнулся вновь, но я успела отскочить. Вспомнив, что где-то наверху должен в своей комнате творить художник, я газелью ринулась вверх по ступенькам. Вот кто меня спасет!

– Диего-о-о!

– Сюда-а-а, – позвало сзади чудовище и совершенно неожиданно схватило меня за ногу и потянуло на себя, в результате чего я распласталась посредине лестницы. – Моя-а-а!

От этой жуткой интонации Джека-потрошителя мой разум сковало ледяным страхом. Я почти физически ощущала его, то, как он крадется вниз по телу, этот страх. Черт бы побрал диктора! Накаркал-таки! «Вы станете десятой, вы станете десятой…»

Девочкин, вернее, то жестокое и ненормальное существо, которым он стал, тянул меня на себя, замахиваясь топором.

Я перевернулась на спину и со всей силы заехала Вадиму пяткой в глаз. Тот на время нейтрализовался, что позволило мне встать на ноги и вбежать на второй этаж.

– Диего! Спаси, за мной… Нет, не так, – вслух исправилась я, решив, что художнику так же важен гоняющийся за мной маньяк, как и голодающие дети Африки. – Пожар! Пожа-ар! – что есть мочи завопила я.

Диего так и не отозвался, а вот Девочкин – очень даже. Встал на ноги, сплюнул кровью, отряхнулся, поднял выпавший из рук топор и начал медленно подниматься. Глаза лихорадочно блестели, губы беспрестанно выдавали:

– Юля-а… моя-а… Юля-а… – и так без конца. От этого невменяемого шепота душа уходила в пятки.

– Диего, открой! Я знаю, что ты здесь! – перешла я на визг, от которого у самой уши заложило, и обратилась к психу с топором: – Послушай, что тебе от меня надо? – Он спокойно поднимался себе по лестнице, мирно так покачивая топориком. – Если ты маньяк, то так и скажи. Нечего мозги пудрить: «Юля… моя…» Стоп, а кто же тогда тот тип в плаще? – Ему оставалось несколько ступенек. Ему или мне? – Ах, я поняла! Ты и есть тот самый Плащ!

Внезапно Вадим Дмитриевич сорвался с места и резко на меня побежал, как бык на красный платок.

– А-а-а-а! – выдала я и понеслась вперед по коридору, думая приткнуться в первую попавшуюся комнату и забаррикадироваться там до прихода подмоги, и в целях выполнения этого спасательного плана толкала каждую дверь. Открылась только комната Петровых, где я уже была несколько минут назад. Влетев в нее, тут же задвинула шпингалет. Подошла к комоду и, опершись на него ладонями, уставилась в зеркало. Боже, на кого я похожа? Волосы дыбом, заколку где-то посеяла, взгляд безумный, зубы сверкают.

Услышав за дверью шорох, я слегка посторонилась, чтобы иметь возможность наблюдать вход в отражении в зеркале, не теряя при этом из виду свое измученное лицо. С каждым новым шевелением ручки оно все сильнее белело, а глаза выражали все больше животного ужаса. Неожиданно все стихло. Я недоверчиво обернулась на дверь, отвернувшись от зеркала. Тут в дверь с той стороны с жутким грохотом вонзился топор – в то место, на котором держался шпингалет.

Ответив на этот поступок криком, я могла лицезреть, как лезвие топора осторожно вынули из дерева, и через секунду от мощного удара дверь хрустнула и приоткрылась. В дверном проеме возникла грустная маньячная физиономия: запыхался, бедный.

– А, – устало и безысходно сказала ему я. До сих пор гадаю, что означало это «а», наверно, укороченный вариант от длинного восклицающего «А-а-а!», просто не было ни сил, ни желания его произносить.

– Вот тебе и «а», – вдруг совершенно нормальным человеческим голосом изрек Девочкин и замахнулся топором.

Я перестала всячески реагировать на происходящее, попросту спокойно стояла и смотрела, как он не спеша, шаг за шагом приближается ко мне, как будто видя нас на экране телевизора и не веря, что десятая или какая там по счету жертва в реальности – я и что это мое расчлененное с выколотыми глазами тело будет демонстрироваться по всем телеканалам, каждым кадром вводя в долгий ступор моих родных и близких.

Внезапно он опустил топор, а свободной правой рукой (очевидно, он левша, и сейчас я вспомнила, что ложку он действительно всегда держал левой рукой. Ну почему я раньше не замечала?) схватился за мою майку и дернул так, что бедняжка разорвалась от и до.

– Это была моя любимая! – разозлилась я и из чувства мести попыталась попасть ему ногой в известное место, да промазала.

От этой выходки маньяк рассвирепел, схватил меня за волосы и, немного потаскав из стороны в сторону, как делает акула, пытаясь урвать себе кусок человечинки, пребольно припечатал лицом о то самое зеркало, чуть не сломав мне нос. Я отчаянно взвыла, тут-то и появился Он. Мой спаситель, мой принц, мой хитрый Хрякин.

Услышав еще полминуты назад, как он внизу зовет меня, я лелеяла в душе надежду, что он спасет свою девушку, посадит на белого коня и увезет в волшебную страну, где мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день. И вот он здесь. Стоит возле разломанной двери в комнату Петровых и бормочет:

– Что за черт…

Наконец Вадим выпустил мои взлохмаченные волосы и повернулся к Николаю. Увидев топор, Хрякин машинально отпрянул, но уже через две секунды храбро ринулся в бой. Они сцепились, но поскользнулись на гладком паркете и теперь уже, не удержав равновесия, дрались на полу. Я судорожно прикрывалась ошметками майки и продолжала отрицать для себя реальность происходящего, время от времени вскрикивая, когда Колина рука, схватившая деревянное основание топора, казалось, ослабевала, тогда и без того малое расстояние от лезвия до его правильного, красивого лица неумолимо сокращалось. Но силы были равные, поэтому уже через мгновение Хрякин оказывался наверху, и в таких случаях я боялась только того, как бы он ненароком не прибил душегуба и не загремел за эту мразь в тюрьму.

Пришла в себя я, лишь услышав с первого этажа громкий голос:

– Эй, хозяева! Есть кто-нибудь дома?

Битва на равных продолжалась уже энное количество времени, потому я нашла безвредным для нас с Колей покидание мной комнаты и вышла навстречу неизвестному гостю с целью привлечения последнего к военным действиям на нашей, естественно, стороне.

С незнакомцем мы встретились на лестнице.

– Почему все ворота и двери пораскрывали? – забыв поздороваться, сразу начал он возмущаться. – Преступников не боитесь?

– Нам уже ни один другой преступник не страшен. А вы кто?

– Участковый.

Вот повезло так повезло!

– Скорей же! Остановите его! – набросилась я на новоприбывшего. – Спасите его! Остановите его! Арестуйте! Спасите! Освободите! Посадите! – в нетерпении подпрыгивала я, дергая молодого человека за рукав, и насильно тащила за собой.

– Подождите, подождите, – отчаянно сопротивлялся участковый хлипкой наружности и лет этак двадцати трех от роду. – Я ничего не пойму! Арестовать или освободить? И кого? И вообще, я сюда не за тем пришел. Мне нужна некая Юлия.

– Я! Я Юлия! – заорала я.

– Так вы и вправду ведаете, где маньяка искать?

– Знаю! Он там, куда я вас веду! Вторая дверь слева.

Участковый перешел на бег. Я еле за ним поспевала.

Ворвавшись туда, он вынул из кобуры табельный пистолет и произвел предупредительный выстрел вверх. Как по команде, оба дерущихся разом вскочили, топор остался на полу.

– А что, их два? – изумился мужчина. – Два маньяка?

– Да нет же, один.

– Который из них маньяк? И кто тогда другой?

Все трое в ожидании уставились на меня. Я решила сперва ответить на последний вопрос, потому потянула указательный палец к Николаю. Пусть участковый похвалит его за отвагу, торжественно пожмет руку и вручит какую-нибудь грамоту. Или орден. «За заслуги перед Отечеством», к примеру.

– Вот он… – и хотела договорить «меня спас», но не успела, так как мужик с пистолетом оказался, несмотря на хлипкую конструкцию, сверхмерно ловким и неожиданно для всех: и для меня, и для удивившегося указанному на него пальцу Николая, и для маньяка – произвел мощнейший апперкот в челюсть предпоследнему со словами:

– Чтоб он отсох у тебя, гнида! – Сбрендил, одним словом.

Хрякин без сознания свалился на пол.

– Да не он! – в бешенстве воскликнула я. – А он!

Чокнутый участковый проследил за моим пальцем:

– Ах, и этот тоже! Ну гниды…

Но Девочкин оказался проворнее, к тому же у него был запас времени мобилизовать силы, и, растолкав нас по углам, маньяк убежал прочь.

– А ну стой! – озверел полицейский и, поднявшись, погнался за ним.

Я наклонилась к стонущему на полу Николаю.

– Колечка, миленький, тебе больно? Миленький, бедненький…

Из последних сил мой герой приподнял голову и, сфокусировав на мне взгляд, с большим трудом произнес:

– За что-о?.. – И лишился сознания.

Прибежавшие через некоторое время домашние вкупе с участковым застали нас все в том же месте и в тех же позах: я оплакивала Николая, обнимая трюмо с разбитым моим же фейсом зеркалом, а сам Коля лежал на полу все так же без сознания, обнимая топор. Оказалось, что участковый, которого звали Данилой, встретился по дороге с незадачливыми рыболовами, которые, недоумевая, куда подевались двое их представителей, решили за ними вернуться. Он поведал им о нападении, и теперь все скопом кинулись меня утешать, а Хрякина – приводить в чувство.

– Где он? – очнувшись и вскочив на ноги, резко спросил Коля и, изобразив решительную мину на лице, собрался гнаться за маньяком, но Даниил остановил его:

– Ушел.

– Ничего, от нас не уйдет! – заявил первый и ополчился на меня: – Ты чего на меня указала?

– Да я хотела сказать, что ты меня спасал, а Данила истолковал неправильно. Прости меня, Коля!

– Прости меня, Коля! – вторил мне участковый.

– Да ничего, прощаю. Обоих, – смилостивился раненый боец и потер ушибленное место.

Тетя Поля полезла в шкаф за одеждой, дабы скрыть мой позор, а сама позорница обратилась к Анне Михайловне:

– А которую из комнат снимал Девочкин? – Анна Михайловна объяснила какую. – Все сходится, – вспомнив некоторый момент, выдала я. – Именно в его комнате этой ночью я видела силуэт человека с топором.

Все ахнули.

– Почему ты мне не сказала? – набросился на меня вторично Николай. Я надевала протянутую мне тетей Полиной кофту пятидесятого размера. Не впервой.

– Я решила, что мне показалось.

Мы зашли в комнату Вадима Дмитриевича и потянули носами.

– Чем здесь пахнет?

Посреди помещения стояла большая спортивная сумка. Черт дернул Куприна к ней наклониться и расстегнуть…

Его вырвало прямо на истерзанные куски плоти, на то, что ранее было его женой, остальные вскрикнули, а Хрякин поспешно прижал мое лицо к своей необъятной грудной клетке, стремясь оградить от этого триллера. Участковый пошел вызывать подкрепление и труповозку. Последующие три-четыре часа мы провели словно в фильме ужасов или, на худой конец, в кошмарном сне. Стоит ли говорить, что ужинать никто не стал?

У меня от этого всего извилины намотались на уши. Как такое могло случиться, что такой веселый, милый и коммуникабельный человек оказался жестоким полоумным маньяком-насильником и расчленителем? Нет ответа. Была ли маска балагура и обожателя прекрасного пола его единственной маской? Или это была не маска, просто он больной человек, у которого иногда случалось что-то вроде эпилептического припадка?

В пользу этой версии склонялась Анна Михайловна:

– Поверь, Юля, ты ничем не виновата, ты никак его не спровоцировала. Мой отец был психиатром, он говорил, что серийные маньяки – по-настоящему больные душой люди, у которых весной и осенью просыпаются их скрытые наклонности. Скорее всего, ты напомнила ему какую-нибудь одноклассницу, которая однажды ему отказала или посмеялась над ним. Первое время он боролся с собой, а когда вы остались наедине, внутренний тормоз отказал. То же случилось и с Диной.

Обменявшись переживаниями и эмоциями, мы стали расходиться по «номерам», но до этого решили навестить художника. Он долго нам не открывал, а открыв, заявил первым делом, что не любит, когда его отрывают от работы, и только после этого осведомился, а не случилось ли чего. На вопрос, не слышал ли он что-нибудь необычное сегодня, криков, выстрела, стонов или грохота, Диего отрицательно покачал головой, обратив наше внимание на то, что, похоже, он сидит на какой-нибудь наркотической дури, таким образом выпадая на некоторый период времени из суровой реальности. Только это могло объяснить его странное поведение.

Стоило переступить порог домика, как меня начало трясти – последствия пережитого стресса. Меня то знобило от холода, то бросало в жар, то снова знобило, короче, лихорадило по полной. А бедный Хрякин не знал, что со мной делать. Посадив на кровать, усердно поглаживал макушку, чуть не протер ее до дыры, приговаривая:

– Ну-ну, все закончилось, все позади, все будет хорошо…

Все было бесполезно, это меня только больше расстраивало, напоминая тот кошмар, который мне пришлось пережить. Додумавшись до этого, Николай с целью отвлечения от произошедших событий принялся меня целовать. Сначала осторожно, боясь напугать, но затем его поцелуи стали горячее, я на них ответила, и пошло-поехало…

Глава 16

– Ты что делаешь? – проснувшись, спросил меня в половине десятого Николай, застав возлюбленную за чтением. Сама возлюбленная пробудилась куда раньше и успела натянуть на себя позабытую вчера ночную рубашку, так как стеснялась предстать голышом.

– Изучаю категорический императив Канта.

– Кант, Кант… Философия, что ли? – проявил чудеса смекалистости Колька, вспомнив давно ушедшие времена и, как мне показалось, об их уходе жалея. Ну ничего себе, я-то уверена, что никогда по этим тюрьмам под названием «школа» и «институт» не заскучаю.

– Угу, – подтвердила я его догадку. – А ты изучал в институте философию?

– Изучал. Кажется… – Он перевернулся на спину. – А когда экзамен сдаешь?

– В середине июня. – Я перелистнула страницу, переходя к следующему параграфу.

– Так не скоро! Всегда заранее учишь? – изумился возлюбленный, поворачиваясь снова на бок, чтобы лучше меня видеть.

– Да. – Я захлопнула книгу. Похоже, выучить сегодня что-нибудь мне так и не удастся.

Я встала и потопала к сумке, чтобы убрать учебник до лучших времен. Когда мне готовиться к экзаменам? Понятия не имею. Наверное, вместо долгожданного «красного» диплома – а иначе за что страдать, только за «красный» – меня отчислят из сего заведения с позором.

– Хорошая ночнушка, – похвалил мое одеяние Хрякин, разом направив мои мысли в иное русло. Я стала себя разглядывать. Он что, издевается?! Да рубашка на черта похожа, да и ленточки куда-то посеялись… Боже!

– Ленточки, ленточки-и-и! – запрыгала я.

Но парень мой истолковал это восклицание по-своему и вдумчиво произнес:

– Да, с ленточками было бы лучше. Но так тоже ничего.

– Да нет же. Ленточки! Я знаю, где сейчас маньяк!

Спаситель спрыгнул с кровати.

– Что?! – Пришлось рассказать ему про ночной поход и про то, откуда взялся в доме участковый. – Нужно туда сходить, – авторитетно заявил Хрякин, выслушав меня от начала до конца и ни разу не перебив. Акунинскому следовало бы поучиться!

– Но мы даже без оружия. А он псих.

– Ладно, жди здесь, я сейчас.

Через пять минут, за которые я успела одеться, он предстал передо мной со знакомым до боли разводным ключом в руке.

…Обе ленты оказались на месте, и мы без труда обнаружили самодельное пристанище маньяка. Сляпанная на скорую руку, хижина уже довольно сильно покосилась. Приблизившись к развалюхе, я раздвинула в стороны прутья. На полусгнившем тряпье, составлявшем подобие пола в «трущобе», лицом вниз лежал мужчина с простреленной головой. Я тут же отвернулась, зажав рот руками, чтобы не закричать.

– Кто это? – тихо спросил спутник, прижав ко лбу холодный разводной ключ.

– Девочкин.

– С чего ты взяла?

– Красная футболка. Вчера на нем точно такая же была. Я хорошо ее запомнила.

И все-таки неверующий Фома Хрякин перевернул убитого (как любил поступать с встречающимися ему трупами) – все сомнения отпали, перед нами был труп загубившего десять (как минимум!) жизней маньяка-насильника Вадима Дмитриевича Девочкина.

Девочкин. Эта фамилия навсегда врежется мне в память, порождая следующие ассоциации: страх, ужас, насилие, смерть, жертвы, расчлененные тела, садист, маньяк. Топор, наконец.

Я почувствовала, что схожу с ума.

– Господи, эти трупы меня преследуют! Ну сколько можно?! Крюков, Колесникова, Дина, теперь еще этот… – Я пнула тело ногой.

– Интересно, кто его убил? – вдарился в гадания на кофейной гуще Коля.

– Ясно же как день! – Я уже говорила, что в мозгах у меня что-то переклинило, поэтому уверенным голосом изрекла: – Его убил Крюков! За то… за то, что тот его убил!

– Чего?! – Хрякин пребывал в здравом уме, посему, в отличие от меня, нашел вышеозвученное предположение лишенным всяческой логики.

– Это я его убил, – хриплым, низким голосом произнес кто-то у нас за спиной.

От неожиданности мы вскрикнули и резко обернулись. Одного взгляда на говорившего мне хватило, чтобы от всей души пожелать себе провалиться сквозь землю. С тем я, облокотившись на дерево, стала не спеша спускаться вниз по стволу. А все потому, что перед нами предстал… Вадим Девочкин, облаченный в темно-серый плащ с обширным капюшоном, закрывавшим лицо до середины носа, и вооруженный ружьем, тот, которого я выследила позавчера ночью, и тот, который сейчас признался в убийстве самого себя. Любопытно, его за это посадят? Или решат, что он имел полное право распоряжаться собой по собственному усмотрению? Да нет же, убийство – всегда убийство, значит, обвинят.

– Девочкин, Девочкин… – бурчала я себе под нос, достигая задним местом сырой от утренней росы почвы, но трепетала я не от страха (что нам сделает маньяк, коли он уже умер?), а скорее от непостижимости происходящего (как такое вообще может быть?).

Хрякин стоял молча. Да оно и понятно: тяжело говорить с открытым ртом.

– Успокойтесь, мадам. Исчадие ада Девочкин мертв.

– Но… Но… – поняв, что ничего не смогу вымолвить, просто ткнула в Плаща пальцем.

– Кто вы? – перевел Хрякин мое выкаблучивание на стандартный, человеческий, язык.

Неизвестный снял капюшон. Ничего общего с маньяком. Н-да, воображение может сыграть злую шутку. Почему я была так уверена, что человек в плаще и маньяк-насильник одно лицо?

– Я – каратель! – высокопарно представился мужчина лет сорока пяти типичной славянской внешности.

– Но почему?

– Одной из первых жертв была моя жена. Ей было всего тридцать восемь. Молодая, жизнерадостная, красивая женщина. Мы так любили друг друга! И вот ее не стало. Ушла на день рождения к подруге и не вернулась. Я нашел ее в парке. Вы бы видели то, что от нее осталось… – Губы мужчины затряслись, по щеке пробежала одинокая слеза. – Сначала я хотел покончить с собой, но дочь придала мне сил для борьбы. Я нашел свое предназначение – уберечь других людей от этого выродка, стерев его с лица земли. Как только я принял это решение, судьба ублюдка была предопределена. Этой ночью она свершилась.

– Где вы его нашли?

– Его нашел рок. Видимо, от кого-то эта мразь пряталась, и приглянулась ему моя ночлежка. Искал эту гниду, искал, а он взял и в это время сам ко мне пришел. Ирония судьбы… Ну вы идите, а мне еще тут нужно поработать.

С этими словами мужчина легонько раздвинул нас и протиснулся к телу, достав откуда-то пилу и отбойный молоток, а ружье отбросив подальше.

– Э-э… Ну мы пошли? – видя такое дело, испуганно молвил Хрякин, и, взявшись за руки, мы торопливо ретировались.

Пообедав, стали готовиться к отъезду. Диего уехал раньше. Перед этим он вошел в гостиную и торжественно попрощался.

– Спасибо вам всем, – говорил он, – мне хорошо здесь жилось. Я обязательно приглашу вас на выставку моих работ, – он горделиво пригладил прядь длинных иссиня-черных волос, – ведь в этом доме родилось целых четыре великих картины!

– Четыре? – изумились все, в уме быстро пересчитав «Сосну у озера», «Дуб у озера» и «Дерево с ленточкой у озера». И так и эдак, вопреки всяческим стараниям и различным математическим комбинациям и преобразованиям, выходило три. Причем не только у меня. Что же, все повально разучились считать?

– Как, вы еще не видели «Пень у озера»?! Хотя я закончил работу где-то в полночь, а с утра… Нет, почему вы смеетесь?

Мы не смеялись, мы хохотали до икоты, да так заразительно, громко и долго, что художник в конце концов плюнул на нас, махнул рукой и уехал, так и не показав нам своей последней работы и, наверное, обидевшись. Скорее всего в этой истерии был виноват стресс предыдущего дня. А Куприн уехал еще вчера, чтобы похоронить останки жены в родном городе.

С момента обнаружения убитого Девочкина и знакомства с Плащом мы долго спорили на тему того, что нужно предпринять. Коля утверждал, что лучше никуда не лезть, главное, что этот получеловек больше ни одной женщине не причинит вреда, а что там станет с его трупом – какая разница. Я же считала, что необходимо заявить в органы о том, что мы видели. В итоге перед самым обедом мы все же вместе пришли к участковому. Он вызвал подмогу и выспросил у нас все подробности того места, где стоит хижина, после чего разрешил уехать. Однако покинуть поселок нам удалось только в четыре: хозяйка коттеджа и гости просто не хотели нас отпускать, до того мы породнились в эту страшную ночь.

– И не забудьте позвать на вашу свадьбу! – попросила тетя Поля. Я покраснела и выразительно посмотрела на потенциального мужа – он и усом не повел, то есть щетиной (бритву взять, растяпа, забыл).

Всю дорогу я еле сдерживалась от вопросов типа: «А какие приглашения будем рассылать – с голубями или с сердечками?», «А какой будет торт – трехэтажный или двухэтажный, с фигурками влюбленных или без?», «Будем отмечать в Москве или в нашем скромном городе?» и… «Как зовут твою маму?».

…Порог своей квартиры я переступила ровно в десять. Родители уже лежали в кровати, но услышав, как хлопнула дверь, мать вскочила, подбежала ко мне и обняла.

– Дочка вернулась! – Да, надо чаще уезжать. – Как ты? Все нормально? Как отдохнула? Как кушала? Не заболела? – Вопросы посыпались как из рога изобилия.

– Успокойся, мам, все просто отлично. – Я прошла в комнату. – Ели много и вкусно, катались на лодке, рыбачили.

– Никто не обижал? – грозно спросил отчего-то сердитый отец и тут же захрапел, не дожидаясь ответа. Будить его и рассказывать про маньяка мне не сильно хотелось, потому я пошла в ванную принимать душ с дороги. А выйдя, обнаружила родителей о чем-то тихо перешептывающихся на кухне за плотно прикрытой дверью.

– Вы чего не спите? – изумилась я, заглядывая внутрь. Что это, совещание «Тройственного союза» против «Антанты»? А как же храп?

– Юль, – позвал отец, – поди сюда. Потолковать нужно. – Я покорно прошла в кухню и села на табурет, приготовившись к длительному «производственному совещанию». – Ты ведь с этим парнем ездила – как его? – Николаем? – Я кивнула, пусть запомнит имя будущего зятя. – А где он?

– Уехал, – моргнула я. Что за дурацкий вопрос? Не за вешалками же в прихожей он заныкался!

– А почему с нами не поздоровался? Сдается мне, это потому, что у него по отношению к тебе не слишком серьезные намерения. Ты понимаешь, о чем я?

– Не совсем. Что случилось? С чего вдруг вы затеяли этот разговор? – Я почувствовала, что начинаю раздражаться. Почему, когда ты только находишь в чем-то счастье, приходят родители и говорят, что этого делать нельзя? «Не слушай так громко музыку!», «Не ешь так много мороженого!», «Не смотри этот сериал!» и, наконец, «Не встречайся с этим парнем!»…

– Понимаешь, доча, сегодня у нас был Володька…

– Кто? – начала я тормозить. Это все нервы.

– Владимир Павлович, как ты его называешь. И он поинтересовался, где ты. Когда узнал, что ты и в самом деле с ним уехала, то кое-что нам о нем поведал.

– Что он бандит? – не удержалась я. – Это мы уже слышали. Ну сволочь бритая! Вечно свой нос всюду сует!

– Так ты знала, что он бандит?!

– Бритая сволочь-то? Конечно, бандит!

– Не кривляйся! – прикрикнул отец. – Ты знала, что он бандит, и все равно поехала с ним!

– Нет, не верно. Я знала, что бритый вам скажет, будто Коля бандит. Но это не так! – Я зевнула. – Ладно, я пойду спать, а то завтра в институт.

– Иди, иди, – одобрила мать.

– Нет, стой! – приказал папаня.

Я села обратно и в недоумении на него уставилась.

– Ну что еще?

– Ты что, не слышала?! Твой Николай бандит! И встречаться ты с ним больше не будешь! Все поняла?!

– Нет! – Этого я допустить никак не могла, хотя и предрекала. – Нет, буду! Я не могу с ним не встречаться!

– Это почему же? Или… – Лицо папы стало напоминать спелый помидор. – …У тебя с ним что-то было?! – так рявкнул он, что стаканы на столе зазвенели, окна потрескались, а соседи снизу усердно застучали швабрами по потолку.

– Нет-нет! – молниеносно слицемерила я и так закачала головой, что та едва не отвинтилась от туловища. – Ты что? Как ты мог подумать?

Было ужасно стыдно, но лучше жить с позором в сердце, чем вообще не жить. На ум молниеносно пришел Ницше: «Кому нет нужды в том, чтобы лгать, тот извлекает себе пользу из того, что он не лжет». Раньше родителям я никогда не врала, вот вам и польза, о которой говорил немецкий философ: мне, слава богу, поверили.

– В таком случае разговор окончен! – Стук кулаком по столу означал конец полемики. Что-то вроде решающего гонга.

И я пошла в кровать, ощущая, как стыд резко сдает позиции другому не менее сильному чувству – ярости. Ах ты, бритая скотина! Сам ведь форменный бандит, и рожа протокольная, так нет, будет приходить к моим доверчивым родителям и вешать лапшу относительно моего Николая. Ненавижу! Ничего, ты мне за это ответишь!

Эх, жалко Танька переехала с родителями в новую квартиру. Так хотелось кому-нибудь шепотом пожаловаться на жизнь! А позвоню Катьке – родичи услышат. С этими думами я, изгнав из сердца ярость и напустив в него побольше грусти, уткнулась лицом в подушку и тихо, но жалобно заплакала.

В институт я не пошла – были другие, более важные дела. Поднявшись в десять, начала обдумывать свой гардероб. Что надевают грабители, вламывающиеся в квартиры? Детективы учат: только черное. Достав брюки и водолазку этого наилучшего для данной ситуации цвета, стала раздумывать над остальным. Обувь должна быть удобной. М-м… кроссовки? Но они же белые! Ладно, фиг с ними, пусть будут белые. Обязательно полиэтиленовые перчатки. Хорошо, что мама красит волосы, иначе где б я их взяла?

Одевшись подобным образом и сунув в черную сумку перчатки, я для пущей маскировки нацепила на голову такого же цвета бейсболку и пошла обуваться.

Здорово получилось, что родителей нет: отец на работе, мама ушла в магазин. Не мудрствуя лукаво я, накорябала ей записку: «Ушла к Кате» – и оставила на видном месте, после чего с чистой совестью отправилась в знакомый двор.

Найдя нужный дом, я с некоторой опаской вошла в последний, он же третий, подъезд. Средняя дверь на верхнем этаже действительно была опечатана. Чувствуя себя самой что ни на есть отпетой преступницей, я аккуратненько отодрала ногтем белую бумажку с печатями и подписями и, воровато оглянувшись по сторонам, беззастенчиво вторглась в чужую частную собственность, подивившись про себя, как же Хрякин так сделал, что дверь была оставлена незапертой.

Надев перчатки, принялась за работу. Первым делом обследовала все тумбочки, гардеробы и шкафы. Ничего. Это заняло час, поэтому я изрядно выдохлась и, решив немного отдохнуть, присела на кровать. Где-то через минуту резко зазвонил телефон. Я так и подскочила. Не знала, что сей неприятный район телефонизирован. Только где же кричащий аппарат?

Он обнаружился на кухне, на полу под табуреткой – самое подходящее место! Конечно, снимать трубку в квартире, куда проникаешь вполне криминальным способом, довольно глупо, но я подумала, что это, может, какой-нибудь дальний родственник или давнишняя подруга, которым еще не потрудились сообщить страшное известие, и ответила:

– Алло.

– Вас беспокоит капитан полиции Любимова! – гаркнула мембрана Катиным голосом. Ну дела!

– Катя?!

Долгая пауза.

– Юль, ты, что ли?

– Ну разумеется, я! Привет, Катька! Давно не виделись. Как дела? А я вот вчера с озера приехала… – кинулась я делиться последними новостями со своей закадычной подружкой, но та невоспитанно перебила:

– Господи, Юлек, где ты?

– Как где? – искренне удивилась я. Торможение продолжается. – На квартире у убитой Колесниковой. Ну той, что я на субботнике нашла.

– Да быть этого не может!

– Почему? Подожди, а куда ты звонишь? Я ж не у себя дома! – наконец дошло до меня. – Как ты узнала номер?

– Я звоню по номеру, который был найден Наташей в кармане пиджака Крюкова. Сечешь теперь?

– Какая я тупая! – осенило меня. – Девица в сиреневом в кафе, валявшаяся впоследствии мертвой под холодильником, и таинственный Ленусик, предположительно любовница Крюкова, одно лицо! То самое лицо, кому я звонила от тебя, кому передала в кафе папку, в чьей квартире я сейчас нахожусь и куда ты позвонила!

– Слава богу, все еще не так запущено… – Это она про меня? А сама-то! Капитан полиции, блин! – Но как ты тут очутилась?

– Кать, мне некогда, потом расскажу! Только ответь, куда бы ты в своей квартире положила то, что надобно ото всех скрыть?

– Хм… Под ковер или матрас. А что?

– Спасибо. Отбой.

Вряд ли на планете есть нормальный, здравомыслящий человек, который засунет отнюдь не плоское портмоне под ковер, а тем более под потрепанный тонкий палас, что имел место быть в комнате Колесниковой, поэтому я не медля сунула руку под матрас единственного лежбища во всем помещении. Нащупав там два твердых предмета, необычайно обрадовалась и вытащила на свет божий первый. Им оказался длинный плоский футляр, обитый черным бархатом, содержащий внутри приятный глазу золотой браслет с несколькими симпатичными зелеными камушками и чек магазина «Даймонд» с недосягаемой для простого рабочего класса ценой.

Значит, браслет, который Крюков покупал с Юрочкиной, каким-то загадочным образом попал ко второй его любовнице и по совместительству шантажистке Хрякина. Понятно на данный момент, как она оказалась в Березовке, – у Крюкова же было с ней свидание. А вдруг это она и убила его? Тогда получается, что Ангелина отомстила за своего любовника и убила убившую его любовницу? А зачем она отдала ей свой браслет? Неужто та и ее шантажировала? Но чем?

Второй вещью, спрятанной в самобытный тайник, оказался перемотанный скотчем непрозрачный пакет, в котором в свой черед хранилось еще два предмета: мягкий и твердый. Я порвала пакет ногтями. Твердым предметом было, как я и предполагала, Колино портмоне. Мягким – пестрый шифоновый шарфик. Я развернула его. На оригинальном рисунке, выполненном оранжевыми, малиновыми и фиолетовыми фигурами, кое-где обнаружились темно-красные пятнышки, явно в этот рисунок не вписывающиеся. Что это такое? Кровь? И что мне с этим делать?

Так ничего путного и не придумав, я сунула шарф и портмоне в свою сумку. Ну все, дело сделано, можно выметаться отсюда.

До своей самой близкой подруги я добежала в считаные минуты. Не знаю почему, но мне казалось, что если чуть замедлю шаг, ко мне подбегут представители властей, закуют в наручники и спровадят в СИЗО.

– Что у тебя с руками? – удивленно спросила Катька, бросая мне под ноги тапки матери, которая пребывала в длительной командировке.

Я посмотрела на свои ладони. Во дура! Забыла снять перчатки. И что, я так всю дорогу шла?

Стягивая правую, начала с чувством оправдываться:

– Со мной столько всего произошло! Это извиняет мою рассеянность.

Следующие два с половиной часа я самозабвенно рассказывала Катерине о произошедших со мной за последние дни событиях в самых мельчайших подробностях, упустив лишь по естественным причинам ночь – из тех, про которые говорят «незабываемая».

В комнате громко заорал телевизор (мы в это время сидели на кухне). Судя по заигравшей мелодии, это начались новости.

– Сходи выключи телевизор, – попросила подружка, – а я пока чай заварю.

Я покорно появилась перед экраном с пультом в руке, собираясь нажать на красную кнопку, как вдруг глаз наткнулся на знакомую обстановку: посреди огромной столовой стоял широкий обеденный стол, вокруг него сплотились по периметру высокие деревянные стулья с резными спинками. Все помещение было заполнено людьми в форме, а в центре стола лежала… отрубленная голова.

– О боже! – в сердцах воскликнула я, узнав эту голову, и грохнулась на пол.

Лежа на полу, мне пришлось выслушать вот что:

– Специальный выпуск новостей из поселка Круглово Щукинского района Московской области. В субботу, двадцатого мая, около девятнадцати ноль-ноль выехавшими на место происшествия по вызову местного участкового оперативниками был обнаружен труп двадцатитрехлетней Куприной Дианы Васильевны, ставшей десятой и заключительной жертвой беснующегося на территории этого района серийного маньяка. В воскресенье, двадцать первого мая, в шестнадцать сорок пять той же бригадой был обнаружен жестоко расчлененный труп мужчины сорока девяти лет, опознанный одной из жительниц поселка по предъявленной ей оперативниками отрубленной голове с выколотым правым глазом и отрезанными ушами как Девочкин Вадим Дмитриевич. Сама жительница – Анна Михайловна Черных – придя в чувство, заявила, что эти части человеческого тела при жизни и являлись серийным маньяком. По устному заявлению комнатосъемщиков, данному ими местному участковому, с маньяком его же способом расправился таинственный человек, одетый в плащ и капюшон, закрывавший его лицо. Ввиду этого свидетели не смогли дать даже словесного описания внешности Карателя – как он сам им представился. – Да, только на таких условиях Хрякин согласился идти к участковому, чтобы нас не заставили составлять фоторобот. Он считает, что мужик, убив маньяка, поступил правильно и не хочет, чтобы его посадили. Диктор тем временем продолжал: – Следствие прорабатывает версию мести, поиск таинственного мужчины продолжается. И о погоде…

– Чего ты так долго? Уснула, что ли? – донеслось из-за двери, и через секунду Катя появилась в комнате, споткнулась о лежащую на полу меня и тут же очутилась подле. – Ой! С ума сошла? Загорать надумала на моем ковре? Предупреждать нужно!

Мы поднялись, помогая друг другу.

– Ты новости слышала? – Я пересказала. – Бедная Анна Михайловна! За что ей на старости лет такие страсти-мордасти?

– Ничего с ней не будет. Пожилые в моральном плане гораздо здоровее и закаленнее нас, молодых. Ладно, выключай наконец телевизор и пойдем чай пить.

– Почему опять я?

– Во-первых, что значит «опять»? Ты ведь его так и не выключила. А во-вторых, пульт все еще у тебя в руке. Чего ж ты от меня хочешь?

Глава 17

За чашечкой чая мы решили подвести итоги по делу об убийству Крюкова. Значит, так. Убили его в половине одиннадцатого, а за пару часов до этого он уехал из банка, сообщив напоследок Николаю, что у него свидание. Кого он имел в виду? Лену или Ангелину? По логике Лену, так как она была там в момент убийства или чуть позже. Но может, она приехала туда вслед за Крюковым и Юрочкиной и, застав их вместе, убила любовника из ревности. Нет, глупость. Это свойственно лишь мексиканским мыльным операм, а когда касается жизни – всюду голый трезвый расчет, следовательно, ревность отпадает. Скорее всего, Крюков был с Колесниковой, затем что-то там случилось, то ли она его пришила, то ли кто-то третий, а возможно, она вместе с этим третьим в сговоре и они действовали сообща. В итоге банкир мертв, а Колесникова, опять же, возможно, купно с кем-то, начинает шантажировать Николая и на девятый день также умирает. Совпадение? Вряд ли. Ее смерть должна, просто обязана иметь связь со смертью Александра. Логично предположить, что ее убил тот, кому она больше всех мешала, а именно – Хрякин.

– Что?! – вскочила я, жутко обозлившись на Катьку, хотя, в общем-то, до этого додумались мы вместе. – Ты, верно, чокнулась! Он не мог этого сделать!

– Но почему? Ему больше всех выгодно!

– Откуда тебе знать? Вдруг она шантажировала и настоящего убийцу? Да кого угодно, кому было в лом платить и кто, вероятно, даже не имел отношение к Крюкову. Я ведь нашла в ее тайнике еще и шарф, который явно не принадлежал мужчине.

– Не факт, но вполне реально.

– Тогда думаем дальше.

А додумались мы до кучи вопросов. Как браслет, купленный Ангелине, попал к Колесниковой? Каким концом сюда приплетается разорение Грачевых? С какой целью нас похитили и кто? Те ли это ребятки, что требуют деньги с Наташи?

– Слушай, – придумала я, – вдруг это они и убили банкира? А нас похитили, чтобы не совали носы?

– Оспорю. Зачем кредиторам убивать дебитора? Кто им деньги вернет?

– Во-первых, чтобы другим неповадно было. Во-вторых, деньги может вернуть его жена. Вот они на нее и набросились.

– Быстрее от безысходности, – не сдавала позиций подруга. – Что им еще оставалось делать? Махнуть на денежки рукой?

– Ну не знаю. Мне кажется это вполне логичным.

– Ладно, оставим. План действий: добраться до завещания Крюкова и изучить его (может, Наталья забыла нам сообщить о чем-то важном); выяснить, кому он давал в долг, а кто брал у него и мог не захотеть отдавать; составить список тех людей, с кем убитый в последние дни сотрудничал, конкурировал, просто общался, у кого из подчиненных мог быть на него зуб, всех их допросить, проверить алиби; следом – пообщаться с соседями; серьезный момент – вспомнить визуально похитителей (мы же видели их в то мгновение, когда они выбегали из машины) и составить в полиции фотороботы. Потом все это проделать с Колесниковой. Уф, устала говорить.

– Кать, как думаешь, сколько нам жить осталось? Лет шестьдесят – шестьдесят пять?

– По нашей жизни, думаю, меньше. А что?

– А то, что мы элементарно не успеем сделать все то, что ты сейчас наговорила!

– Ничего, главное – начать. Глаза страшатся – руки делают.

По дороге домой я мысленно возобновила наш разговор. Да, Катя права: сложнее всего распознать людей, любивших Крюкова и ненавидевших, ревновавших его или его жену, желавших ему добра или смертельно завидовавших, обманувших и обманутых, искренних и лживых. Работка предстоит нам непростая.

В начале четвертого отец с института еще не приехал, так что, когда в это время позвонил Коля, снявшая трубку мама мне, доедающей суп, спокойно об этом сообщила, правда, не преминув к словам:

– Там твой Николай звонит, – прибавить: – Порви с ним прямо сейчас!

– Конечно! – радостно воскликнула я и понеслась к телефону, старательно дожевывая не вовремя откусанный кусок хлеба.

– Здравствуй, солнышко! – Боже, для того, чтобы услышать эту фразу еще раз, я готова убить президента Соединенных Штатов! – Ну рассказывай. Как сходила? Нашла?

– А то как же!

– Да ты просто находка, а не женщина! Извини, не могу сейчас долго разговаривать, дел невпроворот. Хотел тебя попросить…

– О чем? – тут же ляпнула я. Так не терпелось оказать услугу любимому человеку!

– Не могла бы ты мне завтра после учебы занести портмоне? А то мне как-то… боязно идти к тебе, – честно сознался в своем страхе Хрякин, чем чуть ли не вызвал слезы умиления и окончательно, бесповоротно расположил к себе.

– О чем разговор!

– Отлично! – пришел он в прекрасное расположение духа. – Ну ладно, завтра тогда все расскажешь. Записывай адрес.

Папе мы, естественно, о звонке Коли ничего не сказали. Из-за этого спать я легла с тяжелым сердцем: когда-то это все должно закончиться. Или пусть родители смирятся с моим выбором, или я уйду из дома. К нему. Насовсем.

Утром чуть не проспала занятия: у будильника села батарейка, и всего за одну ночь он отстал аж на целых пятнадцать минут. Сегодня только одна пара по психологии, можно было, в общем-то, и не ходить, но я хотела получить зачет автоматом, а его ставят только тем, кто посещает все лекции. Мобилизовав в себе быстроту, ловкость и оперативность, я с блеском уложилась в сокращенное по вине предателя будильника на пятнадцать минут время, так что в институт не опоздала.

После занятий я потопала на остановку и села в автобус, который через десять минут выгрузил меня прямо напротив серокаменной девятиэтажки, где ждал меня возлюбленный. Поднявшись на чисто убранном лифте на четвертый этаж, я нажала на кнопку звонка, и дверь тут же распахнулась, как бы говоря: «Тебя здесь давно и очень сильно ждут».

Николай в голубых потертых джинсах и белой расстегнутой до середины груди рубашке навыпуск выглядел потрясающе, словно сошел с обложки журнала «Все звезды» или «Мужчины для вас».

– Не пошел сегодня на работу. Что там делать? – улыбнулся он, пропуская меня внутрь холостяцкой берлоги.

– Правильно сделал, – одобрила я. Сама стала частенько забивать на учебу.

Николай гостеприимно поводил меня по комнатам, которых всего я насчитала три, кичась дорогими картинами и недавно приобретенным ноутбуком. Затем мы пошли пить чай с предусмотрительно купленным Колькой тортом. Чай оказался зеленым, как я и люблю, а торт – «Птичьим молоком», который я просто обожаю.

Побеседовав на разные темы, в том числе обсудив судьбу трупа Девочкина, рассказанную в новостях, мы вернулись к главной.

– И как тебе это удалось? – полюбопытствовал Николай, имея в виду портмоне.

– Плевое дело! – Я сходила в прихожую за сумочкой, извлекла необходимую вещь и отдала законному владельцу. – Вуаля! Оно самое?

Вопрос был скорее риторическим, так как по его глазам можно было однозначно определить: да, это истинный хозяин.

Хрякин неистово закивал и безумным голосом произнес:

– Вот это да!

Пока я выкладывала краткую версию истории искания бумажника, Николай молчал, внимательно слушал, а когда я закончила, принялся радоваться как ребенок.

– Вот, блин, клево! Улет! – хохоча, вспоминал он слова, являвшиеся паразитами в его речи, когда он был подростком. – Круто, супер! Фантастика! Убойно! Юленька, ангел мой! Ты даже не представляешь, что ты для меня сделала! – Когда он перешел на привычный ему язык, я уже слопала весь торт. – Я так тебе благодарен, так… – Он взволнованно протянул руку в коробку, не удосужившись предварительно в нее заглянуть, и заметил отсутствие скопления калорий, лишь определенный период времени в ней пошарив. – Ты что, все скушала? – удивленно молвил он, наконец посмотрев в коробку. – Ну ничего, я тебе еще один такой куплю. Еще десять таких! Господи, да я куплю тебе весь мир, солнце мое!

– Да ладно уж с миром, что я буду с ним делать? А вот от десятка тортов не откажусь! – честно призналась я. Уж что-что, а сладости я люблю.

– Ты заслуживаешь больше, чем десять дурацких тортов. Ты подвергала себя опасности!

– Чему подвергала? – испугалась я. Об этом разговора не было! – Опасности? Это как?

– Ну, это я, конечно, утрирую, – пошел Николай на попятную, поняв, что сморозил лишнее. – Я бы не отпустил тебя туда одну, была бы хоть малая вероятность чего-то плохого. И все же риск есть всегда и во всем. Такова жизнь. А что там за вещь еще была, говоришь? – поспешил он сменить тему.

– В тайнике? Там был шейный платок. И золотой браслет. Про последний предмет мы с Катькой кое-что выяснили: его покупал твой друг вместе с Ангелиной незадолго до смерти. Пока непонятно, как он очутился в тайнике Колесниковой. А вот с платком сплошные загадки. На нем пятна крови!

– Что? – дернулся Николай и решительно отставил чашку. – Ты уверена?

– Ну да.

– А где он сейчас?

– У меня дома, – изумленно молвила я, мол, где еще находиться улике.

– Юля, – схватился мужчина моей мечты за красивую голову. В смысле, за свою, а не за мою. – Сокрытие таких важных улик мешает проведению расследования. По твоей милости убийца разгуливает на свободе.

– Да что я сделаю-то? – пожала я плечами.

– Отнеси своему следователю. Вы же почти друзья теперь. Сколько раз ты у него уже была?

– Да много, – махнула я рукой, – но дело не в этом. Как я объясню, где взяла платок? Я же незаконно проникла в квартиру!

Хрякин замолчал, задумавшись.

– Хорошо, давай так, – придумал он что-то. – Ты же во время субботника наткнулась на труп? – Я кивнула. – Ну и скажи, что шарф нашла именно там. Вместе с тапочкой первой сунула в пакет для мусора.

– А почему сразу не отдала? Там же мент был.

Николай еще раз подумал, затем ответил:

– Скажешь, вспомнила о нем, когда они уже уехали. Взяла с собой, когда пошла к следователю, но отдать забыла. – Видя, как я сморщилась, он заговорил быстрее: – Юля, это можно оправдать! Все твои однокурсники собирали окурки и фантики, а ты собрала труп! Ну, то есть… ты поняла, что я имел в виду. Это была огромная неожиданность. Поэтому не бойся, что будешь глупо выглядеть.

– О! – придумала я. – Скажу, что поменяла сумку. Все эти дни ходила с новой, а потом поняла, что к моему сегодняшнему туалету подходит предыдущая. Та, в которую я якобы до этого платок положила, дабы следователю предъявить. И вот, заглянула в нее, а там… Короче, я подхватилась и понеслась к Борису Николаевичу с находкой. Это объясняет, почему я столько дней не натыкалась на улику в собственной сумочке. Правдоподобно?

– Не знаю, я ничего не понимаю в ваших женских штучках. Но тем лучше, значит, он тоже не поймет. Короче, договорились.

Я снова кивнула и нерешительно поднялась.

– Наверно, я пойду. Родители дома ждут.

– Подождут. Ты ведь еще не успела полежать на моей новой мягкой кровати. Она в спальне, пойдем провожу.

Возле остановки встретилась с Танькой. Она направлялась к нам, держа в руках огромный… чемодан. Как, опять?

– Ты чего? – удивилась я.

– Да вот, решили сперва ремонт сделать. Дед с бабкой денег дали на обои и материалы. Родичи будут делать и жить там одновременно, а у меня астма. Поэтому я снова к вам. Не возражаешь?

– Да нет, что ты, – обрадовалась я, вспомнив, как сильно вчера мне ее не хватало. Удивительное дело, сказали бы мне раньше, что я буду тосковать по Рыжей… я бы ни за что в это не поверила!

Подходя к дому, мы с ажиотажем обсуждали дальнейшую Танькину жизнь, обдумывали, как обставить квартиру, имея кучу мебели и дефицит места, как неожиданно из кустов появился бомж Васька и двинулся мне навстречу.

– Привет, – поздоровалась я.

– Здравствуй, Юля! – расплылся он в улыбке.

Брови Грачевой недоуменно приподнялись, а пальцы самопроизвольно потянулись к носу, чтобы его заткнуть.

– Как дела? – проявила я вежливость.

Он пожал плечами:

– Ну, так. Помаленьку. Вот какую вещичку вчера нашел, – кивнув на поношенные, кое-где стертые до дыр джинсы, похвастал Бардо.

– Здорово, – оценила я.

– Круто, – согласилась со мной Таня, впрочем, немного лукавя.

– Как съездила? – полюбопытствовал внимательный Василий.

– Замечательно. Погода была отличная.

Оба разом кивнули.

– Эх, – вздохнул несчастный, совсем никому не нужный бомж, – как бы мне тоже хотелось поехать куда-нибудь отдохнуть. Море, солнце, пальмы… А все сволочи банкиры!

– Банкиры? – тут же взбодрилась Грачева, мгновенно почуяв в незнакомце родную душу. – Нас тоже банк разорил! «Тэмпо»!

– Вот и меня – «Тэмпо», гад такой. Юль, ты случаем никого оттуда не знаешь?

– Н… нет, – соврала я.

– Ну тогда ладно. А то б я им! Эх. Ну, пока! – махнул бомж рукой и неспешно направился в сторону детской площадки, в состав которой входили обшарпанные, требующие срочной покраски качели и сконструированная на скорую руку изобретательными подростками тарзанка, а мы с Танькой рассеянно глядели ему вслед, думая об одном и том же: с этим «Тэмпо» явно что-то не так.

Вернувшись домой, мы сели учить билеты к предстоящему зачету, но не прошло и пятнадцати минут, как позвонила Катя.

– Дуй ко мне. Есть дело. – Что ж, доходчиво и лаконично.

На улице было очень тепло, но, если верить метеопрогнозам, которым, впрочем, веры нет, в конце недели похолодает. А сейчас солнышко весело жонглировало лучами на девственно-чистом, безоблачном небе, легкий весенний ветерок ласково забирался под короткую шелковую кофточку и приятно щекотал кожу. На душе было радостно и светло, и ничто, казалось, не предвещало беду. Однако вопреки всем интуитивным отмалчиваниям, поднимаясь на третий этаж, я сломала босоножку. Подошва с маленьким устойчивым каблучком полностью отделилась от остальной части бедной обуви, идти в ней дальше стало решительно невозможно.

Собрав куски «умершей» босоножки, я преодолела последний фрагмент пути до Катиной квартиры прыжками на правой ноге. Ужасно, но факт: возвращаться домой было положительно не в чем.

Открывшую дверь Катерину мой вид привел в изумление:

– Вау! – сказала она. – Ты так всю дорогу шла в одной туфле? Новая мода? – Я продемонстрировала ей остатки былой роскоши, зажатые в правой ладони. – Почему тебе так не везет с обувью?

– Откуда я знаю? – Я ловко перепрыгнула через порог. – Позвони мне домой, попроси, чтобы Танька другие принесла.

– Вообще-то, я звала тебя на дело, на которое нужно идти, и желательно прямо сейчас.

– Куда? – Я скинула единственную босоножку, но обувать тапки не спешила.

– Звонила с утра следователю, выяснила имя человека, опознавшего Колесникову, – вместо краткого ответа принялась рассказывать Катька целую поэму. – Так вот, им оказался некий Михаил Иванович Козенко. Он же является ее соседом по лестничной площадке. Туда-то нам и надо. Зайдем, побеседуем. Авось чего интересненькое вспомнит, о чем ментам не доложил. В третьей квартире на площадке давно никто не живет, так что этот товарищ наш единственный след. Кстати, Бориска, почуяв неладное, предупредил: не смейте, мол, вы еще к нему ходить, мужик с приветом.

– Буйный?

– Возможно.

Но это, естественно, лишь подогрело наш интерес.

– Но в чем же мне идти?

Подружка опустилась на колени и распахнула дверцу обувного шкафчика.

– У меня всего две пары босоножек – черные и красные. Какие одолжить?

– Где шпилька поменьше.

– Одинаково.

Я оглядела свой черно-зеленый прикид.

– Думаю, черные.

– Мне достаются другие. Тогда подожди, я надену красную блузку, а то фиолетовая не слишком подходит.

Если квартира убитой была в центре площадки, то к Михаилу Ивановичу нужно было свернуть направо. Мы позвонили один раз. На долю секунды в глазке мелькнула тень, грозный старческий голос поинтересовался:

– Вы чьих будете?

– Что значит – чьих? – не поняла я вопроса, начиная ощущать себя ограбленным Шпаком и ожидая ответной реплики, смысл которой сведется к интересному слову «холоп», а Любимова ткнула меня в бок, дескать, не мешайся, когда профессионал работает, и, натянув на лицо одну из своих самых обаятельных улыбок, проблеяла:

– Здравствуйте. Мы из соцзащиты. – Катя знала, что у пожилых людей коронная фраза «мы из собеса», коим ранее и именовалась соцзащита, вызывает приступ неограниченного доверия и расположения к пришедшим. Но не в этот раз.

– Убирайтесь прочь, люди подземелья! – последовал ответ.

– Ну дела, – пробурчала я себе под нос. – Кто-то говорил про мужчину с приветом? По-моему, это уже приветище.

– Тсс! – шикнула на меня Катерина.

Подумав минут пять, она попробовала вновь, на этот раз в совершенно ином стиле.

– Ты, козел вонючий! – заорала она яростно и стукнула кулаком в дверь, отбив себе руку. – Ты мне весь потолок залил, чудозвон безбашенный! Кто за евроремонт платить будет?

«Чудозвон? – хмыкнула про себя я. – А уж не путает ли она букву?»

– Я залил?! – неимоверно удивились по ту сторону двери. – Я не мог залить – я не моюсь.

Очередной ответ поставил нас в тупик.

– Вообще? – переспросила я.

– Вообще.

– Совсем-совсем? – поддержала Катя.

– Совсем-совсем, – заверил старик.

– Но почему? – Мы растерялись.

– Секта запрещает, – по-прежнему не открывая двери, ответил невидимый нами собеседник. – Мы – люди света! Вода смывает свет!

– Во псих, – шепнула подружка и забарабанила всеми четырьмя конечностями по двери, словно по боксерской груше. – Открыва-ай!

Наконец окрашенная белой краской хлюпкая прямоугольная деревяшка распахнулась. Голос из вопиющей темноты поинтересовался:

– Чего надо?

– Вы Козенко? – неожиданно оробела Катерина.

– Откуда вам это известно?

– Следователь сказал, – ляпнула я.

– Хм… Казенный дом? Люди подземелья? Убирайтесь! Свет не может общаться со тьмой.

– А что, подземелье и тьма – это одно и то же? – искренне заинтересовались мы.

Невозмутимый старческий голос, крякавший в районе моего пупка, гордо ответил:

– Подземелье есть тьма, ибо там нет света! – Железная логика у мужика, даже возразить нечем.

Любимова с укором воззрилась на меня, мол, не с того начала, подруга. Я угрюмо пожала плечами: что теперь сделаешь?

– На самом-то деле мы есть люди света, ибо имеем желание задать вам пару вопросов, – перешла на сленг сектанта сообразительная Катька.

– Врете. Вы встречались с чертом подземелья, следовательно, вы из «темных».

– Ни фига мы не встречались, ибо дети света не есть друзья детям тьмы! – со знанием дела сообщила чокнутому старикашке Катя и заговорила метафорами: – Просто Свет проверить послал нас, насколько члены секты верны ему. Первый экзамен выдержали вы. Э-э, нам можно войти?

– Ура! – незнамо чему обрадовалось старое чудо, правда, потом пояснило: – Наконец-то Свет признал меня истинным сыном его! Заходите, заходите…

– Не могли бы вы включить свет?

– Что вы?! – так испугался непутевый сосед Елены, что голос его, едва не сорвавшись, задрожал, и во мне даже проснулась жалость. – Людям истинного света пользоваться искусственным строго запрещено. Говорите, будто вас послал сам Свет, и не знаете, что люди подземелья, заметив зажженную электрическую лампочку, мигом заберут включившего ее в Царствие свое.

Бедный, надо же так бояться детей тьмы. Неужель они и впрямь такие страшные?

Подружка щелкнула в воздухе пальцами и радостно произнесла:

– А мы знали, мы просто вас проверяли! Каждый младенец в курсе, что искусственный свет – дитя тьмы. Только вот что, Михаил Иванович. Понимаете, для успешного прохождения вами второго экзамена мне нужно достать блокнот и зачитать вам вопросы Света, а как это сделать в темноте – ума не приложу.

– Не поймали, не поймали! – запрыгал он по полу. Хоть и было плохо видно, но седая шевелюра старикашки, как я уже говорила, где-то в районе моего пояса, светясь ярким белым пятном, словно намазанная фосфорной смесью, быстро сменяла положение – то чуть выше, то чуть ниже, – то есть невысокого старика пружинило от пола, как мячик. – Людям света нельзя пользоваться бумагой и ручкой – это дети тьмы.

– То есть подземелья? – уточнила я.

– Нет, дети подземелья – это люди тьмы и детища людей подземелья, а детища людей тьмы – это дети тьмы.

– А! Ну теперь-то я поняла! – Это, конечно, сарказм.

– Ну что, прошел я второй экзамен?

– Да, – как-то неуверенно ответила ему Катька, видимо, как и я, она вместо того, чтобы что-то понять, запуталась еще больше. – А сейчас для третьего экзамена время настало. Вам необходимо на несколько вопросов ответить. Первый: зачем вы ходили к черту подземелья – следователю? Это ведь запрещено!

– Только вы не думайте, что я нарушил правила! – опять устрашился Козенко. – Я был разведчиком в царстве «темных». Чтобы раздобыть информацию для Света.

– О чем спрашивали «темные»?

– О Ленке Колесниковой, которую они забрали в свое подземелье. Думали, я поведусь на их удочку и расскажу, что видел, как ее забирали. А меня потом как ненужного свидетеля – да в подземелье. – А не дурак он, пусть и псих! Мне нравится здравый ход его мыслей. – Нет уж, дудки. Сказал, что ничего не видел.

– А на самом деле? – нащупала Катька надобную тему. – Видели, как ее забирали люди тьмы?

– Да, два раза, – понизил он голос до трагического шепота. – В первый раз мужчина, во второй – женщина.

– Как они выглядели?

– Мужчина высокий. Очень. Больше ничего не припоминаю.

Да, очень выразительная примета. Для тебя, коротышка, и метр шестьдесят гигантский рост.

– Ну а женщина? – спросила я.

– Хм… Стройная, темноволосая, пониже вас.

Катя ткнула меня в бок. Действительно, под это описание кое-кто на примете у нас имелся.

– Когда они приходили?

– Не знаю.

– Как это? Неделю назад? Раньше, позже? Какого числа? Во сколько?

– Да не знаю я! – разозлился старик. – Календарь и часы – детища людей тьмы.

Как по нему Кащенко плачет! Ой как плачет!

– Понятно. А как вы с ними столкнулись? На площадку выходили?

– Да нет же, никуда я не выхожу, – раздраженно изрек Михал Иваныч. – Я в глазок наблюдаю. Надо готовым быть к приходу посланников подземелья! Я знал, что они за ней придут, она ведь была проституткой!

– Подождите, – попыталась утихомирить разошедшегося донельзя Козенко дипломатичная Катерина. – Лица-то вы хорошо разглядели?

– У людей тьмы нет лиц, ибо лица присущи лишь детям света!

Ой как пла-ачет!

– Ладно, пошли, – сказала мне подруга. – Интересно получается: пол у детей подземелья есть, а лиц – нет.

– Стойте, – испуганно прошептал Козенко. – Так меня зачислят в детей света?

– Обязательно.

– Ага, спасибо вам. Только в секту не забудьте сообщить, хорошо?

– Обязательно, – не сговариваясь, повторили мы хором и вышли наконец на освещенную площадку.

Привыкнув к свету лампочки и перестав жмуриться, я повернулась к сумасшедшему:

– А почему вы назвали погибшую проституткой?

– А к ней постоянно мужики шлялись, – равнодушно-спокойным голосом ответил Козенко. Дверь захлопнулась.

– Может, он ее и кончил? – предположила Катька. – От зависти или ревности. А теперь умело под шизика косит. Третьих лиц выдумывает. Приколись, как в этом случае он сейчас над нами потешается?

Глава 18

Дома меня поджидал приятный сюрприз: Танька подметала полы. Сперва эта картина повергла меня в неописуемый ужас.

– Ты что?! – завопила я. – Ковер испортишь!

Но когда Грачева, надувшись, пояснила, что умеет это делать достаточно неплохо, просто-напросто ленится иногда, я успокоилась и порадовалась.

– Слушай, Юль, ты мне подруга? – Вспомнив тапочки и помойку, я мгновенно закивала, точно китайский болванчик. – Сходи ты к своему следователю, расскажи ему про «Тэмпо». Ну пожалуйста! Ведь это несправедливо!

– Нет проблем. Только пообедаю.

Акунинский выглядел уставшим, под глазами синяки виднелись. Заработался, бедный.

– А, Образцова, – совсем он мне не обрадовался, впрочем, правильно сделал. – Что, есть новости под конец рабочего дня?

– Ага. Насчет убитой Колесниковой.

– Ну выкладывай.

Я и выложила. Аккуратненько, двумя пальцами, трогая лишь за самый край – тот край, где не было пятен крови, разумеется.

– Что это? – Я передала всю историю с мусором и сумочками точь-в-точь, как мы сочинили сегодня с Хрякиным. – А с чего ты взяла, что платок, валявшийся в горе мусора, принадлежал покойной? Никак не пойму!

Вот те раз. Я тоже не пойму. А утром ведь казалось, что все так складно…

– Вы опять меня плохо слушали! – накинулась я на ни в чем не повинного следователя. – Этот великолепный шифоновый шарфик был зажат у трупа в руках! Наверняка она схватилась за него, когда ее выталкивали из окна, из чего следует вывод, что шарф принадлежит преступнику. Я, конечно, не оперуполномоченный, – скромно развела я руками, – и не имею права выражать свое мнение, так что судить вам…

– Подожди-подожди-подожди! – заголосил Бориска. – Та-а-ак… Ты сказала, что сунула сей атрибут в мешок для мусора, найдя возле холодильника, в том же месте, где была первая тапочка.

– Не совсем. Сначала была первая тапочка, потом вторая, прижатая холодильником. А с другой стороны из-под холодильника торчал шарф. Пока я ждала, когда явятся ребята и сдвинут его, я шарфик этот подобрала, ну то есть выдернула его из-под металлической громадины. И сунула в пакет. А потом уже, покинув то место, я и заключила, что он был у нее в руках.

– Допустим, – с подозрением в уголках маленьких глаз строго изрек Акунинский. – Но видишь ли, женщину сперва убили, а затем уже сбросили. Почему тогда преступник, которому, по-твоему, принадлежит шарф, не забрал его, а так и скинул вниз вместе с убитой?

Ой, засыпалась…

– Откуда же мне знать? – пожала я плечами. – Может, он и не имеет отношения к убийце. Мое дело – отдать, ваше дело – проверить.

– Ну хорошо, – вздохнул следователь и упаковал шарф в прозрачный пакет с зип-локом. – Это все?

Я покачала головой сперва утвердительно, затем, вспомнив о Грачевой, отрицательно.

– Ты уж определись. Эх, как опостылела эта работа! – вдруг поделился он наболевшим.

– Увольтесь, – предложила я разумный, на свой взгляд, выход.

– Да. А семью кормить кто будет? – Ой. Почему-то мне никогда не приходила в голову мысль о том, что у следователя есть семья. – Тебе легко говорить, ты не работала еще. Да и устроишься после школы – если что, родители всегда подстрахуют, и ты будешь об этом знать, принимая решение об увольнении с работы. А меня куда возьмут? И страховки у меня за спиной никакой нет. Извини, это все так, лирическое отступление от нещадной реальности. Ну рассказывай, что там еще у тебя.

Рассказывать, честно говоря, расхотелось. Я ведь совсем об этом не думала! Что будет с Колей, если его банк прикроют? Куда он пойдет? Он привык к роскоши, к большому достатку. Конечно, и работая на заводе, можно прокормиться, только помянет ли он меня после этого добрым словом?

– Юля, что с тобой? Третий раз спрашиваю, а ты молчишь. О чем задумалась?

– Я вспоминаю, – буркнул мой язык.

– Что?

– Э… Приметы.

– Какие еще приметы?

– Приметы важного свидетеля! Он присутствовал во время убийства! – Ну понеслась… О чем я вообще говорю? Но отступать было поздно.

– Кто присутствовал? А, тот, что предлагал подвезти? Ну какие еще приметы добавишь к высокому, сто пятьдесят два сантиметра, красивому, со шрамом через все лицо, темноволосому с зелеными волосами и лысому. И что-то там еще интересное такое было…

– Хвост, – подсказала я и скромненько кашлянула. – Иногда.

– А! Ну-ну! – развеселился следователь. Хоть настроение человеку подняла, и то слава богу.

– Так что ты там еще вспомнила интересненького?

Изобразив мимикой приступ небывалой грусти, ответила:

– Ничего! То есть я вроде что-то вспомнила, но как шарф нашла в сумке – сразу все забыла. Так обидно, вы себе не представляете!

– А мне-то как обидно! – явно издевался он. – Я только вознамерился добавить в копилку новую примету!

– В копилку? – не поняла я.

– Ну да. Мы собираем за весь год самые смешные показания, а потом первого апреля в День смеха устраиваем концерт и зачитываем их со сцены. Победитель получает приз. В новом году им, безусловно, стану я. Так что неси новые приметы сразу, как вспомнишь.

– Ну разумеется! – протянула я, слегка обидевшись.

Родители уехали по делам, так что я их не застала.

Грачева на кухне жарила котлеты… Что делала???

– Тань, что стряслось? – вбежала я на кухню. – Ты что, влюбилась?

Она покраснела.

– Слегка. Живет этажом ниже. Лапочка! – края ее губ растянулись аж до ушей. Вот почему она у нас все околачивается! А я-то поверила в астму! – Почует запах котлет и поймет, что я прекрасная хозяйка!

Единственная мысль, что утешает, когда считаешь себя полной дурой, – это то, что есть кто-то еще дурее. Впрочем, влюбленность – это неплохо. Ох, что-то я по своему уже соскучилась. И это за несколько часов! Интересно, позвонит сегодня?

– Звонил уже.

Да когда я прекращу говорить вслух?!

– Вот уж не знаю.

– Ты о чем? Кто звонил?

– Твой принц. – Она иронически хихикнула. – Час назад. Трубку твой отец взял. И понес!

– Кто понес? Кого понес? Куда понес? Зачем понес?

– Ну, мягко выражаясь, попросил больше сюда не звонить и забыть о твоем существовании. Иначе он порубит твоего хахаля на куски топором, зажарит и съест. Прикинь, так и сказал. Хочешь котлетку?

Я попыталась сесть, однако шлепнулась мимо табуретки. Как он мог? Как мог?

Слезы потекли обильным ручьем, залив впоследствии соседей снизу. В их числе был Танькин возлюбленный.

Как он мог?! Как мог?!

– Эй, ну ладно тебе! – присела Танька на корточки рядом со мной. – Что, так сильно любишь? – Я кивнула, утираясь рукавом красивой зеленой кофточки. Как мог?! – Ну прям как Ромео с Джульеттой! Даже не знаю, как тебе… Может, вы выпьете яда? – Я хотела обозвать ее козой, но меня прервал звонок в дверь. – Пойду открою, а ты сходи умойся.

Я послушно зашла в ванную. Холодная вода постепенно привела меня в чувство. Господи, ну почему так? Впервые посетила такая большая любовь – и на тебе. Бандит он, видите ли. Да кто смолол такую чушь?

Как это кто? А то не знаешь кто! Володя Лещенко, вот кто. Вот кто отнял у меня любовь. Вот кто сломал мне жизнь. Вот кто.

Татьяна ужом просочилась в слегка приоткрытую дверь и, находясь под огромным впечатлением, горячо зашептала:

– К тебе тот крутой мужик пришел. По-моему, достойная замена! – Она подмигнула. Поняв, кого она имеет в виду, я скривилась, точно проглотила разом пол-литра рыбьего жира. Воистину, вспомнишь бритого – вот и он. – Было б неплохо выйти за такого замуж и купаться в роскоши! Иди, скажи ему!

Сказать ему? Прекрасная идея!

– Юлия Сергеевна, лапушка, здравствуйте! – хищно улыбнулось бритоголовое быкоподобное существо, выставив напоказ все семь своих золотых зубов. – Очень рад вас видеть.

– Чего не скажешь обо мне, – мило проворковала я в ответ. – И вообще мне нужно серьезно с вами, уважаемый, потолковать.

– Всегда готов, – собрался он.

Я дала знак Таньке и, после того, как она исчезла, продолжила:

– Я смотрю, любите же вы людям жизнь портить, достопочтенный Владимир Павлович. Хлебом с водкой вас не корми, дай кому-нибудь тухлую свинью подбросить. Хотя нет, до водки вы очень даже охочи.

– Я не понимаю…

– Не перебивайте, глубокоуважаемый. Разъясните, дорогой, кто просил вас соваться в нашу жизнь и все переворачивать вверх тормашками?

– Но я не…

– Вы здесь никому не нужны, – сурово-ледяным голосом проговорила я. – Вы лишний. И я буду вам очень, ну просто очень признательна, если вы раз и навсегда покинете наш дом и забудете навек сюда дорогу.

Он глубоко вздохнул и, напустив в глаза побольше грусти, заговорил открыто:

– Юля, ты считаешь, я не понимаю, что творится? Я ведь не слепой. – Смешно, полминуты назад он сам твердил обратное. «Я не понимаю… Не понимаю…» – Ты еще взрослый ребенок, к тому же неискушенный… Юля, я бы плюнул на все и впрямь не вмешивался, если бы ты не… ты не… была так мне дорога. Забавно, самому тридцать шесть, а… – он стыдливо опустил глаза, – влюбился как мальчишка. Я знаю твоего Хрякина, он тебе не пара.

– А ты пара?! – хохотнула я. Ну и пусть меня считают стервой! – Так, с меня довольно. Катись отсюда со своей любовью. Вернула б тебе подаренную маме шубу, да она так давно о ней мечтала… Притворимся, будто я швырнула вам ее в лицо, чего бы мне очень хотелось. Прощайте, Владимир Павлович.

– Что ж, если так… – Клянусь, в глубине глаз его я заприметила слезы. – Мне жаль, что так вышло. Я никогда не желал тебя обидеть.

Он ушел. Дверь закрылась. Навсегда.

– За что ты его так? – набросилась на меня Танька, которая, оказывается, не преминула подслушать разговор.

– Чем несправедливее наша ненависть, тем она упорнее, – загадочно ответствовала я и прошла в комнату.

Честно говоря, захлопывая за ним дверь, я думала, что наступит облегчение от потери ненужного груза и умиротворение от справедливого отмщения. Ни первое, ни второе почему-то не наступило.

Репетиция к предстоящему «КВНу» прошла удачно: все наконец-то выучили песни и отведенные каждому участнику шутки. Лично мне шутки не досталось, да я и не стремилась выступать соло. Просто стою в массовке и песни пою со всеми. Полностью отказаться от этого мероприятия было, к сожалению, нельзя: у ректора пунктик, что все отличники должны присутствовать обязательно. Что вроде как мы лучшие не только в оценках, но и в студенческой общественной жизни.

– Ты порвала с ним? – отловил меня в перерыве папаня. – Мать сказала, он звонил.

Вот притворщик! «Это ты с ним порвал!» – хотелось мне ответить. Как он мог?

– Да.

Почему я не могу врать, если врут мне?

Отец нахмурился. Раз он наговорил Кольке гадостей, стало быть, понял, что у меня на то не хватило духу. И сейчас он понял, что я вру, но не понял, что я знаю, что он врет. И ничего не сказал. Я тоже ничего больше не сказала.

Дома я вплотную занялась расследованием. Новые факты поражали своей непонятностью и никак не желали укладываться в уже привычную картину с заголовком «Убийца Федоткин». Кто приходил к Колесниковой перед ее смертью? А что, если старик спятил и видел всего-навсего полицейских, выходивших из ее квартиры уже после убийства? Или, может быть, ему эти мужчина с женщиной приснились?

Допустим, он ничего не выдумал. Это ведь могли быть любовник и подруга. Сам же говорил, что мужики к ней часто захаживали. Но что-то мне подсказывало, что эти люди тесно связаны как с одним убийством, так и с другим. Высоким мужчиной мог быть, предположим, Крюков, это вполне реально, зная то, что они были любовниками. То есть я знала, что он был ниже ростом того же Юрочкина, но опять же сам старик при очной беседе дышал мне в пупок. А женщина? Неужели Ангелина? Но какая же она стройная? Хотя стройность – понятие растяжимое, равно как и маленький оклад.

Эх, вот бы с Колей посоветоваться. Вероятно, он подберет ключик к этой загадке. Только вот от него ни слуху ни духу.

На институтский «КВН» Любимова, естественно, притащилась. А также родители, хотя папе и так положено быть там, ведь он преподаватель. Я была на удивление спокойна, даже флегматична, видимо, ресурсы нервной системы исчерпались, и вместо того, чтобы рьяно бороться за свою любовь и личную жизнь, я приникла к многочисленному ряду пофигистов. Что воля, что неволя – все равно. Единственное, что слегка затронуло мое сознание, – это мысль о том, что в зале не хватает того, кого бы я больше всех желала здесь увидеть. Но с какой стати ему тут присутствовать?

– Ты как? – отозвав меня в сторонку по окончании пытки под названием «выступление на публике», проявила волнение лучшая подруга. – Живая?

– Наполовину, – вяло отозвалась я. – Он мне больше не звонил. Я ждала вчера весь день, что он позовет к себе, я бы все бросила, родителей бы бросила, я бы прилетела… Но он не звонил.

– Она целыми днями ничего не ест! – незаметно подкралась Танюха и давай на меня стучать. – Из-за какого-то раздолбая! А представительного мужика выставила вон! Все, чтобы отомстить родителям: они дали от ворот поворот ее хахалю, так же она поступила с их другом!

– Таня, ты все не так поняла!

– Что, правда ничего не ешь? – сочувственно спросила Катя.

Я опустила взор.

– Бойкот. Голодовка.

– Дела-а…

Дома мать пристала с ненужными расспросами:

– Что с тобой происходит? Это из-за этого Николая? Да плюнь, знаешь, сколько их у тебя еще будет? Целый ворох. Видишь, он даже не звонит, значит, так ты ему нужна. Значит, ты сделала правильный выбор. Садись обедать.

Я проигнорировала ее приглашение к трапезе и по обычаю уселась на софу, молча глядя на свои колени. Когда-то он на них лежал…

– Ты будешь есть, овца, или нет?! Я ведь нагрела!

Мне трудно понять, что чувствует мать, когда единственная дочь не ест, не пьет, целыми днями не разговаривает, ходит как сомнамбула и ничего не объясняет, наверное, это тяжело. Но как я скажу ей, что меня предали? Ведь предали меня не кто другой, как они сами. А Хрякин хорош! Надо настолько бояться моего родителя и его топора, чтобы при одном недобром замечании тут же скрыться из виду!

– Опять ведро полное! Вчера ж выносил, – бодрым голосом радостно провозгласил папа. У него вообще было сегодня отменное настроение (иначе чего бы тогда радоваться полному ведру?). Законный отпуск, машина починена, картину омрачало лишь мое состояние, потому отец всячески пытался меня развеселить, может, чувствовал свою вину? Во всяком случае, получалось плохо. – Юль, небось ты тут соришь направо и налево, а? Ха-ха. А все знаешь, почему? Потому, что ты – кто? Правильно, дура! – вновь и не без удовольствия хохотнул он. Я оставалась равнодушна.

Через некоторое время раздался звонок. Я не думала сперва брать трубку, но потом что-то кольнуло у сердца, подтолкнув меня к этому действию.

– Алло, – без всяческих эмоций произнесла я в трубку.

Вздох облегчения.

– Господи, Юля, наконец я на тебя попал!

– Коля! Колечка! – завизжала я так, что Танька подпрыгнула в кресле. Мать была в ванной, отец понес ведро. Состояние эйфории и счастья незамедлительно и полностью завладело моим разумом, и без того не совсем здоровым. Я ничего не видела и не слышала, кроме такого родного и самого любимого голоса. – Что же это делается, Коля-а-а! – Я завыла в голос. – Почему-у?

– Папа дома?

– На помойке.

– В смысле? Выбросили за ненадобностью?

– Не-а, ведро понес.

– Тогда сможем поговорить спокойно. Я несколько раз звонил, но твой отец…

– Да, я знаю. Но ты ведь позвонил, значит… ты… меня… не бросишь? – с трудом, но все же выговорила я. Слышала, есть такие понятия, как гордость, самолюбие и чувство собственного достоинства. Почему мне их не дали?

– Господи, ерунду говоришь.

Я услышала, как поворачивается в замке ключ.

– Ой!

– Что такое?

– Кажется, отец вернулся. Коля, что делать? – У меня чуть ли колени не тряслись от страха. – Он отрубит тебе голову, а мне – ноги.

– У меня такое ощущение, что ты это сказала с завистью. Будто лишиться ног хуже, чем лишиться головы! – хмыкнул принц. У него еще хватает духу шутить!

– Конечно! Ноги – лучшее, что у меня есть! Коль, о чем мы? Он уже разувается, – понизила я голос до свистящего шепота. – Что делать?

– Так, сейчас соображу… Ты сможешь из дома выбраться? Только не говори, что ко мне пошла! Будто к Кате.

– Постараюсь.

– Похолодало на улице! – донесся довольный голос из коридора, который все ближе и ближе перемещался по направлению к комнате. – Ветерок! Ляпота!

– Знаешь, я сейчас за городом, на даче. Давай пришлю за тобой приятеля, а то я без колес.

Отец зашел в комнату.

– Хорошо, Кать, я поняла. Во сколько мне прийти к тебе печь пирог?

– Чего? – удивился поначалу Николай, но, поскольку был парнем смышленым, сразу все уразумел. А может, ему часто приходилось играть в шпионов. – Ах да. Давай через час он будет у твоего подъезда, o’кей?

– Значит, через час. Пока, Кать.

Через полчаса я начала собираться.

– Куда намылилась, любительница шампусика и коньячка? – Неужели он никогда не забудет про эти злосчастные бокальчик шампусика и глоточек коньяка?

Старательно пряча глаза, ответила:

– К Кате, помогать печь пирог. Ты же слышал, она звонила.

– Ну так позвони ей и скажи, что никуда ты не пойдешь. Можешь считать, что ты находишься под домашним арестом. Лучше иди на кухню и матери помоги. А то совсем обленилась, ничего не делаешь по дому!

Я повиновалась. Мама варила борщ. Услышав мое появление, обернулась:

– Ты вправду к Кате собралась или…

Да, мать никогда не проведешь!

– Или, мама. Я еду к нему.

Мать выронила из рук тарелку. Та разбилась на осколки.

– Ты с ума сошла? Ты что, уходишь из дому? Подумала, что с нами будет? С отцом, со мной… С Танькой, на худой конец!

– Боже, ну при чем здесь Танька?

– А при том, – заговорила за моей спиной подкравшаяся Грачева. – Как я буду без тебя к экзаменам готовиться? И вообще, не уходи, Юлька!

– Я все уже решила.

Мать стала собирать осколки.

– Ну ладно, нас ты не жалеешь, – продолжила она, – но хоть будущее свое пожалей. У тебя сессия на носу, на второй курс только переходишь. Из дому уходить надо, получив сперва образование!

– Мам, я буду ездить в институт от него. Учеба личной жизни не помеха.

– Когда планируешь вернуться-то?

– Никогда. – Мать схватилась за сердце, другой рукой потянулась к полке с лекарствами за корвалолом. – Я вернусь не раньше, чем вы поймете, какой он замечательный человек, и одобрите наши отношения. А значит, никогда. Помоги с отцом справиться.

Отца можно усыпить за считаные минуты единственным путем – включить ему передачу про животных. На самом деле он чаще всего их сам себе включает, называя «мое любимое кино», и смотрит он свое кино всегда одинаково – с закрытыми глазами. Не считая первую минуту, конечно.

Поплакав вполголоса обо мне, мама с Танькой кинулись выполнять операцию под названием «усыпление телевизором», которая менее чем за десять минут увенчалась успехом. Я наскоро попихала в сумку все необходимое и вышла из дома.

В этот же самый момент во двор плавно въехала серебристая «десятка», возле меня остановилась, водитель потянулся через сиденье к двери напротив и приоткрыл ее, как бы приглашая залезть внутрь. Я решила, что приглашают именно меня, и храбро уселась в машину.

– Вы Юлия? – спросил он, когда я, пристроившись поблизости, захлопнула дверь.

– Да.

– Валентин, – представился шофер, молодой человек лет двадцати восьми – тридцати, и завел мотор.

– Очень приятно. – Мне хотелось произвести хорошее впечатление на друга любимого человека, ведь друзья зачастую много значат в нашей жизни, это те люди, к мнению которых, в отличие от родительского, мы прислушиваемся.

Валентин никак на мое высказывание не среагировал, потому от нечего делать я стала к нему приглядываться. Друзей Хрякина хотелось знать, так сказать, в лицо. Но ничего особо примечательного в его физиономии не разглядела и с удовлетворением отметила: мой лучше. Типичная неинтересная славянская физиономия, кучка взлохмаченных темно-русых волос, трехдневная щетина, уши торчком, небольшой шрам в районе виска.

– А вы давно дружите?

– С кем? – почему-то не понял тот вопроса.

– С Колей, конечно!

– Ах, ну да, типа того…

– А мы далеко едем?

– За город.

Да ты что! А я думала, что у Хрякина дача в центре города, между зданием администрации и продуктовым рынком!

– Хотелось бы поподробнее. В смысле, долго ехать-то?

– Что? Не знаю. Как получится. – И видимо, для того, чтобы избавиться от моей назойливости, врубил на полную громкость радио. Ну кто меня просил рот разевать? Сидела бы сейчас в своей любимой тишине и спокойствии. Решив во что бы то ни стало избавиться от звуков, доносящихся из радиоприемника, принялась максимально надоедать Валентину, во весь голос подпевая каждой известной мне песне, причем на любом языке.

– Я тебе подари-ил! По-ло-винку себя-а! – очень старательно, от души выводила я песню группы «Танцы минус» – уроки Тани Грачевой не могли пройти бесследно, – которая сменилась в дальнейшем американцами Green Day, и тут мне удалось похвастать знанием не нот, но английского языка: – Til then I walk alone! Ah-ah, Ah-ah, Ah-ah, Aaah-ah!..

Однако то ли он раскусил мой замысел, то ли был навеки покорен моим восхитительным пением (ну это навряд ли: из меня такая же певица, как из Шварценеггера балерина), но радио так и не выключил.

Глава 19

Дачка Колькина оказалась очень даже премиленькой, двухэтажной, из красного кирпича. Повсюду газончик и цветы. Конечно, до коттеджа Анны Михайловны далеко, но тем не менее я бы не отказалась здесь жить. Что, в сущности, и собираюсь делать.

Валентин, высадив меня у ворот, сразу же уехал. Я нерешительно подошла к воротам и слабо надавила на звонок. Ничего не услышав, насторожилась и хотела было позвонить еще раз, однако, как оказалось, звонок был исправен, и через мгновение на пороге предстал ненаглядный мужчина собственной персоной, в простецкой футболке и джинсах, и обезоруживающе мне улыбнулся, после чего пошел отворять калитку.

– Колечка! – бросилась я ему на шею. Он обнял меня, и мы так простояли довольно долго. – Я ушла из дома. Навсегда.

– Правильно сделала, – одобрил Николай, но отчего-то погрустнел.

– Не бойся, я много не ем! – кинулась я его утешать. – Ползернышка на завтрак, зернышко на обед. А на ужин вообще могу забить!

Он рассмеялся.

– Да брось ты. Ерунда. Что ж я, свою даму не в состоянии прокормить?

«Это пока еще не раскрылась тайна вашего банка. Потом, может, мне тебя кормить придется. На стипендию!»

Мы вошли в дом. Николай не стал хвалиться количеством свободного пространства, а сразу повел меня в гостиную и посадил возле уютно потрескивающего камина, отделанного в стиле Средних веков. На полу примостилась огромная шкура бурого медведя, на стенах висели мечи и щиты, а в углу стояли доспехи. Фантастика! Я как будто переместилась во времени и была дочерью короля Артура, за чьи руку и сердце отважно боролся в турнире рыцарь Хрякин и одержал победу. Теперь я принадлежала только ему.

Колька налил нам шампанского и подал мне бокал. Я не стала противиться и выпила глоток, тем более что к этому неприятному на вкус (лично для меня) напитку прилагались шоколадные конфеты, на которые я и стала усердно налегать, используя в качестве закуски.

– Как провела день? – проявил интерес любимый.

– Выступала на «КВНе». Ничего особенного. А позавчера была у следователя.

– Да? Что-то, я смотрю, ты часто к нему ходишь. Что вас связывает? Начинаю тебя к нему ревновать!

– Глупости! – От мысли, что Хрякин меня практически беспочвенно ревнует, по телу разлилось приятное тепло. Это тепло, наверное, и называется счастьем. – Я хожу к нему по делу.

– Способствуешь продвижению следствия?

– В тот день, скорее, способствовала, – кивнула я. – Передала тот злополучный окровавленный шарф для экспертизы. А обычно наоборот бывает – всячески препятствую. Выдумываю идиотских свидетелей и их не менее идиотские приметы. Ввожу в заблуждение, одним словом.

– Но зачем? – Улыбка непонимания. Что ж, пора поговорить начистоту.

– Ты не понимаешь? Может, ты не понимаешь также, почему твой «Тэмпо» разоряет направо и налево доверчивых вкладчиков, отнимая у них последнее? У одного тыщонку баксов, у другого… Из этого и складывается капитал, верно?

Хрякин с минуту молча разглядывал мое лицо, наверно, пытаясь вспомнить Карла Маркса и его известное произведение, затем весело произнес:

– Так, Образцовой больше не наливать. – И отнял у меня бокал. – Кто сказал тебе такую чушь?

– Грачева. Она учится со мной на одном курсе. Бардо. Тот самый, что стучал в окошко перед отъездом, бомж.

– Хорошо. Пункт первый: Грачева. Почему ты так уверена, что они вкладывали средства именно в мой банк?

– Я же не дура. Она сказала: «Тэмпо».

– Этого не может быть. Почему они не обратились в банк? Возможно, им прислали извещение по ошибке. Почему не обратились в суд, в конце концов?

Я растерялась. Действительно, почему?

– Не знаю, – пожала я плечами.

– Отлично, пункт второй и заключительный: бомж. Что мог бомж вложить в банк?

– Ну, до этого он же не был бомжом!

– Хочешь сказать, он квартиру свою в банк вложил?! Меньше слушай всяких бомжей, они тебе и не такого наговорят. Стыдно признаться, что он алкоголик и квартиру свою пропил, вместе со всем имуществом. Вот тебе и правда.

Да почему ж я дура такая? Все так элементарно разрешилось. Чего ж я раньше молчала? Чего боялась, того, что это окажется правдой? Но не лучше ли прояснить все сразу, чем потом терзать себя, как выяснилось, нелепыми и почти беспочвенными подозрениями?

– Ой, прости, Коль, я как-то не подумала.

– Да, однако ты подумала о том, что я вор. – Николай обиженно засопел и отвернулся.

– Нет! Извини, я думала, что ты просто был не в курсе. Давай менять тему!

Я вернула себе бокал и принялась напиваться. Надо же запить свое горе! Вследствие чего закашлялась.

– Э-э! Дай сюда, тебе вредно пить. Сразу начинаешь полную фигню нести.

Что поделать, он прав. Одно «пррр» в ресторане чего стоит. Я отдала бокал и вплотную занялась коробкой конфет.

– Хочешь, давай поужинаем. Я купил здоровенную пиццу, стоит лишь только разогреть в микроволновке, и ужин готов.

– Не, я уж лучше конфетами поужинаю.

– Господи, – подивился Хрякин, – сколько в одного человека массой в пятьдесят килограммов может вместиться конфет?

– Ой, много… Даже не считай!

Колька посмеялся, и я сочла наше примирение завершенным.

Через энное количество времени я решила покаяться, пользуясь его хорошим расположением духа:

– Знаешь, Коль, мы продолжили расследование…

– Что?! – Принц подпрыгнул и опрокинул на себя слегка початую бутылку. Я кинулась за салфетками и помогла ему вытереть джинсы. – Ты что, с ума сошла? Вы когда-нибудь угомонитесь со своей Катькой?

– Угомонимся…

– Что-то мне не верится!

– …когда найдем убийцу!

– Боже мой! – Коля обхватил голову руками.

– И мне нужна твоя помощь. В расследовании появилось несколько новых и необъяснимых вещей, которые запутали нас по самое некуда.

– Так вам и надо!

– Ну Коль! Ну зайчик! Ну солнышко! Помоги! – заканючила я.

Под сильнейшим напором бабской непроходимой упертости в достижении поставленных целей обычный здравомыслящий мужчина Хрякин сдался и соблаговолил выслушать историю этой самой упертой бабы, а выслушав, изрек:

– Интересненько… – Для меня это была наивысшая похвала. Ему интересно то, что мы нарыли! – Ну и как вы думаете, кто эти двое, что приходили к шантажистке? И вообще, старик этот хоть наполовину вменяем? Ему можно верить?

Я всерьез задумалась.

– Нет.

– Вот утопия! – разозлился возлюбленный. – Чего же ты от меня хочешь?

– Давай пофантазируем, что он и впрямь вменяем и кого-то видел. Кто это мог быть?

– Пофантазируем? – Видимо, Хрякин редко сталкивался с бабскими закидонами. – Фантазировать я люблю, вот только на другую тему. – И хитро мне подмигнул.

– Успеется. – Я также подмигнула. Должен же человек знать, за что страдает!

– Ну ладно. Тогда мужчина – курьер, а женщина приносила квитанции на оплату телефона.

Нет, он издевается надо мной!

– Теперь слушай мою версию. Мужчина – кто-то из троицы похитителей. Я их немного запомнила, двое тех, что сажали нас в машину, были высокого роста. Вполне возможно, что они ходят под Федоткиным. Как тебе?

– Богатая фантазия, – одобрил Николай, кивнув. – Только направляешь ты ее не в то русло.

– Всему свое время, – подмигнула я. Пусть ему лучше думается.

– Позволь раскритиковать. Федоткин не та птица, чтобы убивать подобным образом.

– Но не сам же Федоткин это сделал! Он послал своих людей.

– Это не стиль его людей. Это более похоже, как если бы чокнутый сосед старикашка попросил сделать музыку потише, а шантажистка, вместо того, чтобы сделать потише, послала его подальше, вот он и тюкнул с горя ее клюшкой по балде и от имени Света выбросил в окошко. Так сказать, принес в жертву братьям тьмы, или как там у него…

Это мне показалось разумным, но тем не менее я стояла на своем:

– Они специально так подстроили, чтобы это казалось банальной бытовухой. Как и с твоим другом Крюковым.

– Ладно, но зачем им убивать ее?

– Как это зачем? Они прознали про то, что она была на месте убийства, и решили избавиться от ненужного свидетеля. Я ведь говорила тебе, что она и была той самой любовницей, с кем Крюков встречался в тот день. Коли он так элементарно тебе об этом рассказал, стало быть, и Федоткин мог запросто о ее существовании прознать и перестраховался.

– Глупости говоришь. Не такой он дурак порешать всех направо и налево. Если бы он так любил страховку, он бы и меня, и Жорика давно б отправил на небеса.

Я разом похолодела, а сердце екнуло где-то в груди.

– Давай не будем об этом! Не желаешь эту версию – получай другую. – Я выдала Хрякину подозрения о наличии третьего лица, сообщника Колесниковой, с которым они бодро пудрили Александру мозги, затем заманили в деревню и прикончили. А потом неведомый нам сообщник решил разделаться с шантажисткой, потому как они что-то не поделили или просто так, чтобы не мешалась.

– Это уже ближе к теме, – согласился со мной принц. – Только при чем здесь женщина?

– А женщиной была, как ни прискорбно это признавать, Ангелина. Неясно только, зачем она туда ходила.

– Что? Юрочкина? Брось ты, вот уж ни в одни ворота не лезет! Подумай сама, зачем ей ходить к этой бабе? Только затем, что она единственная темноволосая женщина, которую ты знаешь? Вон Катька твоя тоже далеко не блондинка, ее же ты не подозреваешь!

– Не трогай Катю! – Уж за кого, а за подругу я всегда заступлюсь! – Почему ты выгораживаешь Ангелину, влюбился, что ли? – Вся прежняя симпатия к этой молодой женщине испарилась, словно дым. Теперь мне хотелось ее убить, в равной мере так же, как и Наташу, когда Хрякин назвал ту бедной девочкой.

– Ага, ревнуешь! Нет, я в нее не влюбился, однако знаю наверняка, что это не она.

– Мама! – вскрикнула я, прервав пылкую речь Хрякина и схватившись за виски, боясь, что те лопнут от обильного наплыва дум. – Я догадалась! Браслет! Вот зачем она была у Колесниковой! Ведь он предназначался ей, а не шантажистке, а та, видимо, просто сперла его, увела из-под носа! Ангелина требовала вернуть браслет, но Елена Олеговна не желала расставаться с награбленным, и тогда терпение Юрочкиной иссякло, она схватилась, положим, за утюг и…

– Ха-ха-ха! – загоготал возлюбленный. – Ну и сочинительница, ничего не скажешь! Кто же тогда убил Санька, разъясни!

– Она же и убила! Узнала, что они встречаются, и убила обоих!

– Даже та-ак! Ха-ха!

– Прекрати смеяться! – обиделась я и плеснула в Хрякина недопитым шампанским из бокала. Он успел увернуться, так что остатки вылились на его футболку.

– Ах, вот ты как! – присвистнул любимый человек и совсем не разозлился, напротив, ему моя несдержанность пришлась по вкусу. – Страсти кипят! – Впав в ажиотаж, он швырнул в меня диванной подушкой.

– Ах ты! Вот теперь не буду тебя вытирать салфеткой!

– Бесполезно. Все равно ведь чем-нибудь обольешь, безрукая!

– Что-о?

Я дико разозлилась, мы стали шутя бороться, вскоре выбились из сил, и принц предложил мне поужинать пиццей.

– Годится, – одобрила я, и вот мы уже сидим посреди большой, шикарно устроенной кухни и лопаем пиццу с анчоусами, разогретую в микроволновке. Пицца оказалась на удивление вкусной, а я – на изумление голодной, потому ужин мне приглянулся.

– Коль, ты случаем не знаешь, составлял ли Крюков завещание? – вспомнился мне наш с Катькой план. Я-то знаю, что завещание было, но знает ли возлюбленный? И, если он в курсе, возможно, он припомнит что-то, чего мы не знали или упустили.

– Знаю, составлял. А что? Думаешь, его убили из-за имущества?

– Ну не знаю. А что в нем было интересного, в завещании?

– Ничего интересного, – нахмурился Николай. – Все имущество и деньги переходят к Наталье, а бразды правления в банке – Жоре.

– Понятно. А больше никто в завещании не упоминался? Ну там, мать, к примеру.

– Нет, хватит. И так много эта особа с него поимела при жизни. Все, завязывай думать об убийствах. Пришла пора подумать о чем-нибудь приятном.

Проснулась я от шума. Оказалось, что уже утро и Колька куда-то собирается. «Как слон в посудной лавке», – незло подумала я и хихикнула.

– Ты чего не спишь?

– Решила, что началось землетрясение, – подколола его я.

– А, это я случайно стул уронил. – Он был в костюме и брюках. Стоя возле зеркала, завязывал галстук.

– Ты далеко?

– По делу. Буду через пару часов. Спи.

Я серьезно задумалась о нашей дальнейшей семейной жизни. Он будет будить меня громыханием стульев, а я… то есть нет, я буду вставать раньше и, пока он умывается, готовить ему завтрак. Да, вот так.

– А что ты любишь кушать?

– Картошку. Пюре, – хорошенько подумав, ответил он.

– А на завтрак?

– Яичницу с беконом. – В эту секунду на улице посигналили. Николай накинул пиджак, подошел к постели и чмокнул меня в щеку. – Все, за мной приехали, скоро вернусь.

Понежившись немного в постели, я решительно поднялась с намерением приготовить любимому картофельное пюре, помня о прописной истине, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Одевшись, спустившись на первый этаж и пройдя в кухню, принялась лазить по полкам в поисках того, что поможет мне приготовить это блюдо: кастрюля, соль, сливочное масло, молоко, яйцо… а где же картофель?

Я прошлась еще раз по всем полкам и заглянула за все распахивающиеся дверцы. И даже влезла повторно в холодильник. Картошки нигде не было! Может, Коля ее просто не купил? В квартире есть, а здесь, на даче, нет. Бывает и такое…

На всякий случай я пошла брать штурмом все комнаты двухэтажного особняка. Да Хрякин ни в жизнь меня в жены не возьмет, ежели я не смогу ему приготовить всего-то навсего пюре! В итоге я шарила по шкафам и столам каждого помещения по очереди, пока вдруг в кабинете второго этажа с какой-то полки не свалила альбом с фотографиями. Вот ведь действительно безрукая! От удара о пол оттуда вывалился снимок – то ли не был вставлен в ячейку, то ли был плохо закреплен. Я подняла его, уже хотела сунуть внутрь, как тут словно молния поразила мой мозг. На кадре было три человека – Николай, Наталья и Крюков в центре, которого я знала в лицо по другой фотографии. Не знаю, почему я бросила взгляд на Наташино облачение – это что-то на уровне женской природы. Любой мужчина, посмотрев на лица, сунул бы фотокарточку обратно в альбом. А я, к несчастью, обратила на это внимание: была осень, так как фоном служили деревья в желто-багряной листве, у молодой женщины другая прическа, бежевое пальто, а вокруг шеи… шифоновый шарфик фиолетово-малиново-оранжевой раскраски. Тот самый, что нашелся мной в квартире Колесниковой с пятнами крови. Что это означает?..

Заинтригованная, я отправилась вниз, на первый этаж, все еще держа снимок в руках. Внезапно меня посетило воспоминание: мы сидим на кухне в квартире Крюковых, Наташа говорит, что потеряла на днях любимый шарфик, а Катька хвалит ее магазин именно за яркие аксессуары. Так где она могла потерять этот шарф?

Думая подобным образом, я передвигалась по дому, продолжая исследовать его на предмет клубней картофеля. Покопалась в прихожей в недрах обувной тумбочки. Естественно, ничего не нашла.

Пока руки искали, голова продолжала размышлять. А вдруг Крюкова… убила Крюкова?

Это, конечно, невероятно, но невероятно лишь с субъективной точки зрения, а если обратиться к объективности и судить как человек непричастный, то получается вот что: единственным наследником громадной суммы денег, оставленной Александру покойной тетушкой его отца, является Наталья. И она не могла этого не знать. Наталья, воспитанная в детдоме, знавшая не понаслышке, что такое голод и нищета, удачно выходит замуж. Но вот она узнает, что ненаглядный муж изменяет. А вдруг он решит развестись? Тем более что детей у них нет и никогда не будет. Куда податься сироте Наташе?

Думая подобным образом, я передвигалась по дому, исследуя каждое помещение на предмет клубней картофеля. Даже по ящикам письменного стола прошлась, а что толку? Да Хрякин ни в жизнь меня в жены не возьмет, ежели я не смогу ему приготовить всего-то навсего пюре!

Так вот, если рассуждать подобным образом, не зная самой Натальи, то можно прийти к такому умозаключению: Наталья могла убить мужа и завладеть его состоянием, как и говорила Ефросинья Григорьевна. Но почему таким зверским способом? Впрочем, она могла и не знать, что убьет его, просто решила воочию убедиться, что муж изменяет, а когда застала на месте преступления, не сумела сдержаться и, впав в состояние аффекта, всадила Крюкову в спину нож. На ноже отпечатков не нашли, как поведал мне по большому секрету Бориска, но было не так-то жарко, она могла быть в тонких перчатках. У меня вон руки всегда мерзнут, в том числе летом. Или отпечатки смыла роса. Как все складно получается, даже страшно. Неужто… нет, не может этого быть!

В одной из комнат я обнаружила отличную от остальных дверь, закрытую на замок. Ключи нашлись в рядом стоящей тумбе. Открыв эту металлическую дверь и включив свет, я смогла пронаблюдать лестницу, ведущую вниз. «Подвал, – констатировала я, – вот где может иметься в наличии картошка». И начала спускаться, в своих мыслях все более убеждаясь, что, была бы я опером, первым делом подумала бы на жену.

Боже мой! Почему я не заострила на этом внимание? Кто позвонил нам перед похищением? Правильно, Наташа. Одна она знала, в какой момент мы окажемся на улице, Федоткин и предположить такого не мог, ведь мы с Катькой точно обезьяны с гранатой – никогда не знаешь, что выкинем в следующую минуту! Она выманила нас из дома и послала друзей следить, а в подходящее время в подходящем месте – в темном переулке – похитить. Но зачем? Ясно зачем.

Наверно, чтоб испугались и бросили свое расследование. И Колесникову убила не Ангелина, а Наталья. Ведь та представляла из себя единственную улику своим собственным существованием. Нет любовницы – нет мотива.

Уткнувшись носом в красивую чистую дверь, я открыла ее, выдвинув шпингалет, и зашла внутрь помещения, но, наступив на что-то жесткое, потеряла равновесие и принялась балансировать в воздухе, стоя на одной ноге и размахивая оставшимися тремя конечностями.

Есть здесь хоть какой-нибудь выключатель?!

Наконец я нашла точку опоры для второй ноги и выпрямилась. Путем ходьбы с вытянутыми руками обнаружила-таки стену, и рука не замедлила приступить к ее ощупыванию.

Стоп! Не для того Наталья убила Колесникову, чтобы доказать, что у нее не было мотива. Шарф! Ведь он оказался как-то у Елены! Значит, Крюкова обронила его, когда убивала мужа. А шантажистка подобрала и его, и Колькино портмоне. И деньги вытягивала из обоих. Наконец убийце надоело платить, и она решила разделаться с неудобной свидетельницей. Темный цвет волос легко достигается при помощи парика, соответственно, именно ее видел наш дорогой любитель детей света.

Ага, вот он выключатель.

Я добилась-таки поставленной цели, я вычислила преступника, но что мне дальше с этим делать? Надо ли звонить Акунинскому и сообщать, кому принадлежит этот шарф, или ждать, когда это установят при помощи экспертизы?

Вспыхнул свет, я огляделась по сторонам и… целый мир для меня рухнул в одно лишь мгновение.

Без сомнений, это был подвал. Вдоль стены теснились мешки теперь уже знаю с чем – с картофелем, который стал мне совсем не нужен. В углу красовался доисторический проигрыватель и моток веревки под ним, в другом углу расположился ненавистный диван, под коим я не так давно усердно искала инструменты, рядом обиталось несколько деревянных стульев, впрочем, это место я уже описывала довольно подробно.

Осталось лишь разобраться, почему похищенных по приказу Натальи (а точно ли Натальи?) меня и Катю привезли в загородный дом Хрякина. Ответ нашелся сам, разбив мое сердце вдребезги.

– Боже мой, боже мой… – только и могла повторять я, беспомощно пялясь на новую дверь, которую успели водрузить всего за неделю на место прежней, приказавшей долго жить по нашей с Катей вине.

Внезапно эта самая дверь распахнулась, и передо мной во всей красе предстал «любимый» с самым что ни на есть кислым выражением на лице, мол, надоела ты мне, Юлька, хлеще горькой редьки.

Медленно отступая к старому дивану, я из последних сил подняла руку – такой тяжелой на тот момент она казалась – и выставила вперед указательный палец:

– Ты… ты…

– Я, – пожал плечами Николай и откуда-то из-под полы пиджака извлек пистолет.

Затрудняюсь ответить, что было для меня ужаснее: осознание того, что я сейчас умру, или же то, что человек, которого я полюбила всем сердцем, ради которого совершила множество рискованных и глупых поступков, самым наиглупейшим и ужасным из коих оказалось предательство собственных родителей, тот, жизни без которого я себе уже не представляла и решительно строила планы на будущее, оказался ублюдком, отпетым мерзавцем, надо признать – чудесным актером, но главное – убийцей. Чтобы не грохнуться в обморок и не облегчить этим поступком киллеру задачу, я с силой сжала виски и, стараясь верить в то, что произношу, дабы придать словам побольше убедительности, заявила:

– Тебя найдут. Мать знает, где я, и…

– Да что ты! – поддельно удивился он. Профи своего дела. – Может, она знает мою фамилию? Место работы? Мой домашний адрес? Место, где мы сейчас находимся? Держу пари, ты и сама не знаешь! – Обидно признавать, но он прав. Я действительно не знаю, где мы, даже приблизительно. Интересно, мы в Москве или в Питере? – К тому же мне отчего-то кажется, что родители будут искать тебя у подруги.

Сволочь! Это ведь он заставил меня так сказать! Хорошо, что хоть мама с Танькой знают правду. Но поможет ли мне это?

– Ты не можешь меня убить! – продолжая пятиться, в отчаянии воскликнула я.

– В самом деле? – Он направил на меня дуло пистолета. – Не хотел, конечно, но что делать? Первый твой промах – незачем было следить за мной в банке и рыться в бардачке машины. Второй промах – не нужно было изучать подвал, в который вас бросили похитители, и не следовало сейчас сюда спускаться. Промах третий – зачем ты шарила в моем кабинете? – Надо же, еще хватает совести на меня обижаться. Можно подумать, это я клялась ему в своей невиновности в убийствах, затем влюбила его в себя и сейчас, такого влюбленного и беспомощного, собираюсь застрелить. Смешно. – И кто ж так делает? Все ящики вывернула, стулья покидала. Что ты, твою мать, искала – улики? – Да, он прав, кто ж так делает? Ну и кто из нас слон в посудной лавке? – И как ты догадалась? Впрочем, это уже неважно.

Ирония судьбы, он решил, что я что-то там нашла в его кабинете и спустилась сюда, чтобы удостовериться. Но на самом деле, если бы не пистолет в его руке, я посчитала бы, что он нас выкрал и держал здесь для нашей же пользы: с целью напугать, оградить от расследования и тем самым защитить. Что же я пропустила там, в его кабинете, ища картошку и не видя ничего перед собой в упор?

Первый шок прошел, на смену ему явилась всепоглощающая адская душевная боль. Ну почему он так поступил со мной?! Почему?!

Я ведь любила! Я на самом деле любила! Что я сотворила со своей жизнью?!

Слезы хлынули ручьем, но сквозь их поток я заметила, как в открытую дверь, находившуюся у Кольки за спиной, осторожно ступила почему-то босая Катя; в руках она держала неведомо откуда взявшуюся бейсбольную биту, притом так держала, будто была на приеме подачи и вот-вот собиралась ударить по мячу. Мячом, разумеется, должна была послужить голова Хрякина. Эта картина меня воодушевила. Пытаясь запихнуть боль до лучших времен в самую глубину души, я надумала сохранить себе жизнь, а для этого нужно было отвлечь Николая, иными словами – навешать лапши на уши.

– Можно вопрос? – До дивана я уже дошла и, остановившись, уставилась как завороженная на дуло пистолета, боясь пошевелиться, а дуло, в свою очередь, безотрывно смотрело на меня. – Зачем ты убил Крюкова? Ведь это ты его убил? – Совсем маленький, просто мизерный шанс, что Колька сейчас рассмеется, нажмет на курок, а из пистолета вылетит забавный красненький флажок, все скажут «сюпри-из!» – а он еще добавит: «Убил, и в землю закопал, и надпись написал. Меньше шампусика надо пить!» – и снова станет таким же, каким был до этого: милым, любимым, добрым, родным…

– И его, и эту дрянь Колесникову. – Боже, дай мне умереть!

Катерина тем временем бесшумно приближалась, подняв над головой дубину, но я не очень-то за нее болела: попадет она по мячу, не попадет – мне было все равно. Тот мир, в котором я жила, рухнул, а другого мне, пожалуй, и не надо.

– За что? – Единственный вопрос, не узнав ответа на который мне умирать не хотелось.

– А этого ты уже никогда не узнаешь, – улыбнулся напоследок своей голливудской улыбкой Николай и приготовился стрелять, но тут разом произошло несколько событий: где-то совсем близко завизжала сирена полицейской машины; Хрякин резко обернулся и увидел Катю, опускающую ему на голову бейсбольную биту; он машинально спустил курок, но удар по затылку пришелся раньше, убийца пошатнулся, изменив направление ствола, а вместе с тем и траекторию полета пули, которая вместо намеченной цели, то бишь меня, настигла сиденье старого, пыльного дивана, что и спасло мне жизнь. Пошатавшись еще немного будто бы в раздумьях – падать или не падать, Хрякин все же отключился, упав навзничь на стертый линолеум. Пронаблюдав эту картину, я посоветовала себе чуть-чуть расслабиться, в результате чего последовала примеру бывшего возлюбленного, также лишившись чувств.

Глава 20

Так я попала в дурдом. Вернее, не совсем в дурдом, а всего лишь в неврологический корпус нашей районной городской больницы с диагнозом посттравматический синдром и нервное расстройство или что-то в этом духе.

Каково же было мое удивление, когда встретила здесь, в этом месте, знакомого. Нет, не Наполеона какого-нибудь и не Тутанхамона, а обычного сумасшедшего, жившего ранее в той коммунальной квартире, где Грачевы одно время хотели купить комнату, ну тот, что из окна выпрыгивал. В лицо я его, естественно, не знала, зато узнала по повадкам и по загипсованной ноге, а бабка одна – соседка по койке слева – сообщила, что за те два дня, что он здесь провел, уже совершил пять попыток выброситься, одна из них увенчалась-таки успехом, и теперь бедняга не может ходить. Это может показаться странным, но псих отдыхал от жизни в моей палате: в мужском отсеке шел ремонт, поэтому все комнаты для пациентов были смешанными и переполненными. Разговорившись с парнем – его койка была сразу за бабкиной, – я могла резюмировать, что у нас много общего, я, например, тоже люблю летать, правда, во сне, но это уже мелочи. Короче, с парнем этим (как его зовут, он не знает или не помнит, так что для себя я окрестила его Попрыгунчиком), так вот, мы с ним стали закадычными друзьями.

Честно говоря, ожидала встретить здесь еще одного человека, но, видимо, никто, кроме нас с Катькой, пока не обратил внимание на его безобидное увлечение детьми света и людьми тьмы.

На третий день заключения наконец-то волей главврача было разрешено пускать ко мне посетителей, о чем не медля сообщил мне мой лечащий врач Гавриил Лаврентьевич, чье вечно всем довольное выражение лица без слов информировало о том контингенте, с которым врач работает. Сообщил он мне сие приятное известие, предварительно задав свой излюбленный вопрос абсолютно счастливым голосом:

– Ну что, Юлька, Юлька, где твоя улыбка, врачей-то любишь? – И поправил длинный густой ус.

– Не знаю. Смотря каких.

Внимательно выслушав мой ответ, будто в первый раз, хотя на самом-то деле я произносила это уже раз в пятнадцатый, ровно столько же, сколько слышала этот вопрос, Гавриил Лаврентьевич согласно кивнул:

– Правильно, кто ж нас любит, мы ж врачи! За что нас любить-то? – И захохотал, ценя свое собственное чувство юмора.

Объявив об указе главврача, он поднялся.

– Куда же вы? – испугалась бабка слева, очевидно забыла, что ее уже осматривали. Старость не радость.

– На операцию. Усыплять решил вас, одного за другим! Хи-хи! Надоели вы мне! – отшутился врач, но бабка – она и в Африке бабка, а потому вскочила как ошпаренная и побежала к выходу со странными воплями.

– Кажись поверила. Филатова, на место!

Так я узнала ее фамилию, а еще уяснила для себя, что такими темпами бедный врач максимум через две недели окажется рядом со мной, кого-нибудь придется потеснить на его койке.

Первыми, конечно, явились потрясенные произошедшим родители, но мне было жутко больно их видеть, я старательно прятала взгляд, не решаясь посмотреть им в глаза, ведь если бы тогда послушалась папу с мамой, может, ничего бы и не случилось. И Катя, как всегда, оказалась права, одна я дура дурой. В общем, единственное, что не давало мне расклеиться и удерживало кое-какой интерес к жизни, – это любопытство: очень хотелось знать в подробностях, как же это все произошло, я имею в виду эти убийства. Была ли я хоть немного близка в своих рассуждениях к истине, или все же сыщик из меня никудышный?

– Что? – переспросила я. Будучи погруженной глубже некуда в свои мысли, не расслышала, что сказал мне отец.

– Я говорю, побеседовал с врачом, через неделю тебя уже могут выписать. Первый экзамен у тебя в четверг, но я договорился, так что сразу из больницы потопаешь в институт. Вернешься сюда же. Пешком.

– Что? Как это пешком? – возмутилась мама. – Машину ж починил!

– Да шучу я, шучу.

Катька явилась в тот же день, после обеда.

– Ну как ты? – выкладывая перед моим носом целый пакет апельсинов, поинтересовалась она моим здоровьем.

– Никак. Лучше скажи, как ты догадалась? Да еще так вовремя.

– Хорошо. – Катерина сложила ручки на коленях, точно послушная ученица. – Во-первых, оказалось, что у премии «Предприниматель года» есть свой сайт. Там я узнала, что вручение было еще в апреле и покойный Крюков не попал даже в первую тройку победителей. Стало быть, у Федоткина совершенно не было мотива, по крайней мере, связанного с соперничеством. В тот момент я насторожилась: ну не мог твой любимый этого не знать! Значит, он сознательно навешал тебе лапши. Во-вторых, помнишь, ты рассказывала про отдых на озере? И про встречу своего Хренина с приятелем? Так вот, в пятницу с утра я позвонила знакомым в ГИБДД и выяснила имя владельца авто, на котором нас похитили. Им оказался Заревич Максим Алексеевич. Вот дурак! Похищал нас на собственной машине! Впрочем, они ж не думали, что все выйдет таким боком. Теперь он стоит на том, что машину угнали, и ее ни целую, ни разбитую пока действительно не нашли. А я как фамилию услыхала, так у меня в мозгах прояснилось: это тот, с кем у Хрюкина была стрелка в Круглово. Кинулась тебе звонить, а тут бац! Мать говорит, ты уехала. И к кому? К этому самому Иуде Хренякину! Я отпала! И рыдает в три ручья… Я спрашиваю, адрес-то знаете? Нет. Вот ведь форс-мажор: любимая подруга в лапах душегуба, неизвестно где, да еще и влюблена в того по уши, что явно проявлению настороженности не способствует! Пришлось звонить Наташке, выяснять, где находится Хрякин, и подробный маршрут, как проехать. Затем в срочном порядке звоню Бориске, он вызывает ментов, но я-то никогда ни на кого не надеюсь, ты же знаешь! Потому позвонила другу с машиной и сама покатила на эту чертову дачу. А друг-то, кстати говоря, увлекается бейсболом, что в итоге нас и выручило.

– Понятно. – Я вздохнула. – И все-таки хотелось бы знать и прочие детали.

– Ну кое-какую загадку я распутала. Насчет треклятого браслета. Для этого провела с Юрочкиной конфиденциальную беседу, в ходе которой установились следующие факты: Ангелина, оказывается, училась с Крюковым в одной школе. Это поспособствовало их дальнейшей дружбе, когда Юрочкина и стала Юрочкиной. Школа, ностальгия… Но только дружбе. Крюков нашел себе друга женского пола, помогающего ему разобраться с мотивами некоторых женских поступков – говорю, «некоторых», ибо абсолютное большинство поступков, совершенных дамами, мотивов элементарно не имеет, – а также протягивающего руку помощи советами. Разумеется, Ангелина о любовнице знала, потому она благосклонно относилась к Наталье – здесь и сочувствие, и чувство вины, и чисто женская солидарность. И вот в конце апреля Крюков попросил подругу выбрать подарок для любовницы. Что ей оставалось делать? Александр все же был ей ближе, чем Наталья, при всей симпатии к последней. То есть Колесникова не крала браслет, он покупался для нее.

– Ясно.

– Ну пока, подруга. Держись.

– Что, Юль, досталось тебе от нашего брата? – сострадательно поинтересовался слышавший весь разговор Попрыгунчик, как только за Катей закрылась дверь. Надо ж, помнит хоть, к какому полу он относится.

– Да так, – неопределенно отмахнулась я.

– Ну ничего, вот выпишут нас, и я возьму тебя с собой на Марс.

– Лучше на Венеру, – предложила я.

– Почему?

– Там теплее.

На следующий день меня посетил тот, кого я менее всего рассчитывала увидеть, но более всего увидеть хотела, – Акунинский Борис Николаевич. Тихо сев на стул, он справился о моем самочувствии, но вместо ответа я удивленно воскликнула:

– Вы – здесь? Но почему?

– Да, твоя подруга просто с ума меня свела настойчивыми звонками, мол, сходите к Юле, она вас ждет, – неловко хихикнул следователь, затем посерьезнел и тяжко вздохнул: – Юля, я ведь не просто так встал на этот путь.

– На какой? – моргнула я.

– Путь поимки злодеев. У меня была сестра… Возрастом как ты сейчас, ну а я был на два года моложе. Вот… Тоже связалась с одним. Бандитом. Только для нее это закончилось еще хуже. Теперь вижусь с ней только на кладбище. В тот самый миг, когда ее не стало, я и выбрал себе будущую профессию, м-да… Я вот это к чему. Ты очень похожа на нее, и не только внешне. Я какую-то… не знаю… непонятную нежность к тебе испытываю в связи с этим. Так что давай договоримся: я удовлетворю твое любопытство, а ты пообещаешь больше никогда не связываться с такими парнями.

Не особо вдумываясь в смысл обещания, я сразу же кивнула. Какого-то неопределенного «потом» для меня в те дни просто не существовало, было только «сейчас», и это «сейчас» требовало знать истину.

– Вот и хорошо. Раскололся твой Коля. Слушай.

Детство у Николая Анатольевича Хрякина было не сказать чтобы очень хорошим. Семья Хрякиных жила бедно, в отличие от состоятельных Крюковых, живших в том же подъезде, что и поспособствовало возникновению мальчишеской дружбы. Сколько себя помнил, Николай всегда завидовал по-черному приятелю, у семьи которого даже во времена застоя было все, ведь отец частенько выезжал за границу в командировки. С детства Коля мечтал стать актером (уж кому, как не мне, знать, что у него явно имеется к этому талант) и после школы пробовался и во ВГИК, и в Щукинское, но, не имея ни блата, ни денег, пройти громадный конкурс просто-таки нереально. Крюковы, воспользовавшись связями, пропихнули его в Академию управления, где на тот момент учился Александр. Опять подачки! Опять чувство, что ты кому-то обязан! Опять унижение, опять ощущение, что ты хуже, что ты недостоин! Для самовлюбленного Хрякина это был удар по чувству собственного достоинства.

Проходит время, Николай получает диплом, но благопристойной работы не находит. И снова Крюков приходит на выручку, устраивая друга в свой банк. Николай соглашается с поставленным самому себе условием занять место Крюкова, показать, что и он сам на что-то способен, в обход друга. Через некоторое время он узнает, что солидная доля капитала складывается путем обманных махинаций с вкладчиками, да ему было все равно, а вот Юрочкин был категорически против и не раз высказывался в защиту потребителей услуг, но все же место зама отбивало охоту поднять настоящий бунт.

История умалчивает, каким путем, но одновременно с этими событиями Колька вливается в бандитскую группировку под предводительством так называемого Дудки. Это погоняло Федоткина. Перед Николаем поставили задачу подтолкнуть Крюкова к заключению контракта, на первый взгляд, взаимовыгодного, однако Федоткин рассчитывал впоследствии оттяпать солидную часть «Тэмпо» либо его целиком, ежели повезет, и обозвать сие предприятие «Риалити». Сам же Александр, чувствуя вину оттого, что место главы банка в завещании он отписал сводному брату, а не лучшему другу, добавил к основным пунктам, о которых я уже знала, следующее: в случае смерти Натальи Крюковой или ее заключения в места лишения свободы за какое-либо тяжкое преступление все имущество, включая впоследствии баснословное тетушкино наследство, получает… Николай Анатольевич Хрякин. Притом имел неосторожность как-то раз по пьянке об этом Кольке сообщить. А тот в свой черед имел здравый ум сей факт ото всех сокрыть. (Здесь стоит вспомнить нашу с Катькой интуицию, мы ведь подозревали, что все дело в завещании, однако Хрякин мне не признался, что он упомянут.)

Через некоторое время Николай пораскинул мозгами. Контракт Крюков подписал, Юрочкин уже ничего не сумеет исправить, а там, глядишь, Федоткин директором поставит Хрякина… Короче, пришел Коля к выводу, что как ни крути, а без друга будет намного лучше, в особенности если учитывать последний пункт завещания… Надо лишь свалить вину на Наталью. Или организовать скорейший ее уход на небеса.

Узнав, что Александр едет в деревню, он выждал время (насчет факса Николай наврал) и поехал следом. Выйдя из укрытия на сигнал автомобиля, Крюков получает нож в спину от дорогого друга. Затем Хрякин, будучи в перчатках, достает из кармана заблаговременно выкраденный у Натальи шарф с ее потожировыми следами, пачкает его кровью убитого и развешивает на близрастущем кусте: как актер не по профессии, но по призванию, он знает, насколько важную роль играют декорации. Все выглядит так, словно Крюков, будучи довольно тяжелым мужчиной, получив от супруги нож в спину, вначале пошатнулся, завалившись на убийцу, и в этот момент она испачкала кровью шарф. Наташа приседает под его весом, цепляясь тканью за куст, затем резко убегает, оставив улику на ветвях. Конец истории.

– Но для чего ему была нужна я?

Борис Николаевич нахмурился, вздохнул и, постучав меня по коленке, желая придать мне бодрости, нехотя ответил:

– Ты помнишь ваши первые две встречи? Сначала возле трупа, когда он вернулся поискать портмоне, а затем увидел тебя выходящей от следователя. Что бы ты делала на его месте?

Я попробовала судить объективно:

– Я бы постаралась выяснить, что этот человек сказал следователю.

– А если бы ты знала, что человек постоянно захаживает к этому следователю, по поводу и без?

И если бы тебе нужно было, чтобы некая вещь из квартиры убитой оказалась в руках следствия, а другая вещь – наоборот, вернулась к тебе?

Я пропустила мимо ушей слова «по поводу и без» и послушно произнесла, что думала по этому вопросу:

– Тогда втерлась бы в доверие и попыталась бы через этого человека передать следователю улику, указывающую, что убийца – Наташа, а заодно постаралась бы убедить этого человека найти вторую вещь в этой квартире и отдать ее мне.

– Вот, ты сама ответила на свой вопрос. Такие у него и были замыслы, – сказал он, а я вздрогнула всем телом. Боже, до чего ж хитер и ловок! Я ведь и в самом деле выполнила все его просьбы, пришла к заключению, что убийца – вдова, и если бы не подвал… Ну да неважно. – Но вы с Катериной слишком далеко пошли, и он решил немного вас попугать и с этой целью прибегнул к помощи ребят Федоткина, которые приходились ему друзьями. Они же и пугали вдову долгом, который нужно вернуть. Это было сделано ради запасного варианта. Если бы Наташу не посадили, Хрякин проявил бы себя героем, спас вдову от бандитов и женил бы на себе, а потом, как уже было сказано, произошел бы какой-нибудь несчастный случай, чтобы Николай мог заполучить наследство.

– Колесникову он убил? – спросила я скорее из вежливости. Это я и так знала.

– Да. Послав тебя на встречу, он укрылся в засаде, проследил до дома, незаметно поднялся вслед за ней до нужного этажа – и все, адрес в кармане. Сейчас клянется, что не хотел убивать, а просто собирался договориться, но она возвращать портмоне не пожелала и лишилась жизни. Но бумажник он либо не отыскал, либо его спугнули, короче, вот и нашлось тебе применение.

– Не говорите так. А то как будто я вещь.

– Милая, ты для него и была вещью. Так что побыстрее выброси все это из головы и возвращайся к жизни.

– Ага, – сказала я, хотя хотелось крикнуть: «Вам-то легко говорить! Не ваше сердце выложили перед входной дверью и вытирали об него ноги когда вздумается!» Именно такое у меня было ощущение. Ведь меня даже от маньяка спасли лишь потому, что я не успела выполнить свою функцию. – Всех задержали?

– Похитителей? Да, всех троих. Разумеется, для Дудки у нас руки пока коротки. Но ничего, и на нашей улице будет праздник.

– Что, по его мнению, я нашла у него в кабинете? – Я имела в виду Николая и его фразу «Как ты догадалась?». Этот вопрос мешал мне спать по ночам.

– В ящике его стола была папка с документами на переименование банка. Владельцем значился Федоткин. Ты бы сразу связала поездку в Лугинск с этими бумагами, и все бы встало на свои места. Плюс к тому альбомы с фотографиями, где трое похитителей отмечают какой-то праздник вместе с твоим возлюбленным, были разбросаны по всей комнате. Ты что, правда не обратила на них внимания, когда искала свою морковку?

– Картошку, – тихо поправила я. – Я искала картошку. И я не смотрела все альбомы, я видела только ту фотографию, которая выпала из одного из них. Итак, они с Федоткиным собирались обмануть Юрочкина? Или уговорить его какими-то способами?

– Не знаю. Думаю, он не такой дурак, чтобы позволить себя обмануть. Хотя Федоткин тоже не промах. Что ж, остается только следить за последующим развитием событий.

Пользуясь кусочком свободного от диалогов времени, я стала думать о нас с Николаем, никак не желая верить в то, что «нас» уже нет. Воспоминания одно за другим проносились в голове, отзываясь острой болью.

После похорон в машине. «О чем с тобой беседовал Акунинский? – как будто бы невзначай спросил Он. – Видишь ли, я не из праздного любопытства спрашиваю. Я начал что-то вроде собственного независимого расследования». И ради всего-то одного вопроса он терпел мое присутствие! С ума сойти! Мне его даже жалко. «…Я беру тебя в свою команду. Пойдешь?» Действительно, актер!

Ресторан. Медленный танец… Эх, почему я не послушалась тогда Лещенко? Он ведь предупреждал: «Хряк – его погоняло в определенных кругах. Ходит под Дудкой». Любовь застилает глаза. Ты смотришь, но не видишь. Точнее, смотришь на одно, на то, что есть, а видишь другое – то, что хочется видеть.

После ресторана в лесу. «Значит, не ты убил Крюкова?» – «Нет! Скажи, откуда такие подозрения? Ну зачем мне тогда расследовать его убийство?.. Ты мне веришь?»

На озере. «Я боюсь. Я ведь не убивал, никого не убивал. Ты мне веришь?» На озере… Я никогда не забуду…

А он хотел только одного. Втереться в доверие, использовать в своих целях. Использовать, использовать, использовать…

В его квартире. «Господи, да я куплю тебе весь мир, солнце мое!» Солнце! Ну, актер! А я-то верила, представляла нашу свадьбу. Приглашения с голубками. Или все же с сердечками?.. И как все-таки зовут его маму?

Вспомнив все это, я зло рассмеялась.

– Юленька, что случилось? – испугался Борис Николаевич.

Сквозь смех пополам со слезами я проговорила в ответ:

– Обманули дурака на четыре кулака!

В это же время, в другом городе

– Слава богу! Почему так долго? – встретила отца кинувшаяся на звук открываемой двери молодая девушка. Взгляд ее переместился с лица мужчины на его руки, сжимавшие грязный, болотного цвета мешок, в котором по очертаниям угадывалось что-то узкое, длинное и тяжелое. – Что это?

Мужчина прошел в прихожую и вытер пот со лба.

– Да так, одна штука…

– Где ты был? – испуганно спросила дочь. – Ты говорил, что поедешь на дачу!

– Там я тоже был. И не только там.

Мужчина устало облокотился на стену. Для следующей миссии нужно было немного передохнуть.

– Что значит – не только? Где еще ты был? И что в мешке? – продолжала пугаться девушка. «Что же стало с тобой, отец? Что с тобой произошло после смерти мамы? – гадала она про себя. – Что ты успел натворить?»

– А был я там, куда повела меня судьба. И она дала мне шанс. Показала дорогу.

– Какой шанс? Какая дорога, о чем ты?

– Шанс начать новую жизнь. Полезную жизнь. Что я делал до этого? Ходил в детский сад, учился в школе, в техникуме. Женился. Затем заочно окончил институт, нашел хорошую работу, после – открыл собственное дело. Единственное, что я дал этой жизни, – это тебя. Ты истинная созидательница, от тебя Земля увидит только добро.

– Ты говоришь загадками. Как понять «что я дал этой жизни»? Что ты можешь ей дать и почему ты должен что-то давать? Я не понимаю!

– Я тоже не понимал. Пока мне не явилось прозрение. Вися в петле под потолком, я думал о том, как же эта жизнь несправедлива ко мне. Как же она могла отнять у меня самое дорогое и почему же она мне никогда ничего не давала. За всю жизнь – ничего, ни разу. Всего и всегда я добивался сам. А потом я подумал: а почему это она мне должна что-то давать? А что дал ей я? После того как я это осознал, все встало на свои места. Перестань пугаться, доча, теперь тебе нечего бояться! Все плохое осталось в прошлом.

– Папа, ты слишком увлекся в последнее время философскими книжками… – нахмурилась девушка. – Разувайся, пойдем обедать.

– Нет, ты послушай сперва. Вот помнишь, твою подругу недавно изнасиловал ее парень, ну тот, что в нашем доме живет. – Дочь мрачно кивнула, мол, как же можно такое забыть, конечно, помню. – И его не наказали. Отец у него депутат, понимаешь? Запретил ему за это телик смотреть месяц. А девчонка в больницу угодила, на пацанов теперь смотреть не может. Зло. Кругом одно зло. Так вот, я обдумывал, в чем мое предназначение. То, что я предприниматель, не спасло нашу маму от смерти. И не спасло твою подругу от позора и боли. Теперь ты понимаешь? Я должен бороться со Злом. Это будет моим вкладом в этот мир. – Произнеся этот эмоциональный монолог, мужчина приободрился и встал прямо, оставив стену в покое. Наконец-то он почувствовал, что в нем открылось второе дыхание. Вторая жизнь взамен той, прошлой, никчемной, не приносящей миру пользы. Вторая жизнь.

– Ты? Один? Это как Чип и Дейл, что ли? – девушке сразу вспомнился детский мультсериал и захотелось смеяться. Он что, серьезно?

Отец осторожно улыбнулся. Осторожно – потому что открыто улыбаться он разучился, когда узнал, что его жена покинула эту жизнь. Да и вообще, с этого момента он – серьезный человек, следующий своему предназначению, какие тут могут быть смешки?

– Что-то вроде того, – ответил он и стянул чехол с ружья. Дочь с ужасом вскрикнула. – Не пугайся, это всего лишь мой напарник. Не думала ли ты, что я в самом деле выйду на борьбу со Злом в одиночку? – Мужчина перезарядил оружие, закинул его за спину и снова отрыл дверь, выходя за порог.

Дочь смотрела на отца с неописуемым ужасом в глазах, не в силах понять, на что способен ее родитель с оружием в руках, а на что – нет, и думая, что же делать в случае, если окажется все-таки, что то, на что он способен, много больше того, на что он не способен. В ту секунду она не могла осознать, что ее отец – самый счастливый человек на свете. Ведь он нашел свое предназначение. Он – Каратель.

Замешкавшись на лестничной клетке, мужчина, что-то вспомнив, вернулся на порог квартиры.

– Кстати, тот сосед, о котором я тебе напомнил… – Он снял ружье с плеча и бережно перехватил его руками. – Ты случайно не знаешь, в какой квартире он живет?..

Эпилог

Я извинилась перед родителями, Катькой и Владимиром Павловичем за то, что не верила им. Перед последним даже дважды: второй раз наедине, за то, как обошлась с его чувствами, сейчас-то я знаю не понаслышке, что это такое. Он великодушно простил меня, и теперь в нашем доме Вова (определение «бритый» немедленно отпало) частый гость. А сама я частый гость у Наташи, она ведь просила не забывать ее. Да и чувство вины дает о себе знать: как я могла заподозрить такого чистого, невинного человека бог знает в чем?

Грачевы и Бардо подали иск в суд. Скоро начнется тяжелейшее разбирательство с банком «Тэмпо» и его нынешним владельцем Юрочкиным. Мне его по-человечески жаль, ведь он был против этих дел. Но, думаю, банку не о чем беспокоиться: Федоткин так просто будущий «Риалити» в обиду не даст.

Я встала и подошла к окну. Сегодня – шестого июня – была отличная погода: жара, солнце, голубое-голубое небо. Два экзамена миновали, осталось еще три. Мне бы ликовать, но… Жизнь потеряла всякий смысл и совсем не радует, сердце разбито раз и навсегда, на душе пусто, будто вместо нее одна сплошная черная дыра. Кажусь сама себе несмышленым ребенком, обманутым, обведенным вокруг пальца подлым, умным, взрослым дядей, который, наигравшись вдоволь, бросил на произвол судьбы.

Одно неясно: высокий мужчина, приходивший к Колесниковой, безусловно, Колька, но что же за женщина там была после него? Темноволосая, пониже меня ростом… Я посмотрела на антресоли, на которых пылилась не востребованная никем после меня черная бейсболка, затем перевела взгляд на валявшиеся в углу Катькины босоножки, делавшие меня сантиметров на десять выше, в которых я и ходила в квартиру Колесниковой, и ахнула:

– Боже, так это ж… это ж… была я!

Content

Маргарита Малинина
Первая мрачная ночь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог