Фляйшман Гюнтер

По колено в крови. Откровения эсэсовца

Гюнтер Фляйшман

По колено в крови. Откровения эсэсовца

«Meine Ehre Heist Treue»

Предисловие

Имеет ли Германия право на ведение честной войны? За годы после Второй мировой войны нам, немцам, не раз приходилось становиться свидетелями, как осквернялись наши посвященные войне монументы и солдатские кладбища. На наших глазах возводились памятники «Неизвестным дезертирам» Третьего рейха. Эти капища бесстыдно возвышаются в Бонне, Бремене и Гамбурге. В какой еще стране мира потерпели бы подобное оскорбление памяти ее ветеранов?

Мой правнук однажды спросил меня: «Дедушка, а ты во время войны был героем?» Разумеется, разум его слишком молод, чтобы охватить творимые в тот период злодеяния. Единственное, что он знает твердо: его дед когда-то, давным-давно, был солдатом.

На это я ответил правнуку, что хоть сам героем не был, зато мне выпала честь служить вместе с героями. Мне это уже не раз приходилось говорить и другим, однако у большинства мои слова вызывали, мягко говоря, раздражение — ну, как, скажите на милость, воевавших в Ваффен СС можно приравнять к героям?

Обвинять кого-либо только лишь за то, что он в свое время служил в СС, — пример «вины по ассоциации»[1], и, думаю, никто не возьмется это отрицать. Большинство людей ошибочно полагает, что СС представляли собой единую организацию, поэтому все ее члены несут равную ответственность за совершенные ею преступления. Вследствие этого широко распространенного мнения на сотнях тысяч немецких фронтовиков до сих пор красуется клеймо бесчестных.

СС включали в себя несколько различных структур с совершенно различными функциями. Подразделения СС «Мертвая голова» отвечали за охрану концентрационных лагерей и управление ими. Служба СД занималась выявлением и ликвидацией так называемых врагов рейха.

Ваффен СС, однако, представляли собой элитные войсковые части, не имеющие отношения ни к СД, ни к подразделениям «Мертвая голова». Обычному рядовому ваффен-СС не было дела ни до евреев, ни до коммунистов, ни до политкомиссаров.

Бытует мнение, что члены СС были фанатично преданы Адольфу Гитлеру. Вероятно, это верно в отношении Общих СС или же спецподразделения, на которое были возложены функции личной охраны Гитлера. Я признаю, что присягал на верность Адольфу Гитлеру, и что вытягивал руку в гитлеровском приветствии, и что когда-то верил в политическую идеологию, согласно которой мы были обязаны избавить мир от коммунизма. Не следует забывать, что на наших глазах 13 миллионов украинцев стали жертвами голода, спровоцированного Сталиным, и в разрушении коммунистической системы, их угнетавшей, мы видели справедливый акт возмездия за гибель этих людей. Если идущий на войну исповедует такие идеалы и этические ценности, он изначально готов к лишениям и тяготам вплоть до самопожертвования.

Я отправлялся на фронт не с евреями воевать, в мои планы не входило избавлять от них Европу. Я был знаком с пропагандистскими антисемитскими материалами и считал, что большинство газетных и других статей на эту тему не выдерживают критики. В 1940 году я свято верил в культурное и историческое предназначение начатых нами кампаний. Но, оказавшись в 1941 году в России, я утратил способность понимать цели той войны. Политические цели и устремления наших лидеров уже тогда ничего не значили для меня. Будучи связан чувством долга по отношению к своим боевым товарищам, я не мог спокойно взирать на то, как они гибнут от пуль и бомб. К осени 1941 года я сражался не ради Гитлера, не ради Германии, не вследствие фанатичной верности командирам, а ради того, чтобы защитить своих боевых товарищей и себя самого.

Великое множество военных преступлений совершено многими подразделениями СС, и эти преступления наказуемы. Но нельзя мерить одной меркой тех, кто совершал преступления, и тех, кто не имел к ним отношения. Мы не были преступниками, мы были солдатами.

Глава 1. Поступление на военную службу

Я родился в Магдебурге в 1922 году. Всегда трудно быть средним ребенком в семье, где у тебя двое старших братьев и вдобавок двое младших сестер. Мой отец был часовщиком и, сколько я помню, всегда сидел за работой в своей мастерской в глубине нашего домика, налаживая устройства для отмеривания времени, которые ему приносили клиенты. Он не занимался разными хитроумными часами, а самыми что ни на есть массовыми изделиями, теми, которые могли позволить себе люди скромного достатка. Мой отец был строгим, но справедливым человеком и всегда предпочитал решать любой конфликт мирным путем.

Когда мне было лет девять или десять, я с трудом высиживал до звонка, возвещавшего конец занятий. После уроков мы вместе с другими детьми бегали на вокзал Магдебурга поглазеть на прибывавшие и отправлявшиеся поезда. У нас у всех была одна мечта — став взрослыми, работать на «Reichsbahn» — «Имперских железных дорогах». Часто бывало так, что мои друзья разойдутся по домам, а я остаюсь и наблюдаю за движением поездов. Каждый вечер один и тот же служащий «Имперских железных дорог» проходил по платформе, где выпивал обязательную чашку кофе и покупал газету. Какое-то время спустя мы даже стали с ним здороваться. Отчего-то этот человек внушал мне чувство, близкое к благоговейному ужасу. А однажды он подошел ко мне и без обиняков спросил, мол, чего это я все время торчу на вокзале. Я ответил, что, дескать, мечтаю работать на «Имперских железных дорогах», и, набравшись смелости, поинтересовался, кем он работает. Мужчина ответил, что он — телеграфист, и предложил мне взглянуть на его работу. Мы пришли к нему на телеграф, располагавшийся высоко-высоко, откуда вся станция была как на ладони: и водонапорные башни, и эстакада, и рельсы, убегающие в обе стороны. На столе был установлен телеграфный аппарат. Мой новый знакомый-телеграфист отстукивал на нем высылаемые сообщения, а потом аппарат сам начинал отбивать принимаемые. Тогда служащий хватался за карандаш и второпях записывал что-то на листке бумаги. Потом этот листок сворачивал и бросал в специальный желоб, после чего тянул за тросик электрического звонка. Из желоба листок попадал в руки тому, кому положено.

Я пришел и на следующий день, и еще раз, и еще. Мне нравилось наблюдать за работой герра Шульмана. Он ничего не имел против моего присутствия, при условии, что я не прогуливаю школу, аккуратно делаю уроки и не путаюсь у него под ногами. Герр Шульман объяснил мне, как расшифровываются телеграфные значки. Помню, я воспринимал это чуть ли не как мистику. А ему, как телеграфисту, полагалось знать не один язык — как же тогда разбирать сообщения о поездах, следующих из-за границы? Во время редких пауз он пытался научить меня французскому и итальянскому.

Но не эти языки занимали меня — меня занимал язык телеграфа. И герр Шульман стал меня учить ему, и уже год спустя я мог считывать телеграфные сообщения с ленты. А однажды произошло вот что. Герр Шульман, как обычно, отправился выпить свою чашку кофе и купить газету. Едва за ним захлопнулась дверь, как аппарат стал отстукивать очередное сообщение. Я записал его на листочке бумаги и показал герру Шульману, когда тот вернулся. Пробежав глазами по бумажке, он, изменившись в лице, сразу же бросился отстукивать запрос. Дело в том, что на станции Дессау заклинило стрелку, и следовавший из Лейпцига поезд нужно было срочно остановить в Котене. Поезд вовремя задержали, и герр Шульман счел мой поступок не чем иным, как проявлением героизма. Хотя какой это героизм? Герр Шульман и без меня получил бы это сообщение.

Под Рождество я решил познакомить герра Шульмана со своими родителями. Он тут же выложил им историю с принятым мной сообщением, мол, ваш сын уберег от крушения лейпцигский скорый, и так далее. У моих родителей глаза на лоб полезли — я ведь ни словом не обмолвился об этом случае. Они недоумевали, почему я им об этом ничего не рассказал. А я и сам недоумевал — действительно — почему? После этого мать рассказала всем своим знакомым, мол, какой у нее умный сын. А когда настало Рождество, я получил в подарок небольшой радиоприемник. Не один месяц потом мне пришлось просидеть в библиотеке, где я перебрал все книжки по радиотехнике, я горел желанием выяснить, как же все-таки работает мой рождественский подарок. Потом я вскрыл корпус, вставил туда кое-какие детальки. В результате аппарат стал ловить даже отдаленные радиостанции, например Польшу. Мать, конечно же, растрезвонила об этом по всей округе, и мне даже стали приносить испортившиеся приемники на ремонт. На вырученные деньги я приобретал аппараты более совершенных конструкций.

К тому времени Гитлер уже пришел к власти, и я имел возможность слушать его выступления в эфире. Следующие несколько лет я посвятил изучению языков — брал учебники иностранных языков и задалбливал наизусть целые фразы. Мало-помалу я стал понимать радиопередачи из Франции, Чехословакии, Польши. Когда мне исполнилось 14 лет, я по настоянию отца стал членом «гитлерюгенда», а еще два года спустя поступил в военное училище радиосвязи в Потсдаме.

В первых числах сентября 1939 года, когда началась война с Польшей, я как раз был на первом курсе. Вместе со мной учились и взрослые мужчины, и ребята моего возраста. Кое-кого из них, не дав доучиться, призвали в действующую армию. Как я тогда им завидовал — шутка сказать, они воевали, бились с врагом, а я протирал штаны в учебных классах. Но в конце сентября месяца меня перевели из потсдамского училища радиосвязи вермахта в Киль, в училище того же профиля, но военно-морское.

Здесь все было по-другому, чем в вермахте. Мне присвоили звание унтер-офицера, по завершении учебы меня планировали послать на подводную лодку U-47 радистом. В ноябре 1939 года учеба подошла к концу, однако командование решило все переиграть — вермахту срочно понадобились квалифицированные специалисты в области радиосвязи для отправки в Польшу. Меня срочно вернули снова в вермахт, я вновь оказался в Потсдаме и предстал перед военно-медицинской комиссией. Меня заставляли отжиматься от пола, бегать по самодвижущейся дорожке, подтягиваться на перекладине, передвигаться по земле ползком и так далее. По завершении подготовки председатель комиссии подписал соответствующие бумаги. Потом меня вызвали в кабинет и велели ждать. Помню, ждать пришлось довольно долго.

Наконец какой-то фельдфебель велел собрать мне вещи и отправляться в пункт отправки. Мне было сказано, что не только флоту, но и СС позарез понадобились квалифицированные радисты и что я прошел все необходимые проверки. Вот это да! Ведь в СС не всякого и примут, а меня, выходит, приняли. Тем более, что я никогда не претендовал на вступление в СС.

На пункте отправки меня вместе с еще четырьмя специалистами технического профиля посадили на грузовик и привезли в казармы СС в Бранденбурге для дальнейшего прохождения боевой подготовки. Нас выстроили перед казармой и, перед тем как раскидать по подразделениям, начальник хозяйственного снабжения СС стал производить поверку. Когда прозвучала фамилия «Кагер», никто не отозвался. Как ни странно, но моей фамилии среди названных не было. Офицер спросил, кто я такой.

— Рядовой Карл Фляйшман! — выпалил я.

Вскоре все выяснилось. Нашивка на моем вещмешке оборвалась, часть букв исчезла, а остались только «Ка...гер» вместо «Карл Фляйшман»! Так я и превратился в Кагера. Кстати, моя новая «фамилия» благополучно превратилась в прозвище.

14 ноября 1939 года «рядовой Кагер» приступил к учебе во 2-м полку СС «Дас Райх», дислоцированном в Бранденбурге.

Боевая подготовка была чрезвычайно насыщенной, по ее итогам оценивалось эмоциональное и психическое состояние молодого человека. Наши младшие инструкторы просто не знали иного языка, кроме военно-командного, и круглыми сутками орали на нас. Другое дело инструкторы-офицеры. Те были сама корректность. Будто ты, и только ты их интересуешь — так они обращались с нами. На деле же все было куда проще — они просто высматривали наиболее подготовленных из нас для последующей отправки в части.

Много времени уделялось строевой подготовке — развитию навыков передвижения строем, отдания чести, поворотам на месте и в движении, тому, как правильно стоять по стойке «смирно» и так далее. С подъема нас заставляли проделывать многокилометровые марш-броски с полной выкладкой, перелазить через стены, пролезать под колючей проволокой, в одежде прыгать в ледяную воду, взбираться по стенам зданий, носиться по крышам, прыгать с высоты и правильно приземляться на тюки с сеном. Высоки были требования и к физической подготовке — в СС каждый должен быть не только воином, но и спортсменом, превосходившим по умениям и навыкам вероятного противника.

Вторая половина дня обычно отводилась на стрелковую подготовку, изучение различных видов оружия и приемов с ним, а также огневую. Учебные стрельбы на продуваемом всеми ветрами стрельбище за городом превратились в пытку. По вечерам мы изучали карточки с изображенными на них силуэтами военных кораблей, танков, артиллерийских орудий и транспортных средств. Для нас было важно уметь быстро определить в боевой обстановке, какие из них немецкие, а какие неприятельские.

По понедельникам, средам и пятницам наши учебные классы обычно посещали техинструкторы — проконтролировать, чему мы научились. Я был одним из шести радистов 2-й учебной группы полка «Дас Райх» в Бранденбурге. Наш инструктор обершарфюрер[2] Конрад Адельберт был человеком безграничного терпения, научившим меня очень многому. Нам постоянно твердили, что овладение техникой гарантирует нам в буквальном смысле теплые местечки — на пунктах радиосвязи, командных пунктах, в передвижных радиостанциях, тогда как наши товарищи будут топать пешком в мороз и снег. И без хороших оценок этих теплых местечек не получить, нас просто сунут в обычную пехотную часть со всеми вытекающими отсюда последствиями. Что касалось меня, нареканий по части хороших и отличных оценок не было.

В феврале мои родители вместе с братьями и сестрами приехали в Бранденбург на выпускные торжества. Двух моих братьев, Георга и Ганса, уже отправили в составе вермахта в Польшу. Я же отныне был зачислен во 2-й полк «Дас Райх» в звании эсэсман[3] и в должности связиста — радиста танка. Церемонию нашего выпуска отличала торжественность. Барабанщики из частей «Мертвая голова» верхом на лошадях выстукивали ритм маршировавшим позади них солдатам полка «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер». В финале мы присягнули на верность Гитлеру, Германии и германскому народу. По завершении торжественной церемонии все бурно выражали радость.

Примерно неделю спустя после выпуска наш полк отправили в лагерь западнее Кобленца на учения. Несколько недель мы провели в холодных палатках и сборно-щитовых бараках. Днями и ночами мы с оружием штурмовали деревянные модели зданий, преодолевали полосы препятствий.

В апреле 1940 года у меня произошла памятная встреча с генералом Эрвином Роммелем. Мы все грезили этим человеком, который был в наших глазах героем нации. Об остальных наших генералах поговаривали, что они предпочитают руководить боем из блиндажей или штабных кабинетов, а Роммель, в отличие от них, всегда был в гуще схватки, стоя на башне ударной танковой группы — на самом острие танкового клина. Он тогда командовал 7-й танковой дивизией и выбрал именно меня своим радистом — в моем выпускном свидетельстве красовались одни отличные оценки. Когда меня срочно вызвали в палатку герра генерала, он как раз изучал мои оценочные ведомости. Первое, что я услышал от него, была фраза: «Здравствуйте, здравствуйте, рядовой Кагер». Улыбка генерала однозначно свидетельствовала, что ему известно обо мне все. Вплоть до прозвища. Мне импонировало его подчеркнуто неофициальное обхождение. Иногда Роммель с глазу на глаз обращался ко мне даже по имени или же величал меня «молодым герром Фляйшманом». Разумеется, в официальной обстановке генерал обращался ко мне по уставу — сначала воинское звание, потом фамилия. Первым делом герр генерал спросил меня:

— Вам знаком коротковолновик «Телефункен 6»?

— Так точно, герр генерал!

— А«Петрикс2Б-38»?

— Так точно, герр генерал!

— А«Фернхёрер 918»?

— Так точно, герр генерал!

— А«ФБ-52»?

— Никак нет, герр генерал!

Герр генерал от души расхохотался. Я и на самом деле никогда не слышал о существовании радиостанции «ФБ-52» — это был розыгрыш, такой в природе не было. Потом генерал Роммель предупредил меня о строжайшем соблюдении режима секретности. 7-я танковая дивизия и 2-й полк СС «Дас Райх» готовились к вторжению во Францию. Герр генерал сказал, что операция должна начаться между 8 и 12 мая и что он решил доверить мне закрытые сведения, поскольку именно мне предстояло передавать все шифрованные сообщения, касающиеся этой операции.

Он предупредил меня, что об этом никому ни слова, в противном случае он не знает, что со мной сделает.

И вот я отныне посиживал в теплой палатке Роммеля, где разместился его командный пункт, а наш 2-й полк СС «Дас Райх» тем временем носился по полям западнее Кобленца. Я отстукивал донесения в ОКВ и ОКХ в Берлин, иногда даже общался с генералами Манштейном, Кейтелем и Йодлем. Я не знал, что это за генералы, потом мне сказали, что я, дескать, имел честь говорить непосредственно с начальниками штабов фюрера.

Генерал много времени проводил у приколотых к мольберту оперативных карт, я же сидел неподалеку у рации, попивая кофе. Мне этот кофе и даром был не нужен, я пил его только потому, что и герр генерал пил кофе, а я пуще всего на свете боялся, что Роммель сочтет меня желторотым юнцом. Вот поэтому и старался ни в чем не отставать от него, даже по части вливания в себя отвратительной бурды, по явному недоразумению называемой кофе. Иногда Роммель, щелкнув кончиком карандаша по карте, задумчиво осведомлялся у меня:

— Ну, так что, Кагер? На каком участке мне перейти границу? У Аахена или же северо-западнее Прюма?

В сообщениях из ОКВ и ОКХ упоминалось о том, что 7-й танковой надлежит наносить удар в районе Прюма. И я, отчаянно стараясь говорить солидным тоном искушенного полководца, отвечал:

— У Прюма, герр генерал!

На что Роммель, тряхнув головой и не отрывая взора от карты, отвечал:

— Ничего, ничего, Кагер, я еще сделаю из тебя гения стратегии.

В последние недели апреля из ОКВ и ОКХ поступили приказы о переброске 7-й танковой дивизии в район Прюма, однако герр генерал этот план явно не одобрял. Велев мне перейти на другие радиочастоты, он распорядился передать непосредственно в ОКВ, что согласно его прогнозам бельгийцы перехватили предыдущие радиосообщения и готовятся встретить нас именно у Прюма. Герр генерал попросил меня сделать упор именно на его стремлении нанести первый удар по французам в районе Аахена, рекомендовав мне пропустить мимо ушей несогласие верховного главнокомандования. Но ведь верховное главнокомандование вряд ли станет прислушиваться к мнению какого-то там рядового солдата. Герр генерал выслушал все переданные мною по «Фернхёреру 918» возражения, потом взял у меня из рук микрофон и не терпящим возражений тоном стал излагать свои тактические соображения, подкрепляя их сочной бранью. Вероятно, если бы генерал повнимательнее отнесся к кнопке «прием—передача» на микрофоне, верховное главнокомандование, может, и услышало бы его. Но герр генерал говорил в выключенный микрофон. Я придерживал кнопку до тех пор, пока герр генерал не остынет и не начнет излагать свои доводы более-менее сдержанно. В ОКВ согласились с его оценкой обстановки и все же дали «добро» на удар силами 7-й танковой дивизии и 2-го полка «Дас Райх» в районе Аахена.

По утрам, несмотря на май, было прохладно, эти дни запечатлелись в памяти росой да запахом бензина. 3 или 4 мая мы стали рассаживаться на транспорт, и герр генерал пожаловал мне место в мотоцикле с коляской. Мой водитель — по крайней мере, герр генерал присвоил статус «моего водителя» Фрицу Крендлу — провез меня по нашему соединению. Герр генерал предупредил, чтобы я не удалялся от его танка более чем на 5 метров без особого на то распоряжения.

Ревя двигателями, мы мимо полигонов под Кобленцем сразу же направились в сторону Аахена. Мы следовали вперемежку с другими полками и дивизиями вермахта и СС. Наше передвижение здорово смахивало на хаос, а пик его я наблюдал, когда артиллеристы устроили пробку на рокадном шоссе. Движение застопорилось. Регулировщики попытались остановить колонну и пропускать всех по очереди, организованно, но из этого ничего не вышло.

В воздухе затрубили горны, и личный состав разразился проклятиями. Откинув крышку люка башни, герр генерал выкрикнул мне:

— Езжайте вперед и выясните, кто здесь главный. А то мы здесь нашумим и на всю Бельгию, и на Голландию с Францией!

Я ответил, что сейчас переведу «Телефункен» на частоты командования и прямо отсюда выясню. Герр генерал недоуменно поднял брови, будто не зная, что я уже направил соответствующий запрос и получил ответ из ваффен-СС: главный — генерал Эрих фон Манштейн. И передал это герру генералу. Жестом он велел мне забираться наверх вместе с радиостанцией, и я неуклюже вскарабкался на танк. Роммель среди путаницы проводов стал искать микрофон. Найдя его, он вопросительно посмотрел на меня, как бы говоря: ну, видишь, каков я — не совсем безграмотный. Я понимающе кивнул, и Роммель от имени ваффен-СС потребовал Манштейна. Меня еще тогда поразило, что они были накоротке друг с другом. Герр генерал, назвав Манштейна по имени, стал жаловаться:

— Эрих, это Эрвин. Ты понимаешь, что из-за тебя здесь застряли вся 7-я танковая и в придачу 2-й полк СС? Знаешь, не хочется терять время только потому, что регулировщики, видите ли, не могут навести порядок на рокадном шоссе.

И тут я услышал ответ Манштейна.

— Дай мне пару минут, Эрвин, и я пропущу вас. Эрих? Эрвин? Я еще не успел оправиться от изумления,

как генерал сунул мне микрофон и, скользнув в люк, исчез в танке.

Как и было обещано, несколько машин впереди посторонились, и узкой щели хватило, чтобы 7-я танковая и 2-й полк СС сумели проскочить. А мы на мотоцикле направились к находившему в голове колонны Манштейну и вместе с его частями вошли в Аахен.

В тот день вечером меня вызвали в палатку герра генерала, где он вместе с Манштейном штудировал оперативные карты. Тогда герр генерал обращался со мной уже не так по-простецки, как обычно. То ли оттого, что нам предстояла серьезная операция, то ли по причине присутствия Манштейна. Роммель официальным тоном приказал мне оповестить всех командующих частями о дислокации на момент вторжения. Артиллерия должна была открыть огонь по бельгийской границе в 6.15, пехотные и мотопехотные части должны были перейти границу в 6.45, а 29-й мотопехотный полк вермахта следовал за ними в 7.00. В 7.15 10 мая 1940 года вступили в войну 7-я танковая дивизия и 2-й полк «Дас Райх».

Глава 2. Нидерланды и Франция

Вторжение в Бельгию произвело на меня удручающее впечатление. После артподготовки, перепахавшей живописную местность, в глубь страны с победными песнями устремились наши войска. Люди, выбежав из охваченных огнем домов, сгрудились у края дороги. Мне запомнилась одна женщина в синем платье с белой оторочкой. Ее лицо и спутанные волосы были в копоти. Скомкав платок, она непрерывно выкрикивала один и тот же вопрос: «Кто? Кто это сделал?» Вопрос, как нетрудно догадаться, был адресован нам. Мирное население Бельгии было уверено, что мы наносим ответный удар. О том, что первый удар нанесли мы, здесь, похоже, никто не подозревал.

Роммель остановил всю колонну и стал изучать в бинокль лежавший перед нами городок. Сначала он бросил пару распоряжений через ларингофон, потом нагнулся ко мне:

— Передай танкистам «тигров» III и IV, пусть пару раз пальнут.

Я передал через «Фернхёрер» генеральское распоряжение, и танки тут же его исполнили. Когда дым рассеялся, последовал ответный огонь бельгийцев. Те стреляли из пушек на огромных колесах, остававшихся у них еще с наполеоновских времен.

— Рядовой Фляйшман! Немедленно в обоз! В кухонный взвод! — прокричал герр генерал.

Крендл, круто развернувшись, помчался к кухонному взводу, то есть в самый хвост колонны. Я тогда не сразу понял жест генерала. А все оказалось проще простого — он не хотел, чтобы меня случайно подстрелили.

Пока мы неслись в хвост колонны, мимо мелькали серьезные лица наступавших пехотинцев. До меня доносилось звяканье оружия, буханье кованых сапог — звуки войны. Добравшись до обоза, мы оглянулись и увидели, что, пока мы ехали сюда, наша ударная танковая группа уже начинала входить в горящий город. А еще минут через двадцать бельгийцы, насмерть перепуганные обстрелом, с белыми флагами и поднятыми вверх руками вышли навстречу нашим войскам.

Раздался характерный щелчок, и я услышал голос генеральского корректировщика огня. Он сообщил о нескольких раненых и велел проинформировать 264-ю медицинскую роту, чтобы оттуда прислали за ними санитарные машины. Кроме того, от имени герра генерала он передал, чтобы мы с Крендлом возвращались. Пока Крендл вез меня, я по «Т-6» связался с медиками и передал распоряжение Роммеля. Генерал был снова на башне и разглядывал напечатанную на марле карту. Мы с Крендлом с любопытством наблюдали, как солдаты 2-го полка СС разоружают бельгийских военных и угощают их сигаретами. По виду бельгийцев никак нельзя было заключить, что они удручены происходящим, — даже хохотали в ответ на отпускаемые нашими шуточки. Кто-то из них сказал, что, дескать, все хорошо помнят, как все было в Польше, и поэтому ни к чему устраивать подобное и здесь, в Бельгии. Мол, мы с Францией связаны договором, только поэтому и вынуждены воевать против вас. А им самим война с Германией ни к чему. Всем бельгийцам страшно хотелось знать, что ожидает их дальше. Офицеры из 2-го полка СС объяснили, что их сначала отправят в лагерь для военнопленных в район Бонна и дадут возможность ознакомиться с идеями национал-социализма, а потом, кто знает, может, и вступить в ряды вермахта. В этом бельгийском Шамборе я отнюдь не чувствовал себя захватчиком. В свою очередь, и бельгийцы мало напоминали героических защитников своей страны.

Герр генерал потребовал объяснений, почему до сих пор не прибыли силы полиции СС, чтобы забрать военнопленных бельгийцев. Я пока что не успел войти в курс своих обязанностей, поэтому и понятия не имел, что должен был связаться с ними. Я тут же по «Т-6» сообщил в подразделение полиции СС, и уже несколько минут спустя прибывшие солдаты стали уводить бельгийцев к нашей границе.

Герр генерал продолжал изучать напечатанную на марле карту, время от времени поглядывая в южном направлении.

— Рядовой Фляйшман! — крикнул он. — Пусть колонна войскового подвоза ждет нас у переправы реки Спасье севернее Вервье через два часа! Мне позарез нужны горючее и боеприпасы.

В это время офицер 12-й танковой дивизии стал вызывать Роммеля по радио.

— Железный Конь, Железный Конь, это Стальной Волк! Срочно требуется подкрепление восточнее Льежа!

«Стальной Волк» — позывной командирского танка Манштейна. А «Железный Конь» — командирского танка Роммеля. Герр генерал был взбешен, узнав, что Манштейн решил нанести удар в районе Льежа, и раскричался:

— Мы здесь не для того, чтобы воевать с бельгийцами! И пусть меня расстреляют, но я ни одного человека не пошлю в Льеж!

Он даже не удосужился дать ответ Манштейну, вместо этого приказал мне оповестить всех о повороте на юг и продолжении наступления на Вервье.

Герр генерал пояснил нам, что, мол, нашей задачей было прорвать «линию Мажино». Этотукрепрайон был создан французами после Первой мировой войны. Он представлял собой цепь бетонных бункеров и установленных в них артиллерийских орудий, стволы которых были направлены в сторону Германии. По мнению герра генерала, атаковать «линию Мажино» было бы чистейшим безумием, самоубийством, ни больше ни меньше, поэтому было решено действовать в обход ее, то есть наступать на Францию через Бельгию, повернув на юг, пройти через Арденнские леса и Нидерланды, а потом атаковать укрепрайон с тыла, поскольку с тыла он беззащитен: стационарные орудия ведь на 180 градусов так просто не развернешь! И теперь герр генерал собрался кратчайшим путем выйти к франции через Бельгию. В его планы явно не входило, чтобы французы на основе данных разведки организовали бы контрудар, вот поэтому он и отказался перебрасывать часть сил в район Льежа. Льеж лежал западнее Шамбора, и герр генерал допускал, что фон Манштейн решил взять его в осаду лишь ради того, чтобы заполучить лавры молниеносной победы.

Роммель не считал необходимым транжирить время на решение второстепенных задач, да и приказов таких не получал. И, отказавшись удовлетворить просьбу фон Манштейна, он повернул на юг, продолжил наступление на плацдарм у реки Спасье севернее Вервье. Из службы войскового снабжения пришел ответ, что, дескать, вряд ли колонна успеет прибыть в назначенное время к Спасье. Мол, снабженцы перешли границу северо-западнее Прюма, где передвижение было затруднено вследствие узости дорог в Арденнских лесах. Офицер, который докладывал Роммелю, напрямую не отказывался, он просто утверждал, что не уверен в том, что колонна поспеет. Именно поэтому я не торопился передавать это донесение Роммелю. Герр генерал очень не любил, когда нарушался разработанный им график.

Примерно час спустя мы увидели направлявшихся с юга беженцев. Уже темнело, и начинался дождь. Бельгийцы шагали мимо, не обращая на нас ровным счетом никакого внимания, даже не поднимая головы. Люди тащили за собой тележки с поклажей, кое-кто передвигался на запряженных лошадьми телегах. Я снова связался со службой войскового снабжения вермахта, и мне сообщили, что колонна находится примерно в трех часах езды от плацдарма на Спасье. Тут уж надо было сообщить обо всем герру генералу. И я стал передавать по «Т-6»:

— Железный Конь, Железный Конь, вас вызывает Светлячок-1 («Светлячок-1» — мой позывной).

Отозвался опять тот же генеральский корректировщик огня, я был ему очень обязан за то, что он избавил меня от необходимости передавать это лично Роммелю. Передав сообщение, я стал ждать дальнейших указаний, но таковых не последовало. По-видимому, герр генерал решил последовать правилу древних, согласно которому дурных вестников просто убивали.

К счастью, дождь перешел в изморось, и ехать стало полегче. Герр генерал остановил свой танку пересечения четырех дорог и, откинув крышку люка, стал изучать в бинокль местность. Крендл, остановив мотоцикл, уставился на герра генерала в ожидании распоряжений. С юга по-прежнему нескончаемым потоком устремлялись беженцы, причем они почему-то предпочитали идти полями, а не по дороге. Генерал посмотрел на Крендл а, ив этот момент я понял, о чем он думает. Герр генерал явно собрался пустить нас вперед и таким образом проверить, не заминирована ли дорога. Это нетрудно было понять по его лицу. Но Роммель тут же изменил решение.

— Дальше поедем по этой же дороге, — распорядился он.

Поля по обе стороны пути были слишком рыхлыми — грунт не выдержал бы веса танка. Я задал Роммелю вопрос:

— Но, герр генерал, а что, если дорога заминирована? Роммель чуть наклонил голову, улыбнулся и произнес

следующее:

— В таком случае это будет краткая и весьма неприятная поездка!

Откашлявшись, он, презрев опасность, ринулся к перекрестку и повернул на дорогу, ведущую на юг.

Крендл последовал за ним слева от танка, стараясь попасть колесами в продавленный гусеницами танка след. Разумное решение, однако я сказал Крендлу:

— А как насчет того, что наша колея — шире? Так что, мне ничего не стоит своим колесиком наехать на мину.

— Успокойся, если ты своим колесиком наедешь на мину, тогда нам обоим каюк.

На подходах к плацдарму у Спасье мы заметили поднимавшийся над городком Вервье дым. Вервье был атакован 177-й пехотной ротой вермахта, но она оказалась в патовой ситуации, натолкнувшись на сопротивление бельгийцев, действовавших при поддержке французов. Мост охраняли с десяток бельгийских солдат, но при появлении наших танков пятеро из них тут же подняли руки вверх, а остальная пятерка скрылась в неизвестном направлении. В «Т-6» прозвучал голос герра генерала:

— Светлячок-1, где, черт возьми, моя колонна снабжения?

Я ответил, что доложил его корректировщику о времени и месте прибытия упомянутой колонны. Тут лязгнул открываемый люк, показалась голова Роммеля, и герр генерал набросился на меня:

— Впредь докладывать обо всем не моему корректировщику, а только мне лично! Как мне воевать без горючего и боеприпасов? Может, вы подскажете, рядовой? Дьявол бы вас побрал!

Я чуть не сгорел со стыда за то, что герр генерал стал распекать меня в присутствии Крендла и других солдат. Потом Роммель, прижав к шее ларингофон, стал что-то кричать. Наверняка его корректировщик признался, что я действительно докладывал ему обо всем и что он своевременно не поставил об этом в известность герра генерала. Роммель тут же распорядился, чтобы я передал всем командирам машин срочно представить отчеты о наличии горючего. Роммель на частоте «Петрикса» выслушал их доклады: у танкистов баки залиты на четверть объема, а у водителей грузовиков и полугусеничных машин — наполовину. После этого герр генерал потребовал представить и аналогичный отчет о наличии боеприпасов. Выяснилось, что большинство командиров располагали как минимум половиной боекомплекта.

Как выяснилось, атака Шамбора потребовала значительного расхода и горючего, и боеприпасов. Если танки старых модификаций и впредь будут идти на предельной скорости, то горючего на них не напасешься. Если идти по прямой, пусть даже на повышенной скорости, это еще терпимо, но вот для маневрирования водителям приходилось открывать дроссели, что вело к увеличению расхода топлива. Большинство танков «тигр III» и «тигр IV» имели в башнях от 8 до 12 снарядов, а некоторые усовершенствованные типы еще и 2—3 снаряда дополнительно. Вервье был атакован силами 177-й пехотной роты, она не справлялась, поэтому потребовалось и наше вмешательство. А у нас не хватало горючего, да и боекомплект был на исходе. Роммель, взвесив все за и против, отдал приказ переходить мост через Спасье.

Когда мы уже были севернее Вервье, герр генерал, высунувшись из люка, объявил:

— Пусть 10,2-см отправляются на координаты 2300, «тигры III» — на 1400, пехотинцы — на 1700, а «Ю-88» бросить — на координаты 2000!

Я передал по батареям распоряжение Роммеля, сообщив нужные координаты. Когда все доложили о готовности, он велел мне передать еще один приказ:

— Открыть огонь! Огонь по усмотрению командиров!

И переданный мною приказ возвестил о начале артиллерийского обстрела Вервье. 177-я пехотная рота окопалась западнее города, и замысел герра генерала сводился к тому, чтобы вынудить бельгийцев и французов переместиться как раз на координаты 2100 и 2200 и повернуться тылом к реке Спасье. Герр генерал изучал город в бинокль, однако ожидаемой реакции бельгийцев и французов так и не последовало.

— Черт бы их всех побрал! — рявкнул генерал. — Нет у меня времени на все эти пируэты!

Секунду спустя генерал, шевеля губами, принялся чертить в воздухе цифры — подсчитывал в уме наличие боеприпасов и горючего. А потом крикнул мне:

— Пусть пришлют «Ю-87»!

Я тут же связался с люфтваффе, и мне сообщили, что все до одного пикирующие бомбардировщики «Ю-87» задействованы в небе Льежа. Было видно, что герру генералу эта новость пришлась не по вкусу, хотя вида он не подал. Обреченно улыбнувшись, он покачал головой.

— Ладно, рядовой Фляйшман, тогда прибегнем к старому испытанному способу, — произнес Роммель.

Герр генерал отдал приказ пехотинцам СС и вермахта атаковать город. Крендл так пнул меня локтем в бок, что я уже думал, он мне ребра переломает.

— Значит, и нам тоже нужно отправляться к ним? — спросил он.

Крендл в себя не мог прийти от радости, что тоже участвует в войне. Я в ответ лишь пожал плечами.

— Спроси его! Спроси! — принялся нашептывать мне Крендл.

Я рассудил так: если герр генерал надумал бы послать нас к пехотинцам, он бы так и сказал. Крендл, сняв с плеча винтовку, сунул в нее обойму. Герр генерал заметил это, и, сердито поджав губы, покачал головой. — Даже и не думайте!

Я стал передавать Роммелю донесения от командующих подразделениями пехоты. Надо сказать, сведения обнадеживали. Подразделениям СС удалось подавить неприятельскую артиллерию и обратить французов в бегство к участкам с координатами 2100 и 2200. 177-я пехотная рота отрезала путь врагу к отступлению на участке южнее, а 7-я танковая дивизия выдвинула танки «тигр III» на участки с координатами 1500 и 1800. Полтора часа спустя бельгийцы и французы, побросав каски и оружие на берегу Спасье, отошли. А тут, к великой радости герра генерала, прибыла колонна войскового подвоза. Так Роммель сумел на пределе резервов горючего и боеприпасов овладеть Вервье.

Я был рядом с герром генералом, когда бензовозы стали заправлять машины, а служба боепитания — набивать танки снарядами. Вервье выглядел, как и подобает выглядеть зоне боевых действий. Над городом поднимался дым пожарищ, а из развалин конвоиры СС выводили плененных французов и бельгийцев. Напомнил о себе мой «Петрике». Сообщали, что в городе обнаружено довольно-таки странное артиллерийское орудие. И на пушке, и на ящике с боеприпасами, дескать, надписи на английском. Поэтому офицеру вермахта срочно занадобился переводчик. Герр генерал приказал Крендлу доставить меня к орудию.

Орудие представляло собой «Ховитцер» калибра 105 мм, произведенный на заводах Браунинга в Лондоне. Оно стреляло снарядами весом 5,4 кг, и англичане окрестили его «двенадцатифунтовиком». Я по «Петриксу» рассказал обо всем этом герру генералу, а он распорядился связаться с ОКХ в Берлине. ОКХ весьма заинтересовалось находкой, велев мне провести обмеры казенной части, ствола, колес и так далее. Британский орудийный расчет явно не желал говорить со мной, однако стоило бойцам 177-й пехотной роты пригрозить оружием, как те стали словоохотливее. Британский сержант-артиллерист сразу стал обращаться ко мне «сэр» и выложил все касательно скорострельности, дальнобойности и других характеристик орудия. Прибыл наш «Опель Блиц», к нему прицепили доставшуюся нам пушечку, однако у нашего буксира не хватило силенок тащить эту громадину. Британцы не без злорадства наблюдали эту картину, но никто из них не проронил ни слова. Пришлось вызывать полугусеничный тягач, тот без труда поволок трофей в наш тыл. Офицер вермахта через меня стал задавать англичанам вопросы. Сколько всего британских солдат в Бельгии? Сколько и каких единиц оружия у них? Сколько артиллерийских орудий? Как осуществляется войсковой подвоз? Где располагаются армейские склады? Где главные базы снабжения? Либо англичане на самом деле не знали этого, либо не горели желанием выкладывать все вражескому офицеру. Артиллерист попросил меня передать сержанту стать на колени. Тот, выслушав меня, удивился, но приказ выполнил, вопросительно глядя на офицера вермахта, который попросил меня повторить вопросы. Британский сержант вновь принялся нас убеждать, что понятия не имеет ни о чем таком. Откуда ему знать число артиллерийских орудий, дескать, он всего лишь сержант, а не офицер-штабист. Разве что он сам видел, как через Ла-Манш переправили штук 10, может быть, 20 вот таких 105-мм орудий. И добавил, что, скорее всего, они сейчас во Франции, а в Бельгию решено было отправить лишь малочисленный экспедиционный корпус. Тогда офицер вермахта вытащил из кобуры пистолет и сказал:

— Скажи ему, что он лжет.

Я перевел слова офицера. Помню, что Крендл очень нервозно воспринял эту картину. Бойцы 177-й роты один за другим стали отходить подальше, чтобы не присутствовать при этой досадной сцене. После того как британец повторил, что на самом деле ничего больше сказать не может, наш офицер-артиллерист спрятал пистолет в кобуру и бросил остававшимся солдатам 177-й роты:

— Уведите его отсюда!

Крендл оседлал мотоцикл, я уселся в коляску, и какое-то время мы оба молчали. Не рискну утверждать, что подумал Крендл, но лично я жутко боялся, что наш артиллерист возьмет да прикончит этого несчастного британца. Тут я понял, что, дав нам в руки оружие, армия наделила нас и правом применять его на свое усмотрение. Разве мог кто-нибудь помешать нам воспользоваться этим правом?

Такое на войне — дело обычное. Мне уже приходилось видеть раненых, да и убитых тоже, хотя издали.

Но я не был готов к тому, чтобы на моих глазах пристрелили бы пленного англичанина. И испытал огромное облегчение, что этого не произошло. В конце концов Крендл спросил у меня:

— Что это там приключилось с этим пленным?

— Ничего особенного, — стал отнекиваться я, не желая распространяться на эту тему.

Тронувшись с места, Крендл не стал возвращаться в колонну Роммеля. Оказывается, моему водителю приспичило проехаться по только что захваченному Вервье. Я ни слова не сказал — мне, как и Крендлу, страшно хотелось поглазеть на войну. На горящие здания, на вывороченный камень мостовых, на то, как вермахт опустошает брошенные магазины и дома. На углу мы заметили два лежащих трупа. Крендл решил подъехать и посмотреть на них.

Мы долго смотрели на двоих погибших бельгийцев. Один, раскинув руки, лежал на животе, другой навзничь в распахнутой шинели, прижав руку к груди. Вокруг все горело. Повсюду шатались солдаты вермахта, успев где-то здорово заложить за воротник, причем явно на дармовщинку, и во весь голос обсуждая, кто что успел стащить. Проезжали военные грузовики и легковушки, в принципе все здесь выглядело не так уж и необычно, разве что на углу валялись двое погибших бельгийцев. Мы с Крендлом посмотрели друг на друга, но тут же словно по команде отвели взоры. Что мы могли сказать друг другу? Может, благословить усопших? Предать их тела земле? Прикрыть их хотя бы? Перенести тела куда-нибудь отсюда? Мы на самом деле довольно долго глазели на них. Пока позади не раздался голос солдата вермахта.

— Это еще ничего, — заверил он нас. — В трех улицах отсюда их целая куча. Правда, зрелище не для слабонервных — кое у кого и кишки выпущены. Сходите да поглядите сами.

В забинтованных пальцах солдат сжимал сигарету. Боец был без каски и даже без пилотки. Взгляд, полный сарказма.

— А что у тебя с рукой? — поинтересовался Крендл. Мы оба уже собрались услышать рассказ, как и чем его

ранило.

— Это?

Солдат благоговейно, точно священную реликвию, поднял вверх руку.

— Да так, просто обжег о глушитель грузовика. Схватился по дурости. Небось не верите?

Мы не знали, верить или нет. Лично мне вообще этот тип не понравился — ни его манеры, ни то, как он стоял здесь и раскуривал, презрительно глядя на нас. Мне он действовал на нервы.

— Ну, удачи тебе, — пожелал солдату на прощанье Крендл, и мы зашагали к мотоциклу.

Когда мы трогались с места, солдат, показав на дома, выкрикнул:

— В трех улицах отсюда!

Крендл продолжил объезд Вервье, но мы не горели желанием разглядывать погибших бельгийцев. По пути нам попадались еще трупы, но мы не останавливались. На каком-то перекрестке Крендл резко затормозил — мы были вынуждены уступить дорогу четырем гужевым повозкам. Вожжи держали в руках солдаты вермахта, а на повозках вповалку лежали трупы погибших, но уже наших. Мы стояли, неотрывно глядя на лица в предсмертном оскале, застывшие в нелепых позах тела, безжизненные остекленевшие взоры. Солдаты СС, конвоировавшие группу бельгийских пленных, заставили их остановиться и отдать честь скорбному кортежу. Когда колонна проехала, я заметил, как один из бельгийцев, сунув сигарету в рот, собрался закурить, но эсэсовец отвесил ему оплеуху, и сигарета шлепнулась в грязь. Конвоиру показалось этого мало, и он ткнул бельгийца в грудь, и тот повалился на землю. Как это не походило на совсем недавнюю картину — ведь еще сегодня мы с ними смеялись и курили вместе, и никто не воспринимал их как врагов, а теперь вот — пожалуйста. Оказывается, они все же наши враги.

В «Т-6» прозвучал генеральский голос.

— Рядовой Фляйшман, вы уже закончили дела с этим орудием?

Я тут же принялся заверять герра генерала, что закончил, и мне было велено поскорее возвращаться. Крендл домчал меня до танковой колонны, находившейся севернее Вервье.

Поступил приказ направиться в Маршан-Фаман, городок приблизительно в 55 километрах на юго-запад от Вервье, с задачей закрепить за собой захваченную территорию, а затем, повернув на юг, ехать к Нёф-Шато. Я, как полагается, разослал распоряжение по подразделениям и получил подтверждение о получении приказа и готовности выступить. 7-я танковая дивизия и 2-й полк СС «Дас Райх» продолжили наступление на Францию.

Когда мы приблизились к лесному массиву, оттуда с поднятыми руками вышли бельгийцы. С тех пор как солдаты бельгийской армии получили известие о полном и окончательном поражении армии, огня они больше не открывали, предпочитая спокойно сдаваться в плен. Я заметил, что силы полиции СС на грузовиках «Опель Блиц» сразу же вывернулись перед нашей колонной, чтобы забрать пленных.

Роммель отдал распоряжение остановиться, заметив, что дорога углубляется в густой лес. Окинув взором в бинокль чащобу, он стал что-то говорить в ларингофон. Бронеавтомобиль спецназначения, обойдя танк Роммеля, выехал вперед. Дорога сузилась, по ней можно было передвигаться только в один ряд. Когда мы въехали в лес, по бокам стали хлестать толстые ветви сосен, солнце почти скрылось в гуще крон деревьев. Крендл следовал вплотную за танком герра генерала.

Скорость передвижения колонны не превышала 30 км/ч, а следовавшая в голове колонны бронемашина то и дело вертела башней в поисках затаившегося среди деревьев неприятеля. Мы с Крендлом, едва не задыхаясь в дыму выхлопных газов генеральского танка, полушутливо призывали ураганный ветер разогнать бензиновый смрад. И ржали до упаду, будто мальчишки. Судя по компасу, мы двигались в южном направлении, и тут слева от дороги вдруг появился обрыв. Поросший вековыми соснами придорожный склон справа от нас круто поднимался вверх. Мы хохотали и хохотали, как вдруг со стороны подъема справа от дороги прогремел орудийный выстрел. Долю секунды спустя чуть позади бронеавтомобиля и чуть впереди генеральского танка разорвался снаряд. И генеральский танк, и бронеавтомобиль тут же остановились. Я все еще, будто зачарованный, продолжал смотреть туда, где только что прогремел взрыв, как боковым зрением заметил несущийся прямо на нас танк. Рванув Крендла на себя, я потащил его за собой, и мы, перевалившись через коляску, рухнули на обочину. Тем временем танк «тигр IV» на полном ходу врезался в брошенный нами мотоцикл и, припечатав его к тылу генеральского «Железного Коня», согнул в виде символа победы — «V», замер на месте.

Тут уж нам с Крендлом было не до смеха.

Бронемашина, повернув башню на восток, стала прочесывать лес из крупнокалиберных пулеметов. Герр генерал тоже повернул башню своего танка в том же направлении, но я — то знал, что командующий зазря боекомплект истощать не станет, паля по невидимым мишеням. Тут раздался еще один взрыв, окатив нас землей. До меня донесся голос герра генерала из нашей многострадальной «Т-6», так и остававшейся в погибшем мотоцикле.

— Светлячок-1! Светлячок-1! Где вы?

Я был перепуган настолько, что даже не мог подойти к рации и ответить.

— Светлячок-1! Ответьте! Где вы? — повторил генеральский голос.

Несколько секунд спустя распахнулась крышка верхнего люка, и Роммель окинул взором наш покореженный мотоцикл. Мы энергично замахали ему. Заметив нас, генерал кивнул и снова исчез в башне. Я понял, что ничего срочного от меня не требовалось, он всего лишь желал убедиться, что ни Крендл, ни я не пострадали.

К этому времени отряд СС уже успел атаковать расчет бельгийского орудия, из засады открывшего огонь по нашей колонне. Вскоре они с победой вернулись. Герр генерал снова показался на башне, окинул взором сначала мотоцикл, потом нас, пытавшихся вытащить рации из помятой коляски, и едва удержался от улыбки.

— Ну, как вы? — осведомился герр генерал.

Мы доложили, что, мол, все в порядке, не ранены.

— Давайте, забирайтесь пока на танк, а потом, когда выедем на нормальную дорогу, я постараюсь раздобыть для вас новый мотоцикл.

Мы с Крендлом вскарабкались на броню и устроились за башней, глядя, как «тигр IV» спихнул с дороги бренные останки мотоцикла. Колонна двинулась дальше.

Ехать на броне оказалось не таким уж и легким делом. Стоило танку резко затормозить или, наоборот, резко взять с места, как мы скользили по металлу. Чтобы удержаться, требовалось мастерство акробата. Крендлу было легче — он обеими руками держался за поручни. Я же такой возможности не имел, поскольку руки у меня были заняты рациями. Крендл, пару раз взглянув на меня, усмехнулся.

— Знаешь, а ты сейчас мне очень напоминаешь мишень, — изрек он.

— Я? Это как раз ты ее напоминаешь!

— Нет, Кагер, ты не прав. Одни твои уши чего стоят — будешь стрелять по ним — ни за что не промахнешься.

— А ты зато неповоротливый.

— Пусть я неповоротливый, но не тупица.

— Да пошел ты к дьяволу!

— Я не против сходить к нему. Но дьявол тут же отправит меня к тебе!

И мы опять расхохотались.

Выбравшись из лесу, мы имели возможность увидеть почти все сразу сухопутные войска Германии. Группа армий под командованием фон Рунштедта сумела пробить несколько проходов на этот участок территории, и перед нами были танки, повозки, грузовики, тягачи с прицепами, артиллерийские орудия и солдаты. Мое внимание привлекли три прицепа. Они представляли собой закрытые наглухо и снабженные множеством антенн металлические коробки на колесах. Я так увлекся разглядыванием их, что даже не сразу понял, что герр генерал, высунувшись из люка, обращается ко мне. А поняв, принялся извиняться. Он, заметив, куда я уставился, сказал:

— Слезай и сходи посмотри на них поближе. Осторожно положив рации на броню, я спустился на

землю и тут же побежал к прицепам, как ребенок, которому не терпится вытащить из-под рождественской елки долгожданный подарок. Внутри металлической коробки места почти не было, разве что для крохотного вращающегося стульчика. Все пространство занимали блоки радиоаппаратуры, провода и тому подобное. В передвижной радиостанции я увидел офицера связи ваффен-СС с кружкой кофе в руке.

— Вот это здорово! — вырвалось у меня.

Жестом офицер пригласил меня внутрь. Усевшись на вертящемся стуле, я почувствовал себя императором на троне. Почти все оборудование здесь мы изучали в радиошколе, но было кое-что, чего раньше видеть не приходилось.

— Из какого подразделения? — спросил офицер. Вероятно, с моей стороны было верхом неприличия

буркнуть ему, даже не взглянув на него:

— 7-я танковая, 2-й полк СС «Дас Райх».

— А у вас таких нет? — поинтересовался он. По-моему, я ответил ему, что ничего подобного раньше

и в глаза не видел.

— А у нас их целых три, — сообщил офицер ваффен-СС. — Можете забрать одну, если твой командующий не будет против и подпишет нужные бумажки.

Я вновь проявил непочтительность, чуть ли не на ходу бросив ему в ответ что-то вроде «обождите, я сейчас». И со всех ног бросился к герру генералу. Мне хотелось позвать его, завопить во всю глотку, но каким-то чудом сдержался.

Герр генерал был занят беседой с генералом фон Рунштедтом. На «Опеле Блиц» доставили столы, на них разложили карты, и оба командующих обсуждали ход кампании.

Я какое-то время стоял, пытаясь уловить подходящий момент, чтобы обратиться с Роммелю. Он заметил, что я переминаюсь с ноги на ногу, и спросил:

— Что с тобой, рядовой? Вид у тебя, надо сказать, ошалелый. В чем дело?

Фон Рунштедт взглянул на меня, как на досадное домашнее животное. Я доложил герру генералу, что, дескать, ваффен-СС могут поделиться с нами целой передвижной радиостанцией, если, конечно, вы не будете против подписать необходимое распоряжение. Роммель, обойдя стол, встал рядом с Рунштедтом и снова углубился в карту.

— Приноси бумаги, я подпишу, — бросил он мне, даже не подняв взора.

Надо сказать, этот офицер ваффен-СС проявил ангельское терпение. Он направил меня в службу снабжения, там мне вручили несколько бланков, которые необходимо было заполнить и отдать на подпись герру генералу. Я мигом вернулся к командующему, Роммель подмахнул документы, ни на секунду не прервав разговора с фон Рунштедтом, и я снова помчался в службу снабжения.

Вместе с радиостанцией мне была передана целая кипа инструкций по эксплуатации. Передвижная радиостанция официально называлась «Kommunikationsanhanger» («прицеп связи»), или сокращенно КА. Она представляла собой выкрашенную в серый цвет металлическую коробку габаритами 4 метра в длину, 2 с половиной в ширину и 2,1 м высотой. Окошек не было, зато в стенах по обеим сторонам имелись вентиляционные щели. Небольшой электрогенератор обеспечивал установку питанием, а персонал — освещением. Ниже имперского креста красовался номер — 338. Отныне моим позывным стал «SS КА 338», и все части и подразделения наших вооруженных сил в Бельгии и Франции будут обращаться ко мне именно так. Разумеется, за исключением герра генерала, заявившего, что новый позывной «уж больно длинноват». Поэтому он оставлял за собой право пользования прежним моим позывным, а именно: Светлячок-1. В тех же случаях, если я не отзывался сразу, позывной менялся на Дурачок. Тут уж я непременно отзовусь, рассчитывал герр генерал и не ошибся.

Крендла произвели в водители «Опель Блица», таскавшего наш прицеп. Я протянул провод связи между кабиной Крендла и прицепом. Мы с Фрицем поздравили друг друга по поводу столь солидного улучшения условий работы. Куда безопаснее, чем носиться на мотоцикле.

Внутри прицепа по стенам были развешаны карты. Мне предстояло двигаться сразу же за головными частями, непрерывно поддерживая связь с танкистами. Имелась возможность одновременно связываться с танкистами, с люфтваффе, артиллерийскими частями, пехотинцами, мотопехотинцами и вообще со всеми действовавшими по соседству частями и подразделениями. Теперь генеральские корректировщики смогут тут же докладывать о результатах наблюдений и запрашивать все необходимые сведения. Радиокомплекс позволял вести радиообмен сразу с несколькими объектами и руководить операциями непосредственно из прицепа. Надумает герр генерал распорядиться о проведении, к примеру, артподготовки — пожалуйте, вам связь!

Крендл на новеньком «Опель Блице» вмиг доставил меня к командующему. Фон Рунштедт успел отбыть, а герр генерал с весьма решительным видом постукивал пальцем по карте.

— Передай общий сбор войск, — проговорил он. — Мы идем на запад, на Филипвиль.

Я не мог понять, отчего герр генерал вдруг решил изменить направление главного удара с южного на западное. Вместо наступления на Нёфшато, как было запланировано, мы теперь поворачивали на запад, чтобы начать продвижение вдоль границы с Францией. После того как мы выступили, я сменил открытые частоты, чтобы пройтись по неприятельским. По-фламандски я понимал не так уж чтобы очень, но фразу «Franse lichte bommenwerpers» я все же понял. Речь шла о французских легких бомбардировщиках.

Я тут же передал это герру генералу, и он распорядился связаться с командующим силами люфтваффе в Маастрихте. Оттуда меня проинформировали о бельгийском аэродроме в Динане, городке юго-западнее направления нашего главного удара на Филипвиль. Пройдясь по частотам люфтваффе, я попытался прощупать радиообмен противника. И нашел кое-что любопытное: пилот говорил по-фламандски. Следовательно, бельгийские летчики пилотировали французские истребители. Я немедленно доложил их координаты, которые понял из радиообмена, Роммелю. Однако поднять в воздух наши самолеты в Маастрихте не представлялось возможным, и герр генерал приказал поднять в небо орудия спецбронемашин и полугусеничных вездеходов. Также были переданы указания пехотинцам о том, чтобы все имевшиеся в распоряжении пулеметы MG-34 и MG-38 срочно погрузить на безбортовые кузова «Опель Блицев» и следить за воздушной обстановкой. Герр генерал намеренно рассредоточил все огневые средства противовоздушной обороны с тем, чтобы минимизировать потери, и мы на обычной скорости направились на Филипвиль.

В наушниках раздался взволнованный голос Крендла.

— Кагер! Кагер! Ты видел? Нет, ты должен это видеть!

— Что я там должен видеть? — недоумевал я.

Но вскоре понял что. Вдруг до меня донеслось тарахтенье наших пулеметов и почти одновременно гул авиадвигателей. Потом тяжело ухнули разрывы бомб.

— Одного подбили! — торжествующе завопил Крендл. — И еще одного!

В этот момент где-то совсем рядом раздался взрыв, и мой прицеп крепко тряхнуло. Даже искры из передатчиков посыпались.

— Как ты там? Жив? — обеспокоенно спросил Крендл пару мгновений спустя.

— Да, жив, жив! А что случилось?

Слышать-то я слышал, но надо было и видеть. Меня даже задело за живое, что я сижу в своей консервной банке и не вижу боя.

— Только ты мне пообещай одну вещь, — попросил Крендл.

— Что за вопрос? Обещаю!

— Когда все утихнет, — продолжал он, — дойди до меня и помоги отыскать мои яйца!

И расхохотался в микрофон.

Обстрел длился минут 10, может, четверть часа. Потом Крендл остановил «Опель Блиц». Я распахнул дверцу прицепа и увидел блаженно улыбавшегося Крендла. Выйдя из прицепа, я увидел семь или восемь подбитых французских самолетов-штурмовиков. Это были относительно небольшие машины, выкрашенные в матово-зеленый цвет, одномоторные. Обломки их пылали ярко-оранжевым пламенем, а в воздух поднимались черные клубы густого дыма. Тут я заметил, что один из самолетов при падении врезался в полугусеничный вездеход СС. Все сидевшие в нем солдаты погибли на месте.

Потащив меня за рукав, Крендл показал мне правый бок моего прицепа. Он был весь черный от копоти. Неведомая исполинская сила вдавила стенку передвижной радиостанции внутрь. Подтолкнув меня к ней так, чтобы я стоял на фоне номера и креста, он стал вытаскивать фотоаппарат. Я, заняв дурашливую позу, позволил своему другу увековечить меня на фоне пострадавшего от разрыва бомбы радиоприцепа.

Тут к нам подбежал какой-то офицер ваффен-СС и стал разоряться: дескать, мы ведем себя неподобающим образом и крайне неуважительно в отношении только что погибших боевых товарищей. Честно говоря, мы просто позабыли об этом. Откуда-то появился автомобиль санитарной роты, и санитары стали вытаскивать из-под обломков полугусеничного вездехода останки погибших. Герр генерал стоял неподалеку, скомкав пилотку в руках. Похоронная команда вырыла шесть могил, а гробовщики стали заколачивать гробы и прибивать к ним имперские кресты. Крендл указал на груженный досками грузовик. Оказывается, он постоянно ездил с нами именно для таких печальных оказий.

Помню, как товарищи пытались утешить одного солдата СС. Крендл пояснил:

— У него там погиб брат.

Солдат обезумел от постигшего его горя. Какое-то время он рыдал, потом вдруг бросился к обгорелому вездеходу и изо всех сил принялся молотить по нему каской. Герр генерал в этот момент предпочел уйти. Я было подумал, что собрался утешить солдата СС, однако Роммель предпочел оставить его наедине со своим несчастьем. И тут мне пришла в голову мысль: интересно, а как бы я прореагировал на гибель кого-нибудь из своих братьев, которые служат в Польше? Тогда, в 1940-м, они еще были живы, погибли они позже. Оба.

Глава 3. От Филипвиля до Сен-Юбера

За упокой душ шести бойцов СС капеллан отслужил службу, мы, стоя по стойке «смирно», выслушали проповедь. Герр генерал, шагая взад и вперед, поглядывал на небо. Может, его интересовали метеоусловия, а может, он просто пытался таким образом побороть волнение. Тела погибших предали земле, а свежие могилы сфотографировали. Таков суровый обычай континентальных армий. Мы хоронили погибших товарищей на месте гибели, обозначив на карте место захоронения, которое потом сообщали близким. Британцы и американцы, в отличие от нас, забирали с собой тела убитых, что, на наш взгляд, было куда гуманнее и уважительнее к памяти павших.

По завершении церковной службы брат погибшего бойца устремил взор в сторону Франции. Вытянув руки, он сжал их в кулаки, а потом выпятил грудь, из которой вырвался не то стон, не то атавистический, варварский рык, обращенный к врагу. Я тихо подтолкнул Крендла к нашему «Опель Блицу». Бестактно было бы стоять и лицезреть чужое горе и отчаяние.

Тут нас едва не переехал мотоциклист. Какой-то обер-шарфюрер СС крикнул:

— Черт бы тебя побрал, Кагер! Немедленно в прицеп! Генерал никак не может дозваться тебя!

Я тут же бросился в передвижную радиостанцию и принялся вызывать Железного коня. Герр генерал был весьма недоволен моим отсутствием на боевом посту.

— Вы что, сдурели, рядовой?! — рявкнул он. — Ваша святая обязанность сидеть у рации. Если не получается, тогда найдем вам замену!

Роммелю срочно потребовалась связь с разведкой люфтваффе для выяснения всех вопросов нашего продвижения на Филипвиль. Наши дислоцированные в Маастрихте самолеты до сих пор проводили атаки аэродромов Динана. А воздушная разведка сообщала о передвижениях сил неприятеля в районе Филипвиля. Больше всего герра генерала интересовали мосты через северный приток Мааса, как раз между Филипвилем и Динаном. Самолеты-разведчики доложили, что мосты в исправном состоянии и что никакой активности противника вблизи их не наблюдается.

Наша колонна направилась на запад, был объявлен запрет на радиообмен, если не считать кратких сообщений касательно вопросов войскового подвоза. В наушниках раздался голос Крендла:

— У меня брат в Польше, — решил доложить он.

Я ответил ему, что у меня, дескать, там двое братьев.

— Ты его видел?

Я не понял, кого мой товарищ имеет в виду: то ли кого-нибудь из моих братьев, то ли брата погибшего сегодня солдата СС. Разумеется, его я видел! Все его видели! И вообще, у меня нет желания больше распространяться на эту тему. Но Крендл продолжал:

— Тебе не кажется, что у него шарики за ролики заехали? Как ты считаешь, у него это пройдет?

У меня язык не поворачивался снова обсуждать эту тему. Меня не покидало суеверное чувство, что, заговори я сейчас об этом, и вскоре это коснется напрямую и меня, и моей семьи. Не солдатское дело чесать языком по поводу чьей-то гибели на поле боя. На глазах у этого бедняги погиб родной брат. Какое у нас право обсуждать, свихнулся он или нет?

— Лучше скажи, куда мы сейчас направляемся? — поинтересовался я, решив сменить тему разговора. Компас-то у меня был, я и без Крендла знал куда. Фриц назвал мне направление и больше к теме павшего солдата СС не возвращался.

К вечеру герр генерал остановил колонну у предмостного укрепления. Распахнув дверцу прицепа, я разузнал об обстановке у проходивших мимо солдат. Полевая кухня расположилась в двух шагах от прицепа, и там царило оживление, помню, до меня даже доносилось звяканье котелков и говор выстроившихся за едой солдат.

В металлическую дверцу прицепа раздался стук — лейтенант вермахта пожаловал с котелком в руке.

— Здорово у тебя здесь, — оценил он. — А что это у тебя? — поинтересовался он, обведя рукой оборудование. — Это и есть «ДКБ-200»? — спросил он, ткнув пальцем в один из блоков.

Я сказал, что да, мол, вы не ошиблись. Лейтенант уважительно провел рукой по металлической поверхности радиооборудования.

— Вам знакомо это оборудование, герр лейтенант?

— Да, — ответил тот.

Офицер представился как Феликс Буренхауэр. Перед тем как его призвали в вермахт, он работал заместителем начальника отдела на радиостанции «Дойчландфунк» в Берлине. Вот это да! Вначале даже смутившись, я тут же понял, что знакомство с таким человеком может оказаться весьма полезным для меня после войны. Я сразу же представил, как работаю на берлинском радио «Дойчландфунк» и постоянно вижу артистов, музыкантов, политиков. Именно об этом я мечтал!

— Все это, конечно, очень интересно, но меня в такие прицепы не заманишь, — с улыбкой сказал лейтенант Буренхауэр.

Я не понял, что он имеет в виду.

— А почему, герр лейтенант?

— Да потому что ты в нем — всегда мишень для противника.

Уже дважды за короткое время меня сравнили с мишенью. Первым об этом заявил Крендл, когда мы тряслись на корме генеральского танка. А тут еще и этот лейтенант! Меня аж передернуло.

— Первейшее правило войны, — продолжал лейтенант Буренхауэр, — лишить противника средств связи. А твой прицеп весь утыкан антеннами, так что даже самый глупый артиллерист вмиг сообразит, что это такое. И пальнет по нему снарядом, — по-прежнему с милой улыбкой заключил офицер.

Сначала мне показалось, что он шутит, но, поняв, что лейтенант говорит вполне серьезно, я расстроился еще больше.

Тут в дверях появился Крендл, тоже с котелком в руке, и неуклюже попытался встать перед офицером по стойке «смирно». Буренхауэр, разглядев у Крендла на рукаве нашивку транспортного подразделения, спросил:

— Не ты таскаешь за собой эту мишень? Крендл непонимающе уставился на лейтенанта.

— Виноват, но...

— Я говорю твоему другу, — сказал офицер, — что, дескать, прицепчик этот — превосходная цель для врага.

Отправив кусок жареного мяса на вилке в рот, Крендл благодушно закивал.

— Помнишь, что я тебе говорил позавчера? — прожевывая, спросил он.

— А вы что, собираетесь вернуться на «Дойчландфунк» после войны? — спросил я.

Лейтенант понял, что я не прочь найти себе работенку.

— Даже и не знаю, — ответил он. — В Париже, когда он будет наш, на радио будет работы невпроворот.

В Париже! Боже мой! По-видимому, все мои мысли были написаны у меня на лице, стоило мне услышать о Париже.

— И вам наверняка ведь понадобятся сотрудники?

— Понадобятся! — ответил Буренхауэр. — Так что разыщешь меня в Париже, если доживешь.

И снова улыбнулся. У Крендла тоже был рот до ушей. Вот только мне было не до улыбок. Лейтенант ушел, а Крендл стоял у входа в прицеп, уплетая обед.

— Знаешь, — с полным ртом заговорил мой водитель, — ты взял бы да написал по бокам этого чертового прицепа «Стреляйте в меня!».

Эта фраза взбесила меня.

— Но если меня укокошат, то и тебя вместе со мной.

— Не укокошат, если я вовремя тормозну и сделаю ноги.

— В СС делать ноги не принято. Ты что, забыл, что нам говорили в учебке?

— Как же! Еще как принято — жить-то всем хочется, — опроверг он мои доводы.

Минуту или две он молча жевал, потом продолжал:

— Наверное, надо было сказать об этом тем беднягам на вездеходе.

Я решил промолчать и, прихватив рацию, отправился к кухне получать обед. Там я хоть и оказался в толпе других, все же чувствовал себя одиноко. Странное это было чувство — ты в толпе и в то же время один как перст. Только я с котелком устроился поудобнее поддеревом, как шарфюрер приказал мне срочно явиться в командирскую палатку. Я так и отправился с котелком в руках, доедая на ходу.

Роммель сидел за небольшим столиком, явно сочиняя какое-то послание. Когда я вошел, он поднял голову.

— Присаживайся, — пригласил он.

Я доедал жаркое, а герр генерал дописывал письмо. Дописав, он запечатал его и положил в стопку других.

— Ну, что? Не слишком ли много оборудования в этом твоем «КА 338»? — осведомился он.

Честно говоря, я не понял сути вопроса.

— Успех кампании, — продолжил герр генерал, — в огромной степени зависит от объема поступаемых сведений. А они должны поступать беспрерывно. Я не смогу управлять войсками, не имея необходимых сведений и данных от разведчиков. И если я тебя вызываю по рации, ты должен тут же отвечать. То есть всегда быть под рукой. Ясно?

— Так точно, герр генерал!

— Попытайся представить себе, что может случиться, если ты не на своем посту.

Сказав это, герр генерал взялся за составление другого письма.

— Виноват, герр генерал, вы хотите узнать, чем я занимаюсь, если я не на своем посту?

Не отрывая взора от листка бумаги, он точь-в-точь как школьный учитель повторил:

— Ты в состоянии представить себе, что может произойти, если ты окажешься не на месте?

Помню, что я тогда разнервничался не на шутку.

— Донесения поступят не вовремя.

— Правильно. Что еще?

— Я не выполню возложенную на меня задачу.

— А еще?

Больше мне ничего не приходило в голову. Я сидел перед герром генералом, тупо созерцая свой опустевший котелок.

— Люди погибнут, — негромко произнес генерал Роммель. — Если ты окажешься не на своем боевом посту, нужные сведения не дойдут до адресата, и это повлечет за собой гибель людей.

Он взял стопку писем, штук пять-шесть.

— Неужели мне следует написать вот их родителям, что их сыновья погибли потому, что кто-то вовремя не оказался на своем месте — некий разгильдяй-радист, к примеру? Оттого, что вместе со своим водителем он в нужный момент шлялся неизвестно где.

В этот момент герр генерал выразительно потряс пачкой писем. Я не сразу понял, что это были за письма, хотя знал, что командование в случае гибели солдата посылало его родителям соответствующее извещение. Так, значит, герр генерал лично отписал родителям тех самых ребят, что сидели в вездеходе, в который врезался сбитый французский самолет!

— Герр генерал, вы имеете в виду, что...

— Нет, нет, — перебил меня Роммель, — за них ты, Кагер, ответственности не несешь. Пока. Но ты всегда должен оставаться на своем посту. Постоянно. И никаких других вариантов. И никаких отговорок. Уяснил?

— Так точно, герр генерал!

— А теперь иди поспи, — велел он. — На рассвете я намерен наступать на Филипвиль.

Потом, черкнув еще пару строк, подытожил:

— Ну, вот и все. Я поднялся.

— Доброй ночи, герр генерал.

Уже откидывая полог палатки, я услышал вслед себе:

— Доброй ночи, разгильдяй.

Злости в словах генерала не было. Разве что снисходительность.

На рассвете герр генерал, стоя у своего «Железного коня», в бинокль разглядывал Филипвиль. Я, сидя у «Фернхёрера» и «Петрикса», собирал сведения от пилотов-разведчиков люфтваффе — все в один голос докладывали: в районе Филипвиля передвижений сил неприятеля не замечено. Герр генерал долго-долго глядел в пространство, а потом сказал:

— Вот что, рядовой, передай-ка моим 10,2-см, чтобы они шарахнули залп из 6 снарядов.

— Будут точные координаты, герр генерал?

— Будут, рядовой, будут — Филипвиль.

Тут же, связавшись с батареей 10,2-см орудий, я передал им приказ Роммеля. Попадания пришлись в центр городка и вызвали пожары. Из Филипвиля по-прежнему никакой реакции противника не последовало, как и ответного огня.

— Рядовой, отправляйся-ка туда вместе с саперами. Поглядите, что там и как.

— В Филипвиль? — глуповато спросил я.

Опустив бинокль, герр генерал с нескрываемым раздражением посмотрел на меня и рявкнул:

— Рядовой, да оторвите, наконец, задницу от стула!

Но почему я? Разумеется, подобного вопроса я задать не мог. И все-таки — что мне там делать? Кем я был, чтобы возглавить группу разведки, отправляемую в занятый неприятелем город? Может, он решил использовать меня в качестве приманки? Враг набросится на нас и тем самым обнаружит себя. Нет, такое на герра генерала не похоже. Но в чем я провинился перед ним? И вдруг мне все стало понятно — Крендл и Буренхауэр были правы — я ведь мишень! И как это я запамятовал?

Взвалив на спину «Петрике», я предупредил герра генерала, что буду пользоваться диапазонами 11 и 12. Мы всегда работали на них, входя в боевое соприкосновение с противником. Дело в том, что французы и бельгийцы обычно использовали диапазоны с 8-го до 10-й. Я передал приказ генерала саперам, и унтерфюреры разбили подразделение на 6 групп по 24 человека. Я следовал в составе 1-й группы.

Осторожно, точно кошки, выслеживающие добычу, мы с оружием наготове крались в Филипвиль. От волнения я даже позабыл о рации на спине. Помню, как по мере приближения городские дома становились все больше, помню ощущение, что из каждого окна в тебя в любую минуту могут выстрелить. Пробираясь мимо крестьянских ферм, мы настороженно заглядывали в распахнутые двери амбаров. Никого. Все фермы были покинуты их владельцами. Двигаясь по обеим сторонам главной дороги, ведущей в Филипвиль, мы вошли в город. С телеграфного столба свисала огромная белая простыня, ветер хлопал ставнями городских домов, а вокруг ни души. Лишь белый флаг — сигнал капитуляции. По диапазону 11 я передал герру генералу об обстановке. Он велел осмотреть дома.

Крендл, еще трое саперов СС и я вошли в дом — вернее, в гражданский объект. Все ящики столов и комодов были выдвинуты, двери помещений стояли нараспашку. На полу я заметил раскрытые саквояжи и чемоданы. Было видно, что люди покидали жилище в спешке, прихватив с собой лишь самое необходимое. Стащив с головы каску, Крендл напялил цилиндр, обнаруженный им в одном из платяных шкафов. Кое у кого из наших это вызвало смех, а вот шарфюрер взбеленился.

— Положите туда, где взяли! — рыкнул он на Крендла. Но тот ни в какую.

— Нет, разве вы имеете право приказывать аристократу? — шутя, спросил он, для пущей убедительности тыча пальцем в цилиндр — непременный знак принадлежности к правящему классу.

Однако шарфюрер не был расположен к шуткам.

— Не смешно, — отрезал он. — Положите его на место. Это — чужая вещь, и не прикасайтесь здесь ни к чему.

Шарфюрер, безусловно, был прав. Нечего зариться на чужое имущество в незнакомом доме и в чужой стране. Крендл повиновался. Осмотрев еще парочку домов, мы вместе с саперами собрались на улице.

Все группы сообщали одно и то же — Филипвиль пуст. Я по «Петриксу» связался с герром генералом и доложил ему об этом. Он приказал дожидаться подхода остальных. Уже вскоре 7-я танковая дивизия вошла в Филипвиль, за ней последовал вермахт. Не успели мы оглянуться, как все городские улицы были полны техники и солдат. Город перешел в наши руки без единого выстрела.

Герр генерал велел мне возвращаться в прицеп, там я слышал, как фон Рунштедт говорил по радио с Неф-Шато. Французы ожидали, что мы перейдем границу возле Бульона, и направлялись на север помешать нашим войскам.

Фон Рунштедт отдавал приказ 47-й дивизии вермахта оказать поддержку его силам на позициях восточнее Арлона. Армия фон Рунштедта хоть и оказалась в сложной ситуации, но особой угрозы для нее не было. Я настроил радиостанцию на получение донесений с севера, и выяснилось, что фон Манштейн до сих пор сидит взаперти у Льежа. И я понял, почему тогда фон Роммель так многозначительно постукивал пальцем по карте, а потом решил наступать на Вервье. Он опасался контрудара французов в районе Неф-Шато, расчеты его оказались верны, и он не попался в расставленные неприятелем силки. Пока фон Манштейн вел бои на севере, а фон Рунштедт на юге, я спокойно сидел в своем прицепе и слушал донесения оттуда. Помню, что я еще тогда подумал, как мне повезло, что я оказался при Роммеле, — уж он знал толк, как проводить кампании. Я услышал голос герра генерала.

— Что там сообщают из Шимэ?

Пролистав стопку донесений разведки, я нашел нужное.

Люфтваффе сообщали о 10—12 «Н-39» при поддержке 2500 французских пехотинцев и о том, что в их распоряжении около двух десятков 12-см орудий. Сообщалось и о со-средоточении значительного числа минометов и противотанковых орудий на указанном участке. Герру генералу внушали опасения танки «Н-39» «гочкисс» и 12-см пушки. В радиограмме командующим частями 7-й танковой он предупредил их, что, если неприятель с умом воспользуется имевшимися в его распоряжении силами, он может доставить нам массу неприятностей.

— Рядовой Фляйшман! Что находится между У. Э. М.? Черт возьми, что он имеет в виду под пресловутым У. Э. М.? Неужели мы этого не проходили в учебке? Или проходили, но я забыл?

— Виноват, герр генерал, но что такое У. Э. М.? — задал я вопрос, рискуя вновь услышать, что у меня в голове мякина. Однако герр генерал был само спокойствие.

— Вот что, рядовой, выясните, а потом доложите мне.

Ничего себе — «выясните!» Будто мы тут в прятки играем! Что я должен выяснять? Я еще раз проглядел все поступившие донесения, но так и не мог понять, что от меня требовалось. По-видимому, когда я вызвал герра генерала, мой голос говорил сам за себя, потому что Роммель проявил удивительное терпение. Он потребовал от меня прислать вестового, я организовал его поездку на мотоцикле. Не прошло и нескольких минут, как в дверь прицепа постучали.

Это вернулся вестовой, солдат вермахта.

— Герр генерал желает знать обстановку между Уазой, Эной и Маасом в районе Шарлевиля.

Так вот оно что! Всего-навсего, первые буквы названий рек. Ну, теперь мне все стало ясно.

У меня перехватило дыхание, стоило мне отыскать на карте Шарлевиль. Здесь, в Филипвиле, мы находились менее чем в 2 км от французской границы. В пятидесяти с небольшим километрах южнее лежал Шарлевиль. Разведка люфтваффе сообщала об интенсивном сосредоточении сил неприятеля в районе Шарлевиля — более 25 танков «Н-39», примерно полсотни 12-см артиллерийских орудий, большое количество минометов и противотанковых орудий. Так вот почему Филипвиль решили сдать без боя. Французы рассчитывали, что мы ринемся через незащищенный участок границы и тут же угодим им в пасть у Шарлевиля.

Но герру генералу явно не грозило угодить в ловушку. Он повернул колонну на юго-восток и перешел в наступление на Шимэ. Никогда не забуду духоту в прицепе в то утро. Я просто жарился в этой железной коробке, как в печке. Уже ближе к полудню до меня донеслись глухие удары, а потом Крендл резко тормознул, и я через переговорное устройство услышал, как он вопит:

— Кагер! Да вылезай ты из своего ящика!

Вокруг рвались артиллерийские снаряды. В правой стенке прицепа осколком шрапнели вырвало приличный кусок. Схватив винтовку, я тут же распахнул дверцу и бросился на землю — тут, наверное, любой чемпион по прыжкам в воду снял бы передо мной шляпу. Шлепнувшись на острые камни, я охнул от боли.

Осмотревшись, я увидел, как наши танки, полугусеничные вездеходы, бронемашины бросились врассыпную. Солдаты СС и вермахта спешно занимали позиции для круговой обороны. Мне тоже следовало не мешкать, если я не хотел оказаться под перекрестным огнем.

Я принялся звать Крендла и увидел, как прямо на меня мчится какой-то роттенфюрер[4]. Схватив меня за френч, он без слов оттащил меня метра на четыре в безопасное место за полугусеничным вездеходом. Парень был здоровый и на вид мрачный. Из тех, кто не способен на улыбки.

— Куда тебя ранило? — деловито осведомился он. Ранило? Меня вроде не ранило. Я объяснил ему, что

крепко ударился пузом, вываливаясь из прицепа.

— Такты не ранен? — недоверчиво переспросил он. Я ответил, что у меня ни царапины.

Вокруг нас трещали выстрелы. Французы и бельгийцы с трех сторон атаковали нас из лесополосы. Нас обстреливала вражеская артиллерия, да наши недурно палили в ответ, и среди всего этого кошмара этот боец спрашивает меня:

— А если не ранен, чего тогда вопить как резаный? Я, понимаешь, рискую жизнью, а он здесь...

— Да я не вопил, — оправдывался я, — а только хотел позвать своего водителя!

Эта ситуация взбесила меня.

— А для чего ты его звал? Чтобы и он рискнул ради спасения тебя?

Сейчас мне этот обмен мнениями в гуще боя представляется ни больше ни меньше, как бредом сумасшедшего. Роттенфюрер тяжко вздохнул и покачал головой.

— У вас, чертовы связисты, только ваши рации в голове, а из винтовки, поди, и стрелять не умеете!

Снова сокрушенно покачав головой, он привалился к гусенице вездехода и открыл огонь из винтовки по лесополосе. Я тоже стал палить в гущу листвы деревьев, где мелькали вспышки выстрелов. И тут я, заметив вспышку посильнее, потянул роттенфюрера на землю. И не зря, как оказалось, — в следующую секунду в двух шагах от нас рвануло, и на нас посыпалась земля, осколки и всякая дрянь. Я не сомневался, что, помедли я, и нас обоих изрешетило бы осколками. У роттенфюрера от моей прыти глаза на лоб полезли. Он обвел взором забрызганный грязью вездеход.

— Вы, чертова пехота, поменьше орите на связистов, а больше следите за вражеской артиллерией! — рявкнул я.

Роттенфюрер только рот раскрыл от удивления. А потом улыбнулся. Оказывается, он все же умел улыбаться.

— Верно говоришь, — ответил он, дружески хлопнув меня по каске.

Проворные бронемашины быстро добрались до лесополосы, и минут десять спустя герр генерал уже контролировал и северный и южный фланги. Теперь враг вел интенсивный обстрел только с запада, подбив три или четыре наших танка и пять-шесть грузовиков и вездеходов. Несмотря на стрельбу и разрывы снарядов, голос герра генерала звучал через громкоговорители радиоприцепа разборчиво. Я уже собрался ползти обратно, но роттенфюрер не пустил.

— Куда это ты?

— Я должен ответить герру генералу. Кивнув, он заметил:

— Надо будет прикрыть тебя.

Присев на корточки, он открыл огонь и не прекращал его, пока я не добрался до своего хозяйства. Оказавшись внутри, я на самом деле почувствовал себя мишенью. Нажав клавишу приема, я ответил Роммелю. Ему не понравилось, что меня вновь не дозовешься. Он приказал 88-й батарее обстрелять лесополосу, а мне велел связаться с люфтваффе, чтобы их «Ме-109» как следует прочесали ее. Люфтваффе ничего не имели против, но, поскольку дислоцированы были в Маастрихте, им требовалось время, чтобы добраться до нас. И это тоже явно не обрадовало герра генерала.

Тут стенку радиоприцепа прошили пули, я ничком грохнулся на пол. Объяснив генералу, что, дескать, попал под обстрел, я попросил у него разрешения покинуть пост.

— Черт бы тебя побрал, Дурачок! — крикнул он. — Да мы все здесь под обстрелом!

Стенку прицепа прошило еще несколькими пулями. Звук был, будто по пустой консервной банке бьют молотком. Я поставил передатчик «Фернхёрер» перед «Т-12, на микрофон положил тяжелую книгу и настроил на ту же частоту, что и у висевшего на спине «Петрикса». «Т-6» установил перед консолью DMR, а DMR настроил на частоту герра генерала. Теперь можно было убраться из прицепа и по «Т-12» отслеживать сообщения от Роммеля — «Фернхёрер» передавал их на мой «Петрике». Роттенфюрер сначала нахмурился, потом поднял брови, видимо, у него был такой способ выражать одобрение.

— Пусть герр генерал хоть под трибунал меня отдает — его дело. Но в этом прицепе я больше не останусь!

Батарея 8,8-см орудий снарядами выстригала поляну среди деревьев. С прибытием истребителей «Ме-109» бой мгновенно завершился. И бельгийцы, и французы вышли из-за деревьев с поднятыми руками, но ни СС, ни вермахт огня не прекращали. Многие из желавших сдаться полегли под пулями, прежде чем наши командиры опомнились и дали приказ не стрелять.

Я тут же связался с ближайшей санитарной ротой, потом с силами полиции СС и вермахта, чтобы те занялись пленными, и затребовал у командиров подразделений подробный отчет о расходе горючего и боеприпасов. Тут через стенки прицепа до меня донесся голос Крендла.

— Кагер, ты только посмотри!

И он начал щелкать на пленку мой битый-перебитый прицеп. Закончив со всем, что полагалось, я вышел и увидел, как трудятся санитары и силы полиции. Подошел роттенфюрер вместе со своими товарищами.

— Вот это он и есть! — тожественно объявил роттенфюрер. — Этот парень спас мне жизнь! Жаль, что вас с нами не было! Мы стреляли-стреляли, а он вдруг как пихнет меня на землю. И тут взрыв! Буквально в нескольких сантиметрах от места, где я стоял.

Тут же начались похлопывания по спине, посыпались похвалы в мой адрес и так далее. Всех добило то, что взрыв произошел в считаных сантиметрах от нас. Меня угощали сигаретами, я и не знал, с какого конца их прикуривать. Но тут же освоил. Слава богу, даже не закашлялся. Роттенфюрер, еще раз тряхнув меня за руку, представился: Рольф Хайзер. Я тоже назвал себя, и тут же появились офицеры — надо было подсчитывать боеприпасы и помочь прицепить орудия к нашим транспортным средствам. Крендл очень внимательно посмотрел на меня.

— Ты что, и правда спас ему жизнь? — спросил он.

Он слышал, что говорил роттенфюрер Хайзер. Я, по-моему, лишь пожал плечами в ответ.

— В таком случае, его матушка тебе по гроб жизни обязана, — подытожил мой водитель. — Если бы не ты, ей пришли бы сразу две похоронки.

И тут до меня дошло, что роттенфюрер Хайзер — брат того самого солдата, который вместе с пятью своими товарищами погиб в вездеходе днем раньше.

Герр генерал приказал мне явиться к нему в танк и принести все поступившие донесения разведки. Я едва успел передать ему целую кипу бумажек, как он принялся искать среди них нужную. Я не знал, что именно ему так понадобилось, но тут Роммель сосредоточился на донесениях, в которых были упомянуты танки «Н-39» под Шимэ и Шарлевилем. Бельгийцы, французы и англичане явно поджидали нас в этом районе. Силы генерала Кейтеля находились севернее Ренлье и просили доставить им дополнительный запас горючего и боеприпасов в Сиври-Ранс. Роммель велел мне связаться с генералом Кейтелем и передать ему от него, чтобы тот продержался еще 6 часов. План герра генерала состоял в том, чтобы перебросить 7-ю танковую и 2-й полк СС «Дас Райх» на юг к Мариембургу с тем, чтобы заставить бельгийцев поверить, что мы собрались нанести удар по узлу автодорог в Кувене. Этот дорожный узел играл особую роль для войскового подвоза бельгийских войск. Им было необходимо удержать его, в противном случае под угрозой оказывался весь южный участок. Герр генерал рассчитывал, что бельгийцы отдадут нам Шимэ и перебросят силы восточнее для обороны Кувена, а французы и англичане направят свои силы севернее Шарлевиля.

Генерал Кейтель согласился с этим планом, и герр генерал двинулся на Мариембург. Примерно полчаса спустя бельгийцы стали действовать в полном соответствии с расчетами Роммеля. Это дало возможность люфтваффе разгромить колонну бельгийских войск на дороге между Шимэ и Дайи, а Кейтелю — без помех наступать на Шимэ.

Французы и англичане двинулись из Шарлевиля на север оборонять Кувиль, однако ввязываться в схватку с ними там в намерения герра генерала не входило. Вместо этого он повернул на восток и в бешеном темпе проследовал до границы с Францией в районе Иержа. Разведка люфтваффе доложила об активности французов и англичан в городах Ревен и Фюме. Силы противника продвигались на север, рассчитывая встретить наших у Монтиньи-сюр-Мёза. Этот город считался главным опорным пунктом для вторжения во Францию. Там располагался аэродром, который мог бы стать промежуточной базой люфтваффе для осуществления снабжения войск. Если Монтиньи-сюр-Мёз будет в наших руках, французы окажутся в незавидном положении.

В районе Иержа противник оказывал слабое сопротивление — французы и англичане отходили к Монтиньи-сюр-Мёзу, готовясь, поднакопив там силенок, дать нам отпор, — они были убеждены, что направление нашего главного удара приходится именно на этот участок. Но герр генерал так и не повернул на Монтиньи-сюр-Мёз. Он продолжал двигаться на восток, миновав Фуаше, и, перемахнув через полоску территории Франции, вновь вернулся в Бельгию. Это привело французское командование в явное замешательство — ведь французы уже отдали на съедение Кейтелю Шимэ.

Согласно данным разведки люфтваффе в районе Фромленна не наблюдалось активного противодействия нам, если не считать участка под Виллерзье у французской границы. Герр генерал двинулся на этот городок, и большинство личного состава 7-й танковой и 2-го полка СС «Дас Райх» ничуть не меньше французов изумились хитроумному замыслу Роммеля. Я был в курсе упомянутого замысла, поскольку все донесения проходили через меня. Герр генерал пустил наступление вспять и совершил бросок через Бельгию во Францию, потом снова решил вернуться в Бельгию, и все ради того, чтобы ввести в заблуждение противника и вынудить его к передислокации сил. И во всех этих на первый взгляд лишенных смысла метаниях из стороны в сторону присутствовала своя логика.

Прибыв в Бурсень-Вьё, 7-я танковая дивизия подверглась обстрелу французской и бельгийской артиллерии юго-восточнее Виллерзье. Герр генерал отдал приказ на доставку дополнительных запасов горючего и боеприпасов в расположенный в 25 километрах строго на юг Смюи. Теперь стала возможной и доставка воздушным путем: Динан вместе с тамошним аэродромом уже был нашим!

Систематизация всех радиодонесений разведки была делом нелегким. Люфтваффе докладывали о передвижениях противника по всем направлениям. Решение генерала дать задний ход воспринималось как лишенное всякой логики, однако именно оно позволило вынудить врага распылить силы, что, в свою очередь, повышало их уязвимость. Фон Манштейн и фон Рунштедт придерживались мнения, что Роммель дал задний ход, намереваясь прийти на помощь кому-нибудь из них. Но это не соответствовало действительности.

В ходе доставки запасов от люфтваффе поступили сведения о сосредоточении крупных сил врага восточнее Сен-Юбера, севернее Мабурга и южнее Либрамон-Шевиньи. Когда я вручил герру генералу это донесение, он как раз заседал с группой офицеров 7-й танковой. Он быстро пробежал глазами бумагу.

— А я что говорил? — спросил он, обращаясь к ним. Эта фраза свидетельствовала о том, что герр генерал

предвидел реакцию неприятеля.

Пока Роммель изучал поступившие сведения, я задал ему несколько вопросов. Враг не жалел сил для обороны Сен-Юбера, поскольку, по мнению Роммеля, этот город нельзя было просто обойти стороной. Он наотрез отказался повернуть на север и идти на Мабург. Он намеревался двинуться параллельно французской границе, но в каком бы направлении ни двигались бы войска, им было предписано не подбираться к ней вплотную. Роммель полагал, что удар в южном направлении на участке Либрамон — Шевиньи заставит неприятеля подтянуть силы из Рекони и Шенэ, что, в свою очередь, обернется затяжными и кровопролитными боями. Помню, когда герр генерал отдавал приказ продвигаться на восток в направлении Сен-Юбера, над нами пронеслись французские истребители.

Крендл, будучи не в курсе моего разговора с герром генералом, спросил:

— Мы что же, отступаем?

И сослался на то, что именно такого мнения придерживается большинство. Дескать, все кругом только и говорят о том, что мы топаем назад в Германию. Я убедил его, что это не так, что Роммель никогда не пойдет на подобное.

За несколько часов до того как рассвело мы добрались до пригородов Сен-Юбера, и я полночи выполнял поручения герра генерала. Заняли позиции наши батареи 10,2-см и 8,8-см орудий, в готовность приводились пехотные и мотопехотные подразделения, танкисты, вездеходы, бронемашины — словом, все были готовы наступать.

Ужасно было смотреть, как у одного из наших «Ю-87» как раз в момент пикирования носовая часть вдруг развалилась на части под огнем зенитных пулеметов противника. Самолет продолжал пикировать, скрылся за домами, мы увидели пламя, а секунду спустя до нас донесся взрыв. Другому «Ю-87» пули вспороли брюхо уже во время выхода из пике. Жиденькая полоска белого дыма вмиг превратилась в черное облако, самолет, резко накренившись вправо, завалился на крыло. В ДБМ-200 раздался голос:

— У нас приказ возвращаться в Динан. Остальное доделает 7-я танковая.

Я передал это сообщение Железному Коню, герр генерал остался очень недоволен решением люфтваффе. И по радио, причем так, чтобы слышали все офицеры, объявил:

— Чертов Геринг! После паузы продолжил:

— Очень хорошо, рядовой. В конце концов, именно этого от нас и ждут. Передай мотопехотинцам и полугусеничным вездеходам защищать с юга. Пусть вступают в действие пехотинцы на бронемашинах, танки типа II пусть занимают северные дороги. Тип IV есть смысл пока придержать, а эти чертовы «Ю-88» пусть обработают центр!

— Центр чего, герр генерал?

— Центр этого окаянного города, дурачок!

Черт возьми, что значит центр? Да это мог быть центр чего угодно! Мне просто хотелось точно знать, что имел в виду генерал, прежде чем отправить «Ю-88» на нужный участок.

— А что насчет 10,2-сантиметровых, герр генерал?

— Черт побери, рядовой! Я им приказывал открывать огонь?

— Никак нет, герр генерал.

— Вот и прекрасно, рядовой. Могу я отдать такой приказ?

— Разумеется, герр генерал.

— Нижайше благодарю! — не скрывая сарказма, ответил Роммель.

Тут раздался щелчок, и герр генерал пробормотал:

— Дурачок.

Когда Крендл остановил наш «Опель Блиц», мне показалось, что началось землетрясение. И, как обычно, в наушниках тут же прозвучала его знаменитая фраза:

— Нет, Кагер, ты должен это видеть!

Слава богу, в прицепе можно было открыть дверцу, оставаясь у рации. Бельгийцы, французы и англичане сосредоточили огонь на полях между нами и Сен-Юбером, и наши пехотинцы и бронемашины вынуждены были отойти. Герр генерал, наблюдая за этим в бинокль со своего «Железного Коня», общался с пехотинцами и мотопехотинцами.

— Я не отдавал приказа отступать! Вперед! Только вперед!

И техника, будто по мановению волшебной палочки, тут же повернула снова на Сен-Юбер. Битва была страшной. Части вермахта и 2-й полк СС «Дас Райх» на полном ходу ворвались в город, но их тут же скосил прицельный пулеметный огонь и осколочные снаряды.

Тут вновь раздался голос Роммеля:

— Пусть 10,2-см сосредоточат огонь на зданиях с краю.

Я передал приказ сровнять с землей все, что было на пути у пехотинцев и бронемашин, обеспечить им надлежащий огонь прикрытия, чтобы войти в город.

Крендл тоже созерцал сражение в бинокль примерно с дистанции в 1,5 километра. Я из без бинокля видел, что нам задали солидную взбучку. Поле было усеяно нашими погибшими и ранеными солдатами, я тут же связался с санитарной ротой и доложил обстановку. Герр генерал распорядился бросить все имевшиеся силы на Сен-Юбер.

Официально мы с Крендлом были приписаны к резервной роте. И вот я, взвалив на спину «Петрике», проверив патроны, в составе резервной роты вместе с Крендлом почесал на поле боя.

Офицер вермахта, лежа за вездеходом, отчаянно махал мне. Вынужден признать, он был прав — антенна «Петрикса» превращала меня в отличную цель. Проявляя чудеса акробатики, чтобы не угодить под пули, я добежал до лейтенанта. Тот с места в карьер приказал:

— Вызывай офицера связи 2-го полка СС «Дас Райх»!

Я быстро пробежал по всем частотам, но ответа так и не получил.

— Чего они не отзываются? — нетерпеливо спросил лейтенант.

Что я мог ему сказать? Откуда мне было знать почему? Я продолжал вызывать 2-й полк СС «Дас Райх», но безрезультатно.

— Почему не отвечают? — заорал лейтенант. — Ты хоть с рацией обращаться умеешь, солдат? — рявкнул офицер.

И я, наплевав на субординацию, тоже заорал:

— Понятия не имею почему!

Сам не пойму, как это у меня вышло. Ползком я продвинулся поближе к вездеходу. И тут 2-й полк СС «Дас Райх» наконец отозвался. Офицер резервной роты желал знать, с какого места надежнее всего войти в Сен-Юбер. Ему посоветовали входить с юго-востока, ориентир — ворота в каменной стене. Мол, вермахт контролирует их, более того, там расположился пункт приема раненых.

— Дай-ка желтую ракету! — потребовал лейтенант. Желтая ракета означала: «Внимание всем!» Я вытащил

ракетницу, зарядил нужный патрон и нажал на курок. Ни в какую! Я нажимал и нажимал, но выстрела так и не последовало. Какое-то время лейтенант молча наблюдал за мной, потом протянул руку за ракетницей. Повертел ее в руках, но, видимо, тоже не мог объяснить, в чем дело. А тем временем артиллерия неприятеля перенесла огонь, и снаряды рвались в опасной близости от нас.

Потом лейтенанта вдруг осенило: оказывается, ракетница не была снята с предохранителя. После этого он, решив проверить чувствительность спускового крючка, пальнул в вездеход. Ракета отрикошетила и, шипя, стала носиться по земле, едва не оставив нас без глаз. Офицер выхватил еще один патрон из патронташа у меня на поясе, зарядил и наконец пустил желтую ракету. Я передал пехотинцам приказ продвигаться на юго-восток, а лейтенант, раскрыв радиоотсек вездехода, вызвал экипаж и приказал выехать вперед наступающих.

Приближаясь к Сен-Юберу, наши солдаты заблудились в густых клубах дыма. Я ощутил во рту привкус гари. Стараясь держаться за вездеходом, мы продвигались вперед, но тут ударил пулеметный огонь. По мере приближения к каменной стене огонь ослабевал. Мы миновали ворота, у которых на посту стоял солдат вермахта.

На площади перед воротами вперемежку валялись подстреленные лошади, собаки, трупы военных и гражданских. Брошенный тут же скарб странным образом дисгармонировал с обстановкой — игрушки, ведра, умывальники, простыни, столы, стулья и другая мебель и даже виолончель. Посовещавшись о чем-то с фельдфебелем вермахта, лейтенант резервной роты вернулся и стал призывать всех к себе.

Когда мы собрались, он объяснил нам нашу задачу. Мол, мотопехотинцы оказались зажаты восточнее этой площади, и наша задача вызволить их. Мы с Крендлом, переглянувшись, поняли, что и мы оказались на войне. Нам предстоял экскурс в пасть льву. Ни шуток, ни разглагольствований не было. Было лишь осознание солдатского долга. Тут-то я и вспомнил все, чему меня учили в школе в Бранденбурге. Мне не раз тогда приходилось слышать фразу: «Отдать жизнь за Отечество». Вот этот момент и настал. Вид площади перед воротами мгновенно изменил мои привычные представления о жизни. Герр генерал на других частотах руководил сражением из своего «Железного Коня». Без моей помощи. Я тогда ему был уже не нужен. Убьют меня, он мигом найдет замену. И я кану в забвение. Чувство это было непривычным и пугающим. Раньше в подобных ситуациях я пытался искать утешения у родителей. Но сейчас они были в далеком Магдебурге, им было невдомек, что как раз в эту минуту их сын рискует жизнью, они гордились, что их сын отдает долг фатерланду. Но мне было тогда не до гордости — меня мучил страх. Страх и смятение. Умирать я не рвался, как любой другой на моем месте. И тут вся наша резервная рота в полном составе принялась мочиться прямо на городскую стену Сен-Юбера. И я понял почему — от страха.

Лейтенант велел не отходить от него далеко во время атаки. Наша группа двинулась к зданиям справа от площади, остальные вдоль улицы. По мере того как мы углублялись в город, пулеметный огонь и артобстрел усиливались. До нас донеслась усиленная громкоговорителем французская речь. Лейтенант осведомился у меня, о чем говорят. Я не сомневался, что кое-кто в нашей резервной роте понимал по-французски, потому что я на лицах многих прочел страх.

А голос между тем вещал: «Вы, ублюдки немецкие! Мы навешаем вам по самую завязку! Наше оружие наготове! Давайте, подходите поближе, немецкие свиньи!»

Я исправно перевел обращение лейтенанту. Тот, испустив тяжкий вздох, вытер выступивший на лбу пот. Не очень приятно было сознавать, что твой командир струсил. Связавшись с мотопехотинцами, я переговорил с каким-то обер-ефрейтором, тот доложил, что все офицеры и унтер-офицеры их подразделения убиты. Обер-ефрейтор также сообщил, что они укрылись где-то в районе рынка, что бельгийцы и французы окружили их, насадив в прилегающих домах пулеметчиков и снайперов. Под финал этого донесения у стоявшего рядом со мной лейтенанта разрывной пулей снесло полчерепа. Я упал на колени, сжав голову руками. Вероятно, мне тогда казалось, что никто меня не заметит. Я просто не знал, что делать и куда идти, как не понимал, отчего вдруг растерялся.

В считаных метрах от меня по стене хлестнула пулеметная очередь, и меня обдало градом осколков кирпича. Мне что-то кричали, я не мог понять откуда, но я уяснил, что засиживаться здесь смертельно опасно, — меня прикончат на месте. Я подумал было перекатом добраться до высаженной взрывом двери дома и укрыться там, но висевший на спине «Петрике» исключал подобный маневр. Встав на четвереньки, я, будто собачонка, стал пробираться ко входу в дом.

Французы, поняв, где я спрятался, сосредоточили огонь на дверном проеме. Я видел тело лежавшего на тротуаре лейтенанта. Картина была не из приятных, но я заставил себя вглядеться в нее. Тут раздался оглушительный залп нашей артиллерии, еще пару секунду спустя мимо меня стали пробегать бойцы нашей резервной роты. Присоединившись к ним, я стал высматривать Крендла, но не обнаружил.

Тот самый обер-ефрейтор из подразделения мотопехотинцев непрестанно вызывал нас, но я не знал, что ему сказать. Пробегая вдоль улицы, мы заметили обершарфюрера из 2-го полка СС «Дас Райх». Стоя с винтовкой, он отчаянно махал, подзывая нас.

— Эй, ты! Кто здесь командир? — обратился он ко мне.

Помню, что все же нашел в себе силы ответить ему, что, мол, командира нету, убили командира. Тогда обершарфюрер развернул меня и как следует пнул к стене. Бойцы резервной роты продвигались дальше и метрах в 15 от нас стали готовиться к атаке.

Обершарфюрер ответил обер-ефрейтору из подразделения мотопехотинцев, выяснил точное местоположение артиллерийских позиций противника в близлежащих домах и дал сигнал к атаке. Резервная рота открыла огонь по домам вокруг рыночной площади, а французы в ответ угостили нас ничуть не меньшей порцией свинца.

Обершарфюрер выкрикнул человек семь или восемь и велел нам обойти здания и продвигаться южнее для соединения с пехотинцами вермахта, действовавшими примерно в семи кварталах, а потом ударить французам в тыл. То есть использовать прием отвлекающей атаки.

Услышав по «Петриксу» голос герра генерала, я не поверил ушам.

— Рядовой Фляйшман! Как слышите меня?

— Слышу вас хорошо, герр генерал!

— Где вас черти носят? Мне нужно, чтобы 8,8-см ударили по координатам 2200, а я никак не могу дозваться их батарею!

— Я сейчас в Сен-Юбере в составе резервной роты, герр генерал!

Ответом была его излюбленная фраза:

— Черт бы вас побрал! Последовал пауза.

— Моему радисту категорически воспрещается покидать свой боевой пост! Может, желаете записаться в эти чертовы пехотинцы? Могу посодействовать! Немедленно направить огонь 8,8-см на координаты 2200! Всей мощью! Стереть в порошок эту часть города!

Но я ведь как-никак числился в резервной роте! Но разве мог я тогда заикнуться об этом разъяренному герру генералу? Не мог, ну не мог я торчать в прицепе, когда рота в полном составе была брошена в бой. Вот это и было самым неприятным во 2-м полку СС «Дас Райх»: никто никогда тебе точно не скажет, что делать, а чего не делать. И ты действовал так, как тебя учили, то есть смотря по обстоятельствам. Впрочем, то, чему нас учили, с точки зрения фронтовых офицеров было бредом сивой кобылы, ни больше ни меньше. Можно было, конечно, действовать согласно тому, что вбивали тебе в голову твои инструкторы, но дело-то в том, что в глазах твоих фронтовых командиров это никак не могло служить оправданием.

Однако вызвать 8,8-см по «Петриксу» оказалось не таким уж и простым делом, принимая во внимание, что нам и головы не давали поднять засевшие в близлежащих зданиях французы. Я заявил обершарфюреру, что мне непременно надо взобраться на крышу. Ему это пришлось явно не по душе, поскольку лишало его радиосвязи с мотопехотинцами. Я попытался объяснить ему, что, дескать, приказ исходит от генерала Роммеля. Тут он недвусмысленно заявил, что думает обо всех этих вышестоящих, и жестами призвал троих бойцов резервной роты оставить позиции и подойти к нам. И приказал им сопроводить меня на крышу многоквартирного дома.

Когда мы входили в здание, нервы мои были напряжены до предела. Грохот боя сюда почти не долетал, и наши шаги гулким эхом отдавались в тишине подъезда. Здание было пяти- или даже шестиэтажным. Первым по лестнице взбирался боец с автоматом, за ним я, замыкали шествие еще двое вооруженных винтовками солдат. Как я был благодарен этому автоматчику — я не сомневался, что очередь из «МР-38» скосит любого, кто отважится стать у нас на пути. Когда мы достигли площадки, нас догнали двое бойцов с винтовками. Оставалось повернуть и продолжить путь по следующему пролету.

Чтобы выбраться на крышу, нам предстояло миновать коридор на последнем этаже. Когда мы пробирались по этому коридору, дверь одной из квартир открылась. Я помню, что сердце у меня ушло в пятки. Да и не только у меня. Мы ожидали выстрела, но последовал вскрик. Почтенный отец семейства, бельгиец, едва приоткрыв дверь, сразу же оказался на прицеле у нашего автоматчика. Позади бельгийца я разглядел двоих ревущих детей и перепуганную насмерть жену, пытавшуюся втащить смельчака-мужа назад в квартиру. Грослер, наш автоматчик, невзирая на присутствие детей, разразился площадной бранью.

— Где французы? Где они? — стал допытываться кто-то из бойцов.

Хозяин квартиры, тоже перейдя на крик, принялся уверять, что в этом доме французов нет и в помине, на что его собеседник провопил, что, дескать, он лжет. Но в этот момент наш Грослер уже одаривал детишек шоколадками, чтобы хоть их заставить умолкнуть. Жена стала о чем-то просить мужа, мол, скажи им, скажи. Тот, взглянув на Грослера, стал что-то объяснять, я не смог разобрать. Мужчина показывал то на винтовку ефрейтора Грослера, то наружу здания, вновь и вновь повторяя непонятное мне слово. Тут вмешалась жена и внятно произнесла: tireur isole. И ту я понял — снайпер! Я объяснил остальным, что они имели в виду.

Я попытался установить связь по «Петриксу» там же в коридоре, но из-за обилия металлических труб и бетона прием был ужасно слабым. Видимо, необходимо было, невзирая ни на что, выбраться на крышу — я знал, что герр генерал в ту минуту клял меня во в<3е тяжкие, дожидаясь связи с батареей 8,8-сантиметровых.

Грослер, войдя в квартиру, чуть ли не на четвереньках пробрался к балкону. Повернувшись, он недоуменно посмотрел на супругов.

— Les cloches, — пояснила женщина.

— Колокола, — перевел я.

Примерно в 200 метрах возвышалась колокольня. Оба солдата, вскинув винтовки, стали прицеливаться, но на таком расстоянии никакого снайпера, конечно же, не разглядели.

По «Петриксу» мне с грехом пополам все же удалось связаться с мотопехотинцами, и я попросил их, по возможности, дать несколько выстрелов из фаустпатронов или орудий по колокольне. Они ответили, что оттуда, где они на данный момент находятся, далековато, — дескать, пушка не добьет, а фаустпатроны у них все вышли. Так что оставалось лезть на крышу, срочно связываться с герром генералом и просить его, чтобы он организовал залп 8,8-см по колокольне.

Когда мы выбрались на крышу, я увидел, что 8,8-см приступили к обстрелу указанного генералом сектора, причем не дожидаясь, пока я передам сообщение от герра генерала. Я тут же связался с Железным Конем, и рекогносцировщик сообщил мне, что герр генерал выслал в распоряжение батареи вестового. И я понял, что Роммель сидит в своем «Железном Коне» без связи с артиллеристами. Их батарейная рация забарахлила. Пока я переключался на другую частоту, наш Грослер рухнул на крышу, выстрел донесся лишь секунду спустя. Кровь фонтаном ударила из простреленного затылка. И тут я, сам того не желая, попытался взять у него автомат, но он, мертвой хваткой вцепившись в оружие, никак не желал расставаться со своим «МР-38». Изо рта умиравшего Грослера вырывались лишь нечленораздельные, булькающие звуки. В конце концов хватка ослабла, и я забрал оружие. Кто-то из бойцов в страхе выкрикнул:

— Ты заметил снайпера? Откуда он бьет? Где он засел? В ответ рядом с нами в плитки крыши ударила пуля. По

оставленной ею полосе мы смогли определить приблизительное направление — с юга на север.

— Я вижу, вижу его! — воскликнул наш солдат.

Примерно в двух кварталах от нас мы разглядели крытую темно-красной черепицей крышу дома, а чуть ниже крохотное мансардное окошко. Наши бойцы сразу же принялись палить по нему из винтовок, а я попытался связаться с батареей 10,2-см орудий. В этот момент раздалось несколько выстрелов подряд, заставивших нас вжаться в черепицу крыши. Я не сомневался, что это дело рук засевшего на колокольне снайпера. Намеренно указав артиллеристам 10,2-см орудий чуть большую, чем на самом деле, дистанцию, я преследовал одну цель — я не хотел допустить, чтобы во время их обстрела от осколков снарядов пострадали наши же солдаты на прилегавших улицах. Во время стрельбы я корректировал их огонь, и в конце концов после двух прямых попаданий сооружение рухнуло.

Пока мы оставались на крыше, резервная рота сумела вызволить из окружения мотопехотинцев, и мы, уже втроем, смогли вернуться на рыночную площадь. Едва я оказался там, как ко мне подскочил Крендл. Мы оба были без ума от радости, что наш рейд завершился благополучно, по крайней мере, для нас с ним.

И хотя сражение за Сен-Юбер еще не завершилось, исход его был предрешен. Бои переместились в северную часть города. Я подошел к представителю военной полиции, занимавшемуся пленными бельгийцами и французами, и сообщил ему, что на крыше здания остался погибший ефрейтор вермахта. Где именно, я показал.

— Эх, парень, парень, — по-дружески фамильярно ткнул он меня в бок. — Мне-то какое дело до этого — я пока что не в похоронной команде.

И демонстративно отвернулся, взмахами руки подгоняя пленных к ожидавшим их грузовикам. Вот тогда я впервые и увидел нарукавную нашивку с надписью «СС «Мертвая голова».

Глава 4. Мрак сгущается

Утолив жажду из фляжек, мы с Крендлом стали обсуждать события в Сен-Юбере. Среди уличных руин силы полиции СС выискивали пленных, потом их выстраивали в несколько групп, усаживали на грузовики. Один из офицеров полиции СС, отобрав несколько человек британских и французских офицеров, велел им стать у стены пекарни. Бельгийских же офицеров строем увели куда-то.

Как только их увели, офицер СС вместе с подчиненными стали изымать у британцев и французов документы. Пленные пытались убеждать, даже протестовать, но безрезультатно — офицерские книжки стопкой складывали на земле. Неприятельские офицеры стояли лицом к стене, а мы с Крендлом и еще несколькими солдатами 7-й танковой и 2-го полка СС «Дас Райх» с ужасом наблюдали, как солдаты по приказу офицера полиции СС вскинули винтовки и дали залп по стоявшим у стены французским и британским офицерам.

Что здесь творится? Ведь это вопреки всем правилам ведения войны! Мы в голос пытались протестовать, но какой-то обершарфюрер полиции СС призвал нас к порядку, распорядившись, чтобы мы возвращались к своим подразделениям. Бои в северной части Сен-Юбера завершались, в город постоянно прибывал наш транспорт.

Герр генерал воспользовался резервной ротой, чтобы как можно скорее покончить со штурмом Сен-Юбера. Герру генералу ни к чему были затяжные бои, вот поэтому он и решил бросить на защитников города все имевшиеся в его распоряжении силы.

Танки «тигр IV» до сих пор находились за городом, мы с Крендлом сами в этом убедились, возвращаясь к себе. Не могу сказать точно, сколько наших погибло, но потери впечатляли. Довелось такое видеть, на что даже в приказном порядке глядеть не станешь. И при виде обезображенных трупов мы с Крендлом в один голос утверждали: да, поделом этим чертовым французам и британцам, они заслужили, чтобы их поставить к стенке.

Теперь мне стыдно за эти слова. Никто не заслуживает, чтобы его без суда и следствия поставили к стенке и хлад-нокровно прикончили. Это уже не война, а зверское убийство вопреки всем правилам ее ведения. Буду честен: когда увидел своих раненых и убитых товарищей в Сен-Юбере, подобные мысли мне в голову не приходили — в конце концов, кем был я? Семнадцатилетним мальчишкой, неспособным сложить отдельные события в целостную картину. Я не желал признаться, что мы, немцы, а не кто-нибудь, начали эту войну, и что мы вторглись в Бельгию. И какой-нибудь бельгиец или француз, поглядев на наших раненых и погибших, наверняка тоже сказал бы: мол, все справедливо, эти заслужили такую смерть, сами виноваты.

Возможно, я искренне верил тогда, что французские и британские офицеры на самом деле заслуживали расстрела, во всяком случае, спорить с этим не стану. Вероятно, мне тогда казалось, что такова расплата за содеянное ими в отношении наших солдат и моих товарищей. Помню, как я видел обручальные кольца на мертвых пальцах, выпавшие из разодранных пулями ранцев листки недописанных писем домой, носимые ветром по полям Бельгии. Мы не обращали внимания на мольбы раненых о помощи. И не потому, что война успела ожесточить наши сердца, а потому, что мы попросту не знали, как и чем им помочь — мы ведь не были ни военврачами, ни санитарами. Впрочем, большинству уже не в силах были помочь ни военврачи, ни санитары, никто на свете. И мы не останавливались, потому что не могли смотреть, как они умирают на наших глазах. И с Крендлом мы ничего подобного не обсуждали — какой смысл? Такова была жестокая правда войны, и мы оба понимали это. Мы говорили о боях, о том, как пленных французов поставили к стенке, о том, как поскорее выбраться из этого Сен-Юбера. Словом, мы говорили о чем угодно, лишь бы отвлечься и не слышать стенания раненых.

Издали я увидел, что мой прицеп стоит вплотную к «Железному Коню». Увидел и герра генерала, и полковника Дитриха Клине из мотопехотных частей. Оба стояли у раскладного столика, перебирая карты и сводки. Я по стойке «смирно» застыл перед герром генералом, но он, казалось, не замечал меня. Встревать в разговор старших чинов было немыслимо, поэтому я, постояв, повернулся и побрел к своему прицепу. Раскрыв дверцу, я увидел внутри другого радиста, из вермахта.

Полковник Клине, сложив карты, удалился. Я снова подошел к герру генералу и обратился к нему:

— Герр генерал, наши в Сен-Юбере расстреляли французских и британских офицеров.

Я сказал ему это таким тоном, каким рассказывал отцу о проделках своих старших братьев.

Эта новость не на шутку расстроила герра генерала.

— Кто это там расстреливает пленных? — осведомился он.

— СС, — вмешался в разговор Крендл.

— Полиция СС, — счел необходимым уточнить я.

— Проклятый идиот Кнауэр! — вскипел герр генерал, с силой хлопнув по спинке стоявшего у столика стула.

— Дай мне 72-ю вермахта!

Я бросился к прицепу и без особых церемоний выставил оттуда приблуду-радиста. Тот без слов подчинился. Я тут же связался со штабом 72-й вермахта, велев Крендлу сбегать за герром генералом. Мне пришлось миновать трех или четырех радистов, прежде чем я получил возможность услышать голос адъютанта полковника Вильфрида Кнауэра, командующего 72-й. Я ввел его в курс дела, и вскоре герр генерал обратился к командующему.

— Герр Кнауэр, — начал Роммель. — С каких это пор СС верховодит в моем окаянном городе?

Прием был отличным, и голос Кнауэра был хорошо слышен на всех частотах.

— Прошу прощения, герр генерал. ОКВ прикомандировало СС к нам только в Рошфоре.

— Что они там, с ума посходили? Расстреливать пленных!

— Офицеров, — внес коррективы я. Будто герр генерал в них нуждался!

— Мне об этом ничего не известно, — заявил полковник Кнауэр.

— А почему вам это не известно? — недоумевал герр генерал. — Какой мне толк от офицера, который не в курсе того, что происходит на вверенном ему участке?

Во время атаки Сен-Юбера, хотя детали мне не были известны, пехотинцы 72-й появились откуда-то с восточных предместий города.

— Через два часа жду от вас детального отчета, — предупредил герр генерал, швырнув микрофон. Повернувшись ко мне, он спросил:

— Сколько всего было пленных?

— Человек 10, герр генерал. Возможно, даже 12.

— Я бы сказал, их было человек 20, — встрял стоявший у дверцы прицепа Крендл.

Герр генерал наградил его таким взглядом, что моего водителя словно ветром сдуло. Я даже не заметил, как он успел юркнуть в свой «Опель Блиц». А Роммель вновь вопросительно посмотрел на меня.

— Их было 15 человек, герр генерал, — ответил я. Уже покидая прицеп, он бросил:

— Не потерплю у себя подобного самоуправства! Резко повернувшись, герр генерал распорядился:

— Обеспечьте прибытие транспортов «Ю-52» забрать раненых! Пусть приземлятся на дороге к северу отсюда, там полно мест для посадки.

Я тут же оповестил дислоцированные в Динане люфтваффе, передав приказ Роммеля о присылке транспортных самолетов «Ю-52» и о месте их приземления на участке шоссе севернее Сен-Юбера. Кроме того, сообщил в санитарную роту, чтобы те обеспечили прибытие санитарных машин к месту посадки самолетов. И они прибыли в указанное место как раз вовремя.

Тем не менее я чувствовал, что мне необходимо прояснить кое-что с герром генералом. Извиниться перед ним за то, что я очертя голову ринулся атаковать Сен-Юбер в составе резервной роты, даже не согласовав этот шаг с ним. Я нашел его у стола, Роммель складывал карты, готовясь к совещанию с офицерами штаба.

— Прошу извинить меня, герр генерал, — произнес я. Он покачал головой, словно говоря: ну, какие тут могут

быть извинения и прощения.

— Лучше отправляйся поешь, — ответил он. — Как только мы пополним запасы и я закончу совещание, мы отправимся на север к реке Семуа. Как считаешь, рядовой? Стоит мне войти во Францию у Вертона или нет?

— Простите, я не...

Генерал явно был разочарован таким ответом.

— Бог ты мой, Кагер! Ну, научись хотя бы иногда принимать решения!

Сокрушенно покачав головой, он вдруг улыбнулся, словно понятной ему одному шутке. Когда он ушел на совещание со своими штабистами, я во весь голос радостно рассмеялся.

Лишь во время приема пищи можно было побыть наедине с собой. Надо сказать, наши бойцы были настроены по-разному во время обеда, в особенности после только что завершившейся схватки с неприятелем. Одни, получив свою порцию, усаживались в компании товарищей, жевали и слушали их байки. Другие предпочитали не задерживаться и просто уходили куда-нибудь в сторону спокойно поесть. Про таких говорили, что, мол, они едят «в своем тесном кругу». А пресловутый «свой круг» состоял из одного-единственного человека. И вот, бывало, идешь с котелком и видишь, как бойцы, рассевшись по одному метрах в трех друг от друга, уписывают войсковой харч. К таким обычно не привязывались, уважая их потребность побыть в одиночестве. Даже офицеры, и те считались с ними и, если возникала необходимость обратиться к такому едоку в «тесном кругу», вели себя в высшей степени корректно, будто речь могла идти об отправлении некоего солдатского ритуала, о священнодействии. Я в тот день тоже предпочел замкнуться в персональном «тесном кругу», вспомнить погибшего Грослера, расстрелянных пленных офицеров, других наших убитых и раненых.

Были и такие, что даже плакали за едой в пресловутом «тесном кругу». И это не считалось проявлением слабости. Я в тот день слез не проливал, видимо, оттого, что увиденное настолько потрясло меня, что мне уже было не до слез. Прекрасно помню, как меня еще днем раньше задевало за живое явное нежелание бельгийцев сложить оружие. С какой стати им вздумалось грудью защищать этот несчастный Сен-Юбер? Я знал, что многим германским полкам и даже дивизиям пришлось за овладение Бельгией заплатить весьма высокую цену, что и бельгийцы, и французы, и британцы, действовавшие на других участках, дрались ничуть не хуже защитников Сен-Юбера.

Нет, так просто во Францию нас не пустят. Меня бесило осознание этого, как бесил тот самый офицер полиции СС, который с одинаковым равнодушием воспринял и гибель Грослера и отдал приказ о расстреле пленных офицеров.

Помню, что тогда я достал карандаш и бумагу и попытался написать письмо домой. «Дорогая и любимая семья», только и сподобился написать я, поскольку не в силах был облечь в слова увиденное и пережитое мною за тот день. Пришлось отложить эту затею с посланием родителям с фронта. Не мог я писать о том, чего ни им, ни мне самому не понять никогда.

Довольно долго я сидел, погрузившись в думы о событиях в Сен-Юбере, о гибели Грослера. Вот он стоит передо мной живехонький, а потом раз — и его нет на свете. Как подобное вообще может происходить? Если все то, что говорят о Боге и окончательном воздаянии, — правда, то фронтовой солдат в любую минуту должен быть готов погибнуть. Тем не менее я тогда, обедая в одиночестве в Сен-Юбере, не мог поверить, что я и вправду на войне. Мои представления о войне основывались на услышанном от ветеранов Первой мировой. У меня не укладывалось в голове то, как может произойти, что вот сейчас солдат дает ребенку шоколадку, а минуту спустя он уже сваливается замертво? На дурацкой крыше дурацкого дома где-то в дурацкой Бельгии? Будучи бок о бок со своими товарищами, и все же один как перст? И вопросы «как» и «отчего», родившиеся в тот день, не давали мне покоя не только до самого конца войны, но и всю оставшуюся жизнь.

Я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Повернув голову, я заметил, что какой-то офицер жестами призывает меня к себе. Оказывается, наша колонна уже вот-вот выступит. Я отыскал Крендла, и мы вернулись к прицепу. Крендл подвез меня вплотную к «Железному Коню». Штабисты уже собирали свои карты, герр генерал подошел ко мне.

— Позабудь о Виртоне, — объявил он. — Из 72-й доложили о прорыве 20 «гочкиссов» в район Стумуна. 72-я разнесла французскую колонну бензовозов южнее Амблева. Разведка люфтваффе докладывает, что танки «гочкисс» торчат в Стумуне без горючего. Так что перестреляем их, как поросят в свинарнике, так-то, рядовой. Как поросят в свинарнике.

Виртон, Шарлевиль, Аахен, Прюм — я ни малейшего понятия не имел, куда мы направляемся. Да и какая, к чертям, разница? Моя задача — чтобы все оказались в нужном месте и в нужное время.

Из-за пробоин вентиляция в моем прицепе была отменной. Стоит, правда, попасть под хороший ливень, и всей радиоаппаратуре каюк. Посему срочно требовалось отыскать, чем заткнуть дыры.

В Стумун мы прибыли вечером, и герр генерал велел мне притащить «Петрике» к нему на «Железного Коня». Роммель, стоя в башне, изучал в бинокль Стумун. Все здесь до боли напоминало Шарлевиль — никаких признаков жизни.

Стумун лежал примерно в километре от нас. Мы вышли на склон, откуда открывался вид на город.

— Рядовой, — произнес он после паузы, — что же, пора будить наших бельгийских друзей. Выдели-ка мне 6 штучек из моих 8,8-сантиметровых.

Зная мощность зенитных орудий калибра 8,8-см, я сказал:

— Господи Иисусе!

Герр генерал при этих словах опустил бинокль и посмотрел на меня так, будто страшно удивлен тому, что я все еще рядом. По моему мнению, здесь куда лучше подошли бы 10,2-сантиметровые. И герр генерал, с оттенком удивления выслушав мой совет, только и произнес:

— Рядовой? Вы что, не слышали? Исполняйте!

Я передал артиллеристам выпустить 6 снарядов из 8,8-см орудий.

— Приказ генерала, — добавил я вышедшему на связь офицеру.

Роммель, снова опустив бинокль, смерил меня недовольным взглядом — моя ссылка на него явно пришлась ему по вкусу.

Шесть выпущенных по Стумуну зенитных снарядов разрушили несколько городских зданий. Несколько секунд спустя завыла сирена, и население стало покидать город. Герр генерал распорядился:

— Передай головным отрядам, чтобы мне доставили пленных.

Я видел, что военных среди беженцев не было, как и в самом городе.

— Каких пленных? — не понял я. — Гражданских лиц? Герр генерал устало провел ладонью по лицу. Устало?

Или все же это был, скорее, жест безнадежности? По-видимому, безнадежности. Впрочем, ему не было надобности отвечать мне. Я передал его распоряжения куда положено.

К «Железному Коню» доставили пленных, и герр генерал предпочел разговаривать с ними спешившись, как и подобало истинному джентльмену. Так он куда менее походил на генерала армии завоевателей. Ни по-фламандски, ни по-французски Роммель не говорил, так что в роли переводчика и на этот раз пришлось выступить мне. Хотя какой из меня переводчик — я и сам едва-едва понимал эти языки.

— Есть в Стумуне бельгийские военные? — поинтересовался генерал.

Жители Стумуна в ответ отчаянно замахали руками.

— Нет, нет, никого там нет. Войска еще несколько дней назад оставили город!

Герр генерал приказал мне запросить у люфтваффе данные воздушной разведки по Стумуну. Я связался с нашими летчиками в Динане и Маастрихте. Данных о том, что танки «гочкисс» покинули Стумун, у люфтваффе не было.

Роммель посовещался с оберштурмбаннфюрером[5] Шпайтом, заместителем командира подразделения полугусеничных вездеходов. Герр генерал был убежден, что бельгийцы лгут, а оберштурмбаннфюрер Шпайт полагал, что, мол, да, вполне возможно, что неприятель успел увести танки «гочкисс».

— Ну, ну, причем без горючего, — не соглашался Роммель. — По-вашему, солдаты задницами толкали их вперед, что ли?

Он снова стал внимательно разглядывать город в бинокль. Спускались сумерки, и это подталкивало герра генерала к принятию решения.

— Рядовой, ну-ка, передай, чтобы наши «Ме-109» и «Ю-87» прошлись по этой дыре. И скажи пилотам, чтобы уничтожали все, что покажется подозрительным.

С базы в Маастрихте в воздух поднялись самолеты, и вскоре истребители «Ме-109» и пикирующие бомбардировщики «Ю-87» кружили в небе над Стумуном. Пилот «Ме-109» доложил:

— Ничего подозрительного в городе не обнаружено. Оберштурмбаннфюрер Шпайт был вполне этим удовлетворен, однако Роммель не разделял его уверенности.

— Пусть в Стумун войдут наши пехотинцы, — обратился герр генерал ко мне. — А ты поедешь за ними вместе с мотопехотинцами на полугусеничном тягаче и танкистами на «тиграх III».

И тут же распорядился отпустить гражданских лиц.

— Герр генерал, а может, есть смысл придержать их как заложников? — обратился к Роммелю оберштурмбаннфюрер Шпайт. — А вдруг они лгут?

Роммель, услышав вопрос Шпайта, рассвирепел. И не терпящим возражений тоном повторил мне:

— Отпустить их!

Потом, повернувшись к Шпайту:

— Уважающий себя офицер никогда не позволит брать в заложники гражданских лиц.

Последовала пауза, после которой Роммель продолжил:

— Полагаю, что вам, принимая во внимание вашу репутацию, это хорошо известно. Можете идти, Шпайт.

Потом приказал нам с Крендлом сесть на мотоцикл, следовать за полугусеничными вездеходами в город и постоянно держать его в курсе обстановки. Связь по «Петриксу».

Въезд в Стумун практически ничем не отличался от въезда в Филипвиль. Почти все окна домов были забиты досками. Неудивительно — обычная мера предосторожности, иначе взрывной волной выбьет стекла. В Сен-Юбере мне довелось видеть изуродованных осколками стекла представителей местного населения. Пехотинцы СС и вермахта входили в город раздельно. Крендл двигался вслед за пехотинцами и мотопехотинцами по главной улице города. Колонны время от времени останавливались, приходилось сверяться с обстановкой.

В Стумуне все вроде было спокойно, но тут в «Петриксе» раздался крик:

— Назад! Всем назад! В городе засада!

У меня не было времени на выяснения, но все стало понятно уже несколько секунд спустя. Не имея достаточно горючего на совершение маневров, французы, проломив танками задние стены домов, расположили свои «гочкиссы» внутри их, направив орудия на главную улицу. Через забитые досками окна их практически не было видно. Наблюдатели, следя за нашим продвижением через щели между досок, корректировали огонь. «Гочкиссы», открыв по нас стрельбу из орудий и пулеметов, нанесли нам страшные потери. Один из снарядов «гочкисса» угодил прямо в отсек с боекомплектом полугусеничного вездехода. Последовал взрыв такой силы, что заднюю часть вездехода швырнуло вверх метров на 40, потом раскаленные обломки металла рухнули вниз, уничтожая все живое. Крендл слетел с сиденья мотоцикла, а мне сорвало со спины мой «Петрике». Я был весь в крови, форма враз превратилась в лохмотья, однако боли я не чувствовал. Я увидел Крендла, неподвижно лежавшего на левой стороне улицы. Стараясь перекричать гул моторов я заорал:

— Крендл, ты жив?

Вопрос, конечно, звучал по-идиотски. Мой друг не шевелился. По нас вовсю палили «гочкиссы», вездеходы неуклюже пятились задом, отступала и пехота. И вот посреди этого кошмара, этого хаоса мне предстояло отыскать рацию и помочь своему товарищу.

Мы все оказались в отчаянном положении, предстояло срочно проинформировать герра генерала, что мы попали в засаду, что «гочкиссы» хитроумно спрятались в жилых домах.

Выслушав меня, Роммель сказал:

— Отходите со всеми, а я найду способ покончить с этим дерьмом с помощью 8,8-сантиметровых.

Когда я подошел к Крендлу, тот зашевелился. Он тоже был весь в крови.

— Идти сможешь? — спросил я.

Усевшись на тротуар, он увидел отступавших пехотинцев и улыбнулся.

— Какое там идти — тут бежать надо! Бежать! — выкрикнул он.

Мне чудом удалось прямо на ходу перевалить его через борт полугусеничного вездехода и вывезти из Стумуна.

Когда наши части покинули город, герр генерал сначала не решался приказать мне соединиться с батареей 8,8-сан-тиметровых орудий. Стоя рядом со своим «Железным Конем», он, приставив правой рукой бинокль к глазам, левой задумчиво почесывал подбородок.

— Ну, вот что, рядовой, дай-ка ты мне батарею 8,8-сантиметровых. Сам буду с ними говорить.

Из разговора Роммеля с командиром батареи я понял, отчего герр генерал не доверил мне разговаривать с артиллеристами.

— Но, герр генерал, — пытался возражать командир батареи, — там ведь на улицах полно наших раненых!

— Вы получили приказ, — непреклонно произнес Роммель. — Продолжать огонь. Выбор цели по вашему усмотрению.

Схватив рацию за обрывок кожаного ремня, он подал ее мне. Я заметил, что он избегает смотреть мне в глаза. Без единого слова Роммель взобрался на своего «Железного Коня» и, хлопнув люком, исчез в башне.

Вскоре воздух сотрясли разрывы снарядов 8,8-см зенитных орудий, и Стумун скрылся в дыму пожарищ. Я и не знал, что у нас столько 8,8-см снарядов в запасе. Мне показалось, что артобстрел продлился вечность. Наконец командир батареи стал вызывать Железного Коня. Герр генерал, не вылезая из танка, распорядился снова обстрелять город.

И вдруг какие-то солдаты, буквально повалив меня на землю, принялись срывать с меня одежду.

— В чем дело? — не понял я.

И только разглядев нашивки санитарной роты и повязки с Красным Крестом, я сообразил, что все-таки ранен. В горячке я даже позабыл об этом. И тут же почувствовал боль в груди, руках и ногах.

— Подумать только, Томас, — чуть насмешливо произнес один из санитаров. — Перед нами радист, которому гарантирована нашивка за ранение!

И оба от души расхохотались.

Мне, конечно, было лестно слышать, что я нежданно-негаданно удостоился нашивки за ранение в бою. К тому же это означало, что я всего лишь ранен, но никак не убит.

Правда, я не знал, насколько серьезно полученное мною ранение.

Сами раны болели, но не очень. Боль я испытал тогда, когда военврач стал вытаскивать из меня осколки. Эфира у них под рукой не оказалось, так что мне вместо наркоза предложили хлебнуть водки. Я хлебнул мерзкой жидкости, после чего доктора решили продезинфицировать ею же мои раны. Мне было велено не орать и не дергаться — как-никак они вытаскивают осколки у меня из ран. Скажите, а разве можно не орать и не дергаться, если у тебя в ранах шуруют пинцетами? Но я, насколько помню, не дергался и не орал. И даже не стонал. Поскольку сам по себе факт того, что радист вдруг заработал себе нашивки за ранение, был примечательным, я поклялся не дать им повода для насмешек и пересудов по поводу моего поведения во время хирургической операции. Потом меня перевязали и отправили служить дальше. Я спросил, что с Крендлом. Мне было сказано, что у него контузия и растяжение связок голеностопного сустава. Когда мы с Крендлом добрели, наконец, до нашего радиоприцепа, 8,8-сантиметровые уже утихли.

— Нам теперь медали дадут! — не скрывал гордости мой водитель.

Меня поразило, как может он после всего, что нам выпало пережить, думать о каких-то там наградах. А что произошло с оставшимися лежать на улицах Стумуна нашими ранеными? Ведь, по сути, мы же их и прикончили снарядами 8,8-сантиметровых орудий. Я не осуждал герра генерал за такое решение. Не мне учить офицера, как действовать в том или ином случае. Погибли экипажи нескольких вездеходов, многие пехотинцы, а мой водитель пытается представить это чуть ли не как хохму. Возможно, конечно, он просто не знал обо всем этом, поскольку был без сознания, но даже это не могло служить оправданием.

— Ну-ну, — ответил я, — медали, это уж обязательно. Только кому они нужны, твои медали?

Он вмиг учуял, что я по этому поводу думаю, и сказал:

— Если задуматься над тем, что мы все здесь вытворяли, начиная с 10 мая, то недолго и рехнуться, а потом угодить в дурдом. Так что лучше уж об этом не задумываться. Потому что некому будет носить нам гостинцы. И потом, мне что-то не очень хочется рисковать, водя эту тачку за жалованье простого рядового.

Бывали моменты, когда я завидовал Крендлу. Он был от силы на год старше меня, но его способность сохранять хладнокровие поражала.

Когда мы вернулись с медпункта, герр генерал по-прежнему перекладывал карты и сводки, совещаясь со своими штабистами. Я, забинтованный, будто египетская мумия, поддерживал Крендла, помогая ему передвигаться. Герр генерал взглянул на нас, и в его глазах мелькнула озабоченность. По-моему, он даже пропустил мимо ушей сказанное в тот момент кем-то из штабистов. Я улыбнулся Роммелю и кивнул ему. Мне показалось, что он воспринял мой кивок и улыбку как проявление благодарности, впрочем, несколько его смутившее.

Крендл заметил, что люк нашего радиоприцепа вырван с корнем. Мы сообщили об этом техникам, те явились и стали приваривать его на место. Тут поступило сообщение от разведки люфтваффе о том, что на Стумун с юго-запада наступают французские войска. Передвижение войск было замечено в районе Вербомона примерно в 25 километрах от нас.

Таким образом, у меня были все основания прервать штабное совещание. Вытянувшись по стойке «смирно», я перебил какого-то майора:

— Герр генерал, согласно данным разведки люфтваффе около 1000 французских солдат и бронетехника наступают со стороны Вербомона.

Офицеры штаба бросились к разложенным на столе картам.

— 72-я своими силами справится с ними, — произнес герр генерал. — Я нужен Герду во Франкошане.

— Герду? — переспросил я.

Я понятия не имел, кому принадлежало это забавное имя. Моя улыбка герру генералу не понравилась.

— Да, Герду. Генералу Герду фон Рунштедту, — официальным тоном отчеканил в ответ Роммель.

— Понятно, герр генерал.

— Дело в том, что эти чертовы фон Бок с фон Леебом и палец о палец не ударят ради того, чтобы выручить его.

Речь, оказывается, шла о фельдмаршале Фёдоре фон Боке, командующем группой армий «Б», и генерале Вильгельме фон Леебе, командующем группой армий «Ц».

— Оба не прочь отхватить медальки за пустяковые бои, — добавил герр генерал.

Вздохнув, он задумчиво потер лоб и изрек:

— Придется, видимо, мне в одиночку выигрывать эту войну ради Германии.

Герр генерал решил оставить 72-ю дивизию вермахта в Стумуне, а 7-ю танковую и 2-й полк СС «Дас Райх» отправить в наступление на реку Спасье. На рассвете мы примерно в 10 километрах от Франкошана пополнили запасы. Пока мы занимались этим, я связался с разведкой и запросил свежие данные о боях к северо-востоку от нас.

Французы и британцы вполне успешно расстраивали планы генерала фон Рунштедта в районе Франкошана. Несмотря на несколько фронтальных атак, фон Рунштедту так и не удалось потеснить противника. Он наносил удар с севера, а 177-я дивизия вермахта — с востока. Герр генерал задумал разделить наши силы, ударить по Франкошану с запада с применением танков «тигр IV» и бронемашин специального назначения 7-й танковой дивизии, а с юга бросить на неприятеля танки «тигр III» и полугусеничные вездеходы 2-го полка СС «Дас Райх».

Когда пополнение запасов было завершено, герр генерал объяснил, что командование операцией у Франкошана возложено на генерала фон Рунштедта, нам же предстояло осуществлять поддержку. Нам с Крендлом он приказал оставить радиоприцеп и, взяв с собой только «Петрике», поддерживать постоянную связь с подразделениями 2-го полка СС «Дас Райх». Герр генерал будет взаимодействовать с фон Рунштедтом.

Примерно в 3 километрах от Франкошана до нас донесся грохот разрывов артиллерийских снарядов. Мы с Крендлом быстро залезли в вездеход вместе с группой солдат СС, герр генерал остался на западных подступах к городу, а нам предстояло оборонять с фланга южные. Примерно в километре от Франкошана нам приказали слезть с вездехода и далее следовать вместе с пехотинцами. Вдоль колонны ходили офицеры и унтер-офицеры, напоминая о том, чтобы все еще раз проверили оружие и боекомплект, что каждому солдату необходимо иметь при себе пять штук ручных гранат, что наступать предстоит группами по 6 человек, что если вашего товарища ранит, вы все равно должны продвигаться вперед, что наша цель — закрепиться в южных жилых пригородах населенного пункта.

От этих слов веяло смертельным холодом. Проверить оружие и боекомплект. По пять штук ручных гранат. Не задерживаться, даже если твой товарищ ранен. Закрепиться в южных жилых пригородах населенного пункта. Это тебе не сидеть на хвосте у «Железного Коня» герра генерала, как раньше, когда я из-за его присутствия рядом чувствовал себя в полнейшей безопасности. Теперь я был в самой гуще событий, среди бойцов 2-го полка СС «Дас Райх». А без участия этих ребят не обходилось ни одно мало-мальски значительное сражение с момента нашего вторжения в Бельгию и Францию.

— Эй! — крикнул кто-то. — Радист!

Обернувшись, я увидел роттенфюрера Хайзера. Энергично махая, он призывал меня к своему подразделению. Если уж идти в бой за этот Франкошан, то именно с таким командиром, как Хайзер. Но, подойдя к нему, я заметил в глазах его товарищей неприкрытое недоверие: мол, чужак, что тебе здесь понадобилось.

— Нас уже и так шестеро, — сквозь зубы заметил один из бойцов.

— Не шестеро, а семеро, — поправил его роттенфюрер Хайзер. — И я прикончу любого офицера, пусть только попытается разбить нас.

Вряд ли роттенфюрер Хайзер на самом деле готов был прикончить старшего по званию, однако это не мешало ему выглядеть (и быть) человеком слова. Я был безмерно благодарен ему за то, что он не выгнал никого из своих ради меня и не разукомплектовывал группу. И я счел это как проявление доверия. Он рассказал своим товарищам о том, как я спас его от гибели, и безвестный радист вдруг стал героем.

До нас донеслись залпы артиллерии неприятеля. Сначала слышишь, словно что-то со свистом и шипом проносится по узкой металлической трубе, потом следует глуховатый разрыв. А потом снова вроде как поезд пронесся рядом. Фонтаны разрывов замелькали на поле, отделявшем нас от Франкошана.

— Опять началось! — вырвалось у роттенфюрера Хайзера.

Мы залегли, и он обратился ко мне:

— Когда двинемся, ты посматривай вокруг и в случае чего сразу же нырь в свежую воронку. Рассчитывай атаку по времени. Следуй за мной, ни в коем случае не отрывайся. Оторвешься, все равно рассчитывай по времени атаку! Французам нужно около 10 секунд, чтобы дождаться, пока вылетит гильза, потом зарядить новый снаряд, захлопнуть затвор орудия и дернуть за шнурок. Вот и используй эти секунды — они твои. А если пальнут из пулемета, сразу же на землю. Они обязательно будут поливать пулеметным огнем это поле.

— Где собираемся? — спросил кто-то. Роттенфюрер обвел взглядом поле.

— А вон там! Да! Вон там! Видите домик с сараем и белыми ставнями?

— Все они с белыми ставнями, черт бы их побрал! — буркнул кто-то.

— И только один с сараем! — рявкнул в ответ Хайзер.

— С сараем или амбаром?

— Вы что, совсем отупели? Не можете отличить сарай от амбара? — перешел на крик роттенфюрер Хайзер.

Я был поражен тем, что, оказывается, не у одного меня нервы на пределе. И был рад, что Крендл из-за своей ноги избавлен от участия в этой атаке. Его сунули наблюдателем к артиллеристам. Я пожалел, что так и не дописал письма домой тогда в Сен-Юбере. И, глядя на разрывы снарядов, подумал, что может случиться и так, что мне его уже никогда не дописать.

Мы стали ползком пробираться к объекту атаки. Им был ирригационный канал метрах в 50—60 от первых домов Франкошана. Французы и англичане посылали снаряд за снарядом.

Хайзер прокричал:

— Вперед! Подвое! Пригнувшись! Не забывать о времени! Встречаемся в городе!

Никогда не забыть, как он произнес это свое: «Встречаемся в городе!» Эта короткая фраза вселяла надежду на то, что задание, вопреки всему, все же выполнимо.

Тут же раздались свистки — сигнал к началу атаки. Роттенфюрер Хайзер вымученно улыбнулся мне. Я тут же бросился вслед за ним прямо под снаряды. И как это всегда бывает в таких случаях — ты видишь перед собой разрывы, сознаешь смертельную опасность и тем не менее лезешь под них, лезешь в самое пекло, к черту в пасть, потому что у тебя нет иного выхода, как только продвигаться вперед. И вспыхивает еще одна мысль: что все эти раны, оторванные ноги, руки, гибель — все это происходит, и даже непременно произойдет, но с кем угодно, только не с тобой. Да и как не идти вперед, если все остальные тоже идут? Потому что иного выхода нет и быть не может, вот и остается бежать вперед.

Не раз роттенфюрер Хайзер внезапно останавливался, и я буквально натыкался на него. И каждый раз он оборачивался, чтобы схватить меня за ремень, рвануть вниз. Потом он полз вперед, а я за ним. Потом мы оба скатывались в первую же воронку от снаряда, пережидая за кустиком очередной подлет. Разумеется, кустик этот никак не мог быть надежной защитой, но зато скрывал тебя от сидевших за пулеметами англичан и французов.

Уже не помню, сколько времени мы перебегали это окаянное поле, зато помню, как оно выглядело. Я видел, как в воздух вздымаются комья вывернутой снарядами земли, помню ощущение, как они сыпались на меня сверху. Вообще, должен сказать, что, когда идешь в атаку под артогнем противника, с тобой творятся странные вещи. Рвущиеся вокруг снаряды в корне меняют твои ощущения, твое восприятие среды — допустим, мчишься во весь опор, а тут где-нибудь рядом вдруг как рванет, тебя окатывает взрывной волной, и тебе вдруг секунду-другую кажется, что ты пытаешься бежать под водой. Мышцы мгновенно напрягаются, ты сопротивляешься внезапно сгустившемуся воздуху, но он вдруг вновь разжижается, и ты, не успев отреагивать, едва не падаешь.

Богу было угодно, чтобы я добрался до того самого сарайчика вместе с роттенфюрером Хайзером. Всего туда добралось пятеро из семи человек. О двоих, не добежавших молчали. Мы-то понимали, что их разорвало на куски на том поле. Роттенфюрер Хайзер пригляделся к стенке сарая, и тут в нее ударила пулеметная очередь. Несколько досок сразу же отлетело.

— Нет, это не французский пулемет, — пробормотал он. — Определенно английский.

«Откуда он знает?» — мелькнуло у меня в голове. Впрочем, куда больше меня удивило бы, если бы он не знал. Все это результат по крохам собираемых в боях сведений: примет, обобщений отдельных, зачастую неуловимых отличительных признаков. Даже я к тому времени, какФранкошан оказался в наших руках, и то успел кое-чему подучиться. У французов были на вооружении устаревшие пулеметы малой скорострельности. Британцы же располагали куда более мощным оружием, способным дырявить пулями что угодно, вплоть до кирпича, не то что доски.

Выглянув из-за сарая, он увидел, как к окраине городка приближается 2-й полк СС «Дас Райх». Между домами и натянутыми между ними веревками с бельем стояла водоразборная колонка. Этот проход, судя по всему, контролировался либо нашими из СС, либо французами и британцами. Во всяком случае, бойцы 2-го полка СС «Дас Райх» миновали проход без осложнений.

Роттенфюрер Хайзер обвел нас взором.

— Есть тут одна закавыка, — начал он. И тут посмотрел мне прямо в глаза. Я внутренне подтянулся, почти зная, что сейчас последует. Серьезнее некуда он заявил:

— Жрать хочется!

И тут же, расхохотавшись, дружески хлопнул меня ладонью по каске.

— Не боись, солдат! Надо непременно закончить, раз уж начали.

Пригнувшись, он выбежал из-за сарая, мы за ним, и вскоре мы соединились с уже входившими во Франкошан солдатами 2-го полка СС «Дас Райх». Артиллеристы тем временем продолжали перепахивать перейденное нами поле. Начинавшаяся у колонки узкая тропинка вела к пересечению с дорогой пошире: хочешь, иди вправо, хочешь — налево.

Мы вместе с роттенфюрером Хайзером и остальными повернули вправо и, перемахнув через дорогу, вжались в стены домов на северной стороне. Не берусь утверждать с уверенностью, но меня не покидало ощущение, что роттенфюрер Хайзер не знал, как быть дальше.

Не хочу сказать, что ему не хватало выучки или лидерских качеств. Как обнаружить врага, зайдя в занятый им город? Как узнать, в каких именно домах он затаился? Существует лишь один способ — прочесывать дом за домом.

Это и есть, наверное, самая опасная разновидность боя. Множество раз на войне мне приходилось убеждаться, что куда легче идти на врага в чистом поле. А входя в дом, ты никогда не знаешь, что там тебя ждет. Его обитатели? Дети, брошенные родителями? Беспомощные старики? Кошки? Собаки? Рыбки в аквариуме? Или же затаившийся враг? И палец твой постоянно на спусковом крючке, чтобы в случае надобности тут же нажать на него. И когда в поле зрения вдруг возникает кто-то, неважно кто, тут со страху вполне можно дать очередь. Сколько раз жертвой таких вот спонтанных реакций становились ни в чем не повинные люди.

Мы обошли несколько домов, не обнаружив в них ни жителей, ни противника. Но наше недолгое везение закончилось, когда мы добрались до дома в конце улицы. На первом этаже все было в порядке, но только мы стали подниматься по лестнице, как кто-то по-французски крикнул:

— Jean! Estce que c'est vous?[6]

Мы в испуге замерли на полушаге. Голос прозвучал где-то совсем рядом. Я ответил ему тоже по-французски:

— Oui, il est moi[7].

Тот же голос прокричал:

— Ne tirez ра! Nous rendons![8]

Это были французские солдаты. Сообразив, что голос принадлежит не Жану, они тут же предпочли сдаться и без оружия с поднятыми руками вышли в коридор. У них кончились патроны, они отправили за ними кого-то из своих. Но, на наше счастье, так и не дождались. В окошке ванной комнаты был установлен станковый пулемет РМР-27. Будь у них боеприпасы, нам пришлось бы туго. Француз, тот самый, кто вел краткий диалог со мной, по моему чудовищному акценту вмиг определил, что я никакой не Жан, а немец.

Как поступить с пленными? Мы вывели их из дома, я заметил, что бойцы других отрядов тоже взяли в плен французов. Мы решили передать своих пленников вермахту.

Роттенфюрер Хайзер повел наш отряд на север через узкий переулок. Двое наших, едва сунув головы в распахнутую настежь дверь дома, тут же отпрянули. И вовремя. Потому что тут же засвистели пули. Я навел доставшийся мне по наследству от Грослера МР-38 на окно и разрядил целую обойму. Один из наших бойцов тем временем, подкравшись к этому окну, бросил в дверь ручную гранату. Мы пригнулись, ожидая взрыва, но взрыва не последовало.

— Черт возьми! — крикнул солдат.

И тут я увидел, что граната, будто волчок, вертится у входа — кто из засевших там французов с риском для жизни все же выбросил ее наружу. Тут же прогремел взрыв. Нашему солдату едва не оторвало левую ногу ниже колена. Пока он, корчась, вопил от боли, из двери выкатился металлический шарообразный предмет.

— Граната! — прокричал кто-то из наших.

Да, это была граната, однако укрыться было негде. Раздался еще один взрыв, в результате которого был серьезно ранен еще один боец нашего отряда.

Роттенфюрер Хайзер окаменел от ужаса. Тупо глазея на раненых товарищей, он молчал, хотя в эту минуту следовало отдавать приказы. И я не знал, как быть. Нас оставалось всего трое боеспособных солдат, и засевший в доме враг в одну минуту перебьет нас, как зайцев. Взяв роттенфюрера Хайзера за локоть, я заглянул ему в глаза и сказал:

— Надо уходить.

Он смотрел словно сквозь меня. Наш боец лежал ничком на земле, прикрыв руками голову. Знай враг, сколько нас осталось, он бы точно перестрелял бы нас. «Как поросят в свинарнике», по меткому выражению герра генерала.

Не знаю, сколько я тогда раздумывал и прикидывал, но все же усмотрел возможность крепко насолить противнику — если верно рассчитать бросок, можно было швырнуть в дверной проем гранату.

— Бегом отсюда! — скомандовал я остальным, отстегивая с пояса ручную гранату.

Сняв чеку, я бросил ее. Мой бросок оказался точнее некуда — она попала внутрь здания, и я ждал, когда французы бросятся прочь из дома. Но они не бросились. Раздался взрыв, из окон и дверей вырвался шквал пыли и обломков, а потом кто-то громко выругался по-французски. Мы с роттенфюрером Хайзером, будто сговорившись, схватили оружие и открыли огонь по окнам и двери дома.

Опустошив магазины, мы переглянулись, и роттенфюрер Хайзер глазами показал на стоявшие у стены дома доски, а чуть выше окошко со стоявшим на подоконнике цветочным ящиком.

— Давай-ка туда, — велел роттенфюрер Хайзер. — Заберись через него в дом.

— Я? — спросил я.

— Да, ты. Таков приказ, рядовой.

Его приказ диктовался отнюдь не трусостью. К тому же герр генерал не уставал повторять, что в бою командир имеет право отдать любой приказ. Ведь роттенфюрер Хайзер — командир. Если он погибнет, мы обезглавлены — никто из нас не будет знать, что делать. Не хочу сказать, что мне этот приказ пришелся по душе, нет, у меня просто не было выхода. Я должен был исполнить то, что мне приказали. В конце концов, на то он и командир, чтобы отдавать приказы.

Перебросив через плечо ремень МР-38, я стал взбираться по доскам. И снова почувствовал себя удобной мишенью. Противник просто не мог не заметить меня. И если заметил и до сих пор не открыл по мне огонь, то только потому, что так и не смог сообразить — нормальный этот чертов немец или нет. Он же прямо под пули лезет!

Я был безмерно счастлив, когда, перевалившись через цветочный ящик, я оказался в элегантной спальне, явно женской. Я обратил внимание на аккуратно застеленную кровать, на изящную мебель, на семейные фото, выстроившиеся рядком на прикроватной тумбочке. Живот неприятно занемел, так происходило всегда, когда я без ведома хозяина оказывался на территории его собственности. Я невольно дотронулся до вышитой подушки, будто это прикосновение приближало меня к дому. Я ощутил нежный запах духов, и засевший в двух шагах от меня на первом этаже неприятель показался мне далеким-далеким. Эта уютная женская или девичья спальня вдруг стала для меня чем-то вроде островка безопасности в бушующем океане ужасов войны. Будто где-то здесь неподалеку чудесным образом могла оказаться моя мать, готовая утешить меня, прогнать мои страхи. Но, вспомнив о лежавших сейчас там внизу, в пыли своих товарищах, я понял, для чего я здесь.

Пробравшись в коридор, я убедился, что снова в бою. С улицы доносилась стрельба. Стреляли и изнутри дома. Примерно от середины коридора вниз шли ступеньки. Осторожно приблизившись к ним, я выглянул и увидел внизу троих французов. Сдвинув на затылок каски, они вглядывались в улицу. Что предпринять? Обзор был неважный — открой я сейчас огонь, сразу троих мне не уложить, это ясно. Уложи я даже двоих, третий, успев отскочить, начнет палить в меня. К тому же где гарантия, что их всего трое, а не больше?

Да, положеньице, подумал я. Отстегнув две гранаты, я вынул из каждой чеку и бросил их вниз. Один за другим прогремело два взрыва. И тишина — ни стрельбы, ни ругани, ни криков — ничего.

Несколько секунд спустя послышался голос роттенфюрера Хайзера:

— Эй, радист! Не стреляй — это я! В доме больше никого — ты его зачистил!

— Сейчас спущусь! — выкрикнул я в ответ. Спустившись вниз, я увидел роттенфюрера и второго

бойца. Убедившись, что это на самом деле я, оба опустили оружие.

— Неплохо ты потрудился!

Роттенфюрер Хайзер оценивающим взглядом обвел комнату, потом подошел к телам французов, собрал их оружие и гранаты.

— Что, больше никого? Только эти трое? — спросил я.

— Только они, — ответил роттенфюрер Хайзер.

— А наши? — спросил я.

— Штауффер и Герихт — убиты, — ответил Хайзер.

До самой смерти мне не забыть эти две фамилии.

Причем сказано это было совершенно будничным тоном. Вероятно, гибель брата свела на нет все прочие эмоции. Впрочем, не знаю.

И тут второй наш боец от души рассмеялся.

— Нет, радист, ты и вправду потрудился на славу. Ты только погляди!

Я поглядел. И ничего славного не увидел. Впервые в жизни я совершил убийство. Ведь этих троих французов с того света уже не вернуть. И все из-за меня. По моей милости они лежали здесь окровавленные и изувеченные. Молодые ребята, почти мои ровесники. И сражались против нас, потому что именно мы напали на них, а не наоборот. И вот 17-летний немец, тайком пробравшийся в бельгийский дом, враз покончил с ними. «Потрудился на славу»! Какое там! И при всем при том я не испытывал ни раскаяния, ни гордости за содеянное.

Глава 5. Смерть, кровь и награды

Роттенфюрер Хайзер выразил желание отыскать во Франкошане остальных своих товарищей — втроем обходить дома слишком накладно. Оставлять лежать на улице тела погибших — Штауффера и Герихта — не по-солдатски, а забирать их боеприпасы и провиант — преступление. Рядовой Понгратц встряхнул пробитую фляжку Герихта — внутри побрякивали осколки.

Примерно через два квартала по мостовой перед нами вдруг хлестнула пулеметная очередь. Роттенфюрер Хайзер бросился вправо, я за ним. Рядовой Понгратц укрылся на противоположной стороне улицы. Фасад одного из многоквартирных домов впереди выходил и на запад, и на восток, а на перекрестке расположилось здание отеля. Хайзер винтовкой показал на окна и балконы. Я же оглядывал улицу, пытаясь засечь вспышки выстрелов.

— Верхние этажи, — сказал Хайзер. — Посмотри туда — пули бьют под углом.

— Четвертый этаж и четвертый, если считать с запада, балкон! — крикнул рядовой Понгратц.

Мы стали присматриваться, но не сразу различили контуры пулемета и две головы в касках. Рядовой Понгратц стал прицеливаться, но тут же, выронив винтовку, схватился за грудь и упал на колени. Сквозь пальцы сочилась кровь. Секунду-две он стоял на коленях, хватая ртом воздух, а потом ничком упал; конвульсивно дернувшись пару раз, он затих.

Я проклинал себя, что не прихватил рацию. Но где там — мне ведь приказали оставить ее, я ведь шел сражаться простым пехотинцем, а не радистом. Будь она при мне, я тут же бы вызвал подкрепление: танкистов или полугусеничные вездеходы. Или бронемашину спецназначения. Или люфтваффе в полном составе.

Роттенфюрер Хайзер стал наводить винтовку на балкон, но пулеметная очередь заставила его вжаться в стену. Мы укрывались за бетонным контрфорсом, разделявшим оба здания. Высотой она была не более полуметра, так что мы едва помещались за ней вдвоем. Из-за того, что стреляли сверху, мы не могли покинуть наше убежище. Попытаться отойти означало превратить себя в живую мишень. К тому же мы никак не могли определить местонахождение снайпера, пуля которого сразила Понгратца.

Мы знали, что он засел где-то впереди и чуть правее нас и пока что мы для него недосягаемы. А пулеметный расчет на балконе прекрасно знал, где мы, и единственной нашей защитой оставалась эта самая бетонная опора. Но не могли же мы дотемна оставаться за ней.

— Если у них в распоряжении имеется телефон или радио, они вызовут кого-нибудь, и те прищелкнут нас, — сказал Хайзер.

Он попытался было снять с пояса дымовую гранату, но так и не смог — мы стояли буквально притиснувшись друг к другу. Я снял с пояса такую же и вложил ему в руку. Хайзер сказал:

— Сейчас побежишь.

И тут же, сорвав чеку, бросил гранату на дорогу. Она, зашипев, завертелась на месте, испуская густой белый дым. Пулеметчик выпустил очередь прямо в поднимавшийся над улицей дым. Фонтанчики разрывов мелькали повсюду — огонь перекрывал всю проезжую часть и тротуар. Нет, затея с дымовой завесой не пройдет.

— Когда дым рассеется, — решил Хайзер, — откроешь огонь по балкону, а мы тем временем перебежим к дому, у которого лежит Понгратц.

— А снайлер? — спросил я.

Хайзер пропустил мой вопрос мимо ушей. Едва рассеялся дым, как он скомандовал:

— Давай!

Я не мог толком прицелиться, поскольку находился в крайне неудобном положении. А попытаться встать в более удобную позу неизбежно означало бы подставить себя под огонь пулеметчиков.

— Дай-ка мне твой «тридцать восьмой», — потребовал роттенфюрер.

Я с большой неохотой отдал ему МР-38 Грослера, он взамен сунул мне винтовку К-98.

— Сейчас побежишь, — повторил роттенфюрер Хайзер.

И тут же крикнул:

— Беги!

И в тот же момент нажал на спуск.

Я доказал миру, что человек может, если потребуется, летать и без крыльев. Пробежал я от силы пару метров, потом, споткнувшись, пролетел через взорванную дверь позади лежавшего Понгратца. Поджав колени, я попытался укрыться, когда послышался крикХайзера:

— Патроны, твою мать! Патроны! Еще один рожок!

Вытащив из-за пояса рожок, я швырнул его Хайзеру.

Роттенфюрер, опершись о стену, чуть скрючился и открыл огонь, подставив себя под огонь и снайпера, и пулеметчиков. Расстреляв рожок, он каким-то образом очутился рядом со мной в крохотном пивном зальчике. Мы стали искать другой выход, но так и не нашли. Зато нашли лестницу, ведущую из кухни в кладовку. Хайзер предложил подняться несколькими этажами выше, чтобы оказаться на одном уровне с пулеметчиками.

Лестница вывела нас на чердак, но он был без окон. Неприятель понял, где мы, хотя и не знал точно. Поэтому и прошелся короткой очередью, продырявив дверь и стены пивного зала.

Теперь мы хоть и были в относительной безопасности, преимуществ это нам не дало никаких. Пришлось спуститься вниз. И, оказавшись там, мы услышали милый сердцу гул двигателя полугусеничного вездехода.

Мы всеми средствами пытались привлечь внимание экипажа, когда вездеход, проезжая мимо пивной, оказался под пулеметным огнем. Тогда стрелок вездехода, аккуратно развернув пулемет, без передышки стал палить по зданию гостиницы. Огонь французов смолк. Через люк выбрались трое членов экипажа. Мы с Хайзером наперебой стали кричать:

— Эй, 2-й полк СС! 2-й полк СС! На восточной стороне здания отеля снайпер!

Мотопехотинцы укрылись за бронированным капотом, и кто-то из них попытался связаться с водителем по переговорному устройству. Закончив говорить, он крикнул:

— Эй, вы! Пока оставайтесь на месте! Сейчас подойдет танк!

И верно, некоторое время спустя послышался характерный лязг гусениц «тигра IV». Танк, объехав стоявший вездеход, медленно повернул башню на восток. Сделав по восточной части отеля три-четыре выстрела, он замолк, потом распахнулся люк, и оттуда бодро выбрался командир машины. Он стал осматривать здание отеля в бинокль, а из задней дверцы вездехода стали понемногу выбираться бойцы.

«Тигр IV» превратил восточную часть здания гостиницы в груду развалин. Кроме того, его снаряды как ножом срезали почти все балконы и на западной стороне.

Командир танка посмотрел сначала на Хайзера, потом на меня, потом на тело Понгратца.

— Ваш? — спросил он.

— Да, наш, — ответил роттенфюрер Хайзер. — Там, в паре кварталов отсюда, еще двое.

Командир танка вызвал по радио санитарную машину для отправки убитых. Все же легче сознавать, что о твоих товарищах — Герихте, Штауффере и Понгратце — позаботятся.

Командир «тигра IV» продолжал что-то говорить в ларингофон, а после объявил нам, что всего в нескольких кварталах от нас находятся саперы из 2-го полка СС «Дас Райх». И предупредил их о нашем скором прибытии в сопровождении вездехода.

Мы добрались до надежно охраняемой площади, превращенной в госпиталь под открытым небом и пункт сбора раненых. Унтерштурмфюрер[9] из 2-го полка СС «Дас Райх» что-то объяснял собравшимся вокруг него саперам. Когда мы подошли, унтерштурмфюрер узнал Хайзера и велел включиться в их отряд. Офицер рассказал об обстреле западной части Франкошана британской артиллерией. Их орудия стояли на позициях у складских и других зданий вплотную к жилым кварталам и здорово поддали машинам из 7-й танковой, пытавшимся прорваться с запада. Наша задача — проникнуть к позициям англичан и нейтрализовать расчеты орудий с тем, чтобы обеспечить проход танкам герра генерала и продвигавшимся с севера войскам фон Рунштедта. Захват артиллерийских позиций исключит возможность обстрела и позволит пехоте вермахта занять восточные и северо-восточные сектора.

Наш отряд численностью примерно в 100 человек под командованием унтерштурмфюрера бодро двинулся вперед, подавляя по пути незначительные очаги сопротивления. Когда мы прибыли к складским помещениям, уже сгущались сумерки. Унтерштурмфюрер и его радист постоянно связывались с кем-то по «Петриксу», но я не слышал, о чем велись переговоры. Нам через сломанные стены были видны три или четыре 10-см орудия, установленные внутри помещений. Орудия вели огонь, посылали снаряд за снарядом.

Тут подбежал посыльный и объявил:

— Приказ унтерштурмфюрера: в полночь овладеваем позицией. С собой не брать ничего, кроме гранат и боеприпасов.

Дело в том, что, если ты обвешан фляжками и другим солдатским скарбом, бесшумно подобраться к противнику просто невозможно.

Нас разбили на 5 групп по 20 человек. Шарфюрер — командир нашей группы — переговорил о чем-то с посыльным и, отпустив его, подошел к нам.

— План таков, — начал он, — согласно данным нашей разведки постов боевого охранения у позиций не выставлено, но время от времени французы делают обход территории. Мы гранатами забрасываем 2 орудия, установленные в зернохранилище. Это примерно в 5—6 кварталах отсюда. Начиная с этой минуты все следует тщательно распланировать и подготовить. Выходим в 23.30. Но если выйдет так, что раньше появятся их патрули, тогда придется сразу же нейтрализовать орудия и расчеты. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Примерно в 20.15 со стороны восточной части складов послышалась стрельба. К нам забрел вражеский патруль и открыл огонь. Теперь о запланированном ранее сроке пришлось забыть, мы немедленно приступали к операции. Другие группы занимались ликвидацией артиллерийских позиций на других участках.

Мы едва успели миновать 4 или 5 кварталов, как англичане обстреляли нас из ружей и автоматов. Реакция саперов 2-го полка СС «Дас Райх» последовала незамедлительно. Открыв ответный огонь, мы тут же обратили англичан в бегство.

Дойдя до здания склада, мы разделились на две группы по 10 человек, обеспечили охрану подступов к нему и только после это вошли внутрь. Группа, действовавшая на западной стороне, перестреляла весь расчет 10-сантиметровых орудий, а расчет, нейтрализовать который предстояло нам, избавил нас от такой необходимости: англичане, сложив оружие на пол, подняли руки вверх. Наши ребята быстренько вложили в стволы орудий ручные гранаты и подорвали их — орудия были выведены из строя, ремонту не подлежали.

Я заметил, как британский солдат, примерно мой ровесник, с ужасом наблюдал эту картину. Впрочем, не только он испугался. Страх охватил всех, стоило солдатам СС окружить их. Шарфюрер распорядился отправить пленных на площадь, ту самую, где располагался пункт сбора раненых.

— Что с нами будет? — спросил своего старшего товарища молодой солдат. Тот, наверняка желая успокоить его, улыбнулся в ответ, однако улыбка вышла вымученная.

— Среди вас есть офицеры? — по-английски спросил я. Пока что я не успел изучить знаки различия британской

армии.

Англичанин постарше был явно удивлен услышать из моих уст родную речь.

— Нет, сэр, — ответил он. — Я — старший сержант. А они рядовые, один только младший капрал.

— Вас разместят в нормальных условиях в лагере для военнопленных, — ответил я.

Я не знал, есть ли во Франкошане полиция СС. Так как там находился 2-й полк СС «Дас Райх», я не сомневался, что этих пленных уж, во всяком случае, не расстреляют.

Все 10-см орудия были полностью нейтрализованы примерно к 21.45, но бои в окрестностях города продолжались. Мы оставались на захваченных артиллерийских позициях, и примерно к 3 или 4 часам утра стрельба почти полностью прекратилась. Несколько часов спустя в центре Франкошана Роммель встретился с генералом фон Рунштедтом, они связались с Берлином, доложить о захвате города. Пока герр генерал совещался со своими штабистами, я вернулся на артиллерийские позиции вермахта и обнаружил там Крендла. Тот увлеченно щелкал фотоаппаратом, снимая на пленку все что можно. Фриц поинтересовался, как прошла операция по захвату. А что я мог ему ответить?

Примерно к 9.00 утра радиоприцеп подтащили к «Железному Коню». 7-я танковая и 2-й полк СС «Дас Райх» выстроились и принялись подсчитывать потери. Герр генерал, дожидаясь подхода колонны войскового подвоза, велел разбить палатку. И сразу же велел мне связаться с главным штабом ваффен-СС в Берлине и запросить 150 человек пополнения личного состава 2-го полка СС «Дас Райх». Затем я связался с ОКХ (Главным командованием сухопутными войсками) и запросил еще 225 человек для пополнения личным составом частей вермахта.

— Итого, мы потеряли 375 человек, герр генерал? Разумеется, подобные вопросы мне задавать не полагалось, но я все же решил спросить. Сам не знаю почему.

— 338, — поправил меня герр генерал. — Дай-ка мне цифры, которые я просил. Надо, чтобы из Маастрихта их перебросили сюда, во Франкошан, причем не позже 13.00. Уяснил?

— Так точно, герр генерал!

Все запросы генерала немедленно были удовлетворены. Впрочем, этого и следовало ожидать.

— Ты, случайно, не знаешь такого унтерштурмфюрера Бертрана Улера? — спросил меня герр генерал.

Я впервые слышал о нем.

— Никак нет, герр генерал, не знаю.

— Любопытно, — произнес Роммель. — Дело в том, что он подписал ходатайство некоего роттенфюрера Рольфа Хайзера. С ним-то ты, надеюсь, знаком?

— Так точно, герр генерал.

Правда, я до сих пор не мог понять, в чем дело.

— Роттенфюрер Хайзер отмечает личную храбрость и мужество, проявленные тобой во Франкошане. По его словам, ты спас жизнь и ему, и некоему рядовому Понгратцу.

И пробежал глазами написанный от руки документ.

— Это ты, забравшись на второй этаж дома, устранил троих французов. Так?

— Так точно, герр генерал. Но рядовой Понгратц погиб.

— Но не в ходе предпринятой тобой акции, — уточнил Роммель.

Мне стало не по себе.

— Я что-нибудь не так сделал?

— Отнюдь. Совсем наоборот, — ответил герр генерал. — Роттенфюрер Хайзер считает, что ты заслужил Железныйькрест 1-й степени, и унтерштурмфюрер Улер подписался под этим. Да и я подпишусь.

— Железный крест 1 -й степени? — ахнул я.

Вот это уже никак не укладывалось у меня в голове. Получить такую награду!

— Именно, — ответил герр генерал. — Проявленное тобой мужество не осталось незамеченным. Но в следующий раз ты не станешь совать свою дурную голову в петлю. Уяснил?

— Так точно, герр генерал!

— Я спрашиваю: ты хорошо понял меня?

— Так точно, герр генерал!

Роммель вперил в меня испытующий взгляд. И, помедлив, сказал:

— Отправляйся в радиоприцеп и проинформируй генерала фон Рунштедта о том, что я намерен пересечь границу Франции не позднее завтрашнего дня. И вообще, чем скорее, тем лучше.

Вот так и закончилось то самое утро. Днем раньше погибли Герихт, Штауффер и Понгратц, а мне за это повесили крест на грудь. Если верить герру генералу, наши потери составили 338 человек. Мне не было известно, каковы потери у фон Рунштедта. Вот так-то. Кто-то гибнет, а кто-то получает медальки.

Теперь уже ничто не мешало нам нанести удар по Бульону и перейти французскую границу. По состоянию Крендла я понимал, что он не мог вести наш «Опель Блиц», хоть мой друг и утверждал обратное. Но я все же сумел уговорить герра генерала позволить Фрицу Крендлу сесть за руль, поскольку мне совершенно не хотелось, чтобы его заменили кем-нибудь другим. Герр генерал согласился, но по его лицу я видел, что, если Крендл даст хоть малейший повод, его тут же заменят.

По мере приближения к границе с Францией сопротивление англичан и французов усиливалось. Что же касалось бельгийцев, те давно оставили попытки оказать нам отпор и с поднятыми руками, без оружия просто выходили навстречу нашей продвигавшейся на юг колонне. Иногда это были мелкие группы, человек по 10, а иногда число желавших капитулировать достигало 500 человек. Мы не могли позволить себе заниматься еще и пленными, тем более в таких количествах, и на полпути между Франкошаном и Бульоном герр генерал распорядился: бельгийцев в плен не брать. И мы, не обращая на них внимания, катили себе по рокадному шоссе. Те, кому все же удалось сдаться, были потом несказанно благодарны нам. По их словам, французы расстреливали бельгийских солдат, решивших дезертировать или сдаться в плен. Может быть, поэтому некоторые из пытавшихся сдаться нам бельгийцев просто умоляли нас принять их в качестве военнопленных. Но, невзирая ни на какие мольбы, мы не желали ими заниматься — не было времени.

Из радиоприцепа я передавал по всем подразделениям 7-й танковой дивизии и 2-го полка СС «Дас Райх» распоряжение Роммеля. Через продырявленные осколками отенки радиоприцепа я видел, что мы продвигались по открытой местности. И потом снова началось — заговорили французские 12-см орудия.

— Вот же дьявол! — услышал я голос Крендла в наушниках. — Опять влипли!

Но, судя по всему, французская артиллерия не собиралась изничтожать нас. Снаряды ложились восточнее нашей колонны, по-видимому, от них досталось частям под командованием фон Рунштедта.

Герр генерал отдал приказ бросить все имевшиеся в распоряжении пикирующие бомбардировщики «Ю-87» на Бульон. Приказ этот я передал в Динан и Маастрихт, когда до города оставалось около 30 километров, и не успели мы оглянуться, как самолеты прибыли. Очень это было странно, если не сказать подозрительно. Обычно люфтваффе, мягко выражаясь, не дозовешься, а тут — раз, и готово. Похоже, близился решающий момент кампании — мы были в двух шагах от границы с Францией.

Спустя примерно четверть часа в наушниках снова послышался голос моего водителя. Он произнес успевшую стать сакраментальной фразу:

— Нет, ты должен это видеть, Кагер! Боже мой!

Через дыру от осколка я не только видел, но и слышал все. Небо потемнело от проносившихся над нами «Ме-109» и «Ю-87». Авиация шла на Бульон. Никогда в жизни я не видел столько самолетов сразу. Над нашими головами проплывал один за другим целые авиаполки, причем настолько низко, что можно было разобрать черные кресты и номера машин на фюзеляжах. Я и представления не имел, что Германия располагает такой воздушной мощью.

Минут через 20 стал доноситься характерный вой пикирующих бомбардировщиков и грохот разрывов бомб. Мы уже подъезжали к пригородам Бульона. Неясно было, что ожидает нас в этом городке, но герр генерал явно значительно опережал график марша через французскую границу. Я молился, чтобы на сей раз меня оставили в покое в моем радиоприцепе. Еще были свежи в памяти события во Франкошане, и я не испытывал ни малейшего желания вновь заниматься зачисткой домов где-нибудь еще.

Послышалась стрельба, причем стреляли где-то в голове нашей колонны. Если судить по звуку, огонь вели из МП-38, из тяжелых танковых пулеметов, с вездеходов и с бронемашин.

— Что происходит? — спросил я.

— Французы в лоб атаковали нашу колонну! — выкрикнул в ответ Крендл. — Вряд ли они ожидали нас здесь!

Господи, да как они могли нас ожидать? Трудно предположить, что они задумали атаковать нас, — они в ужасе разбегались, спасаясь от атаковавших их пикирующих. Из частей фон Рунштедта докладывали то же самое. Из штаба командования моторизованными частями тоже. Французы бежали прямо на нас, под огонь наших автоматов и пулеметов. И герр генерал вновь решил не упускать возможность «перестрелять их, как поросят в свинарнике».

Мы вошли в Бульон, вернее сказать, в то, что от него осталось после атак люфтваффе. Герр генерал распорядился выдать мне мотоцикл, ибо улицы были завалены обломками зданий так, что мне на моем радиоприцепе ни за что бы не пробраться через них. Чтобы дотащить радиоприцеп на противоположный конец города, пришлось огибать его, делать жуткий крюк. Из-за травмы ноги Крендл не мог управлять мотоциклом. Герр генерал осведомился, могу ли я управлять мотоциклом.

— Конечно, герр генерал! — лихо отчеканил я в ответ.

Дело в том, что я представления не имел, как водить мотоцикл. Но где наша не пропадала! Не боги, в конце концов, горшки обжигают. Как пришлось вскоре убедиться, я родился в рубашке, потому что умудрился выжить после попытки проехать на этой окаянной тачке через Бульон.

Руины города таили опасность. Мне приходилось видеть, как рушатся остатки стен, а проходящие мимо войска едва успевают уворачиваться. Крохотные группы французов и англичан кое-где продолжали оказывать сопротивление, но это был уже акт отчаяния. Многие из них выбегали к нам с поднятыми руками, но тут же получали пулю. Не знаю, существовал ли такой приказ., или же наши бойцы действовали по собственной инициативе. Знаю только, что герр генерал отказался брать пленных, поскольку не желал, чтобы на пути во Франции возникали проволочки. Могу заявить, что в конечном итоге ответственность за расстрелы пленных легла именно на его плечи. Вряд ли Роммель мог издать соответствующий приказ, но, во всяком случае, сквозь пальцы смотрел на зверства своих подчиненных. После того, что мне пришлось видеть во Франкошане, не удивлюсь, что все именно так и было.

Отличались ли методы, которыми действовала полиция СС в Сен-Юбере, от тех, которые она применяла во Франкошане? В чем-то наверняка. Британцы и французы, решившие сдаться в плен и выходившие навстречу нам с поднятыми руками, расстреливались на месте. С нашей стороны это было не только нарушением военной этики, но и уголовным преступлением. Но у нас не было времени заниматься каждым сдавшимся в плен англичанином и французом, допрашивать его, проверять изъятые удостоверяющие личность документы, а после всего этого поставить к стенке и расстрелять. Поэтому в Бульоне все происходило очень быстро, без тягомотины формальностей, без пыток и унижений — пуля в лоб, и делу конец.

Очень непросто, тем более по прошествии стольких лет, объяснить все это. Хотя я даже тогда считал подобные методы недопустимыми. Хотя и оправданными. Ведь наступление на противника не терпит задержек, а они неизбежно возникли бы, займись мы вплотную пленными. Дело в том, что уже в ходе бельгийской кампании выяснилось, что немецкие войска ни в коей мере не готовы к массовой сдаче в плен солдат противника. Видимо, именно там, в Бельгии, мне был преподан первый урок антигуманности. Брат роттенфюрера Хайзера, Грослер, Понгратц, Герихт, Штауффер — сколько еще наших погибло только за первые две недели кампании? И как ты лично воспримешь расстрел на месте пытавшегося сдаться в плен врага, если только что у тебя на глазах миной разорвало в куски твоего товарища? Понимаю, что расстрел пленных — антигуманный акт, но никак не могу отрицать, что и сам испытывал гаденькое чувство злорадства, видя, как в Бульоне расстреливают пленных англичан и французов.

Я не понимал, отчего герр генерал был так возмущен расстрелом пленных в Сен-Юбере, однако в Бульоне смотрел на все сквозь пальцы. Но кем был я, чтобы задавать столь высокому чину подобные вопросы? Радистом всего-навсего. Рядовым. И столь огромная разница наших званий и должностей как бы исключала мою причастность к преступлениям. Что мне, в конце концов, оставалось? Связаться с ОКВ или ОКХ и выложить им все, что происходило здесь, в Бельгии? И что дальше? Неужели они, узнав обо всем, тут же сместят с должности герра генерала? А как знать — может, они вообще были в курсе событий и мой рапорт тут же оказался бы в руках герра генерала? Что тогда? Советовать всегда легко. Но еще легче утверждать, что я, дескать, вообще не имел ни малейшей возможности воспрепятствовать зверствам. Хотя среди непосредственных исполнителей драконовских приказов были люди и рангом ниже меня. Конечно, у меня оставалась хоть и крохотная, но все же возможность заставить тех, кто был рангом ниже меня, не выполнять приказ. Однако я предпочел умыть руки. Повторяю, что в тот момент, когда я стал невольным свидетелем антигуманного обращения с пленными, мое чувство справедливости никак нельзя назвать адекватным.

Герр генерал запросил у вышестоящего командования переброску южнее Бульона войскового подвоза в максимальном объеме. Роммель настаивал, чтобы каждый расчет еще до перехода границы с Францией получил полный боекомплект. Нам кроме боеприпасов доставили питьевую воду и то, что больше всего ценится на войне, — чистые носки.

В тот вечер мы соединились с частями фон Рунштедта. Сменявшие нас подразделения прибыли еще до нашего ухода из Франкошана, всех их решено было собрать неподалеку от 7-й танковой и 2-го полка СС «Дас Райх». Прибывших осматривали офицеры, занимавшиеся пополнением, а наши ветераны не скрывали иронии.

— Это же молокососы, — говорили они, — самые настоящие молокососы!

И я задал себе вопрос: а кем были мы? Разве не молокососами?

Новое пополнение явно не вписывалось в окружающую среду: в аккуратно пригнанной, чистенькой форме, ни единой царапины на касках и бляхах. Они стояли с таким видом, словно не знали, к чему их сюда пригнали, и это выводило их из равновесия.

— Интересно, сколько нам еще остается прожить? — осведомился один молоденький солдатик.

А мы? Разве мы еще две недели назад могли знать, что нас ждет? Не сомневаюсь, что и мы тогда выглядели в точности так же. И эти две недели боев и жизни за стенами казармы не сделали нас лучше. Разве что малость поднатаскали нас по части боевого опыта, но это вряд ли могло служить оправданием тому, чтобы глядеть на новичков свысока.

Когда с осмотром пополнения закончили, герр генерал вместе с фон Рунштедтом выехал вперед, и мы последовали за ним к границе с Францией. Одолев 15—16 километров, мы попали под обстрел британской и французской артиллерии. Насей раз уже не Крендл потребовал, чтобы я покинул радиоприцеп, а самолично герр генерал.

— Давай-ка, рядовой, выбирайся оттуда, — велел он. — Отправляйся в тыловой прицеп и поддерживай со мной контакт по переносной рации.

Я передал слова герра генерала Крендлу, водитель поставил наш «Опель Блиц» на ручник, и мы некоторое время стояли и смотрели в сторону французской границы. В целом представавшее моему взору совпадало с уже слышанным из уст ветеранов Первой мировой.

Поле разделялось рядами колючей проволоки, бетонными противотанковыми надолбами. Надолбы были выполнены в виде огромной врытой в землю буквы «X». На нашем пути французы и англичане прорыли траншеи, в которых засели их пехотинцы. Предполье было сплошь заминировано — парочка наших танков или вездеходов, не упомню уж сколько и что именно, успела нарваться на мины. Французы и англичане встретили нас пулеметным и ружейным огнем.

Мы с Крендлом как раз тащили рации в прицеп, когда герр генерал стал вызывать меня. Я даже не сразу разобрался, по какой именно рации Роммель вызывает меня. Я не раз просил герра генерала связываться со мной только по «Петриксу», чтобы мне не приходилось гадать, но Роммель, что было вполне в его духе, каждый раз выходил на связь по новой рации.

— 8,8-см — на запад, позиция 1500, а 10-см — на восток, координаты 2100. И скажи этим недоумкам, чтобы стреляли по центру поля.

Я, стоя на коленях, хлопотал с рацией, а Крендл поглядывал, чтобы какой-нибудь грузовик или бронетранспортер по недосмотру не наехал на меня.

Артиллерийские подразделения заняли позиции согласно указаниям герра генерала, мы с Крендлом прибыли в тыл, где я выставил рации прямо на землю. Усевшись перед ними в наушниках, я стал ждать указаний от герра генерала. Возле полевой кухни стоял ее начальник и в бинокль изучал приграничный район.

— Герр лейтенант, — спросил я, — можно и мне взглянуть.

Тот охотно и без промедлений вручил мне бинокль, словно увиденное внушало ему отвращение. Наведя резкость, я разглядел, как несколько наших «тигров» как свечки пылают прямо возле передовых позиций противника. Еще пара машин неловко застыли с другой стороны, что также говорило о том, что и они выведены из строя.

Герр генерал отдал приказ совершенно не в его духе — «тигры» стали отползать назад.

— Срочно организуй прибытие саперов со взрывчаткой, — распорядился Роммель.

Я связался с саперной ротой, и тут же на меня обрушилась лавина вопросов.

— Что именно требуется герру генералу: инициаторы, электродетонаторы или же ручные детонаторы? — решил уточнить офицер саперной роты.

Я передал его вопрос геррутенералу.

— Мне требуется все для того, чтобы разнести в куски противотанковые заграждения, — лаконично и хладнокровно ответил Роммель.

Я слово в слово передал это офицеру из саперной роты.

— Каков вес заграждений? — осведомился сапер. — Какова их толщина?

Я повторил сказанное сапером герру генералу.

— Около 3 метров высотой и в полметра толщиной, — ответил он.

— Из чего они изготовлены, — желал знать офицер-сапер.

— Из железобетона.

Роммель оставался по-прежнему невозмутим.

— Герр генерал хочет, чтобы они полностью были взорваны?

Откуда мне это было знать? Я и спросил герра генерала. Тут уж он не выдержал.

— Скажи саперам, чтобы сию же минуту прибыли сюда со всей своей амуницией, птжа я сам к ним не явился и укокошил их! — рявкнул он.

Саперы прибыли и приступили к выполнению задания.

Нашим пехотинцам грешно было обвинять во всех бедах саперов. Многие из них погибли под огнем французов и англичан, когда пытались установить заряды на бетон. Я, правда, ничего этого не видел, поскольку находился в хвосте колонны, но зато отлично слышал обо всем по своему «Фернхёреру-918». Герр генерал пытался руководить сражением из своего «Железного Коня».

— Пригнитесь! — командовал он. — А теперь — огонь, потом вперед и доложите обо всем! Орудийный огонь по координатам 1300! Противотанковыми — по координатам 2300!

В конце концов в обороне противника удалось пробить достаточно брешей, чтобы через них устремились наши пехотинцы и бронемашины. Но герру генералу этого было мало — необходима была брешь куда шире. Герр генерал не желал, чтобы его могучая колонна втискивалась в игольное ушко. Правда, не знаю, скольких жизней и единиц техники это стоило.

Однако противник явно не горел желанием позволить нам маршем вступить во Францию. На исходе утра герр генерал сумел сокрушить оборону неприятеля, и наши танки и вездеходы вклинились в центр поля. Несмотря на отчаянные усилия удержать оборону, англичане и французы вынуждены были отойти. Но в плен они не сдавались. Впоследствии нам стало известно, что солдаты получили приказ стоять до конца. После того как линия обороны неприятеля была прорвана, герр генерал отдал приказ ввести в действие резервную роту.

Крендл по-прежнему передвигался с трудом, а мне что-то не очень хотелось идти в бой без него и без роттенфюрера Хайзера. И вот Крендл занял место у наших раций, а я, дослав патрон в патронник своего МР-38, вместе с остальными бойцами ринулся вперед, к позициям противника. Герр генерал, отдав танкистам и водителям вездеходов приказ остановиться, обрушивал на вражеские позиции залп за залпом. Артиллерийские позиции французов и англичан были подавлены нашими пехотинцами и спецбронемашинами, которые по диагонали прорезали их и теперь пулеметным огнем очищали от противника пространство перед собой.

Когда я вместе с резервной ротой прибыл на передовую, то увидел, как подразделения вермахта и 2-го полка СС «Дас Райх» уже прорвались к траншеям, где с поднятыми руками стояли расстрелявшие весь боекомплект англичане и французы. Наши солдаты либо приканчивали их выстрелами в упор либо штыками или ножами. В тот день милосердие было не в почете. В тот день мы въедливо осуществляли на практике соответствующие разделы наставлений по боевой подготовке, вдалбливаемые в наши головы в учебках. Наших раненых тут же отправляли в тыл, мы же вместе с остальными солдатами роты резерва просто стояли, не зная, что делать. Я не знал, по кому мне стрелять, кто мой командир. И большинство бойцов тоже не знали. Мы тупо смотрели, как вермахт и СС рыщут по траншеям, поднимая солдат противника на штыки, забрасывая гранатами укрытия. Над полем в то тихое утро поднимались клубы разноцветного дыма. Постепенно огонь утихал, разве что время от времени потрескивали одиночные выстрелы. Потом вдруг французам и англичанам позволили сдаваться. Грязные, ободранные, с неуклюже поднятыми руками они выбирались из траншей. Вид у них был куда более испуганный, чем у тех бельгийцев, французов и англичан, которых нам доводилось видеть раньше. Похоже, они не столько боялись нас, сколько своих — ведь вопреки распоряжению своего командования позиции они все-таки сдали врагу.

Первым через нейтральную полосу на территорию франции прошествовал «Железный Конь». В этом было нечто символичное. Не стану утверждать, что именно герр генерал был первым немцем, чья нога ступила на землю Франции. Потом, правда, на эту тему разгорелся спор с фон Леебом и фон Рунштедтом, даже сверялись часы и минуты. Естественно, каждый из генералов считал, что именно он первым вступил на территорию противника. Но ни у одного, ни у другого не было, да и не могло быть, никаких веских доказательств этому.

Я снова помчался к радиоприцепу и стал передавать распоряжения о присылке санитарной авиации и наземного транспорта. Остававшаяся в Бульоне рота снабжения располагала достаточным количеством «опелей» для отправки в тыл и пленных. И хотя боеприпасы у 7-й танковой были на исходе, это не помешало герру генералу продолжить наступление. Сосредоточив все силы на одном участке, он объявил, что, мол, отныне мы во Франции, а не в Бельгии. В ответ раздались победные возгласы. Солдаты тут же взялись за карандаш и бумагу, чтобы отписать домой об историческом событии. Не остался в стороне и я. Мне очень хотелось, чтобы мои домашние знали, что я целым и невредимым добрался до Франции.

Герр генерал отдал приказ роте снабжения выехать из бельгийского Флоренвиля и встретить нас во французском Мессинкуре. Туда удалось прорваться фон Рунштедту, и граница теперь, по сути, была открыта. Рации ожили, люфтваффе и артиллеристы стали обрабатывать участки вокруг нас. В Мессинкур мы прибыли уже во второй половине дня, даже ближе к вечеру. Даже издали город представлял собой ад.

Население Франции, как и Бельгии, выстроилось вдоль дорог. Французы, прекрасно понимая, кто развязал войну, выкрикивали вопросы: «Кто заплатит мне за мою разрушенную ферму?», «Куда нам теперь деться?», «Где достать еды?» и тому подобное.

Остававшиеся с оружием в руках французские солдаты, выпустив поверх наших голов пару пуль, с поднятыми вверх руками выбирались из оросительных каналов. Чтобы потом сказать, что, дескать, мы им без боя не сдались, пускай этот «бой» ограничился двумя-тремя выстрелами, да и то в воздух.

Мессинкур заняли части под командованием фон Рунштедта, сам генерал прибыл к «Железному Коню» в открытом штабном вездеходе, по-видимому, желая таким образом продемонстрировать герру генералу, что, дескать, территория полностью очищена от противника, и посему никаких неожиданностей с его стороны не последует. Причем очищена без его, Роммеля, помощи. Фон Рунштедт перехватил следовавшую к нам колонну снабжения, двигавшуюся юго-западнее Флоренвиля. Строго говоря, колонна эта предназначалась нам. Герра генерала не на шутку обозлил этот афронт, и мне пришлось срочно запрашивать другую колонну, которую мне удалось обнаружить северо-восточнее Сен-Лежера.

Оставив в стороне Мессинкур, герр генерал с севера обошел Каржинан и направился на расположенный юго-восточнее Авиот.

Восточнее Каржинана от 7-й танковой стали поступать донесения о том, что горючее на исходе. Герр генерал отправил меня в радиоприцеп, потребовав установить ме-стонахождение роты снабжения, следовавшей из Сен-Лежера. Оказалось, рота находится в Виртоне, но не может оттуда выбраться, потому что части вермахта ведут бой с французами. Герр генерал велел мне изучить карты, высчитать расстояние и найти три подходящих на случай обороны позиции, где 7-я танковая и 2-й полк СС «Дас Райх» могли бы переждать ночь, пока не разрешится обстановка в Виртоне.

Я предложил Монмеди на юге, Бьендё или Велонь на западе, расположенные чуть севернее Монмеди. Велонь хоть и располагался дальше всего, однако местность имела возвышенный характер, что было удобнее для обороны. Герр генерал сообщил командующим, что мы направляемся в Велонь, однако большинство выразило сомнения, что мы не сможем добраться туда, опять же по причине нехватки горючего. Но генерал невозмутимо ответил на это:

— Поезжайте на второй передаче и не открывайте дроссели больше чем на четверть.

— Как быть в случае, если нам окажут сопротивление? — осведомился один из командующих подразделениями.

Герр генерал предпочел пропустить мимо ушей этот вопрос. Просто повторил:

— Наша цель — Велонь. Не торопясь и без остановок следуйте туда, господа. Не торопясь и без остановок.

И мы, располагая в лучшем случае третью боекомплекта, на последних литрах бензина двинулись на Велонь. Атакуй нас тогда французы и англичане, все наши скудные запасы бензина ушли бы на перестраивание для обороны. Герр генерал выстроил всю технику в угрожающе-боевой порядок, это подействовало — при виде нас британцы с французами предпочли сдаться в плен. Но ни брать их в плен, ни ударяться в преследование не входило в наши планы. И неприятель, стоя по обочинам дорог, ошарашенно взирал на наши несущиеся вперед колонны, вероятно, думая, что нам просто дела нет до него. В действительности же все объяснялось куда проще — мы не могли останавливаться, поскольку всякого рода перегазовки неизбежно вели к повышенному расходу топлива.

В очередной раз герр генерал продемонстрировал свои умения военачальника. Когда танки и бронетранспортеры скопились на вершине довольно высокого холма на подходах к Велоню, двигатели зачихали — заканчивался бензин. Топлива едва хватило, чтобы прибыть в пункт назначения.

Я направился к «Железному Коню», герр генерал как раз выбирался из танка.

— Где рота снабжения? — первым делом спросил он. — Я и так обмишурился на глазах у всех этих французов и англичан!

То есть он имел в виду, что оказался без топлива и что теперь и 7-й танковой, и 2-му полку СС «Дас Райх», случись что, только и оставалось перейти к стационарной обороне. Не могли мы организовать достойный отпор противнику с третью боекомплекта и практически с пустыми баками.

— Виртон пал, — объявил я. Только что поступили сведения от разведки люфтваффе. — А рота снабжения прибудет к утру.

В ответ герр генерал рассмеялся.

— Прекрасно, рядовой. Расставить посты прослушивания по всему периметру моего участка. Как только закончишь с этим, отправляйся поесть и отдохнуть. Но спать рекомендую чутко, Кагер. Чутко!

Темнело, и я, прихватив котелок, пошел ужинать в радиоприцеп. Пока что вторжение в чужую страну выглядело достаточно спокойно. Я стал вертеть ручку настройки приемника, прицеп наполнился переливами скрипки и фортепьяно. Я случайно поймал какую-то парижскую станцию. Звуки музыки привлекли бойцов, и те собрались у моего прицепа. После нескольких музыкальных произведений раздался спокойный голос диктора, объявившего о том, что прозвучали произведения Моцарта, и тут же заверившего радиослушателей, что, дескать, слухи о том, что германский вермахт перешел границу Франции, абсолютно беспочвенны и что Францию есть кому защитить.

Товарищи наперебой стали расспрашивать меня, что сказали по радио. Посыпались шутки. Кто-то сказал:

— Наверняка диктор посоветовал французикам собирать вещички да улепетывать поскорее!

Все дружно рассмеялись. Кроме меня — я, будучи тогда человеком весьма наивным, вдруг подумал: а что, если вышла ошибка, мы вовсе не пересекли границу Франции? Визуально две Э"ги страны я различить не мог — на мой взгляд и Бельгия, и Франция выглядели как сестры-близнецы. В особенности развалины городов. Из радиоприемника снова полилась музыка.

Через толпу солдат пробирался какой-то офицер СС из 2-го полка «Дас Райх».

— Выруби это пиликанье! — рявкнул он и стал без разбору нажимать на тумблеры и крутить ручку настройки.

Я послушно выключил радио, и краткому моменту штатской жизни пришел конец. Солдаты стали расходиться.

— Герр оберштурмфюрер, — обратился я к офицеру, — французы только что передали, что мы не переходили границу Франции.

Он посмотрел на меня, как на несмышленыша.

— Это же вражеская пропаганда, — брезгливо произнес он в ответ. — Французикам только и остается, что врать напропалую!

Обведя взором радиоаппаратуру, потом меня, он презрительно сморщился. По-видимому, этот офицер считал радио и все с ним связанное недостойным офицера СС. Высокомерно вздернув подбородок, оберштурмфюрер удалился.

В ту ночь я так и не мог уснуть. До сих пор мне не приходилось иметь дело с вражеской пропагандой, а тут пришлось впервые почувствовать, что я сам оказался ее жертвой. Так где же мы все-таки? В Бельгии? Или уже во Франции? Если мы торчим во Франции без горючего и боеприпасов, почему, в таком случае, французы не атакуют нас? Наверное, мы все же в Бельгии. Да, но к чему тогда эти пограничные заграждения из колючей проволоки? Или они вовсе не пограничные? Можно, конечно, было пойти к герру генералу и разузнать у него. Но тот, чего доброго, подумает, что я ему не верю. Раз герр генерал сказал, что мы во Франции, стало быть, так это есть. К чему ему говорить неправду?

Я ворочался и ворочался на своем неудобном ложе, но тут зарокотал пулемет.

— Я попал в него! Попал! — донесся чей-то голос снаружи.

Потом все стихло также внезапно, как и началось. Вскоре рядом с моим прицепом послышалась возня. Дверь открылась, и двое солдат СС втащили раненого француза. Унтерштурмфюрер СС, бросив на пол прицепа изуродованную рацию, спросил меня:

— Что это?

Это был небольшой деревянный ящичек с антенной длиной сантиметров десять. Я ответил, что это коротковолновый приемник.

— Вы говорите по-французски? — осведомился у меня офицер СС.

— Немного, герр унтерштурмфюрер.

— Тогда спросите у него, где остальные! И о том, пытался ли он сообщить своим, где находится! Спросите, знают ли французы, что мы здесь!

Я перевел слова офицера французу, и он вдруг стал вырываться от двух державших его солдат. Говорил он страшно быстро, я почти ничего не мог разобрать.

— Он утверждает, что в радиоприемник попали пули до того, как он успел сообщить, где находится.

На радиоприемнике действительно виднелись два круглых отверстия.

— Ничего, пусть воспользуется нашим, — решил унтер-штурмфюрер. — Скажите ему, чтобы он связался со своими и сообщил, что в этом районе немецких сил нет!

Я осмотрел пострадавший французский приемник. Он имел только два частотных канала. И попытался объяснить унтерштурмфюреру, в чем загвоздка. Все разведгруппы работают на строго определенном частотном канале. Если вдруг выйдут в эфир на другом, это будет означать, что они схвачены противником.

— Спросите у него, на каком канале он должен работать? — велел офицер СС.

И тут я заметил, что оба солдата СС, державшие пленного, переглянулись. Спросите его, мелькнуло у меня в голове. Да, наверное, это поможет делу. Однажды другой офицер СС убеждал меня в том, что, мол, французы — страшные лгуны. И теперь мне предстояло выяснить у этого пленного француза, что за канал связи он использует. Спорить с офицером я не имел права. И спросил солдата. Тот ответил:

— Канал 1, метр 2, частота 3.

Прижав кулак в кожаной перчатке к подбородку, унтер-штурмфюрер на минуту задувался. Потом оглянулся, словно ища кого-то в темноте. Мне подумалось, что он ищет, на кого бы свалить принятие важного решения.

Потом обратился ко мне:

— Установите на вашей рации указанные данные. Данные эти были заведомо неверными. Четные каналы

и частоты использовались для передач на большие расстояния. Во всяком случае, так было заведено на немецких рациях. Мне, который с детства занимался радиоделом, это было хорошо известно. Я и объяснил все офицеру СС. Ему это явно не понравилось — еще бы, я осмелился оспаривать его решение в присутствии его подчиненных! Но в конце концов он спросил меня:

— Что вы предлагаете, рядовой?

Бог ты мой! У меня не было ни малейшего желания взваливать на себя груз ответственности и вдобавок ставить под угрозу наши силы, сосредоточенные у Велоня. Но именно это и послужило ключом к отысканию верного решения. Мы находились на высоком холме. Нечетные каналы и частоты используют более мощные диоды для получения сигнала, способного преодолевать такие естественные препятствия, как возвышенности, лесные массивы, крупные здания.

— Предлагаю воспользоваться данными француза, — ответил я.

Офицер СС взглянул на меня как на сообщника пойманного француза. Я вновь подробно объяснил унтерштурм-фюреру тонкости радиопередачи.

— Вполне возможно, что француз говорит правду, — подытожил я.

И тут, как я заметил, у офицера СС напрочь отпала охота заниматься этим вопросом. Он распорядился собрать в моем радиоприцепе еще радистов, из вермахта и из СС. Так сказать, на консилиум для принятия окончательного решения. Радисты, по крайней мере подавляющее большинство, были за мой вариант. Унтерштурмфюрер спорить не стал.

Я настроил рацию на канал 1, метр 2, частоту передачи 3. Офицер СС, приставив пистолет к виску пленного, через меня передал ему, чтобы тот доложил своим об отсутствии в данном районе каких-либо немецких сил. Как мне показалось, француз не был склонен к героизму, посему тут же согласился.

Нервным движением он нажал на кнопку «прием-передача». Спокойно и твердо он назвал свои позывные, потом позывные того, к кому обращался. И стал ждать ответа. Офицер СС явно нервничал. Так миновало несколько секунд, потом наконец отозвалась французская сторона. Я кивнул унтерштурмфюреру. Пленный передал все, как было указано. Выслушав, французы велели ему к рассвету возвращаться на пост сторожевого охранения. Я все до единого словечка перевел унтерштурмфюреру.

— Куда именно возвращаться? Где именно находится пост сторожевого охранения? — потребовал ответа офицер.

Но тут француз перепугался не на шутку.

— Я и так уже все сделал, как вы приказали! — с мольбой в голосе пролепетал он. — К чему требовать от меня еще большего предательства?

Но пистолет у виска подействовал лучше всяких уговоров.

— В Бар-Ле-Дюке, — нехотя ответил француз.

— Соедини меня с генералом, — приказал унтерштурмфюрер.

Я тут же переключил частоту.

— Железный Конь! Железный Конь! Вас вызывает унтерштурмфюрер Оскар Ляйнграф из 2-го пехотного. Захваченный нами вражеский лазутчик сообщил о наличии поста сторожевого охранения французов в Бар-Ле-Дюке.

Прошу дать указания люфтваффе лрислать в указанное место бомбардировщики.

— И тем самым объявить всему миру, что мы, мол, здесь?! — раздался негодующий голос герра генерала. — Пораскиньте мозгами, унтерштурмфюрер! Позаботьтесь о том, чтобы ваш пленник не сбежал, а сами отправляйтесь спать!

Унтерштурмфюрер Оскар Ляйнграф из всех сил пытался сохранить достоинство.

— Слышали, что сказал герр генерал? — рявкнул он. — Охранять пленного и спать!

С первыми лучами солнца наши посты боевого охранения заметили направлявшуюся к нам колонну снабжения. Примерно к полудню 7-я танковая и 2-й полк СС «Дас Райх» полностью пополнили запасы горючего и боекомплект. Можно было продолжать наступление на Метц и на «линию Мажино».

Глава 6. Сражение у Метца

Если бы герр генерал рассчитывал выйти в определенное время, он отдал бы приказ об этом как минимум за полчаса. Тогда у нас хотя бы было время на сборы. Я тогда еще не знал, чем может обернуться для меня жизнь в полевых условиях. Даже в молодом возрасте сон на голой земле и сырость бесследно не проходят. Утреннее время обычно самое неприятное для фронтового солдата. Если тебе удалось прикорнуть на пару часов, ты явно не торопишься вновь окунуться в серую будничность солдатской жизни. Тем более если видишь хороший сон, а тебя в этот момент пинком в бок вырывает из мира грез твой товарищ. И ты снова оказываешься там, где властвуют сталь, огонь, жестокость, смерть. И следующие четырнадцать, а то восемнадцать часов проходят в непрестанном напряжении, когда ты, трясясь от страха, до побеления костяшек пальцев сжимаешь винтовку, мечтая о том, когда сможешь вновь урвать для себя хоть парочку часов сна.

В то утро я никак не мог поверить, что мы все-таки во франции. Скорее, казалось, что где-нибудь под Магдебургом. Местность была очень похожей на родные места, птицы заливались на те же голоса. А Франция представлялась мне другой, в чем, я и сам не знал, но другой. И мои товарищи в касках с винтовками в руках, и наши бронетранспортеры — словом, все вокруг было таким же, как дома, к примеру, под Кобленцем. В этом была капля иронии. Мы с неохотой пробуждались ото сна, но, пробудившись, оказывались в мире, который мало напоминал войну. Бывают такие периоды, когда время будто замирает, и даже на войне тебе все кажется вечным, чуть ли не незыблемым. Каски, автоматы, бронемашины, танки — все это становится частью привычного окружения. Потом, когда все вокруг начинает грохотать и взрываться, ты понимаешь, что все вокруг хрупко, зыбко, ненадежно.

Резкие свистки командиров призывали поскорее сниматься с места — убирать палатки, сворачивать брезент, закреплять оборудование, проверить оружие и боеприпасы. Чертыхнувшись, я поблагодарил судьбу за дарованное мне ею местечко в своем радиоприцепе, позволявшее мне оставаться в стороне от всей этой суматохи. Но тут заговорило радио. Командир вездехода объявлял о готовности:

— Железный Конь! Железный Конь! «Скорпион-1» готов!

Потом раздался голос командира подразделения спецбронемашин:

— Железный Конь! Железный Конь! Охотник-1 готов! Тут посыпались подтверждения от всех остальных:

— Рота пехоты готова!

— Артиллеристы готовы!

— Резервная рота готова!

Зарокотали двигатели, и минут через десять мы тронулись в путь. Герр генерал неукоснительно придерживался правила: перед тем как выехать, 10 минут прогревать двигатели. Он мотивировал это тем, что за это время смазка успевает распределиться по всем подвижным частям, а это, в свою очередь, позволяет достичь максимального КПД. Другие генералы придерживались на этот счет иного мнения, считая 10 минут на прогрев пустой тратой времени. Правы они были или нет, но именно в 7-й танковой наименьшее количество техники отправлялось на ремонт.

У меня эта десятиминутка ушла на сбор сведений от посланного вперед разведдозора саперов и люфтваффе. За минувшие две недели я уже научился отличать существенную для герра генерала информацию от несущественной, поэтому представлял Роммелю лишь первую.

В то утро я доложил ему, что разведдозор саперов зафиксировал передвижение крупных сил врага восточнее Метца и южнее Шалон-сюр-Марна.

— В каком направлении Мажино? — осведомился он. Разумеется, он был в курсе обстановки, но иногда тем

не менее задавал мне подобные вопросы.

— На восток, герр генерал!

— Улыбнись, рядовой, — посмотри какой прекрасный день! Будто на заказ, чтобы смотаться в Метц!

Потом герр генерал выдавал по открытым каналам фразу для поднятия боевого духа. Что-нибудь вроде: «Вперед к победе!» или «Господа, пора за работу, не зазря же нам с вами платят». Тут же металлические хлопки закрываемых люков и лязг гусениц начинали сливаться в сплошной неумолчный гром, выхлопные трубы, вздрогнув, выплевывали синий дымок. Мне всегда казалось, что таким образом двигатели выражают прощание.

Не успели миновать первые четверть часа наступления, как герр генерал вновь запросил разведданные по Метцу. Разведывательный дозор саперов доложил об интенсивном артиллерийском огне и минном поле на восточных подходах к городу. Метц был разделен рекой Мозель на две части, и доступ в город как с юга, так и с севера обеспечивался через мосты. Разведка люфтваффе докладывала о наличии у мостов артиллерийских батарей. На крышах городских зданий и между зданиями была сосредоточена артиллерия ПВО. Так что авиации было сложно прорваться и нейтрализовать оборонявшую мосты артиллерию. Герр генерал с каменным лицом выслушал мой доклад о шести или восьми сбитых над городом наших самолетах, ответив лишь, что, дескать, мы осилим и эти проблемы. Немногословность генерала вселяла тревогу.

Нам не пришлось столкнуться с сопротивлением французов на пути к Метцу. Почему — это было и оставалось для нас загадкой. Складывалось впечатление, что враг намеревается заманить нас в город, всячески избегая вступать в схватку на открытой местности. Остановив колонны в полутора километрах от Метца, герр генерал призвал меня к своему «Железному Коню». Выйдя из танка, он стоял в окружении группы офицеров. Среди них я заметил и офицера связи ваффен-СС.

— Рядовой, — обратился ко мне герр генерал, — вот мы с унтерштурмфюрером желаем знать, возможно ли определить местонахождение батарей ПВО противника, отслеживая частоты, на которых работают их рации.

— Конечно, — без долгих колебаний ответил я, чем навлек на себя неодобрительные взгляды стоявших вокруг офицеров.

По-видимому, я, сам того не желая, показался им всезнайкой. И одновременно вынудил йх спросить себя: а располагаем ли мы соответствующим оборудованием для этого?

Унтерштурмфюрер потребовал объяснений, я растолковал ему, что, мол, для этого потребуется воспользоваться передвижным приспособлением для проверки сигнала. Офицер не мог уразуметь, каким образом этот простейший тестер радиосигнала способен установить местонахождение позиций неприятеля. Я объяснил, что необходимо внести кое-какие несложные изменения в схему, после чего присоединить его к «Фернхёреру-918», и устройство, работая в обратном режиме, вместо тестирования сигнала «Фернхёрера» будет искать первый из ближайших сигналов. И, зарегистрировав пик мощности, мы сможем по нему определить направление ближайшего источника сигнала. Унтерштурмфюрер, улыбнувшись, кивнул герру генералу.

— Прекрасно, — чуть задумчиво произнес Роммель. — Сделайте все, что требуется, и выясните местонахождение.

Все посмотрели на меня так, будто ожидая от меня мгновенных результатов.

— Этот метод сработает только на очень небольшом расстоянии от источника сигнала, герр генерал. Потребуется вплотную подобраться к Метцу.

— Считайте, что мое разрешение на это получено, — невозмутимо ответствовал Роммель.

Я? Бог ты мой! Ведь Метц в руках противника! Даже разведотряд саперов, и тот не мог подойти к городу достаточно близко! Что же, выходит, мне придется дотащить свой «Фернхёрер» до городских ворот?

— Мы дадим вам в прикрытие двоих человек, — успокоил меня офицер-пехотинец из 2-го полка СС «Дас Райх». — Может, у вас есть пожелания, кого именно направить?

Разумеется, наилучшим из вариантов был бы, если бы меня прикрывал взвод роттенфюрера Хайзера, что, впрочем, ничуть не умаляло опасности порученной мне задачи. Разведгруппу саперов французы загнали в угол, люфтваффе недосчитались 8 или 9 самолетов... Мне же вместе с двумя пехотинцами предстояло перебраться через минное поле. Не мог я выпрашивать у них дать мне в сопровождение роттенфюрера Хайзера!

— Я предпочел бы тех, кто неплохо стреляет, герр унтерштурмфюрер.

Тот кивнул.

Перепаивая схему, я думал про себя: нет, больше никогда им из меня ничего такого не вытянуть. Нечего было разевать рот! Во 2-м полку СС «Дас Райх» бытовало негласное правило: хочешь остаться в живых, не высовывайся. Я доставил к «Железному Коню» тяжелый «Фернхёрер». Унтершарфюрер Адам Клек и роттенфюрер Пауль Морер дожидались меня с винтовками в руках. С унтершарфюрером Клеком я сталкивался впервые. Клеку было лет тридцать, поэтому он казался мне чуть ли не стариком. Всем своим видом он старался показать, что, кроме службы, его ничего не интересует. О Морере вообще было трудно что-либо сказать: он стоял с непроницаемым лицом.

Офицер-пехотинец ваффен-СС передал мне бинокль.

— Где, по-вашему, наиболее удобная позиция? Изучив участок местности в бинокль, я ничего удобного

отыскать так и не смог. Между нашей колонной и Метцем раскинулось множество огороженных полей мелких фермеров. Мелькали какие-то сараи, амбары, живые изгороди, изредка в поле зрения попадал колодец. Для обеспечения уверенного приема радиосигнала необходимо подобраться к зданиям города не менее чем на 20 метров. И нам предстояло одолеть по меньшей мере 80 метров открытого поля.

— А где разведывательный дозор саперов? — поинтересовался я.

Офицер сообщил мне где, но, сколько я ни вглядывался, разобрать саперов так и не смог. Может, он просто ляпнул мне исключительно моего успокоения ради? Неужели там и вправду нет никого из наших?

Потом мне пояснили, что первая позиция саперов расположилась за складским зданием примерно в 10 метрах в глубь поля. Унтершарфюрер Клек заявил:

— Место хорошее.

Ну, разве мог я поспорить с унтершарфюрером Клеком?

Отделившись от колонны, мы двинулись вперед. Оказавшись в чистом поле, я вдруг ощутил, что мой «Фернхёрер» внезапно потяжелел и что, самое главное, вокруг не было ни единого места, где в случае надобности можно было бы укрыться. Мы были словно на ладони. Какое-то время мы следовали пригнувшись, пока унтерштурмфюрер не скомандовал:

— Ложись!

Мы легли ничком на землю, а наш командир принялся настороженно разглядывать стоящие впереди постройки, держа наготове винтовку.

— Отсюда нам в них не попасть, — высказался Морер. — Соответственно, и французам в нас. Так что можно подняться и идти дальше.

— Иди, если тебе приспичило, — отозвался Клек.

Я по-прежнему лежал на земле, будто трава могла служить надежным укрытием.

— Ладно, — минуту спустя послышался голос Клека. — Приготовьтесь идти дальше.

Добравшись до складской постройки, я разглядел каски наших саперов. Они отчаянно махали руками, призывая нас к себе. Саперов было трое, но при виде их мне стало тошно. Как мне показалось, все трое были насмерть перепуганы.

— Вы что, сменять нас пришли? — осведомился один из саперов.

Клек живо объяснил ему, кто мы такие и для чего присланы.

— Только пригибайтесь пониже, — предупредили нас саперы. — В этих постройках засели снайперы. И мин черт знает сколько вокруг понатыкано!

— Кто-нибудь схему минных полей начертил? — спросил Клек.

— Нет, — ответил боец. — Но на северо-восток лучше не соваться. Там уже двое наших подорвались.

— А мы как раз туда и собрались, — заявил ему Клек. Мы с Морером посмотрели на него как на чокнутого.

— Что? — спросил он, видя выражение наших физиономий.

И тут же весьма резонно рассудил:

— Следовательно, на нашу долю достанется двумя минами меньше.

За складской постройкой можно было залечь, оставаясь незамеченным, — трава была достаточно высокой. Однако это осложняло обзор местности. Что следовало обнаружить в первую очередь? Вспышки от выстрелов из винтовок или автоматов? Или же участок местности, который предстояло преодолеть? Какая разница! Смотри — не смотри, все равно зацепят, если захотят.

Клек продвигался заметно быстрее нас с Морером. Мне ужасно мешал «Фернхёрер». Метрах в 15 на северо-восток от позиции саперов я вдруг услышал, как Клек разразился руганью. Мы добрались до воронки от недавно разорвавшейся мины. На опаленной земле валялась искореженная винтовка К-98. Вокруг никого не было видно, но вся трава была в крови.

В отдалении щелкали винтовочные выстрелы, и Клек отдал приказ лечь на траву. Неизвестно, стрелял ли по нас враг или нет. Секунду-две спустя мы продолжили наступать, но уже ползком на животе.

В нескольких метрах от колодца мы обнаружили еще одну воронку, а в ней изуродованные останки. Единственным признаком, что это был наш товарищ, была нарукавная нашивка саперного подразделения. Мне никогда еще не приходилось видеть подобного кошмара. Преодолев еще метров 8—10, мы укрылись за большим каменным раструбом колодца. Клек и Морер сначала переглянулись, потом оба посмотрели на меня. В их глазах сквозила озабоченность. Только тогда я понял, что по моему лицу текли слезы.

До сих пор не могу понять, отчего я тогда разревелся. Я был вне себя от страха, и все вокруг казалось мне жутким сном. Наши танки и артиллерия были неподалеку, но герр генерал отчего-то не спешил вводить в бой наши 8,8-см орудия. И вообще не обращался ко мне. Метц казался бог знает как далеко, а он, тем не менее, лежал в двух шагах. Я повернул выключатель «Фернхёрера», но мы были все еще слишком далеко, чтобы принять сигнал.

— Ну, и куда мы теперь отправимся? — спросил Морер.

Клек, осторожно высунувшись из-за колодца, стал оглядывать город. Я отер слезы и был страшно доволен, что никто из них двоих ни словом не обмолвился о том, что я расчувствовался.

Клек доложил, что метрах в 15—20 впереди находится живая изгородь. Потом еще раз выглянул из-за колодца, изучил местность и снова откинулся на каменную стену.

— Ты как? В норме? — спросил он меня. Я кивнул.

— Я слышал, что эти живые изгороди обычно во Франции довольно густые. Через них не пройдешь. Придется перелезать.

— Если только удастся добраться до них, не подорвавшись на мине, — язвительно произнес Морер. Но за его язвительностью я почувствовал страх.

— Я вот что думаю, — продолжал Клек. — Не станут они класть мины прямо перед живой изгородью. Если уж заросли такие густые, что нам сквозь них не пробраться, то ведь и корни деревьев тоже достаточно толстые, так что с минированием у них ничего не получится.

Боже мой, мелькнуло у меня в голове, мы обсуждаем толщину корней деревьев с точки зрения возможности минирования. Где мы? Мы ведь на поле боя, а в двух шагах воронка — след мины, на которую напоролся один из наших!

— Если доберемся до полосы, можно будет пройти вдоль нее, а снайперы нас не заметят, — предложил Клек.

Морер согласился.

— Сколько еще надо пройти, чтобы твоя рация заработала? — осведомился Клек.

— Как можно ближе к городу, — ответил я. — Я уже попробовал, но здесь сигнала пока нет.

Я сказал это, чтобы убедить их обоих, что отнюдь не собираюсь увильнуть от продвижения дальше к городу. Клек кивнул.

— Надо установить место сбора.

Он повернулся и снова выглянул из-за колодца.

— Вон там, чуть севернее, где цветы...

Это были его последние слова. Пуля снайпера, пробив каску, попала ему в голову, и Клек, странно выкатив глаза, завалился навзничь, словно наблюдая, как его душа устремляется на небеса.

Морер в ужасе выругался.

— И что теперь? — с вызовом спросил он. — Что теперь?

Откуда мне, низшему чину, было знать, что предпринять теперь? Я еще раз взглянул на мертвое тело Клека. Ни крови, ни гримасы боли на лице. Унтершарфюрер Клек умиротворенно взирал на плывущие по небу облака.

— Дальше мы не пойдем! — воскликнул Морер.

Я возразил — мол, у нас приказ, но мои доводы на него не подействовали. Он крикнул, что я могу оставаться, асам ползком направился к позициям саперов. Я остался у колодца. Не был я готов к тому, чтобы испытывать судьбу, елозя животом по минам.

Потом вдруг меня словно осенило: нет, надо было отправляться вместе с Морером. Он все же старше меня по званию. И верно, почему бы не воспринять его слова как приказ, а уж потом пусть офицеры с ним разбираются. А если они меня снова отправят сюда? Ведь проползти отсюда в тыл, а потом опять сюда — считай, доползти до Метца. Расстояние, во всяком случае, то же самое. Но тут мои размышления прервал глухой разрыв мины. Меня окатило дождем земли и сломанных веток. Морер погиб.

Открыв нужный отсек рации, я стал восстанавливать схему и вызывать «Железного Коня». Руки тряслись так, что я даже выронил лампу и чуть с ума не сошел, отыскивая ее в траве. Наконец, найдя ее, я вставил ее в схему и стал вызывать герра генерала.

— Железный Конь! Железный Конь! Вас вызывает Светлячок-1!

— Как там дела, рядовой?

— Герр генерал, Клек и Морер убиты. Прошу разрешения вернуться в тыл.

— Нам во что бы то ни стало необходимо установить местонахождение этих позиций, рядовой. Оружие у вас есть?

— Так точно, герр генерал! У меня остался МР-38 Грослера.

— Вот что, сынок. Постарайся подобраться поближе. Как можно ближе. Рассчитываю на тебя...

— Так точно, герр генерал. Конец связи.

Теперь-то я понимаю, что герр генерал назвал меня «сынком», надеясь вселить в меня храбрость. Если офицер высшего ранга так обращается к тебе, как тут не выполнить его приказ? Я снова поменял схему, вспомнил своих домашних, набрал в легкие побольше воздуха и, пригнувшись, что было духу помчался к живой изгороди. Где-то на полпути я, потеряв равновесие, пропахал носом землю. Мне показалось, что меня убили, но, придя в себя, сообразил, что еще жив. При падении ранец раскрылся, и все мое барахлишко высыпалось. И вот я, наплевав на мины, на снайперов, стал ползать и собирать его.

— Кто ты такой, черт бы тебя побрал?! — раздался чей-то голос, напугавший меня так, что живот свело.

Но тут на меня нашло совершенно необъяснимое упрямство.

— А ты? Ты кто такой? — рявкнул в ответ я.

— Роттенфюрер Прайслер, 220-й саперный! — ответил голос.

— Унтершарфюрер Фляйшман, 7-я танковая, взвод управления! — представился я, намеренно повысив себя в звании. Ничего, подумал я, так будет надежнее. — Мне необходимо добраться до лесополосы.

Дело в том, что я рассчитывал вместе с ним обмозговать, что делать дальше.

— Удачи, унтершарфюрер! — произнес в ответ голос.

— Прикрой меня! Где ты вообще?

Роттенфюрер Прайслер поднял вверх дуло винтовки, я понял, что он метрах в десяти справа от меня.

— Давай ко мне! — крикнул я, тоже подняв автомат. Зашуршала трава, и несколько секунд спустя Прайслер

был рядом. Мы обменялись рукопожатиями.

— Чем же здесь занимается взвод управления 7-й танковой? — поинтересовался он.

Я, всячески подчеркивая значимость поставленной мне задачи, объяснил роттенфюреру, чем здесь занимаюсь.

— Я слышал взрыв мины, — сообщил он. — Тот был с тобой?

Кивнув, я уточнил, что подорвалось двое моих товарищей. Сочувственно покачав головой, роттенфюрер Прайслер вдруг уставился на мои петлицы.

— Какой же ты, к черту, унтершарфюрер? Ты — рядовой! Засраный рядовой!

Прайслер, похоже, рассердился не шутку. Скорее всего, у него были для этого основания. Но меня.это тогда не волновало. Главное, что я был не один.

— Мне обязательно нужно добраться вот до той живой изгороди и... — повторил я.

Роттенфюрер не дал мне договорить.

— Сам добирайся, раз нужно!

— Сам и доберусь, — стараясь сохранить невозмутимость, ответил я. — А ты меня прикроешь.

— Эх, черт бы тебя побрал, рядовой!

— Ты сам родом откуда? — отчего-то спросил я. Прайслер назвал какой-то городок в Германии, не помню, правда, какой.

— Ну, так как? — не отставал я. — Сползаешь со мной до живой изгороди?

Роттенфюрер Прайслер, хоть с явной неохотой, но все же согласился.

Еще раз проверив снаряжение, я поднялся и, пригнувшись чуть ли не до земли, побежал, в любую минуту ожидая взрыва под ногами. Времени смотреть под ноги не было — пара винтовочных выстрелов со стороны противника добавила прыти, и я решил во что бы то ни стало добежать до живой изгороди и укрыться в ней.

Роттенфюрер прокричал мне вслед, что тоже следует за мной. Подняв автомат над жестким кустарником, я дал пару коротких очередей — нельзя было дать врагу обнаружить себя. Роттенфюрер уже лежал рядом. До городка под названием Метц нас отделяли какие-нибудь три десятка метров. Я повернул выключатель «Фернхёрера», однако стрелка индикатора оставалась неподвижной. Сигнала не было. Я попытался раздвинуть неподатливые ветви живой изгороди и выглянуть наружу, но так и не смог. Пришлось пробираться дальше на север. Роттенфюрер Прайслер на отставал.

— Смотри-ка! Нам сигналят с тыла! — сообщил он.

Посмотрев на поле, я различил сигналиста, размахивавшего красным и синим флажками. Это был сигнал выхода на связь. Я не опасался сюрпризов здесь, в живой изгороди, помня слова Клека о том, что мины ставить здесь неудобно, поэтому спокойно уселся и после несложных манипуляций со схемой стал вызывать «Железного Коня».

— Наши планы изменились, — оповестил меня герр генерал. — Оставайся там, где находишься, да не высовывай без толку свою глупую голову.

— Не понял, герр генерал!

— Сынок, сиди, где сидишь. И будь на связи. Я тут тебе подарочек приготовил. Конец связи.

— С кем это ты? — полюбопытствовал роттенфюрер.

— Со своим командиром.

— О каком это подарочке он говорил?

— Ему лучше знать.

Прошло какое-то время, прежде чем мы поняли, что имел в виду герр генерал. В небе появились средние бомбардировщики «хейнкель» и их пикирующие собратья «Ю-87». На пикирующих была возложена задача прицельного бомбометания, «хейнкели» же занимались ковровым. Метц объяло пламя.

— Благодарю, герр генерал, — передал я, нажав клавишу передачи.

Французская и британская артиллерия продолжали вести огонь из Метца, но уже не столь интенсивный. Я заметил, как через поле бегут наши солдаты.

— Там мины! — заорал я в микрофон.

Герру генералу это было известно. На поле показались бронетранспортеры спецназначения и полугусеничные вездеходы. Мины срабатывали, людей разрывало на куски, а технику корежило. На моих глазах свершался акт жесточайшего безумия.

Уже считаные минуты спустя бойцы резервной роты добрались до меня. Это были солдаты моей роты, той, в которой я сражался. Они расчищали путь для СС, вермахта и 7-й танковой. И тут я понял, что, не будь я радистом, меня ждала бы участь списанного в расход.

Передо мной возник боец.

— В этой полоске опасно, — предупредил его я. Боец присмотрелся ко мне.

— Правда? — спросил он. — На самом деле опасно? Стало быть, я везунчик, раз сумел сюда добраться.

Он умело воткнул шнур в связку толовых шашек, присоединил его к детонатору и стал разматывать провод, спиной двигаясь на юг.

— Ты бы лучше отошел подальше, а? — предупредил он. Я проследовал за солдатом, пройдя метров 15, он вертанул ручку электродетонатора. Раздался взрыв, и в живой изгороди возникла довольно широкая прогалина.

Я решил наступать вместе с резервной ротой, присоединившись к группе, бежавшей к амбару. Мне почему-то показалось, что амбар — более-менее надежное укрытие. Войдя в постройку, мы острастки ради пальнули по углам из наших МР-38. Звук выстрелов неприятно отдался в ушах. Скоро я возненавижу МР-38, мелькнула мысль. Звук такой, будто часто-часто молотят по железной кровле. Кое-кто из наших спешил запечатлеть на фотопленку первых убитых французов, валявшихся в амбаре.

— Железный Конь вызывает Светлячок-1! Пока остальные разбирались с амбаром, я ответил герру генералу. Через брешь в живой изгороди уже пробирались бронетранспортеры 2-го полка СС «Дас Райх» и 7-й танковой.

— Где ты находишься, Светлячок-1?

— Примерно в 20 метрах на восток от каменного колодца, за живой изгородью в амбаре.

— Принято. Оставайся там до прохода третьей колонны техники. Пойдешь за ними в Метц.

— Почему вы меня отсылаете отсюда, герр генерал? Как быть с Клеком и Морером? Почему вы меня отправляете туда? Почему, герр генерал? Если у вас есть самолеты, если вы ведете наступление, почему срывать меня отсюда, герр генерал?

Я был испуган и взбешен. И полагал, что имею право задать пару вопросов. Как и получить на них ответы. Мне казалось, раз уж герр генерал назвал меня «сынком», то непременно ответит на мои вопросы.

Однако вместо них я услышал следующее:

— Не забывайте, с кем говорите, рядовой. И не дергайтесь. Планы изменились. Успокойтесь, рядовой. Следуйте за вездеходами в Метц.

Оставшись один в этом чертовом амбаре, я во все тяжкие клял герра генерала. Какого дьявола нужно было гнать нас с Клеком и Морером, если все же существовали другие способы разобраться с этой окаянной батареей? Может, у герра генерала не было полномочий бросить в бой авиацию до тех пор, пока мы не добрались до колодца? Но ведь он же приказал дать мне сигнал флажками. Но не только это возмущало меня. К чему было использовать бойцов резервной роты в качестве живых миноискателей? Я убедился, что бойцы СС куда более умело действуют в бою, чем разные там повара и сапожники. Пусть уж поварят себе или латают сапоги — тоже важное дело. И тут до меня дошло, что на войне главенствует важность иного рода. На войне мыслят иными категориями. Вот с таким настроением я и отправился овладевать Метцем.

Заметив проезжавшие вездеходы, я спокойно, будто где-нибудь в тылу, вышел из амбара. Я был разъярен, но не понимал отчего. Может, оттого, что двое бойцов, Клек и Морер, заплатили жизнью за участие в весьма важной операции. Правда, вскоре выяснилось, что важность и гроша ломаного не стоила. Или оттого, что резервную роту бросили на минное поле прокладывать проходы. Я считал, что их попросту отдали на заклание, преднамеренно убили.

Интересно, а могли бы поступить так британцы или французы? Я тогда убедился, что наши офицеры, послав своих подчиненных в наступление на участок, заведомо зная, что он минирован, поступили с ними, как с бездушным расходным материалом. Я был зол на Роммеля, но откуда мне, 17-летнему мальчишке, постичь мотивы умудренного опытом генерала? Что я вообще понимал в войне? Имел ли я право возмущаться? Ведь я сознательно пошел в германскую армию, зная наперед и ее традиции, и то, что меня ожидает. Моя святая обязанность — всегда и во всем повиноваться, убеждал я себя. Но это никак не могло стереть с памяти произошедшее с бойцами резервной роты, которым приказали на свой страх риск перейти заминированный участок поля. И я задумался, а есть ли разница между герром генералом Роммелем и Наполеоном? Оба заметные личности, опытные военачальники, оба со спокойной душой отправляли солдат грудью идти на пушки и штыки, точнее, в случае Роммеля — на минное поле.

В последующие годы войны я успел привыкнуть к подобным вещам. Но в Метце я только получал первые уроки. Прежде мне не раз приходилось слышать от ветеранов, живописавших войну как нечто славное и даже романтическое. Спору нет, я сознавал, что на войне приходится и страдать, однако всей глубины этих страданий я понять не мог до тех пор, пока они не выпали на мою долю. Или на долю моих друзей. А на нашу с ними долю выпадало такое, что выпадает далеко не каждому. Память моя хранит целую галерею ужасов, могущую послужить вполне достойным украшением врат ада, надумай дьявол воспользоваться ими.

Оборона Метца была сломлена, едва мы вошли в город. Правда, в самом центре города французы и англичане дрались отчаянно, но солдаты 2-го полка СС «Дас Райх» и 7-й танковой сумели быстро подавить их сопротивление. Когда мы входили в восточную часть города, противник уже сдавался целыми подразделениями. Бой закончился, нам было приказано выстроить французов и британцев у стены, собрать их оружие и проследить за погрузкой их на машины. С овладением Метцем у герра генерала открывался путь для наступления на «линию Мажино».

Туда мы добрались уже вечером. Герр генерал обратился ко всем командирам танков «тигр IV».

— Господа! На координаты 1200! Снаряд за снарядом! Поджарим их!

Каждый «тигр» выпустил снаряд по лежавшей впереди деревеньке. Через пробоины в стенке радиоприцепа я видел, как она заполыхала.

— Боже мой, Кагер... — донесся до меня голос Крендла.

— Вижу, вижу, — заверил его я.

Часа, наверное, через два за «линию Мажино» заехал сам герр генерал. Мощнейшие орудия бастиона имели угол разворота 90 градусов. А вот на 180 градусов они повернуться не могли. Потому что французы не рассчитывали, что неприступный укрепрайон немцы будут атаковать с тыла. Так что крупнокалиберные махины оказались бесполезными против 7-й танковой. Роммель отправил радиоприцеп вместе с резервной ротой в тыл. Я уже не имел удовольствия видеть, что происходило у Мажино, зато, следуя указаниям герра генерала, направлял по радио технику. Танки, бронетранспортеры, полугусеничные вездеходы выстроились параллельно «линии Мажино» и стали методично расстреливать в упор железобетонные бункеры, французские, польские, британские солдаты, покидавшие бункеры без белого флага, падали под пулями прямо у танков и бронетранспортеров вермахта и 2-й пехотной дивизии СС.

Слухи о том, что германские войска атакуют неприступную «линию Мажино» с тыла, распространились с быстротой молнии, и вот уже всего за несколько часов защитники поняли всю бессмысленность дальнейшего сопротивления. Участь пленных показалась им милее.

После сдачи я передал приказ герра генерала саперам взрывами пробить бреши в укреплениях и сооружать временные мосты для перехода через них. Примерно в 6.30 утра прибыла колонна войскового подвоза. Наконец дошла очередь и до моего радиоприцепа — прибывшие ремонтники стали заделывать пробоины в моем радиоприцепе. Пожаловал и герр генерал. Я вытянулся по стойке «смирно», но Роммель лишь устало покачал головой.

— Отправь донесение Альфреду в Берлин, — велел он. — Скажи, что «линия Мажино» открыта.

— Я не понял, герр генерал. Вы сказали — Альфреду?

— Генералу Альфреду Йодлю, — зевнув, пояснил он. — Я буду в своем танке. И прошу не беспокоить. Разве только, если французы решат двинуть на Берлин.

Я тут же связался с генералом Йодлем в ОКВ и передал слова герра генерала. К 7.30-утра войска германского вермахта неудержимым потоком ринулись на территорию Франции через пробитые в линии укреплений бреши.

Эти несколько часов, которые генерал решил посвятить сну, 7-я танковая и 2-й полк СС «Дас Райх» как бы перестали существовать. Естественно, вопросы различного характера поступали, но решить их мог только сам герр генерал. И никто, кроме него. Как следствие, народ решил расслабиться.

Ко мне явился Крендл.

— Ну что? Это все? Война кончилась?

Я подумал, что, наверное, да, кончилась. Впрочем, ОКВ не ознакомило меня с дальнейшими планами. И поэтому не мог с определенностью утверждать, что теперь нас распустят по домам. Насколько мне было известно, Парижем мы пока что не овладели. Несколько часов спустя Роммель вновь был как огурчик — краткий сон сделал благое дело, и уже к полудню герр генерал отдал приказ изменить направление. Теперь мы направлялись строго на восток, в сердце Франции.

Согласно данным разведки люфтваффе и передовых частей саперов французы и британцы беспорядочно отступали по всему фронту к побережью. Прорыв «линии Мажино» сокрушил все надежды на возможность защитить Францию. Когда я сообщил об этом герру генералу, он сказал:

— Ну, ладно, бегают они вроде хорошо. Теперь вот скинем их в море и поглядим, как они умеют плавать.

В то же утро Крендл несся как оголтелый, и мой только что отремонтированный прицеп так и подпрыгивал на ухабах.

— Куда ты несешься? — недовольно осведомился я через переговорное устройство.

— Приходится поспевать за герром генералом! — пояснил мой водитель.

Обратив в бегство французов и англичан, Роммель не преминул этим воспользоваться. Моя первая мысль, после того как я закрепил радиоаппаратуру, предохранив ее от тряски, была о том, что пехоте и гужевому транспорту никак не поспеть за герром генералом. И что он только себе думает?

И как раз в этот момент по каналу, который герр генерал использовал для менее официального общения, прозвучал его голос.

— Что у тебя имеется по Лиллю?

По Лиллю? Поскольку мои глаза от удивления полезли на лоб, мне далеко не сразу удалось отыскать этот город на карте. Но я нашел его на северо-западе Франции рядом с бельгийской границей. Теперь было необходимр уточнить, где мы сейчас, потом связаться с ближайшим аэродромом — авиация предоставила бы наиболее исчерпывающую информацию.

— Где мы на данный момент находимся? — спросил я герра генерала.

— Где находимся? — с легкой издевкой переспросил он. — Мы на данный момент находимся во Франции, дурачок!

Я не сразу нашелся, что ответить, и генерал продолжал:

— Проходим мимо Шарлевиля. Он остается южнее.

Приближался полдень. Я не мог понять, почему мы так долго добирались из Шарлевиля до Метца, если так быстро сумели добраться от «линии Мажино» до Шарлевиля? Я связался с аэродромом в Динане, и тамошний командующий был весьма удивлен слышать мой голос, как, впрочем, и я его. Он никак не ожидал, что 7-я танковая вернется столь быстро.

Донесения подтверждали, что французы и британцы снова окопались в Лилле, однако, судя по всему, проформы ради. Герр генерал готов был еще вечером того же дня взять Лилль в кольцо, но ОКВ наложило запрет на этот замысел до тех пор, пока пехотные части не нагонят танковые. Герр генерал, конечно же, был в высшей степени недоволен таким решением штабистов, утверждая, что и без пехотинцев вышибет французов и англичан из Лилля одними только 8,8-см и 10,2-см орудиями. Штабисты подняли крик по поводу того, что герр генерал и так истончил до невозможности линии, распылил силы и т. д. В конце концов герр генерал согласился и стал ждать.

Пехотные части стали прибывать в полдень следующего дня. Солдаты бранились, войдя во внешние границы города, офицеры не решались их приструнить из боязни бунта. Не думаю, что солдаты взбунтовались бы, но, подойдя к нашему лагерю, побросали винтовки, каски, ранцы на землю и тут же, обессиленные, рухнули рядом сами.

Из люфтваффе поступило донесение о том, что танковая бригада 1-й британской танковой армии направляется из Арраса на север с намерением нанести удар по нашему южному флангу у Лилля. Я передал герру генералу эти сведения, он отдал приказ окапываться, выстроить в боевой порядок танки, подготовить 8,8-см и 10,2-см, а также противотанковые орудия. Герр генерал выстроил войска в виде буквы «V» острием от Лилля, рассчитывая завлечь британцев прямо в клещи. И не ошибся.

На рассвете выдвинутые вперед посты наблюдения стали докладывать, что с юга на нас надвигаются британские танки «матильда». Это было для нас довольно чудно — все эти дни кампании мы только и делали, что наступали, теперь же приходилось окапываться, готовиться отразить натиск танков неприятеля.

«Тигры», и III, и IV, а также 10,2-см орудия открыли по «матильдам» огонь. И тут же на всех радиоканалах зазвучала немецкая речь.

— Бьем их с дистанции 25 метров, а им хоть бы хны! Герр генерал, он стоял тут же рядом, слышал доклады.

— 3,7-сантиметровые противотанковые бессильны против них! — утверждал другой взволнованный голос.

И после краткой паузы:

— Нам не удержаться! Просим разрешения отвести «тигры IV»!

Герр генерал, взглянув на карту, стал смотреть вдаль, на юг, туда, где шло сражение. Потом кивнул мне.

— Вытаскивай оттуда «тигры» III и IV!

Я передал распоряжение. Вскоре из-за ряда деревьев показались наши танки с развернутыми на юг башнями. Роммель стал совещаться со своими штабистами.

— Они как раз позади нас, — сказал какой-то гауптман. — Их не остановить.

— Черт возьми, — пробормотал герр генерал. — Рядовой, пусть мои 8,8-см нацелятся на эту линию деревьев. И как только появятся британцы, саданут по ним хорошенько.

Я передал и это распоряжение.

Издали мне было видно, как, ломая деревья, на нас надвигаются «матильды». Страшноватое зрелище, надо сказать. «Тигры» III и IV вели огонь по британцам, но их снаряды просто отскакивали от мощной брони «матильд», словно горошины. Лишь 8,8-см удалось остановить их. Снаряды 8,8-см орудий пробивали броню, сворачивали набок башни, расшибали в куски и гусеницы. Британская пехота, видя, какие потери несут их танкисты, дрогнула. Наши станковые пулеметы вовсю поливали местность, а 8,8-см орудия образовали ближе к центру непреодолимый барьер. С подобной тактикой неприятеля нам уже приходилось сталкиваться под Франкошаном. Экипажи подбитых английских машин спешно выбирались наружу, чтобы сдаться, а их товарищи не позволяли им отойти. Наши пикирующие, подоспевшие из Динана, помогли отбросить англичан.

Теперь ничто не мешало герру генералу развернуть орудия и обстреливать Лилль. Помогали и пикирующие, и ко второй половине дня участок территории был под полным нашим контролем. Все части неприятеля спешно отступали на юг и восток, намереваясь отплыть в Англию. К вечеру наши войска, пополнив боекомплект и запасы топлива, готовы были пуститься им вдогонку, но очередной приказ ОКВ перечеркнул планы герра генерала. Я слышал этот приказ и не верил своим ушам. В поверженный Шарлевиль должен был прибыть фюрер, который лично просил герра генерала встретить его там. Нашего герра генерала. Моего герра генерала. Я был ужасно горд, что даже фюрер в курсе наших подвигов в период этой кампании.

Однако сам герр генерал, похоже, не был в большом восторге от подобного оборота. Нервно поглядывая то на часы, то на небо, он недоверчиво качал головой. Потом нам был предоставлен почти что отпуск при части, пока герр генерал ездил в Шарлевиль. Кажется, это было 1 июня 1940 года.

По возвращении герра генерала состоялось большое торжество. Протрубили всеобщий сбор, войска выстроились при оружии и в касках. Герр генерал обратился к нам с речью.

— Это была нелегкая борьба, но мы победили. Впереди нас ждут еще много испытаний, но я уверен, что они окажутся нам по плечу. Я горжусь тем, что мне выпала честь командовать вами, горжусь каждым из вас в отдельности.

Все остатки моей былой неприязни к герру генералу вмиг улетучились. Я не сомневался, что герр генерал имел в виду и меня, говоря, что гордится каждым в отдельности. Тем более что, когда он дошел до слов «...горжусь каждым из вас в отдельности», он повернул голову и смотрел прямо на меня. Оказывается, я был столь важной персоной, что и другие офицеры тоже повернули головы в мою сторону, — интересно, дескать, на кого это уставился наш генерал? Мне тогда показалось, будто весь полк смотрит на меня.

Герр генерал назвал многих, и меня в том числе, и Крендла. Выйдя из строя, мы стали перед всеми в ряд, и Роммель вместе с офицерами штаба стал обходить его. Герр генерал останавливался перед каждым стоящим, спрашивая фамилию, звание и должность. Потом офицер штаба подавал Роммелю награду — медаль, которую командующий лично вешал на грудь отличившемуся. Потом следовало рукопожатие, и отличившийся солдат отдавал герру генералу честь, и тот, в свою очередь, тоже брал под козырек.

Когда герр генерал добрался до меня, он не стал спрашивать фамилию, звание и должность, а просто пояснил своим штабистам:

— Роттенфюрер Фляйшман, 2-й полк СС «Дас Райх».

Я понял, что герр генерал не мог ошибиться, назвав меня роттенфюрером, и был очень польщен повышением по службе. Штабисты передали герру генералу для меня кучу наград, куда больше, чем остальным, и меня это несколько ошарашило.

Герр генерал вручил мне петлицы и руны роттенфюрера, а также нарукавную нашивку.

— Рядовой Карл Фляйшман! — торжественно произнес герр генерал. — Согласно ходатайству командования 2-го полка СС «Дас Райх» и распоряжению ОКВ вам присвоено очередное воинское звание роттенфюрер.

Меня буквально распирало от гордости, но я так и не успел прийти в себя от изумления.

Потом герр генерал взял нагрудный знак и вновь обратился ко мне:

— Роттенфюрер Фляйшман, за раны, полученные в боях с противником, вам вручается «Значок за ранение» черного цвета. *

Я вытянулся по стойке «смирно», и Роммель приколол мне значок к нагрудному карману.

— Роттенфюрер Фляйшман, за проявленное вами мужество в боях за Сен-Юбер, Франкошан и Метц от имени ОКВ и ОКХ награждаю вас пехотным значком «За штурм».

Я почувствовал, что мне уделяют на этом построении слишком много внимания. Герр генерал ловко прикрепил значок на нагрудный карман.

— Роттенфюрер Фляйшман, за проявленное вами мужество в боях за Сен-Юбер, Франкошан от имени ОКВ и ОКХ вручаю вам значок «За рукопашный бой».

Это было для меня полной неожиданностью, я даже смутился, когда генерал прикреплял к моему мундиру третью по счету награду.

И наконец прозвучали слова, которые врезались в память на всю жизнь.

— Роттенфюрер Фляйшман! Согласно ходатайству 2-го полка СС «Дас Райх» и 7-й танковой, а также по согласованию с фюрером вам присвоен «Железный крест 1-го класса». От имени командования 2-й полк СС «Дас Райх», 7-й танковой и от имени фюрера вручаю его вам.

Рукопожатие генерала было настоящим, крепким, а не формальным, каким он обменивался с остальными. Пожимая руку, он смотрел мне прямо в глаза. Потом произошло и вовсе невероятное — герр генерал, отступив на шаг, первым отдал мне честь. Я взял под козырек. Покончив со мной, Роммель продолжил вручение наград остальным. Крендл получил «Значок за ранение» черного цвета.

После того как церемония завершилась, я направился к себе в прицеп пришить новые петлицы. Помню, Крендл, стоя в распахнутых дверях, наблюдал за мной.

— Надеюсь, это не означает, что теперь мне придется отдавать тебе честь и выполнять твои приказы, — сказал он.

Я, кажется, улыбнулся в ответ. Мне и в голову не пришло, что я буду отдавать кому-то приказы. И сказал Крендлу, что откровенно говоря, я и не заслужил толком все эти награды, как и повышение в звании.

— Кто же, по-твоему, их заслужил? — недоумевал Крендл. — Уж не он ли? Сидит себе в своем танке, а ты здесь в этой коробочке. У него броня в ладонь толщиной. А у тебя что? Тонкая стенка. А ты командуешь и 2-м полком СС «Дас Райх», и 7-й танковой.

— Никем я не командую.

— Вот как? Не командуешь? — наигранно удивился Крендл. — Он отдает приказ сначала тебе, а ты его передаешь ниже — следовательно, ты командир. Во всяком случае, тебя напрямую связывают с ним.

Ого! Кажется, звучит солидно!

— Ты что, всерьез так считаешь? — не поверил я.

— Еще как всерьез, — ответил Крендл. — Но ты не думай — честь я тебе отдавать не собираюсь!

— Сходи-ка лучше принеси что-нибудь пожрать, — обратился я к водителю.

— Сходишь сам, не безногий.

— А это приказ, — пояснил я.

Крендл долго-долго смотрел на меня, видимо, пытаясь сообразить, шучу я или нет. Я для пущей важности постучал по новеньким петлицам и многозначительно взглянул на него.

— Ага, значит, ты не шутишь, — понял он. И, уже на ходу, обернулся ко мне.

— Ну, ты и собака, Кагер!

Это был первый отданный мною приказ.

Глава 7. Падение Франции

Повернув на запад, герр генерал стал наступать на Ле-Пти-Даль. Люфтваффе и выдвинутые вперед разведотряды докладывали, что в большинстве французских городов войск нет. Вблизи Па-Де-Кале мы нанесли удар в тыл отступавшей механизированной колонне противника. Не останавливаясь, мы пронеслись мимо французов и англичан, которые пытались высвободить убитых и раненых из-под искореженной техники. И хотя у неприятельских солдат оставалось оружие, они не воспользовались им, настолько были шокированы нашей внезапной атакой и последующим разгромом колонны.

Герр генерал поручил мне связаться с подразделениями войскового подвоза и совместно с ними разработать нечто вроде графика, с тем чтобы их колонны поджидали нас в определенном месте. Наступление снова обрело темп, и пехотинцы не поспевали за нами. Три-четыре дня спустя почти беспрерывной гонки (остановки делались лишь для пополнения боекомплекта и запасов горючего) мы вышли к побережью. Согласно данным наземной и воздушной разведки французы и британцы укрылись в Сен-Валери, и Роммель поторопился на север, намереваясь окружить город. Пехота по-прежнему безнадежно отставала, и герр генерал, решив не дожидаться ее, немедленно приступил к обстрелу Сен-Валери из 8,8-см и 10,2-см орудий.

Пехотинцы догнали нас уже на следующий день, когда город был осажден, и подвергли Сен-Валери минометному обстрелу. Уже вечером того же дня противник выбросил белый флаг. Герр генерал вместе с офицерами штаба пешком прошествовали через город принять капитуляцию. Я сопровождал их в качестве переводчика.

Роммель, отдав честь, обменялся рукопожатием с французским генералом. Присутствовали и другие французские офицеры высокого ранга. Тогда я еще не знал, что к Роммелю в плен угодили 12 британских и французских генералов.

Я с трудом верил в слова французского генерала:

— Я представляю город Сен-Валери и 12 800 человек личного состава французских и английских войск.

А мне-то казалось, что их здесь всего пара тысяч от силы.

Затем последовала официальная процедура принятия капитуляции, и в тот же вечер мы отпраздновали победу. У всех на языке было одно: герр генерал, 7-я танковая, 2-й полк СС «Дас Райх», 12 800 пленных, среди них 12 генералов.

Герр генерал распорядился, чтобы мы с Крендлом доставили рации в один из отелей Сен-Валери, где расположился временный штаб. По улицам города конвоировали военнопленных. Здание гостиницы было хоть и повреждено во время обстрелов, но когда тебе целый месяц пришлось спать где попало — в палатках, а то и просто под кустом или в траншее, — даже пострадавший от снарядов отель представлялся чуть ли не дворцом.

Под командный пункт герр генерал отвел кабинет, ранее занимаемый управляющим отеля. В первый день я печатал на машинке, передавал по рации сообщения. Потом, это было уже 14 июня 1940 года, из ОКХ и ОКВ стали поступать распоряжения. Правительство Франции бежало, объявив Париж открытым городом. Герр генерал заверил меня, что, дескать, можно считать, что война кончилась. И разрешил мне немного отдохнуть, пока 7-я танковая занималась переформированием и ремонтом техники. В кабинете герра генерала воцарился на это время радист из вермахта, мне же позволили отправиться на пару дней в Па-Де-Кале.

Как только было объявлено о том, что Париж сдан, в Сен-Валери стали возвращаться жители. Надо сказать, что, невзирая ни на что, французы относились к нам вполне лояльно, если не сказать дружелюбно. Непривычно и приятно было зайти во французский ресторанчик и спокойно заказать себе отличную еду с вином.

На второй день нашего увольнения мы с Крендлом на мотоцикле носились вдоль побережья. Вдруг впереди мы заметили несколько машин «Опель Блиц». Рядом расположились минометчики, которые обстреливали воды пролива Ла-Манш. Мы остановились и поинтересовались у них, в кого это они стреляют.

— Да ни в кого! — ответил мне роттенфюрер. — У нас излишки мин — целых 100 штук. Не тащить же их за собой. Вот наш офицер и приказал нам срочно избавиться от них.

— А что в кузовах? — полюбопытствовал Крендл.

— Протухшая еда, — пояснил роттенфюрер. — И от нее придется избавляться.

Подойдя к одной из машин, Крендл вытащил из кузова деревянный ящик дынь. Мы стали сбрасывать их вниз со скал, нас забавляло, как они разлетаются, ударяясь о камни. В общем, вели себя, как малые дети.

— Интересно, а можно стрелять этими дынями? — спросил Крендл.

Подобное только ему могло прийти в голову. Минометчики сказали, что нельзя.

Но роттенфюрер, улыбнувшись, предложил попробовать.

— Можно поставить таймер мины на 15 секунд.

Роттенфюрер произвел необходимые манипуляции, потом велел стрелку зарядить мину в ствол, после этого роттенфюрер, насадив дыню на ствол, отскочил от миномета. Раздался выстрел, мина, раскрошив дыню, унеслась далеко в пролив, а нас с ног до головы окатило пахучей мякотью. Боже, как мы тогда хохотали! До упаду!

Роттенфюрер уже прилаживал следующую дыню к стволу, как вдруг подъехал «Мерседес». Кто-то выкрикнул «Смирно!». Из машины стал вылезать наш герр генерал. Мы спохватились, но было уже поздно —снова выстрел, и дыня, лопнув, залепила капот и ветровое стекло генеральского «Мерседеса». Сам генерал, к счастью, не пострадал. Брезгливо оглянувшись на машину, Роммель подошел ближе.

— Уж не новое ли оружие испытываете? — совершенно серьезно спросил он. — И правильно — дынями по ним, дынями!

Мы едва сдерживались, чтобы не расхохотаться.

— Никак нет, герр генерал, — ответил я за всех. Как-никак мне было привычнее общаться с ним.

— В таком случае, разъясните, что здесь происходит, — потребовал герр генерал.

Тут подал голос мой коллега роттенфюрер.

— Герр генерал! Уничтожаем излишки мин и испорченные продукты питания!

— Как я посмотрю, вы проявляете незаурядную изобретательность.

И, повернувшись к роттенфюреру, хладнокровно приказал:

— Минометы немедленно демонтировать. Грузовики именно в таком состоянии перегнать офицеру моторизованного полка. И обо всем ему доложить.

Потом повернулся к нам с Крендлом.

— А вам обоим отмыть мой «Мерседес», потом явиться на кухню и доложить старшему, что я направил вас на 48 часов в его распоряжение. Кастрюли драить!

Пришлось нам с Крендлом сначала до блеска отдраить машину герра генерала, а потом и кастрюли. Впрочем, особой трагедии мы в этом не видели. Каждый раз, когда присаживались отдохнуть, вспоминали, как стреляли из минометов дынями, и смеялись до одури.

Наше пребывание в Сен-Валери закончилось — герр генерал получил приказ о переброске 7-й танковой и 2-го полка СС «Дас Райх» в район Шербура. Крендл уже прицеплял мою передвижную радиорубку к «Опелю Блиц», когда герр генерал вызвал меня и велел связаться с люфтваффе и организовать поддержку с воздуха операции по овладению городом силами пикирующих бомбардировщиков. Пришло распоряжение и отом, что все машины типа «Опель Блиц» переходят пехотинцам. Дело в том, что Роммель пообещал ОКВ, что в первый день наступления продвинется не менее чем на 320 километров. Никто, разумеется, в это не поверил, однако герр генерал слово сдержал. Французы и британцы прозвали нас «дивизия-призрак». Еще бы — при такой скорости неукоснительно соблюдался и график передвижения. Герр генерал с точностью чуть ли не до минуты появлялся то в одном французском городе, то в другом. Нам прозвище понравилось, и мы гордились им. «Дивизия-призрак» — мы и сами начинали казаться себе чуть ли не демонами.

Прибытие в глубоководный порт Шербур ознаменовало полную и окончательную победу. Французы были в панике — пикирующие, выныривая из облаков с душераздирающим воем, обрушивали на их головы 114- и 227-килограммовые бомбы. Очереди трассирующих снарядов, пройдясь по позициям зенитчиков, подавляли противовоздушную оборону противника, расчищая путь прибывающим самолетам. Герр генерал через меня отдал приказ артиллеристам занять позиции и подвергнуть район порта обстрелу 8,8-см и 10,2-см снарядами. Утро, когда мы прибыли в Шербур, выдалось прохладное. И пока наши артиллеристы обрабатывали город и район порта, мы в поле согревались кофе с хлебом.

К вечеру герр генерал вынудил внешние силы обороны французов и англичан отступить в к центру города и расположил полевые орудия севернее, западнее и южнее Шербура. Таким образом, мы имели возможность обстреливать морской порт со всех сторон. Истребители люфтваффе, патрулируя над Ла-Маншем, сводили на нет все попытки неприятеля доставить в район порта суда для эвакуации. К полуночи герр генерал расположил в боевом порядке все механизированные средства, а на рассвете отдал приказ о наступлении на Шербур.

Я на все время операции засел в своем радиоприцепе. За считаные часы герр генерал взял в плен около 30 ООО французов и англичан, овладел городом и морским портом Шербур. Двумя днями позднее фюрер подписал перемирие с Францией. 21 июня 1940 года война с Францией завершилась. В ту ночь победу праздновали все — и офицеры, и рядовой состав.

На следующий день герр генерал вызвал меня на командный пункт. Войдя, я увидел на столике две рюмки шнапса. Одну герр генерал вручил мне и произнес тост:

— Успеха и удачи всем тем, кто, невзирая на обстоятельства, остается истинным джентльменом.

Чокнувшись, мы выпили за это. Жестом пригласив меня присесть, он заявил, что в будущем, скорее всего, нашим путям суждено разойтись. Он уже тогда знал, что и фюрер, и ОКВ, и ОКХ имеют на его счёт определенные планы, но ни словом не обмолвился об Африке. Роммель объяснил мне, что наши пути расходятся исключительно из административно-командных соображений. Дело в том, что я относился к частям СС, а он — служил в вермахте. И, по его словам, отныне в войсках подобное разделение будет строго соблюдаться — никакого смешения сил СС и вермахта.

— А разве война не закончилась? — спросил я его тогда. По лицу герра генерала я увидел, что он явно смущен

моим вопросом.

— Эта война затянется еще на много лет, — после паузы ответил он.

Я был сбит с толку ответом герра генерала. Нам принадлежала Польша, Австрия, Чехословакия, только что мы захватили Францию, до этого — Бельгию и Голландию. И что же? Выходит, война все равно не кончилась? Что же еще мы собираемся захватывать? Какими еще странами овладевать?

— Могу я быть с тобой откровенным, Кагер? Я во все уши слушал герра генерала.

— Так вот, Англию ожидает участь Франции. Она тоже будет захвачена. Причем уже скоро. Мне вот-вот предстоит приступить к подготовке сил для вторжения на острова. Если ты не имеешь ничего против остаться в составе 7-й танковой, тебе необходим перевод из СС в вермахт. Нет, ты, конечно, можешь оставаться при мне, будучи в СС, однако вряд ли это придется по душе нашему ОКВ.

— Я хочу оставаться с вами, герр генерал, — только и мог ответить я.

Роммель улыбнулся, кивнул и отпустил меня.

Нам хоть и предоставили неделю отпуска, но без права отъезда в Германию повидаться с родными и близкими. Нам было разрешено даже съездить в Париж, и все этим разрешением, разумеется, воспользовались. Я никак не мог поверить, что я в Париже, что стою перед Эйфелевой башней, что передо мной Лувр. Безвестному мальчишке из Магдебурга выпало повидать театры, кино, самые пикантные кабаре французской столицы. Мы целыми днями сидели в уличных кафе, наслаждаясь сливками, свежим молоком, кофе, объедаясь разными вкусными вещами. В Париже было не протолкнуться от наших военных, по улицам города разъезжали наши грузовики и легковушки, но французам, казалось, просто нет до нас дела. Молодые француженки не имели ничего против знакомств с нами, эта неделя в Париже была настолько восхитительной, что у меня просто не было физических сил возвратиться в Шербур, в 7-ю танковую.

С июля по сентябрь мы готовились к вторжению в Англию. Подготовкой руководил герр генерал, посвежевший, хорошо отдохнувший. Мы целыми днями разучивали приемы погрузки моего радиоприцепа на импровизированную баржу, где без конца закрепляли его канатами, потом вновь их развязывали и снова ставили прицеп на землю. Разучивали особые свистки — сигналы. Один свисток означал разгрузку, два — занять оборону, три — открыть огонь прикрытия. Осваивать приходилось очень многое, и на это уходили все дни. К сентябрю месяцу герр генерал был убежден, что 7-я танковая и 2-й полк СС «Дас Райх» полностью готовы к проведению операции «Морской лев».

А вечерами и ночами приходилось сидеть в радиоприцепе рядом с командным пунктом герра генерала, вслушиваясь в эфир, следить за радиообменом по ту сторону пролива Ла-Манш. Би-би-си использовала особый код для передачи указаний французскому Сопротивлению в Париже. Надо сказать, эта радиостанция преуспела в выработке систем кодирования — для этих целей использовались и самые, на первый взгляд, обычные слова, и даже невинные эстрадные песенки. Но для французов, кому они были адресованы, они означали совершенно конкретные вещи. Не раз мне казалось, что я сумел расшифровать тот или иной код, но герр генерал на удивление холодно относился ко всем моим стараниям.

— Расшифровал, говоришь? В таком случае, поделись соображениями с абвером. А мне необходимо заниматься планированием предстоящей войны.

Я не раз обращался к герру генералу с вопросом касательно своего будущего в рядах 7-й танковой, о возможном переводе из СС в вермахт. Но он успокаивал меня: советовал не торопиться с переводом, поскольку в СС, по его мнению, для человека моего возраста с головой на плечах потрясающие возможности сделать карьеру. Хотя, если я настаиваю на переводе в вермахт, он, разумеется, целиком за и обещает полное содействие. К концу августа все бумаги для такого перевода были подготовлены и пересланы в ОКВ.

В сентябре практическая подготовка была завершена. Однако с вторжением сухопутных сил в Англию почему-то медлили, предпочитая бомбардировать ее с воздуха силами люфтваффе. Примерно тогда же из ОКВ и СС пришел отказ перевести меня в ряды вермахта. Я получил приказ прибыть в главное управление СС в Париже за новым назначением.

Герр генерал приложил массу усилий помешать этому, однако так и не смог. ОКВ, ОКХ и СС имели возможность проводить свои решения на достаточно высоком уровне. Герр генерал намекнул мне, что разрабатываются весьма и весьма серьезные наступательные операции, но где именно, об этом он не сказал ни слова. И не уставал повторять, что всем нам предстоит доверять своим лидерам, несмотря на личное к ним отношение.

Я много раз спрашивал герра генерала, все-таки где именно развернутся эти наступательные операции? Я просто ума не мог приложить, где еще Германия может готовить удар и для чего. Я до сих пор свято верил в договор о ненападении с Советским Союзом и не знал, что даже Африка — яблоко раздора. Герр генерал предпочитал не касаться этих тем в разговорах со мной. Я догадывался, что ему известно куда больше, но, вероятно, он был связан определенным обязательствами о неразглашении совершенно секретных сведений. А может, просто не хотел нагонять на меня страху.

И вот одним погожим сентябрьским утром я был вызван на КП генерала Роммеля. На чашку кофе. Потом мы пожали друг другу руки на прощанье, Тогда я в последний раз видел генерал-майора Эрвина фон Роммеля. За все последующие годы я получил от него четыре письма.

Глава 8. В Париж за новым назначением

Крендл, как и я, получил предписание о переводе, и мы оба должны были явиться в главный штаб СС в Париже на набережной Кэ Д'Орсэ.

Набережная Кэ Д'Орсэ. Мы припарковали наш «Опель Блиц» вместе с радиоприцепом неподалеку от здания штаба. Едва мы вошли и хотели уже доложить о прибытии, как вдруг за нами в здание вошел штурмбаннфюрер СС[10] и громогласно вопросил, какой идиот занял «его место» на стоянке. Крендл тут же признался, что упомянутый идиот он, но штурмбаннфюрер явно не был расположен принять его объяснения, а продолжал орать, что, дескать, не потерпит никакого самоуправства.

Пришлось нам с Крендлом срочно убирать наш транспорт, а уже потом докладывать дежурному офицеру о прибытии. Дежурным был унтерштурмфюрер, он внимательно просмотрел наши предписания, солдатские книжки и, как мне показалось, был даже рад нам. Правда, заметил между делом, что, мол, автоматы МР-38 согласно штатному расписанию радистам не полагаются, посему мне следует отправиться на склад и обменять его там на винтовку К-98. Я заявил, что все-таки предпочел бы сохранить оружие, и тут его взгляд приковали мои награды. Поразмыслив, унтерштурмфюрер кивнул, потом принялся раздавать похвалы в адрес автомата МР-38, после чего решил сделать для меня исключение.

Унтерштурмфюрер объяснил, что сейчас многих служащих СС собирают в Париже, а вскоре распределят по другим частям по всей Европе. Каждое подразделение СС нуждается в специалистах своей, специфической категории, и как только от них поступит соответствующий запрос в Париж, нас откомандируют куда положено. А до тех пор придется побыть здесь, где нас также будут использовать по назначению. Мне предстояло обеспечивать радиосвязь в главном штабе СС в Париже, устанавливать антенны на крышах зданий, какие будут указаны.

Крендл получил назначение в транспортное подразделение и стал заниматься перевозками самых различных грузов из одного конца Парижа в другой. Ежедневно сюда, в главный штаб СС, прибывали все новые и новые люди, которым также предстояло получить назначение. Я успел подружиться с унтершарфюрером Роландом Гляйзпунктом и рядовым Рольфом Энгелем, оба они были мои коллеги-радисты в главном штабе. Гляйзпункт был родом из Хельмштедта, а Энгель — из Дессау. Они подружились, поскольку их родные города располагались неподалеку друг от друга, меня же приняли в свою компанию как уроженца Магдебурга, располагавшегося как раз примерно на полпути от Дессау до Хельмштедта.

Мне, как новичку, полагалось оставаться за дежурного радиста, пока Гляйзпункт и Энгель отправлялись куда-нибудь поужинать и поразвлечься. Но бывало, что оба оставались по вечерам и отпускали меня в город.

Именно тогда, будучи "радистом главного штаба СС в Париже, я стал узнавать о кое-каких, прямо скажем, не совсем обычных вещах и даже мало-помалу осмысливать их.

Так, например, стали поступать донесения из частей СС «Мертвая голова», касавшиеся неких событий в местечке Дранси. Я уже был наслышан, что в Дранси устроили то ли лагерь, то ли тюрьму для военнопленных. Впрочем, не только для военнопленных. Более того, предписано было пропускать вне очереди все железнодорожные составы, следовавшие до Дранси и до некоторых станций, расположенных восточнее этого города из Лиможа, Лиона, Шартра и других мест. Все составы подобного рода следовали из Франции на восток, в Страсбург, где они потом пересекали границу Германии, исключительно с ведома СС. Я тогда и понятия не имел, что в сентябре-октябре 1940 года упомянутые составы перевозили в лагеря людей. В мои обязанности входило направить соответствующее донесение офицеру штаба СС, а уж они знали, как им поступать. Мне надлежало немедленно ставить в известность вышестоящих лиц о следовании составов из перечисленных выше городов. Каждый раз, когда поступали сведения о составах, меня даже выставляли вон из радиооператорской и позволяли вернуться туда лишь некоторое время спустя, когда полученные сведения были обработаны.

Я как-то поинтересовался у Гляйзпункта и Энгеля, дескать, что это за такие секретные железнодорожные составы, но те лишь усмехнулись в ответ. Я, недоумевая, спросил, что здесь смешного, но внятного ответа так и не получил. Из принципа я приставал к обоим коллегам до тех пор, пока Гляйзпункт не спросил меня:

— Кагер, а как ты думаешь, что могут перевозить эти составы?

Я ответил, что представления не имею, а Гляйзпункт со смехом задал мне вопрос:

— Послушай, а ты много евреев видел на парижских улицах?

Вот тут пришлось призадуматься. И как следует. Я, разумеется, знал о том, каково отношение германских официальных властей к евреям. Да и как можно было об этом не знать, если именно отношение к этой нации было одной из главных составляющих внешней и внутренней политики рейха? Если на страницах всех газет и журналов только и твердили о том, какие евреи подлые людишки. Если доктор Геббельс постоянно вещал по радио о том, что в Германии необходимо ввести законы, сурово ограничивавшие их жизнь и деятельность. Поскольку я вырос в такой атмосфере, то принимал это как должное и, не особенно вникая в политические тонкости, предпочитал все же держаться подальше от тех, кого рейх считал врагами. Мне не раз говорили о том, что именно евреи всадили нож в спину государству во время Первой мировой войны. И, поскольку теперь я был в рядах тех, кто сражался на фронтах уже Второй мировой войны, я просто не мог не оценивать положительно целесообразность антиеврейских законов. Мне отнюдь не хотелось, чтобы гибли люди, подобные Клеку или Грослеру, из-за того, что евреи устраивают акты саботажа на оборонных предприятиях, в результате чего на фронт поступают некачественное оружие и боеприпасы. Я верил в подобные вещи, потому что не имел никаких весомых аргументов против них. И вообще, любой честный немец был просто обязан как минимум недолюбливать евреев и безоговорочно поддерживать принимаемые правительством антиеврейские законы. Я тоже их поддерживал.

Все мы знали о Дахау и Бухенвальде, но с чистой совестью могу заявить, что в 1940 году я понятия не имел о том, что там происходило. Я всегда считал, что там расположены центры политического перевоспитания для уголовных преступников, где последних учили уважать существующие законы. Я считал, что если кто-то нарушал германские законы, тот заслуживал нескольких лет пребывания в Дахау или Бухенвальде.

Но вот того, зачем нам понадобилось тащить евреев из другой страны в Германию, я решительно не понимал.

Я и представить не мог, что этих людей просто переправляли через территорию Германии в страшные лагеря смерти в Польше. Я не сомневался, что их везут в Германию — в Дахау или Бухенвальд или в другие аналогичные места.

И я не понимал, почему Гляйзпункт и Энгель смеялись над этим. Причем смеялись злорадно и с таким видом, будто им известно куда больше, чем мне. У меня не укладывалось в голове, что подобные вещи происходят с ведома и санкции германского правительства, поскольку нам во время учебы постоянно старались вдолбить, что, дескать, мы, Третий рейх, — опора и надежда мировой цивилизации. Но как могут цивилизованные люди поступать подобным образом с представителями других наций?

Вскоре я понял, что на эту тему лучше вопросов не задавать, а просто делать вид, что ничего особенного не происходит. Но как быть, если пресловутые вопросы лезут тебе в голову? Но в тот период я и мысли допустить не мог о том, что мы, немцы, способны творить злодеяния в отношении евреев и уголовных преступников, да еще в таких масштабах.

Иногда в главном штабе СС появлялись офицеры подразделений СС «Мертвая голова», нам было предписано скрупулезно соблюдать в отношении их правила воинской вежливости. Мы словно заводные куклы должны были салютовать им, четко и без промедлений выполнять все их распоряжения и так далее. Если в главный штаб прибывал офицер из «Мертвой головы», его надлежало сразу же препроводить в нужный зал заседаний, или кабинет, или куда угодно согласно его указанию.

Именно тогда, в Париже, мне и разонравилось пребывание в рядах СС. Когда я состоял радистом при герре генерале, я пользовался определенной свободой, но здесь, в главном штабе СС, царили совершенно иные, куда более строгие порядки. Ежедневно в 5 утра проходило первое построение. То есть, если ты намеревался принять горячий душ и успеть к 5, подниматься нужно было в 4 часа утра. А в 5 мы все собирались во дворе префектуры на плацу, где дожидались прибытия офицеров для осмотра. А те зачастую запаздывали, не желая подниматься засветло или укорачивать завтрак. Поздней осенью и зимой, когда заметно похолодало, нам иногда приходилось выстаивать по часу, дожидаясь этого несчастного десятиминутного утреннего осмотра. Второе построение проходило в 13 часов, а последнее — в 18.30. Как я понимаю, единственной целью этих построений было выработать в личном составе умение терпеливо ждать и не задавать вопросов.

Нельзя сказать, чтобы офицеры во время этих построений на холоде изощрялись в придирках к нам. Ни к чему им было тратить на нас время, торча на холоде. Нет, придирки начинались, когда мы оказывались в тепле здания. Вот тогда уже наши вышестоящие отводили душу: и складка недостаточно остра, и орден или медаль висит криво, и пилотка не так надета, и сапоги не начищены до зеркального блеска, и ногти не подрезаны, и зубы не вычищены и так далее до бесконечности. За нарушения полагались наряды на службу вне очереди — простоять ночь в карауле. Хорошо, если пост внутренний. А ведь приходилось и торчать на ледяном ветру с винтовкой на сторожевой вышке. Если мне полагалось в виде дисциплинарного взыскания простоять на посту, я предпочитал не ломать голову над тем, за что я заработал его. Я предпочитал вспоминать герра генерала и дни, проведенные в 7-й танковой дивизии. Что-то она поделывает сейчас, спрашивал я себя.

Примерно в середине декабря 1940 года я получил новое назначение и краткосрочный отпуск домой на Рождество, по истечении которого мне предписывалось прибыть в 9-й мотопехотный полк дивизии «Германия», командующий дивизией обергруппенфюрер СС[11] Феликс Штайнер, место дислокации — полигон Хойберг. Я был счастлив, что служить буду в Германии.

Это было последнее Рождество, когда за праздничным столом собралась вся семья в полном составе. Оба моих брата, служившие в Польше, рассказывали о героических сражениях за Варшаву. Подтрунивая надо мной, мол, я высоко занесся, служу в СС и так далее, они высказали предположение, что заработал значок за ранение, явно споткнувшись где-нибудь о камень. В общем, дома было очень хорошо и весело.

После Нового года я явился в 9-й мотопехотный полк в Хойберг. Весь полигон был скован морозом и вообще выглядел довольно неприветливо. Деревянные бараки, явно сколоченные на скорую руку, сероунылый плац для построения.

После того как я доложил о своем прибытии в хозслужбе СС, меня направили в один из бараков, служивших казармой, и я оказался среди таких же, как и я, прибывших в Хойберг из различных частей СС. Все рассказывали о том, как воевали в Бельгии, Франции, Австрии, Польше и Чехословакии. На первой же поверке исполняющий обязанности командира гауптшарфюрер[12] стал выкликать нас, услышав среди других фамилию и имя «Фриц Крендл», я готов был расхохотаться от счастья. Дело в том, что мы с Фрицем получили назначения в разное время и так и не успели повидаться — он выехал сюда раньше меня. Слава богу, хоть одна знакомая душа будет в этом захолустном Хойберге.

После построения нас распределили по подразделениям, и мне предстояло явиться с докладом к обергруппенфюреру Штайнеру. Я рассчитывал, что мне предстоит заниматься в 9-м полку уже знакомым мне делом — обеспечением радиосвязи.

Едва войдя в барак, где расположился командный пункт генерала, я ощутил, что там куда теплее, чем в наших солдатских. Отдав честь и представившись, я доложил о прибытии, после чего обергруппенфюрер принялся изучать мой послужной список. Когда я покидал Париж, автомат Грослера у меня все же потребовали сдать, но тогда я не стал роптать из боязни лишиться отпуска и возможности встретиться с родными. Ради этого я был готов и не на такую жертву.

Обергруппенфюрер Штайнер поставил меня в известность, что мне предстоит служить радистом в группе передовых наблюдателей-саперов. Я не совсем понял, в чем будут заключаться мои новые обязанности, и Штайнер пояснил, что я буду действовать отдельно от мотопехотного полка, в группе выдвинутых вперед наблюдателей. В мои обязанности будет входить расстановка постов радиопрослушивания на территории противника, прослушивание радиообмена противника и представление донесений по результатам работы в штаб полка. Нельзя сказать, что мои будущие обязанности вдохновили меня. Я предпочел бы остаться в своем уютном радиоприцепе и быть поближе к командным структурам. И заявил обергруппенфюреру Штайнеру, что, дескать, имею большой опыт составления командных директив.

— Вот как! — равнодушно констатировал Штайнер. Обергруппенфюрер Штайнер, надо сказать, вообще был человеком заносчивым, однако заносчивость свою демонстрировал особым способом — напускным равнодушием, отчего она сокрушала еще сильнее.

— Вероятно, этим вы занимались в вермахте, — процедил он сквозь зубы, — но здесь, в СС, вы будете заниматься тем, что вам прикажут. Похоже, вы успели освоиться и на передовой, — добавил он, окинув оценивающим взором мои награды.

— Не совсем, герр обергруппенфюрер! — ответил я. Можно подумать, что он при принятии решения мог руководствоваться моим мнением!

— Вам в подчинение будет передана группа из 5 человек, — сообщил Штайнер. — Сами подберите их себе. Одного корректировщика, троих стрелков и одного человека себе в помощники.

— То есть я сам буду подбирать себе людей? — для верности осведомился я.

Если так, то Крендл, считай, уже в этом списке! А что сам Крендл будет думать об этом, меня в тот момент не волновало.

— Да-да, — уточнил обергруппенфюрер Штайнер. — Канцелярия предоставит вам все необходимые личные дела. Как только укомплектуете группу, передадите ее в распоряжение унтерштурмфюрера Дитца для тренировки.

Людей я подобрал быстро. Просто выяснил из личных дел, у кого наилучшие результаты по стрелковой подготовке. У Крендла, правда, не было никаких особых талантов, но, включая в группу его, я руководствовался соображениями совершенно иного порядка. Хочет он того, или же нет, он войдет в подчиненную мне группу. В мою группу вошли:

Стрелки:

Унтершарфюрер Йоганн Детвайлер Роттенфюрер Эрих Брустман Роттенфюрер Генрих Лёфлад

Корректировщик: Рядовой Фриц Крендл

Помощник радиста: Рядовой Пауль Лихтель

Крендл был рад, что войдет в мою группу, пока я не сказал ему, чем нам предстоит заниматься. Сначала он попытался спорить со мной, потом рассердился.

— А чего ты бесишься? — спросил я. — Тебе что же, хочется оставаться с остальными? С теми, кого ты не знаешь? И ты уверен, что они выручат тебя в случае нужды?

— А могу я быть уверен, что и ты меня выручишь в случае нужды? — напрямик спросил Крендл.

— Нет, не можешь, — с улыбкой ответил я. — Вот поэтому-то мы и будем на равных с тобой.

И, как обычно, мы тут же рассмеялись.

Унтерштурмфюрер Дитц оказался приятным человеком. Он не скрывал своего положительного отношения к членам подобранной мною группы. И все следующие несколько месяцев мы занимались с ним тем, что Дитц располагал источники радиосигналов по всей территории полигона, а мы их обнаруживали. А обнаружив, докладывали об их местонахождении и выходили с Дитцем на связь. В принципе никакой особой премудрости в этом не было, и наши тренировки никак не научили нас тому, с чем пришлось столкнуться впоследствии, уже в боевой обстановке.

В марте месяце 1941 года наш полк переименовали, и теперь он носил название уже не «Германия», а «Викинг». К нам в часть прислали добровольцев из Фландрии — фламандцев. Мы не имели ничего против них, но вот только общение было затруднительным по причине языка. Меня часто приглашали в качестве переводчика, когда обергруппенфюреру Штейнеру приходилось решать с ними различные вопросы. Но как только беседа завершалась, я снова становился пустым местом для командующего.

В начале апреля в полку стали ходить слухи о предстоящем вторжении в Россию. Со временем они все больше и больше походили на правду. Крендл с самого начала был убежден, что они правдивы.

— Ну, сам подумай, с какой стати нас стали бы тренировать в условиях снежной зимы? Для чего? — спросил он меня.

И правда, задавал я себе тот же вопрос, к чему? Ведь всем и каждому было известно, что русская зима — это непременно снег и жесточайшие морозы.

Все об этом только и говорили, однако мнения расходились.

— Германия придерживается договора о ненападении со Сталиным!

— Разве существуют договоры, которые Гитлер принимает всерьез?

— Какого черта нам нападать на Россию? Бредни это все!

— А почему бы не напасть на Россию, не дожидаясь, пока она нападет на нас?

И так далее, и тому подобное. Споры нередко затягивались далеко за полночь. Мы продолжали тренироваться, а потом наши ежедневные тренировки приобрели характер тех, что имели место на полях под Кобленцем незадолго до начала вторжения в Бельгию.

Однажды к нам в полк прибыла тьма генералов на штабных «Мерседесах», что вызвало жуткий переполох. Личный состав и технику выстроили на смотр, потом, как это уже было в Кобленце, офицеры стали отбирать для себя людей и вооружения. Меня уже вывел из строя какой-то обер-штурмфюрер, но Дитц предупредил его, что, дескать, я вхожу в группу передовых наблюдателей-саперов. Все мы впятером так и простояли отдельной группой до конца отбора личного состава.

Дня через три, может, четыре последовали новые назначения. Наша группа так и осталась в распоряжении унтерштурмфюрера Дитца. Кажется, на третьей неделе апреля полк СС «Викинг» собрали и из Хойберга стали перебрасывать на восток к польской границе.

В Польше мы увидели, во что превратили эту страну наши наземные войска и люфтваффе. Население Польши, в отличие от французов, взирало на наши колонны с ненавистью и отвращением. Мы прибыли в Калиш, где нашу технику дозаправили горючим и где мы пополняли запасы провианта. Мне выпала возможность ненадолго встретиться с братом, приехавшим из Конина, где он служил.

В первые дни мая мы проехали Варшаву, повернули на северо-восток и добрались до равнины, где располагался Белосток. После еще одной остановки для дозаправки и пополнения запасов продовольствия мы направились в Бобровники к самой границе с Россией.

Снова начались маневры, и снова атмосфера все больше и больше напоминала ту, в которой нам уже пришлось побывать год назад под Аахеном. Прибывали офицеры, генералы, проводили совещания, потом вновь уезжали. Каждому из нас, солдат, и без слов было ясно, что предстоит, — нас готовили к нападению на Советский Союз.

Я уже устал повторять унтерштурмфюреру Дитцу, что терпеть не могу эту винтовку К-98 — мол, она и тяжелая, и неудобная, и заряжать ее трудно, на что уходит драгоценное в бою время. И неважно, что я радист, радистам тоже случается попадать в переделки. Дитцу надоели мои причитания, и он согласился выдать мне автомат.

Я получил новенький МР-40, рассчитанный на большее количество патронов и куда более легкий, чем винтовка. Я был очень благодарен за это своему командиру, потому что оружие это напоминало мне Грослера и — заодно — герра генерала. Не могу объяснить этих ассоциаций, но они имели место.

На обширных полях под Бобровниками мы непрерывно тренировались, причем все происходило в том же духе, что и под Аахеном. Число прибывавших офицеров росло, и совещания их затягивались. Нас вдруг стали учить совершенно необычным задачам, и мы с утра до ночи отрабатывали их выполнение. К июню месяцу напряженность в лагере под Бобровниками достигла пика, нервы у всех были натянуты как струна. Испытав подобное, я понимал, что намвсем предстоит. И те из нас, кто понимал, предпочитали не распускать язык в беседах с теми, кто пока что в силу неопытности не мог понять. Незачем было зря пугать их.

С запада стали прибывать силы авиации, они спускались и взлетали над Белостоком. Прибывало куда больше самолетов, чем улетало. Мы знали — идет воздушная доставка провианта, боеприпасов, горючего и всего необходимого для ведения боевых действий. Во вторую неделю июня под Бобровники прибыли части 2, 3-й и 4-й дивизий СС — танки, артиллерия, минометы.

20 июня обергруппенфюрер Феликс Штайнер собрал после ужина 5-ю дивизию СС «Викинг». Стоя позади полугусеничного вездехода, он решил сообщить нам то, что мы уже и без него знали:

— Солдаты и офицеры! Вскоре нам предстоит присоединить к рейху и Россию!

Унтерштурмфюрер Дитц собрал все группы саперов. Мы собрались поодаль остальных и долго-долго ждали, пока Дитц закончит совещаться со старшими офицерами. Детвайлер, Брустман, Лёфлад, Крендл, Лихтель и я дожидались, чем это все кончится. Вернувшись, Дитц обошел всех нас и назвал нам новые номера групп. Наша группа стала номером 2. Нашей пятерке было приказано взять с собой только оружие и легкое снаряжение, после чего унтерштурмфюрер Дитц проводил нас мимо скоплений домишек и вывел на поле, где стояли 5 или 6 легких транспортных самолетов. Солдаты люфтваффе занимались погрузкой в них раций и другого оборудования, и мы сразу поняли, что нам предстоит куда-то лететь.

Дитц объяснил, что лететь нам придется в районы сосредоточения, перечисленные в директивах ОКХ и ОКВ. Нам было приказано установить контакт с нашими силами, которые ждали нашего прибытия в этих районах и должны были указать нам места для размещения выдвинутых вперед постов радионаблюдения для осуществления радиоперехвата передатчиков русских. Нам же полагалось без промедления передать полученную информацию тыловым постам радионаблюдения. Меня успокоило то, что наши силы были наготове и ждали нашего прибытия.

Глава 9. Операция «Барбаросса»

Группе 2 было приказано сесть на борт небольшого самолета. Мы шестеро кое-как втиснулись в крохотный отсек, с трудом разместившись на полу рядом с радиоаппаратурой, боеприпасами и снаряжением. Едва мы уселись, как дверца захлопнулась и самолет стал выруливать. Пилоты, резко взяв с места, круто подняли машину в воздух, и внизу понеслись поля.

Из-за шума двигателей разговаривать было невозможно, и мы вынуждены были общаться при помощи взглядов. Не верилось, что мы первыми летим в глубь России. Полученные нами инструкции были скупы, мы думали, что более детальные получим на земле от дожидавшихся нас товарищей.

Примерно час спустя самолеты стали снижаться. Второй пилот бросил на пол кучу каких-то тряпок и прокричал нам:

— Зажмите их между зубами!

Мы не стали спрашивать, к чему это все, а безмолвно юследовали его совету. И правильно сделали, потому что самолет, приземлился жестко — нас тряхнуло так, что, не будь у нас во рту кляпов, мы точно остались бы без зубов. Пилот включил реверс, пропеллеры завертелись в обратную сторону, и самолет остановился.

К нам вышел второй пилот; переступив через груз, он открыл дверцу. Нас встречал какой-то старик с белой окладистой бородой в странного вида, сшитой из разноцветных заплат одежде и с автоматом на плече. Рядом стояли еще двое в штатской одежде, держа под уздцы лошадей. А мы-то ожидали, что нас встретят наши военные!

— Это ваш связной, — пояснил второй пилот. — Проводник. Он отведет вас к месту назначения.

Мы не стали задумываться над его словами, не до того было. Второй пилот вместе с Брустманом стали выкидывать на землю груз. Двое штатских тут же подхватывали его и навьючивали на лошадей. Не успели мы и слова сказать, как второй пилот захлопнул дверцу машины, и самолет, прокатившись по полю, взмыл в воздух, тут же исчезнув в ночи.

Старшим группы был назначен унтершарфюрер Детвайлер, однако порядки в группы были скорее демократичными, что неизбежно вызвало бы неодобрение начальства, включая самое высокое, узнай оно об этом. Никаких единоличных решений, никакого самодурства — все до одного решения принимались коллегиально.

— Кто вы такой? — спросил я бородача. Улыбнувшись, он кивнул:

— Ничего, ничего. Идемте. Безопасное место. Еда. Идемте.

Те двое, что пришли с ним, выглядели просто оборванцами и были значительно моложе. Один был с винтовкой совершенно незнакомого мне типа. Мы пошли за нашими проводниками. Все происходило совершенно не так, как мне представлялось. Мне было сказано, что нас встретят немцы. Но вместо немецких военных появились какие-то непонятные субъекты, больше смахивающие на партизан.

— Где мы находимся? — спросил кто-то из группы. Старик продолжал шагать вперед, ведя нас за собой.

— Идем, идем, — повторил он. — Еда. Безопасное место.

Пройдя через поле, мы стали углубляться в лес. Примерно полчаса спустя мы увидели группу людей в штатском; они, едва заметив нас, навели на нас оружие. Узнав проводника, они дружески похлопали нас по плечам и провели на небольшую лесную прогалину, где расположился лагерь.

Партизан было очень много. В прорытых в земле ямах были разложены костры, это делалось явно в целях маскировки. Тут же стояли сшитые из скатертей, занавесок или непонятно чего палатки. По моим прикидкам, в лагере насчитывалось не менее 40 человек. Мы решили подкрепиться консервированной тушенкой, наш проводник присел к нам.

— Деревня совсем рядом, — сообщил он.

— Что за деревня? — спросил его Детвайлер.

— Деревня, — ответил проводник. — Мы вас проводим. Вы там будете слушать. Сперва поешьте.

Окинув одобрительны взглядом наши петлицы, старик с улыбкой произнес:

— СС.

К нам стали присаживаться и другие партизаны. Среди них была и женщина лет тридцати в затрапезной одежде. Но, невзирая и на одежду, и на перепачканное лицо, она показалась мне красавицей. С ее присутствием атмосфера несколько разрядилась.

— Кто вы такие? — снова спросил я старика-проводника. — И где мы находимся?

Услышав мой вопрос, остальные лесные собратья старика заулыбались, будто им было известно нечто такое, о чем мы не знали.

— Мы зовем его отец Деметриус. А меня зовут Рахиль. Добро пожаловать на Украину.

Один из мужчин прикрикнул на нее — мол, нечего распускать язык. Но женщина, казалось, просто не услышала его.

— Что за деревня совсем рядом? Как называется? Это туда мы пойдем?

— Она недалеко, — ответила Рахиль. — Русские знают о вашем нападении. А деревня в долине. Вот туда мы вас и проводим.

— Кто отдал приказ, чтобы нас туда проводили? — спросил Детвайлер.

Женщина ничего не ответила.

Покончив с едой, мы стали сгружать с лошадей снаряжение. Распределив, кому что нести, мы отправились в путь. Нас сопровождали Рахиль и еще четверо вооруженных штатских. Шли мы довольно долго, пришлось взбираться по крутому откосу, а потом, дойдя до вершины, снова спускаться. Вдали внизу показались огоньки. Это и была та самая деревня, о которой говорила Рахиль.

— Там мы видели русские танки и пехоту.

Достав из-под одежды кожаную папку, она передала ее мне. Сургучная печать со свастикой была цела.

— Это приказы для вас, — пояснила женщина. — Да пребудет с вами удача.

Времени благодарить Рахиль и остальных наших помощников уже не оставалось. Они тут же растворились в темноте, а мы остались в незнакомой украинской деревеньке, один на один с русскими войсками, расположившимися метрах в 65 от нас. Вскрыв печать, я при свете факела прочел инструкции для нас. Нам предписывалось оставаться на позиции, настроить рации на конкретную частоту и доложить о прибытии нашей группы, передав в эфир низкочастотный испытательный сигнал. Потом нужно было несколько раз подряд нажать клавишу передачи — послать кодированное сообщение на ближайший пост германской радиоразведки. Голосовых сообщений не допускалось. Мне нужно было нажать на клавишу передачи столько раз, каков был порядковый номер первой буквы рода войск. Так, для обозначения обнаруженных нами пехотных частей противника требовалось сделать 9 нажатий (буква «I»)[13], для танковых — 16 нажатий (буква «Р»)[14], одно нажатие означало «артиллерию» (первая букйа алфавита — «А») и так далее. Существовали и другие тонкости, например, длительность интервала между нажатиями, что позволяло в закодированном виде сообщить о численности тех или иных сил противника. Существовал и особый сигнал срочно покинуть позиции и возвращаться в лагерь партизан за дальнейшими инструкциями.

В час ночи 21 июня 1941 года мы были на позиции. Я тут же доложил о прибытии условленным сигналом — низкочастотным испытательным тоном. В ответ послышались два коротких гудка — наш сигнал был принят. Это уже успокаивало. Приглядевшись к освещенным окнам, Крендл заметил на их фоне очертания советского танка. Я тут же передал сообщение в эфир.

Разобрать в темноте полевую артиллерию или другую технику было невозможно. Но зато ветер доносил до нас звуки гармошки и периодические взрывы хохота. Нам было указано дождаться рассвета и уже тогда составить более детальный отчет. Чтобы зря не посадить аккумуляторы, я выключил рацию.

— Зачем ты? — недоумевал Крендл. Я объяснил ему зачем, но, судя по всему, мои объяснения его не удовлетворили.

— А что, если разведчики прикажут нам отходить? Как мы узнаем, если рация выключена?

Остальные согласились с Крендлом, и я все же согласился вновь включить рацию.

Наступал новый день 21 июня 1941 года. Я доложил о наличии примерно 125 русских пехотинцев, 5 танков, 3 или 4 грузовиков и 2—3 противотанковых орудий. От наших я получил подтверждение — мои донесения были приняты. Мы ждали сигнала к отходу, но время шло, сигнала не было, и наше беспокойство с каждым часом нарастало.

По неизвестным причинам 21 июня нападения не произошло, как обещал генерал обергруппенфюрер Штайнер. Уже перевалило за полдень, когда в деревушку прибыли еще 5 русских танков. Я доложил и о них. Тут же пришло подтверждение. Наверное, час спустя после радиосеанса в селе собрались русские пехотинцы, командование разделило их на 4 группы, и все они стали расходиться на выделенные участки. Одна из групп русских стала подниматься по холму неподалеку от нас.

— Как нам быть, если они обнаружат нас? Стрелять? — спросил Лихтель.

— Огня не открывать, пока я не выстрелю, — предупредил унтершарфюрер Детвайлер. Мы проползли до гребня холма, я на всякий случай выключил рацию — чтобы русские ненароком не услышали.

Не видя, где противник, мы вынуждены были вжаться в землю, чтобы нас не обнаружили и, затаив дыхание, ждали. Мы уже подумали, что русские вернулись в деревню, как вдруг до нас донеслись голоса, шаги, и ноздри мои уловили запах табачного дыма. Голоса и шаги удалялись и вскоре затихли там же, откуда появились. Детвайлер первым поднялся и, приставив к глазам бинокль, стал смотреть на подножие холма.

— Они вернулись в деревню, — объявил унтершарфюрер.

Усевшись, я включил рацию, и на всех на нас вдруг напала дурацкая смешинка.

— Интересно, как бы они повели себя с нами? — спросил Крендл. — и все же, началось вторжение или нет?

Ответа на этот вопрос мы не знали. Где находился враг? Мы ведь все еще были связаны договором о ненападении. Или уже нет? Мы ведь сами, по сути, нарушили его, вторгнувшись на территорию русских. Разве они позволят нам просто так уйти, если вдруг обнаружат? Откроют ли огонь по нас?

Лёфлад, заметив, что я включил рацию, спросил:

— А что, если нам уже просигналили возвращаться?

— Тогда еще раз просигналят, и еще, пока не убедятся, что мы его приняли, — ответил за меня Крендл. — Так ведь? — повернулся он ко мне.

Честно говоря, я не знал. Ведь если мы, следуя приказу, не выключали бы рацию, мы бы наверняка услышали сигнал. Когда именно, это уже не имело значения.

Примерно к 17 часам 21 июня 1941 года аккумулятор рации сел окончательно. Рация превратилась в лишний груз. Никакого сигнала отходить мы не получили и думали, что вторжение началось именно в тот день, в который обещал обергруппенфюрер Штайнер — то есть в субботу, 21 июня 1941 года.

Откуда нам было знать, что срок перенесли на 22 июня?

Незнание, как это зачастую бывает, вызвало массу кривотолков и споров. Крендл, Лихтель и Брустман были уверены, что сигнал был, причем поступил он именно тогда, когда я вынужден был выключить рацию в связи с проходом русских. Мы с Детвайлером и Лёфладом готовы были им поверить. Мы спорили, на сколько километров в глубь русской территории мы углубились, и о том, могли ли расслышать гул артиллерийской канонады, ознаменовавшей начало нашего наступления на Советский Союз.

Мои мысли выразил унтершарфюрер Детвайлер. Каждому наступлению вермахта всегда предшествует интенсивная атака с воздуха силами пикирующих бомбардировщиков, не говоря уже об артподготовке. Но мы ни канонады, ни гула двигателей самолетов не слышали.

Брустман предположил, что мы находимся как раз у того участка границы, который наши силы и собирались атаковать. Этого никак нельзя было исключать, однако Лёфлад заявил, что если бы наше вторжение началось, то находившихся в селе русских уж точно подняли бы по тревоге.

Крендл попытался оспорить это утверждение, считая, что, дескать, может, эти русские входили в состав сил тыловой поддержки. По-видимому, унтершарфюреру Детвайлеру все наши рассуждения осточертели, потому что он назвал нас профанами в вопросах стратегии. То, что он упомянул понятие «стратегия», вновь напомнило мне о днях, проведенных с герром генералом.

Я заявил унтершарфюреру, что, мол, если наша атака все же началась, то русские должны считаться и с тем, что мы вполне могли узнать местонахождение их сил. Деревня располагалась в лощине, к ней с востока вела всего одна дорога. Таким образом, и пехотинцы, и танки оказывались в весьма уязвимом положении в случае нашей неожиданной атаки с воздуха. Если вторжение на самом деле началось, то все русские убрались бы из этой деревеньки, которой ничего не стоило стать для них западней, мол, они же не круглые дураки.

Не дожидаясь, пока я выскажу свое мнение, унтершарфюрер заявил:

— Здесь командую я, поэтому мы немедленно отходим к лагерю отца Деметриуса.

И, помолчав, добавил:

— Поскольку ваша рация мертва, роттенфюрер, уточнить обстановку не представляется возможным.

Выходило так, что я становился крайним. Но ведь не по моей же вине сел аккумулятор! Впрочем, это особого значения не имело. Все кругом перепугались, и я, даже если бы захотел, все равно не смог бы удержать их. Во всяком случае, если выяснится, что Детвайлер не прав, расхлебывать придется ему, а не мне.

Собирая снаряжение, мы едва не ругались. Обергруппенфюрер Штайнер назвал дату начала вторжения в Советский Союз — 21 июня. Уже подходил к концу день 21 июня. Я предпочитал даже не задумываться над тем, дали ли нам сигнал к отходу.

Все наши помыслы тогда были направлены на то, как отыскать дорогу к лагерю, из которого нас в темноте привели сюда. Днем же все вокруг казалось незнакомым. Начнись сейчас атака, с нами бы определенно обошлись как с неприятелем, проникшим на чужую территорию. Детвайлер велел Лёфладу пройти вперед метров на 30 и штыком делать засечки на деревьях. Мы следовали по проложенному Лёфладом пути.

Внезапно где-то впереди послышались шаги, мы тут же залегли, выставив вперед дула автоматов. Меня еще удивило: если это был неприятель, почему тогда не было слышно выстрелов? Тут же возник сам Лёфлад и бросился рядом с нами на землю. Он был взволнован настолько, что едва мог говорить.

— В лагере русские! — задыхаясь, сообщил он.

— В каком лагере? — спросил Детвайлер. Лефлад показал рукой на запад.

— В том самом! В партизанском! Я сам видел, как они беседовали с отцом Деметриусом! Их там несколько сотен, не меньше!

Неужели предатель? Или действует по принципу «и нашим, и вашим»? Известно ли об этом германской разведке? Можно ли и впредь доверять ему? Как быть вообще? Ведь мы в сотне километров от своих! К тому же темнело.

— Придется идти в обход лагеря, — решил Детвайлер. — Если отец Деметриус все же с нами, никак нельзя упускать возможности обратиться к нему, — не терпящим возражений тоном заключил он.

Мы хоть и вымотались, все же решили пройти сначала пару километров на юг, а уже потом выбрали место, где повернули на запад, к своим, и потом долго шагали в темноте, не зная точно направления.

Наши бойцы зароптали, предлагая сделать привал, а с рассветом продолжить путь. Но в глубине души мы побаивались делать остановку, предпочитая перебороть страх на ногах, — как-никак с каждым шагом мы подходили ближе и ближе к своим. Мне, например, почему-то казалось тогда, что любой привал был равносилен самоубийству.

Но какое-то время спустя мы устали так, что едва тащились. Мне казалось, что Детвайлеру до смерти не хочется становиться на привал, однако пришлось сделать паузу. Мы поели хлеба и аккуратно распределили между всеми воду из фляжек. Воды было в обрез, и мы понятия не имели, где и как пополнить ее запасы. Хотя все мы устали, уговаривать кого-либо стать в охранение на ночь не пришлось — всем казалось, что бодрствовать было куда безопаснее. Дело не в том, что мы не доверяли друг другу, просто все понимали, что все равно до утра тебя и на посту сморит сон. И мы улеглись ничком на землю, заняв нечто вроде круговой обороны. Кто-то из наших уже минуту спустя захрапел, и скоро только мы с Детвайлером не спали.

— Ты поспи, — разрешил унтершарфюрер. — Я потом тебя разбужу, если почувствую, что засыпаю.

Мы проспали, наверное, с час, часто просыпаясь вслушивались в тишину и, убедившись, что все вокруг тихо, вновь засыпали.

На рассвете нас разбудил шум моторов. Где-то восточнее мы услышали завывание сирен пикирующих бомбардировщиков, потом донеслись разрывы бомб. Бомбы рвались явно в деревне. Теперь уже не приходилось сомневаться, что вторжение началось.

— Русские сейчас бросятся в леса, — заключил я.

По опыту Бельгии и Франции я знал, что от авиации лучше всего скрываться в лесах. Наверняка русские так и поступят.

Мы шли по компасу строго на запад и где-то к полудню набрели на прогалину, выходившую на всхолмленные поля. Вдали виднелась небольшая деревня. Глядя в бинокли, мы подползли к ней.

В селе оказалось 40-50 жителей, и хотя мы пытались действовать скрытно, дети все равно обнаружили нас и стали звать. Мы уже готовы были в любой момент выстрелить, но украинцы улыбались нам и даже обнимали.

— Это вот с ними мы воюем? Ничего не понимаю, — недоумевал Крендл.

Никто из нас ничего не понимал, видя, как местное население, не скрывая радушия, встречает нас.

Будь эти украинцы настроены против нас, разве стали бы они вести себя так? Наверняка бы открыли стрельбу или попросту разбежались. Мы были очень смущены таким приемом. Жители деревни сразу же обступили нас — им хотелось знать, для чего мы здесь. Что мы могли им ответить? Что пришли завоевать их? Довольно рискованное заявление в подобной обстановке.

Один старик, с улыбкой во весь рот, спросил:

— Так вы немцы? Вы напали на Советы, верно? Мы кивнули в ответ.

Теперь жители не скрывали радости. А нас это проявление чувств смутило еще больше.

Они пальцами тыкали в небо, показывая на наши пролетавшие над деревней пикирующие. Летчики село атаковать не собирались, просто снизились, чтобы рассмотреть, что там происходит. Мы, подняв вверх автоматы, помахали им в ответ. Сделав над деревней круг и качнув на прощание крыльями, они унеслись на юго-запад.

— За ними и пойдем! — распорядился Детвайлер.

Вероятно, именно это и объяснял пилот бомбардировщика. Я, правда, сомневался, верно ли мы поступим. Лучше уж по компасу продвигаться дальше на юго-запад, чем почти наугад. Уже во второй половине дня мы прошли через довольно большое поле. Над нашими головами целыми эскадрильями проносились пикирующие бомбардировщики. Кое-кто из пилотов покачивал крыльями в знак того, что мы замечены. Наверняка тот, кто заметил нас еще в деревне, сообщил своим о нашем местонахождении. Уже смеркалось, когда Лёфлад вдруг завопил:

— Вездеход!

Мы поспешно укрылись в высокой траве. Машина двигалась со стороны заходящего солнца, поэтому трудно было различить, чья она. Вездеход остановился метрах в 10 от нас. Я не сомневался, что это были наши. Открыв боковой люк, кто-то выкрикнул:

— 32-я моторизованная дивизия!

— Выдвинутая вперед разведгруппа полка СС «Викинг»! — хором ответили мы.

Поднявшись, мы направились к вездеходу и стали залезать внутрь.

Фельдфебель осведомился:

— Это вас перебросили сюда из Бобровников? Нас, нас, стали убеждать его мы.

— Я одну группу ваших уже вывез сегодня днем отсюда. Они действовали чуть севернее.

— Где мы находимся? — спросил Крендл.

Вопрос был весьма своевременным. Двое ефрейторов вермахта переглянулись, потом вновь посмотрели на нас. Судя по всему, им запретили говорить первому попавшемуся солдату, пусть даже с рунами СС в петлицах, о своем местонахождении.

— На Украине, — ответил фельдфебель. — Километрах в 30 от города под названием Ковель.

Фельдфебель доставил нас в место сосредоточения войск, где уже находилось множество частей вермахта, причем самых различных. Впрочем, там присутствовал не только вермахт — я увидел солдат и офицеров из 2, 3, 4-го и 5-го полков СС. Мы доложили штурмшарфюреру[15] из 5-го полка СС, кто мы и откуда, и он стал сверяться с каким-то списком. Непрерывно подтягивались орудия, танки, бронетранспортеры.

— Ударная группа В, — пояснил штурмшарфюрер. — Доложитесь оберштурмфюреру.

И показал, куда идти.

Ударная группа насчитывала примерно 250 человек. Я доложил оберштурмфюреру о том, что у нас сел аккумулятор рации. И зря.

— Рации, говорите? — недовольно рявкнул он. — А к чему вам, в таком случае, автомат? Нечего за собой рации таскать! И в строй, пока я вас тут не пристрелил, в строй!

Покачав головой, будто видя перед собой кучу идиотов, оберштурмфюрер Конрад Кюндер уже тише повторил:

— Рация! Аккумулятор сел!

— Но, оберштурмфюрер, — попытался возразить унтершарфюрер Детвайлер. — Мы ведь выдвинутая вперед 2-я разведгруппа под командованием унтерштурмфюрера Дитца.

Однако оберштурмфюрер Кюндер, похоже, не слышал его.

— Вы теперь под моим командованием! — проревел он. — Под моим! И ничьим другим! Обершарфюрер! — крикнул он своему заместителю.

Тот мгновенно вытянулся перед ним по стойке «смирно».

— Обеспечьте эту публику окаянной рацией! — велел ему Кюндер.

Тут мы увидели, как полиция СС начинала доставлять в район сосредоточения группы русских военнопленных. Вид у русских был подавленный. По словам солдат СС, захваченный врасплох противник так и не сумел организовать сопротивление.

Остаток дня и вечер в район сосредоточения продолжали прибывать наши пехотинцы, танки и другая техника. Мы с Крендлом и Лихтером сидели вместе с бойцами ударной группы В, остальные наши ходили по территории, завязывая новые знакомства.

— И куда нас теперь загонят? — пробормотал Крендл. В его голосе явственно звучал страх. Я разделял его

опасения. Наше нынешнее положение не шло ни в какое сравнение с тем, в котором мы находились в Бельгии и Франции, будучи под опекой герра генерала. Здесь все выглядело совершенно по-другому. Здесь, на передовой, приходилось иметь дело с фронтовыми офицерами, которые спуску не давали и не дадут.

— Мне кажется, нам все же скажут, — робко предположил я.

— Мы готовимся нанести удар по Ковелю, — внес ясность солдат-фламандец. — Вот дождемся, когда подтянутся войска и техника, тогда и выступим. Скорее всего, утром. Так что не морочьте себе голову, лучше отдохните малость.

Я решил последовать его совету. И, представьте себе, заснул, невзирая на крики солдат и офицеров, на вой пикирующих.

— Вставай! Давай, просыпайся!

Я сначала не сообразил, где нахожусь, но, продрав глаза, увидел перед собой Крендла. Кто-то рядом орал:

— Подъем! Подъем!

Тут я понял, что кричит не кто иной, как обершарфюрер, заместитель Кюндера. Тот самый, кого оберштурмфюрер Кюндер отправил на поиски рации для нас. Рядом стоял унтерштурмфюрер Дитц. Увидев его, я сразу же почувствовал облегчение.

— Мы пытаемся получить донесения из Итцыла[16], — пояснил Дитц. — Но наши люфтваффе так загружены работой, что, видите ли, не могут оказать поддержку наземным силам. Что вы там видели?

Ну, теперь я хоть знал, где побывал. Я передал Дитцу письменный отчет и доложил, что, дескать, всю нашу группу включили в состав ударной группы В. Мне казалось, что Дитц вызволит нас отсюда, но Дитц не стал нас вызволять. Получив на руки отчет, он взял и исчез в неизвестном направлении.

Весь оставшийся вечер мы выслушивали распоряжения наших новых командиров по мере того, как они входили в курс обстановки. Действительно, мы готовились нанести удар по Ковелю, и после того, как русские будут выбиты из Итцыла, удар по городу будет нанесен.

На следующее утро в районе сосредоточения скопились огромные силы — танки, пехота, бронетранспортеры, полевая артиллерия. Мы наступали на восток по рокадному шоссе, потом повернули на северо-восток и двинулись по безлесной равнине. На всем пути русские не оказывали сопротивления. 2-я саперная разведгруппа следовала в открытом «Опеле Блиц» вместе с шестерыми солдатами 5-го полка СС «Викинг». Именно эти ребята рассказали нам, как происходило вторжение, как они отбросили стрелковый полк русских, как разгромили их моторизованную колонну. А мы, в свою очередь, поделились с ними впечатлениями о том, как сидели на холме у Итцыла. Брустман с Лёфладом без зазрения совести сочиняли, приукрашивая рассказ вымышленными опасными ситуациями.

Ближе к полудню мы проезжали украинскую деревню, жители которой приветствовали нас с цветами, угощали вином. Мы до сих пор так и не понимали, почему эти люди так рады нам, пока один шарфюрер не пояснил:

— Они видят в нас освободителей от большевизма. Коммунисты обратили их в нищету. Вот они и рады без памяти! И желают нам скорой победы!

Теплая встреча убедила меня, что и я причастен к справедливому освободительному акту. Люди, и пожилые, и молодые, махали нам шапками, улыбались нам. Чем эти люди отличались от моих родителей? Разве можно их обвинять в том, что они просто хотели жить лучше? Дети тоже не скрывали радости, улыбались нам. Я искренне верил, что участвовал в освобождении жителей этих районов от оков большевизма.

Позже колонна застопорилась около контрольно-пропускного пункта. Рядом прямо на траве стоял стол, за которым сидели офицеры. Когда наш «Опель Блиц» замедлил ход, я разглядел нарукавные нашивки частей «Мертвая голова». Офицеры этих частей разительно отличались от Кюндера и от Дитца. Они будто излучали силу и власть. Выглядели они как на параде — подтянутые, ухоженные, в отлично подогнанной и выглаженной форме. Наши офицеры по сравнению с ними казались замухрышками — небритые, в измятой, запыленной форме. Но появление офицеров из «Мертвой головы» вблизи передовой я объяснить не мог. Да и никто из наших не мог.

Продвижение колонны замедлилось. Примерно в километре от контрольно-пропускного пункта мы заметили на обочине дороги группу солдат полиции СС. У большинства через плечо висели автоматы МР-40, и вообще они больше походили на офицеров — в опрятной, подогнанной форме, они явно явились сюда не с передовой. Проехав еще метров 500, мы по обеим сторонам дороги увидели виселицы из врытых в землю свежеотесанных бревен. Их было штук 50 на каждой стороне, и на каждой болтался повешенный. Мы будто следовали через туннель из виселиц. И что самое странное — среди повешенных мы не увидели ни одного военного. Все сплошь гражданские! Справа от дороги на виселицах я вдруг с ужасом узнал среди казненных отца Деметриуса и Рахиль. Лёфлад тоже заметил их, я понял это по его кивку. Ведь это он видел, как отец Деметриус и Рахиль разговаривали с русскими военными. Уж не собирались ли они перестрелять нашу группу, как только мы вернемся к ним в лагерь?

Брустман сидел с винтовкой между колен, вцепившись в ложе ствола. Он сидел, опустив голову, и из-под козырька каски не мог видеть открывшейся нашему взору картины.

Крендл уже полез за фотоаппаратом, но я вовремя остановил его. Ни к чему было снимать виселицы и повешенных. Я инстинктивно понимал, что в этом было нечто постыдное. От повешенных нас отделяли считаные метры, и я запомнил остекленевший мертвый взор Рахили. Не выдержав, мы с Детвайлером отвели глаза от ужасного зрелища, и случайно наши взгляды встретились. Мы неловко улыбнулись друг другу, как бы говоря, мол, не наша это с тобой вина.

Зверская расправа с отцом Деметриусом и Рахилью надолго запала мне в душу, взбудоражила совесть. Ведь эти люди вполне лояльно отнеслись к нам, помогли нам. Тогда я понял, что, если ты подался в партизаны, тебе уготована нелегкая участь балансировать на опасной грани, наЯЬдясь между двумя воюющими сторонами. У меня не хватало совести обвинить отца Деметриуса и Рахиль в том, что они вели двойную игру, пытаясь угодить и нам, и своим. Жители только что оставшейся позади деревни, забрасывавшие нас цветами, угощавшие вином, были простыми людьми, и наш долг состоял в том, чтобы защитить их. В чем можно было обвинить этих простых людей? В том, что они поддались страху, видя, какую угрозу представляет для них большевизм? Что им еще оставалось? Разумеется, подчиниться сильному. Вот они теперь и подчинились нам. Я только не мог понять, почему именно нам, немцам, понадобилось брать на себя роль сильного. Да, я знал, помнил наши пропагандистские клише, утверждавшие, что, мы, дескать, «раса господ», и что мы были наделены правом распоряжаться судьбами «Untermenschen», всяких там «недочеловеков». Но и это не могло служить ответом на мучивший меня вопрос о том, как поступать с теми, кто волею случая оказался между двух противоборствующих сторон. Ведь они поневоле брали на себя роль слуги двух господ хотя бы ради того, чтобы выжить. Я не сомневался, что это прекрасно понимали и наши офицеры, не говоря уже о наших политиках. Как не сомневался и в том, что они ни за что не допустят подобного статуса-кво. Спору нет, армия обязана противодействовать попыткам разного рода партизанских объединений воспротивиться ей. Но каковы должны быть формы этого противодействия? В этом-то и загвоздка. Тогда я впервые столкнулся с ситуацией, когда мера противодействия, причем в самой жестокой ее форме, была применена к гражданским лицам. Это было для меня отнюдь не просто, поскольку всего за трое суток до этого мне выпало общаться с двумя из нескольких десятков повешенных и даже делить с ними скромную трапезу.

В конце ряда виселиц был вырыт ров, куда были свалены тела погибших русских солдат. Приглядевшись, я понял, что они лежали рядами — словно их сначала группами подводили к краю рва, а потом расстреливали, чтобы тут же подвести следующую. Неподалеку от рва стояли солдаты полиции СС и прямо из горлышка заливали в себя спиртное. Когда наша колонна увеличила скорость, они и ухом не повели. Тут кто-то дотронулся до моего плеча. Повернувшись, я увидел Детвайлера. Он показал пальцем назад. Посмотрев туда, куда показывал мой сослуживец, я увидел, как солдаты полиции СС конвоируют ко рву очередную группу — гражданских. Мужчины, женщины и дети послушно шли с поднятыми руками. Я спросил себя: и это тоже партизаны? Как они могли быть ими? Какое преступление совершили они, чтобы их приговорили к смертной казни без суда и следствия? Наша колонна удалялась, но я успел разглядеть, как солдаты полиции СС стали разделять обреченных на группы — мужчин направляли в одну сторону, женщин — в другую. Потом стали отрывать детей от матерей. Мне показалось, что сквозь гул моторов я слышу крики.

Потом следовавший за нами «Опель Блиц» закрыл обзор, и наша колонна стала спускаться по насыпи. Сквозь шум моторов я разобрал, как наши бойцы делились впечатлениями об увиденном. Брустман по-прежнему сидел, уставившись в пол. Крендл, Детвайлер и я откинулись на борт «Опеля». Фриц обратился к сидевшему рядом солдату, тот тут же дал ему сигарету. До сих пор я не видел, чтобы Крендл курил, хотя исправно забирал полагавшееся ему табачное довольствие. И в том, что Фриц Крендл закурил, было нечто знаменательное. Видимо, он решил дымить из желания просто занять себя. А может быть, ощутил потребность хоть как-то отвлечься, отключиться от ужасов, невольным свидетелем которых он стал по пути из Итцыла.

Глава 10. Украина: от Ковеля до Новограда

Мы были наслышаны о Ковеле еще перед тем, как увидели его. Артиллерийские части вермахта окружили город и стали обстреливать его из 8,8-см орудий. Издали город походил на призрачный Парфенон. Поднимавшиеся над Ковелем столбы дыма повисали в небе гигантским балдахином. Грузовики остановились у позиций артиллеристов, вплотную подъехав к одному из расчетов 8,8-см орудий. Фельдфебель, старший расчета, восседал на удобном стуле, наверняка прихваченном в каком-нибудь из близлежащих домов. Сняв мундир и — заложив руки за голову, он с безмятежным видом сидел в каске, сапогах и штанах, будто созерцая спектакль. А расчет тем временем продолжал вести огонь.

Оберштурмфюрер Кюндер взад и вперед нетерпеливо прохаживался вдоль выстроившейся в ряд штурмовой группы В, словно лев в клетке.

— Противогазы, штыки, оружие, гранаты, ножи, боеприпасы и ранцы! Все оставить здесь! По двое! Если твоего товарища подстрелят, продолжать движение! Артогонь по центру города! Выбить этих вонючих русских псов из города!

Остановившись прямо напротив меня, Кюндер окинул взором висевший у меня на спине «Петрике».

— Ваша группа остается целиком, радист!

Дернув за ремень рации, оберштурмфюрер вытащил меня из строя. Я перевел взгляд на Детвайлера, Брустмана, Лёфлада, Крендла и Лихтеля. Мне было как-то спокойнее от их присутствия здесь.

— Свяжетесь со мной, как только штурмовая группа войдет в Ковель.

— На какой частоте, оберштурмфюрер?

Кюндер окинул меня таким взглядом, словно я права не имел и рта раскрыть без его повеления. Я понять не мог, отчего какой-то оберштурмфюрер столь болезненно реагирует на самые обычные вещи. В свое время я герру генералу задавал и не такие вопросы.

Кюндер отделил нас от штурмовой группы, велев перейти на правый фланг. 5-й полк СС выстраивал танки и полугусеничные вездеходы. Все это очень походило на работу хорошо отлаженного механизма, где каждая деталь на своем месте. Мне уже приходилось наблюдать подобный подход и во 2-й танковой дивизии СС, и в 7-й танковой, но под Ковелем все было просчитано буквально до мелочей.

— Да, так, значит, оно выглядит, — задумчиво произнес Крендл.

Все мы понимали, что именно подразумевалось под этим «оно». Наступление. Наступление по всему фронту, нанесение согласованного удара по мощным и слаженным группировкам обороны противника. Нам раньше приходилось слышать байки про дикарей-русских, про то, что они не позволят просто так перешагнуть их линию обороны, как бельгийцы или французы. Нам пришлось понюхать пороху в Западной Европе, но здесь складывалось впечатление, что мы вообще необстрелянные. Здесь, под Ковелем, все было по-другому. Мы стояли у логова «Большого Медведя», и никто из нас не верил, что сей медведь, проснувшись, вежливо уступит нам дорогу к своему логову.

Раздался свисток, и штурмовая группа В, исторгнув из глоток воинственный клич, ринулась в пригороды Ковеля. Мы неслись по полям, мимо домов. Они нас не интересовали, главное — вперед, и жители с изумлением глазели на нас через окна.

Весь Ковель был окружен линией мешков с песком, русские яростно отбивались. Я видел их мелькавшие над мешками зеленые каски, когда они предложили нам попробовать, каков он на вкус, этот русский свинец. Остальные штурмовые группы следовали за нами, поэтому остановиться или изменить направление не было никакой возможности. Попытайся я, на меня тут же налетел кто-нибудь из бежавших позади, и меня затоптало бы стадо несущихся вперед бычков. Я стрелял из своего МР-40 по позициям русских, мои пули и пули других дырявили мешки. Подбежав ближе, я убедился, что русские солдаты ничуть не ниже нас ростом. Когда же все это кончится, мелькнула мысль. Ее тут же сменила другая: когда же и меня пристрелят. Вокруг падали наши бойцы, повсюду лилась кровь, а я все бежал и бежал. Интересно, как же все-таки это будет выглядеть, когда и до меня очередь дойдет? Выдергивая на ходу опустевшую обойму из МР-40, я услышал, как русские скомандовали оставить позиции. И мы стали нырять в их траншеи, чтобы спастись от свистевших вокруг пуль. Быстро оглядевшись, я увидел, как пятеро наших пошатнулись, но все же устояли на ногах. От окраины города нас отделял какой-нибудь десяток метров, я тут же уселся на землю и передал по «Петриксу», что мы на позициях русских. Поступил приказ прорываться дальше в город. Вермахт наступал с юга, а «Лейбштандарту СС «Адольф Гитлер» была поставлена задача рассечь надвое плацдарм восточнее Ковеля. Это давало нам возможность заманить русских в ловушку, окружить их и уничтожить.

Неприятель сражался за каждый дом, но чувствовалось, что русские не торопятся контратаковать. Напротив, они сотнями сдавались к нам в плен, и вскоре танки СС и вермахта контролировали уже все важные перекрестки иглицы города. «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер» уничтожил силы противника, оказавшиеся в кольце окружения восточнее Ковеля. Спустя 6 часов далеко не ожесточенных боев город был в наших руках.

Подполковник вермахта, заметив «Петрике» у меня на спине, велел мне объехать Ковель на мотоцикле и доложить о наличии и местонахождении наших раненых, чтобы санитарная рота без промедления могла оказать им помощь. С Крендлом за рулем мы отправились в путь, остальные бойцы нашего взвода остались в разрушенном снарядами магазине. Исколесив почти весь город, мы потом доложили санитарам, где находятся тяжелораненые, нуждавшиеся в срочной медицинской помощи. Когда мы говорили с врачом, Крендл тронул меня за плечо. Повернувшись к нему, я увидел нескольких офицеров СС, жестами подзывавших нас. Крендл подвез нас к ним, мы отдали честь двум унтерштурмфюрерам. У обоих на рукавах были нашивки 4-го полка полиции СС. Оба офицера не знали, что делать с двумя русскими военнопленными, сидевшими в «Опель Блице», оба никак не могли договориться насчет формы исполнения отданного им приказа. Один из них утверждал, мол, этот приказ распространяется исключи, тельно на политруков Красной армии, другой был с этим категорически не согласен. Мы с Крендлом стояли как дураки, так и не поняв, для чего понадобились здесь.

Один из унтерштурмфюреров распорядился, чтобы я настроил «Петрике» на другую частоту, потом стал вызывать своего командира. Второй офицер тем временем приказал двоим солдатам 2-го полка СС доставить пленных к ним. Один из русских походил на офицера, форма на них была разной. И тут меня осенило — это же политрук. Унтерштурмфюрер, вернув мне рацию, обратился к своему товарищу.

— Нет, это касается только политруков, — доложил он.

И буквально в ту же секунду выхватил пистолет и выпустил несколько пуль подряд прямо в голову советскому политруку. Мы с Крендлом даже не успели увернуться от брызг крови и мозга. Второй офицер, разразившись бранью, набросился на офицеров полиции СС. Заехав ему рукояткой пистолета в лоб, унтерштурмфюрер приказал ему возвращаться в грузовик. Потом, повернувшись ко мне, сказал:

— Это все. Можете убираться отсюда.

И оба представителя полиции СС зашагали прочь. Крендл был так потрясен увиденным, что даже не мог завести мотоцикл. Вцепившись в регулятор газа, он механически нажимал на стартер. Стиснув зубы, он шумно дышал. Тут я понял, что до сих пор стою, вцепившись ногтями правой руки в запястье левой. На скулах Крендла дрогнули желваки, и в следующее мгновение уже успевший повидать кое-что на своем веку солдат разрыдался как ребенок. Я положил руку ему на плечо, но он раздраженно сбросил ее.

Не знаю почему, то ли реакция моего товарища оказалась столь заразительной, то ли просто у меня сдали нервы, но и у меня полились слезы из глаз. И не было в тот момент силы — ни божественной, ни человеческой, — способной унять их. Крендл, повернувшись ко мне, в отчаянии тряс головой, а потом спросил меня, почему они так поступили. Что я мог сказать? Пожав плечами, я отвернулся.

В нескольких метрах от бездыханного тела политрука я заметил упавшую у него с головы фуражку, причем на удивление опрятно выглядевшую. На тулье красовалась звезда с серпом и молотом. Долго-долго я смотрел на нее, потом Крендл, наконец, все же завел мотоцикл — надо было подумать о раненых, которым требовалась помощь.

Вот так я впервые воочию убедился, как выполнялся пресловутый «приказ о комиссарах».

Прибыв в магазин, где я велел дожидаться остальным нашим бойцам, мы их не обнаружили. По улице двигались колонны солдат вермахта, а мы и понятия не имели, куда делась штурмовая группа В. Связавшись по рации с вышестоящим штабом СС, я узнал, что ее перебросили к плацдарму, располагавшемуся восточнее города.

Мы с Крендлом не знали, как поступить с мотоциклом. Вообще-то машину мы получили от офицера вермахта, но нам необходимо было как можно скорее добраться до плацдарма.

— Прибудем на место, там и отдадим, уж как-нибудь разберемся, — успокоил меня Крендл.

И мы помчались по улицам Ковеля. Выехав из города, мы вскоре были в расположении штурмовой группы В. Оберштурмфюрер Кюндер изругал нас в пух и прах за то, что мы подчинились офицеру вермахта, а не последовали вместе с группой на плацдарм. После этого нам позволили стать в строй. Лёфлад стал оправдываться, что они, мол, понятия не имели, куда мы запропастились вместе с рацией, потом им приказали следовать к плацдарму. Я не имел претензий к нашему взводу, напротив, клял себя во все тяжкие за то, что сдуру решил действовать отдельно от них. Опрометчивое решение, если не сказать дурацкое.

А какое решение на войне не считается опрометчивым? Существовало ли вообще такое понятие? Разве может считаться опрометчивым то, что я связался с санитарной ротой и помог им отыскать раненых бойцов? Неужели я действовал неправильно? А как, в таком случае, правильно? Этого я не знал, да и не надеялся когда-нибудь узнать.

Кюндер объявил, что части вермахта атакуют город Луцк и что нам вместе с танками из «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» предстоит двигаться в южном направлении в качестве сил поддержки. Бойцов стали усаживать на кузов «Опель Блица», а Кюндер посоветовал им поспать в дороге. Спать, сидя в кузове мчавшегося «Опель Блица», было невозможно, но мы измотались так, что готовы были где угодно. Мы тоже стали залезать в кузов.

— Нет, нет, — остановил нас Кюндер. — Вас двоих это не касается! Вы отправитесь на мотоцикле, — с нескрываемым злорадством объявил он.

Когда мы встроились между несколькими грузовиками, Крендл посоветовал мне прикорнуть. Я отказался. Он бодрствует, а я буду дрыхнуть? Ну, нет! Поздним вечером со стороны головы колонны послышались крики — что-то передавали по команде. Оказалось, у одного из грузовиков лопнула шина, вот и стали искать запаску. Нам, поскольку мы передвигались на мотоцикле, приказали следовать в голову колонны и найти роту снабжения.

Пострадавший «Опель Блиц» свернул на обочину и остановился, солдат стали пересаживать на другие грузовики. Стоявший тут же шофер в звании шарфюрера[17] и ехавший с ним в кабине унтерштурмфюрер остались в кабине. Офицер жестом велел Крендлу остановиться за грузовиком — не мешать проезду колонны. Унтерштурмфюрер, с улыбкой показав на кузов, произнес:

— К чертям вашего Кюндера, давайте залезайте. Хоть отоспитесь немного. Мы потом догоним колонну в Луцке.

Видимо, он по нашим лицам все понял. Не хотелось нам бесить Кюндера.

— Ладно, ладно, — махнул рукой офицер. — Отдыхать. Кюндер не прознает. А если прознает, я все возьму на себя. Мол, я приказал, и конец.

Мы с Крендлом не сдвинулись с места.

— Прошу вас, — чуть ли не умоляющим тоном произнес унтерштурмфюрер. — Поспите.

Перспектива выспаться пересилила возможные последствия, и мы с Крендлом быстренько забрались в кузов и легли на пол — чтобы видно не было. Под лязг танковых гусениц и гул двигателей мы провалились в сон.

Когда из Ковеля прибыли солдаты роты снабжения, уже стемнело. Прохудившуюся покрышку быстро сменили. Тут «Петрике» завизжал голосом оберштурмфюрера Кюндера. Он требовал срочно доложить о нашем местонахождении. Второй унтерштурмфюрер сдержал слово и успокоил Кюндера: мол, в мотоцикле кончился бензин, поэтому он вместе со своим шофером сочли необходимым обеспечить нас горючим. Похоже, Кюндера такое объяснение вполне удовлетворило. В Луцк мы прибыли незадолго до полуночи.

Вермахт подверг город яростному обстрелу, вынуждая его защитников к сдаче. Штурмовая группа А уже наступала. Штурмовая группа В заняла позиции на гребне возвышенности. Мы с Крендлом быстро отыскали наших. Едва мы улеглись, как раздался свисток — было приказано перестроиться в боевые порядки.

Кюндер снова произнес речь. Противогазы, штыки, оружие, гранаты, ножи, боеприпасы и все остальное. Закончив, он помедлил, остановившись перед нами с Крендлом. Бросив на меня взгляд искоса, процедил сквозь зубы:

— Рад снова видеть вас.

Снова раздались свистки, и мы, недоспавшие, бросились на штурм Луцка. У самого города было светло от пожарищ — горели дома. Из-за пламени мы едва заметили пулеметное гнездо, укрывшееся среди мешков с песком. Тут же очередь преградила нам путь. Детвайлер показал на свежую воронку, где мы и укрылись. Не успевшая огтыть земля источала едкую серную вонь. На фоне горевших домов виднелись головы нескольких русских — пулеметное гнездо. Мы не знали, где наши, — то ли сумели ворваться в город, то ли оставались еще на подходах к нему. Нас в воронке было всего шестеро. Лёфлад, посмотрев через прицел снайперской винтовки, покачал головой:

— Черт, и не прицелишься как следует.

— Почему? — не понял Детвайлер.

В воронке разгорелся очередной идиотский спор. Русские, оставив нас в покое, переключились на других наших. Брустман предположил, что, стоит нам открыть огонь по пулеметному гнезду, как русские тут же засекут нас в этой воронке.

— Да, но и гнездо необходимо подавить, — не соглашался Детвайлер.

Он, конечно, верно рассуждал, но нам почему-то хотелось от его слов уши заткнуть. Потому что, пока русские обстреливали кого-то еще, мы оставались в относительной безопасности. И в живых. Но, с другой стороны, мы знали, что гнездо в двух шагах от нас. И каждая минута дурацкой дискуссии оборачивалась гибелью все новых и новых наших товарищей.

— Я двинусь по центру. Кто пойдет справа и слева?

Лихтель вызвался наступать слева. Остальные колебались — атака была явно гибельным предприятием. Я даже сначала не понял, как сам произнес:

— Ладно, я буду заходить справа.

Разве кто-нибудь тянул меня за язык? И откуда во мне столько смелости взялось? И вот мы с Брустманом, Крендлом и Лёфладом стали выбираться из воронки. Детвайлер предупредил, чтобы остававшиеся не стреляли, — иначе возникала угроза попасть под перекрестный огонь, что не сулило нам ничего хорошего.

В последний момент Крендл предложил пойти вместо Лихтеля. Я был категорически против, но Лихтель был помощником радиста, и если кому-нибудь из нас суждено было погибнуть во время этой совершенно безумной затеи с атакой, должен был остаться хоть один умеющий обращаться с рацией, чтобы позвать наших на подмогу. Лихтель, подумав, согласился.

Детвайлер отдал приказ, и мы стали обходить с флангов пулеметное гнездо русских. До него было метров двадцать. Пулеметчик палил по полю, я, метнувшись вправо, бросил в него гранату. Укрывшись за грудой кирпичей, я услышал несколько взрывов. Пулемет продолжал строчить, и я бросил наугад вторую гранату. По-видимому, не только я швырялся гранатами, потому что уже в следующую секунду прогремели еще несколько взрывов, и пулемет захлебнулся. Я выжидал, вжавшись в землю за грудой кирпичей, но тут услышал голос Крендла:

— Чисто!

Подняв голову, я увидел силуэт Крендла, приближавшегося к уничтоженному пулеметному гнезду. Взяв на изготовку автомат, я тоже крикнул на всякий случай, чтобы Крендл сдуру не укокошил меня. Мы оба подошли к пулеметному гнезду и убедились, что лишь уцелел один русский солдат, да и тот не жилец, судя по огромной ране на груди.

— Где Детвайлер? — спросил я.

— Плохо дело! — ответил Крендл.

Мы стали его звать, но Детвайлер не откликался. С остатками взвода мы прошли по полю к нашей воронке. Детвайлера мы обнаружили в полутора десятках метров от пулеметного гнезда. Пулеметная очередь перерубила его чуть ли не надвое, прошив поясницу.

Те, кто оставался, прошли неохраняемым узким переулком и, овладев несколькими домами, вошли в Луцк. Времени скорбеть о гибели Детвайлера не оставалось. И призывать на помощь санитаров тоже не было смысла. Мы уже ничем не могли помочь ему. Поскольку я был старшим радистом выдвинутого вперед саперного взвода, остальные глядели на меня, ожидая дальнейших распоряжений. А что я? Я сам был растерян ничуть не меньше их, но выхода не было, надо было принимать решение, хоть командных навыков у меня практически не было. Я в командиры не набивался. Но поскольку я сам подбирал людей еще в Бобровниках, а Детвайлер погиб, товарищи мои негласно выдвинули в командиры меня.

Переулок выходил к перекрестку улиц, повсюду были одни сплошные руины — наша авиация и артиллерия поработали здесь на славу. Русские укрылись в развалинах справа от нас на другой стороне улицы и вели перестрелку с нашими, которые находились в развалинах по левую руку от нас. Укрытием русским служили полуразрушенные стены дома высотой метра в три, не больше. Сколько их там было, мы не знали, но из-за остатков стен отчетливо доносился перестук станкового пулемета и одиночные винтовочные выстрелы.

— Может, попробовать их гранатами, а? — спросил я.

— У меня их всего две штуки, — ответил Брустман. — И здесь я их расходовать не намерен.

— А у меня вообще ни одной, — сообщил Крендл.

— Зато у меня три, — доложил Лёфлад.

Лихтель молча постучал по двум гранатам у себя на поясе.

Мне в голову не приходило ни одного вразумительного варианта с возможностью отхода. Я намеревался забросать русских гранатами и тем самым дать засевшим в развалинах слева нашим понять, что мы свои. Разумеется, если гранаты не помогут, уцелевшие русские тут же изрешетят нас. Впрочем, вразумительные варианты на войне большая редкость. На войне приходится выполнять поставленную задачу, действуя по обстановке. Вот и все. Повезет, значит, повезет. Не повезет — ты.покойник. Я принял решение.

— Лёфлад. Лихтель. По моему сигналу бросаете гранаты.

Оба они приготовились, и я отдал приказ. Гранаты полетели в развалины дома, прогремели взрывы, и воцарилась тишина.

— 5-й СС! Выходим!

Перемахнув через перекресток, мы бросились на камни и поползли, пока чьи-то руки не ухватили нас за форму и не стали встаскивать наверх. Уже несколько секунд спустя пулеметный и ружейный огонь русских возобновился. Пришибли мы кого-нибудь из них гранатами или нет, не могу сказать. Неважно, в конце концов, главное, что мы получили несколько секунд передышки и сумели перебежать к своим, засевшим слева от нас.

— Мы — «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер»! — произнес кто-то. — Это, случаем, не ваши?

Боец кивнул на два неподвижных тела. В одном я узнал того самого унтерштурмфюрера, который позволил нам с Крендлом прикорнуть в кузове «Опель Блица». Рядом лежал военврач из 5-го СС. В каске у него зияла пробоина.

— Русские уже долго держат нас здесь.

Русские вели огонь через дыры в стене. Попытаться за-бросать их гранатами? Опасно. Кому-то обязательно придется подставить себя под пули — иначе не получится. На прежней позиции у нас еще было преимущество, правда, мы его так и не углядели. А здесь? Здесь мы оказались в мешке вместе с нашими товарищами из «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер».

— 2-й взвод! 2-й взвод! Где вы? — раздался в «Петриксе» голос Кюндера.

Вот уж с кем мне меньше всего хотелось общаться!

— Мы заперты вместе с бойцами «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер», оберштурмфюрер!

— Вот так незадача. Но ничего, 2-й взвод, поднимите задницы и взбирайтесь на крышу. Два из моих стрелковых взвода разделились, вот я и хочу, чтобы вы обеспечили между ними связь. Как доберетесь до них, доложите.

— Оберштурмфюрер, мы не можем выбраться отсюда, с этого перекрестка.

— А мне необходима связь на крыше. Так что вперед, роттенфюрер.

Бойцы из «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» умоляюще глядели на нас.

— Как там у нас в тылу? — спросил их я.

Один из бойцов сказал, что не знает. Поскольку с тыла огня по нас не открывали, следовательно, путь к отходу существовал.

— По моему приказу, — бросил я.

Мой взвод приготовился, и каждый раз, когда русский пулемет хоть на пару секунд умолкал, кто-нибудь из солдат перебегал.

Потом дошла очередь и до меня. Мы втроем или, по-моему, даже вчетвером что было сил бросились бежать. Тут Брустман вскрикнул и хлопнул себя по заду, словно его ужалили, а потом хлопнулся навзничь. Лёфлад остановился помочь ему, но не смог из-за свистевших вокруг пуль. Пробежав почти квартал, мы укрылись в каком-то горящем здании.

— Брустман убит! — выкрикнул Крендл. — Убит! Убит! Убит!

Я тем временем обдумывал, как безопаснее убраться отсюда.

— Брустман убит! — продолжал истерически вопить Крендл.

Русские тем временем сосредоточили огонь по бойцам «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер», укрывшимся за грудой битого кирпича.

— Приготовьтесь бежать дальше, — скомандовал я. В воздухе запахло тихим неповиновением.

— Никуда я не побегу, — возразил Лихтель.

— Я тоже, — присоединился к нему Лёфлад.

— Брустмана убили! — как заведенный продолжал бормотать Крендл.

Вверху раздался страшный треск, и в следующую секунду горящая кровля обрушилась, едва не похоронив нас подсобой.

Как можно спокойнее я попытался убедить их:

— Здесь оставаться нельзя.

Мои товарищи поняли, что бунтовать бессмысленно, и согласились. Перебежав улицу, мы перешли на быструю ходьбу. Лихтель приглядел один из домов, хоть и разрушенный, но с уцелевшей крышей.

Проскочив через оставшийся от входной двери пролом, мы услышали крик. Кричали по-русски. Тут же что-то тяжелое грохнулось на доски — русский солдат, бросив оружие, поднял руки. Схватив русского за шиворот, Лёфлад потащил его вверх по лестнице. Увидев чердачный люк, мы забрались на чердак и открыли выходившую наподобие балкона дверцу. Установив «Петрике», я стал вызывать Кюндера — доложить о том, что мы прибыли на место. Кюндер назвал мне каналы, по которым я должен был связаться с двумя стрелковыми взводами. Я связался с одним из них. В ожидании ответа я видел, как Крендл сунул в рот плененному нами русскому сигарету.

Я обеспечивал обмен сообщениями между взводами, действовавшими в зернохранилище, каком-то складе и универмаге. Хотя группы оказались разделены, обе считали, что на упомянутых объектах хранятся боеприпасы и другие важные вещи, которые пригодились бы нам. Поскольку обе группы действовали раздельно, ни одна не желала сообщать координаты складов нашим артиллеристам из опасения быть уничтоженными заодно с боеприпасами. Как только выяснилось, что оба подразделения покинули объекты, меня попросили передать точные координаты последних батарее 8,8-см орудий.

С нашей террасы или балкона открывался вид на Луцк. Казалось, что в уличных боях целыми толпами участвуют чародеи. Во всяком случае, попытки русских сигнализировать ракетами весьма напоминали непонятные магические обряды. С разноцветными следами сигнальных ракет перекрещивались в воздухе и зеленовато-желтые строчки трассирующих пуль, и дымные хвосты 8,8-см снарядов, выпущенных нашими артиллеристами. Ползущие по улицам внизу танки и бронетранспортеры сверху казались заводными игрушками. Нам показалось, что мы целую вечность проторчали на этом балконе. Мы не имели морального права отсиживаться там, нам следовало помогать своим товарищам, но было нелегко оторвать взор от чарующего, необычного зрелища.

Крендл угостил пленного еще одной сигаретой, когда в «Петриксе» прозвучал голос Кюндера. Нас сей раз оберштурмфюрер сообщил хорошие вести.

— Всем рациям настроиться на канал 1. Артиллерии прекратить огонь, танкам и бронетранспортерам остановиться, пехотинцам выдвинуться вперед и санитарным подразделениям обеспечить доставку раненых.

Битва за Луцк, продолжавшаяся три или четыре часа, завершилась. Русские войска оставили город.

Я передал сообщение, артиллерия прекратила обстрел. Танки и бронетранспортеры, выехав к важнейшим перекресткам, перекрыли их. Пехотинцы заняли тактические позиции, после чего в город вошла санитарная рота.

Наш пленный, по-видимому, понял, что все кончено. И очень нервничал по этому поводу. Мы посмотрели друг на друга, словно спрашивая: как быть с ним? И Лихтель вслух выразил то, что мы думали все, но втихомолку:

— Оставим его здесь.

Мы, четверо, собрали оружие и снаряжение, Крендл дал русскому пачку сигарет и коробку спичек. Оставив его сидеть на чердаке, мы ушли. Что с ним потом стало, выбрался ли он из занятого нами города или же вновь угодил к нам в плен, мы так и не узнали. Нам, во всяком случае, ничего от него не было нужно. Мы уже вдоволь насмотрелись на то, что вытворяет наша полиция СС с русскими пленными, так что особого желания, чтобы и его постигла подобная участь, ни у кого из нас не было.

В Ровно и Новограде все выглядело почти так же. Пресловутая Красная армия, дикая и необузданная, которой нас пугали, рассыпалась в ничто при одном нашем появлении. Бои, конечно, были, но они не носили ожесточенного характера. Были и потери, но красноармейцам так и не удавалось остановить натиск наших родных СС. И за три первых месяца войны мы успели уверовать в себя как в неодолимую силу, для которой нет и не может быть преград. К сентябрю 1941 года мы уже вышли к Днепру южнее Киева.

На дороге Житомир — Белая Церковь мы в полной мере испытали испепеляющую жару украинского лета. Дорожная пыль забивала двигатели техники — все, что двигалось — от штабных легковушек до тяжелых танков — замирало на рокадном шоссе. Солдат выгружали, заставляя топать на своих двоих, снаряжение перекидывали на остававшийся на ходу транспорт. Когда исчерпались и его единицы, то снаряжение распределяли между нами, заставляя тащить его на себе. Вот и приходилось таскать минометные мины, гранаты, лопаты, свернутые одеяла, обмундирование, по нескольку штук касок, автоматов и карабинов и даже пятикилограммовые противопехотные мины с корпусами из сверхпрочного стекла. И вдобавок свое собственное снаряжение. Спасения от солнца не было, машин жутко не хватало, нам оставалось думать да гадать, когда же поступит очередная партия всего самого необходимого. А пока оставалось довольствоваться весьма скромным пайком — иными словами, сидеть, вернее, шагать на хлебе и воде.

Есть и пить полагалось только в отведенное для этого время. Того, кто пожелал отхлебнуть от фляжки на ходу или откусить кусок от краюхи хлеба, сурово наказывали. Немудрено, что в таких условиях обмороки стали повсеместным явлением — еще бы, попробуй прошагай несколько часов кряду с грузом в пару десятков кило по тридцатиградусной жаре! Мы, лениво обходя упавших, продолжали путь, собирая в кулак всю волю и остававшиеся силы, чтобы не последовать примеру валявшегося без чувств в дорожной пыли несчастного. Именно несчастного, потому что ему в таком состоянии ничего не стоило угодить под копыта лошадей или колеса телег.

Чтобы легче было переносить ужасы пешего марша, я приучил себя никогда не смотреть вперед. Да и смотреть было особенно не на что — все та же унылая равнина, все та же степь без конца и края. Поэтому я предпочитал созерцать отпечатавшиеся в пыли следы шедшего впереди бойца и даже пытался ступать ему в след. Иногда напевал про себя что-нибудь или читал стихи. Словом, делал все, лишь бы не дать себе впериться в недостижимую линию горизонта.

Жажда, обезвоживание организма и заплесневелый хлеб оборачивались болезнями личного состава. Ни о какой гигиене в подобных условиях и говорить, конечно, не приходилось. Если мы оказывались у реки или озера, никому не разрешалось лезть в воду до тех пор, пока не будут заполнены все фляжки, цистерны и радиаторы машин. Но многие вместо купания предпочитали завалиться спать. Офицеры силой принуждали выкупаться, но разбудить измотанного солдата было не так-то просто, и они, в конце концов, отвязывались. Отсутствие элементарной гигиены оборачивалось вшами, другими паразитами, в конечном итоге мы дошли до такого состояния, когда уже нельзя было отличить «купальщиков» от «сонь». Вши донимали и тех, и других — они были в волосах, в одежде — повсюду. Можно было ведрами выливать на себя дезинсекторы — толку никакого. Мы еще шутили, что, дескать, за каждого убитого солдата СС 10 легионов вшей (10 ООО) непременно отомстят русским за незаконный захват ими среды обитания.

Когда подходило время приема пищи, мы собирались группами. Офицеры обходили всех, проверяя, сколько воды у тебя во фляжке и сколько хлеба. И того, и другого должно было оставаться ровно столько, сколько у остальных. Если кто-то по пути глотнул воды или пожевал хлеба, того выводили из строя и тумаками учили уму-разуму. Но и разрешение поесть и попить отнюдь не всегда вызывало радость — нередко хлеб кишел червями, причем нам не позволялось выбрать их. Жуй себе с червячками, сытнее будет, да и протеинов побольше, так, видимо, рассуждали наши командиры. Вот мы таким образом и восполняли нехватку белков. Со временем наша трапеза обогатилась новым ритуалом — своего рода протестом. Все наперебой хвалились друг перед другом, у кого в краюхе хлеба червяк толще. А потом принимались жевать, да еще с открытым ртом, мол, смотрите на меня, я не брезгливый, я ко всему привычный. Чистейший мазохизм.

Поскольку пить приходилось, главным образом, некипяченую воду, учащались случаи желудочно-кишечных заболеваний. Я практически все время пил некипяченую, но, как говорится, Бог меня миловал от всех этих хвороб.

Между Киевом и Белой Церковью меня вместе с «Петриксом» направили в голову колонны 5-го ваффен-СС. Был душный вечер очередного прокаленного солнцем, пропыленного дня. Я сидел неподалеку от офицеров и слышал, о чем они говорили. Кюндер и еще несколько офицеров были весьма обеспокоены сильным отрывом вперед 5-го ваффен-СС в ходе продвижения к Днепру. В результате мы оказались отрезаны от сил поддержки. Наши основные силы — части вермахта и СС — оказались разделены, овладевая одним городом за другим. И при попытке овладеть любым из них мы подвергались атакам русских, хоть и успешно их отбивали, оттесняя противника. А теперь мы оказались посреди степей Украины, будучи поделенными на изолированные друг от друга группировки, и противнику ничего не стоило взять их в клещи. Кое-кто из офицеров высказывал мысль, что, мол, русские намеренно завлекали нас в глубь страны, чтобы потом разделаться нами, — нанести мощные фланговые удары, а потом замкнуть кольцо окружения и тем самым отрезать нам путь к отступлению, после чего просто-напросто уничтожить.

Данные же разведки свидетельствовали о том, что русские в массовом порядке отступают за Днепр, в связи с чем ОКВ и ОКХ отдали приказ продвигаться к Днепру и закрепиться на его берегу.

Я вернулся к Крендлу и Лёфладу. Мои друзья выглядели постаревшими лет на десять — впалые щеки, посеревшие лица. Сказывалась невероятная нагрузка последних дней. Да и походка наша напоминала старческую — натруженные мышцы рук и ног не позволяли распрямиться. Появился унтерштурмфюрер Дитц с новыми распоряжениями. На следующее утро мы с Крендлом сели на мотоциклы и отправились на северо-запад — нам предстояло пройти спецподготовку: овладеть навыками работы с более мощной рацией новой модификации.

Нам выдали автоматы МР-40 и мотоциклы с коляской. Лёфлад получил снайперский вариант К-98. Лихтелю вручили карту местности. Разобраться было не очень просто — мы вертели ее так и так, пока не сообразили, где находимся и куда направиться, и после этого стали отмечать на ней маршрут следования. Нас заверили, что, дескать, начиная от района нашего тогдашнего местонахождения и кончая Одессой, обстановка повсюду спокойная.

Оторвавшись от колонны 5-го СС на рокадном шоссе, мы сразу почувствовали себя вольготнее. Конечно, неплохо было отдохнуть от наших офицеров, однако мы находились в оккупированной нами стране и с трудом представляли себе путь следования. Первые несколько километров мы бодрились, шутили, но Лёфлад, который отчего-то не был склонен хохмить по каждому поводу и без такового, предупредил нас, чтобы мы вели себя собраннее. Видимо, его пугала необходимость постоянно вглядываться в местность через прицел своей снайперской винтовки; У меня из головы не выходили разговоры наших офицеров. Интересно, а что, если вдруг русские надумают атаковать нас. Я понимал, что нам против их натиска ни за что не устоять. И что тогда? Сражаться до последней капли крови, как того требовала присяга? Сдаться в плен? Если мы сдадимся в плен, русские в ту же минуту поставят нас к стенке — по примеру той же 4-й СС, которая в точности так же поступала с их солдатами и офицерами. Впрочем, чем черт не шутит — может, нам все же удастся каким-то образом отогнать их? Как отгоняли все это время? Впрочем, рассуждать на эту тему смысла не имело — у нас, как у солдат, было два возможных варианта — либо смерть, либо плен.

На последнем пропускном пункте у Одессы дежурили вдвое больше, чем обычно, солдат охраны. Поглядев на наши приказы, они досадливо покачали головой.

— Будто и без вас проблем мало, — буркнул один из них, возвращая нам документы.

Шлагбаум взмыл вверх.

— Езжайте по этой же дороге к нашему домику. Доложитесь там квартирмейстеру. Но ни на метр дальше. Иначе вас прибьют.

— Кто это нас прибьет? — полушутя осведомился Крендл.

Охранник не ответил. Мы проехали через шлагбаум, потом свернули налево к строению, в котором располагалась охрана, и, уже подъезжая к посту квартирмейстера, вдруг метрах в 50 у деревьев увидели несколько сотен раздетых догола местных гражданских под охраной СС и украинских добровольцев. Послышалась автоматная очередь, потом из-за деревьев донеслись несколько одиночных выстрелов.

— Что это здесь делается такое? Кто эти люди? — спросил я у охранника поста квартирмейстера.

Тот взял наши документы, прочел их и сказал:

— Пройдите внутрь и доложите о прибытие квартирмейстеру.

— Так что это за люди? — повторил мой вопрос Крендл.

— И за что их расстреливают? — присоединился Лихтель.

— Доложите о прибытии квартирмейстеру, — будто не слыша нас, упрямо повторил солдат. — И не суйтесь, куда не просят, — вполголоса добавил он.

Квартирмейстером оказался штурмшарфюрер в расстегнутом мундире с толстой сигарой во рту. Пробежав глазами по нашим бумажкам, он велел нам ехать дальше по той самой дороге, с которой мы свернули. Радиоподразделение неподалеку, заверил он нас, там и доложитесь гауптштурмфюреру.

Лихтель, не утерпев, спросил штурмшарфюрера:

— А что за стрельба там, у деревьев?

— Занятия по огневой подготовке, — бросил квартирмейстер, не глядя на него.

— А те, что стоят голышом, кто они? Штурмшарфюрер смерил его ледяным взглядом.

— Мишени, — последовал лаконичный ответ.

Глава 11. Бой у Днепра

Вот, значит, как. Мишени. Очень интересно. Не захоти штурмшарфюрер сказать всей правды, он бы просто промолчал. Мы посмеялись над его словами, но всерьез в это никто из нас не поверил. Тогда мы просто неспособны были поверить в такое. И подумали, что речь идет о заурядной дезинсекции — кругом ведь вши, так что ничего удивительного. И потом, нам ведь постоянно приходилось иметь дело с пленными. Все они подлежали отправке на территорию рейха, в Германию или в Польшу, где их использовали как рабочую силу. В целом, довольно разумно, считали мы. Тогда мы не знали, что в Германии или в Польше им одна дорога — в места вроде Освенцима. Шла война, транспорта и так не хватало. Немецких рабочих призывали в вермахт, нужно же было их кем-то заменить — рабочих рук тоже не хватало. Вот нам и приходилось вывозить в рейх украинцев и русских.

И в том, что эти люди стояли голышом, тоже не было ничего экстраординарного. Если уж мы завшивлены, они и подавно. Необходимо было перед отправкой пропустить их через дезинсекцию, потом переодеть. Но на самом делемы и представить себе не могли, что происходило всего в 250 метрах от нашей радиошколы под Одессой.

Гауптштурмфюрер предпочитал, чтобы к нему обращались «герр Райтлингер». Вообще-то офицеры требовали, чтобы к ним обращались по званию, но встречались и такие, кто тяготел к менее официальным обращениям. Герр Райтлингер натаскивал нас по части работы на новой рации «Петрикс-20», которая представляла собой не что иное, как «Петрикс-2В», но была рассчитана на большую дальность действия и, кроме того, имела ряд кое-каких новых прибамбасов. В классе было довольно много радистов из СС и вермахта, но ни мы, ни они не подозревали о деяниях наших коллег поблизости.

Занятия закончились уже ближе к вечеру, нам было приказано ехать в лагерь под Одессой и до утра оставаться там. Всех нас собрали на территории лагеря в палатках, но отдельно от тех, где проживали солдаты айнзатцкоманды СС[18].

На рассвете нам снова предстояло возвращаться к колонне 5-й СС, продвигавшейся к Днепру. Мы больше не затрагивали тему «голых мишеней». Да и о чем, собственно, было говорить? За год с лишним, проведенные нами на войне, мы успели насмотреться на вещи куда более абсурдные, чем стоящие строем в чем мать родила люди. Естественно, что никто из нас не мог поверить в то, что отряды айнзатцгруппы[19] D расстреливали мирное население. Да, мы были наслышаны о существовании упомянутых айнзатцгрупп, но сколько их было, не знали. Наши бойцы спрашивали офицеров, дескать, что это за подразделения и какие задачи выполняют. Те отвечали, что, мол, айнзатцгруппы следуют за наступающими войсками, а потом остаются на оккупированной территории для ликвидации последствий боевых действий: устранения аварий, обустройства жилья, ввода в строй фабрик и заводов, прокладки железных и автодорог и т.п. Конечно, поясняли офицеры, эти подразделения должны быть вооружены, поскольку малочисленны и вынуждены противостоять действующим в тылу партизанам. Чтобы поймать их на лжи, у нас не хватало сведений об истинном характере деятельности айнзатцгрупп. Конечно, мы своими глазами видели повешенных отца Деметриуса и Рахиль, но казни партизан были предусмотрены законодательством рейха. А в том, что Деметриус вместе с Рахиль были партизанами, сомнений у нас не оставалось — ведь 21 июня Лёфлад был свидетелем их контакта с красноармейцами у Итцыла. Какими бы безумными ни представлялись нам законы, но они были законами военного времени.

Проехав последний контрольно-пропускной пункт, мы направились на восток к рокадному шоссе. Казалось, конца не будет свежим могильным холмикам вдоль обочин дорог с деревянными имперскими крестами. Это были могилы солдат и офицеров 5-й СС, погибших в ходе наступления на восток. На крестах были прикреплены наспех написанные таблички с фамилиями павших, датой, рождения и гибели. Насчитав 50 или 55 захоронений, я сбился, наверняка их было не меньше 200.

Соединившись с колонной, мы выяснили, что потери личного состава были покрыты за счет солдат 1-го полка «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер». Я был этим доволен, поскольку видел этих ребят в бою. Нас встретил унтерштурмфюрер Дитц и велел мне поскорее самому подыскать замену двум погибшим из моего взвода, не дожидаясь, пока это сделает Кюндер. Дитц считал, что мне необходимо проявить себя инициативным командиром, дескать, это обязательно произведет впечатление на Кюндера, и, возможно, он даже изменит обо мне мнение. Дитц рекомендовал рядового Лотара Брюкнера из 5-й СС и старшего солдата Вальтера Эрнста из 1-го полка «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер». По словам Дитца, он сражался бок о бок с Брюкнером под Ровно и Луцком и похвалил его навыки стрельбы. О старшем солдате Эрнсте мы знали мало, разве что грудь этого бойца украшало множество медалей и значков за отличную стрельбу.

Брюкнер был здоровенным парнем. Он был на год или два старше меня, но, невзирая на это, соблюдал субординацию и всем своим видом показывал, что готов выполнять мои распоряжения. Это был типичный пруссак — широкоплечий, мускулистый, густобровый, большеносый. Чувством юмора этот боец явно не обладал и вполне годился в сторожевые псы взвода. Ну скажите, кому будет охота связываться с амбалом ростом метр девяносто пять и весом в сотню кг?

Кюндер, естественно, был не в восторге от моего подбора кадров, он попытался аргументировать это тем, что, дескать, такого великолепного стрелка, как Брюкнер, грех убирать с передовой. Но Дитц возразил ему, мотивируя тем, что такому небольшому подразделению, как взвод, крайне необходимы бойцы, способные обеспечить максимум защиты от врага. На это Кюндеру возразить было нечего, и Брюкнер с Эрнстом были включены в состав 2-го разведвзвода саперов.

К 1 октября 1941 года мы вышли к Днепру и приступили к оборудованию оборонительных позиций. 5-я СС довольно тонкой линией растянулась с севера на юг. Радиовзвод мотался между южным флангом 5-й СС и северным — 3-й ваффен-СС. Я был благодарен судьбе за то, что не был включен ни в одно подразделение вышеперечисленных частей. Наша линия обороны была тонкой и вряд ли могла представлять серьезную угрозу для русских, попытайся они наступать с противоположного берега Днепра.

5-я СС создала у Днепра два плацдарма. Один — у двухпутного железнодорожного моста, достаточно прочного, чтобы выдержать проход наших танков. Второй плацдарм располагался в 4—5 километрах южнее у понтонного моста, наведенного саперами и служившего для переброски сил пехоты. Ни течение, ни глубина Днепра на этом участке не позволяли осуществить переход реки вброд.

В самую первую ночь у Днепра русские при помощи ракет и мин повредили понтонный мост. На следующий день наши саперы привели его в порядок, однако на следующую ночь русские снова вывели его из строя. И снова наши саперы восстановили переправу, а потом русские в очередной раз разрушили его... Когда понтоны пришлось восстанавливать в четвертый раз, рядовой состав только качал головами, задумавшись, какие же все-таки мудрые люди наши офицеры. А мост между тем был на следующую ночь вновь поврежден в результате обстрела русских. Тогда от русских мин досталось не только мосту, но и нашему выдвинутому вперед посту, пострадал и расположенный севернее железнодорожный мост. Офицеры же приказали доставить им грузовики для отхода, однако никто не удосужился отдать приказ открыть ответный огонь.

Утром меня вместе с другими командирами радиовзводов вызвали на командный пункт. Нам объяснили, что минувшей ночью наши войска не открывали ответного огня, чтобы враг не мог определить, каким оружием мы располагаем. Так как офицеры были не в курсе, каким оружием располагает неприятель на противоположном берегу Днепра, не знали и численности противника, словом, ровным счетом ничего, Кюндер предложил отправить радистов в разведку. Мы должны были на резиновых лодках переправиться через реку, проникнуть на вражескую территорию, собрать там все необходимые сведения, после чего передать их в вышестоящий штаб. Офицеры ваффен-СС соответствующим образом обработают поступившие сведения, на основе полученных данных спланируют операцию, затем переправятся через Днепр и встретятся с нами уже в ходе атаки русских.

По-видимому, у меня, когда я вернулся к взводу, испуг был написан на лице, потому что Крендл, не успел я и рта раскрыть, стал расспрашивать меня.

— Что на сей раз понадобилось им от нас? — поинтересовался он.

Я изложил план командования. Все посчитали эту затею чистейшим безумием, самоубийственной авантюрой. Нам предстояло отправиться на 15—16 километров севернее, там ночью преодолеть водную преграду. Все, за исключением Брюкнера, высмеяли план.

Поздно ночью на «Опель Блице» с прищуренными фарами нас доставили в условленное место. Ваффен-СС были заинтересованы в скрытности нашей акции. Мы, погрузив снаряжение, уселись в резиновые лодки, а «Опель Блиц» поспешил убраться с берега еще до того, как мы отчалим. Едва мы добрались до середины реки, как нас подхватило течение, пришлось приложить немалые усилия, чтобы нас не отнесло слишком далеко в сторону. Мы, шепотом проклиная и русских, и Сталина, и все на свете, с грехом пополам причалили к противоположному берегу, «но, по моим расчетам, километрах в 2—3 от намеченного места. Впрочем, наши офицеры наверняка предусмотрели и это, мы же на снос течением не рассчитывали и пребывали в полной уверенности, что нам еще предстоит добираться к нужному участку берега, и даже заспорили, в каком направлении двигаться — на юг или же на север?

Было непривычно и страшно оказаться на территории, занятой русскими. Руки у меня тряслись, а в животе неприятно урчало. Небо было затянуто плотной пеленой облаков, изредка приоткрывавших ненадолго луну. Советские солдаты вполне могли узнать о нашем прибытии и подкарауливать где-нибудь поблизости. Чтобы свериться с компасом, Лёфладу пришлось набросить на себя одеяло, а потом подсвечивать себе спичкой. Пройдя чуть больше 2 километров вдоль берега на восток, мы миновали линии обороны русских. Потом повернули на юг, то есть полезли прямо в пасть льву. Мы знали, русские где-то поблизости. И мы обязаны были обнаружить их. В душе я был готов просто сесть там, где стоял, переждать какое-то время, а потом представить Кюндеру неверные разведданные. И не сомневался, что мои товарищи думали примерно то же. Но мы, разумеется, не могли пойти на это, зная, что, невзирая ни на что, все же выполним поставленную нам задачу. Сам не пойму, как мы решились пойти к линиям обороны русских, осознавая смертельную опасность.

Мы прошли 3—4 километра к югу, как вдруг Брюкнер поднял руку вверх, и мы замерли на месте как вкопанные.

— Чувствуете запах? — прошептал он. Принюхавшись, мы ровным счетом ничего не почувствовали.

— Полевая кухня где-то неподалеку, — пояснил он.

В свете луны я взглянул на Крендла. Тот, насмешливо постучав по носу, молча указал на Брюкнера, явно потешаясь над ним. Лихтель согласился, да, мол, на самом деле пахнет жратвой. Тут ветер изменил направление, подув в нашу сторону, и мы явственно ощутили запах чуть подгорелой каши. Все верно, до русских было рукой подать.

— Что-то костров не видать, — пробурчал Эрнст. Лёфлад с Крендлом со знанием дела утверждали, что русские, дескать, обычно разводят костры в ямах.

Мы улеглись в высокую степную траву; я, дождавшись, когда из-за облаков покажется луна, стал в бинокль всматриваться в темноту. Тем же самым занимался и Брюкнер. Впрочем, было не так уж и темно. Прохладный ночной ветер доносил откуда-то запах полевых цветов. Вдалеке мы различили силуэты русских солдат, их было человек 10—15. Рядом возвышалось темное пятно правильной формы — наверняка грузовик или тягач, чуть правее — направленные на наш берег стволы нескольких артиллерийских орудий. Я тут же доложил о них по рации Кюндеру, и тот стал наносить данные на карту.

— Теперь подберитесь к ним с другой стороны и разузнайте обстановку там, — приказал он.

— Чего он хочет? — полюбопытствовал Лёфлад.

— Ты не поверишь, — ответил я, — но Кюндер хочет, чтобы мы обошли позиции русских и доложили, как обстоят дела на их участке южнее.

— Черт бы побрал этого Кюндера, — выругался Крендл.

Если бы не русские, расположившиеся в считаных метрах от нас, Брюкнер наверняка всадил бы пулю в Крендла за подобные отзывы о начальстве. Во всяком случае, именно это было написано на его физиономии. И дело было не в том, что Брюкнер питал любовь к Кюндеру, а в том, что он был рьяным исполнителем приказов начальства, неукоснительно соблюдая порядки СС.

А приказ между тем попахивал верной гибелью. Неужели мы должны были совать голову в петлю только потому, что сидевший в безопасности некий тип на том берегу отдал нам идиотский приказ? Грослер, Детвайлер, Брустман, брат Хайзера, офицер, позволивший нам поспать в кузове грузовика тогда, во время следования колонны по рокадному шоссе, врач санитарной роты СС — можно было перечислять погибших и дальше... Скольким еще моим товарищам суждено погибнуть на моих глазах? Причем по моей вине, потому что я, следуя идиотским приказам начальства, потащу их в самое пекло? Интересно, понимал ли Кюндер, что такое война? По-видимому, нет, если за некое мерило понимания принять действия герра генерала на Западном фронте. Обладал ли я необходимыми знаниями в этой области? Все, или почти все, полученные мною до сих пор приказы шли вразрез с тем, чему меня натаскивали в учебке. Я думал, если это и есть истинная война, то, выходит, суть ее в том, чтобы заставлять неопытных солдат совершить то, что по плечу опытным. А уже после, основываясь на том, сколько погибнет, а сколько выживет, разрабатывать настоящие, продуманные планы. Ведь мы хоть и солдаты, но все же люди. Живые существа. А не подопытные крысы или мыши, которых в лабораториях пускают блуждать по лабиринту в поисках выхода из него. Наверняка Кюндер увешан наградами именно потому, что плевал с высокой башни на то, чем обернутся его приказы для подчиненных.

Но в тот момент все мои размышления и рассуждения были, как говорится, в пользу бедных. Либо калека, либо мертвец — вот главное предназначение солдата. Я от души надеялся, что Кюндер потом вставит в похоронку нашим родителям слова вроде «чести» и «исполнительности». Как не сомневался и в том, что он тут же позабудет о нас, едва наши тела присыплют землей. А мне хотелось, чтобы люди знали, что мы были настоящими солдатами.

Осторожно обойдя позиции русских, мы прошли метров 30 к югу и наткнулись на крупные силы русских. Их солдаты и не пытались вести себя скрытно, наверняка их присутствие вполне можно было обнаружить и с нашего берега. Связавшись с Кюндером, я доложил ему, что нами обнаружено от 20 до 25 артиллерийских орудий, а также большое количество грузовиков и полугрузовиков. Из-за темноты не представилось возможным определить число солдат противника.

И снова Брюкнер проявил себя, первым застив нечто необычное.

— Что это за звук? — шепотом осведомился он.

Мы услышали гул, так работает мощный двигатель, и одновременно лязг металлических колес. Скорее всего, где-то неподалеку передвигался, полугусеничный тягач. Требовательно запищал «Петрике».

— Танки, — доложил я.

Это были, несомненно, танки противника, потому что именно такие звуки издавали незабываемый Железный Конь герра генерала и тяжелые «тигры IV».

Облака снова закрыли луну, теперь был слышен лишь гул приближавшихся с востока танков. Гул становился громче, а когда луна вновь показалась из-за облаков, я увидел, как прямо на нас надвигаются темные силуэты «Т-34». Из соображений скрытности техника передвигалась без огней, и уже минуту спустя танки один за другим прошли метрах в пяти от нас. В нос нам ударил тяжелый смрад выхлопных газов.

— Бог ты мой! — в ужасе прошептал Эрнст. — Пехота!

Я тут же предосторожности ради вырубил свой «Петрике», и тут же где-то совсем рядом тяжело затопотали русские сапоги, веско звякнули пулеметные ленты. За колонной пехотинцев двигались грузовики и тягачи. Просто чудо, что мы тогда не угодили под их колеса. Враг занимал позиции вдоль берега реки, танки «Т-34» тоже перебрасывались к месту сосредоточения для обороны.

Глядя на проезжавшие мимо русские танки, я невольно задал себе вопрос: интересно, а их рации в этот момент не попискивают так же, как сейчас мой «Петрике»? По причине интерференции волн? Я быстро объяснил товарищам, что дальше здесь оставаться небезопасно, и мы решили отходить на север. Добравшись до более-менее безопасного места, я вновь связался с Кюндером и сообщил ему о передвижениях советских войск.

По-видимому, он уже получил аналогичные донесения от других радиовзводов, потому что едва я успел объявить «конец связи», как на противоположном берегу заговорили наши орудия. Однако наши артиллеристы особой точностью не грешили, посему множество снарядов с перелетом уходили вдаль над головами русских. Я тут же вновь вышел в эфир для передачи уточненных координат, благо оттуда, где мы находились, видимость была отличной. Несколько минут спустя артиллеристы скорректировали данные и стали бить точнее.

Вокруг замелькали сполохи прожекторов. Уж больно оперативно отреагировали наши артиллеристы, поэтому русские заподозрили неладное. Мол, на их берегу явно торчит вражеский корректировщик огня. И тут в кратких паузах между разрывами снарядов послышался лай собак. В неверном свете вспышек разрывов Лёфлад пытался взглянуть на компас.

— Берег реки к северо-востоку от нас, — пояснил я. — Чтобы выйти к реке, надо идти на север. Если случайно разойдемся, все равно придерживаться этого направления. Место сбора примерно в двух километрах севернее на берегу Днепра.

— Вы идите, а я останусь и задержу их, — заявил Брюкнер, передернув затвор МР-40.

Явно было не время для героических поступков.

— Нам надо сматываться отсюда, причем бегом, если мы не хотим угодить к ним в лапы, — жестко заявил я.

— Так, бегите, за чем же дело стало, — упорствовал Брюкнер.

Вдруг я вспомнил о том, что все же выше его по званию.

— Мы отходим! Все! Это приказ! В моем голосе звучал металл.

Брюкнер тут же подчинился — субординацию этот боец соблюдал свято.

Пробежав с полкилометра, мы в буквальном смысле едва не натолкнулись на русский патруль. Русские заметили Нас, мы их, но они явно не поняли, кто это, свои или немцы. Мы открыли по ним огонь наугад, они немедленно стали палить в ответ, а потом, перекликаясь, стали отходить к югу. Брюкнер первым поднялся и мгновенно изучил обстановку.

— Все, — доложил он, — они убрались.

— Черт возьми! — воскликнул Крендл.

Оказалось, ранен Эрнст. Он, тяжело дыша, лежал навзничь, раскинув ноги и руки. Ему в грудь угодили две пули.

— Надо срочно выбираться отсюда, — предупредил Лихтель. — Потом его заберем.

Услышав слова Лихтеля, Эрнст выпучил глаза. Брюкнер, подойдя к Эрнсту, подхватил его и перебросил через плечо, словно мешок зерна.

— Заберите его оружие и гранаты, — коротко бросил он остальным.

Мы подняли с земли автомат и несколько гранат и поспешили дальше, не дожидаясь, когда русские вернутся с подкреплением.

Когда мы подходили к берегу, над водами Днепра шла ожесточенная перестрелка. Вспышки выстрелов отражались в воде. Брюкнер, положив Эрнста на землю, стоял рядом, разминая натруженные мышцы.

— Надо уходить отсюда, — повторил Крендл.

Я посмотрел на Эрнста и Брюкнера. Наш раненый товарищ еще был жив, но Брюкнер вымотался и уже не мог его нести дальше. Лёфлад и Лихтель были навьючены своим и чужим снаряжением и гранатами, так что нести Эрнста не могли. Я тоже не мог.

— Нет, — ответил я. — Мы здесь окопаемся. И встретим неприятеля, если потребуется.

— Отойдите дальше... вниз по реке, — прохрипел Эрнст. — Со мной так и так кончено. Хоть взвод поберегите.

Лёфлад с Лихтелем были готовы идти дальше. А у меня ноги гудели от ходьбы, а голова от Кюндера, от СС, от русских; мне осточертело топать и топать без конца неизвестно куда, выслушивать идиотские приказы, постоянно чего-то бояться.

— Нет, — повторил я, — именно здесь мы окопаемся.

— Подумай о взводе, — предостерег меня Крендл.

В его словах была своя логика, но мое решение зависело не только от меня. Оно зависело и от того, что один из моих товарищей был ранен. Идти он не мог, нести его дальше также не было возможности, но бросить его здесь я просто не мог, даже если бы такой приказ исходил от самого Гитлера. Мой товарищ получил эти две пули в грудь из-за кретинизма нашего командира, и нам всем в очередной раз пришлось расхлебывать кашу, которую заварил Кюндер. Вот поэтому я и решил не бросать нашего товарища. Вот поэтому нам сейчас предстояло окопаться и встретить противника огнем. Выхода было всего два — либо мы побеждаем, либо побеждают нас. Третьего не дано. Впервые за все время войны меня эта мысль не пугала.

Мы оттащили Эрнста в сторону и уложили его там, где трава была повыше. Дышал он с трудом, но был жив. Мы впятером, отойдя метров на 10 к югу, расположились в ряд вдоль берега реки спиной к ней. Крендл и Брюкнер — по правую сторону от меня, Лихтель с Лёфладом — по левую. Наметив линию огня и участки для каждого, мы приготовились к отражению атаки русских.

Справа от меня послышались выстрелы, однако я не видел, по кому Крендл с Брюкнером ведут огонь. Что-то с шумом упало в воду, и тут же раздался крик:

— Граната!

Мы тут же вжались в илистую прибрежную грязь, и в следующую секунду нас окатило водой. Еще одна граната шлепнулась на берег слева от меня, Лихтель, на четвереньках бросившись к ней, успел схватить и отбросить ее в воду. Брюкнер вел огонь вдоль берега, а мы с Лёфладом стреляли в противоположном, северном направлении, щедро поливая пулями верх обрывистой части берега. У меня уже кончались патроны, а когда кто-то выкрикнул: «Нас обходят сзади!»; тут уж я готов был молиться. Взглянув через плечо, я увидел на поверхности воды множество резиновых лодок. Наши солдаты вели огонь по обрывистому берегу, обороняемому нами. Я испугался, как бы спешившие нам на подмогу не перебили нас самих. Вот было бы здорово — погибнуть от пуль своих же!

Брюкнер, подняв автомат, завопил, пытаясь перекричать грохот стрельбы:

— Свои! Свои! Мы — саперы!

Мы с Крендлом недоуменно переглянулись — к чему демаскировать себя перед русскими? Понятно, что русские и так понимали, где мы, но все-таки Брюкнеру не следовало высовываться.

Интенсивность огня с лодок была такова, что русские, сообразив, с кем имеют дело, поспешили отойти с берега. Лодки причалили, мы сразу же бросились к своим спасителям и поделились с ними полученными сведениями. Нам сообщили, что Кюндеру удалось прорвать линию обороны русских с другой стороны от железнодорожного моста, так что наши танки и пехота сумели перерезать путь сообщения. Раненого Эрнста срочно перевязали, после чего уложили в резиновую лодку и переправили на другой берег.

Теперь нас было человек пятьдесят, сил было достаточно, чтобы атаковать позиции остававшихся на берегу русских. Вскоре мы уже прорвали их оборону. Из-за нехватки людей мы не могли заниматься захваченными орудиями, поэтому с помощью ручных гранат вывели их из строя. Человек 7—8 русских, подняв вверх оружие, сдались нам. Несколько наших попытались к ним приблизиться, чтобы допросить, но те, внезапно опустив оружие, открыли по ним огонь. После этого нам было уже не до великодушия к противнику — продвигаясь по захваченным позициям, мы стреляли всех подряд, кто пытался сдаться.

К рассвету мы добрались до железнодорожного моста и окруженного танками и артиллерийскими орудиями места, где расположился командный пункт Кюндера. Сражение за Днепр завершалось. Русские танки и грузовики пылали, степь усеивали тела погибших. Выяснилось, что русские заминировали мост, но действовали явно наспех, и мы вовремя заметили угрозу.

Унтерштурмфюрер Дитц с озабоченным видом расхаживал в нескольких метрах от Кюндера. Последний, увидев меня, тут же приказал подойти:

— Соберите свой взвод, — приказал он. — Я сейчас ознакомлю вас с приказом.

— У меня во взводе потери. Один человек, — доложил я. Кюндер укоризненно покачал головой, словно упрекая

меня.

— Значит, еще одного угробили, так? — спросил он. Клянусь, не будь он офицером, я тут же врезал бы ему

по физиономии за эти слова.

— Эрнст ранен, — пояснил я.

Слова Кюндера больно задели меня, я даже не знаю, как я тогда умудрился сохранить хладнокровие.

— Нет времени искать вам людей, — ответил на это Кюндер. — Забирайте оставшихся и отправляйтесь вот сюда.

Кюндер ткнул пальцем в карту.

— Здесь совершил вынужденную посадку наш истребитель, и летчика необходимо вывести оттуда. Штурмовые группы В и С останутся здесь еще на 48 часов. Если вы к тому времени не успеете, тогда идите вдоль полотна на юг. Мы направимся туда.

Я передал приказ Кюндера своим, ожидая обычных в таких случаях иронических комментариев, но все вымотались настолько, что промолчали. Пополнив боекомплект и запасы воды во фляжках, мы направились на северо-восток. Вид у нас был, как у ходячих трупов.

Глава 12. Спасение летчика

Лёфлад вдруг рассмеялся.

— И весь этот переполох только из-за этого летчика? Разумеется, смысла не было ради одного гнать пятерых.

— Он, скорее всего, помрет, пока мы до него доберемся, — предположил Крендл.

Я готов был поверить ему — ведь самолет сел на занятой противником территории.

— Почему бы им не отправить туда десантников? — спросил Лихтель.

Его замечание показалось мне куда более рациональным, чем рассуждения Крендла.

— А для чего, в таком случае, передовой отряд саперов? — резонно спросил Лёфлад.

Кто-то ответил, что, вероятно, для того, чтобы беззаботно плескаться в Днепре да набивать брюхо сосисками.

Брюкнер, казалось, не слышал перебранки и молчал. Я слышал, но тоже молчал. Не пристало командиру группы критиковать приказ начальника в присутствии подчиненных, даже если он с ним не согласен. А я был категорически не согласен — не стоило гнать во вражеский тыл пятерых ради спасения одного-единственного человека, только потому, что он не смог дотянуть до своих.

К полудню мы устали так, что еле волочили ноги. Каждый шаг отдавался болью во всем теле — натруженные за сутки мышцы отказывались повиноваться. Хотелось броситься в траву и провалиться в сон, пусть даже на территории, занятой противником. Наплевать. Главное, поспать. Но мысль о том, что в нашем распоряжении ровно 4? часов, гнала нас вперед. Нам совершенно не хотелось отставать от своих.

— А почему бы не вздремнуть? — подал идею Лихтель. — А вернуться утром? Скажем Кюндеру, что, мол, так и так, пришлось долго искать летчика.

Этот вариант был изначально неприемлемым.

— Один из наших оказался в беде, — подал голос Брюкнер. — Будь ты на его месте, как бы ты запел? Небось, мечтал бы, чтобы твои товарищи поскорее пришли да забрали бы тебя.

К вечеру мы добрались до какой-то деревеньки. Метрах в шестидесяти восточнее ее на поле мы заметили «Мессершмитт-109». Изучив в бинокль местность, русских солдат мы не увидели. Необходимо было выяснить, где летчик, может, дожидается нас в деревне? Было только известно, что он выпрыгнул с парашютом довольно далеко от места падения самолета. Смеркалось, времени на раздумья не оставалось. Надо было опередить русских, которые тоже наверняка знали об аварии. Если только они не опередили нас.

Село и вправду оказалось чуть больше хутора — несколько хатенок, по пальцам можно было пересчитать. Повозки, домашний скот, но ни грузовиков, ни вообще транспортных средств. Если кому-нибудь из местных приспичило бы сообщить русским об инциденте, то ему пришлось либо бежать на своих двоих, либо вскочить на лошадь. Сколько здесь жителей? И вооружены ли они? Возле одного из амбаров я заметил движение. Непохоже, чтобы в такое время люди работали. Скорее всего, пилот именно там.

— Надо взять кого-нибудь из них в заложники, — предложил я.

Разумеется, мой план не лез ни в какие ворота с точки зрения правил ведения войны, но если сельчане вооружены, у нас будет возможность выторговать у них пленного летчика.

— Разумеется, заложника убивать мы не станем, — пояснил я. — Ни при каких обстоятельствах. Уразумели?

Первым ответил Брюкнер.

Мы решили разведать обстановку и начали с хаты на западной окраине села, стоявшей чуть в стороне от остальных. Людей возле нее не было. Обогнув село, мы подошли к дому и заглянули в окно. Две женщины собирали на стол, за которым сидело трое детей.

— Берем женщин, — распорядился я. — Детей не трогать. Оружие с предохранителя не снимать. Огня не открывать.

Тут Лёфлад тронул меня за плечо и кивнул на окно. Ока-зывается, в доме присутствовал и мужчина, вернее, молодой парень, сначала мы его не заметили.

— И его прихватим, — добавил я. Мы направились ко входу в хату.

Ударом ноги распахнув дверь, мы тут же скомандовали:

— Руки вверх!

Обе женщины и мужчина тут же повиновались, Сидевшие за столом дети закричали от испуга. Мне стало не по себе от их крика, мне вообще не нравилось пугать беззащитных людей. Брюкнер, Лёфлад и Крендл жестом велели взрослым выйти наружу, и мы повели их по протоптанной в грязи узкой дорожке между хатами.

Вопреки ожиданию местные жители не переполошились и не стали выбегать из домов. Брюкнер решил привлечь внимание.

— Хайль Гитлер! — что было мочи выкрикнул он. Люди прилипли к окнам, некоторое время спустя трое

мужчин вышли к нам и стали умолять отпустить пленников. Мы пообещали, что отпустим, но только в обмен на летчика. В этот момент Лёфлад, заметив позади двоих вооруженных штатских, очевидно партизан, тут же навел на них автомат, но огня не открыл. Ни к чему было ввязываться в перестрелку, она могла помешать осуществлению нашего плана.

Мужчины показали на амбар, тот самый, который и привлек наше внимание. Войдя внутрь, мы увидели летчика, привязанного к деревянной подпорке. Он явно не ожидал нашего появления и был страшно рад видеть своих. Детчик был гауптманом. Только теперь до нас дошло, что все-таки нас не зря бросили сюда спасать его. Летчика отвязали, после чего мы вместе с ним и заложниками направились прочь из этой деревни. Пройдя километра три, мы отпустили заложников, а сами вместе с гауптманом чуть ли не бегом направились в сторону Днепра.

Добравшись до какого-то фруктового сада, мы решили на несколько минут сделать привал. Необходимо было отдохнуть, Брюкнер стал в охранение. Но не успел и мы уснуть, как он стал будить нас. Казалось, что мы легли всего на несколько минут. Мы вскочили и продолжили наш марафон к позициям Кюндера.

— Ничего, я еще вернусь в это село и покажу им, где раки зимуют, — пообещал летчик. — Прилетим сюда с моей эскадрильей и камня на камне не оставим.

— Ничего ты не сделаешь, — скептически произнес Брюкнер.

Как ни странно, но он отчего-то плевать хотел на то, что летчик был намного старше его по званию.

— Тебя отпустили, и ты оставь их в покре. Вот так-то.

— Эту деревню надо стереть с лица земли, — не унимался гауптман люфтваффе.

— И без тебя сотрут, не беспокойся, — ответил Брюкнер. — Не ты, так СС, не СС, так вермахт. Тебя отпустили, и ты хочешь им за это отомстить?

Гауптман, подумав, по-видимому решил, что Брюкнер прав.

— Хотя какое мне дело до них. Скоро все здесь превратят в выжженную пустыню, — устало произнес он.

Нам о подобных планах ничего известно не было.

Мы дошли до железнодорожного моста через Днепр, вполне уложившись в предписанные Кюндером 48 часов. Но там никого не оказалось, разве что свежие могилы и искореженная техника. Так что наш Кюндер обещания не сдержал. Увел отсюда ударные группы В и С, не дожидаясь нашего взвода, да вдобавок навязав нам этого летчика. Предстояло нагонять своих где-нибудь на рокадном шоссе.

Всех нас, кроме Брюкнера, такой оборот здорово разозлил, в адрес Кюндера посыпались проклятия и обещания проучить его. Произошедшее шло вразрез с тем, что мы наобещали гауптману люфтваффе. Впрочем, как мы могли проучить Кюндера? Все говорилось в припадке раздражения, исключительно разрядки ради.

Крендл оглядел мотоцикл с коляской.

— Бензопровод в двух местах пробит, — заключил он. — Надо найти где-нибудь кусок резинового шланга; тогда можно будет поставить его на ход.

И все мы, в том числе и гауптман люфтваффе, принялись искать резиновый шланг. Сняв резиновую трубку с двигателя автомашины, мы принесли ее Крендлу на экспертизу. В конце концов, шланг нужного диаметра нашелся. Хоть и не сразу, но Крендл сумел завести мотоцикл. Гауптману предложили сесть в коляску. Крендл повез его в группы В и С, а мы пешочком двинулись вслед. По прибытии на место Крендл пообещал организовать грузовик, забрать нас.

Часа через два мы увидели впереди облако пыли — грузовик! Забравшись в кузов, мы тут же провалились в сон.

Ударную группу В мы нагнали примерно в 5 километрах от Кременчуга. Там Кюндер остановил колонну. Ударная группа С, соединившись с частями вермахта, пыталась прорвать оборону русских в пригородах Кременчуга. Кюндер и словом не обмолвился о том, как мы выполнили задание, зато недвусмысленно высказался по поводу раненого Эрнста. Унтерштурмфюрер Дитц рассказал, что Эрнста уже отправили в полевой госпиталь и что врачи обещают скоро поставить его на ноги.

Кюндеру не давала покоя ударная группа С — от них не было ни слуху ни духу. Поскольку возможности послать к городу самолеты не было, Кюндер направил в разведку 4-й саперный взвод. Он принес дурные вести — ударную группу С вместе с частями вермахта разгромили на полях у Кременчуга, Советы не отступили, но и в городе не укрылись.

Нас подняли и бросили на опасный участок, и мы были потрясены увиденным там. Повсюду изуродованная, подожженная техника и груды тел наших товарищей. Им удалось подбить 5—6 советских танков и уложить около 40 пехотинцев неприятеля. Но выведенной из строя русской техники было намного больше. Судя по всему, русские после боя отступили на восток. Высланные вперед группы саперов доложили, что Кременчуг оставлен русскимиу*если судить по высказываниям местных жителей.

Командование СС в Мариуполе было очень недовольно, узнав о том, что произошло на подходах к Кременчугу. Лишившись сил поддержки, мы превратились в одиночную ударную группу численностью примерно 320 человек, имевшую в распоряжении 20 грузовиков «Опель Блиц», 5 бронемашин спецназначения и 5 танков. Командование СС приказало нам следовать в занятый нами Павлоград, находившийся примерно в 180 километрах к юго-востоку от Кременчуга. Но сначала нужно было предать земле тела погибших — дело это было скорбное и нелегкое.

Ударная группа В, соблюдая необходимую осторожность, проехала на юго-восток. Мы с оружием наготове разместились в кузовах «Опелей Блиц» с откинутыми задними бортами, по флангам следовали танки и бронемашины. Где-то на полпути между Кременчугом и Павлоградом советская стрелковая рота открыла по нам огонь из засады. Настоящей атаки у русских не вышло, скорее, так, заурядная перестрелка. Однако враг вывел из строя пару грузовиков и ранил нескольких наших бойцов. Скольких ранили мы, узнать не представилось возможным — Кюндер гнал колонну вперед. Впрочем, мы его за это не упрекали. Примерно час спустя нашу колонну атаковали русские самолеты. Потери: два грузовика «Опель Блиц», с десяток раненых, 5 или 6 человекубитыми. Так что в Павлоград мы прибыли уже в изрядно потрепанном виде.

Город был окружен силами СС и вермахта — частями 88-й и 102-й. Жители Павлограда вели себя, будто никакой войны и никаких боев нет и не было. Ударная группа В направилась к югу, и мы стали на постой в старом школьном здании. Пока офицеры, войдя внутрь, совещались, мы ждали перед школой.

Брюкнер предложил одного из своих товарищей на замену выбывшему Эрнсту, представив мне рядового Вольфрама Цайтлера. Цайтлер был немедленно включен в состав 2-го взвода.

5-й взвод ударной группы В оставался в Павлограде около трех недель для отдыха, пополнения личным составом и техникой. Если два месяца назад нам приходилось изнывать от жары и пыли, То впереди предстояли снег и холода, где-то 15 октября ударную группу В разбросали, включив в состав 1-го полка «Лейбштандарт СС «Адольф Гитлер» и 3-го полка СС «Мертвая голова». Две этих части создавались из тех, кто уцелел после боев в районе Котов-ска и Тамбова.

Казармы в Павлограде были хоть и неказистыми, но зато теплыми. Нам после всех летних передряг казались чуть ли не первоклассным отелем. Так что я, успев разнежиться в этих условиях, с явной неохотой воспринял внезапную побудку: меня ни свет ни заря пожелал видеть вновь назначенный командующий дивизией. Натянув на себя одежду, я ринулся в пургу и по пути на командный пункт успел изрядно продрогнуть. Меня представили генералу Готу, усадили в кресло напротив командующего в жарко натопленном кабинете. Перед генералом стояла тарелка с деликатесами, о существовании которых я успел позабыть за месяцы войны. Пролистав мое личное дело, он произнес:

— Следовательно, вы служили радистом у генерала Роммеля.

Я молчал, не в силах оторвать взгляда от стоявшей перед генералом Готом тарелки с изысканной жратвой.

— И, как я посмотрю, очень даже неплохо служили.

Тут я навострил уши. Впереди снова замаячила перспектива попасть в теплый радиоприцеп. Я поставил генерала Гота в известность о том, что, дескать, сейчас служу в саперном взводе, а если меня все же переведут радистом, то пусть мой боевой товарищ по фамилии Крендл будет водителем. Кандидатура Крендла, судя по всему, вполне устраивала генерала Гота, как и то, чтобы я продолжал участвовать в операциях в составе прежнего взвода. Гот уточнил, что отныне нас переведут из резервной роты в обычную, боевую. Особого восторга эти перемены у меня не вызывали, но разве имел я право артачиться?

Генерал Гот сообщил, что дивизия вскоре будет переброшена примерно на 200 километров к северо-востоку в район Харькова для оказания помощи вермахту. Битва за этот город была в полном разгаре, и следует подчеркнуть, что русские стойко обороняли Харьков. Кроме того, по словам Гота, Сталин ввел особый приказ советским войскам, согласно которому они не имели права отступить без особого на то распоряжения вышестоящего командования, поэтому сражались теперь до последнего. Генерал заявил, что, дескать, денечки, когда СС маршем продвигались по территории России, канули в прошлое, русские рассчитывают на суровую зиму как на своего союзника, надеясь, что погодные условия замедлят наше продвижение.

В мои обязанности входило передавать распоряжения генерала Гота экипажам штурмовых орудий (Stug III), а также танков (Panzer III и Panzer IV).

Штурмовые орудия напоминали танки, но только с неподвижной башней, так что водителю (он же стрелок) приходилось постараться, чтобы точно прицелиться. Задачей штурмовых орудий была поддержка пехотинцев — подавление пулеметных гнезд противника, борьба с его танками, артиллерийскими орудиями и так далее.

Что касалось приказов генерала пехотным частям и подразделениям, санитарной роте и разведке люфтваффе, передавать их в мои обязанности не входило. Гот предпочитал использовать нескольких отдельных радистов для перечисленных частей. И мне это показалось более разумным, и я удивился, как это мне одному в свое время удавалось обслужить всех, кого только можно. И тут же, вспомнив предостережение генерала Гота, убедился, что, да, время легких побед миновало, и впереди предстоят весьма нелегкие дни и месяцы.

По окончании беседы с генералом Готом я вернулся в казарму и собрал весь взвод. После этого мы все вместе отправились в парк к ремонтникам, там было тепло, солдаты вермахта угостили нас горячим кофе.

Меня с Крендлом направили к «Опелю Блиц» и радиоприцепу. Крендл сидел за рулем, рядом Брюкнер. Лёфлад, Лихтель и Цайтлер тряслись в крытом кузове, я же занимался привычным делом в радиоприцепе.

К полудню дивизия собралась на рыночной площади Павлограда, и вскоре мы в пургу двинулись на северо-восток.

Глава 13. Харьков

Внутри прицепа был такой холодище, что у меня зуб на зуб не попадал, хотя мне было грех жаловаться. Крендл с Брюкнером грелись от мотора, а вот сидевшим в кузове остальным — Лёфладу, Лихтелю и Цайтлеру — завидовать не приходилось. Я прослушивал сообщения от всех подразделений. Гот, изучив представленные командирами машин сводки по расходу горючего, велел мне связаться со снабженцами и организовать их прибытие в нашу колонну примерно в 30 километрах от Харькова. Снабженцы прибыли, машины были заправлены горючим, и наша колонна продолжила путь, готовясь вступить в бой.

Не доезжая примерно 10—15 километров южнее Харькова, мы заметили продвигавшийся с востока советский полк. Гот распорядился передать приказы всем командирам танков и штурмовых орудий на две трети приоткрыть дросселя, перестроиться в растянутые боевые порядки и наступать на Харьков. Я все исправно передал, и тут по прицепу защелкали осколки разрывавшихся неподалеку снарядов русских.

Мгновение спустя вплотную с прицепом грохнуло так, что у меня уши заложило, после чего произошло нечто немыслимое — прицеп жутко тряхнуло, меня швырнуло на передатчики и дверь прицепа внезапно улеглась боком. Мое сооружение перевернулось и улеглось набок. Двигателя «Опель Блица» не было слышно. Я с трудом перелез через радиоаппаратуру. Когда я стал пробираться к дверце, по многострадальному радиоприцепу хлестнула пулеметная очередь — в мгновение ока стенка превратилась в решето. Потом послышался голос Крендла и удалявшиеся выстрелы. Кто-то из наших стал дергать за ручку дверцы, крича:

— Кагер, как ты там? Жив?

Я крикнул, что пока жив. В стенку прицепа ударили еще несколько пуль, мои бойцы дали пару очередей в ответ. Нажав на дверь, я убедился, что ее заклинило.

Приподняв вырванную из консоли рацию, я стал молотить ею в дверь как тараном и в конце концов распахнул ее, и, не удержавшись, по инерции рухнул в снег. Брюкнер оттащил меня за прицеп, и я краем глаза разглядел, как наши машины исчезли в северо-восточном направлении. «Опель-блиц» находился метрах в 25 от нас, судя по всему, грузовичок был цел и невредим. Мне на выручку бросился весь взвод, мы залегли за перевернутым радиоприцепом.

Русские вели огонь с востока, из перелеска и ложбины рядом с ним. На их стороне было численное преимущество, ко всему прочему, у нас были на исходе патроны. Русские вели по нам артогонь, снаряды рвались повсюду. Необходимо было принимать решение. Я приказал, чтобы все бежали к нашему грузовику, бойцы не спорили, вероятно, поняв, что в данной ситуации это самое разумное. Пробежав метров десять, мы вынуждены были упасть на снег — из ложбины ударил вражеский пулемет. Можно было, конечно, переждать, а потом снова попытаться одолеть остававшиеся метры. Но не тут-то было — русские стали забрасывать нас минами. Они явно вознамерились перебить нас всех до единого. Мины разрывались в опасной близости от нашего грузовика, потом последовало прямое попадание, взрыв, и наш «Опель Блиц» приказал долго жить, превратившись в груду искореженного металла.

Тут мы заметили два наших танка «тигр III», двигавшихся к нам с северо-востока. Видимо, когда эфир онемел, все поняли, что с нами что-то стряслось, и срочно направились нам на подмогу. «Тигры», переваливаясь с боку на бок, щедро поливали перелесок и ложбину пулеметными очередями. Когда один из танков проезжал мимо перевернутого радиоприцепа, мы все словно по команде вскочили на корму машины под прикрытие башни. Водитель машины дал задний ход, а стрелок продолжал вести огонь по русским. Так мы проехали метров, наверное, 30, может, 40, второй танк обеспечивал нам огневое прикрытие, потом попятился назад. Наша машина в это время выпустила несколько снарядов по позициям русских в перелеске и ложбине. Потом оба танка стали двигаться рядом друг с другом и, повернув на северо-восток, полным ходом помчались вперед.

Когда мы удалились на безопасное расстояние, люк машины открылся и в нем показался унтерштурмфюрер в черной форме 3-й танковой дивизии СС «Мертвая голова».

— Небось, жаркий выдался денек? — с улыбкой спросил он.

Мы даже не нашлись, что ответить.

— Все ваши тут? — осведомился он.

Мы были рады успокоить его, что, мол, все в полном составе.

Кто-то из наших поблагодарил его за то, что он, дескать, вовремя вызволил нас, а не то быть бы нам в лапах у русских.

— У русских? — шутливо удивился он и, нагнув голову, с деланой серьезностью бросил кому-то из своих через люк:

— Русские! Оказывается, это все-таки были они. А мыто, дурни, думали, что лесная дичь на вас ополчилась!

И во все горло расхохотался.

— Ладно, ладно, — добавил он, — держитесь покрепче! Как-никак в Харьков едем.

И тут же исчез в башне. Поняв специфический юмор танкистов, мы тоже рассмеялись.

Однако, увидев, что стало с 2-м саперным взводом, мы тут же умолкли. Их «Опель Блиц» заодно с радиоприцепом были уничтожены артогнем врага и догорали в снегу. Вокруг лежали тела наших погибших товарищей.

Дивизия СС была готова перейти в наступление. Перед нами лежал Харьков. Казалось, сам город ощерился на нас, злобно поднимая на воздух свои здания. К нам с озабоченным видом подошел унтерштурмфюрер Дитц. Дитц сообщил новость: Кюндер у северных окраин города, так что нам лучше не попадаться ему на глаза. Гот приближается к городу с юга, и я решил добираться до генерала — как-никак я его радист, а не чей-нибудь еще. Несмотря на жуткую занятость, генерал Гот нашел время и для меня.

— Я уже не надеялся увидеть вас живыми, — признался он. — А теперь направляйтесь в 5-й пехотный полк СС.

Пробравшись через стоявших толпой солдат, мы напра-вились куда было приказано. Не без труда отыскав 5-й пе-хотный полк, мы доложили о прибытии офицеру. Тут была тьма солдат вермахта, и вскоре по сигналу все двинулись в наступление на Харьков.

Навстречу застучали пулеметы русских. Я находился в хвосте наступавшей колонны и видел, как под пулями стали падать наши солдаты. Кошмар, да и только! Вокруг разверзся ад — разрывы мин, снарядов, свист пуль. Но мы упорно продвигались вперед. Да, здесь было пострашнее, чем у Франкошана, но что поделаешь? Надо было наступать! Вид городских зданий вдалеке странно успокаивал, манил, обещая укрытие от пуль и осколков.

Я не мог вести огонь из автомата — впереди меня бежали мои товарищи. Не в спину же им стрелять! Остановиться в этот момент было самоубийством — тебя просто затоптали бы свои же. Каким-то образом я исхитрился метнуться в сторону, чтобы помочь какому-то солдату вермахта, — тот нелепо замер на месте. Дико было смотреть на его неподвижную фигуру посреди мчавшейся вперед людской массы. На него натыкались солдаты, пихая со всех сторон, однако он продолжал стоять. Добежав до этого странного бойца, мы с Лёфладом заглянули ему в лицо и тут же в ужасе отшатнулись — лицо было страшно обожжено взрывом. Под свист пуль и осколков я положил его руки на ремни своего «Петрикса» и велел ему следовать за мной, и так протащил его до какого-то круглой формы сарая или амбара, за которым мы и укрылись.

От первых зданий Харькова нас теперь отделяло не более полутора десятков метров. Все происходило в каком-то жутко убыстренном темпе. Мимо нас прямо на русские пулеметы неслись солдаты СС и вермахта. Наша троица — Лёфлад, Крендл и я — каким-то непостижимым образом до сих пор не потерялись в ужасающем хаосе, но вот остальных из нашего 2-го взвода нигде поблизости не было видно. Многие из наших укрывались за деревянными изгородями, стенами домов, кустами и колодцами. Огня мы не открывали, а только прятались. Русские артиллеристы выкатывали противотанковые орудия 39-го калибра и второпях нацеливали на нас. Их пехотинцы разворачивали тылом к нам грузовики с многоствольными пулеметами. Чем дольше мы укрывались, тем меньше оставалось у нас шансов выжить.

Мина, просвистев где-то совсем рядом с нашим круглым амбаром, разорвалась, разнеся в куски одного солдата СС и обезглавив другого. Еще один солдат, замешкавшись, не успел укрыться и был срезан автоматной очередью. Я понимал, что самое главное сейчас — сохранить самообладание. Тут Крендл схватил меня за руку:

— Представь себе! Мы с тобой и весь наш 2-й взвод через год пируем где-нибудь в Барселоне!

Я подумал, что он рехнулся. Нет, оказывается, мой товарищ так шутил. Поставил себе цель — через год быть в Барселоне. Хорошая цель, надо сказать.

— И меня с собой прихватите, — подал голос ослепший солдат вермахта.

Пулеметные очереди буквально разрезали надвое наш амбар в форме ротонды.

— Надо, к чертям, поджечь этот амбар, — предложил я. Остервенело опустошая рожки в одну точку — туда, где

расположилось пулеметное гнездо русских, мы с Лёфладом и Крендлом все же сумели обеспечить крохотную паузу, чтобы дать возможность гранатометчикам пульнуть «фауст» в русских. Через поле ползли два штурмовых орудия, обрабатывая снарядами позиции противотанковых орудий русских. Мы, пробежав вперед, укрылись за штурмовым орудием. Тут же к нам присоединились Брюкнер вместе с Лихтелем и Цайтлером.

— А это кто? — осведомился Лихтель, показывая на солдата вермахта, вцепившегося в лямки моей рации. Я спросил у бедняги, как его зовут.

— Вилли Кнауэрбаум, — ответил тот.

Выбежав из-за прикрывавшего нас штурмового орудия, мы бросились в расположение санитарной роты. Я передал им обожженного Вилли и уже собрался вернуться за штурмовое орудие. Вилли удержал меня, а сам полез за пазуху, вытащил оттуда маленький золотой крестик и без слов подал мне. Я взял подарок. Будь это в другой обстановке, я отказался бы принять такую вещь. Но стоило мне увидеть этот крестик, как у меня перед глазами возник другой, побольше, тот, который находился в нашей магдебургской церкви. Я вспомнил мать, отца, сестер и братьев, вспомнил всех их коленопреклоненных перед крестом. Эта вещица заставила меня ощутить незримую связь с домом, и я взял ее и засунул поглубже в карман, после чего присоединился к своим, следовавшим за штурмовым орудием.

Вокруг рвались снаряды и мины, мы стреляли в каждое окно дома, в каждый подъезд. Почему-то не было страшно. Ведь меня теперь защищал крестик в кармане. И хотя крест ассоциировался с Иисусом Христом, я все же готов был поверить, что никакого Иисуса Христа нет и не было. А если и был, то ему явно не было дела до того, что творится в мире. Ну как скажите на милость, мог Сын Божий смириться с такой чудовищной, бесчеловечной жестокостью? Мне казалось, Иисусу Христу должно быть стыдно за всех*тнас, вот поэтому он и не рисковал показываться нам на глаза.

Русские прочно окопались на подступах к Харькову, приходилось с боем брать каждый окоп, каждое пулеметное гнездо. Замаскировав орудия, в том числе и противотанковые в домах, неприятель выжидал, пока мы подойдем поближе. А мы продвигались от дома к дому, прочесывая пулями все внутри, а потом предавая огню, чтобы противнику было негде укрыться. Я связывался с подразделениями люфтваффе, дислоцированными на аэродромах близ Полтавы, и направлял их пикирующие бомбардировщики и истребители «МЕ-109» на объекты в городе. На окраинах шли ожесточенные бои между нашими и вражескими танками. Вскоре зенитная артиллерия русских открыла огонь по нашим самолетам. Прошло пять или даже шесть дней, а силы обороны противника не иссякали, он продолжал оказывать ожесточенное сопротивление.

Нам удалось создать пути снабжения как в городе, так и за его пределами, только поэтому у н^с было в достатке боеприпасов и провианта. После недели сильных боев в обороне русских удалось пробить брешь, через которую к центру города устремились части СС. Это стало переломным моментом в битве за Харьков, русские стали отходить на всех направлениях. Части вермахта наседали с юга, а СС занимали западную и северную часть города. Русские, отступая в беспорядке, натыкались на наши части, и мы, тесня их сразу с трех сторон, выдавливали из города на восток.

На девятый или десятый день противник был отброшен на первоначальные позиции в восточных пригородах Харькова. Многие улицы города, превратившиеся в груду развалин, стали непроезжими. Наши танкисты, обойдя город, нанесли сосредоточенным на востоке советским танковым частям сокрушительный фланговый удар. Тем самым исход битвы за один из крупнейших городов Украины был предрешен. Харьков пал две недели спустя после нашего прибытия. Силы вермахта сумели окружить огромную армейскую группировку русских, а части СС продолжили путь на восток в направлении реки Донец.

Стали циркулировать слухи о том, что части СС и вермахта застряли без горючего и боеприпасов в нескольких километрах от Москвы. Мы были готовы закрепиться на берегах Донца и дожидаться подхода «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» и 5-й дивизии СС, а потом объединенными силами наступать на Москву.

До нас дошли сведения о том, что генерал Жуков после успехов во время обороны Ленинграда переведен в Москву для организации обороны столицы Советов. Русские продолжали подтягивать к Москве дополнительные силы, мы же вынуждены были топтаться на месте вследствие значительных потерь живой силы и техники, острой нехватки горючего и боеприпасов.

Кюндер передал нам приказ ОКВ, предписывавший нам преодолеть Донец и удерживать город до подхода сил вермахта и СС. Только после этого можно было говорить о наступлении на Москву.

Донец мы форсировали без боя, и уже во вторую неделю ноября вели бои с русскими за Купянск. Операцией руководил генерал Гот, излюбленным приемом которого было пробивать танковыми силами бреши в обороне русских, через которые на противника устремлялись силы пехоты. Окруженные нами группировки противника уничтожались артиллерией. 19 или 20 ноября Купянск оказался в наших руках, нами было взято в плен 12 ООО русских солдат и офицеров.

Гот использовал в принципе ту же самую тактику, что и герр генерал в Бельгии и Франции. Сначала меня это удивляло, но потом я узнал, что генерал Гот был учеником Роммеля.

К 25 ноября мы все еще ожидали прибытия «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» и частей 5-й дивизии СС. Заметно похолодало, и спасения от трескучего мороза не было. ОКВ по-прежнему молчало, никаких распоряжений оттуда не поступало, что сильно раздражало наших офицеров. Впрочем, не только офицеров, но и рядовой состав. Мы ведь были боевой частью, а тогда вынуждены были сидеть без дела в снегу и на морозе и дожидаться прибытия дополнительных сил.

Нам сообщили, что части вермахта уже всего в 35 километрах от Москвы. В последнюю неделю ноября в Купянск прибыли части «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» и 5-й дивизии СС. Но нас отправили на отдых и пополнение техникой и личным составом, по-видимому, ОКВ и ОКХ не спешили перебрасывать нас к Москве. Поступил новый приказ — продвигаться на юг, к Ростову-на-Дону.

Канун Рождества 1941 года. Россия

Мы находились где-то в степях восточнее Горловки. Солдаты сняли брезент с грузовиков «Опель Блиц», пропитали их машинным маслом, потом подогрели, чтобы они оттаяли. В таком виде их можно было использовать в качестве временных палаток и спасаться от пронизывавшего ветра.

По приказу генерала Гота по всему периметру были прорыты траншеи. Долбить мерзлую землю было мукой, лопаты не выдерживали и ломались. На рытье траншей бросили всех до единого. По траншеям и палаткам делал обход капеллан, он поздравлял нас с наступающим Рождеством и по желанию бойцов зачитывал из Священного Писания.

Конечно, в палатках было все же теплее, чем в продуваемых ветром окопах, но меня тогда отчего-то тянуло именно в траншею. Я сидел вместе со своим взводом, мы пускали по кругу бутылочку шнапса. Разумеется, его было всего ничего, но мы были благодарны нашим офицерам, пожертвовавшим нам горячительного. Именно в то Рождество я тоже получил своего рода подарок. Из госпиталя вернулся Эрнст, причем самовольно, по его словам, он больше не мог там находиться и решил вернуться к нам.

Он приволок с собой целую охапку посылок и письма из дому. Впервые за несколько месяцев я получил письма от родных. Мы стали вспоминать, как отмечали Рождество в кругу семьи, делились разными забавными историями, перечисляли, что ели и пили тогда, какие подарки получали.

Кто-то из наших поблизости затянул вполголоса «Тихую ночь, святую ночь». Я сидел и раскладывал письма из дому по датам — хотелось прочесть их по порядку. Первое письмо было датировано октябрем! Когда я стал читать его, на душе у меня потеплело. Потом я распечатал следующее. И в этом письме, отправленном тоже в октябре, мать извещала меня о том, что мой старший брат погиб от руки партизан в Польше.

Глава 14. Разгром под Сальском

Я сразу рассказал о гибели брата сидевшим тут же Брюкнеру и Крендлу. Они промолчали. А что они могли сказать? Случай на войне отнюдь не беспрецедентный. Если кто-то получал подобное известие, что можно было сказать ему в утешение? Едва я произнес фразу об этом, как мои товарищи уставились в одну точку и не проронили ни слова. Все это произошло еще два месяца назад. Каково было узнать об этом моим родителям, сестрам и оставшимся братьям? Меня бесило, что новость эта добиралась до меня целых два месяца. И что добралась до меня не когда-нибудь, а именно в канун Рождества, в Сочельник. Я прекрасно понимал, что винить родителей не за что, но судьбе было угодно, чтобы я получил ее именно здесь и сейчас, будучи так далеко от дома.

Я понимал и другое. Не только в немецкие семьи шли похоронки, они шли и во французские, голландские, польские, бельгийские, британские, украинские, русские. Везде гибли солдаты. Какая же трагедия для родителей — вырастить ребенка, а потом отправить его неведомо куда на убой! Мне вспомнилось прощание на вокзале в Бранденбурге. Там было полным-полно родителей, пришедших проводить сыновей на фронт. Интересно, скольким из них уже пришли похоронки?

Вместе с письмами пришли и старые газеты. В них писали об отступлении генерала Роммеля в Северной Африке. Как такое могло произойти? Ведь герр генерал просто так не отступит! Как британцам удалось вынудить его к отходу? Вероятно, все дело было в танках типа «матильда». Мне приходилось видеть их в действии. Значит, именно из-за них. Герр генерал не смог остановить их. Наверняка британцы бросили против него столько, что и представить трудно.

Впрочем, как именно все происходило, я не знал. Откуда мне было знать?

В траншею спрыгнул Лихтель. Он приволок с собой большой термос горячего кофе. Лихтель шутил по поводу того, как мы встречаем Рождество. Он еще не знал, о чем мне написали в письме родные, но Брюкнер велел ему заткнуться. Но мне было уже все равно, замолчит Лихтель или же будет упражняться в остроумии. Я его не слушал. Лихтель продолжал шутить, но Брюкнер рыкнул на него и велел убираться подальше. Тут вмешался я, сказав, что пусть шутит, если ему хочется, меня это, во всяком случае, не задевает. Тогда мне действительно было не до настроя других. Солдаты запели песню о елочке. И тут мне стало совсем уж невмоготу.

На следующее утро все выглядело каким-то нереальным. Я понимал, что сегодня Рождество, но ничто не напоминало о нем, разве что самодельные разноцветные гирлянды, которыми были увешаны стволы орудий и башни танков. Кюндер собрал всех и объявил о том, что наступило Рождество. Мы это и без него знали. Еще он сказал, что меньше недели назад Гитлер взял на себя командование всеми сухопутными, воздушными и морскими силами рейха. Отныне ему подчинялись все — фюрер стал верховным главнокомандующим. Интересно, как по этому поводу выразился герр генерал?

Дитц вручил каждому бойцу взвода по печенью, испеченному его женой. Он тоже получил посылку из дому. Позже поговаривали, что господа офицеры были.очень недовольны, что он, офицер, скормил домашние дары солдатне, а не поделился ими со своими коллегами-офицерами. Видимо, наступали времена, когда люди способны были возненавидеть друг друга из-за кусочка печенья.

Мы с Брюкнером и Крендлом искренне жалели, что ничего не можем дать Дитцу взамен. Но, пошарив в мешках, каждый отыскал подарок: книжку стихов, пачку сигарет, лезвие для безопасной бритвы. Дитц был на седьмом небе! Будто мы ему весь мир преподнесли на тарелочке.

Когда мы возвращались в траншею, в каску Крендла вдруг ударил брошенный кем-то снежок. Оглянувшись, мы увидели, как из-за бронетранспортера выглядывает штандартенфюрер[20] Мюленкамп и еще несколько офицеров. Улыбаясь до ушей, они закидывали нас снежками. Нам представилась уникальная возможность быть с начальством на равных, и мы незамедлительно воспользовались ею. К нашей тройке тут же присоединились еще несколько бойцов, и рядом с танками разгорелось настоящее сражение.

Остаток дня Рождества прошел спокойно. Никаких нарядов на службу не было, разве что выставлялись посты боевого охранения. Хозяйственники притащили полевую кухню, картошку в мешках, сыр и битых молодых кур и стали готовить ужин. Каждому досталось по две картофелины, ломоть сыру и целая куриная тушка. Это был наш последний обильный ужин — последующие месяцы мы перебивались кое-как.

Новый 1942-й год. Новость из Берлина: Германия выигрывает войну с Россией.

Как так? Как такое могло произойти, если наши транспортные «Ю-52» только и снуют над нашими головами, отправляя раненых в тыл? Как мы можем выиграть войну, если фюрер, ныне верховный главнокомандующий, протрубил отбой наступлению и взятию Москвы? Как можно выиграть войну без сносного зимнего обмундирования? Каким образом заставить «Опель Блиц» разъезжать по обледенелым дорогам? По какой причине у нас нехватка провизии, горючего, боеприпасов? Почему мы не начали наступление до Рождества? И самый трудный вопрос: как мы можем выигрывать войну в России или вообще где угодно, если не кто-нибудь, а сам генерал Роммель отступает в Африке от англичан?

Поступило распоряжение надеть на колеса грузовиков «Опель Блиц» цепи противоскольжения. Очень нелегко надевать их голыми руками на морозе. Вскоре я заметил, что пальцы на левой руке Лёфлада посинели до черноты. Он отморозил их. Я тут же направил его в санитарную роту, но там ему ничем помочь не могли. Разве что выдали ему пару тонких нитяных перчаток, но пальцам его пришел конец. К тому времени нам выдали по дополнительной паре носков, мы надевали их на голову, прорезав отверстия для глаз. Выходили неплохие маски для лица, и неважного в них мы смахивали на египетские мумии. Руки мы предпочитали держать в карманах, вынимая их лишь в самом крайнем случае. У наших офицеров дела обстояли получше: они имели теплые шинели на толстой подкладке, толстые кожаные перчатки и утепленные сапоги.

Вечером 1 января 1942 года наша колонна стала наступать на Таганрог, город, расположенный северо-западнее Ростова-на-Дону.

Передвигаясь по замерзшей степи, мы не опасались, что русские в такую погоду отважатся атаковать нас.

Но западнее Воронежа оказалось, что мы заблуждались, — их целая механизированная колонна обстреляла нас прямо в степи. Их выкрашенные белой краской танки «Т-34» были практически неразличимы на степном снегу.

2-й взвод в полном составе — Крендл, Лёфлад, Лихтель, Брюкнер, Эрнст и я — тут же соскочил с грузовика и бросился в какую-то едва приметную ложбину укрыться.

Остальные наши бойцы заняли оборону где только можно. Генерал Штайнер развернул танки, и полугусеничные вездеходы на восток.

Серо-коричневые фигурки русских пехотинцев были хорошо заметны на белом снегу, и промахнуться было трудно. Иногда вдали, метрах в 250 от нас, мелькали грузовики противника.

— Ничего, если мы здесь разместимся? — с улыбкой спросил незнакомый мне гауптшарфюрер.

Он и еще несколько солдат решили установить здесь станковый пулемет МГ-38. Мне сразу стало легче на душе при виде этого мощного и надежного оружия.

— Милости прошу, — согласился я. Гауптшарфюрер окинул взором своих солдат, собиравших оружие, потом, отерев снег с лица, сказал:

— Черт, холодновато сегодня для боев. Надо бы нашему командованию договориться с русским, так, мол, и так, теперь воевать только весной и исключительно в светлое время суток, верно?

— Здорово, — прошептал мне Брюкнер. — Этот гауптшарфюрер точно спятил, а у него, между прочим, оружие в руках.

— Но он ведь с нами, — недоумевал Крендл. Брюкнер обреченно покачал головой, потом взглянул на

Лёфлада, пожал плечами и со вздохом произнес:

— Да поможет бог фюреру в этот день.

Мы дожидались, пока русские пехотинцы окажутся на расстоянии выстрела. И тут наши танки и бронетранспортеры открыли огонь. Вдруг кто-то бросил мне прямо в лицо пачку табаку. Рядом со мной в снегу лежал гауптшарфюрер. Справа от него — автоматчики. Я посмотрел на него, он в ответ улыбнулся.

— Сигаретку не желаешь? Тут вмешался Брюкнер.

— Прошу прощения, гауптшарфюрер, а может, у вас и винцо найдется? — не скрывая сарказма, спросил он.

Русские подходили ближе и ближе, а мы до сих пор и не выстрелили. Повернув голову влево, я увидел, как на меня в упор уставился Крендл.

— Ты бы лучше снял касочку да привязал ее к жопе, — посоветовал он. — Понимаешь, не хочется видеть, как русские расплескают твои мозги.

И они с Лихтелем расхохотались.

Тут автоматчики дали несколько коротких очередей. Передернув затвор автомата, гауптшарфюрер тоже открыл огонь. 2-й взвод стрелял из МР-40 и снайперской винтовки.

Я увидел, как несколько русских солдат, вырвавшись вперед, побежали прямо на нас, но тут же упали в снег, сраженные нашими пулями. Наиболее интенсивный огонь вели бойцы, которые залегли южнее, но мы оставались на прежних позициях на случай, если русским вздумается попытаться обойти нас с фланга. Пулеметчики палили из своих МГ-38 по группе русских, надвигавшейся с севера. Мы постреливали изредка, предпочитая не расходовать зря патроны.

— Жрать хочется, — объявил гауптштурмфюрер. — Может, у кого найдется что-нибудь пожевать? Хлеб или, может, баночка сардин?

На войне приходится слышать подобные шутки. Брюкнер полагал, что у тех, кто склонен к такого рода юмору, явно не все дома. От слов гауптштурмфюрера, вообще от его поведения, мне стало не по себе — уж очень неадекватно вел он себя в данной ситуации. Я подумал, что это следствие серьезной психической травмы. Такое тоже случается на войне. До сих пор мне с подобными вещами сталкиваться не приходилось, но впоследствии пришлось, и не раз.

В «Петриксе» раздался голос.

— Нужно подогнать к перекрестку дорог 38-е и прихватить фаустпатроны. Не знаю, сколько еще смогу удержаться без них.

Перекресток, о котором шла речь, располагался южнее. Я передал запрос расчету 38-х, доложил и своим. Наш 2-й взвод оказался бы куда полезнее не здесь, а там, на перекрестке. Гауптшарфюрер, откинувшись на стенку траншеи, заложил руки за голову.

— Вы идите, — сказал он. — А я останусь здесь, посплю немного.

Вот этого Брюкнер уже вынести не мог и стал тащить га-уптшарфюрера за рукав. Тот выхватил пистолет и навел его на Брюкнера. В конце концов мы решили позже вернуться и забрать его отсюда.

Наш взвод вместе с расчетом 38-х, перебежав через дорогу, направились к югу. Метрах в тридцати мы увидели бойцов СС с фаустпатронами и пулеметные расчеты, расположившиеся на западной стороне дороги. Они вели огонь по наседавшим на них русским. Русских было довольно много. Перескочив через дорогу, мы заняли позиции в придорожном кювете, прямо на льду и тоже открыли огонь по наступавшему неприятелю.

Русские «тридцатьчетверки» быстро перещелкали наши танки и бронетранспортеры. Они догорали на заснеженном поле, в небо вздымались густые черные клубы. Снаряды наших 8,8-сантиметровых — все равно что комариный укус для брони «Т-34», но вот при помощи 10,2-сантиметровых мы довольно эффективно выводили их из строя.

На перекресток перед нами волна за волной выкатывались русские. В тридцати метрах в нашем тылу расположился санитарный пункт, куда сволакивали раненых. Если русские возьмут этот перекресток, нашим раненым, считай, конец. Кроме того, в их руки попадут временные склады боеприпасов. Нас было человек 100 — все бойцы 3-го полка ваффен-СС, 3-го полка «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» и 5-го полка СС «Викинг». Мы отправили несколько человек в тыл за патронами для МГ-38 и фаустпатронами.

Натиск русских не ослабевал. Мы нацелили на север три станковых пулемета и еще три на юг. Этого вполне хватало, чтобы уложить любого из русских, кто попытается атаковать нас. Но русское командование понимало, что, окажись в его руках наши склады боеприпасов, и наша песенка спета. Оставшиеся наши пехотинцы сцепились с русскими дальше на поле.

Мы продолжали поливать огнем накатывавшегося на нас волнами неприятеля. Снег на восточной стороне дороги окрасился в красный цвет. Русские падали уже друг на друга, их оставшиеся в живых пехотинцы укрывались за грудами мертвых тел. Свистели мины, взрываясь вокруг нас, мы вели круговой огонь. Много наших за время этой схватки получили ранения, а кое-кто и погиб. Я уже вставлял в автомат последний из остававшихся у меня рожков, и в этот момент русские дали команду к отходу. Мы продолжали стрелять вслед отступавшим, чтобы отбить у них охоту возвращаться. Мало-помалу огонь прекратился. Вскоре к нам направились наши уцелевшие танки и бронетранспортеры. Наши потери были ужасающими. Это была пиррова победа. Обе стороны понесли такие потери, что еще немного, и мы перестреляли бы друг друга до единого человека. Солдаты из 1 -го полка «Лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» бродили среди русских раненых, добивая оставшихся в живых. У меня это тогда возмущения не вызывало—в конце концов, выжившие скоро снова встанут на ноги и будут сражаться против нас. Это не то, что убивать безоружных, как тогда в Бельгии.

Лихтель и Брюкнер молча смотрели на погибшего солдата СС, ничком лежавшего на снегу. Это был Эрнст. Тогда у Днепра он выжил, получив две пули в грудь, а сейчас вот одна-единственная оказалась для него роковой.

Наши бойцы стали рыть могилы и грузить раненых в кузова «Опель Блицей», Лёфлад поинтересовался, где наш гауптшарфюрер. Мы вернулись туда, где он оставался поспать. И он действительно заснул. Вечным сном. Пустив себе пулю в лоб из пистолета.

По прибытии в Таганрог мы соединились с другими частями СС и вермахта. Повсюду на юге России наши войска готовились к развертыванию. Таганрог был спокойным местом, там мы получали горячий обед, имели возможность как следует отмыться от грязи и вшей и даже побриться.

Выбывшего Эрнста я заменил Цайтлером. Во время схватки на дороге он получил осколок в руку и теперь держал ее на перевязи.

— Теперь я буду у вас заменять всех погибших? — спросил он.

Вопрос этот он задал с улыбкой на лице, но я понимал, что в его вопросе не было издевки. Однако Брюкнер был иного мнения. Недолго думая, он заехал кулачищем в физиономию Цайтлеру и сбил его с ног. В результате шутник недосчитался двух зубов. Правда, потом Брюкнер, поостыв, помог ему подняться, виновато отряхнул пыль с обмундирования и даже дал ему свой носовой платок утереть разбитый рот. Больше Цайтлер так не шутил.

2-й саперный взвод официально приписали к 5-му полку СС 14-го корпуса 1-й танковой армии группы армий «Юг». Таким образом, мы оказались под командованием генерала Гота. Кюндеру вручили нашивки гауптштурмфюрера. Мы уже думали, что теперь он нас просто сгноит. Оказалось, нет. Нас спасло то, что и Дитца повысили до оберштурмфюрера, и отныне он стал нашим непосредственным начальником, а Кюндер в новом звании терялся где-то в заоблачных высотах и к рядовому составу практически касания не имел.

Надо сказать, что с прибытием оберштурмфюрера Дитца атмосфера в нашем подразделении существенно улучшилась. Он позволил нам принимать пищу там, где обедал офицерский состав, правда, после того, как господа офицеры закончат трапезу. Дитц каким-то образом отмазывал нас от стояния в боевом охранении, и эти первые дни в Таганроге стали для нас чуть ли не отдыхом. И все благодаря стараниям оберштурмфюрера Дитца.

Тогда мы занимались восстановлением поврежденных в ходе боев проводных сетей связи. Нам был обеспечен доступ куда угодно, офицерам не терпелось обзавестись надежной связью, и поэтому они как могли старались угодить нам. Одни угощали нас вином, кофе, предлагали поесть, мы же старались обслужить их в первую очередь. Один штурмбаннфюрер пообещал нам сыр и шоколад, если мы вовремя справимся и наладим ему линию, мы же, к тому времени обнаглев, потребовали побольше этих деликатесов, мотивируя тем, что, дескать, на складах горы дефицита, и какой-нибудь складской служака в звании унтерштурмфюрера, которого мы тоже должны обеспечить связью, готов завалить нас всем, чем угодно. Ну, и штурмбаннфюреру ничего не оставалось, как сдаться — он сдержал обещание. Мы поделились добычей с Дитцем, он предложил выделить немного и Кюндеру. Скрепя сердце, мы согласились — в конце концов, и с ним надо было поддерживать хотя бы видимость добрых отношений. Но гауптштурмфюрер Кюндер, явившись к Дитцу, наорал на него, мол, тот поощряет всякого рода незаконные сделки и, недолго думая, заграбастал всю добычу себе. Наученные горьким опытом, мы больше не предпринимали попыток задобрить Кюндера.

Где-то в третью неделю января я узнал, что герр генерал перешел в контрнаступление в Северной Африке под Эль-Аджейлой. Приятно было слышать об его успехах, но вот только отчего он столько тянул с этой операцией.

Примерно тогда же 14-й корпус получил приказ о переброске на юго-восток к Азову, удерживаемому русскими. Для этого необходимо было сначала овладеть Сальском и закрепиться в нем — в городе располагался аэродром, необходимый нам для поддержки с воздуха силами люфтваффе. Без их поддержки взять Азов было бы проблематично.

2-й взвод разместился в кузове «Опель Блица», мы делились услышанным за время ремонта линий связи. Складывалось впечатление, что далеко не все офицеры СС были единого мнения о ходе кампании в России. Совещались они всего в нескольких метрах от нас, мы занимались прокладкой линий рядом и могли слышать мнение многих офицеров, считавших, что переходить в наступление в России в существующих условиях — дело бесперспективное. Судя по всему, ни один из офицеров не мог уразуметь тонкой задумки фюрера. Они считали, что куда разумнее дождаться весны и только тогда наступать. А наступать сейчас значит действовать на руку русским. Офицеры СС предостерегали, что не русские воюют на нашей территории, а мы на их, посему они лучше знают местные условия, ландшафт и так далее, и что им ничего не стоит обратить перечисленные преимущества себе на пользу. Большинство офицеров сходились на том, что, да, наступать надо, но не раньше весны, а Гитлер никогда на это не пойдет. Сходились они и в том, что времена, когда русские повально отступали, закончились, теперь Красная армия преподносит нагОГ сюрпризы в виде внезапных контрударов. Даже Дитц в разговоре с нами признал, что понять не может, что там думают в верхах, но мы-то на них повлиять не можем. Наш долг — выполнять распоряжения вышестоящего начальства.

Мы заметили сидевшего в глубине кузова Лёфлада. Его рука была забинтована. Пришлось ампутировать большой палец, безымянный и мизинец. Операция проходила без наркоза — его просто не было в наличии. Надо сказать, наш товарищ здорово изменился. Перед нами сидел другой человек. Озлобленный. Мы поинтересовались, почему он до сих пор на передовой. Оказалось, это дело рук Кюндера. Именно по его настоянию Лёфлада не отправили ни домой, ни в тыловые части. Мол, раз указательный палец цел, это никак не мешает нажимать на курок.

Русские тоже понимали важность для нас расположенного в Сальске аэродрома. Вот поэтому Красная армия, прочно окопавшись примерно в полукилометре от города, была полна решимости не допустить нас в этот город. Две предыдущие атаки вермахта были отбиты русскими, мы подозревали, что подобная участь ждет и ваффен-СС.

Хоть это было и трудно себе представить, однако... Когда-то это должно было случиться. Мы все помнили провал под Тамбовом и Котовском, но ведь тогда всем заправлял вермахт. А на Сальск были брошены 1, 5 и 3-й полки ваффен-СС при поддержке сил вермахта и, кроме того, танковые части СС. Планирование и руководство операцией также осуществлялось офицерами ваффен-СС. Так что победа была неминуема.

Жилой район располагался в километре от Сальска, именно в нем русские сосредоточили артиллерию и пехотные силы. Открыв огонь по нашей колонне, они бросили против нас бронетранспортеры и пехотинцев. Спрыгнув с грузовиков, мы контратаковали их и быстро оттеснили к жилому району. Наши 102-мм орудия подвергли интенсивному обстрелу пространство между пригородами Сальска и самим городом, не давая русским возможности отступить через этот участок местности. Овладевая одной улицей задругой, мы продвигались вперед.

102-см орудия располагались на дороге западнее пригородов, а наши танки наносили удар по западным районам Сальска. Пехота сосредоточилась в жилом районе, разделившись на группировки, готовясь перенести бой на улицы города. Услышав с запада звуки разрывов снарядов, мы сначала не могли понять, почему обстрел ведут наши 10,2-см орудия. Откуда шел артиллерийский огонь?

Все выдвинутые вперед саперные радиовзводы пытались связаться с батареями 10,2-см орудий, и, отыскивая нужную частоту, я слышал множество переговоров. Оказалось, русские выдвинули орудия к нам в тыл и дальше на запад. И оттуда нанесли нам удар.

По командирскому каналу прозвучал голос генерала Гота:

— Черт бы их побрал! Они вынудили нас перейти к обороне!

Русские действительно забросили наживку, и, надо сказать, мы попались на крючок. Советская артиллерия подавила наши 10,2-см орудия и часть 8,8-сантиметровых на западном участке дороги. Одновременно они ввели в бой пехоту и бронетранспортеры, которые атаковали нас с восточных окраин Сальска, а также с юга. Они позволили нам углубиться лишь для того, чтобы нанести нам контрудар, выбрав для этого самый подходящий момент. Русская артиллерия обстреливала городские кварталы и примыкавшие к ним поля. Обстрел полей севернее лишал нас возможности соединиться с нашими танками и бронетранспортерами. Короче говоря, русские отрезали нас от своих по всем направлениям.

В городской квартал вошли русские пехотинцы и чуть не в упор стали обстреливать нас. Мой взвод с трудом пробился к подразделению Дитца, где к нам присоединилось еще около 40 солдат СС. Дитц обрадовался нашему прибытию, но он с головой ушел в работу, совещаясь с группой младших командиров над расстеленной прямо на снегу карте. На карте довольно точно были нанесены городские районы.

— Надо выводить орудия на западную дорогу, — заключил Дитц.

Его подчиненные были того же мнения, Дитц стал искать добровольцев. Брюкнер заверил его, что 2-й взвод готов попытаться. Не будь он таким здоровяком, он непременно получил бы от меня по шее.

Примерно 30 человек наших стали продвигаться на запад. Русская артиллерия по-прежнему держала подогнем жилой квартал и поля севернее него. Прикрываясь*3а домами, мы стали полями пробираться к дороге, но в этот момент перед нами замелькали фонтанчики земли — откуда-то ударил станковый пулемет противника. Бросившись в снег, мы буквально сантиметр за сантиметром стали ползти. Снег вокруг почернел от вывороченной взрывами земли. Я увидел, как взметнувшейся вверх глыбиной мерзлой земли отшибло голову одному из солдат СС.

Русские занимали выгодную позицию на возвышенности, а мы находились в пределах досягаемости их винтовок и автоматов. Из трех десятков нашей группы оставалось не более 15 человек. Обрушивавшиеся на наши головы мины и гранаты, а также интенсивный автоматный и пулеметный огонь не давали возможности продвинуться ни на метр. Обершарфюрер отдал приказ отходить в жилой квартал, и мы кое-как стали отползать назад к уже охваченным огнем домам.

Едва не спотыкаясь об тела погибших русских и своих, мы следовали на звук свистка Дитца. Ему вместе с 60 бойцами удалось укрыться между жилым кварталом и полями, примыкавшими к Сальску. Увидев нас и поняв, что мы вынуждены были отойти, Дитц не стал отчитывать нас, он понимал, что шансы на успех были ничтожны.

— Мы должны пробиться в город, — сказал он. Русские пехотинцы вошли в жилой массив с юга, и на

какое-то время ваффен-СС сумели задержать их. Из окон домов Сальска раздавался пулеметный и автоматный огонь, и нашим танкистам пришлось очень нелегко, когда они пытались пробиться в северном направлении.

У стены находился и унтерштурмфюрер Герпель. Его подразделение должно было занять позиции, образовавшиеся после атаки Дитца.

— Нужно вывести позади себя артиллерию, — утверждал Герпель.

Дитц предпочел не вступать в дискуссию, однако все мы заметили, что наши офицеры пребывают в растерянности. Тем более что огонь противника с южного направления усиливался.

Дитц сумел разгадать замысел русских. Попытка взять штурмом Сальск была чистейшим самоубийством. Оберштурмфюрер стал изучать в бинокль участок западной дороги, но тут прибыл вестовой из 3-й дивизии ваффен-СС.

— Русские прорвались! — едва успев отдышаться, объявил он.

Еще несколько минут, и жилой квартал будет в руках противника. Тогда нечего и думать ни о каком штурме города.

— Бросить все силы на подавление артиллерийских орудий на западной дороге! — распорядился Дитц. В этот момент здание напротив нас потряс взрыв. Когда дым рассеялся, Цайтлер, Лихтель и Лёфлад быстро разобрали обломки и вытащили из-под них Брюкнера. Мы с Крендлом перевернули его на спину. Брюкнер был жив, вроде даже не был ранен, во всяком случае, крови мы не заметили. Но он жаловался на сильнейшую боль в правой ноге. Мы с Крендлом, подхватив его, пытались поставить его на ноги, взяв его руки на плечи. Дитц отдал последний приказ, и мы стали отходить по полям между западной дорогой и жилым районом.

Русская пехота показалась из-за жилых домов позади нас, и наши вынуждены были контратаковать их, ведя огонь вкруговую. Вокруг под пулями падали солдаты СС, те, кто уцелел, в панике разбегались, оставляя раненых на произвол судьбы. Мы пытались прорваться вверх по склону возвышенности к палившим вслепую орудиям. В нас полетели гранаты. Мы уже научились вовремя схватить вражескую гранату и отшвырнуть ее назад. Выбравшись на дорогу, мы с явным облегчением поняли, что русские не удосужились позаботиться об обороне своих пушек. Подавив сопротивление неприятеля, мы сумели ввести в бой оставшееся 10,2-см орудие и его огнем заставить отойти прорвавшихся из жилого массива русских пехотинцев.

Гот передал по радио приказ всем имеющимся силам сосредоточиться в 2 километрах северо-западнее Сальска. Уцелевшие бойцы нашей штурмовой группы и 14-го корпуса стали оттаскивать раненых на северо-запад. Кто-то из наших потерял в бою оружие, кто-то каску, некоторые сбросили шинели или снаряжение — без них было легче бежать. В общем, вид у нас был такой, словно нам крепко поддали.

Когда до места сбора оставалось километра полтора, за нами пришли грузовики «Опель Блиц». Добравшись до места сбора, мы в изнеможении опустились на землю. Осмотревшись, я заметил вокруг раненых и умиравших. Выяснилось, что у Брюкнера разорвана мышца, так что оказать ему существенную помощь в полевых условиях не представлялось возможным. Тут и там дымились наши полугусеничные вездеходы, вернее, то, что от них осталось, — машины были изрешечены пулями и осколками, у многих был пробит радиатор, поврежден двигатель, сорваны гусеницы. Ни одного танка я не заметил, возможно, все они были уничтожены. Солдаты санитарной роты делали все возможное, однако потери были столь высоки, что медикаментов на всех не хватило.

Прибывший Дитц сообщил, что сюда направляются дополнительно грузовики забрать всех и отправить в Таганрог. Кто-то спросил его о потерях у Сальска и Азова. Пока еще не подсчитаны, таков был ответ. Всего в штурме Сальска было задействовано около 2880 солдат СС, 1200 солдат вермахта, 100 человек артиллеристов, 168 танкистов, 80 человек на бронетранспортерах и 500 человек резервной роты.

Из боя вернулись 7 из 18 танков типа «тигр III», 11 из 24 танков типа «тигр IV», 3 из 16 полугусеничных бронетранспортеров и ни одно артиллерийское орудие. После неудавшегося штурма Сальска из 4850 бойцов в живых осталось примерно 2725.

Когда мы вернулись в Таганрог, все кругом молчали. Да и что было говорить. Перед началом штурма едва ли кто сомневался в его успехе. А оказалось, что нас ожидало первое поражение. Как это могло произойти? Русские хладнокровно и расчетливо разгромили ваффен-СС.

Как такое могло произойти?!

5-я дивизия СС оказалась под Таганрогом в весьма непростом положении. Необходимо было произвести ряд замен, и снова подразделение принялись кроить вкривь и вкось. Нас перебрасывали и перебрасывали. Мы поверить не могли, что командование не предусмотрело нанесение контрудара по Сальску. Мы рвались назад, мы жаждали реванша, мы не могли примириться с таким позорным разгромом. Нам казалось тогда, что все еще можно изменить.

Уж и не помню, с чего начался разговор о том, что мы будем делать, когда война закончится. Брюкнер сказал, что он вернется к себе в Баварию и будет строить дома вместе со своим дядей. Надо сказать, работа на строительстве превратила его в настоящего атлета — оно и понятно, потаскай столько камней да кирпичей!

Лихтель окончил два курса училища ветеринаров и собирался продолжить образование. Лихтель постоянно читал книги по анатомии собак и кошек. Его знания едва ли не обеспечили ему место в ветеринарном подразделении кавалерийских частей вермахта. Он в свободное время отправлялся на конюшни СС присмотреть за лошадьми, подкормить их.

Цайтлер работал сапожником, они с отцом имели мастерскую. Он рассказывал, что отец обещал передать дело ему, после того как уйдет на отдых. В Мюнхене у него была невеста, тоже дочь сапожника, так что Цайтлер мечтал о слиянии двух мастерских.

Крендл работал на сельскохозяйственной ферме, где выращивались овощи на продажу. Там он и освоил вождение грузовика, но тут началась война, и его умения потребовались фронту.

А я? Какая у меня была гражданская специальность? По сути, никакой. Разве что я время от времени помогал отцу ремонтировать часы, да еще кое-что смыслил в радиотехнике, что позволяло мне налаживать забарахливший приемнику соседей.

Лёфлад не пожелал распространяться на тему того, чем он занимался на гражданке. Мы попросили рассказать, дескать, как же так, мы ведь рассказали, кто кем был. Наконец он, помолчав, многозначительно провел пальцами по толстенной повязке на левой руке и выдал нам, что, дескать, играл третью скрипку в Бременском симфоническом оркестре. Мол, играл, да отыграл свое. Мы только рты разинули.

— Да, но ты ведь можешь сочинять музыку! — сказал я.

— Ты можешь дирижировать! — воскликнул Лихтель.

— Можно пойти учителем музыки, — посоветовал Цайтлер.

— Можно стать музыкальным критиком, — решил внести свою лепту и Крендл.

Но все перечисленные варианты явно были не по душе нашему Лёфладу. Ему, человеку с музыкальными способностями, наши костоправы отхватили самые нужные пальцы. И все из-за этих окаянных морозов.

Вот такие люди и собрались во 2-м саперном взводе 5-й дивизии СС. Строитель, ветеринар, сапожник, курьер, скрипач и сын часовщика.

Оберштурмфюрер Дитц объявил нам, что 14-му корпусу СС 1-й танковой армии группы армий «Юг» предстоит участие в боях за нефтеносные районы Кавказа. 5-ю дивизию СС здорово перекромсали, и наш корпус остался под командованием генерала Гота. Дитц отправлялся с нами, но — увы! — и Кюндер тоже.

По мнению генерала Гота, лишить русских нефтеносных районов означало нанести им смертельный удар. Но упомянутые районы сильно обороняются, и нам предстояло настраиваться на ожесточенные бои.

Вскоре в лагере стали циркулировать слухи о том, что еще месяц назад Америка объявила нам войну. Оберштурмфюрер Дитц пояснил, мол, не Америка нам, а мы Америке. По словам Дитца, американское военное командование отдало приказ топить все наши суда в открытом море. Американцы стали топить наши не только военные, но и торговые суда. Это и обусловило решение германского правительства объявить Америке войну. Америка все равно нарушала объявленный ею принцип невмешательства и открыто помогала Англии.

Эта новость вместе с крахом планов овладения Сальском вызвала тихую панику. Все спрашивали друг друга: «Что же будет теперь?», «Где и когда высадятся американцы?» Но Дитц посоветовал нам больше думать о том, как быть с русскими. Потому что на данный момент именно они — наш главный и самый сильный противник.

Америка и американцы представлялись нам чем-то экзотическим, малоизвестным. Ветераны Первой мировой рассказывали о них, о том, как они сражались во Франции под Верденом. Но из этих историй следовало, что особенно бояться их оснований нет. Мы никак не могли уяснить, отчего Америке не терпелось вступить в войну с нами. Тем более что до сих пор эта страна к числу сильных в военном отношении держав не принадлежала и, кроме того, уже вела войну с Японией. А воевать на два фронта очень и очень непросто.

Все, за исключением Крендла, рассуждали на эту тему. Тот молчал, время от времени сокрушенно качая головой.

— И во что мы только ввязались! — наконец произнес он.

Мы, разумеется, понимали, о чем он. Но никто не отважился высказаться о наболевшем в открытую. О том, что мы ввязались — ни много ни мало — в мировую войну.

Генерал Гот собрал всех радистов у себя на командном пункте. Между нами распределили обязанности, я должен был передавать его распоряжения экипажам полугусеничных вездеходов. Никому из нас не полагалось радиоприцепа, и я был рад этому — пророчества Крендла сбывались. Только сейчас я осознал, что был заключенной в металлический ящик мишенью для врага. Теперь радиоприцеп показался мне гробом.

Гот распорядился придать моему взводу еще троих стрелков — Буркхарда Алума, Дагмара Бизеля и Ойгена Штотца. Все они имели звание рядовых, прибыли из Таганрога из батальона пополнения. Люди были необстрелянными. Я был страшно недоволен их приходом во взвод — приходилось отвечать еще и за них. Сначала они раздражали меня своими инфантильными манерами, новенькой формой и гладенькими, без единой царапины касками. И идиотски-нервозным выражением лица.

Естественно, я ничего подобного открыто им не высказал, а представил остальным бойцам. И устыдился, когда мои ребята тут же восприняли их как своих.

Алум был сыном какой-то важной шишки — то ли министра, то ли еще кого-то и произвел на меня впечатление набожного. Людям набожным не место в частях СС. Впрочем, может, Бог охранит его, а заодно и нас, мелькнула у меня не совсем праведная мыслишка.

Бизель оказался в армии в соответствии с семейной традицией. Он весь из себя «брутальный», ему не терпелось поскорее начать палить в русских. Я не знал, из какой он семьи, мне было известно только, что кто-то из его родственников тоже служил в СС.

Ойген Штольц явно не тянул на служащего СС. Как и на военного человека вообще. Это был довольно нескладный молодой человек, страшно боявшийся того, что судьба занесла его в Россию. С чувством юмора у него было явно туговато, это было заметно, однако он смеялся, если кто-нибудь отпускал шуточку, но не потому, что уловил сЭль, а лишь за компанию. По-видимому, ему страшно хотелось обрести в ком-нибудь из сослуживцев нечто вроде старшего брата.

Мне предстояло натаскать новоприбывших по части умения выживать. Общеизвестно, что люди необстрелянные таким умением не обладают. Негде им было осваивать науку выживания на войне. Да и желающих научить их, как правило, не находилось. Как и сойтись с ними поближе. Лучше уж держаться подальше от таких — убьют такого, так ты, по крайней мере, долго скорбеть по нем не будешь. Я лично решил для себя, что после Таганрога никаких больше фронтовых друзей.

Я привык видеть знакомые лица в очереди к полевой кухне. Но после Сальска число их заметно поубавилось.

Соответственно, укоротилась и очередь. И тут нате пожалуйста — опять новые лица, новые фамилии, снова черт знает сколько торчать в очереди за жратвой. Не нравилось мне все это. Не по нутру было, хоть умри. Я вовсе не горел желанием сдружиться решительно со всеми из 5-й дивизии СС 14-го корпуса, но на каждой утренней поверке мне в уши поневоле лезли их фамилии. Только успел к ним привыкнуть, как пришлось отвыкать — вдруг из уст Дитца зазвучали новые. И это меня бесило.

Я поклялся, что эта троица завершит список моих друзей. Все, точка. Не могу сказать, что мне такой расклад нравился, но я вынужден был пойти на это. Я просто обучу этих пришельцев тому немногому, что сам успел освоить. Ни больше ни меньше. И вот я сижу со взводом, присутствую, так сказать, при обряде инициации.

— От Кагера советую вам держаться подальше, — предупредил их Крендл. — Совершенно жуткий тип.

— И рядом с Брюкнером спать не ложитесь — пердит, как конь, — сообщил Лихтель.

После этого новички засыпали меня вопросами, на которые мне никак не хотелось отвечать. «Как выглядит бой?», «Вам уже приходилось убивать русских?», «Вы уже потеряли кого-нибудь из своих друзей?»

Я не понимал, что значит прибыть в подразделение в качестве нового пополнения. Война представляется чем-то привлекательным, как доступная женщина, с которой тебе не терпится переспать, а когда переспишь, тут же понимаешь, что она просто шлюха. Им эти вопросы казались совершенно обыденными, невинными. Нам — шокирующими. Никто из наших отвечать не желал, поэтому воцарилось неловкое молчание, пока не пришел приказ построиться.

Мы с Брюкнером и Крендлом решили поделить взвод на двойки. Русский фронт стал настолько опасен, что я предпочел, чтобы мы действовали по двое, — по крайней мере, открывалась возможность для взаимного контроля. Так как нас было 9 человек, я решил присоединиться к двойке, по моему мнению, наиболее подходившей мне. И 2-й взвод был поделен следующим образом:

Брюкнер — Алум

Лихтель — Бизель

Цайтлер — Штотц

Крендл — Лёфлад

Хоть мы теперь были поделены на двойки, но все же действовали всем взводом. В бой мы шли все вместе, вдевятером, но каждый нес ответственность за своего напарника, обязан был всячески помогать ему, выручать, если необходимо.

Когда колонны грязных и продрогших солдат СС входили в Таганрог, мы грузились на «Опель Блиц». И тут кто-то позвал меня:

— Кагер!

Оглянувшись, я никого не увидел. Крик повторился, и тут я увидел, как кто-то из бойцов машет мне рукой. Когда он снял каску, я узнал Рольфа Хайзера. Времени переброситься словом не было, но я был страшно рад видеть его живым и здоровым.

Колонна избегала следовать по дорогам вокруг Сальска, мы проехали, наверное, с полчаса, как вдруг Лихтель потряс своей фляжкой. Оказывается, вода в ней замерзла. Мы видели, как он извлек из ранца хлеб и положил его на дно кузова. После этого попытался штыком расковырять окаменевшую массу. Отколупнув кусочек, он положил его в рот и стал жевать. Новички — Алум, Бизель и Штотц — стали перешептываться, глядя на него.

— Где больше двух — там говорят вслух! — рявкнул Брюкнер. — В нашем взводе секретов нет!

Я чувствовал, что он всерьез задет поведением вновь прибывших.

Алум и его товарищи тоже стали доставать паек из ранцев, и мы увидели массу того, что обычно выдают солдатам пополнения. Яблоки, сыр, колбасу и даже сидр.

— Мы хотим с вами поделиться, — объявил Алум.

Нам всем вдруг стало жутко стыдно за резкость Брюкнера. Хоть мы и набросились на предложенную еду, поскольку были голодные как волки, чувство вины перед новичками не проходило. А Лёфлад, тот вообще не прикоснулся к еде. Сидел, тупо уставившись перед собой на дорогу.

— Где же вам пришлось побывать? — поинтересовался Бизель.

Снова эти вопросы. Видимо, Бизель считал, что угощение все же давало ему право расспросить нас.

— Мы с Кагером были в Бельгии, Франции, — ответил Крендл. — Потом мы участвовали в боях под Ковелем, Луцком, Ровно, Новоградом, на Днепре и в Кременчуге.

— А где было тяжелее всего, — спросил другой вновь прибывший.

— Где мы спасали летчика? — спросил Брюкнер. — Севернее Днепра, но где точно это было, черт возьми?

— Так вы спасли летчика? — удивился Бизель.

Нам всем вдруг страшно польстило такое внимание к нашим подвигам.

— А как бывает, когда начинается стрельба? — хотел знать Алум.

Мы начали было делиться впечатлениями, но тут вмешался Лёфлад.

— Вот так бывает! — заорал он, выставив вперед искалеченную руку. Все сразу поняли. Лёфлад обвел нас полным ненависти взглядом.

— Ну что, собачьи дети, еще хотите чего-нибудь узнать? — раздраженно спросил он.

И вновь уставился на убегавшую назад дорогу. И снова воцарилось неловкое молчание.

Так, не говоря ни слова, мы просидели, наверное, с час. Послышались залпы русской артиллерии, и наши грузовики один за другим остановились. Схватив оружие и радиоаппаратуру, мы выскочили из кузова. Пока мы бежали к кювету укрыться, раздался торжествующий крик Лёфлада:

— Сейчас узнаете, как это бывает!

Под свист осколков снарядов мы стали отползать к лесу. Интенсивность артогня увеличивалась. На наше счастье, снаряды ложились далеко от нас.

— Это просто огонь на изнурение противника! — крикнул Брюкнер. Я был того же мнения. Иногда русские открывали беспорядочный, неприцельный огонь по нам, по-видимому, с одной целью, попугать нас, и чаще всего это им удавалось.

— На изнурение или нет, — подал голос Лихтель, — а их наблюдатели наверняка следят за дорогой.

Спорить с этим было трудно. Иначе как тогда русские обнаружили нашу колонну?

— Откуда стреляют? — спросил Алум.

Он был единственным из новичков, кто не перепугался.

— Кто его знает, — ответил Крендл. — Можно, конечно, сходить в разведку.

Из моего «Петрикса» слышался только треск. Другие наши подразделения укрылись в лесу где-то позади нас, но связи с ними не было. Завяжись перестрелка, мы бы не знали, кто и откуда бьет — наши или же русские. Вполне могло случиться, что мы стреляли бы по своим.

— Они нас засекли! — доложил Лёфлад.

И был прав — русская артиллерия перенесла огонь на дорогу. Сразу же заполыхали два «Опель Блица». Потом вдруг стрельба стихла, был слышен лишь треск догоравших автомобилей.

— Вроде кончилось. Или нет? — спросил кто-то.

— Наверное, перебрасывают орудия, — предположил другой.

— Незачем им перебрасывать их, они спокойно достанут нас и со старых позиций, — возразил я.

Из леса послышались крики, кричали по-немецки.

— Группа один! Рассчитайсь!

Потом уже другой голос осведомился, сколько нас и сколько потерь.

Потом из лощины послышался страшный грохот. Мне показалось, что сам лес взорвался — над нашими головами прошуршали снесенные кроны деревьев. Дрогнула земля, и мы едва не ослепли от вспышек взрывов. Грохот был настолько силен, что какое-то время я, кроме звона в ушах, не слышал ничего. Я видел, как Брюкнер шевелит губами, но расслышать его не мог и пытался понять по губам, что он хочет сказать.

— Куда нам теперь идти? — вот что хотел он знать.

Куда? Никуда. Лесная земля тряслась от разрывов снарядов, в обломанные стволы деревьев вонзалась раскаленная шрапнель. Земля была перепахана, словно тысяча демонов враз задумала заживо похоронить нас. Вокруг плясали щепки. И вот посреди этого ада откуда ни возьмись появился олень. Он брел с поникшей головой, каждый раз вздрагивая от очередного взрыва.

Грохот унялся, \л олень исчез в дыму. Снова раздались голоса, личный состав пересчитывался. На этот раз ответов было меньше. Но из 2-го взвода уцелели все. Хотя слух ко мне все еще не вернулся, я каким-то образом почувствовал отдаленный взрыв в лощине. И снова лес превратился в ад, снова на нас обрушился град щепок вперемежку с комьями земли. Штотц упал навзничь и конвульсивно дергался, словно эпилептик.

Кто-то, тронув меня за локоть, ткнул пальцем в гущу деревьев. Прямо к нам бежали двое наших бойцов в охваченной огнем форме. Я порадовался, что не слышу их криков. Лес пропах пороховой гарью. Едкий дым раздирал легкие, и мне больше всего хотелось бежать отсюда. Бежать? Но куда? В какую сторону? Вокруг валились деревья, вскоре лес превратился в просеку. Наших грузовиков не было видно — их будто ветром сдуло канонадой. Наш солдат, в чем мать родила, в одних только сапогах сломя голову мчался по лесу с зажатой в руке винтовкой. Я по-прежнему ничего не слышал, но чувствовал, что обстрел прекратился, — земля больше не содрогалась, и на голову не летели щепки и земля.

Повернув налево, мы увидели русских пехотинцев, идущих в атаку после артподготовки. Они укрылись за остовами наших сгоревших грузовиков; я указал, где они, и решил пальнуть по ним из автомата. Я чувствовал, как оружие трясется в руках, но звука выстрелов не слышал. Метрах в 15 впереди я заметил группу солдат СС, которые вели перестрелку с русскими. Русские, в своих зеленых касках, на миг высунувшись из-за дымящихся грузовиков, давали короткую очередь и вновь исчезали. Брюкнер, Алум и Цайтлер швырнули несколько гранат, мы же продолжали обстреливать противника из автоматов.

Слух мало-помалу возвращался — стрельбу я воспринимал как звук рассыпанных и катившихся по полу горошин. Вскоре я уже разбирал свист пуль и разрывы гранат, громкие крики по-русски и по-немецки. Советы, казалось, оккупировали весь этот злополучный лес.

Я отдал приказ отходить в глубь лесного массива. Мы неслись сломя голову, спотыкаясь о поваленные деревья. Тут мы увидели сидевшего на земле тяжелораненого солдата СС. Правого глаза у него не было, ему снесло полчерепа, и мы имели возможность лицезреть обнаженный мозг.

— Я где-то посеял фонарь, — произнес он. — Вы его не видели?

Лёфлад молча протянул ему свой. Тот, взяв фонарь, не-сколько раз щелкнул выключателем и был страшно доволен.

— Я-то думал, что уже не найду его.

Цайтлер и Бизель попытались поставить его на ноги, но едва он поднялся, как мы увидели огромную зияющую рану на животе и вывалившиеся наружу кишки. Пришлось снова его уложить. Мы все перемазались в его крови. Считаные минуты спустя солдат изошел кровью и скончался.

В лощине позади снова грохнуло.

— Черт! — выкрикнул кто-то.

И снова лес сотрясли взрывы снарядов. На сей раз русские решили угостить нас еще и зажигательными ракетами. Они были заполнены горючей смесью, и не успели мы оглянуться, как все вокруг пылало.

Из «Петрикса» по-прежнему доносился лишь слабое потрескивание.

Едва обстрел завершился, как мы вынуждены были вжаться в землю — русские открыли пулеметный огонь. Мы дали несколько очередей в ответ.

— Все, нет больше патронов! — крикнул кто-то из наших.

И тут же я понял, что и у меня кончились патроны. Брюкнер первым сообразил насадить штык на винтовку. Укрывшись за толстыми стволами поваленных деревьев, мы решили переждать огонь. Русские палили беспрерывно, но пули свистели поверх наших голов. Огонь затих, и* нам крикнули, чтобы мы сдавались. И я тогда подумал, что самое разумное — сдаться. И я уже готов был поднять руки вверх, если бы не Лёфлад. Взглянув на меня, он все понял и отчаянно замотал головой.

Тут раздались два или три глухих разрыва. Я не сразу сообразил, что русские стали забрасывать нас гранатами. Мы не могли определить, где враг, поэтому ничего не оставалось, как, прижавшись к земле, ждать конца. Цайтлер, лежа на спине, нервно молотил ладонями по земле. Тут я заметил несколько свежих, еще дымившихся ран у него на груди. Приподняв сведенные судорогой бедра, он издал предсмертный хрип, потом с шумом выдохнул. Все.

Забухали сапогами русские — они подумали, что своими гранатами прикончили нас всех. Брюкнер, выждав момент, внезапно вынырнул из-за поваленного ствола и всадил штык в грудь русскому. Я тоже поднялся, сделав нырок, попытался отскочить в сторону, но красноармеец изо всех сил ударил меня по руке. В первое мгновение мне показалось, что рука сломана. Неподалеку бойцы моего взвода схватились в рукопашной схватке с русскими, действуя касками и прикладами автоматов и винтовок. Брюкнер, весь в крови, направо и налево раздавал удары штыком.

Крендл приподнял меня, и все уставились на мою повисшую плетью правую руку. Ощущение было таким, будто в плече у тебя обломок камня.

— Перелом, — сообщил я.

— Не похоже, — ответил Лихтель, — мне кажется, вывих.

— Вообрази, Кагер, ты сейчас собака, а наш Пауль — ветеринар. Так что придется тебе поверить его диагнозу, — попытался пошутить Крендл.

Не помню, развеселила нас его шутка, кажется, все-таки она возымела эффект.

Я, не в силах шевельнуть рукой, побрел в лес, остальные за мной. Дойдя до прогалины, мы наткнулись еще на нескольких тяжелораненых солдат СС. Судя по всему, лесной ужас приближался к финалу. Противник почти прекратил пулеметный огонь, утих и артобстрел. Лихтель хотел было осмотреть мою пострадавшую руку, но я велел ему заняться другими ранеными. Поскольку ни санитаров, ни тем более военврачей поблизости не было, оставалось довольствоваться его квалификацией скотского доктора.

Боль становилась нестерпимой, я улегся на левый бок, а остальные, кто не был ранен, стали в боевое охранение по всему периметру полянки. Пожевывая жвачку, Крендл склонился ко мне:

— Ну, как? Больно?

Разумеется, мне было больно. Так я ему и заявил.

— Да, судя по всему, на самом деле больно, — ответил мой приятель.

Подошел Лихтель и стал ощупывать плечо.

— Никакого перелома нет, — заверил меня наш ветеринар. — Просто сильный вывих. Можно попытаться вправить его, но — предупреждаю — это жутко больно.

Я больше не мог пребывать в таком состоянии. И велел ему попытаться. Лихтель обеспокоенно взглянул на меня и подозвал Брюкнера, Крендла и Лёфлада. Я продолжал лежать на левом боку. Лёфлад стиснул мне ноги, чтобы я не брыкался. Крендл ухватил меня за голову в каске, да так, что я уже подумал, что он собрался свернуть мне шею. И тут Лихтель ловко ухватил меня за предплечье, ему помогал Брюкнер — требовалась грубая физическая сила. Что уж они там со мной делали, не могу сказать — отключился от болевого шока.

Придя в себя, я увидел на поляне целую толпу военврачей. Мой взвод получил приказ садиться на грузовик и возвращаться в Таганрог. Но бойцы без меня ехать отказывались. Военврачи разъяснили мне, что меня отправляют в полевой госпиталь, но я наотрез отказался. Поднявшись, я повел взвод через лес к дороге. Мы намеренно выбрали такой путь, чтобы отыскать тело Цайтлера. И отыскали. И вот теперь мы стояли и молча смотрели на погибшего товарища. Рот его был полуоткрыт, и я увидел, что у него не хватает двух зубов. Тех самых, которые выбил ему в Таганроге наш здоровяк Брюкнер. У меня сжалось сердце.

— А этот еще жив, — сообщил Алум.

Мы увидели лежащего на земле русского с рваной раной в предплечье и довольно глубокой раной в области живота. Никто из нас не знал, как быть с ним. Еще полчаса назад подобной проблемы возникнуть не могло. Но сейчас, когда бой завершился, мы не могли просто так прикончить его — все-таки нечестно.

— Они убили Цайтлера, — многозначительно произнес Брюкнер.

— А мы уложили вон сколько их, — ответил Лёфлад. Брюкнер, резко повернув голову, уставился в сторону.

— Проследите, чтобы никого поблизости не было. И предупредите, если кто-нибудь появится, — попросил нас Лихтель.

Сначала мы не поняли, что он замышляет. Пожевав губами, будто раздумывая о чем-то, Лихтель обвел глазами деревья. Никого. Быстро став на колени, он извлек из ранца индивидуальный пакет. Стащив с русского шинель и гимнастерку, он снегом протер рану сначала на плече, потом на животе. Рана на животе кровоточила. Достав хирургическую иглу, он вставил кетгут и, приложив палец губам, дал раненому русскому понять, чтобы тот не вопил. После этого стал ловко, совсем по-врачебному заштопывать рану. Покончив с этим, наложил повязку, снова помог русскому надеть гимнастерку и шинель и жестами объяснил ему, чтобы до нашего ухода он не вставал.

Мы уже успели отойти метров на 10—15, как Брюкнер вновь стал брюзжать.

— Ты спас жизнь врагу.

Лихтель предпочел промолчать.

На дороге мы собрали с тел погибших боеприпасы, потом пешком направились в сторону Таганрога. Тут как раз прибыли грузовики и полугусеничные вездеходы забрать нас. Уже во второй раз русские вынудили нас отступить.

Оказалось, все это время танки и большая часть техники Гота спокойно стояли в городе. Генерал решил воспользоваться окольными лесными дорогами. В результате из 200 отправленных бойцов вернулись лишь 90 человек. Остальные остались лежать в лесу. У меня тогда создалось впечатление, что танки для Гота были куда важнее людей.

Глава 15. Контрнаступление под Поповкой

К февралю нашу колонну в полном составе перебросили в Ростов-на-Дону для ремонта техники и пополнения личным составом. ОКВ сменило стратегические приоритеты, и главной задачей вермахта теперь стало овладение Азовом, Сальском, а также нефтеносными районами Кавказа. 5-я дивизия СС, вновь под командованием обергруппенфюрера Феликса Штайнера, развертывалась для нанесения удара по Мариновке.

Наше поражение под Сальском, а также злополучный обстрел, под который мы угодили в лесу, поставили Кюндера в весьма невыгодное положение, значительно понизив его авторитет как командира, причем даже в глазах Дитца, а потом их рядового состава. Все без исключения батальоны по причине высоких потерь нуждались в пополнении. К середине февраля в Ростов-на-Дону стали прибывать танки «тигр» новой модификации. И с каждым днем рождались все новые и новые слухи: фон Манштейн прибыл сменить Гота, возобновилось сражение за Москву, 3-я дивизия ваффен-СС совершила прорыв в районе Ивановки. Мы понятия не имели, что из этого правда, а что домыслы. Впрочем, это роли не играло, поскольку нам все казалось красиво поданной ложью.

Каждое утро на построении нас убеждали, что мы выигрываем войну. Каждый полдень на ростовскую базу прибывали потрепанные в боях танки, полуобгоревшие грузовики и раненые. Надо было видеть их лица! Они возвращались из Батайска, Александрова, Имени. Этим солдатам воспрещалось вступать с нами в какие бы то ни было контакты, сообщать нам, где и на каком участке они сражались. А, собственно, почему? Ведь, раз уж мы выигрываем войну, пообщаться с ними нам как раз было бы неплохо для поднятия боевого духа. И факт подобных запретов говорил сам за себя.

Гражданское население Ростова-на-Дону с воодушевлением воспринимало наши поражения. Партизаны устраивали в городе акции саботажа, нередко вступали с нами в схватки. По этой причине нам строго-настрого запретили покидать расположение части. В город срочно вызвали «айнзатцгруппу С», было начато расследование инцидентов. Вскоре выяснилось, что в Ростове-на-Дону действовали группы переодетых в штатское сотрудников НКВД, они и устраивали атаки.

Расположение части обнесли ограждением из колючей проволоки, соорудили ворота, контрольно-пропускной пункт и наблюдательные вышки. Нам с Крендлом это очень напомнило тюрьму. Охране была дана инструкция стрелять на поражение по любому, кто приблизится к ограде ближе чем на 15 метров. В результате погибло примерно полтора десятка солдат вермахта, рискнувших нарушить это предписание, о существовании которого они, естественно, не знали.

С крыш близлежащих домов время от времени по нам открывали огонь вражеские снайперы. Страх угодить под пулю бьющего без промаха русского стрелка не покидал нас ни на минуту. Мы не знали, откуда в нас могут выстрелить, потому что мест было сколько угодно, а вот возможности укрыться для нас не было практически никакой. В бою легче — там ты хоть видишь противника перед собой. А если не видишь, вмиг определишь, где он, по вспышкам выстрелов. На базе в Ростове-на-Дону мы сразу же бросались куда придется, молясь про себя, чтобы кто-нибудь еще заметил, откуда исходила угроза.

Однажды холодным, ветреным утром мы с Крендлом разгружали ящики с боеприпасами с грузовика. Вдруг послышался странный звук — не то щелчок, не то треск. Кто-то заорал:

— Снайпер!

Мы с Крендлом моментально юркнули под грузовик. Все вокруг стали искать укрытия, а те, у кого была снайперская винтовка, через прицел стали осматривать здания поблизости. Мы же из-под грузовика ничего не могли видеть.

— Если мы его не видим, то ведь и он нас тоже, верно? — предположил я.

— Мне кажется, все зависит от того, где он засел, — ответил на это Крендл. И тут же спросил:

— А что, если это увертюра к началу партизанской атаки? Я хорошо знал о способности Фрица нагнать страху,

представляя все куда пессимистичнее, чем на самом деле.

— Да брось ты! Здесь им нас не достать, — попытался успокоить его и себя заодно я.

Прозвучал еще один винтовочный выстрел. Пуля пробила бензобак как раз того самого «Опель Блица», под которым мы спрятались. На обледенелую землю и на нас полился бензин. Пару секунд спустя горючее стало жечь кожу.

— Вот же напасть какая! — воскликнул Крендл.

И верно рассуждал — хватило бы одной-единственной искры, если, скажем, следующая пуля ударит в обод колеса. Наш снайпер, укрывшийся за бочками с маслом метрах в 10 от нас слева, всматривался через оптический прицел, пытаясь отыскать русского противника.

— Ты его видишь? — выкрикнул Крендл.

Эхом прокатился еще один выстрел, и наш снайпер, схватившись руками за горло, повалился навзничь. Пока он целился, пуля навылет прошла через шею. Бросив винтовку, он судорожно пытался зажать рану на горле, откуда хлынула пенящаяся кровь. Расширившимся от ужаса глазами он взглянул на нас с Крендлом. Мы все поняли, однако.на этот счет существовал приказ: не пытаться оказать помощь тому, кто ранен русским снайпером. Дело в том, что русские избрали хитроумную тактику: сначала подстрелить кого-нибудь из наших, нет, не убить, а только ранить, а потом перебить тех, кто попытается помочь раненому товарищу. Уже не один из наших пал жертвой этой коварной тактики.

Наш снайпер, обезумев от боли, мотал головой и судорожно дергался. Вдруг он, не отрывая левой руки от шеи и продолжая зажимать рану, правую сунул в карман и стал шарить там. На лед посыпались какие-то бумажки, потом мы заметили, что в пальцах у него зажата фотография.

Из соседнего квартала послышались еще, наверное, с десяток выстрелов, потом кто-то крикнул:

— Чисто!

Вражеский снайпер был нейтрализован.

Мы с Крендлом, выбравшись из-под грузовика, первым делом бросились к раненому и стали звать кого-нибудь из санитарной роты. Раненый снайпер с посеревшим лицом сидел на земле. Прибывшие санитары тут же перевязали его. Пуля вошла под горлом чуть повыше грудинной области. Врач вставил в оставленное пулей отверстие дыхательную трубку, предварительно обмотав ее бинтом, и раненого потащили в полевой госпиталь. Мы с Крендлом смотрели им вслед, потом увидели упавшую фотографию. И тут же бросились поднимать ее, словно драгоценную вещь. Мы оба добежали до нее одновременно, но я, опередив Крендла, поднял ее. На фото была запечатлена черноволосая красавица. Мы подумали, что это его невеста*Тут Крендл напомнил мне, что мы, дескать, так и не успели разгрузить боеприпасы, но я велел ему отправляться к грузовику одному. Он побрел к машине, а я в полевой госпиталь.

Приоткрыв двери операционной, я увидел, что снайпер лежит на столе, а доктора занимаются его раной.

Несколько часов спустя его перенесли в палату, я зашел туда и присел на край кровати. В палате было полным-полно раненых, стенавших от боли. Кто-то плакал навзрыд. В нос ударил сладковатый запах гноя, на меня накатил приступ дурноты, но, пересилив себя, я уселся на стул рядом с койкой раненого снайпера.

Я очень долго смотрел на него, не в силах отвести взора. Тогда я не знал подробностей гибели моего брата, оказавшегося в руках польских партизан. Я не знал, был ли кто-нибудь рядом с ним в последние мгновения жизни. Вот поэтому я и не мог просто так взять да уйти прочь, бросив своего товарища, которого тяжело ранили у меня на глазах.

Он еще не отошел от наркоза, грудь его была утыкана трубками. Трубки соединялись с ножным насосом для подкачки крови в легкие. Кровь приходилось постоянно подкачивать — иначе он умер бы от удушья. У противоположного края постели сидела русская, монахиня; перебирая четки, она методично нажимала на педаль. Я спросил, молится ли она за его душу. Обведя глазами палату, она ответила, что молится за всех, кто здесь лежит.

— Как его зовут? — спросил я.

Не желая прерывать молитву, монахиня глазами показала на укрепленную на спинке кровати табличку. Роттенфюрер Фридрих Рюлинг.

В палату вошел оберштурмфюрер Дитц, когда меня хватились, Крендл сказал, где я. Приложив носовой платок ко рту, он положил мне руку на плечо.

— Он — твой друг? — спросил Дитц.

Что я мог ему ответить? Поскольку я не знал обстоятельств гибели брата, я отчего-то ощутил незримую связь его смерти с ранением этого парня. Я предпочел промолчать и снова стал смотреть на Рюлинга. Из груди его вырывалось клокотанье, он захлебывался попавшей в легкие кровью и понял, что долго он не протянет.

— Можете оставаться здесь, — разрешил Дитц. — Я доложу обо всем Кюндеру.

Откровенно говоря, мне было наплевать, знает ли Кюндер о моем местопребывании, и чуть было не ляпнул Дитцу: «Да начхать мне на вашего Кюндера!», но сдержался. Дитц тут же ушел.

Я помолился, обратившись к Господу с просьбой простить мне все мои военные прегрешения. Простить шутки по поводу трагических событий, пообещав, что отныне буду вести себя примерно и жить согласно Его заповедям. Пусть Он только даст Рюлингу возможность вернуться домой и встретиться с этой чудесной девушкой, фото которой носил в кармане шинели.

Подошел доктор сменить флакон с жидкостью. Положив ладонь на лоб Рюлинга, он сосчитал пульс. Я спросил у него, каковы шансы. Врач, озабоченно поджав губы, только покачал головой.

Позже, уже к вечеру, я услышал за окном свистки, крики и гул запускаемых двигателей. Тут же в палату вбежал Брюкнер.

— Пойдемте! — крикнул он. — 14-й корпус идет в наступление на Мариновку.

Меня все это отчего не трогало. Обойдутся и без меня. Не мог я встать и покинуть Рюлинга.

— Вам следует немедленно забрать снаряжение и идти! — повторил Брюкнер.

Я даже не пошевельнулся и ничего не сказал в ответ. Брюкнер, подойдя ближе, положил мне руку на плечо. Я с силой оттолкнул ее. Тот молча повернулся и выбежал из палаты.

Рюлинг открыл глаза, его лицо тут же напряглось. Я понял, что он сейчас испытывает страшную боль. Тут он, сморщившись, попытался усесться на постели, но снова упал на подушку. И так несколько раз. Флакон с темной кровью упал на пол и разлетелся на куски, трубочки, которыми было утыкано его тело, выскочили. Дыхание превратилось в череду булькающих звуков, мы с монахиней стали звать врача. Поддержав Рюлинга, я поднес к лицу выроненное им и найденное мною фото. Не знаю, то ли это было случайным совпадением, то ли на самом деле так, но его лицо будто разгладилось, и он успокоился. Пришел врач и сделал ему несколько уколов, тело Рюлинга обмякло, — прежде чем лекарство подействовало. Врач, постукивая по груди, пытался привести его в сознание, но тщетно. Рюлинг умер. Я воспринял это как фразу: «Ну, вот и все, Кагер. Теперь тебе уже незачем сидеть здесь. Тебе надо выполнять приказ. Так что давай-ка на войну, и я с тобой».

Колонна двинулась вперед в морозную ночь. Никто в нашем «Опель Блице» не проронил ни слова. С нами вместе ехали Кюндер с Дитцем, но мы видели, что и наши офицеры вымотались ничуть не меньше нас. Никто мне не напомнил о замене Цайтлера, а сам я об этом не заикался. Одним во взводе меньше, следовательно, меньше и ответственности, вот что тогда подумал я.

Колонна остановилась. Уже наступило утро, но было еще темно. Мы стали выбираться из кузовов прямо в метель. Выбравшись, побрели на позиции вермахта — там были и танки, и противотанковые орудия, обложенные мешками с песком бункеры и разветвленная сеть ходов сообщения и траншей. Офицеры приказали нам отправляться в траншеи и ждать новых указаний. 2-й взвод, пройдя несколько метров по вырытому в земле узкому проходу, натолкнулся на группу продрогших солдат вермахта в грязных и порванных шинелях. Усевшись на окаменевшую от мороза землю, мы оперлись о стенки траншеи. Какое-то время все молчали, потом заговорил один из солдат вермахта.

— Ну, разве нам не повезло? — саркастически вопросил он. — К нам на выручку пожаловали СС.

И тут же все не без издевки рассмеялись. Мы чувствовали себя не в своей тарелке, поскольку не знали, где находимся и что здесь происходит. В глазах Штотца и Бизеля проглядывала озабоченность.

— Где мы находимся? — спросил я.

В ответ солдаты вермахта расхохотались.

— У врат девятого круга ада, — ответил вермахтовец. — Как и все тут.

Снова смех, но уже потише. Я почувствовал, что хохочут все как-то вымученно, сдавленно. На самом деле им было явно не до смеха.

— Примерно в километре от владений русских, — пояснил другой солдат. — Сюда каждую ночь наведывается дьявол.

Когда темноту прорезал долгий, исступленный крик, все подняли головы. После паузы кто-то из вермахтовцев сказал:

— Угодил в медвежий капкан.

Все согласились, как мне показалось, ничуть не удивившись. Потом солдат вермахта объяснил, что русские массу времени потратили на то, чтобы спилить острые зубцы у медвежьих капканов. И вовсе не из гуманности. Просто когда в капкан с зубцами попадал ногой кто-нибудь из наших патрульных, ему отрывало часть ноги, и теоретически он мог уползти к своим. А капкан без зубцов просто ломал ногу, намертво зажимая ее, так что вырваться не было никакой возможности.

Крик раза три повторился.

— Ничего, недолго ему мучиться, — успокоил всех солдат вермахта. — Холод его быстро доконает.

— Верно, — согласился второй. — На холоде тянет в сон. И боль он снимает. Скоро он вообще ничего не почувствует.

— И сколько вы уже здесь? — спросил Крендл. И снова все тот же издевательских смешок.

— Сейчас какой год? Все еще 42-й? — спросил другой вермахтовец.

Я заметил, что теплые зимние шинели были только на нескольких солдатах. Остальные были вынуждены надевать поверх тонких летних шинелей мундиры. Почти ни у кого не было ни шарфов, ни перчаток.

— Может, он уже кончился? — спросил боец вермахта, указывая на сидевшего поодаль своего товарища в зимней шинели с обернутым шарфом лицом. Солдат неподвижно сидел и в нашей беседе не участвовал. Другой солдат, подобравшись к нему, потянул за шарф. Стащив его мы увидели, что к ткани пристала обмороженная кожа. Солдат, очнувшись, стал дико вращать глазами. Но, похоже, его товарищи избытком сочувствия явно не страдали.

— Если надумал загнуться, давай побыстрее — нам твоя зимняя шинелька очень пригодится.

Тишину нарушил звук близкого разрыва, и мы инстинктивно пригнулись. Может, снаряд? Но почему тогда мы не слышали орудийного выстрела.

Заметив изумление на лицах бойцов нашего 2-го взвода СС, вермахтовец пояснил:

— Мина «тупов». Эти сволочи русские обычными минами не пользуются. А такие мины укладывают всех в радиусе 10 метров.

— Скорее всего, это третий патруль нарвался, — пояснил солдат вермахта. — Им как раз время возвращаться.

Все, у кого были часы, взглянули на них. Все снова согласились, и снова на их лицах не было ни тени удивления. С другого конца траншеи прокричали:

— 5-й саперный взвод СС!

Мы, собрав снаряжение, стали уходить. Солдаты вермахта проводили нас насмешливыми взглядами.

Все собрались у грузовика «Опель Блиц», где Дитц объявил, что вчера в бою бесследно исчез полковник вермахта. При нем были документы особой важности. Из ОКВ и ОКХ пришло распоряжение срочно разузнать о его судьбе. В операцию по его поиску были включены все 12 саперных взводов СС. Нам предстояло обшарить значительную по величине территорию, прилегавшую вплотную к позициям русских, и попытаться отыскать полковника или следы его пребывания. 2-му взводу предстояло действовать в небольшом селе, располагавшемся в полутора километрах восточнее нашей передовой. Нам было приказано немедленно отправляться на поиски. Нас официально ввели в курс дела насчет мин типа «тупов» и медвежьих капканов. Предупредили и о том, что ни один из высланных патрулей вермахта не сообщил ни о полковнике, ни о следах его пребывания.

— Не сообщили? — переспросил Лёфлад. — Или же вернулись ни с чем?

Дитц предпочел пропустить мимо ушей этот вопрос. Задание было получено, и мы, периодически сверяя направление следования по компасу, отправились по заснеженным полям на его выполнение.

Первым заговорил Крендл.

— Да, надо было проситься во флот. Теплые коечки, горячая жратва.

— И не пережить всего этого? — не согласился Брюкнер. — Где твой дух первооткрывателя?

Лихтель заметил под снегом очертания непонятного предмета. Изучив его, мы поняли, что это есть тот самый медвежий капкан.

— Если у кого-нибудь что-нибудь поярче? Желательно красного или оранжевого цвета? — спросил я.

Пока я доставал из ранца запасную антенну для радиопередатчика, Лёфлад протянул мне красный конверт. Насадив конверт на антенну, я воткнул ее в снег рядом с капканом. Может, это сохранит жизнь кому-нибудь из солдат вермахта. А может, и нам самим, когда будем возвращаться.

Мы пошли на огоньки домов деревни, издали они привлекали нас, обещая тепло и покой. Сцена напомнила мне запечатленный на рождественской открытке зимний пейзаж, виденный мною дома во время отпуска. Встав на колени, мы оглядели деревню в бинокль и прицел снайперской винтовки Лихтеля. Стоило нам остановиться, как сразу же заявил о себе пронизывающий холод.

— Кто же ты таков? — проговорил Лихтель, изучая село через прицел.

— О ком ты? — спросил я.

— Да вот, посмотри, чуть севернее. Рядом с черной машиной.

Я заметил фигуру человека, очень походившего на советского офицера довольно высокого ранга. Он был в полушубке и меховой шапке и, стоя у двухэтажного дома, разговаривал с группой офицеров. Я тут же переключил «Петрике» на командирскую частоту.

— ССТБ, это 2-й взвод. В деревне русские офицеры. Высокого ранга. Четверо или пятеро.

В ответ прозвучал голос Кюндера. Судя по тону, он был доволен нами.

— Неплохие результаты, 2-й взвод. Нет ли среди них нашего полковника?

— Пока что не видно, гауптштурмфюрер.

— Продолжайте наблюдение, 2-й взвод. Вы неплохо поработали.

Мы невольно переглянулись.

— Он что, пьяный? — недоумевающе спросил Лихтель.

— Просто мозги отморозил, — заключил Крендл.

Очень долго никаких передвижений в селе не было. Разве что пара грузовиков проехала. Мы насчитали около десятка постовых боевого охранения русских.

Уже начинало светать, как из рации послышалось:

— ССТБ, это 4-й взвод, полковник вермахта обнаружен. Похоже, они приковали его цепями к танку «Т-34». Там у них 22 танка, 10 передвижных артиллерийских реактцвных установок, около 20 артиллерийских орудий, 10 противотанковых орудий и, наверное, человек 300 пехотинцев.

В ответ послышался голос Кюндера:

— Отлично, 4-й взвод. Оставайтесь на месте, продолжайте наблюдение и докладывайте.

И тут же снова, но уже обращаясь к нам:

— 2-й взвод, в точности опишите, что видите!

Я стал описывать деревню, но Кюндер, оборвав меня, потребовал указать, в каком доме находятся русские офицеры.

— Там что у них? Командный пункт? — нетерпеливо допытывался Кюндер.

— Возможно, гауптштурмфюрер. Думаю, что так и есть.

— Командиру 2-го взвода. Возьмите с собой одного человека и немедленно направляйтесь сюда для доклада.

Остальных оставьте наблюдать. В случае необходимости немедленно доложить.

— Я с тобой, — вызвался Крендл.

— Ни в коем случае, — отрезал я. — Ты остаешься здесь. Со мной отправится Брюкнер.

Крендл удивленно поднял брови, но протестовать не стал. Ничего страшного, переживет. Просто я куда увереннее чувствовал себя с Брюкнером. Не знаю, почему. Может, все дело было в необозримых русских степях, может, в исполинских габаритах рядового Брюкнера и его недюжинной физической силе.

Пройдя километра два, я вдруг ощутил вину перед Крендлом. А что, если с ним что-нибудь приключится за время моего отсутствия? И мне захотелось, чтобы рядом сейчас был он, а не этот верзила Брюкнер. Я дал слово впредь не допускать подобного.

Мы с Брюкнером прибыли к траншеям поста ССТБ, где находился Кюндер. Он стоял вместе с обергруппенфюрером Штайнером и генералом Готом. Оба генерала читали что-то на узкой полоске бумаги. Я, как положено, доложил о прибытии, и ко мне сразу же обратился обергруппенфюрер Штайнер.

— Вот что требуют от нас ОКВ и ОКХ. Мы взяли в плен русского майора, капитана и еще двоих лейтенантов. Отнесете это письмо русскому командованию в деревню. В нем предложение об обмене пленными и условия. Необходимо, чтобы они обеспечили свободный проезд для транспорта, на котором в указанное место будут доставлены пленные. Вы с белым флагом, без оружия, без гранат отправитесь в деревню.

Я сначала подумал, что со мной отправятся Кюндер или Дитц.

— Мы пойдем без офицеров?

— Никаких офицеров, — отрезал обергруппенфюрер Штайнер. — У нас и так уже один исчез, а потом выяснилось, что он оказался в плену. И мы не имеем права снова идти на риск. Так что пойдете в деревню с кем-нибудь из солдат вашего взвода.

— А что, если советское командование не захочет вести переговоры с роттенфюрером? — спросил я.

— Вы получили приказ, — ответил на это Штайнер. — Прихватите с собой ваш «Петрике», чтобы при случае связаться с нами. Если в течение 6 часов от вас не поступит никаких сообщений, мы будем считать нашу попытку неудавшейся.

Обергруппенфюрер запечатал конверт, на котором было написано: «Русскому командованию».

Мы с Брюкнером на скорую руку из какого-то тряпья смастерили подобие белого флага парламентеров. Мы не имели ни малейшего желания тащиться через ничейную полосу без него. Прибыв к месту, где оставался наш взвод, мы рассказали о плане нашего командования.

— Не пойду я в эту деревню, — отказался Брюкнер. — Русские никогда не пойдут на это. А в плен к ним я не тороплюсь.

— Я пойду, — снова обратился ко мне Крендл.

От этих слов мне стало еще больше не по себе — ну как я мог в первый раз отказать ему?

Сложив оружие и боеприпасы на земле, я взвалил на спину свой «Петрике», и мы пошли в сторону деревни. Тут нас остановил Лёфлад.

— Приятно было с вами послужить.

Русские заметили нас примерно в 20 метрах от деревни. Сначала, надо сказать, довольно по-хамски наорали на нас, потом стали приближаться с винтовками наперевес. А у меня в руках был только белый флаг да послание им от нашего генералитета. Когда они были в нескольких шагах, я успел шепнуть Крендлу:

— Только не вздумай их подковыривать.

Жестом русские солдаты приказали нам стать на колени и стащили у меня со спины рацию. Флаг нам оставили. После этого, опустив поднятые воротники шинелей и взглянув на петлицы, проверили, кто мы по званию.

— СС! — не скрывая неприязни, произнес один. Другой, выхватив у меня из рук письмо, прочел надпись

на конверте. Оба стали что-то обсуждать, и мне пришло в голову: уж не подумали ли они, что в этом конверте наше предложение капитулировать по всему фронту. Потом нас обыскали на предмет наличия у нас оружия и только после этого разрешили подняться, а потом повели к уже знакомому дому, около которого мы заметили советских офицеров.

Несколько человек остались снаружи вместе с нами, а двое или трое других вошли в дом. Уже очень скоро и нас втолкнули в этот дом, где, насколько я понял, был оборудован пункт связи. Пахнуло теплом, и вдруг все затихли, недоуменно уставившись на двух бойцов ваффен-СС.

Из соседней комнаты вышел молодой советский офицер и, не отрывая взора от письма, подошел к нам. На безупречном немецком он спросил:

— Как фамилии этих офицеров?

— Мне известны только их звания, герр офицер. Мои командиры их фамилий мне не назвали.

Офицер понимающе кивнул.

— А вы? Какое у вас звание? — поинтересовался он.

— Роттенфюрер, герр офицер.

На его лице сразу же отразилось недовольство.

— Присядьте, солдаты, — пригласил он. Мы уселись на деревянную лавку.

— Дело в том, что нам необходимо время, чтобы уточнить, что один наш майор, капитан и двое лейтенантов дей-ствительно исчезли.

Сидя на лавке в окружении множества советских солдат и офицеров, мы с Крендлом чувствовали себя не в своей тарелке.

— Чаю? — предложил офицер.

Мы не были расположены распивать с противником чай.

— Нет, герр офицер, спасибо.

— Да выпейте вы чаю, — настаивал офицер.

— Хорошо, герр офицер, спасибо.

Ну как в такой обстановке отказываться? Офицер отдал соответствующие распоряжения солдату, тот исчез в дверях. Не прошло и минуты, как мы с Крендлом держали в руках по кружке горячего чаю. Крендл понюхал, видимо, желая убедиться, не подсыпали ли русские нам яду.

И вот мы сидели у русских, прихлебывая горячий чай, в помещение постоянно входили русские и при виде нас, двух эсэсовцев, тут же в недоумении замолкали. Руки у нас предательски дрожали. Да и как им не дрожать, если на тебя направлены стволы автоматов охранников?

Тут открылась дверь, и офицер велел охранникам ввести нас в соседнее помещение.

Мы оказались перед еще одним советским офицером, этот был уже в летах, с грудью, увешанной медалями. Тут же за столом, уставленным радиоаппаратурой, сидел молоденький солдат. Я невольно загляделся на технику, но тут же почувствовал, как старший офицер смотрит на меня.

— Вы хотите обменять вашего полковника на нашего майора, капитана и двух лейтенантов. Мы получили подтверждение о двух пропавших лейтенантах и капитане, но вот о майоре у нас подобных сведений нет. Мы готовы были бы пойти на такой обмен, но только в том случае, если располагали подтверждением, что и майор тоже захвачен вами. А в данном случае оснований для подобного обмена мы не видим.

— Да, но мои командиры заверили меня, что майор действительно находится у нас, — пытался убедить офицера я.

— А фамилии его вы, случайно, не знаете?

— Мне только передали этот запечатанный конверт.

— Никаких майоров у нас не пропадало.

Чья же это была затея? Обергруппефюрера Штайнера? Или же генерала Гота? Я взглянул на Крендла. Тот явно нервничал.

— Скажите, а вы опросили все ваши подразделения? — спросил я.

Как мне показалось, я своим вопросом задел за живое старшего офицера. Но вот офицер помоложе, выполнявший роль переводчика, тот, похоже, с пониманием воспринял его.

— Есть один полк, связь с которым отсутствует, — пояснил старший офицер.

— Это, наверное, из-за снега, — предположил я. — Влажность препятствует приему. Мне постоянно приходится с этим сталкиваться.

Советские офицеры недоуменно переглянулись, и я почему-то показался себе дурачком оттого, что вот так запросто рассуждаю тут с ними. Но все же решил спросить:

— А вы не пытались усилить сигнал, подав добавочное напряжение? Дело в том, что напольные рации барахлят в условиях повышенной влажности. Попробуйте.

Крендл, услышав мои слова, невольно закрыл лицо ладонями. А я подумал, что нас сейчас выведут наружу и расстреляют.

Русский офицер что-то сказал радисту, и тот стал отсоединять провода. Явно собрался обеспечить добавочное напряжение. Потом перешел в режим передачи и передал запрос. Ему что-то ответили. Я заметил, что оба русских офицера обменялись многозначительными взглядами.

— Кажется, вы правы. В одном из наших полков действительно исчез майор.

Мы с Крендлом вздохнули с облегчением.

— Хорошо, можете передать своему командованию, что мы согласны на обмен.

Мне тут же вернули мой «Петрике», и я вызвал ССТБ. Когда наши отозвались, я передал рацию русскому офицеру, владеющему немецким, и он обговорил с нашим командованием все детали предстоящего обмена.

Часа через два нас вывели из здания и посадили на русский грузовик. Рядом с нами с надменным видом сидел полковник вермахта. В кузов забрались и вооруженные автоматами русские солдаты. Грузовик тронулся с места, и спустя часа полтора нас высадили в снег где-то в степи.

В нескольких метрах мы увидели стоявший «Опель Блиц». Около него солдаты «Лейбштандарта «Адольф Гитлер» с автоматами МП-40 на изготовку, охранявшие четверых советских офицеров. Пауза явно затягивалась, никто не произнес ни слова. Мне эта ситуация действовала на нервы. Больше всего я опасался, что у кого-нибудь из охранников просто не выдержат нервы, и он пальнет. И все мы навеки останемся лежать в этой степи.

Раздались голоса, и полковника вермахта на равных обменяли на советского майора. И тут мне вспомнились слова советского офицера: майора на полковника — это равноценный обмен. А что, если мы для них — просто разовый, расходный материал. В этот момент русские толкнули вперед нас, а солдаты ваффен-СС — остальных русских офицеров. Мы уселись на «Опель Блиц», а русские — на свой грузовик. Обе машины, развернувшись, разъехались, каждая в свою сторону. Обмен состоялся, и мы вернулись на командный пункт нашего ССТБ.

Крендл без устали пересказывал эту байку бойцам взвода, мне же совершенно не хотелось рассуждать на эту тему. Тем временем поступили новые распоряжения — продолжить продвижение на Мариновку. Но с того дня мое отношение к войне вдруг изменилось — внезапно я понял всю несправедливость своего положения, да и не только своего.

Нет, обергруппефюрер Штайнер и генерал Гот не солгали относительно захваченного в плен советского майора, но меня постоянно мучил вопрос: а как бы они поступили, если русским так и не удалось бы собрать доказательств этого? Они просто взяли бы нас в плен и, в худшем случае, поставили бы к стенке. И обергруппефюрер Штайнер, и генерал Гот не предприняли бы ровным счетом ничего ради нашего спасения или освобождения из плена. Уж Кюндер, тот точно и пальцем не шевельнул бы ради этого. Вот Дитц еще мог попытаться организовать операцию по вызволению нас из русского плена.

Потом я спросил себя, а за что я, собственно, сражаюсь? Сомнений не было — это не моя война. И вообще, рядовому составу, простым солдатам от нее никакого проку нет и быть не может. Вступая в эту войну, я знал, что сражаюсь за дело национал-социализма, поскольку верил в то, во что верил мой отец. Я верил в национал-социализм, как в национальное единение Германии, и ради этого был готов пролить кровь. А национальное единение означало окончательный слом классового общества в Германии.

До прихода национал-социалистов к власти германское общество подразделялось на классы, которые были в достаточной степени закрытым сообществом. Представители высшего класса общались с равными себе, аристократы — с аристократами и так далее. Вся деловая и общественная жизнь выстраивалась именно согласно этому принципу. Моя семья принадлежала к среднему классу, таким образом, мой отец имел возможность продавать часы только семьям тоже среднего класса. Абсурдным было бы предположить, что представитель высшего класса обратился бы к отцу с просьбой продать ему часы подешевле. А вот провозглашенная НСДАП идея национального единства упраздняла классы и классовые различия. И мой отец, соответственно, получал возможность продавать часы кому угодно, независимо от классовой принадлежности.

В период Первой мировой войны и в годы Веймарской республики не было такого представителя германского генералитета, чья фамилия не начиналась бы с «фон». Все или почти все генералы были выходцами из аристократических кругов. Мне же выпало служить под началом уже трех генералов: Роммеля, Штайнера и Гота. Ни у кого из них указки на дворянский титул «фон» не было. Это предполагало, что мы были представителями одного и того же класса, но даже слепому было видно, что генералитет как был, так и оставался частью элиты, правда, новоиспеченной, куда включались и высшие офицеры СС. Людишки вроде Кюндера представляли собой своего рода мини-Цезарей, стоявших во главе своей мини-империи, а плебею, каковым был я, императора надлежит если не обожествлять, то, по крайней мере, беспрекословно ему подчиняться. Мы ведь, я имею в виду рядовой состав, все без исключения были плебеями.

Иными словами, офицер СС имел реальную возможность продвижения по службе. Для этого требовалось лишь время от времени успешно воевать и поддерживать реноме в глазах вышестоящих. А рядовым не оставалось ничего, кроме как упиваться своей принадлежностью к СС. Мы, рядовые, не могли рассчитывать подняться по служебной лестнице до офицера, да и наше офицерство явно не горело желанием увеличивать за счет нас свои ряды, ибо это прямо или косвенно урезало их привилегии — ведь, чем больше офицеров, тем меньше достается привилегий каждому из них в отдельности. Посему число офицеров предпочитали держать на некоем минимуме. Посему очень немногие офицеры шли непосредственно в бой. Посему очень многие сидели в тылу, мы же, плебеи, сражались за них на арене возведенного ими Колизея. К чему ставить на карту жизнь, если у тебя и так есть возможность вернуться домой увенчанным лаврами победителя? А ради этого не грех и пожертвовать 110 солдатами, как это, например, имело место в лесу под Сальском. Нужно лишь быть офицером. Ведь тогда почти все они чесанули в тыл, в Таганрог, ибо мини-Цезари в большинстве своем готовы были отдать своих плебеев на заклание.

Никто из наших, правда, не считал таким мини-Цезарем оберштурмфюрера Дитца. Он как раз был одним из немногих, кто шел с нами в бой. Но поскольку Дитц сумел организовать у Сальска не наступление, а отступление, это представило его в глазах коллег несколько в невыгодном свете. Все знали, что Дитц готов сражаться плечом к плечу с нами, рядовыми, плебеями, именно за это мы его и любили. И готовы были пойти за ним в огонь и в воду. Но поскольку Дитц организовывал отступление, его собратья-офицеры считали его слабаком по части тактики. И ему ничего не оставалось, как тянуться к нам, рядовым и младшим командирам. Что касалось нас, мы это только приветствовали.

Я уселся в кузов грузовика, доставлявшего нас в Мариновку, с твердым намерением сражаться. Может, не столько ради славы наших мини-Цезарей, сколько ради того, что мои навыки радиста и стрелка помогут спасти жизни моих собратьев-плебеев и тем самым пойдут на пользу национал-социализму, той самой общности немецкого народа, в условиях которого успешно трудился и мой отец, человек, вне сомнения, заслуживавший самой доброй участи.

Конец февраля 1942 года. Западнее Мариновки

Примерно 26—27 февраля Советы развернули широкомасштабное контрнаступление на наши силы, сосредоточенные западнее Мариновки. Наступлению предшествовала артподготовка — сокрушающий залп из реактивных минометов и ствольной артиллерии, вынудивший нас отвести войска. Из ОКВ и ОКХ поступили приказы любой ценой удержать позиции. 5-я дивизия СС отошла на 10 километров для перегруппировки сил и подготовки к рассечению советской наступательной группировки. Однако русские, прорвавшиеся через внутреннюю линию обороны вермахта, лишили нас возможности сосредоточить транспорт на указанном участке. Невзирая на распоряжения ОКВ и ОКХ, Штайнер и Гот приняли решение об отведении BQ^CK на юго-запад, к Каражару.

Отчего-то никто из нас не считал это отступлением, скорее, маневром с целью выигрыша времени для перегруппировки сил. Мы свято верили, что у Каражара мы развернемся и как следует врежем русским. Во время отступления мы прослушивали сводкий принимаемые моим «Петриксом». Силы вермахта понесли ужасающие потери, обороняя позиции под Мариновкой. Их оставили там в качестве неприступного вала против натиска русских с тем, чтобы обеспечить возможность танковым силам СС отступить для перегруппировки сил. Еще одно стадо агнцев на заклание.

В Каражаре мы соединились с 48-м пехотным полком, отступившим сюда из Жанатурмы. Позже из Новопетропавловки стали прибывать части дивизии СС «Мертвая голова». Советская контрнаступательная операция разворачивалась по широкому фронту, оттесняя наши силы на запад. Мы думали, что 48-й пехотный полк вермахта и 2-й полк СС составят кулак отпора, своего рода клин для нанесения рассекающего удара по русским. И были готовы сражаться.

Однако нам пришлось изумиться, когда все три части получили приказ отступить к Имени. СС сумела лишь закрепиться там, и мы надеялись, что после усиления войск нас ждет сражение за этот город, где мы сумеем заложить прочную основу для последующей обороны.

Сидя на кузове «Опель Блица» во время отступления, бойцы 2-го взвода стали прикидывать возможности выиграть эту войну. Разумеется, никто из нас не допускал высказываний, которые можно было счесть пораженческими. Просто мы задавали друг другу вопросы с единственной целью: узнать мнение своего товарища, понять его внутренний настрой.

— В Имени нас ждет пополнение, а после мы зададим русским перцу! — высказался Брюкнер.

Да-да. Разумеется. Как же иначе. Зададим русским перцу. Мы обменялись взглядами, и каждый стремился угадать, кто что по этому поводу думает.

— Наши офицеры знают, что делают, — высказался кто-то еще. — Имени будет в наших руках. А там! Горячая жратва! Горячая банька!

Но по глазам было видно, что никто всерьез подобного исхода не принимает. Было высказано достаточно оправданий в свой собственный адрес. Все наши цели располагались на востоке. Мы же сейчас направлялись на запад. По радио мы однажды услышали о «совершении маневра с целью перегруппировки сил» и ухватились за эту фразу, поскольку она успокоительно действовала на нас. Кто сказал, что мы отступаем? Естественно, что никто из нас и рта бы не раскрыл, чтобы обратиться за разъяснениями к нашим офицерам. Еще в учебке нам раз и навсегда вдолбили в голову, что офицер существует для того, чтобы отдавать приказы. Мы же обязаны были их выполнять. И никаких «почему» да «зачем». Девиз СС — «Моя честь в верности» — воспринимался серьезнее некуда. Тут уж никаких сомнений не было. Но тогда, сидя в кузове грузовика, я впервые подверг сомнению лично свою верность. Неужели я тем самым совершил акт предательства в отношении своих товарищей из 2-го взвода? Отнюдь. Я бы, не раздумывая, отдал за них жизнь. И я считал, что я остаюсь верным СС и готов выполнить любой приказ. Но в то же время я раздумывал, а где он, тот предел моей исполнительности, и существовал ли таковой вообще? И впервые спросил себя, а стоит ли национал-социализм того, чтобы пожертвовать собой ради него?

И что такое вообще национал-социализм? Понятно, это национальная общность, установление социального равенства. Но что являлось, так сказать, его приводными ремнями? Что сделал национал-социализм лично для меня, для моей семьи и для всех немцев в целом? Я не считал себя ярым сторонником национал-социализма, ибо никогда не понимал до конца, что он собой представляет. Никто не просветил меня по этому вопросу на теоретическом уровне, никто не разжевал, в чем суть этой системы управления. Сколько я себя помнил, национал-социализм как политическая система существовал всегда. В школе, по радио, в учебке мне постоянно внушалось, что Германия должна пробудиться от спячки, что самое страшное из зол — евреи. Этим и ограничивалось мое знание и понимание национал-социализма.

Национал-социализм привнес чувство гордости за Германию, уверенность в победе над всеми ее врагами, веру в обретение нового Камелота[21].

Людей постарше эта идея вдохновляла. Поэтому ее поддержали и те, кто помоложе. Мы знали таких людей, как Гейдрих, как Скорцени, молодых, но уже успевших дослужиться до высоких званий офицеров. Глядя на них, мы не сомневались, что и нам это по плечу.

Оказалось, что все не так легко и просто — СС представляли собой весьма своеобразное сообщество, где довольно трудно было шагнуть на ступеньку выше. Вот тем, кто сумел заслужить Рыцарский крест, это было существенно легче. Но и кресты задаром не дают — нужно, презрев опасность, действовать в бою, рисковать жизнью. И возникал своего рода замкнутый круг. СС плодили массу людей, готовых ради них на все. Нередко они подтверждали свою готовность не только словом, но и делом. Но чаще всего люди эти просто гибли. И даже те рядовые, кто выживал, да вдобавок удостаивался Рыцарского креста, крайне редко могли рассчитывать на то, что их тут же произведут в офицеры. Так что награда была всего лишь первым шагом. Ну, есть у тебя этот крест, ну и что? Неплохо бы, знаешь, к нему еще и дополнительные украшения.

Дело в том, что если рядовому вручали Дубовые листья к уже заслуженному им Рыцарскому кресту, вот тогда шансы на повышение резко возрастали. Но вполне могло случиться, что его начальству этого показалось бы мало, и оно предпочло бы дождаться, пока претендент на повышение отхватит и Мечи. Но и это не всегда могло удовлетворить взыскательных вышестоящих — в таком случае, они имели полное право повременить, пока наш рядовой не заработает еще и Бриллианты. Как правило, за Рыцарский крест с Дубовыми листьями рейхсфюрер СС или же самолично Гитлер мог присвоить офицерское звание отличившемуся рядовому, но далеко не всегда. Чтобы удостоиться дополнительных аксессуаров к ордену, необходимо было подвергать себя каждый раз все большей опасности.

А стоил ли того офицерский чин? Было ли это проявлением чести вкупе с верностью? Или знаком приверженности идеям национал-социализма? Неужели существовала только Германия? А как насчет меня лично? Неужели мои персональные устремления растворялись в этом всеохватывающем понятии? Каково было место «Кагера» в этой схеме? Неужели я, да и весь личный состав 2-го взвода, были лишь изделиями, произведенными исключительно для одноразового употребления на полях битвы фатерланда? Кто помнил о Грослере, Эрнсте или о Цайтлере? Разумеется, близкие их помнили, но кто из нас, сидевших сейчас в этом кузове, хоть раз вспомнил об этих ребятах? Они превратились в фигуры умолчания, будто одно упоминание о них само по себе уже греховно. Мол, назови хоть раз фамилию погибшего, и накликаешь на наши головы целую прорву бед. Дескать, «пусть мертвые хоронят своих мертвецов» — имели мы обыкновение повторять. Только вот понять не могу почему. Выходило, что если ты погиб, считай, навеки канул в забвение.

Это называется национал-социализмом? Национальной общностью? Равенством всех и вся в общенациональном масштабе? Ладно, тогда объясните мне, что есть равенство в общенациональном масштабе? Где оно и с чем его едят? В рамках рядового состава все мы были равным образом ничтожны, в то время как Кюндер, Гот, Штайнер были вознесены на совершенно иной и более высокий уровень, обеспечивающий им целый ряд привилегий. В том числе принятия решений, обрекавших на кошмарную гибель тех, кого я знал и с кем дружил.

Не существует такой политической системы, которая не взяла бы на вооружение лозунг о готовности к самопожертвованию ради высоких идеалов. Мол, ничего не обходится даром. Жертвоприношениями подпитываются все в мире правительства. Именно поэтому и мне, и бойцам 2-го взвода, да и всем немецким солдатам была уготована единственная роль. Роль агнца на заклание.

Конец февраля или начало марта 1942 года. Поповка

В жесточайшую пургу советская артиллерия стала перепахивать землю южнее и западнее пути следования нашей колонны. Погодные условия не позволяли проведение разведки с воздуха самолетами люфтваффе, поэтому мы были вынуждены сменить направление и следовать на север или восток. Наступать на восток было чистейшим безумием — мы тут же угодили бы прямиком в пасть льву — в клещи наступавшей армии Советов. Наша колонна повернула на север и на большой скорости следовала к городку под названием Поповка.

Раздались свистки — мы должны были выбираться из кузовов грузовиков. Все искали глазами своих. Когда прибыл Дитц, мы уже слышали близкие залпы танковых пушек — русские танки надвигались на нас со стороны Поповки. До них было метров 200, не больше. Оберштурмфюрер Дитц велел мне настроить «Петрике» на нужный канал и поддерживать связь со всеми штурмовыми группами. Наши танки «тигр IV» выбрались на обледенелые поля, готовясь вступить в единоборство с советскими танками.

Дитц, как обычно, начал наставлять нас.

— Давайте по двое, и...

И тут же замолк, поняв, что все это ни к чему.

— В общем, сами знаете, что делать, так что давайте все туда.

Гот сумел использовать уязвимость танков «Т-34». Дав команду экипажам штурмовых орудий хорошенько прицеливаться в тот момент, когда «тридцатьчетверки» останавливаются для открытия огня (на ходу меткость орудий советских танков существенно снижалась), и поражать их. Уже считаные минуты спустя поле походило на выставку военной техники. Только подбитой. Мы, пробегая по нему, использовали замершие бронированные чудовища для прикрытия — со стороны Поповки русские вели по нас интенсивный пулеметный огонь. 2-й взвод действовал совместно с штурмовой группой, мы короткими перебежками продвигались по обеим сторонам широкой улицы города. С крыш домов и из окон нас обстреливали, но не очень сильно, зато из развалин, из-за заборов, куч битых кирпичей — буквально отовсюду на нас стали надвигаться русские. Из «Петрикса» доносился озабоченный голос одного из наших офицеров.

— Пальни из наших 8,8-сантиметровых западнее! На меня тут «Т-34» с севера лезут!

Другой голос ответил ему:

— Могу дать залп из шести 8,8-сантиметровых. Ты только сообщи координаты траектории.

Теперь уже чувствовалось, что офицер не на шутку перетрусил.

— Да ты давай, бей всем чем можешь западнее! Они с флангов нас обходят! Понимаешь, с флангов!

Когда мы, пригнувшись, еле-еле вползали в город, «Петрике» заговорил уже другим голосом.

— Давай, подтяни резервную роту на запад. Пусть отсекут русские танки, прорывающиеся с фланга.

— Не могу, — последовал ответ. — Резервная рота необходима на юге — подавить артиллерию русских. Они вот-вот прикончат нас тяжелыми снарядами.

У меня складывалось впечатление, что нас просто заманивали в смертельную ловушку. Русские, контролировавшие участки севернее и восточнее Поповки, разделили силы на северном участке, чтобы с запада нанести нам фланговый удар. С юга они подтягивали артиллерию, намереваясь вынудить нас войти в город или же уничтожить наши орудия прямо на поле. Они уже прибегали к подобной тактике у Тамбова, Александров™, Борисовки и Козбармака. В конце концов, там им удавалось заманить нас, потом отрезать нам пути отхода, а после этого, обрушив на нас бомбы или снаряды, разгромить наши силы или же заставить сдаться.

Наши штурмовые группы представляли собой сборную солянку — все подразделения перемешались друг с другом. Бойцы перебегали с одной стороны улицы на другую, уворачиваясь от бросаемых в них гранат. 2-й взвод соединился с одним из таких разношерстных подразделений под командованием шарфюрера из частей ваффен-СС «Мертвая голова». Там нас было человек 35, кто откуда, часть из «Лейбштандарта «Адольф Гитлер», часть из «Мертвой головы», другие из полков «Викинга». Мы, сойдя с главной улицы, вбежали в полуразрушенное здание универмага. Шарфюрер собрал нас в центре здания и под аккомпанемент разрывов гранат, пулеметных очередей и артиллерийских залпов стал выяснять, что мы собой представляем.

— Сколько автоматов МП-40? — спросил он.

Те, кто был вооружен автоматами, подняли их вверх.

— Сколько винтовок? Сколько снайперских? У кого остались гранаты? Сколько у нас фаустпатронов? Кто военврач? Кто радист?

Тут я поднял руку.

— Вы! Ко мне!

Я занял место рядом с шарфюрером. Обозрев наш пестрый боевой состав, я заметил страх на лицах солдат. И от души надеялся, что шарфюрер не заметит моего.

— Рассчитайсь! — скомандовал он.

Так как я стоял первым от него, то начал с себя.

— Первый!

Расчет завершился, выяснилось, что нас 36 человек.

— У вас взвод? — спросил шарфюрер.

Я ответил, что да, и он велел мне отобрать семерых бойцов. Потом поделил 27 оставшихся человек на 3 группы по 9 человек с расчетом, чтобы на каждую группу приходилось примерно одинаковое количество пулеметов, автоматов и гранат. В этот момент где-то наверху бухнул взрыв, и в следующую секунду угрожающе затрещал потолок.

— Будь трижды неладны эти русские! — рявкнул наш шарфюрер.

Невозмутимо развернув карту, он стал изучать ее, время от времени делая пометки карандашом. Мы стояли и вздрагивали от каждого нового взрыва.

— В северо-западной части города расположена водонапорная башня, — сообщил он. — Вот она и будет нашей целью. 1-му взводу добраться до нее и удерживать до нашего прибытия. Радисту взобраться наверх, оттуда выяснить местонахождение наших танков и артиллерии.

Мне стало не по себе от такого задания.

— Так, задача вам поставлена. Выполняйте!

По лицу Крендла я уже понял, что он сейчас скажет. И тут же зажал ему рот. Мне была знакома эта гримаса, она всегда предшествовала фразе о том, что, дескать, я — снова мишень для русских. Я это и без него знал.

Взводы через служебный вход вышли во двор универмага. Проулок, которым мы пробирались, чудом уцелел в этом аду. Два взвода повернули налево, а один пошел следом за нами направо. В шуме боя мы сумели разобрать, как кто-то из гражданского населения завопил: «Немцы! Немцы!» Уж это словечко нам было знакомо. Видимо, они решили таким образом сообщить о нашем передвижении красноармейцам.

Взвод, шедший с нами, повернул на запад, мы же продолжали двигаться на север, проскакивая узкими переулками, пока не набрели на груду развалин, когда-то бывшую домом. Напротив на другой стороне улицы стоял другой дом, крыша его была охвачена пламенем. Дверь и окна были высажены взрывом. Если смотреть оттуда, где мы находились, оба окна располагались по левую сторону от двери, и станковый пулемет русских вел огонь по улице как раз из ближнего к двери окна. Лихтель через прицел снайперской винтовки пытался рассмотреть, кто сидел за пулеметом, но никак не мог справиться с резкостью.

— Они нас не видели, — заявил Брюкнер.

— Но непременно увидят, стоит нам только подняться, — предупредил шарфюрер.

— Что же, будем торчать здесь, пока бой не кончится? — с улыбкой спросил Крендл.

— Не бойся, не будем, — успокоил его Алум, разглядывая протянувшуюся в западном направлении улицу.

По ней неторопливо полз танк «Т-34», из пулемета обстреливая дорогу впереди себя.

— Ложись! — крикнул Бизель.

Я едва заметил дымный след гранаты, пущенной в нас из гранатомета из дома напротив. Граната, упав на мостовую, взорвалась. Над головой просвистели осколки. Тут же жутко завопил Штотц — кусок бетона угодил ему в левую ногу, точнее, в лодыжку.

— Танк выискивает, по кому бы стрельнуть, — в ужасе заорал Лихтель.

«Т-43», остановившись, стал поворачивать башню прямо на нас.

— По моему приказу бросаем гранаты в дом напротив! — крикнул шарфюрер. — Внимание! Приготовиться!

Мы вытащили фарфоровые пуговки взрывателей.

— Кидайте!

Мы бросили гранаты в дом, и это заставило пулеметный расчет укрыться. Потом перебежали булыжную мостовую. Тут русские танкисты засекли нас. Штотц продолжал стоять нагнувшись, пытаясь вытащить попавший в ногу бетонный обломок. Поняв, в чем дело, я подбежал к Штотцу и на глазах у русских танкистов стал вытаскивать его. Тут же мне на помощь бросился наш шарфюрер, и мы все же справились с осколком бетона. Сапог Штотца был белым от бетонной пыли, камень расплющил стопу. Опомнившись, я потащил за собой Штотца и шарфюрера — надо было уходить от наползавшей на нас русской «тридцатьчетверки». Танк открыл огонь вслед нам. Уже выбегая на булыжную мостовую, я услышал, как по каске полоснул осколок снаряда. Впрочем, мне было не до этого — нужно было думать, как выжить. И тут — чистый идиотизм — мне почему-то вдруг жутко захотелось спать. Однако мой внутренний голос подсказывал, чтобы я смывался отсюда поскорее. «Мама! Я не могу больше бежать! Я устал», — ответил я моему внутреннему собеседнику.

Шарфюрер вместе со Штотцем, подхватив меня под мышки, потащили за собой. Штотц, позабыв о раненой ноге, умудрялся вести огонь по русским из зажатого в правой руке автомата, а левой тащить меня вперед. Потом я постепенно стал приходить в себя — попадание в каску и удар при падении на каменную мостовую на какое-то время почти лишили меня сознания. Едва я успел спасти от огня танкового орудия шарфюрера со Штотцем, как буквально в следующую минуту они спасли меня.

Штотц едва ковылял из-за изуродованной стопы, каждый шаг доставлял ему жуткую боль. Но он упрямо шагал вперед, не отставая от взвода.

Пройдя несколько улиц, мы увидели, как русский бронетранспортер промчался через перекресток, потом, резко затормозив, развернулся и стал из пулемета обстреливать нас. Мы, кое-как отстреливаясь, поспешили укрыться в полуразрушенном здании. Прикинув возможности, мы убедились, что ни гранатами, ни автоматным огнем русский броневичок не взять, а фаустпатрона нам не досталось. Передняя стена дома была снесена, но свесившийся сверху кусок бетона закрывал огромный пролом. Экипажу броневика ничего не стоило обнаружить нас, и, определив по звуку, что машина приближается, мы бросились по ступенькам наверх.

Когда броневик стал поливать огнем первый этаж здания, мы уже неслись через анфиладу комнат второго. Во фляжку с замерзшей водой ударила пуля, у моих ног замелькали фонтанчики. Добежав до конца дома, мы один за другим стали прыгать вниз через пролом в стене. Штотц, дойдя до пролома, нерешительно посмотрел на нас. Он понимал, что ему ничего не оставалось, как прыгнуть. Тут снова раздался выстрел — выпущенный из русского броневика снаряд обрушил кусок стены противоположного дома. Шарфюрер схватил Штотца за руку, и они вместе ринулись вниз. И тут я услышал дикий, душераздирающий крик. Я сначала даже не понял, кто так ужасно вопит. Оказалось, Брюкнер — никого кроме нас с ним здесь уже не было, все успели выскочить. Взору моему открылось леденящее душу зрелище: из ран на животе наружу вываливались дымящиеся кишки Брюкнера.

— Ты давай, иди отсюда, — совершенно чужим, полным потусторонней, запредельной тоски голосом произнес он. — А я уж я никуда не пойду, здесь останусь.

Брюкнер растерянно перебирал кишки пальцами. Виду него был, как у ребенка, случайно сломавшего любимую игрушку. По лицу его текли слезы.

— Бог ты мой! — вымолвил он. — Ты только посмотри, что они со мной сделали.

Я слышал, как наш взвод перестреливается с русским броневиком на улице, и понимал, что нам в этой схватке не выстоять.

— Пойдем, — сказал я, изо всех сил стараясь говорить спокойнее. — Пошли, сейчас найдем тебе санитара.

Брюкнер недовольно надул губы.

— Не-ет, — протянул он слабеющим голосом.

И тут вдруг посерьезнел, будто приняв важное решение.

— Нет, — неожиданно твердо произнес он. — Я останусь здесь. А ты иди.

Руки его как плети повисли вдоль туловища. Он часто дышал.

Откуда-то снизу раздался голос Лихтеля.

— Кагер! Брюкнер! Где вы там запропастились? Давайте сюда!

— Может, их убили! — крикнул Бизель.

Брюкнер со странной улыбкой кивнул, потом глаза его закатились, и он, шумно выдохнув, упал. Брюкнер был мертв.

Глава 16. Сошествие в ад

Выскочив на улицу, я сразу же увидел Крендла и Бизеля. Окружив броневик, они давили на психику экипажу, стуча по броне машины оружием. Башня беспорядочно вращалась, стараясь отыскать их, но без особой пользы — оба оставались неуловимы. Броневик не мог вести огонь, что обеспечило возможность нашим товарищам из 2-го взвода продвинуться дальше по улице на север. Крендл швырнул гранату под правое колесо броневика и тут же отбежал, укрывшись за кормой. От взрыва толку было мало, вывести броневик из строя не удалось, зато он дал нам время укрыться за огромной кучей битого кирпича, перекрывшей проезд через улицу, из-за нее машина не могла отправиться вдогонку за нами.

— Слушай, а где Брюкнер? — спросил Крендл.

И тут же по моему лицу понял все, хотя я ни слова не сказал.

Алум вместе с шарфюрером были у какого-то здания в трех кварталах впереди и пытались определить, как быстрее добраться до водонапорной башни. Чуть ближе я увидел Лёфлада и Лихтеля, которые несли Штотца.

Мы стали их догонять, но тут в здании по левую руку от нас прогремел взрыв. Взрывная волна, окатив обломками и каменной пылью, швырнула меня наземь. Я почти ничего не видел и страшно закашлялся. Чуть опомнившись, я стал выбираться из-под едва не похоронивших меня деревянных балок, обломков водопроводных труб и кусков штукатурки. Я пошевелил пальцами рук и ног. Если я и был ранен, то легко. Крендл и Бизель пришли мне на помощь, вид у обоих был такой, словно на них высыпали мешок муки. Я наверняка выглядел ничуть не лучше.

— Кагер? Как ты? — наклонившись ко мне, спросил Крендл.

— Вроде ничего.

— Правда ничего. А то у тебя вид хуже некуда.

Они помогли мне подняться, и в этот момент дом на противоположной стороне улицы разлетелся в куски. Я снова был сбит с ног и на заднице, словно на санках, проехал с десяток метров. Я сразу же попытался встать, но мои кованые сапоги жутко скользили на льду, и я несколько раз упал. Бизель, успев встать, сразу же кинулся на помощь к Крендлу, и тот тоже не устоял на ногах. Не успели мы сделать и десятка шагов, как взрыв уничтожил и третье здание. Нельзя было понять: или русские заминировали эти дома, или же мы угодили под артобстрел.

Мы с Крендлом увидели, как обломки рухнули на Бизеля. Откинув несколько досок и кусков штукатурки, мы окаменели: ни туловища, ни головы не было, только ноги, странно и жутко шевелившиеся.

Мы бросились бежать от этого места, ноги разъезжались на скользкой мостовой. Мы падали, поднимались, бежали дальше, снова падали. Когда мы добрались до своих — Лихтеля, Лёфлада, Штотца и Алума, — те изумленно уставились на нас и стали искать глазами остальных — Брюкнера и Бизеля. Не обнаружив их, они все поняли.

Голова Штотца бессильно повисла — он потерял сознание. Лихтель и Лёфлад прикрикнули на него, мол, давай, крепись, мы тебя не бросим. Из разорванного сапога, капая на лед, сочилась кровь. Изувеченная нога Штотца страшно распухла, лицо на глазах приобретало землистый оттенок.

Шарфюрер с Алумом, шлепнувшись на живот, стали остервенело палить из автоматов. Мы пробежали метров на 10 вперед, потом Лихтель с Лёфладом усадили Штотца на землю передохнуть.

— По кому вы стреляете? — спросил я.

Никто из них не ответил. Оставив Штотца сидеть, мы вчетвером подошли к шарфюреру и Алуму.

— Боже мой, — вырвалось у Лёфлада.

И тут мы все схватились за автоматы и винтовки и открыли огонь. Впереди лежала небольшая площадь, что-то вроде рынка, на которой расположился полевой госпиталь русских. Врачи и персонал сбежали, бросив раненых. Кое-кто из них уже тянулся к автоматам, и мы, отдавая себе отчет, что только что потеряли Брюкнера и Бизеля, ослепленные яростью, стали без разбора палить по раненым. Сменяя рожки автоматов, мы длинными очередями уложили человек 30—40. Некоторые, неловко ковыляя, пытались уйти или отползти, но наши пули настигали и их. По завершении этого чудовищного, варварского акта я вдруг заметил русского солдата, спрятавшегося за деревянной ручной тележкой. Вытащив опустевший рожок, я вставил новый и очередью разнес тележку в щепы. Тело русского, неуклюже перевалившись через обломки тележки, упало на землю. Сообразив, что и этот рожок успел опустеть, я воткнул в автомат еще один и целиком всадил его в мертвое тело. Если бы не подбежавший шарфюрер, я так и продолжал бы стрелять, пока не кончились патроны.

Мы молча осмотрели груду неподвижных тел. Кто-то бормотал Штотцу, что мы, мол, отомстили за тебя русским. Потом мы с шарфюрером стали обходить площадь, я специально подошел к остаткам тележки, убедиться, что русский на самом деле мертв.

Ко мне подошел Крендл. Я посмотрел ему в глаза. И понял, о чем он думал в тот момент.

— Это не Бельгия.

Никаких укоров совести, глядя на содеянное, я не ощущал. Как не ощущал и тени раскаяния. После того как осколок вспорол живот Брюкнеру, а Бизеля разрубило пополам, я уже не был способен ни на сострадание, ни на раскаяние.

— На запад, — напомнил шарфюрер. — Отсюда нужно идти на запад.

— Мне понадобится помощь!

В голосе Лихтеля звучал неприкрытый страх. Мы подбежали туда, где лежал Штотц, и увидели, что он без сознания.

— Он вот-вот истечет кровью, — предупредил Лихтель и стал что-то искать в мусоре и обломках. Найдя какой-то напоминавший трубку предмет, он тут же полез в ранец и вытащил оттуда шарф. Наскоро изготовив из подручных средств подобие кровоостанавливающего жгута, он стал пережимать ногу Штотца выше колена.

— Больше ничего не сделаешь, — сказал он. — Ему на самом деле нужен врач.

— Придется его оставить, — произнес шарфюрер. — С ним нам никогда не добраться до этой башни.

Я посмотрел шарфюреру прямо в глаза, потом повернулся к Лихтелю и Лёфладу.

— Давайте, берите его и несите.

Штотц был из 2-го взвода. И черт с ним, с этим шарфюрером — пусть думает что хочет, а раненого товарища я бросать не собирался.

Миновав несколько кварталов, мы с удивлением обнаружили, что водонапорная башня стоит, как стояла. Лучше бы ее снесли, мелькнула мысль. У меня с самого начала не было никакого желания забираться на нее. Другой взвод добрался до башни раньше нас и, как было приказано, охранял участок. Тут же нашелся и врач, которому мы и сдали на руки Штотца.

Подняв ему веки, врач пощупал пульс, потом посмотрел на импровизированный жгут на распухшей ноге.

— Он потерял слишком много крови, — объявил врач.

— Давай, забирайся на башню и оттуда докладывай о передвижении наших танков и артиллерии, — приказал мне шарфюрер.

Приказ есть приказ, но стоило мне, задрав голову, взглянуть наверх, как мне вдруг расхотелось лезть на нее. Высотой эта башня была с шестиэтажный дом.

— Как минимум 18 метров, Кагер, — предупредил Крендл. — А может, и все 19.

Ему не следовало этого говорить, но он, как водится, не мог удержаться.

— Черт возьми, ты что? Правда туда собрался? Ну и ну!

Лихтель подал мне снайперскую винтовку К-98 и несколько магазинов с патронами — там наверху от моего автомата МП-40 будет мало толку, поскольку с такой высоты никакой прицельный огонь из автомата невозможен. Повесив винтовку на плечо я схватился за холодный металл лестницы. Я спешил, поэтому подошвы сапог то и дело соскальзывали с металла. Надо было торопиться — в любую секунду можно было ожидать русскую пулю в спину.

Одолев метров 10, я совершил ошибку — посмотрел вниз. И дело было не в том, что я боялся высоты, нет, высоты я как раз не боялся. Я понял, что я лишь на полпути. И почему только русские меня до сих пор не сняли? Сосредоточив внимание на конце лестницы, я продолжил путь наверх. С каждой ступенькой подъем становился все тяжелее — руки ныли от холода, а спину оттягивал «Петрике».

Когда я успел забраться метров на 12, в металлические поручни чуть выше меня ударила первая пуля русских. Меня после этого словно сам Господь Бог взял за шиворот и подтащил на самый верх. Я не помню, как оказался наверху, но внезапно понял, что очутился на железном балконе, окружавшем резервуар с водой, и что вот-вот сорвусь вниз.

Сапоги скользили по металлу, и я никак не мог удержать равновесие. Я так быстро взобрался, что даже не обратил внимание на покрывавший металл лед. Тонкие перила, через которые я попытался перегнуться, сгибались под тяжестью тела, и я резко отпрянул назад, рассчитывая, чщмой «Петрике» на спине поможет мне. Помог. После этого я с трудом обрел равновесие и даже смог выпрямиться. Пули врага с визгом рикошетировали от металла впереди и позади.

Лежать навзничь на железной платформе, опоясывавшей резервуар, да еще в холод — не самое лучшее занятие. Хотя сначала мне думалось наоборот. Под ногами была металлическая решетка — снизу я был как на ладони. Я попытался посмотреть через оптический прицел винтовки, но так ничего не увидел. Я не мог определить, откуда летели русские пули. Я специально держал винтовку так, что враг, если он видит меня, мог бы подумать, что я тоже в кого-то целюсь. Другой рукой я поднес к глазам бинокль. И увидел много интересного. Например, русских, засевших на втором этаже одного из зданий внизу, направлявшиеся на восток русские танки и броневики, а с юга — их внушительную пехотную колонну. Оставив в покое винтовку, я включил рацию в режим передачи и передал для батареи 8,8-см орудий точные координаты противника. Мне было приказано выявить в первую очередь наличие и местонахождение тяжелой техники, но пока я мешкал, танки успели скрыться за домами. Я сообщил координаты пехотной колонны, а потом и дома, на втором этаже которого засел неприятель.

Теперь русский снайпер уже вовсю вел огонь по мне, более того, оповестил своих товарищей о моем местонахождении. Так что молниеносно выяснилось, что, дескать, я артиллерийский рекогносцировщик, и по металлической поверхности водонапорной башни весело защелкали пули. Я сразу же понял: если они залпами повредят резервуар, я не успею опомниться, как хлынувшая из него вода перельется через край и смоет меня вниз. Но, невзирая на это, как сумасшедший продолжал сообщать по рации данные обо всех целях.

— Немедленно убирайся оттуда, чертов идиот! Глянув вниз, я разглядел отчаянно махавшего мне шарфюрера.

— Я тебе сказал — сию минуту спускайся! Ты что, оглох?

Это уже походило на приказ. Но я предпочел его не расслышать. Но в конце концов все же спустился с башни, наверняка установив мировой рекорд по спуску с такого рода сооружений.

— Мы вместе с пехотным взводом идем сейчас на восток, — оповестил меня Лихтель, забирая у меня снайперскую винтовку и возвращая мне мой МР-40.

— Ну, как оттуда видок? — поинтересовался Крендл.

— Пошел в задницу.

Шарфюрер сообщил нашему и пехотному взводу о готовящейся атаке. Сам он решил отправиться не с нами, а с другим взводом. И решил пополнить мой взвод, передав под мое командование четверых бойцов. Они должны были заменить выбывших, включая Штотца, который, оказывается, скончался от потери крови, пока я лазил на водонапорную башню. Таким образом, оба взвода сравнялись по численности.

Я принял в состав 2-го взвода Рудольфа Дальке, Эдмунда Пфингстага, Ганса Райгера и Йозефа Фендта. Откровенно говоря, я не горел желанием брать этих новичков к себе, но изо всех сил старался изобразить радушие. Я предпочел бы вместо них Брюкнера, Бизеля и Штотца.

Мы стали продвигаться на восток, и гул канонады становился все отчетливее. Мы снова оказались на той самой площади, где мы устроили кровавую баню, расстреляв русских раненых. Судя по количеству тел погибших солдат вермахта, после нашего отбытия там вновь было жарко. Шарфюрер вместе с другим взводом повернул на север, а мы продолжили путь на восток.

Русская артиллерия обрушилась на нас, когда мы миновали городскую площадь с разрушенным фонтаном в центре. Дальке тут же крикнул:

— 10—12 человек лечь на землю! Трое в окно слева! Райгер и Фендт тут же разрядили автоматы в окно,

остальные, разбившись на две группы, укрылись за фонтаном, открыли огонь по русским, засевшим за кучами битого кирпича и штукатурки. Пфингстаг как угорелый промчался мимо к другой куче обломков, паля на ходу во все стороны. Дальке тоже метнулся за обломки, и в этот момент у них двоих опустели автоматные рожки.

— Все чисто! — чуть ли не в один голос крикнули они нам.

К ним подбежали Райгер и Фендт. Молча все четверо уставились на убитых русских, так и оставшихся лежать в устроенном ими на скорую руку из обломков стен бункере.

Старые бойцы 2-го взвода, включая меня, недоуменно и не без зависти переглянулись.

— Как ловко они все обстряпали! — воскликнул Крендл. Я не мог понять, как. За все девять месяцев пребывания

в России мне ни разу не приходилось видеть, чтобы четверо пехотинцев молниеносно и без потерь разделались с превосходящей по численностью группой врага, вдобавок действовавшей из укрытия. Лихтель украдкой многозначительно постучал пальцами по петлицам. Ах, вот оно что! А я — то и не заметил! Оказывается, Райгер, Фендт, Дальке и Пфингстаг прибыли к нам из «Мёртвой головы».

Прежде чем новички опомнились, я приказал продвигаться дальше. Не хотелось мне выслушивать их, и, чтобы заткнуть им рот, я тут же озадачил их.

Стало темнеть, и почти одновременно пошел снег. Мы соединились с 5-м пехотным полком СС, успевшим овладеть несколькими временными укрытиями русских и превращенными в руины зданиями. На выдвинутом вперед командном пункте было относительно спокойно. Среди 150 бойцов мы с радостью обнаружили оберштурмфюрера Дитца. Он сообщил, что русские засели в нескольких таких же временных укрытиях и развалинах зданий примерно в 20 метрах от нас. Ни они, ни мы пока что огня не открывали, потому пополняли иссякший боекомплект. Подкрепившись мороженым хлебом, который запивали чаем из растопленного прямо во фляжках на разведенных тут же кострах снега. Мне вместо моей простреленной на башне фляжки вручили другую, изъятую у кого-то из погибших.

Дитц горевал по поводу гибели наших товарищей и заверил меня, что четверо новичков так и останутся в составе моего взвода. Я тут же про себя решил отбросить прежнюю неприязнь к вновь прибывшим. Мужество, проявленное бесстрашной четверкой в бою, давало все основания гордиться Райгером, Фендтом, Дальке и Пфингстагом.

Рудольф Дальке до войны изучал биологию в университете Ландсберга, потом вступил в ваффен-СС. Этот солдат был мастером по части всевозможных фокусов с картами и мелкими предметами, заставляя их то незаметно исчезать, то так же незаметно появляться. Ему было 22 года, и он казался нам, 18—19-летним, чуть ли не стариком.

Эдмунд Пфингстаг был родом из Клоппенбурга, где он несколько лет проработал на овцеводческой ферме, принадлежащей его отцу. Эдмунд был человеком сообразительным и образованным, ничуть не менее Дальке. Эдмунд черпал познания из книг. Он был активным членом НСДАП еще в годы ее становления и самым старшим во взводе — ему исполнилось 26 лет. Пфингстаг был женат, имел троих детей. Из-за его возраста за ним закрепилась кличка «Папаша».

Ганс Райгер был лесорубом из Людвигсхафена. Телосложением и манерами он мне чем-то напомнил Брюкнера, и я не без удивления обнаружил, что у нас с ним общее увлечение — он горел желанием изучить все на свете иностранные языки. Гансу был 21 год, и он страстно мечтал после войны своими руками поставить рубленый дом где-нибудь в Шварцвальде[22].

Йозефу Фендту было 20 лет, он был из Маннгейма. У Йозефа было две отличительные черты: в бою он действовал собранно, решительно и расчетливо. Остальное время он состязался с Крендлом по части изобретения непотребных названий для определенных частей тела и выполняемых ими функций.

Всем четверым выпало воевать на Украине и теперь здесь, в России. Они были люди опытные, и я был рад, что они оказались во 2-м взводе.

Когда мы ночью, прибившись друг к другу, чтобы согреться, дремали, до нас со стороны русских донесся голос. К нам обращались по-немецки. Некто с ужасающим акцентом осведомился:

— Эй, немцы! Говорят, вы собак е...те?

Его товарищи по достоинству оценили остроумие, во все горло расхохотавшись. Хихикнул и кое-кто из наших, потом и мы не выдержали, тоже рассмеялись.

Один из наших крикнул:

— Эй, русские, говорят, вы своих матерей е...те? Мы рассмеялись. Русские тоже.

— Эй, немцы! У вас винтовочек для нас не найдется?

— Эй, русские! Винтовочек нет, зато пуль сколько угодно!

Общий смех.

— Эй, немцы! А пожрать для нас у вас не найдется?

— Эй, русские! Попробуйте мерзлого говна, если вам так уж жрать приспичило!

Снова общий хохот. Потом русские снова повторили вопрос:

— Немцы! Серьезно, есть у вас, что пожевать? Жрать хочется!

Мы все как по команде повернулись к Дитцу. Тот, на секунду задумавшись, полез в свой ранец, достал буханку хлеба и откромсал краюху. Мы последовали его примеру, потом кто-то нашел старый мешок, кажется, упаковку отчего-то, туда сунули отрезанные ломти, а потом, размахнувшись хорошенько, перебросили угощение русским.

— Эй, русские! Ловите! Вот вам хлеб!

Наступила продолжительная пауза, потом раздался все тот же голос.

— А стрелять не будете? — осведомился он.

— Не будем, не будем!

Снова долгая пауза, потом мы увидели, как кто-то из русских, скрючившись, прокрался к мешку с хлебом, схватил его и тут же снова исчез из поля зрения. Некоторое время спустя к нам снова обратились.

— Эй, немцы!

— Да!

— Спасибо вам.

Ночь прошла тревожно, казалось, ей конца не будет. Дальке постоянно развлекал нас карточными фокусами. А мы, хоть уже и насмотрелись на них вдоволь, просили его вновь и вновь показать. Пфингстаг и Райгер углубились в беседу о достоинствах различных тканей и способах их производства, потом заговорили о сортах дерева и о преимуществах различных материалов. Фендту захотелось узнать что-нибудь из истории нашего подразделения, но вот об этом нам, старым бойцам 2-го взвода, как раз рассуждать не хотелось. Потому что непременно всплыли бы такие имена, как Эрнст, Цайтлер, Брюкнер, и многие-многие другие.

Дитц, как обычно, ходил от одного к другому. Поговорит минуту или две, потом переходит к следующему и так далее. И каждого одаривал какой-нибудь мелочью. Это могла пачка лезвий для безопасной бритвы, пакетик изюма, свежая газета — что угодно. Он всегда говорил, что все это прислано ему его «друзьями» из дому, и был рад отдать хоть часть всего нам, потому что его друзья были настолько щедры, что буквально заваливали его всем, чем только можно, и что ему, дескать, этого вовек не израсходовать. Я знал, что Дитц на самом получал много писем и посылок и что все эти дары — не «трофеи» и не добыча в результате акций мародерства. Дитц и в мыслях не мог позволить себе ничего подобного.

Поговаривали, что Дитц все свое жалованье отсылал домой и что в письмах просил своих родных покупать на эти деньги эти самые мелочи и присылать ему, чтобы иногда порадовать ими подчиненных. Выходило, что Дитц практически ни крохи от своего жалованья не оставлял себе, ибо у него в подчинении было не меньше 200 человек. Посылки из Германии добирались до нас, как правило, три недели. И регулярно раз в три недели наш оберштурмфюрер одаривал своих бойцов. Причем он обставлял все так, будто мы оказываем ему великую честь, принимая его мелкие подарки. В целом, это было недалеко от истины, поскольку во фронтовых условиях таскать такое обилие барахла было чрезвычайно обременительно. И не бросишь — все-таки жалко! Мы понимали, с каким сложностями связана пересылка и приобретение этих вещиц, и всегда с благодарностью принимали их от Дитца, потому что не хотели его обидеть. Ему доставляло массу удовольствия делать подарки. И на войне, где все живут в постоянном страхе, тоскуя по дому и просто по человеческому общению, разве можно было обидеть такого человека, как Дитц.

В тут ночь мне от Дитца достался томик стихов Вильгельма Буша[23]. Я уже читал кое-какие произведения этого поэта, и мне всегда был по душе его юмор и умение ко всему подобрать название. Сидя у костра и под аккомпанемент гармошки — русские растягивали мехи на другой стороне, — я раскрыл книгу. Причем, раскрыл ее на той странице, где начиналось стихотворение «Нависшая тень рока». Простые слова обрели для меня глубокий смысл.

Проквакала лягушка резвившимся в воздухе мухам: «Пляшите, пока пляшется! Недолго вам осталось — все равно кончите лежа на земле!»

Словно про нас написано. Сначала ни о чем не задумываешься, живешь без забот. А потом раз — и ты распростерт на земле.

Я никак не мог разобраться, каков он, наш русский враг. И враг ли он? В ту ночь они осыпали нас оскорблениями, а мы только хохотали. Потом мы облаяли их, и они тоже хохотали. Они попросили у нас хлеба, и мы им его дали. Как это понимать? Может, оттого, что мы дали им возможность заморить червяка, они будут лучше прицеливаться, стреляя в нас. И, невзирая ни на что, мы все же дали им поесть. И не пристрелили их товарища, забиравшего мешочек с хлебом. Выкрикивая ругательства в адрес друг друга, мы вели себя не как враги, а как обычные люди. Возможно, вели себя вульгарно, но за этой вульгарностью не составляло труда угадать добродушие. Наши вожди наказали нам стрелять друг в друга. Нам твердили, что коммунисты, большевики подрывают основу германского порядка. Русские прекрасно знали, что мы вторглись на их территорию и уничтожали все на своем пути. Но в ту ночь ни у нас, ни у них не было желания стрелять друг в друга, по крайней мере, без приказа. Дитц вполне мог отдать такой приказ. И он был бы вполне оправдан логикой войны — атаковать зазевавшегося неприятеля, который, к тому же, и на патроны не богат. У нас самих патронов было в обрез, да и Дитц не знал в точности, сколько там этих русских засело. К чему идти на неоправданный риск? Может, все-таки спокойно дождаться утра, когда как мы, так и они вполне можем получить приказ отойти? Ни на минуту не сомневаюсь, что будь на месте Дитца Кюндер, тот непременно бы отдал приказ атаковать.

Не думаю, что кто-нибудь из наших, включая Дитца, рвался тогда в бой. Бывают дни, а за нами лежал именно такой, когда пережито по самую завязку. Как бывают и дни, когда сам чувствуешь, что атака нужна, необходима, что сама обстановка подталкивает тебя атаковать. Но в ту ночь все были настроены совершенно по-иному. Даже наш русский неприятель.

В тот день нам выпало пережить на самом деле немало. Я недосчитался троих боевых товарищей, отправил на тот свет толпу русских раненых, согласно моим целеуказаниям на этот город обрушилась тьма снарядов 8,8-см орудий. Все, хватит, иначе точно будет перебор. А это означает, что уничтожение врага рискует превратиться в своего рода спорт. Нет уж, в конце концов, эта война — не наша. Она разразилась из-за алчности и некомпетентности наших правителей. Хорошо бы привезти сюда Гитлера, пусть-ка и он возьмет в руки винтовку, если ему так хочется воевать. А что до нас — наша смена на сегодня закончилась.

И подобные явления и мысли отнюдь не свидетельствовали о том, что в Поповке боевой дух СС упал до нуля. Нет, нет, мы продолжали хранить верность Гитлеру и народу Германии. Но даже у параноика-фанатика есть пределы демонстрировать верность и преданность. Если твое изнуренное тело и дух начинают протестовать, то никакой пропаганде, никаким воззвания и апелляциям не заставить тебя героически сражаться. Правда, это не распространяется на те случаи, когда речь идет о сохранении жизни, твоей собственной или же твоего товарища. Тут уж, невзирая ни на изнуренное тело, ни на сломленный боевой дух, ты превращаешься в удивительное создание, всеми способами старающееся обхитрить надвигающуюся погибель. Обхитришь, и вот ты уже куда выше оцениваешь себя. Будто тебе удалось изменить ход твоей судьбы, предопределенной для тебя сильными мира сего. Именно тогда я и понял суть и стимул этого. Выжить — означало для нас не столько сохранить свою жизнь, сколько жизнь наших товарищей. Когда ты пытаешься выжить ради того, чтобы выжил другой. В ту ночь выжить должны были все до единого. Включая и русских.

Из размышлений меня вырвало буханье кованых сапог. Я все еще держал в руке полураскрытый том Вильгельма Буша. Наши наблюдатели изучали в бинокли позиции русских. Поговаривали, что они в течение ночи отошли. Вскоре вернулся посланный нами в разведку боец и притащил любопытные вещи — коробку медикаментов и перевязочных материалов, оставленную для нас русскими. В благодарность за хлеб.

«Петрике» оживился, передавая массу донесений и приказов. Большинство наших подразделений сообщали об отсутствии активности врага. Советы решили сдать город и под покровом темноты отступили. Собственно, удивляться было нечему — сначала они яростно набрасывались на нас, нанесли нам немалые потери, а потом тихой сапой удалились на восток для перегруппировки сил. Мы не торопясь собрали снаряжение, и Дитц повел нас к восточным окраинам города.

Там мы обнаружили Штайнера и Кюндера. Тут же стояло несколько искореженных танков и полугусеничных вездеходов. Поступали сообщения из полков, действовавших за несколько километров от нас. Минувшим днем им тоже здорово досталось от русских. Враг внезапно атаковал одновременно на нескольких участках, нанося тяжелые потери, а потом отступал для перегруппировки сил. Советы доказали нам, что и мы уязвимы, что и у нас полным-полно огрехов и слабых мест. ОКХ и ОКВ были в панике, лихорадочно пытаясь разработать план пополнения полков личным составом, техникой, артиллерийскими орудиями и боеприпасами. Русская авиация уничтожила наши тыловые склады, поэтому снабжение пришлось урезать до необходимого минимума. Разумеется, как это всегда бывает в подобных случаях, командиры частей обрывали телефоны, требуя обеспечить их тем и другим, и каждый доказывал, что он и только он должен получить необходимое в первую очередь, ссылаясь на неотложность стоящих перед ним задач. Я стоял в паре метров от Кюндера и слышал все поступавшие запросы. Два или три полка вермахта были разбиты наголову. Потери личного состава и техники батальона СС, действовавшего в Горовке, доходили до 80%.

Из Поповки начинали вывозить убитых из 5-й дивизии СС и танковой армии Гота. Солдаты резервной роты вгрызались лопатами в мерзлую землю — им предстояло вырыть не одну сотню могил. Солдаты санитарной роты тем временем снимали с тел погибших личные жетоны.

Мы с Лихтелем решили обойти уложенные в ряд тела погибших, чтобы отыскать Брюкнера, Бизеля и Штотца. Эти ребята заслуживали достойного погребения, мы и в мыслях не могли допустить, чтобы они так и остались лежать где-нибудь в городе среди обломков домов.

Бесконечный ряд трупов, иногда расчлененных, а иногда и просто фрагментов человеческих тел. Часть из них была покрыта солдатскими одеялами. Приходилось нагибаться и откидывать их. Так Лихтель й обнаружил тела Брюкнера и Штотца. Но где тело Бизеля? Может, среди расчлененных? Их было, наверное, половина от остальных. Какое-то время спустя до меня дошло, что может статься, что нам так никогда и не узнать, были ли его останки вывезены из Поповки. Но тут Лихтель сумел отыскать и Бизеля. Причем по содержимому карманов брюк. Но по лицу Лихтеля я понял, что это неправда. Я не стал допрашивать его, поняв, что он просто решил утешить меня. И я предпочел поверить ему, невзирая на укоры совести. Больше мы с ним эту тему никогда не поднимали.

Под влиянием слухов о готовящемся новом наступлении русских остатки 5-й дивизии СС и танковой армии Гота стали сосредотачиваться. Если русские и вправду надумали атаковать нас, нам их натиска уже не выдержать. Слишком велики были наши потери. Мы получили приказ продолжать следовать на Имени.

Туда мы прибыли ранним утром следующего дня. Туда были стянуты значительные силы немецких войск, действовавших на различных участках фронта. Личный состав выглядел хуже некуда, люди были измучены и подавлены. Наши офицеры всячески препятствовали тому, чтобы мы вступали с ними в контакт, но мы все равно пообщались с ними. Следить за нами было некому — у наших командиров и без этого хлопот был полон рот: подсчитать потери, реорганизовать подразделения и, самое главное, думать, как быть дальше.

Бойцы не скупились на рассказы о пережитом ими кошмаре. Говорили о том, что русские используют огнеметы для выкуривания наших из подвалов и бункеров. Другие рассказывали о том, как русские танками проезжались по нашим раненым, лежащим на улицах. Один солдат поддал о том, как пропал его товарищ из «Лейбштандарта «Адольф Гитлер», посланный в разведку, и как потом, на следующий день фрагменты его тела обнаружили прибитыми гвоздями к стене дома.

Немало было рассказов о бесчеловечных актах и с нашей стороны. Так, на глазах у одного солдата наш боец раскроил пленному череп прикладом винтовки. Другой был свидетелем тому, как наш солдат вместо того, чтобы прикончить взятого в плен русского одной пулей, несколько раз выстрелил в него, желая, чтобы тот умирал постепенно. Говорили о проткнутых штыками руках, ногах, о том, как нескольких русских солдат цепями приковали в церкви к стене, а саму церковь подожгли. Я не мог поверить, что мы, немцы, будучи цивилизованным народом, были способны на такие чудовищные издевательства, не гнушаясь совершать их в Храме Божьем.

Как могли совершать их мы, которые еще минувшей ночью шутливо переругивались с русскими? Как могли их совершать те же русские? Почетно предпринять все возможное ради спасения своего товарища. Но разве может считаться почетным зверское убийство беспомощного или безоружного? Одни на войне убивают по необходимости. Это очень печально и очень страшно. А ведь тот русский, пытавшийся укрыться за деревянной тележкой и погибший от моей пули, не представлял для нас ровным счетом никакой угрозы. В крайнем случае, можно было взять его в плен. Но я потерял Брюкнера, Бизеля, да Штотц умирал на моих глазах. Впрочем, их гибель не могла служить оправданием содеянного мною. Вчера я миновал врата восьмого круга ада. Я уже не имел права считать себя нормальным человеческим существом, ибо я попрал личностные, религиозные и этические нормы и принципы. Совершив варварский акт, ты уже ничем больше не отличаешься от варвара. Убивая из злобы, я на веки вечные вручил Люциферу частичку моей души.

Глава 17. Александровка

Время от времени подходили офицеры, сколачивали отряд из тех, кто под руку попадался, и направляли его в разведку. Мы со 2-м взводом держались вместе и поближе к полевой кухне — единственному месту, где было относительно тепло. Штайнер разорялся по радиоканалу, требуя транспорт и технику. Откуда их было взять? Он отправил механиков на ремонт поврежденных в боях танков и полугусеничных тягачей, которые из других частей на буксире доставили в Имени.

Кюндер, после разноса, устроенного ему Штайнером, совсем озверел. Но никто уже не принимал его угрозы всерьез. Он сколько угодно мог вопить, мы его не слушали. Его слова уже значения не имели. Что он мог нам сделать? Отдать под трибунал? В этом случае, по крайней мере, нас будут судить в хорошо отапливаемом помещении. Кюндер, переходя от одной группы солдат к другой, выкрикивал то же самое. Но палец о палец не ударил, чтобы проконтролировать исполнение своих диких распоряжений. Мигом поняв это, мы тоже не спешили исполнять их.

Поздно ночью наш полк собрали и объявили, что цель нашего контрудара — городок Александрова. Ожидалось новое наступление Советов, но пока что русские ничего не предпринимали. Согласно данным разведки Александровку оборонял сильно поредевший, плохо вооруженный, страдавший от недоедания стрелковый полк русских. С овладением Александровкой мы получим в свое распоряжение мощный бастион для обороны пересечений транспортных магистралей в Лорозовке и, кроме того, железнодорожный узел, имеющий жизненно важное значение для войскового подвоза.

Танковая армия Гота получила пеструю смесь техники. Танки «тигр» решительно всех модификаций от 1 -й до 4-й, штурмовые орудия, бронеавтомобили специального назначения, полугусеничные вездеходы и так далее. Но почти вся эта матчасть пребывала в ужасном состоянии, двигатели на морозе либо не заводились, либо глохли. Механики выбивались из сил, ремонтируя ее.

Примерно в 3 часа утра мы начали наступление на Александровку. Метель перешла в холодный дождь, сопровождаемый порывистым ветром, и мы страшно мерзли в кузовах «Опель Блицей». ^

Едва рассвело, как наша колонна остановилась. Артиллерийские орудия срочно отцепили и нацелили на город. На дороге и прилегавших к ней полях разворачивались танки, по подразделениям выстраивалась пехота. К началу дня дождь вновь сменился мокрым снегом, мы жутко промокли.

Александрова выглядела вполне мирно и безобидно. Наши офицеры долго изучали населенный пункт в бинокли. Оттуда, где мы стояли, были хорошо видны купола православных церквей и взметнувшийся вверх шпиль католического храма. Для находившихся в полукилометре русских мы были как на ладони, однако они никаких провокационных действий не предпринимали. Донеслись неразборчивые крики, и тут же наши 8,8-см орудия открыли огонь по городу. Вдали замелькали вспышки разрывов, в небо стали подниматься клубы черного дыма. И снова реакции русских не последовало.

По приказу Гота бронеавтомобили специального назначения и полугусеничные вездеходы направились к границе города. Если вездеходы еще кое-как передвигались, то колеса бронеавтомобилей специального назначения безнадежно увязали в мокрой снежной каше. Раздались свистки, и за тягачами последовали пехотинцы.

Когда мы ступили на поле, над нашими головами просвистел еще один залп 8,8-см орудий. Продвигались мы не спеша, осторожно, держа под прицелом городские здания. Полугусеничные вездеходы подобрались уже метров на 200 к Александровке, но со стороны города так и не раздалось ни единого выстрела. Гот направил часть «тигров» в обход на север, а другая группа танков вместе с батареей 10,2-см орудий стала огибать Александрову с юга. На сей раз, если русские надумали заманить нас в город, нам было чем им ответить.

У окраины города я вызвал по рации экипаж БСН, следовавший в хвосте колонны, и сообщил, где нахожусь. Кюндер велел доложить обстановку.

— Связи нет, гауптштурмфюрер. Пехота охраняет все подходы.

— Как там обстановка в целом?

— Здания сильно разрушены, гауптштурмфюрер. Возможно наличие снайперов противника. Никаких признаков тяжелой техники или танков.

Один из наших полугусеничных вездеходов открыл огонь. Из-за гула двигателя и стрельбы я едва слышал Кюндера. И велел Лихтелю:

— Убери ты их отсюда куда-нибудь!

Тот пару раз стукнул каской по железному корпусу, раскрылся люк и появился фельдфебель. Показав ему на мою рацию, Лихтель попросил продвинуться чуть дальше. Фельдфебель начал что-то кричать, но тут, вздрогнув, перевалился через люк. На шее у него зияла рваная рана, из которой хлестала кровь.

— Снайпер! — раздался чей-то крик.

Люк захлопнулся, вездеход стал отползать, но тут бронебойные пули русского крупнокалиберного пулемета хлестнули по его бортам, оставляя дыры. Неловко дернувшись, машина остановилась. Изнутри доносились крики.

Бойцы 2-го взвода продвигались вперед, прижимаясь к стенам зданий и заборам. Я снова стал вызывать Кюндера.

— Гауптштурмфюрер, мы попали под пули снайпера и пулеметный огонь. Один убит, несколько человек ранены.

— Никто ничего подозрительного не заметил? — осведомился Лёфлад.

— Если судить по входным отверстиям пуль, стреляли не с возвышенности.

Дальке стал изучать протянувшуюся перед ним улицу в бинокль.

— Они засели вон там, в доме в конце улицы.

Едва он договорил, как прямо перед нами снег взорвался множеством фонтанчиков. Мы бросились кто куда, ища, где укрыться. Кто-то тут же крикнул:

— Перекличка!

Но, к счастью, никто из нас не был ранен.

— Сколько же у них пулеметов? — спросил Пфингстаг.

— Как минимум три, — ответил Дальке. — И, соответственно, их 8—10 человек в доме.

До упомянутого дома было метров 25.

— Можно вызвать из других взводов подкрепление, пусть зайдут к ним с фланга, — предложил я.

— Ты что, спятил?! — воскликнул Дальке. — Мы же понятия не имеем, какие улицы у них под контролем.

— Что же тогда делать? — спросил Крендл. Дальке какое-то время раздумывал.

— В расчетах 8,8-см орудий опытные люди?

— Спецы, — успокоил его я.

На самом деле я представления не имел, насколько они опытны.

Дальке, переключив «Петрике» в режим передачи, огляделся.

— 2-й взвод вызывает расчеты 8,8-см орудий!

— 4-я батарея. Слушаю.

— Нужно, чтобы...

В этот момент перед нами снова хлестнула пулеметная очередь. Выждав пару секунд, Дальке продолжал:

— Нужно, чтобы вы дали залп примерно на 25 метров в глубь города. С запада. Берите 30 метров севернее право-славной церкви и... скажем, 20 метров южнее административного здания. На нем флаг. Видите его?

— Видим, видим, просим подтвердить, — прозвучал ответ 4-й батареи.

— Подтверждаю, — отозвался Дальке и повторил:

— 25 метров вглубь, 30 метров севернее церкви и 20 южнее административного здания с флагом.

Снова очередь из крупнокалиберного пулемета русских. Снова на нас обрушился град осколков кирпича и асфальта.

Тут подал голос Кюндер.

— Отставить! Отставить! 4-я батарея, огня не открывать!

Я стал говорить в передатчик:

— Гауптштурмфюрер, 2-й взвод под обстрелом из крупнокалиберного пулемета. Нам головы поднять не дают. Распорядитесь об поддержке артогнем по указанным координатам...

Тут я запнулся, услышав нечеловеческий вопль изнутри вездехода.

— Гауптштурмфюрер, у нас как минимум пять трупов. А без огневой поддержки их будет еще больше.

— Так вот, ответственность целиком ложится на вас, — предупредил меня Кюндер.

И тут же добавил:

— 4-я батарея, разрешаю открыть огонь.

К нам обратился наблюдатель батареи 8,8-см орудий, и тут вновь очередь со стороны русских.

— Так вот, ребятки, пригнитесь пониже, — предостерег наблюдатель. — Сейчас стрельнем.

Несколько секунд спустя тяжело заухали 8,8-см орудия. И тут же здание в конце улицы взорвалось, исторгнув целый водопад битого стекла, штукатурки, кирпича, щепок, дыма и пыли.

— Все в порядке? — осведомился артиллерийский наблюдатель.

— Мы, во всяком случае, живы-здоровы, — заверил его я.

— Ну, и как мы сработали? — желал знать наблюдатель 4-й батареи.

Мы переглянулись.

— Как я понимаю, они их угробили? — спросил Крендл.

Дальке, поднявшись, вышел на середину улицы и стал размахивать руками. Я понимал, что это дурость, но он стоял с таким уверенным видом.

— Думаю, с ними покончено, — подвел итог Дальке. Наклонившись к «Петриксу», я сообщил:

— Все отлично. Пулеметные гнезда русских подавлены. Наблюдатель рассмеялся.

— В конце концов, нам за это платят. Прошу обращаться в случае чего. Конец связи.

Пройдя по улице до разрушенного здания, мы среди дымящихся обломков обнаружили тела погибших русских и четыре крупнокалиберных пулемета. Неподалеку продолжали стрелять из автоматов и винтовок. Мы остановились, и тут нас позвал Лёфлад.

— Эй, поглядите-ка!

— Черт! — вырвалось у Крендла.

Повернувшись, я увидел мальчика лет трех. Он стоял, ухватившись за шинель Лёфлада и запустив пальцы себе в рот. Ребенок был чумазый, в ватной телогрейке до пят, на голове засаленная вязаная шапочка.

Лихтель, присев на корточки, спросил его по-немецки:

— Где твои родители?

— Ты спрашиваешь, где его родители, да? Лёфлад, да если бы он знал, где они, он к тебе не подошел бы.

Лихтель повторил вопрос.

— Какого черта ты его пытаешь? — не выдержал Крендл. — Он же по-немецки ни х... не понимает.

— Чего ты выражаешься в присутствии ребенка? — вспылил Лёфлад.

— Но раз он по-немецки не понимает, то тем более не поймет, как я выражаюсь, — резонно возразил Крендл.

— Ладно, ты лучше скажи, что с ним делать? — осведомился Лёфлад. — Не бросать же его здесь.

— Во всяком случае, за собой тащить мы его не можем, — вмешался Лихтель.

Я попытался отыскать соломоново решение.

— Ригер! Проводите ребенка в тыл. Тот лишь рассмеялся в ответ.

— Прошу прощения, командир, но 3-я дивизия СС — не детприемник.

Товарищи Ригера громким хохотом подтвердили его правоту.

— Крендл! Отведи ты его в тыл!

— Чтобы Кюндер поставил нас вместе с ним к стенке? Пошел ты, Кагер, знаешь куда...

Мальчик тем временем постукивал пальцем по каске Лихтеля. Наши, обступив ребенка и Лихтеля, от души потешались.

— Ладно, так и быть, — сказал я. — Сам отведу его в тыл.

И, перебросив на спину свой МЗ-40, подхватил малыша на руки.

— Ты смотри, поосторожнее с ним, не урони ненароком, — напутствовал меня Лёфлад.

— Хочешь, я его отнесу? — вызвался Пфингстаг.

В конце концов, он был отцом троих детей, посему ему вполне можно было доверить мальчишку. Строго говоря, Крендл был совершенно прав — Кюндер взбесится, увидев такое.

— Нет уж, — ответил я. — Лучше я сам.

— А я останусь за тебя на время твоего отсутствия? — осведомился Крендл.

— Черта с два! Лёфлад, ты остаешься за меня со взводом до моего возвращения.

И я потащил этого русского ребенка, на руках вынес его из Александровки, пронес по раскисшим от снега и грязи полям. Заметив меня, наши рекогносцировщики приветливо замахали руками. Я уже направлялся в расположение санитарной роты, как меня окликнул Кюндер. Он заметил меня еще с командного пункта. Поняв, кто у меня на руках, он, естественно, не обрадовался и свирепо зашлепал сапогами по снежной каше.

— Что это еще за фокусы? — рявкнул он.

Испугавшись, мальчик расплакался, а я пару раз подкинул его на руках. Этому я научился у своей родни — те всегда так успокаивали раскричавшихся детей.

— Он просто увязался за нашим взводом, — ответил я.

Что я еще мог сказать? Я никак не рассчитывал нарваться на Кюндера. Стоявшие в двух шагах врачи, увидев мальчика у меня на руках, подойти не решались. Страшно было ввязываться и перечить гауптштурмфюреру Кюндеру.

— Бог ты мой, Фляйшман! Да вы — идиот! Я отправлю вас в дурдом! Вам место там, Нинбург[24] по вас плачет — вы же не в своем уме! И я это сделаю, можете быть уверены! Лично накатаю на вас докладную!

Я был безмерно благодарен одному из военврачей, когда тот подошел и забрал у меня ребенка. На шум из командного пункта вышел штурмбаннфюрер Мюленкамп. Положив руку на плечо Кюндеру, он стал тихо уводить его на командный пункт. По пути он обернулся, посмотрел вначале на врача, забравшего у меня мальчика, потом на меня, как бы говоря: «Отправляйтесь к себе во взвод, роттенфюрер. Там вы куда нужнее».

Встав по стойке «смирно», я четко кивнул, повернулся и чуть ли не бегом побежал в Александровку.

Там меня уже дожидались Крендл с Алумом у еще дымившихся развалин здания. Остальные бойцы взвода продвинулись в город под защитой танков «тигр». Мы отправились на их поиски и, пройдя несколько улиц, увидели колонну советских солдат, шедших на нас с поднятыми руками, конвоируемых солдатами СС и вермахта.

Тем временем перестрелки практически стихли. Бойцов нашего взвода мы обнаружили внутри полуразрушенного помещения ресторана — они искали съестное.

— Немедленно выйдите отсюда! — строгим голосом приказал я.

В проходе показался вооруженный до зубов унтерштурмфюрер СС, явно недовольный тем, что наши бойцы докатились до воровства.

— Всем в центр города! — рявкнул он. — Будете помогать собирать пленных!

Советский стрелковый полк практически сдался без боя. Они рассредоточили тяжелые вооружения в стратегически важных точках города, но как только мы подавили их, русские тут же сдались. Конвоиры СС подразделяли пленных по воинскому званию. Офицеров — в одну сторону, рядовых — в другую. Посреди толпы русских военнопленных я заметил и гражданских лиц. По их прическам, одежде и другим внешним признакам я понял, что это ортодоксальные иудеи. СС проверяли у них документы. Крендл указал на группу из пятерых, может, четверых офицеров СС, стоявших в стороне. Солдаты СС относили им документы евреев и некоторых из русских офицеров. Некоторое время спустя группу отобранных гражданских и офицеров увели в неизвестном направлении.

— Кто они? — спросил Крендл.

Вопрос этот был задан проформы ради. Мы, разумеется, отлично понимали, кто они. Не составляло труда определить по их виду, что это сотрудники полиции СС. Вот откуда они здесь взялись, мы не имели понятия. Во всяком случае, когда мы уходили из Имени, в нашей колонне их не было.

— Это айнзатцгруппа, — пояснил Дальке.

Мы до сих пор не сомневались, что айнзатцгруппы занимались решением важных, но чисто мирных вопросов — строительством объектов и т.п.

— Это — полиция СС, — сказал я.

— Совершенно верно, — ответил Дальке. — Айнзатцгруппы. Этих людей направили сюда по особому распоряжению прямо из Берлина.

Мы и рты разинули. Упоминание о столице рейха произвело на нас впечатление.

— Да, но зачем их сюда прислали? — не понимал я. — Какова цель их прибытия?

Сначала все молчали. Потом Фендт ответил:

— Ликвидация советских офицеров и евреев.

Мы, старые бойцы 2-го взвода, с явным недоверием взглянули на него. Но ни Дальке, ни Пфингстаг, ни Райдер опровергать сказанное Фендтом явно не собирались. Их молчание можно было расценить не иначе как знак согласия.

Офицер СС из 5-го полка вызвал нас для доклада. Под нашу ответственность нам была передана группа из 50-60 военнопленных — это были солдаты. Мы должны были отконвоировать их в тыл. Мы с радостью согласились — нам не терпелось покинуть это место. Сдав пленных на руки сотрудникам полиции, мы проследили, как их усадили на грузовики и куда-то увезли.

В Александрову подтягивались танки и другая бронетехника. Над дымящимися полевыми кухнями натягивали брезент. Дитц предложил выпить по кружке эрзац-кофе до получения дальнейших распоряжений. Взяв по кружке кофе, мы уселись на листы резины под брезентовым навесом. Было холодно и сыро. В Александровку пригоняли новые и новые партии пленных советских солдат и рассаживали по грузовикам.

Примерно час спустя довольно большую группу советских офицеров и евреев под усиленным конвоем провели через поле в сторону наших позиций. Стоя под дождем, мы видели, как голова колонны скрывалась в лесном массиве.

— Куда это они их? — недоумевал Лёфлад.

Снова никакого ответа. Дальке, Пфингстаг, Райдер и Фендт демонстративно дули на кофе в кружках, словно вопрос Лёфлада был обращен не к ним. Они-то знали куда. И зачем.

Когда группа под конвоем миновала нас, кое-кто из пленных русских и ортодоксальных иудеев мельком поглядывал на нас. Я попытался выдержать их взгляды, но у меня ничего не получилось, и я тоже, опустив глаза, сделал вид, что целиком поглощен тем, что пытаюсь остудить горячий кофе в кружке. Наши солдаты, выйдя из-под брезентовых навесов, с интересом наблюдали за колонной идущих.

Когда вся колонна исчезла из виду, повисла напряженная тишина. Только дождевые капли стучали по брезенту. Потом из леса донеслись автоматные очереди. Мне показалось, что Ригер молится.

Еще серия автоматных очередей. К нам подошел Дитц.

— Возвращайтесь вместе с взводом в город. Там к северу от рыночной площади есть гостиница. Радиооборудование уже доставляют туда. Надо, чтобы вы проследили за всем.

Я не спеша допил кофе, и мы побрели через поле назад в Александровку. Стрельба в лесу продолжалась, звуки автоматных очередей преследовали нас до самого города, пока их там не заглушило урчанье автомобильных двигателей.

В городе мы сразу же стали искать гостиницу, о которой говорил Дитц. Когда мы увидели, как солдаты интендантской роты сгружают с кузовов «Опель Блицев» радиооборудование, я обратил внимание на Лёфлада. В нем что-то изменилось. Он наблюдал за разгрузкой, глядя будто бы сквозь сновавших с ящиками в руках солдат. Положив ему руку на плечо, я, желая приободрить своего давнего подчиненного, сказал:

— Вот сейчас они закончат, войдем внутрь, обогреемся, обсохнем.

Но Лёфлад отшатнулся от меня, и рука моя упала с его плеча. Его взгляд говорил о том, что он с трудом выносит мое присутствие. Вопреки обыкновению Лёфлад не кривлялся, не скалил зубы, а просто смотрел на меня пустым, невидящим взглядом.

Крендл попытался прикурить сигарету, но камень в зажигалке отсырел. Дальке, дав ему прикурить, прикурил и сам. Когда в нескольких домах от нас прогремел взрыв, никто даже не пошевельнулся. Только обер-фельдфебель из интендантской роты, положив руки на ящик с оборудованием, лежавший на кузове, на мгновение поднял взгляд на крышу. Потом посмотрел на нас и сказал:

— Если поможете, то раньше окажемся в тепле. Спорить с этим было трудно. Все, кроме Лёфлада, стали разгружать ящики.

Пока было светло, я решил подсоединить все провода и установить на крыше антенны. Как только радиооборудование было установлено и готово к работе, меня выпроводили незнакомый гауптшарфюрер СС и его помощник. Пункт связи включился в работу, поступали и передавались сообщения. Мы наслаждались желанной паузой, но тут поступило распоряжение: 5-му СС собраться в западном пригороде.

Первым, кого мы увидели, прибыв в указанное место, был Дитц. Он ходил взад и вперед вдоль строя, пересчитывая бойцов. Мы встали в строй. По распоряжению Гота заправляли технику, я видел длинные шланги, через которые перекачивалось топливо в баки «тигров» и штурмовых орудий. По-прежнему накрапывал дождь, броню танков усеивали мелкие капли. Вскоре прибыли наши старые знакомые — грузовики «Опель Блиц». Это означало, что нас скоро отсюда куда-то повезут. Именно так и произошло — не прошло и нескольких минут, как 2-й взвод усаживался в кузов одного из грузовиков. Протянув руку, я помог залезть Алуму, потом хотел помочь Лёфладу, но он, почему-то проигнорировав мой жест, с трудом забрался самостоятельно. Это не ускользнуло от внимания Крендла и Лихтеля, и мы невольно переглянулись.

— Куда нас везут? — хотелось знать Пфингстагу.

Никто этого не знал, что, в целом, было в порядке вещей. Нас редко ставили в известность о пункте назначения, в особенности если предстоял бой. Наши командиры, видимо, считали, что ни к чему лишний раз волновать нас — чего доброго перетрусим в пути и будем плохо сражаться. Однако мы быстро сообразили, что, раз они молчат, нам предстоит битва.

Глава 18. Ранение под Боровиками

Алум принялся стучать в заднее стекло кабины «Опель Блица», и водитель повернулся к нему.

— Куда ты нас везешь?

Тот, не оборачиваясь, буркнул:

— В Боровики.

— Куда-куда? — не расслышал Крендл.

— На юго-восток, в Боровики, — прокричал шофер в ответ. Скорее всего, ему было не велено распространяться об этом, но, как многие тыловики, он считал, что мы все же имеем право знать, куда нас перебрасывают.

— А что там такого, в этих Боровиках? — спросил Алум. Перед тем как водитель ответил, машина подпрыгнула

на ухабе, и нас здорово тряхнуло.

— Там тьма русских.

Говорить больше не хотелось, мы томились вынужденным бездельем. Езда в кузове всегда нагоняла на меня сон. Вот и сейчас глаза начинали слипаться, но машину то и дело крепко потряхивало на рытвинах и колдобинах, так что вздремнуть не было никакой возможности. За время, проведенное в армии и на войне, я научился засыпать в любых условиях, причем даже во сне чувствовать, что происходит вокруг. А потом, проснувшись, так и не мог понять, что это было. Сон? Явь? Меня это всегда раздражало. Но я был жив. И это было самое главное.

В животе похолодело, когда наш «Опель Блиц» вдруг где-то остановился среди ночи. Приказа выгружаться не было, через продырявленный брезент свистал ледяной ветер.

— Где это мы? — спросонья спросил Крендл.

Кто мог знать где? До нас донесся гул двигателей подезжавших машин — нашу колонну огибала другая — бензовозы. По команде передали приказ — прекратить курение. Свет фар выхватывал из темноты крытый кузов. Лихтель посмотрел сначала на Лёфлада, потом на меня и озабоченно поднял брови. Лёфлад сидел, стоически уставившись в пространство. С самой Александрова он словно воды в рот набрал. Меня уже начинало беспокоить его психическое состояние. Тем временем колонна бензовозов проехала, и мы снова тронулись с места. Дальке закурил сигарету и предложил Лёфладу. Тот никак не отреагировал на это, и Дальке, как мне показалось, даже несколько разочарованно, сунул пачку назад в нагрудный карман кителя.

Я пребывал в том самом непонятном состоянии — полусна-полуяви, словно издали слыша разговор Алума и Райгера, когда послышался жуткий, ни с чем не сравнимый вой. В первое мгновение мне показалось, что звук этот мне снится, но наш «Опель Блиц» внезапно стал выделывать выкрутасы в попытке уйти от советских реактивных снарядов. Брезент кузова загорелся, секунду спустя мы уже ехали в открытом грузовике. Я увидел, как загорелись несколько «Опель Блицев», другие грузовики опрокидывались. Наши бойцы разбегались кто куда, пытаясь укрыться где попало. Завыванье ракет перешло в грохот разрывов. Мы увидели, как с востока на нас устремляются сотни огненных ракет.

— Проклятые «катюши»! — прокричал Дальке. — Эти сукины сыны русские все же добрались до нас!

Несколько танков Гота замерли, объятые пламенем, обезумевшие от страха экипажи носились туда-сюда, никто не отдавал никаких приказов. Я бросился вслед Алуму и Дальке — они направляли взвод к расположенной севернее сосновой роще. Я заметил, что во взводе не хватает одного человека. Обернувшись, я увидел, что Лёфлад все еще в кузове грузовика. Он неторопливо собрал снаряжение, потом перебросил через борт скатанное одеяло. Слез, спокойно обошел кузов, прихватил одеяло и вразвалочку, будто вокруг ничего особенного не происходило, направился к нам. Мы, пригнувшись, орали ему, мол, пригнись, если жить не надоело, но он хоть бы хны — шел как шел, выпрямившись, невзирая на град ракетных снарядов русских «катюш».

— Да черт с ним! — выкрикнул Дальке. — Этот недоносок сбрендил! 2-й взвод, приготовиться к выполнению моего приказа!

— Приказывает здесь Кагер! — напомнил Крендл. — Прикажет, мы пойдем за ним куда надо.

Дальке, будто вспомнив о моем существовании, взглянул на меня. Я снова поглядел на Лёфлада — тот неторопливо, будто на прогулке, следовал к нам. Я не мог понять, что на него нашло. Но и ждать, пока он соизволит подойти, было нельзя — я не имел права рисковать жизнью своих товарищей под огнем «катюш».

— Взвод! Вперед! — скомандовал я.

Бегом мы помчались через поле к черневшим вдалеке соснам. Там мы обнаружили других солдат 5-го СС. И тут я понял, что даже здесь, среди деревьев, оставаться небезопасно. Ведь русские явно не дураки — поймут, что, пока они уничтожают наши транспортные средства, мы бросимся в укрытие. Выворачивавшее душу наизнанку завывание пролетавших над нами реактивных снарядов не утихало ни на секунду. Мы увидели, как наш «Опель Блиц» взорвался, но бредущий в нашу сторону Лёфлад даже не обернулся.

— Да он просто свихнулся! — процедил сквозь зубы Дальке.

Или просто впал в глубочайшую депрессию, мелькнула у меня мысль. Взглянув на его изувеченную руку, я вдруг понял, что этому человеку безразлично, убьют его или нет. Ведь у него отняли самое главное — возможность играть. Пианист, да беспалый! Разве могло такое быть? Мне, разумеется, совсем не хотелось, чтобы его убило, но, признаюсь, тогда я был готов, что в любую секунду Лёфлада накроет шальным снарядом «катюши».

Но — хвала богу — он все же добрел до сосен и тут же уселся на снег, привалившись к стволу одной из них рядом с нами. Мы зажимали уши, чтобы не слышать душераздирающего воя и грохота разрывов. Лёфлад, казалось, вообще ничего не слышал. Привалившись спиной к дереву, он безмятежно уставился на небо.

Офицеры и младшие командиры свистками призывали нас к себе.

— Наверное, сейчас погонят нас в атаку против «катюш»! — не скрывая злорадства, сказал он.

Мне же идея добежать до этих «катюш» показалась не такой уж бессмысленной. Дальке посмотрел на Райгера.

— Как только русские увидят, что мы бежим к ним, тут же оттащат свои «катюши» подальше.

Его товарищ кивнул. Я посмотрел на Лёфлада, так и продолжавшего сидеть у дерева глядя на небеса.

Я приказал взводу следовать туда, где вместе с солдатами-пехотицами крутился какой-то шарфюрер. Мы застали его за изучением карты. Шарфюрер поднял на нас усталый взгляд.

— Нам предстоит преодолеть открытое поле и войти в пригороды Боровиков, — сообщил он. — Техника зайдет с южного фланга, а мы через поле доберемся до пригородов и выведем из строя ракетные установки.

— Каким х..., шарфюрер? — спросил его Алум.

Алум не собирался хамить старшему по чину, но у нас не было фаустпатронов, а одни только ручные гранаты.

Шарфюрера, похоже, это не волновало, и по его молчанию я понял, что от нас в очередной раз ждут выполнения поставленной задачи. Любыми средствами. Хоть голыми руками разберите на части эти проклятые «катюши», но заставьте их заткнуться. Лёфлад тоже присоединился к ударной группе бойцов.

В путь отправилась не только наша, но и другие группы. Русские уже прекратили огонь, теперь был слышен лишь треск догоравших на дороге грузовиков да чавканье по грязи наших сапог.

— Что думаешь с ним делать? — обратился ко мне Крендл.

Я сразу понял, что он имел в виду Лёфлада, который брел за нами словно заведенная кукла.

— Нужно будет поговорить с ним и узнать, в чем дело.

— Мне кажется, он все же не в себе, — сказал Крендл.

— Ладно, я займусь им.

Шедшие впереди нас солдаты 5-го СС остановились и стали пристально осматривать землю.

— Да, «катюши» убрались отсюда, — констатировал Дальке. — Русские утащили их на буксире.

— Уже легче жить, — вздохнул с облегчением Крендл.

Я понимал, что все не так-то просто, и тут Дальке высказал то, о чем только что подумал и я.

— Они просто-напросто перебросили их в другое место. И скоро снова угостят нас как полагается.

Крендл и Фендт переглянулись. Вокруг простиралось голое, без единого кустика поле. Метрах в 40 перед нами лежали восточные пригороды Боровиков.

С юга до нас донесся грохот разрывов. Мы догадались, что «тигры» и штурмовые орудия Гота дают русским прикурить. Доносились пулеметные и автоматные очереди, но тут воздух прорезало знакомое завывание.

Кто-то крикнул:

— Бегом с этого проклятого поля!

И людская волна хлынула к пригородам Боровиков. Наши офицеры и младшие командиры, отчаянно дуя в свистки, пытались собрать нас и отдать соответствующие распоряжения, но какое там. Заснеженное поле вздыбилось от падающих снарядов «катюш», мы же сломя голову мчались к каким-то кирпичным стенам и даже к колодцам. Наш 2-й взвод действовал сплоченно, настолько сплоченно, что не успел я оглянуться, как толпа с размаху припечатала меня к сложенной из камня стене: Крендл, Райгер и еще несколько наших отважных бойцов едва не раздавили меня.

— Да выпустите вы меня! — хрипло вопил я. — Задавите! Я чувствовал, что из носа идет кровь. Под вой «катюш» и

треск одиночных выстрелов винтовок русских Крендл пытался острить.

— Кагер? Тебе что, на морду сапогом наступили?

— Иди ты в жопу и заткнись!

— Нет, Кагер, серьезно — у тебя след сапога на физии отпечатался.

Боже, под градом реактивных снарядов с тыла и винтовочным огнем с фронта этот человек еще мог шутить!

В «Петриксе» раздался характерный треск. И почти сразу же послышался голос Дитца.

— Кагер! Кагер! Где 2-й взвод?

— А где наш 2-й взвод? — спросил я, оглядевшись по сторонам. Я-то понимал, что мы у восточных пригородов Боровиков, но, кажется, нашему Дитцу потребовались более точные сведения.

Тут Крендл, нажав кнопку передачи, выпалил в эфир:

— Мы в России, оберштурмфюрер!

Я врезал ему по шее, но тут же сморщился от боли — огрел ладонью по каске.

— Примерно в 3 километрах юго-восточнее колокольни, — подсказал Алум.

И вовремя. Я тут же повторил его слова Дитцу, и тот, чуть помедлив, отдал распоряжение, услышав которое я чуть не сдурел. Самое любопытное, что и Дитц понимал это не хуже меня.

— Сынок, возьмешь 2 бойцов и с ними заберешься на эту самую колокольню. А потом доложишь оттуда, что вокруг происходит.

Это словечко «сынок» до боли напоминало герра генерала. Я тут же проникся уважением к Дитцу. Хотя и герр генерал назвал меня сынком, посылая на в общем-то бессмысленное задание, к тому же едва не стоившее мне жизни.

— Слишком сильный обстрел, — попытался возразить Райгер.

— Нам в город не пробраться, — добавил Пфингстаг.

— Кажется, на башне русские, — вставил Крендл.

— У нас есть приказ, — заявил Дальке. — Так что берем с собой дымовые гранаты — и вперед. Они — наше спасение.

Наскоро разобрав дымовые гранаты, мы отправились выполнять приказ. Выйдя из-за каменной стены, мы помчались к противотанковому рву, тянувшемуся вдоль края города. До зданий, где можно было укрыться, нас отделяла полоска шириной в полтора десятка метров. Предусмотрительно вставив рожки и магазины в оружие, мы двинулись вдоль рва строго на юг. Пули русских выбивали фонтанчики снега и земли у наших ног, свистели над головами. Пфингстаг, приставив к глазам бинокль, медленно поднялся над краем противотанкового рва, но тут же отпрянул — в полуметре от него по краю рва хлестнула пулеметная очередь.

— Боже! — только и смог воскликнуть он.

— Они вроде знают, где мы засели, — произнес Фендт. Снова в «Петриксе» зазвучал голос Дитца.

— 2-й взвод? Где вы находитесь? Доложите! Гот приказал выставить корректировщика огня на колокольне.

— Мы в противотанковом рву под сильным огнем противника, оберштурмфюрер. Все дома перед нами заняты русскими.

— Я все понимаю, но вы нужны мне на колокольне! И как можно скорее!

— Собирайте дымовые гранаты, — повторил Дальке.

Взяв четыре оставшиеся, мы метнули их вперед. Невзирая на разрывы, русский тяжелый пулемет продолжал огонь по краю противотанкового рва. Советы не позволяли нам продвинуться вперед ни на метр. Откинувшись на стенку рва, мы стали дожидаться, пока рассеется дым.

— Что теперь? — спросил Крендл.

Лёфлад прополз по рву до его северного конца.

— Какого черта? Что он задумал? — не выдержал Лихтель.

Мы затаили дыхание. Не знаю, почему все мы будто воды в рот набрали, глядя на него, как он возится с гранатой. Неужели задумал совершить ложный маневр? Принести себя в жертву, попытавшись отвлечь огонь русских на себя? Все мы понимали, что все именно так и есть, но почему-то никто не попытался удержать его.

Лёфлад метнул гранату через край рва, после того как она разорвалась, бросился вперед и побежал, жутко петляя, бросаясь из стороны в сторону. Русские пулеметчики попытались поймать его, и пока они его ловили, мы, воспользовавшись ситуацией, бросились вперед к домам Боровиков. Добежав до дома, где располагалась сапожная мастерская, мы высадили дверь, ворвались в помещение и бегло проверили, нет ли засады. По «Петриксу» я вызвал Дитца и доложил ему, что мы в городе. Он повторил приказ забраться на колокольню, я подтвердил, что мы направляемся туда. Тут я увидел, как Лихтель и Крендл, обнявшись, пытаются утешить друг друга, и тут же понял в чем дело: Лёфлад погиб. Подойдя к ним, я участливо похлопал ребят по плечу — скупое и странное проявление солдатской скорби. Потом Крендл с ноги пробил дыру в деревянном прилавке мастерской. Хоть какая-то компенсация за гибель нашего товарища.

Алум и Дальке что-то оживленно обсуждали, Фендт пытался вернуть их на грешную землю. Дальке посмотрел на меня.

— Надо выбираться отсюда, — сказал он.

Пфингстаг и Райгер осторожно выглянули из окна. Снаружи кипел бой, мы понимали, что Советы вот-вот подтянут дополнительные силы и выставят их против нас.

Снова напомнил о себе Дитц. Оберштурмфюрер желал знать, как продвигается операция по захвату колокольни. Я доложил, что мы пока задерживаемся, он еще раз напомнил, что Гот с нетерпением ждет моего доклада об обстановке, имея в виду, разумеется, наблюдательный пункт на колокольне.

— Наши на подходе! — воскликнул Фендт. — Пехота и пулеметный расчет идут к нам.

Лихтель из-за спины Фендта стал наблюдать, как к нам направляется подкрепление. Когда они подошли достаточно близко, Фендт прокричал им название нашего подразделения. Несколько секунд спустя мы присоединились к ним и стали продвигаться к стоявшему напротив колокольни зданию. Алум в бинокль изучал обстановку.

— Там русские, — сказал он, передавая бинокль Дальке.

— Сколько их? — спросил я.

— Я заметил двоих. По-моему, у них пулемет Дегтярева.

— Что-что?

— Легкий пулемет, — пояснил Алум.

Мои страхи как рукой сняло. Не знаю почему, но тогда мне показалось, что, дескать, легкий пулемет — ерунда, другое дело тяжелый.

— Это не «Дегтярев» М-27, — не согласился Дальке. — Это тяжелый СГ-43.

— Вот черт!

— Вызови 8,8-см на подмогу, — посоветовал Крендл. Мы пропустили его совет мимо ушей — какой смысл

было разрушать колокольню? Она была нам нужна самим как наблюдательный пункт.

— Что делать? — спросил Алум.

Мы ломали голову над тем, как заставить замолчать русский пулемет и в то же время не разрушить колокольню.

Дальке, все это время мрачно уставившийся в одну точку, испустил тяжкий вздох.

— Фронтальная атака. Штурм. Другого выхода я не вижу.

— Да ты сдурел! — не согласился Алум. — У них же все подходы под контролем! Нас уложат, не успеем мы и на лестницу войти.

— Я выбегу и попытаюсь отвлечь их огонь на себя, — вмешался Пфингстаг. — Кто со мной?

— Я, — вызвался Фендт.

Пфингстаг многозначительно посмотрел на нас, явно ожидая еще одного добровольца.

— Я тоже пойду, — сказал Крендл.

Мы все невольно замолчали, понимая, что нам сейчас предстоит, но тут тишину нарушил прозвучавший по рации голос Дитца. Я доложил ему, что на колокольне русские и что мы готовимся штурмом взять ее.

Те из нас, кто оставался, покинули дом через заднюю дверь, после чего мы отошли на несколько десятков метров южнее, чтобы засевшие на колокольне русские пулеметчики не засекли нас. Потом пересекли улицу и уже с юга подобрались к колокольне. Через дорогу мы увидели Пфингстага, Фендта и Крендла — все трое ждали нашего сигнала. Я махнул рукой, и они все вместе бросились на север, чтобы отвлечь внимание пулеметного расчета, пока мы проникнем на цокольный этаж колокольни.

Мне показались вечностью эти несколько мгновений, пока пулеметчики, увидев нашу тройку, открыли огонь по ней. Мы тем временем добежали до цокольного этажа здания, и тут пулеметный огонь затих. Можно было предположить что угодно.

Что нас больше всего поразило, так это отсутствие охраны внизу колокольни. Как они могли действовать столь беспечно и никого не оставить у входа? Недоуменно переглянувшись, мы стали осторожно подниматься по винтовой лестнице. Мне казалось, я вот-вот оглохну от страшных ударов сердца.

Райгер и Лихтель первыми добрались наверх. Мы увидели большой лаз в потолке, откидную дверь, сколоченную бог знает когда из толстенных досок, перехваченных металлическими полосами. Райгер, приставив палец к губам, медленно двинулся к лазу. И — надо же! — в этот момент в рации снова зазвучал голос Дитца. Оберштурмфюреру понадобилось узнать наше местонахождение. И тут же над нашими головами загремело — русские срочно перетаскивали свой СГ-43, а несколько секунд спустя дверные доски стали разлетаться в щепы — русские дали очередь. Райгер и Лихтель погибли на месте — крупонакалиберные пули разорвали их буквально на куски. Мы же под градом щепок и кровавым дождем бросились назад.

Алум, приготовив гранату, исхитрился зашвырнуть ее через образовавшуюся в досках лаза дыру. Заметив гранату, русские в панике закричали, но было уже поздно — тут же ухнул взрыв, и пулемет умолк. Наступила непривычная и пугающая тишина. Дальке стал тихонько подбираться к лазу в потолке, затем просунул в уже знакомую дыру ствол своего МР-40, дал наугад длинную очередь, опустошив целый рожок. Потом стал толкать дверь лаза, сначала она не поддавалась, но в конце концов, заскрипев на ржавых петлях, открылась, и Дальке одним махом проскользнул туда, где находился пулеметный расчет. Мы ожидали стрельбы, но ее не последовало. Некому было стрелять — взрыв гранаты уложил весь пулеметный расчет. Мы по очереди пробрались к Алуму, я стал по «Петриксу» вызывать Дитца — доложить ему о выполненном задании и узнать, каковы будут дальнейшие указания.

Танки под командованием Гота двигались к городу с юга, я стал докладывать им, куда и как ехать, но тут услышал, как сидевший у меня за спиной Алум в испуге пробормотал:

— Боже мой!

— Я вижу, — ответил ему Дальке.

— Что вы там увидели? — не понял я.

— Сиди и занимайся своим делом, радист! — рявкнул Алум.

Чувствовалось, что он не на шутку взволнован, и все же меня задел его тон. Однако стоило мне посмотреть вниз, как я тут же забыл об этом.

— А на севере их сколько! — воскликнул Дальке. — Боже праведный! Они подтягивают тяжелый DShK.

— Черт возьми, что за DShK? — допытывался я.

— Ты — корректировщик? Так давай, корректируй! — отбрил меня Алум.

— У этой заразы броневой щит, — констатировал Дальке. — Вот что, Кагер, нам не обойтись без 8,8-см орудий. Пусть они дадут залп на один квартал севернее нашей колокольни, и немедленно!

Я тут же вызвал батареи 8,8-см орудий и объяснил, в чем дело. Офицер-артиллерист потребовал от меня назвать степень важности цели, я объяснил ему, что, дескать, у нас тут появился DShK и готовится дать нам жару. Что такое DShK, я понятия не имел. В ответ офицер заявил, что ради какого-то там DShK он тратить снаряды не желает, и дал отбой.

По перилам ударил ружейный огонь. Я как раз выбирал цели посерьезнее, чтобы передать сведения танкистам, как вдруг заметил изгибавшийся словно змея дымный след, протянувшийся в нашу сторону. Дальке тут же повалил меня на пол, и в следующую секунду выпущенная из ручного гранатомета граната, попав в каменную стену колокольни, разорвалась.

Когда по нам открыли огонь с расположенных севернее улиц, я вмиг понял, что DShK — это, оказывается, чрезвычайно мощный крупнокалиберный пулемет.

— Господи Иисусе! — прошипел Алум. — Нам отсюда не выбраться! Мы в ловушке!

Установленный в кузове грузовика пулемет несколько минут не давал нам головы поднять, поливая огнем парапет.

— Приподнять они его не могут, что ли? — недоумевал Дальке. — Чего они к этому парапету прицепились?

Повернув головы, мы посмотрели на края стен над собой. Несмотря на пулеметный огонь, ни один камень не вывалился.

— Они, наверное, задумали перерезать эту колокольню напополам, — предположил Дальке. — С DShK это особого труда не составит.

Пули русских отколупывали кусочки от камня, из которого была сложена колокольня, несколько пуль со звоном угодило в висевший над нами медный колокол.

Пока Дальке с Алумом обсуждали, как ответить русским, я вызвал командирский танк, в котором находился Гот, и доложил обстановку. Я объяснил генералу, что русские не дают нам вести наблюдение, и вновь запросил поддержку 8,8-см орудиями. Дескать, пусть стрельнут по домам чуть севернее колокольни. Один из офицеров-танкистов согласился с моими доводами и передал артиллеристам мою просьбу. Не прошло и нескольких минут, как артогнем 8,8-см пушек дома, откуда по нас вели огонь русские, потонули в дыму разрывов. Я осторожно выглянул из-за парапета. Из-за стоявших впритык домов крайне трудно было определиться в выборе целей. Такое положение, может, оказалось бы выгодным для снайпера, но не для корректировки направления огня. И я передал Готу, что, мол, ничего стратегически важного не замечаю. Генерал, как мне показалось, в нашей помощи уже не нуждался и сообщил о прорыве у перекрестков. Его танки входили в Боровики с юга, так что он велел нам уходить с колокольни. Связавшись с Дитцем, я получил от него подтверждение генеральского приказа.

Колокольню вовсю обстреливали из гранатометов, густой черный дым валил через дыру в крышке лаза. Дальке и Алум обменялись взглядами. Я понял, что, если деревянная лестница загорится, нам уже обычным путем отсюда не выбраться. Из близлежащих улиц к колокольне устремились наши солдаты. Разгорелась ожесточенная перестрелка, и уже скоро все дома вокруг были охвачены пламенем.

— Нужно выбираться отсюда, — поторопил нас Дальке. Тут один из наших «тигров» с номером 204, проехав

мимо колокольни, выкатился прямо на главную улицу, ведущую на восток. Танк резко затормозил, потом, неторопливо повернув башню в нашу сторону, открыл огонь по нам. Сквозь грохот разрывов до меня донеслись крики Дальке:

— Куда! Да ты что? Мы же свои! Свои!

Будто отсюда можно было докричаться до экипажа. Быстро переключив частотный канал своего «Петрикса», я заорал:

— Эй, вы, недоноски из 204-го танка! Вы что ослепли, выродки? На колокольне бойцы 5-го СС! Сию же минуту прекратить огонь!

Эта тирада была слышна во всех танках, включая и ко-мандирский, на котором передвигался Гот. «Тигр» под номером 204 тут же опустил орудие, а его башня повернулась в сторону. Башенный люк открылся, и машина поехала вдоль улицы.

Едва мы миновали опускную дверь, как угодили в дым. Переступив через тела Лихтеля и Райгера, мы стали спускаться. Где-то на последней трети пути лестница пылала — пришлось бежать к выходу через огонь. Обгоревшие, с подпаленным ресницами и бровями, но живые мы выскочили наружу и бросились со всех ног на восток. Я ощущал резь в глазах, исходил слезами и видел перед собой лишь неясные очертания бежавших Дальке и Алума. Я старался их нагнать, по получалось так, что фигуры обоих стремительно удалялись. Несколько секунд спустя до меня донесся гул двигателей танков и полугусеничных вездеходов. Наши! Из-за резкой боли я вынужден был зажмуриться, потом почувствовал, как чьи-то руки снимают у меня со спины «Петрике» и после этого усаживают меня на землю. Мне плеснули водой в лицо и стали втирать в глаза какую-то вонючую мазь, после забинтовали голову. И тут я подумал, что раз со мной так нянчатся, то явно не зря — я серьезно ранен.

— Не волнуйтесь, — успокоил меня военврач. — Сейчас необходимо дать мази как следует впитаться в кожу. Через 20 минут снимем повязку.

Сквозь бинты я мог различать лишь какие-то неясные тени, я уже не сомневался, что ослеп. Врач, покончив с процедурами, сказал:

— Пока посидите здесь, я через 20 минут вернусь и еще раз осмотрю вас.

Вокруг меня тихо разговаривали, и это действовало умиротворяюще. Но меня все равно не покидало чувство тревоги — мне казалось, что доктор обманывает меня. Кому-кому, а нам было хорошо известно, что тяжелораненым никогда не скажут, что с ними. Вдруг чей-то голос произнес у меня за спиной.

— Вот он!

Потом забухали сапоги, и я услышал голос Крендла.

— Бог ты мой, Кагер! Это ты? Черт! Ну и виду тебя! Больно? Что с тобой стряслось?

Я рассказал ему, как при штурме колокольни погибли Лихтель и Райгером, словом, обо всем, что с нами приключилось. Выслушав, мой друг помолчал, потом я спросил у него:

— Как вы? Что с Пфингстагом и Фендтом? Они хоть живы?

Крендл заверил меня, что их операция по отвлечению противника прошла успешно и что все живы.

— Райгер, Лёфлад и Лихтель. Кюндер прикончит нас за них.

Я понимал, что его слова хоть и звучат в данной ситуации довольно бестактно, но не был в на него обиде.

— Будем надеяться, что Кюндер на том свете, — произнес кто-то.

Не стану утверждать с уверенностью, но мне показалось, что это был Пфингстаг. Но никто и не подумал одернуть его за такие слова. Разумеется, подобные высказывания в адрес старшего офицера недопустимы, но Кюндер упёкся всем нам так, что все решили промолчать.

— Кагер, может, шоколаду хочешь? — непривычно-заботливо осведомился Алум.

От него слышать нечто подобное было просто дико — Алум был человеком суровым и весьма далеким от всякого рода сентиментальностей. Это вновь подтвердило мою мысль о том, что со мной дела обстоят куда серьезнее, чем я мог подумать. Наверное, я уже одной ногой в гробу, если уж Алум решил угостить меня шоколадкой, мелькнула жуткая догадка. А тут еще Дальке решил внести свою лепту:

— Тебе удобно? — спросил он.

Тут я перетрусил не на шутку. У меня ничего не болело, но я был наслышан, что раненые в первые минуты не ощущают боли из-за резкого выброса адреналина в кровь. Так что же произошло со мной? Может, я уже умирал, но просто не понимал этого. Да и как это понять? Я до сих пор сидел с забинтованными глазами, не имея возможности даже оглядеть себя. Но если у меня на теле раны, почему, в таком случае, врачи не занялись и ими? Может, они настолько опасны, что у докторов и руки опустились? Что они решили меня не мучить зря? Тут я услышал, как Крендл сообщил, что идет врач. Я обрадовался. Правда, тут же он огорошил меня еще одной новостью.

— Черт бы его побрал! Кюндер явился!

Доктор из санитарной роты вермахта снял повязку и пальцами поднял мне веки. Потом поднял вверх указательный палец и попросил глазами проследить за ним. Слава богу, я хоть и нечетко, но все же различал окружающую обстановку. Доктор успокоил меня, дескать, все это вызвано воздействием мази и скоро пройдет. Еще он спросил, не ощущаю ли я головную боль или головокружение. Поскольку мне довольно часто приходилось испытывать и то, и другое вследствие усталости, я сказал врачу, что чувствую себя вполне нормально.

Подошедший Кюндер тут же с места в карьер набросился на меня, словно не замечая врача.

— Что опять с вами, Фляйшман, черт бы вас побрал? Недоделок несчастный! Какого дьявола расселись здесь?

Не мешало бы подняться, когда перед вами офицер! Вы позорите меня! И 5-ю СС, герр радист!

— Виноват, гауптштурмфюрер. Я был ранен при штурме колокольни.

Сам не пойму, чего я ударился в извинения. Тогда мне это показалось вполне уместным. Кюндер перевел взгляд на врача.

— Что с этим типом?

— Ожоги кожных покровов, а также роговицы и зрачков, гауптштурмфюрер.

— Ожоги, — с издевкой повторил Кюндер. — Были случаи, когда мои солдаты продолжали идти в атаку с простреленной грудью. Сию минуту собрать весь ваш чертов взвод! Мне необходимо послать кого-нибудь на разведку к расположенному северо-восточнее химическому заводу.

— Во взводе трое убитых, гауптштурмфюрер.

Кюндер обвел взглядом стоявших здесь солдат. Подозвав к себе троих с рунами в петлицах, он стал объяснять им:

— Вы с этого момента считаетесь в 5-й СС, во 2-м взводе.

Повернув голову, он, не скрывая гадливости, посмотрел на меня.

— Доложите обо всем оберштурмфюреру Дитцу, он всего в квартале отсюда, восточнее.

Взвалив на спину «Петрике», я представил оставшихся бойцов своего взвода новым людям. Они, в свою очередь, тоже назвали себя.

— Старший стрелок Армии Фляйшер, «Лейбштандарт «Адольф Гитлер», 1 -я дивизия СС, 6-я рота, 2-й батальон.

— Роттенфюрер Гербольд Абендрот, 5-я дивизия СС, 5-й минометный батальон.

— Шарфюрер Вальфрид Тромлер, «Лейбштандарт «Адольф Гитлер», 1-я дивизия СС, саперный батальон, 2-я мостостроительная рота.

— Мостостроительная рота, говорите? — спросил я. — Так вы занимаетесь возведением мостов.

Шарфюрер кивнул. Как бы ни судить Кюндера, выбор его оказался верным — люди попались что надо. Вот только к чему нам этот мостостроитель? Но в тот момент мне не хотелось ничего усложнять, так что я решил оставить сомнения при себе. Когда мы отправились к оберштурмфюреру Дитцу, я заметил удивленный взгляд Крендла.

Когда мы добрались до позиций Дитца, издали доносились разрывы снарядов и трескотня автоматов. Дитц как раз инструктировал группу человек в 30 и жестом велел нам тоже послушать. Оберштурмфюрер прямо на земле изобразил подобие карты местности, ориентирами на ней служили камешки и куски кирпича. Упомянутый Кюндером химический завод располагался примерно в 12—15 кварталах к северо-востоку. На его высотных сооружениях — хранилищах и башнях — засели русские снайперы, державшие под обстрелом все важные перекрестки, а также расположенный за территорией завода мост. Нам была поставлена задача обследовать территорию и осуществлять корректировку артогня наших артиллеристов, обстреливавших башни и хранилища. Поскольку заводские сооружения были изготовлены из прочного железобетона, обергруппенфюрер Штайнер планировал использовать их в ходе дальнейших операций. Мы должны были сориентировать наших артиллеристов так, чтобы они били без промашки в упомянутые сооружения, но по возможности не вызывая серьезных разрушений. 8-му саперному взводу предстояло отправиться вместе с нами. Мне и радисту из 7-го батальона было приказано расположиться по обе стороны подходов к заводу и передавать сведения в SSTB и артиллерийские батареи.

Мы выдвинулись вперед вместе с другим саперным взводом и 30 солдатами. Всего нас было человек 45—50, я вел свое подразделение ближе к хвосту колонны. По мере углубления в город все громче звучала стрельба и разрывы ручных гранат. Потом колонне преградила путь очередь из пулемета, мы вынуждены были залечь — русские явно не желали пускать нас дальше в город.

Огонь перенесли на восток и запад, и я продолжал вести взвод к южной стене углового здания. Часть наших бойцов залегли в центре перекрестка, другие перебегали через непростреливаемую зону к северному углу и к распо-лагавшимся там разрушенным ресторану и магазину одежды. Разрывы выпущенных русскими из гранатомета зарядов заставили наших солдат действовать проворнее. Небольшую группу враг отрезал пулеметным огнем от остальных. Мы видели, как наши товарищи с риском для жизни оттаскивали раненых в помещение магазина одежды и ресторана.

— Радист! Радист!

Голос доносился с противоположной стороны улицы. Я ждал, что отзовется радист 8-го взвода, но тот не отозвался. Я понимал, что потребовалась моя помощь — необходимо было сообщить нашим артиллеристам, чтобы те огнем подавили пулеметные гнезда русских. Но для этого нужно было перебежать непростреливаемую зону — именно там находился звавший меня.

— Сейчас бросимся вперед. Приготовиться! Пошли! — скомандовал я.

Дальке, Крендл, Фендт и Пфингстаг бежали впереди меня, а Алум, Фляйшер, Абендрот и Тромлер прикрывали меня сзади. Выбежав на перекресток, мы оказались под огнем противника, пули со свистом рикошетили от мостовой. И тут будто внутренний голос заставил меня повернуть голову направо. Я увидел русского солдата, тоже стоявшего на мостовой. Он не спеша прицеливался в нас. И я словно в замедленной съемке увидел вспышку у ствола его винтовки. Я молился, чтобы все наши успели перебежать, и тут почувствовал, как острой болью полоснуло меня по животу. Я шагнул вперед раз, шагнул второй, и тут же ноги у меня подкосились, и я упал. Несколько секунд спустя я сообразил, что, поджав ноги, лежу навзничь, опершись на висевший на спине «Петрике». От резкой боли в животе я вскрикнул.

Троммлер, тот самый мостостроитель, рискуя собой, стал пытаться поднять меня на ноги. Откуда-то возник Крендл, и теперь уже оба изо всех сил старались поставить меня. Однако чем больше усилий они прилагали, тем сильнее я вопил от боли. Наконец оба, исчерпав терпение и силы, подхватили меня под мышки и потащили к ресторану. Крендл звал врача, санитаров, а я в благоговейном ужасе созерцал лужу крови под собой.

Боль становилась нестерпимой, но крики лишь усугубляли ее. Ощутив непривычное давление в области живота, я пару раз отхаркнул кровь.

— Черт! — воскликнул Крендл. — Это уже не шутки! Твои дела плохи, вот что!

Поглядев на остальных солдат, он заорал во весь голос:

—...вашу мать, где все-таки врач?!

Кто-то, позабыв об осторожности, стаскивал «Петрике» у меня со спины. Один солдат СС передал куда-то наши ко-ординаты, и считаные минуты спустя наша батарея 10,2-см орудий стала обрабатывать расположенные восточнее позиции Советов. Крендл смотрел на меня с таким выражением лица, которого я за все время нашего знакомства еще ни видел.

— Кагер, прошу меня, не умирай! О боже! Прошу тебя, умоляю — не умирай!

Залпы советской артиллерии смешались с нашими, чей-то снаряд разорвался рядом с рестораном. Тут же в зал втащили нескольких раненых. Из рации до меня донесся голос Кюндера. Гауптштурмфюрер потребовал сообщить, кто вызвал артиллерийскую батарею и где находится радист 2-го взвода.

— Он тяжело ранен, — ответил ему по «Петриксу» тот же солдат, который связывался с артиллеристами. — У нас здесь как минимум с десяток раненых и пятеро убитых, гауптштурмфюрер.

— Не о них речь, — рявкнул Кюндер в ответ. — Я распоряжусь, чтобы санитарная рота прибыла к вам. А ваша задача — немедленно отправляться к химическому заводу.

Бойцы нашего взвода смущенно посмотрели на меня. Я понимал, что им не хотелось бросать меня здесь, но обершарфюрер повторил приказ Кюндера. Мой взвод вынужден был подчиниться ему и оставить меня здесь вместе с остальными ранеными.

— Ты не волнуйся, — уверял меня Крендл. — Санитарная рота в двух шагах отсюда. Они сейчас будут.

Бойцы взвода стояли, не сводя с меня глаз, пока обершарфюрер не приказал отправляться. Бой смещался, это я определил по шуму битвы — выстрелам, пулеметным очередям и разрывам снарядов и гранат — лежа на полу ресторана вместе с еще тремя тяжело раненными и четырьмя убитыми.

Кое-как я переполз в угол помещения и улегся под массивным дубовым столом, чем напомнил себе собаку, приготовившуюся околеть. И хотя я убедил себя, что вот-вот явится кто-нибудь из санитарной роты, верилось в это с трудом. Я слишком хорошо знал Кюндера — вряд ли он станет проявлять заботу о каких-то там рядовых, это никак не входило в его приоритеты. Время от времени мышцы живота сокращались, мне было трудно дышать, трудно было позвать на помощь — боль от этого только усиливалась. Один из раненых выл от боли, лежавший рядом его товарищ умолял его замолчать. Остальные раненые тряслись будто в лихорадке.

Я лежал на правом боку, прижав рану от пули к полу. Так меньше ощущалась боль. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой — тут же начинались схваткообразные боли. Рана по-прежнему кровоточила.

Иногда на меня накатывали приступы необъяснимой и полнейшей эйфории, тогда мне казалось, что я нахожусь не в ресторане, а дома, в гостиной моих родителей в Магдебурге. На уровне сознания я понимал, что это галлюцинации, но не предпринял никаких попыток избавиться от них. Мне даже нравилось мое нынешнее состояние, хотя я понимал, что умираю. Боль ощущалась на фоне эйфории, или наоборот, и на мгновения мне казалось, что мой дух стоял рядом, созерцая лежавшее под столом мое тело. Я видел себя словно со стороны, глазами другого. Но треск пулеметной очереди и одиночные выстрелы вырвали меня из полузабытья. Снова была боль, снова я лежал на полу под столом.

Миновали часы, но никто из санитарной роты так и не появился. До меня донесся гул двигателей, потом голоса. Говорили по-русски. Через окно ресторана я увидел, как проехал неприятельский бронетранспортер, за которым следовали пехотинцы. Я едва успел пригнуться, когда несколько русских солдат вошли в помещение и острастки ради выпустили пару очередей из автомата над нашими головами. Когда наступающий неприятель удалился, и все стихло, я решился выглянуть из своего убежища. Русские палили не целясь, поэтому никто из моих раненых товарищей не пострадал.

Я снова улегся. Помню, что периодически впадал в забытье, потом снова приходил в себя. Будто во сне до меня стали доходить голоса, и я понял, что санитарная рота наконец решила побеспокоиться о нас. Но, очнувшись, я пришел в ужас: говорили по-русски:

— Они не мертвые? — спросил кто-то.

Двое русских склонились над телами наших погибших солдат. Его товарищ ответил что-то, я так и не понял, что именно. Тут послышался характерный металлический щелчок, его ни с чем не спутаешь — русские примкнули штыки винтовок. Потом я услышал, как штыки входят в живую плоть. Один из наших раненых вскрикнул, и русских, казалось, еще больше распалила его реакция. Один удар штыком, еще один... Я сбился со счета. Другой наш солдат СС выкрикнул, что, мол, сдаюсь, но русские, будто не слыша, прикончили штыками и его.

Я помнил, что, когда меня тащили, за мной протянулась кровавая полоса. И уже ждал, что оба вот-вот доберутся и до меня. Но тут снаружи прозвучал голос. Насколько я мог понять по обрывкам фраз, русских звали выйти наружу. Я услышал, как они второпях стали откидывать штыки и выскочили из помещения. Когда их шаги стихли, и я кое-как смог приподняться на локте, взору моему предстал ужас в чистом виде — изувеченные ударами штыков тела моих товарищей. Подобное не всякий раз и на скотобойне увидишь.

Когда над Боровиками сгустились сумерки, я потерял всякую надежду на спасение. Кюндер просто-напросто не стал ставить в известность никого из санитаров, посему я скоро умру, подумал я. В отдалении шел бой, и я уже стал подумывать о том, что бойцы моего взвода тоже наплевали на меня. Я изнывал от боли, харканья кровью, меня бросало то в жар, то в холод, но никто не приходил. Больше всего меня расстроило, что даже Крендл, и тот не появился. Или же все-таки пытался добраться сюда? А может, и Крендл, и весь остальной взвод давно погибли?

Я попытался выползти из этого ресторана, но из этого ничего не вышло — стоило чуть напрячь мышцы, и тело пронзала страшная боль. К тому же поблизости то и дело шныряли русские, я уже видел нескольких. Самым приемлемым выходом мне казалось не предпринимать никаких попыток скрыться, если сюда явятся русские, и, не оказывая им сопротивления, дать прикончить меня, по возможности быстро. Мне было наплевать, от чего погибнуть — от пули или штыка, — какая разница? Лишь бы только не было этой жуткой, всепроникающей боли.

Мое внимание привлек гул авиационных моторов. На город посыпались бомбы. Я не знал чьи — наши или русские. Я угодил под массированный авианалет и молил бога, чтобы хоть одна бомбочка, пусть даже самая маленькая прямиком упала бы на здание, где располагался ресторан.

Остававшиеся стекла высадило взрывной волной, потолок трещал, на полу подпрыгивали разбросанные тарелки, кастрюли, сковороды. Я со злорадным восторгом наблюдал за этим, призывая летчиков сбросить бомбы именно сюда, на меня. Но авианалет вскоре кончился, ни одна бомба так и не упала на здание, где я умирал.

Хлопнула дверь, в помещение вошли солдаты. Под ногами заскрипели осколки стекла. Раздалось несколько винтовочных выстрелов — с перепугу они приняли погибших за живых, возможно, за раненных во время авианалета. Русские отчаянно бранились, из их разговора я понял, что они кляли собственную авиацию. Судя по всему, советское командование решило принести в жертву чуточку своих солдат, лишь бы уничтожить как можно больше немцев.

Эти русские, в отличие от своих первых коллег-визитеров, стали расхаживать по помещению ресторана, в поисках съестного открывая дверцы шкафов и буфетов и посмеиваясь. Один из них, мельком взглянув на лужу крови, тут же невольно попятился, после чего шаркнул пару раз о пол подошвами сапог, боясь перепачкать их. Я уже подумал, вот сейчас подам голос, и сразу все кончится. Но тут снова загудели моторы бомбардировщиков, стали падать бомбы, и русские сломя голову бросились к дверям. Взрывной волной разорвавшейся поблизости в этот момент бомбы их отбросило назад, и они грохнулись на пол.

Я видел, как всего в паре метров от меня советский солдат, чертыхаясь, отряхивал с себя пыль. Он повернулся на бок, собираясь встать, и тут заметил под столом меня. Я, глядя будто сквозь него, изо всех сил старался притвориться мертвым. Оглядев лужу крови подо мной, он, похоже, поверил. И тут вновь грохнул взрыв бомбы. Я невольно мигнул, это не могло уйти от внимания русского солдата — он тут же сообразил, что я жив. Я видел, как его палец медленно сгибается на спусковом крючке, но тут его товарищи позвали его, и он, как показалось мне, с готовностью отвернулся, но в последний момент помедлил и вновь уставился на меня. Секунду или две спустя он несколько раз кивнул, пробормотал что-то непонятное и, поднявшись, стал нагонять своих. Еще мгновение спустя все они исчезли во тьме. А я потерял сознание.

Очнулся я, лежа в полугусеничном вездеходе. Заметив это, военврач вермахта, видимо, подумав, что я собираюсь встать, положил мне руку на грудь.

— Лежи, лежи! И не двигайся.

Не знаю, сколько я пробыл без сознания, по-видимому, довольно долго. Я был жутко рад снова оказаться среди своих. Боль в области живота сохранялась, но уже не такая сильная. Врач, сделав мне подкожную инъекцию, считал пульс.

— Что произошло? — хотел я знать, потому что не знал, то ли Боровики взяты нами, то ли мы отступаем оттуда. — Где мой взвод?

— Не разговаривай, тебе нельзя разговаривать, — ответил доктор. — Отдыхай.

И тут же повернулся к другому раненому солдату. Пару раз нас здорово тряхнуло на ухабах, некоторое время спустя наш вездеход остановился. Санитары стали вытаскивать носилки, на которых мы лежали.

Пока меня тащили до полевого госпиталя, я услышал, как кто-то крикнул:

— Да ведь это Кагер!

Я был рад, что все восемь бойцов моего взвода целехонькими обступили носилки, на которых я лежал.

— Это мы нашли тебя, — сообщил Алум. — Мы за тобой вернулись.

Естественно, я ничего не помнил, но было вдвойне приятно, что меня все же не бросили. Тут впрыснутый мне морфий возымел действие, да еще к рту и носу приложили маску с эфиром. Хирург стал громко отсчитывать секунды.

Первым, кого я увидел, очнувшись от наркоза, был обер-штурмфюрер Дитц, обходивший койки с ранеными. Я увидел, что на грудь и живот мне наложили повязки. Боль значительно ослабла. Тут Дитц добрался и до моего лежбища.

— Фляйшман, Фляйшман! — произнес Дитц, сочувственно качая головой. — Ну и задал ты врачам работенки. Мы уже и не надеялись, что оклемаешься.

— Где мой взвод, оберштурмфюрер?

— Большинство перебросили юго-западнее к Хутару для переформирования и пополнения личным составом, — ответил Дитц.

— Мы удерживаем Боровики? — спросил я.

— Пока да, роттенфюрер, пока что удерживаем. В общем, отдыхай, сынок. И ни о чем таком не думай. Как только ты придешь в себя и тебя можно будет транспортировать — пока что ты нетранспортабельный, — тебя перевезут на пару-тройку недель в Мариуполь. А уж потом, когда тамошние врачи подлечат тебя, не исключено, что отправят в Польшу выздоравливать.

— В Мариуполь? В Польшу? — недоуменно переспросил я. — Мне во взвод надо, вот что!

Мне было не по себе от мысли, что, пока меня будут кормить на убой и выхаживать, мои ребята будут ежедневно рисковать жизнью.

Дитц улыбнулся.

— У тебя очень серьезное ранение, Фляйшман. Какой из тебя сейчас боец? Даже если предположить, что ты сейчас вернешься во взвод, Кюндер тут же упечет тебя в санитарную роту. Так что отдыхай, Фляйшман.

Несколько дней спустя солдаты санитарной роты доставили в госпиталь огромные мешки с почтой. Обходя палаты, они раздавали письма, сверяясь с вывешенными у изножья коек табличками, на которых были указаны наши фамилии. Мне вручили перехваченный шпагатом изорванный пакет. Вскрыв его, я увидел в верхнем углу фамилию какого-то производителя гуталина, но на другой стороне красовались слова: пожелания «Скорейшего выздоровления!», а внизу подписи всех восьмерых бойцов моего взвода. Письмо было отправлено из Хутара.

Час или даже два спустя в госпиталь пожаловал сам генерал Гот. Сначала он побеседовал с персоналом, потом они стали показывать на меня.

— Это вы — роттенфюрер Фляйшман? — осведомился генерал Гот, подойдя к моей койке.

— Так точно, герр генерал.

Достав из нагрудного кармана мундира запечатанный конверт, он сунул его мне в левую руку.

— Фляйшман, вообще-то я вам в личные письмоносцы не нанимался, — добавил Гот. — И потом, откуда вы его знаете?

Я даже не успел понять, от кого письмо. А оно было от герра генерала Эрвина Роммеля и проштемпелевано не где-нибудь, а в Северной Африке.

— Я служил радистом у герра генерала во время кампании в Нидерландах, герр генерал, — доложил я. Кивнув, Гот покинул госпиталь.

Бог ты мой! Письмо от герра генерала! Осторожно разорвав конверт, я стал читать:

«Дорогой мой юный господин Фляйшман!

Кампания в Африке проходит весьма удачно для рейха! Меня переполняет чувство гордости, что под моим командованием сражается столько бесстрашных солдат. Я узнал о твоем переводе в 5-й полк СС «Викинг», наслышан и о том, как нелегко вам всем приходится на Восточном фронте. Знаю также, что тебе присвоен чин роттенфюрера. Но почему не унтершарфюрера? Не теряй бдительности, юный господин Фляйшман, и помни, что герои лежат в земле. По ней они не ходят.

С сердечным приветом, Роммель».

Я показал это письмо всем нашим врачам и вообще всем служащим санитарной роты — так я был горд тем, что герр генерал помнил меня. Читая это послание, люди так затрепали и засалили его, что в конце концов я вынужден был отобрать его у них.

Глава 19. Солдат запасного подразделения

Следующие несколько месяцев я странствовал по госпиталям — вследствие острой нехватки койко-мест для раненых. В Мариуполе условия были довольно приличные, а в Ростове-на-Дону просто роскошные. В мае 1942 года меня направили в военный госпиталь в город Николаев, а уже в июне я чувствовал себя настолько хорошо, что готов был вернуться в часть. Однако доктора придерживались несколько иного мнения на этот счет, и мне было предписано еще 4 недели отдыха.

Меня терзало чувство вины за то, что я пью свежее молоко, ем яйца, что врачи, санитарки и медсестры не дают мне и пальцем шебельнуть. Все эти три месяца я представления не имел, что с моими товарищами, живы ли они. Я написал несколько писем во взвод, но ни на одно так и не получил ответа. Вероятно, все объяснялось сложными условиями, в которых работала полевая почта.

Первые дни июля месяца были отмечены серьезным испытанием для меня. Боль и неприятные ощущения в области живота не проходили, но они были сущей ерундой в сравнении с тем, что приходилось терпеть на передовой. Я уже не мог больше переносить разлуку со своими товарищами, мне надоело обращаться ко всем вновь прибывавшим на лечение солдатам с вопросами о том, не знают ли они, случаем, какова судьба 5-го полка СС «Викинг». Врачам я лгал напропалую, пытаясь убедить их в своей полнейшей фронтопригодности. Но они были неумолимы — даже предложили мне съездить на пару недель домой, но мне отчего-то казалось, что отправка на фронт значит для меня куда больше. Врачи наотрез отказывались выписывать меня в боевую часть, аргументируя это тем, что я, мол, недолечен. Ну, я и решил записаться в злостные нарушители госпитального режима — постоянно ходил, вместо того чтобы лежать, распевал во всю глотку песни, капризничал и так далее. Три дня подобных вывертов не замедлили дать результат — меня выписали, и я несколько дней на перекладных добирался до своей части. Сам не знаю почему, но, надев форму, повесив винтовку на плечо и напялив на голову каску, я ощутил себя страшно счастливым, даже умиротворенным.

Поездка эта показалась мне вечностью, но в конце концов я сел на грузовик, перевозивший пополнение для 5-го полка СС, дислоцированного в Широком, у подножий Кавказа. Ехали мы всю ночь и к полудню следующего дня прибыли на место. Я спрыгнул с кузова и тут же стал искать знакомые физиономии. И не находил.

Полк мой разительно переменился — весь личный состав выглядел подавленно, до жути напоминая стариков. Сооружали оборонительные позиции, и все солдаты под палящим южным солнцем целыми днями рыли траншеи, землянки и ходы сообщения. Заметив несколько танков и вездеходов армии Гота, я сразу направился к ним.

Вид у меня был как у заправского солдата из пополнения — новенькая форма, аккуратный ранец. Поэтому какой то совершенно незнакомый унтерштурмфюрер с места в карьер заорал на меня:

— Эй, вы! Отправляйтесь к квартирмейстеру — он занимается вновь прибывшими! А не шляйтесь здесь в вашем щегольском мундирчике!

Я видел впервые этого офицера и понял, что он сам тоже из вновь прибывших. Представившись, я объяснил ему, кто я и почему оказался здесь. Тут он, заметив значок за ранение, мгновенно переменил ко мне отношение.

— 2-й взвод патрулирует участок местности на юге вдоль реки, — пояснил унтерштурмфюрер. — А гауптштурмфюрера Кюндера вы найдете на командно-наблюдательном пункте. Так что лучше вам доложить о прибытии ему.

При упоминании Кюндера я содрогнулся. Крайне неприятно было слышать и о том, что во 2-м взводе другой радист. Наивно было бы предполагать, что все будут дожидаться моего возвращения из госпиталя и не назначат мне замену, и все-таки мне казалось несправедливым, что со мной так обошлись.

На свое счастье, я увидел оберштурмфюрера Дитца. Он ввел меня в курс дела: да, все верно, вместо меня во 2-м взводе другой человек, нет, ничего уже сделать невозможно. И, поскольку все взводы сейчас полностью укомплектованы людьми, мне предстоит дождаться, пока кто-нибудь не окажется среди выбывших, а до тех пор побегать в стрелках или наблюдателях — в зависимости от нужд подразделения. Вот ранят или пристрелят кого-нибудь из радистов — тогда милости просим. Я даже не знал, что лучше — самому быть мишенью для врага или же оборонять кого-то, кто служит мишенью? Пока что меня решили направить на выдвинутые вперед посты боевого охранения в составе 5-го полка СС.

Одним из моих новых напарников оказался доброволец-датчанин Элуф Стемме, другого звали Гейнц Вехтер. Я подумал — вот уж ирония судьбы: мне предстоит нести охрану на пару с солдатом по фамилии Вехтер[25].

Элуф с Гейнцем рассказали, что тоже прибыли в наш 5-й полк СС только в апреле месяце вместе с новым пополнением и с тех пор участвовали в наступлении на Кавказ.

Я никак не мог уразуметь, какая с нас троих польза? Участок, который нам предстояло охранять, был очень большой протяженности, а пехотных сил поддержки — ни единого человека! Скорее всего, нас запихнули сюда с глаз долой, просто ради того, чтобы мы не бездельничали, поскольку на этом участке неприятель не проявлял ни малейшей активности. Поэтому и решили, что, дескать, и трех человек за глаза хватит.

Вот мы и охраняли этот необозримый участок. Новые знакомые посвятили меня в события минувших трех месяцев. Тыловые коммуникации 5-го полка СС угрожающе растянулись и составляли теперь ни много ни мало 700 километров в глубь России. Партизаны тоже прибавляли проблем, которых и без того хватало. По словам Элуфа, в апреле, когда он прибыл, полк насчитывал 12 ООО человек дичного состава, к моему прибытию — менее 6500 человек. Гейнц сообщил, что 7 из 12 саперных взводов были практически уничтожены. Разумеется, все это не могло не отразиться на боевом духе. Люди шли на все, даже на самострел и членовредительство, лишь бы не попасть на передовую. Свирепствовали военно-полевые суды, пойманных дезертиров расстреливали на месте. Также поступали и с лицами, совершившими членовредительство. За трусость и отказ выполнить приказ командира можно было легко схлопотать 10 лет тюрьмы, а за сон на посту грозило лишение свободы сроком от 3 до 5 лет.

Элуф и Гейнц объяснили, что существовало три законных способа отмазаться от ада передовой — женитьба, ранение или гибель. Гейнц еще пошутил — мол, и то, и другое, и третье — суть одно и то же. Дело в том, что Гиммлер так поощрял процесс воспроизводства сил СС, что готов был даже отправить ради этого своих бойцов с передовой в наш глубокий тыл. Разумеется, у меня это все с трудом укладывалось в голове, но разве мало вещей на войне, которые не умещаются ни в какие логические рамки?

На первый взгляд мне показалось, что Элуфу и Гейнцу лет по 30, а может, и больше. Я выпучил глаза, когда мне было сказано, что и тому, и другому не исполнилось и 25. Ребята пояснили мне, что, дескать, побудь в охранении по 140 часов без смены и превратишься в деда, одряхлеешь, по крайней мере, внешне.

— Выходит, это 6 дней? — не поверил я.

— Ровно столько и выходит, — заверили меня они. Они пояснили, что если один на посту, второй спит, хотя

это было строжайше запрещено: напарник должен был нести обязанности бодрствующей смены. А когда, в таком случае, отдыхать? Спать когда? Разве может человек не спать шестеро суток кряду?

Здоровье у Гейнца было ни к черту. Он упомянул и о том, что успел перенести дизентерию, и не раз, кроме того, переболел сыпным тифом и что они с Элуфом насквозь завшивлены. Я заметил гнойники у него на шее и на руках. Я знал, что это следствие хронической нехватки витаминов. Гейнц тут же пояснил, что в 5-м полку СС за два прошедших месяца рационы срезали до одной трети от положенных.

Потери обусловливали необходимость бессменного несения караульной службы. Как сказал Элуф, большинство вновь прибывших вообще не имеют никакой подготовки, и что повсюду в рейхе наскоро сколачивают подразделения новобранцев и отправляют их туда, где ощущается нехватка личного состава. Он рассказывал, что многие из вновь прибывших целыми взводами ударялись в бегство, едва завидев русские танки, или же во время атаки. Их логика была проста: под трибунал при такой нехватке личного состава целый взвод не отдадут — потери достигали критического уровня. А отдуваться за это приходилось офицерам, командирам подразделений.

— Что же, в таком случае, удерживает здесь людей? — допытывался я.

Я просто не мог поверить, что все так деградировало за время моего отсутствия.

— Уж, конечно, не преданность СС, Гитлеру или партии, — ответил Гейнц. — Нас удерживает здесь преданность своим товарищам по взводу.

Уже светало, когда я поднял Гейнца, — кто-то приближался к нашей позиции с тыла. Я с трудом различил немецкого солдата, переступавшего через ямы и исчезавшего из виду за кучами земли.

— Может, вестовой или кто-нибудь нам на смену, — предположил Гейнц.

Когда солдат подошел ближе, моей радости не было предела — к нам пожаловал не кто иной, как Крендл. Он тоже за это время изменился — постарел, осунулся. В последний раз он выглядел куда лучше. И у него все руки были в гнойниках, но вот улыбка была прежней — теплой, располагающей. Мы обнялись.

— Бог ты мой — Кагер! Я думал, ты уже на том свете.

— Фриц, как там наши из 2-го взвода? Пожав плечами, он кивнул.

— Мы потеряли Пфингстага. Еще в мае он попал под пулю снайпера. Все остальные живы и здоровы, насколько можно говорить о здоровье в данных обстоятельствах.

Оглядев меня, он спросил:

— А как твои делишки?

— Да ничего. Вот, вернулся, как только смог встать на ноги.

Мне отчего-то хотелось убедить его, что я не по своей воле столько проторчал в госпиталях.

— Кагер, ведь с тобой дела были плохи, ой как плохи. Врачи толковали нам, что, дескать, тебе каюк. Послушай, я страшно рад снова видеть твою морду!

— А я твою, — ответил я.

Наступило неловкое молчание. Потом я все же спросил:

— Кто же у вас за радиста? Крендла перекосило.

— Да какой-то мудила из «Лейбштандарта «Адольф Гитлер». Считает себя непревзойденным спецом. Ганс Краузе — так его зовут. Он приходится родней самому Теодору Эйке[26], но не скажу, какой именно — не знаю. Вот только одно странно — старик не пожелал взять к его к себе в 3-й полк СС.

— А еще кого прислали на замену?

Мне показалось святотатством упомянуть Пфингстага.

— Людвига Акермана. Хороший парень. Он прибыл к нам в мае.

Наступила еще одна томительная пауза.

— Ты не говорил с Дитцем, чтобы он помог тебе вернуться в наш взвод?

Я кивнул, и Крендл сразу понял, что об этом и речи быть не может. Он повернулся к Элуфу и Гейнцу.

— Вы тут приглядывайте за ним, а не то я приведу сюда весь наш взвод, и вы перед ними будете за него отвечать, — с улыбкой напутствовал моих новых сослуживцев Крендл.

И тут же, набрав в легкие побольше воздуха, добавил:

— Дитц говорил нам, что видел тебя. А я вот сам решил выбраться сюда поглядеть на тебя. Мне уже пора возвращаться, а не то Кюндер чего доброго узнает, куда я ходил.

— Всем от меня горячий привет и всего наилучшего. Кивнув на прощание, Крендл отправился в расположение 2-го взвода.

Я пробыл четыре дня на посту боевого охранения. А Элуф с Гейнцем — целых десять. Мы только и делали, что спали. Бог тому свидетель — что нам еще оставалось? Только спать, если на вверенном тебе участке ничего не происходило. Я коротал время за чтением листовок и газет, собранных моими товарищами за последние недели. Не было газеты, чтобы там не тиснули очередную статейку о великой культурно-исторической значимости войны. Я никак не мог взять в толк, как война может иметь культурно-историческое значение. Мне приходилось пропустить через уши массу партийной риторики относительно евреев, того, как они узурпировали германское правительство, промышленность, банковскую систему, экономику. Но эта проблема всегда существовала за пределами личного. Я был простым радиотехником из Магдебурга. И что мне все эти принимаемые в верхах решения? Какое мне дело до банковской системы и промышленности? Разумеется, в той или иной степени они касались и меня, и результаты принимаемых в верхах решений были явно не по душе мне. Я никогда не мог понять, почему, расстреливая в упор русских и бросая евреев в концлагеря, мы сможем решить решительно все свои внутренние и внешние проблемы.

На четвертый день моего пребывания в боевом охранении Гейнц и Элуф вдруг забеспокоились по поводу отдаленного гула канонады.

— Ложись! — скомандовал я. — Артобстрел.

Уже несколько секунд спустя советские снаряды взметнули вверх фонтаны земли вокруг нас. Элуф и Гейнц стали отходить в тыл.

— Куда? — рявкнул я.

— Куда-куда? В тыл! Куда еще? — выкрикнул в ответ Гейнц. — А ты чего ждешь? Кончится все, тогда вернемся!

Я не мог поверить, что они решились на такое, когда солдат расстреливали на месте за дезертирство и сажали за решетку за невыполнение приказа. Мне не раз довелось участвовать в боях, не раз оказываться на волосок от гибели, а в Боровиках получить тяжелое ранение. Но мне совершенно не улыбалось, чтобы меня вдобавок ко всему поставили к стенке за дезертирство. Прижавшись к земле в неглубоком окопе, я от души проклинал зажатую в руке винтовку К-98 — почему, почему у меня не было при себе автомата?! Гейнц и Элуф продолжали двигаться в тыл, я же оставался в самом пекле. Артподготовка русских продолжалась минут десять, потом, после непродолжительной передышки, противник вновь открыл огонь. Примерно через полчаса Гейнц с Элуфом вернулись.

— Чего это ты решил остаться здесь? — недоуменно спросил датчанин.

— Потому что это мой долг, — ответил я.

Меньше всего мне хотелось предстать в их глазах эдаким бесстрашным героем, но это на самом деле был мой долг солдата.

— В следующий раз давай отходи вместе с нами, — пробормотал Элуф. — Так-то спокойнее будет.

— Я решил остаться здесь и сражаться, если потребуется, — отшил его я.

— Ради тех, кто там? — Элуф многозначительно ткнул большим пальцем в сторону тыла, явно имея в виду наше офицерство. — А вот я решил больше не сражаться ради них, — презрительно бросил он. — Предпочитаю вовремя сделать ноги и остаться в живых.

Гейнц, слушавший нашу перебранку, закивал. Да, что-то не то происходило в 5-м полку СС, что-то здесь за время моего отсутствия изменилось. Боевой дух упал опасно низко, так недалеко и до открытого бунта. Такое свободомыслие в армии чревато бог знает чем, мелькнуло у меня в голове. Не в том смысле, что каждый решает за себя, именно так все и должно быть. Но твои решения не должны обернуться гибелью твоих товарищей.

— А как насчет того, чтобы сражаться ради твоих же товарищей? — не без язвительности спросил я.

В конце концов, именно Гейнц затронул эту тему во время нашей первой беседы.

— А ты? — вопросом на вопрос ответил Гейнц. — Ты остался здесь не ради нас с Элуфом. Мы как раз решили смыться и переждать. И звали тебя с собой. Почему же ты, в таком случае, думал только о себе? Где твое чувство солдатской солидарности? Оно тебе дороже? Или же для тебя куда важнее угодить нашим офицерам? — с нараставшим гневом спросил Гейнц.

Я ничего не ответил. Что я мог сказать? Мы долго-долго сидели молча, вдыхая пороховую гарь. Наше молчание нарушил вестовой, пробиравшийся мимо воронок.

— Не с вами этот чертов радист? — едва отдышавшись, сердито спросил он.

— Здесь он, — ответил я.

— Ты, что ли, радист? Давай бегом в тыл! Ты понадобился люфтваффе. Будешь направлять артогонь по удаленным батареям русских.

— Так где же твоя солдатская солидарность? — вновь спросил Гейнц. — Ты сейчас готов ради офицеров бросить нас здесь, разве не так? А ты нам здесь нужен, понимаешь, здесь!

— Вы и без меня спокойно сможете бегать в тыл, — отпарировал я.

— Ты просто выслуживаешься перед офицерами и партией, — подытожил Гейнц. — Можешь сваливать. И без тебя обойдемся!

Честно говоря, мне не хотелось больше оставаться здесь. И спорить с теми, кто потихоньку сходил с ума от постоянного напряжения. Собрав свои пожитки, я направился в тыл.

Глава 20. Снова командир взвода

Тыл представлял собой сюрреалистическое зрелище, если сравнить его с тем, что творилось вокруг него. Мне приказали установить, подсоединить и обслуживать несколько раций для корректировки огня артиллерийских батарей, воздушной разведки люфтваффе, а также связи со службами снабжения, ведающими подвозом боеприпасов, горючего, словом, всего необходимого. Меня постоянно контролировал Дитц, хотя его визиты, как правило, сводились к тому, чтобы просто прошествовать мимо, махнув мне рукой или улыбнувшись. Два месяца — июль и август — наш полк так и проторчал на месте. Наши позиции здесь служили полосой обороны против возможного наступления русских с юго-запада, со стороны Ленгорки и Калиновки и с запада — со стороны Глазовского. Наступления германских войск всецело зависели от незащищенности района Черкасс на востоке, и наши оборонительные позиции являлись одним из трех бастионов, защищавших пути к нему.

Обстановка здесь была совершенно потрясающая — здесь зачастую происходили вещи, диаметрально противоположные, причем на самых разных уровнях. Время от времени наши офицеры ловили тех, кто просто шлялся без дела в тылу, вместо того чтобы стоять в боевом охранении поближе к передовой. Показательно было то, что солдаты испытывали настолько дикую боязнь передовой, что, не выдержав пребывания там, являлись в тыл в надежде, что их просто не заметят. Одних сурово наказывали, понижали в должности, звании и т.д., других подвергали аресту, но чаще всего просто чуть ли не пинками под зад гнали на передовую, награждая их самыми цветистыми эпитетами.

Еще я заметил, что господа офицеры имели в своем распоряжении все необходимое, в то время как рядовой состав не имел ничего. Для офицера всегда имелись наготове запасы горячей воды, хлеба, мяса, сыра, рыбы, кофе и даже вин. Одному Богу было известно, откуда в район боевых действий попадало вино, но оно все же попадало. Рядовой состав, не имевший возможности даже по-настоящему умыться, вынужден был довольствоваться скудевшими день ото дня рационами.

Я неплохо чувствовал себя в должности радиста, которую можно было сравнить с секретарской. В конце концов, разве я не заслужил более-менее приличной должности, проведя без малого два года в боях на Западном и Восточном фронтах? Разумеется, я тосковал по 2-му взводу, но иногда мне по службе приходилось отслеживать радиообмен между саперными взводами. И когда 2-й взвод отправлялся патрулировать какой-нибудь участок, я, дождавшись, чтобы вблизи не было никого из офицеров, сообщал по радио своему коллеге Краузе: «2-й взвод задачу выполнил. Вернуться в тыл». В большинстве случаев 2-й взвод никакой задачи выполнить просто не успевал, но я считал своим долгом лишний раз избавить их от опасности. Краузе мои передачи приводили в замешательство, но я всегда мог рассчитывать на сообразительного Крендла, да и на остальных бойцов взвода — если потребуется, ему все растолкуют как полагается.

Не ушла от моего внимания и некая двойственность в поведении наших офицеров. Те, кто был постарше, причем независимо от принадлежности к СС или же вермахту, разительно отличались от молодежи. Кое-кому из этих офицеров пришлось послужить еще во время Первой мировой, то есть тогда, когда ядро офицерского корпуса составляли выходцы из дворянства, именно они и определяли лицо офицерства и манеру его поведения. Они и выглядели представителями благородного сословия, и таковыми являлись. Будучи земельными собственниками, они сражались за часть принадлежавшего им фатерланда.

Молодые же офицеры ничего общего с дворянством не имели, они видели в вермахте, а тем паче в СС, некую новейшую разновидность рыцарства. Молодые офицеры постоянно состязались друг с другом в борьбе за успех, признание заслуг и как можно более обширный реестр одержанных ими побед, и в этом состязании они не гнушались никакими методами ради того, чтобы скоренько отгрохать себе имя и репутацию. Люди вроде Кюндера, не имевшие ровным счетом никаких шансов достигнуть определенного уровня признания собственных заслуг на гражданке, с лихвой компенсировали это в армии. Они не ставили задачей защищать Германию или часть ее, зато были полны решимости изничтожить все за ее пределами, лишь бы оказаться в поле зрения вышестоящих командиров.

В первые недели сентября 1942 года 2-й взвод получил задачу разведать обстановку на дорогах южнее Любительского и доложить о передвижениях русских в этом районе. Задача была непростая, важность ее было трудно переоценить, и на моем тыловом радиопосту вечно толклись офицеры. Их интересовали ежечасные сводки, посему теперь уже я не мог, как прежде, вызывать Краузе и сообщать о том, что, дескать, «2-й взвод задачу выполнил», и его следует срочно вернуть в тыл.

Как-то уже вечером Краузе сообщил, что не может подобраться к позициям, поскольку весь район буквально забит русскими войсками и техникой. Взяв микрофон, Кюндер, как всегда, не терпящим возражений тоном прогнусавил, что, дескать, необходимо подойти как можно ближе к русским, и это приказ.

Несколько минут спустя Краузе снова дал знать о себе. На сей раз в его голосе звучал неприкрытый страх.

— Гауптштурмфюрер! У нас один погибший! Сильный обстрел! Сильный обстрел! Разрешите возвращаться?

Стоило мне услышать, что во 2-м взводе один погибший, как у меня похолодело в животе. Кто? Офицеры несколько минут обсуждали, как поступить со 2-м взводом. Они прекрасно понимали, что попади 2-й взвод в плен к противнику, как ему тут же станет известно о том, какими силами в действительности мы располагаем здесь. Поэтому Краузе дали разрешение отходить.

Из рации донесся незнакомый мне голос:

— 2-й взвод отходит!

Около полуночи бойцы 2-го взвода, дотащившись до тылового расположения и побросав снаряжение, в изнеможении опустились на землю. Из восьми я насчитал шесть человек. Алум и Дальке явились к Кюндеру для рапорта, я же подошел к Крендлу.

— Мы потеряли Фендта и Краузе, — устало произнес он. Фриц еще не успел отойти от пережитого, и у меня

мелькнула мысль: кем же я кажусь ему после всех только что пережитых ужасов.

В полутьме я заметил стоящего Троммлера. Он с улыбкой Смотрел на меня. Я не знал, что и думать.

— Рад видеть тебя снова, Кагер, — сказал он. У меня отлегло от сердца.

Кюндер, выслушав доклад Алума и Далъке,\рявкнул:

— Радист!

Я тут же стал навытяжку.

— Я здесь, гауптштурмфюрер!

— Примете командование 2-м взводом. Поднимайтесь и выберите себе стрелка!

Я был невероятно счастлив вновь командовать 2-м взводом, однако осознание потери двух бойцов и моих товарищей — Краузе и Фендта — несколько омрачало радостное для меня событие.

В качестве стрелка во взвод пришел роттенфюрер Губерт Херринг. В течение следующих недель нас несколько раз отправляли на патрулирование, впрочем, эти акции, по сути, особой пользы не имели. Кюндер беспрерывно требовал от нас подбираться поближе к русским и сообщать об их передвижениях на нашем участке, но каждый раз возвращал нас, едва мы успевали приблизиться к цели. В последнюю неделю сентября нас практически постоянно обстреливала русская артиллерия, а сухопутные части противника, накатываясь волнами, искали прорехи в линии нашей обороны. Мы каким-то образом ухитрялись отражать эти атаки, несмотря на то что мелким группам противника, иногда и просто отдельным солдатам, удавалось пробраться вплотную к нашим позициям. Они открывали по нас беспорядочную стрельбу, а мы в ответ срезали их очередями из автоматов и пулеметов.

Наших офицеров всерьез тревожила перспектива оказаться в кольце окружения неприятеля. Примерно 1 октября 1942 года наш южный плацдарм на Кубани рухнул, и атаки Советов вынудили вермахт оставить Новороссийск. Другие части вермахта с тяжелыми боями сумели пробиться к районам нефтедобычи у Майкопа и Пятигорска, а, пробившись, обнаружили лишь взорванные и совершенно непригодные для дальнейшего использования нефтеперабатывающие предприятия. Единственным нефтеносным районом в пределах нашей досягаемости был Грозный, и овладение этим городом играло неоценимую роль в обеспечении нашей техники горючим. Где-то 5 октября, или чуть раньше, а может, позже, мы были вынуждены оставить наши позиции из-за угрозы оказаться в окружении врага и направились на юго-запад к Грозному.

Советские войска преследовали нас, организуя беспокоящие атаки, которые хоть и не наносили нам серьезных потерь, зато заметно изматывали. Генерал Гот строжайшим образом придерживался известного правила: не открывать дроссели более чем на треть — горючего отчаянно не хватало, запасов не было никаких, а наши тыловые коммуникации растянулись аж на 800 километров! Мы неторопливо, рядком, словно утки к речке, шествовали по дорогам, всецело полагаясь на поддержку с воздуха силами люфтваффе, которые отбивали у русских охоту идти у нас по пятам.

Однажды наша колонна остановилась примерно в двух с половиной километрах от русского села, состоявшего из небольших крытых соломой хатенок в окружении невозделанных полей. Офицеры сетовали на нехватку артиллерийских орудий и снарядов для танковых орудий, а солдаты притулились у замерших танков, чтобы хоть немного отогреться. Многих донимал кашель, дизентерия или сыпняк.

Крендлу в последнее время сильно нездоровилось, открылись гнойники на коже. Его изводил мучительный сухой кашель, однако он и слышать не хотел об отправке в госпиталь.

Откуда-то возник вестовой.

— 2-й передовой саперный взвод! Явиться для доклада в штаб!

— Черт! — вырвалось у Алума.

Мы вынуждены были покинуть теплое место у танкового двигателя и отправиться на командно-наблюдательный пункт. Кюндер что-то обсуждал с четырьмя солдатами СС и жестом велел нам присоединиться.

— 2-й взвод, вам предстоит выдвинуться вместе с вот этим минометным расчетом на 800 метров до деревни. После этого вы подойдете на 50 метров к деревне и будете направлять огонь расчета по русским танкам, пехоте, словом, по любым целям, которые заметите.

Покинув командно-наблюдательный пункт, мы вместе с минометчиками направились в тыл. Там они собрали вооружение и обменялись с нами смущенными взглядами.

— И каких только способов отправить тебя на тот свет не изобретают! — пробормотал Алум.

Мы поняли, что он имеет в виду. Наши минометы были бессильны против русских танков. С их помощью вполне можно было поджечь парочку грузовиков, вывести из строя несколько солдат противника, но всего один залп — и русские тут же отыщут способ подавить минометный огонь. А заодно и в полном составе прикончить 2-й взвод.

Минометчики что-то объясняли нам, но их никто не слушал. Мы все уставились на поле, которое предстояло преодолеть, чтобы добраться туда, куда было приказано.

— И надо же, никакого прикрытия — сплошное голое поле, — констатировал Алум.

Он мог бы этого не говорить — все и так понимали.

Я как раз надевал на спину «Петрике», поэтому был исключен из разговора. Будто проведенные в госпиталях месяцы отдалили меня от взвода. Мне уже не раз приходилось наблюдать подобную картину, когда кто-нибудь получал серьезное ранение и отсутствовал по нескольку месяцев в подразделении. По возвращении приходилось как бы вновь вживаться в коллектив. Мне это всегда не нравилось. Как не нравилось и то, что Крендл запросто, будто с закадычными друзьями-приятелями, общался с Флейшером, АбендротомДроммлером иАкерманом. Чему было удивляться — за эти месяцы он успел узнать их и подружиться. Меня же это задевало.

Мы осторожно стали переходить поле. Минометчики отстали, дойдя до места, где должна была располагаться их позиция. Когда до села оставалось не более 50 метров, мы уселись на прошлогоднюю засохшую степную траву. Пошел снег. Алум, приставив к глазам бинокль, долго-долго изучал деревню. Куда дольше, чем это обычно бывает в подобных случаях.

— Что ты там увидел такого? — нетерпеливо спросил Дальке.

— Вообще ничего, как я посмотрю, — ответил Алум, передавая бинокль Дальке.

— Есть там кто-нибудь около этих хат? — поинтересовался Абендрот.

— Прошлогодний бурьян, — ответил Дальке. — Похоже, жители убрались из этой деревеньки.

И тут все повернулись ко мне. Поняв, что от меня требуется, я связался со штабом.

— Войти в деревню и проверить, потом доложить, — распорядился Кюндер.

— Ты уверен, что там на самом деле никого? — допытывался Абендрот.

— Не могу же видеть сквозь стены, идиот! — раздраженно бросил Алум.

Меня не покидало чувство отстраненности от взвода, посему я решил взять в свои руки бразды правления.

— Подвое, — приказал я. — Приготовить оружие. И быть наготове.

— Нас же девять человек, — возразил Крендл. — Каким образом нам разбиться на двойки?

У меня не было желания увязать в бесплодных спорах, в особенности сейчас. Вогнав патрон в патронник моей винтовки К-98, я поделил взвод на четыре двойки и сделал знак следовать за мной.

Не знаю почему, но я сразу поверил в то, что жители деревни на самом деле покинули ее. Я ощущал такую уверенность и бесстрашие, как никогда прежде перед рискованной операцией. Если бойцы моего взвода передвигались, скорчившись в три погибели, чуть ли не ползком, то я шагал во весь рост.

Первая хата находилась в полуразрушенном состоянии — дыры в стенах, вместо крыши клочки соломы, ставни сорваны с петель. Приближаясь к врагу, всегда ощущаешь напряженность и готовность к действию. Наверное, это можно назвать предчувствием, вряд ли тут подберешь более точное определение. Так вот, пока мы приближались к этой полуразвалившейся хатенке, никакие предчувствия меня не одолевали. Не могли люди жить в такой халупе, не могли.

Заметив приоткрытую дверь, я подошел поближе, и тут в моих ушах явственно прозвучал предостерегающий голос герра Шульмана. Я прекрасно понимал, что старый телеграфист из Магдебурга не мог находиться здесь, в этой Богом забытой русской деревне, но я все же обернулся посмотреть, кто бы это мог позвать меня. И никого не увидел. Вообще никого. Я был один — ни моего взвода, ни минометчиков — все вдруг куда-то подевались.

Просунув ствол винтовки в дверь, я осторожно распахнул ее. В хате было пусто — ни мебели, ни утвари, ничего. Тишина, да специфический запах земляного пола. И тут я внезапно со всей ясностью понял, что все это бред, плод больного воображения. Ну разве тот, кто обитает в таких условиях, может представлять угрозу для Германии и ее интересов?!

Когда я, выйдя из хаты, собрался повернуть налево и обследовать другую, уже вовсю валил снег. Я не слышал ни голосов моих товарищей, ни скрипа их сапог по снегу. Я еще не мог оправиться после этого странного предостережения герра Шульмана.

И вторая хата была почти неотличима от первой — та же приоткрытая дверь, та же разруха. Но, толкнув дверь и отпрянув предосторожности ради, я убедился, что этот дом обитаем. Упершись локтем в притолоку, я сообразил, что лучше все же смотреть в оба и держать палец на спусковом крючке. И тут же понял, что раздумываю что-то слишком долго для фронтового солдата, привыкшего к всяким неожиданностям. Потому что я оказался отдан на милость врага.

Я не стал стрелять, не стреляли и в меня. Неудобно было поднимать винтовку, целиться и палить — слишком уж неудобной была моя поза, к тому же я не сомневался, что я на мушке у противника. Меня пронзила мысль: сдаться! и я едва удержался оттого, чтобы не швырнуть наземь винтовку и каску. От охватившего меня ужаса я едва устоял на ногах.

Я не сразу понял, что это никакой не русский солдат, что за деревянным столом спокойно сидит простая деревенская женщина, довольно пожилая. Она смотрела на меня, улыбаясь сочувственно и смущенно, как бы вымаливая у меня прощение за то, что невольно напугала меня. Из стоявшей на столе чернильницы торчала ручка с пером, тут же были разложены листки странной, напоминавшей, скорее, пергамент темной бумаги. Женщина писала письма.

— Не входите в хату рядом, — тихо произнесла она.

Я кивнул и, почему-то попятившись, вышел из дома. Я чувствовал, что мне крупно повезло — слава богу, я был жив.

Издали следующая хата выглядела вполне прилично — захлопнутые ставни на окнах, плотно закрытая дверь. И хотя ничего подозрительно я не заметил, еще полностью не оправившись от ощущения, что ты на мушке у противника, все же осторожно обошел хату, миновал колодец, и тут до меня донесся голос Троммлера:

— А вот и Кагер!

Услышав своего товарища, я почувствовал облегчение. Они с Абендротом стояли перед той самой хатой, о которой меня предупреждала женщина. Прежде чем я успел предупредить их, Абендрот распахнул дверь, и тут же грохнул взрыв. Изувеченное осколками тело Троммлера, отлетев на несколько метров, тут же распалось надвое — взрывом его буквально перекроило напополам.

Весь 2-й взвод тут же собрался у злосчастной хаты, откуда валил дым. А я стоял, ломая голову над тем, отчего женщина решила предупредить меня. Приближавшиеся к ее дому Дальке, Фляйшер и Акерман вырвали меня из раздумий.

— Нет! — крикнул я и, перескочив через тела Абендрота и Троммлера, бросился к хате.

Больше всего я боялся, что мои ребята сочтут женщину за партизанку и, возложив на нее вину за взрыв, тут же пристрелят ее. Надо все объяснить им!

Но Дальке, Фляйшер и Акерман уже входили к ней в хату, когда я нагнал их. Заглянув внутрь, я никого не обнаружил.

— Где она? — требовательно спросил я. — Что вы с ней сделали?

— О ком ты? — изумился Дальке. — Вообще, что с тобой творится, радист?

— О женщине! — провизжал я в ответ. — Куда вы ее дели?

Они смотрели меня как на буйнопомешанного.

— Что за женщина? — не понимал Дальке. — Да не было здесь никакой женщины!

Но я все равно почему-то не верил им. Нет, они явно что-то скрывают. Поскольку выстрелов я не слышал, они наверняка прикончили ее кинжалами или штыками. Но на полу ни крови, ни тем более ее тела не было. Подойдя к столу, я убедился, что он пуст, — ни бумаги, ни чернильницы, ни ручки. Только окаменевший свечной огарок, который уже бог знает сколько не зажигали. Я понимал, что такого быть не может. Оглядевшись вокруг, я не обнаружил и стула, на котором сидела эта странная женщина, а отпечатавшиеся на земляном полуследы могли принадлежать только нам. Нет, все равно такого быть не могло! Я ведь видел ее, она говорила со мной. И тут я похолодел — только сейчас до меня дошло, что женщина из глухой деревни в предгорьях Кавказа обратилась ко мне по-немецки, причем без акцента. Я до сих пор не могу понять, что это было — галлюцинация или же добрый ангел снизошел на землю предостеречь меня.

Доложив по рации, что деревня пуста, я вызвал солдат санитарной роты и саперов. Херринг чуть не хлопнулся в обморок при виде останков Абендрота и Троммлера. Губерт только недавно прибыл к нам в полк с пополнением. И надо же — погибнуть при первой операции!

Алум, положив мне руку на плечо, заставил меня уступить дорогу врачам и санитарам. Когда в деревню входили наши пехотинцы и несколько вездеходов, наш взвод уже собрался уходить. Я услышал, как крикнул Кюндер:

— Что? Еще двое убитых? Боже мой, радист, да вы мне так всех прикончите! Быстрее, чем русские!

Я попытался высмотреть гауптштурмфюрера и тут же почувствовал на плече железную хватку Алума, тот вмиг сообразил, что я сейчас в таком состоянии, что вполне могу наломать дров. Поэтому мой товарищ и удержал меня. Кюндер! Да что он понимает, этот Кюндер? Разве по моей вине в моем взводе столько убитых? Нет, я готов был взять на себя часть ответственности, но не я ведь отдавал заведомо идиотские или садистские приказы. И, будучи на войне, пытаться свалить на кого-то одного вину за погибших — дело заведомо тухлое. Я понимал, что у меня молоко на губах не обсохло, чтобы вникнуть в хитросплетения структуры профессиональной армии. Я не сомневался, что Кюндеру был необходим «стрелочник», на кого с легкостью можно было списать погибших бойцов взвода, а самому оставаться при этом чистеньким. Я никогда не питал симпатии к Кюндеру и даже сейчас не собираюсь опровергать это. Мне кажется, на совести Кюндера не один десяток погибших из нашей роты, в том числе из нашего взвода. И, может быть, потому, чтобы не сбрендить окончательно, ему был необходим тот, на кого с легкостью можно было бы свалить все потери. Кюндер был вынужден признать, что принимаемые им решения обрекли на смерть сотни людей. Готов признать, что мой незрелый подход к тактическим и другим вопросам также мог стоить жизни кое-кому из моего взвода. И осознание этого до сих пор не дает мне покоя. Именно поэтому я не могу простить себе того, что вернулся с той войны живым.

Взобравшись на кузов «Опель Блица», мы продолжили наступать на Грозный. Перед тем как отправиться, мне необходимо было выбрать для себя двух новых стрелков, однако я не торопился с этим — кто знает, может, и им суждено будет погибнуть под моим началом. По пути нам повстречалась колонна войскового подвоза, мы остановились, и пока мы разбирали запоздавшую почту, появился Дитц.

— Вы уже подобрали замену? — первым делом спросил он.

Оберштурмфюрер задал этот вопрос вполне корректным тоном, но я чувствовал, что ему трудно спрашивать меня об этом, но — ничего не поделаешь — он тоже должен выполнять служебные обязанности.

— У нас двое убитых, — доложил я.

— Я знаю, — ответил Дитц. — Но в связи с острой нехваткой личного состава мы не можем предоставить вам двоих человек на замену. Только одного.

Алум с Дальке всем своим видом продемонстрировали недовольство. Меня эта новость тоже не вдохновила. Ведь нашим взводом постоянно затыкали дыры. И на одного че-ловека меньше во взводе означало меньше возможностей для защиты каждого из нас и, соответственно, больший риск. Я хотел возразить, но тут Дитц перебил меня.

— Так что, роттенфюрер, вам один человек на замену. Один.

Я лишь мрачно кивнул в ответ, хотя такое решение явно не удовлетворяло меня.

Из резервного батальона я выбрал рядового Эрхарда Шраубера. Выбрал я его совершенно произвольно, даже не поинтересовавшись его умениями и навыками. Я устал, бесконечно подбирая замену, что-то в последнее время слишком часто я стал этим заниматься. Выживание приняло характер азартной игры с шансами пятьдесят на пятьдесят. Поскольку кого угодно из нас когда угодно могли убить и убивали, выбор замены превратился в рутину. Какие тут могут быть эмоции? Ну, этот. Или тот. Или вон тот — какая разница? Навыки? Обстрелянный? Необстрелянный? Ерунда все это.

Шраубер, едва забравшись в кузов грузовика, тут же стал выспрашивать: дескать, сколько взвод действует в данном составе, в каких операциях участвовал и так далее. Ответом ему было молчание. Нет, мы не собирались показаться ему черствыми или озлобленными. Нам осточертело отвечать на подобные вопросы.

Ехали мы весь день, а к вечеру остановились для заправки горючим. Рота войскового подвоза отбыла на северо-запад, а мы — на восток. Глубокой ночью до нас донесся знакомый, ни с чем не сравнимый вой реактивных снарядов.

— Опять проклятущие «катюши»! — крикнул кто-то из сидевших в грузовике.

Водитель «Опель Блица» резко затормозил, машину занесло, потом она на что-то напоролась. Нас швырнуло вперед, снаряжение повалилось на пол кузова. Раздавались противоречивые команды — одни приказывали срочно покинуть машины, другие — оставаться в кузовах. Спрыгнув на землю, мы в сполохах разрывов снарядов «катюш» попытались понять, что происходит. Солдаты разбегались кто куда, беспорядочно метались наши танки, вездеходы и грузовики.

— Искать прикрытия! — прокричал Дальке. Я с ним согласился — но где?

— 2-й взвод! Не разбегаться! — скомандовал я.

Пригнувшись, мы стали перебегать от грузовика к грузовику, от вездехода к вездеходу, пытаясь заслониться техникой от осколков реактивных снарядов русских. Каждая вспышка освещала разбросанные по полю оторванные головы, руки, ноги. Из «Петрикса» звучал приказ Дитца:

— Всем подразделениям собраться в хвосте колонны бронетехники!

Бесполезно. Где фронт, а где тыл? Не разберешь. Мы решили следовать за большинством и в конце концов добрались до подобия командного пункта, короче говоря, к группе офицеров, лихорадочно изучавших карты в нескольких метрах от рвавшихся реактивных снарядов.

— Это внешний периметр! — крикнул один из офицеров. — Необходимо прорвать оборону русских вокруг города!

Мы прибыли в Грозный.

Глава 21. Ранение в Грозном

Мне никогда в жизни не приходилось видеть ничего подобного, чему я стал свидетелем в Грозном. Советы подожгли находившиеся за городом нефтяные скважины и нефтеперерабатывающий завод. Гигантские оранжевые языки пламени, завиваясь спиралями, взметались вверх, растворяясь в угольно-черном дыму непроницаемым покрывалом, нависшим над городом. Пелена дыма закрыла солнце, город освещали лишь трепещущие сполохи огня. Возникали все новые и новые очаги пожара — будто извергнутые пробудившимся вулканом, тут и там вспыхивали огненные фонтаны. В воздухе бархатно-черными клочьями носилась нефтяная копоть, оседавшая на землю или исчезавшая в дыму.

Откуда-то изнутри жуткой панорамы вылетали реактивные снаряды «катюш», выпущенные из гранатометов заряды, артиллерийские снаряды и винтовочные пули. Реальный мир уподобился вратам в преисподнюю. И мне предстояло миновать их.

Кюндер с Дитцем, вслушиваясь в эфир у радиоконсоли DBX-100, на основе донесений всех взводов и батарей, действовавших поблизости, пытались разобраться в обстановке. Не все подразделения имели в распоряжении радиоаппаратуру типа DBX-100, и я в этом усмотрел возможность для себя предложить им свой «Петрике». Мне казалось, что рация у меня на спине здорово выручит наших офицеров и, что немаловажно, избавит мой взвод от выполнения очередного самоубийственного задания на подступах к Грозному.

Дитц помог мне снять «Петрике», а Кюндер даже вежливо посторонился, пропуская меня усесться. Я стал поочередно переключать частотные каналы. Едва я вышел в эфир, как Кюндер решил улыбкой выразить свое удовлетворение. Это было нечто новенькое в поведении гауптштурмфюрера. Во взвод я отправился со странным чувством. Никто нам боевой задачи не ставил, тем временем остальные подразделения собирались для предстоящей атаки Грозного.

Я всматривался в лица своих товарищей. Крендл, Алум, Дальке — никто особого энтузиазма не проявлял. Всем нам пришлось провести эти два с лишним года на острие бритвы. По пути сюда Крендл даже произвел некоторые подсчеты, в результате чего выяснилось, что начиная с 1940 года, с нашего первого боя в Бельгии, мы в общей сложности провели 940 дней в боях. Среди солдат СС была популярна шутка: вот отслужишь тысячу дней, а на тысячу первый тебе вручат руны унтерштурмфюрера. Существовала и вторая, уже в духе «черного юмора» — редко кому из ваффен-СС доводилось дожить до 1000-го дня, а если ты все же умудрился, тебя наверняка произведут в офицеры в знак признания выдающихся заслуг.

Следует сказать пару слов о приближении того самого 1001 -го дня участия в боях. Это достижение внушало страх моим боевым товарищам. Единственным ощутимым результатом 1000 дней, проведенных в боях, был недельный отпуск домой. Да, не спорю, были случаи, когда это могло служить основанием для повышения по службе, однако рядовой состав крайне редко удостаивался офицерских рун.

И потом, пресловутые 1000 дней имели и другую сторону. Мрачную, темную и, временами казалось, фаталистическую. Не могу утверждать с уверенностью, но отчего-то происходило так, что большинство солдат СС гибли именно в течение последних 60 дней до истечения упомянутого желанного срока. Во всяком случае, тогда в Грозном я твердо верил в это. Глядя на залпы «катюш», над поднимавшуюся над городом удушливую пелену, слыша свист пуль и осколков, я понимал, что у меня есть все шансы войти в этот город и остаться там навеки.

Мои неуклюжие попытки избежать участия в боях потерпели фиаско. Я-то ведь прекрасно знал по собственному опыту, что все попытки избежать неотвратимого обречены на провал. Дитц, отойдя от Кюндера, положил мне руку на плечо.

— Соберите ваш взвод, — сказал он. — А потом, как можно скорее, приготовьтесь выступить. Я возглавлю операцию.

Странно! Обычно нам не давали и минуты на сборы, а тут... Вероятнее всего, уступка была продиктована сложностью и важностью предстоящей задачи.

«Как можно скорее» обозначило для нас возможность попрощаться друг с другом и свыкнуться с мыслью о возможной предстоящей гибели. А что в этом удивительного? Не было такого, чтобы какой-нибудь из взводов, посланных Готом или Штайнером на разведку, вернулся в полном составе.

Первым подал голос Дальке.

— У меня скверное предчувствие, ребятки, — угрюмо пробурчал он.

Алум, надвинув на глаза каску, вздохнул и кивнул в знак согласия с Дальке.

— Что-то не тянет меня туда, — признался Фляйшер. Акерман и Губерт были того же мнения. Все старались

говорить как можно тише, чтобы не услышал стоявший неподалеку гауптштурмфюрер Кюндер.

Крендл посмотрел на меня так, что у меня похолодела спина от его взгляда. Будто видит меня в последний раз. Думаю, что и я смотрел на него примерно так же. Когда наши взгляды встретились, мы кивнули друг другу. Слова были ни к чему. Мы научились понимать друг друга и без слов еще там, в Бельгии, в 1940 году, так что переговаривались при помощи взглядов.

Подошел Дитц и стянул с головы каску.

— Противогазы, — велел он.

Словно по команде раскрыв ранцы, мы извлекли оттуда странные приспособления. Мы не надевали их с самой учебки.

— Они вам понадобятся, чтобы защититься от этого дыма, — пояснил Дитц.

У нас вырвался вздох облегчения. Слава богу, значит, газовой атаки не предвидится. Мы были наслышаны, в каких муках умирали солдаты Первой мировой, наглотавшиеся горчичного или сернистого газа. Но и в том, что нам придется защищать легкие от дыма, было мало веселого.

— Черт возьми, что он делает? — пробормотал Крендл, направляясь к Кюндеру.

Оказывается, и наш гауптштурмфюрер решил надеть противогаз.

— Надеть противогазы! — скомандовал Дитц.

Мы без слов надели и первым делом проверили фильтры на герметичность. В другой обстановке не обошлось бы без традиционных шуток по поводу нашего комичного вида. Дитц со Шраубером помогли мне взвалить на спину «Петрике».

— Штыки примкнуть! — раздался крик Кюндера.

Металлические щелчки примыкаемых штыков мгновенно перенесли меня в Боровики, в тот самый полуразрушенный ресторанчик, где я, лежа под столом, стал невольным свидетелем зверского убийства русскими наших пленных. Я взглянул на стоявшего в противогазе Кюндера. Он наверняка позабыл, что бросил меня тогда на произвол судьбы. Зато я помнил.

Откуда-то поступил приказ нашим артиллеристам 8,8-см и 10,2-см орудий и шестиствольных минометов начать продвигаться в Грозный. Все вокруг было в дыму и огне. Танки Гота маневрировали по полям, потом скрылись в темно-серой пелене. Стали подтягиваться другие подразделения СС, и Дитц велел нам пристроиться за ними.

Вступая в Грозный, мы были похожи на непонятные существа, на странных мутантов — наши длинные и неуклюжие винтовки, да еще с примкнутыми штыками, напоминали копья варваров. А надетые противогазные маски делали нас похожими на муравьедов, которых предварительно скрестили с какими-то совершенно жуткими насекомыми. Впечатление нереальности усугубляли каски и длинные шинели.

Я слышал свое дыхание в противогазе. Рядом следовали наши бойцы в таких же масках, и в круглых стеклах их поблескивало оранжевым отражаемое пламя. Нас окутал густой черный дым, внезапно мне вдруг показалось, что я ослеп. Издали доносилась пальба наших 8,8-см и 10,2-см орудий и шестиствольных минометов. Были хорошо различимы и залпы артиллерии русских. Чья-то рука ухватила меня за рукав, и я понял, что меня решили избрать поводырем. Кто это был, я понял, лишь когда стоявший на нашем пути танк с работающим двигателем выхлопами разогнал дым. Оказалось, что за мой рукав держится оберштурмфюрер Дитц. Вскоре видимость вернулась, и он оставил меня в покое.

Танк был брошен, но двигатель его продолжал работать. Миновав его, мы вновь окунулись в чернильно-черную тьму. На сей раз Дитц не стал избирать меня поводырем. В воздухе все чаще посвистывали пули, я начал спотыкаться о лежавшие на земле тела. Русские вели огонь наугад, посылая очереди в клубы дыма.

Я почти ничего не разбирал впереди. Носившаяся в воздухе жирная нефтяная копоть оседала на стеклах наших противогазов. Я сделал глупость, попытавшись отереть ее, — она превратилась в жирную мутную пленку. Теперь я неотчетливо видел лишь серо-белые тени. Пройдя метров двадцать, может, чуть больше, мы натолкнулись на нескольких солдат СС. Выйдя из зоны обстрела русских, мы поняли, что находимся у траншей и проволочных заграждений, сооруженных русскими на подступах к городу Грозному. Видя, как другие солдаты снимают противогазы, я тоже снял его. И сразу же в легкие хлынула ядовитая гарь, глаза заслезились. Акерман и Дальке крикнули, чтобы я к ним подошел, и я бросился к противотанковому рву, где они укрывались.

— Где остальной взвод? — спросил я.

— Примерно в 20 метрах направо, — ответил Дальке. Приподнявшись над краем рва, я разглядел Крендла и

Фляйшера, оба махали, призывая нас. Тут в ров спрыгнули Дитц с каким-то обершарфюрером.

— Враг почти не оказывает сопротивления, — сообщил Дитц.

В принципе этому следовало только радоваться, но что-то в тоне Дитца насторожило меня. Заработала рация.

— 2-й взвод, сообщите, где ваша позиция?

— Примерно в 40 метрах от города, — ответил я. — Перед нами противотанковые рвы, колючая проволока и другие заграждения.

Вызывавший меня по рации с нажимом повторил вопрос, но уже не мне:

— 4-й взвод, сообщите, где ваша позиция?

— Нашим танкам здесь не пройти, — констатировал Дитц

Приставив к глазам бинокль, он стал рассматривать находившиеся вперед здания. И тут вновь заговорил «Петрике».

— 2-й взвод, сообщите, каково сопротивление противника на вашем участке.

— Ограниченное, — ответил я, сославшись на слова Дитца. — Противник обстреливает нас из винтовок, автоматов, ручных гранатометов и легких пулеметов, но огонь его беспорядочный.

— Наступайте! — распорядился голос.

Я посмотрел на Дитца в надежде, что оберштурмфюрер все же отменит этот приказ, но тот лишь улыбнулся и подтвердил его. Значит, говоривший со мной по рации наверняка был старше и по званию, и по должности.

— Собирайте взвод! — распорядился он. Повернувшись направо, Дальке стал темпераментно

жестикулировать. Вскоре 2-й взвод в полном составе собрался в противотанковом рву. Я ознакомил всех с поступившим из SSTB приказом.

— Черт бы их всех побрал! — выругался Шраубер. Дитц промолчал. Просто сделал вид, что не услышал словесных излияний Шраубера относительно поступившего нам приказа.

— Сопротивление русских какое-то хилое, — заключил Алум. — Мне кажется, эти недоноски просто хотят заманить нас в ловушку.

— И я так считаю, — согласился с ним Дитц.

— Мне уже приходилось попадать в подобный переплет еще в Польше, оберштурмфюрер.

Протиснувшись между мною и Губертом, он, усевшись прямо перед Дитцем, стал тыкать пальцем в направлении города.

— Поляки поступили в точности так же на подступах к Злотуву. Видите эти дороги, оберштурмфюрер? Спорить могу на что угодно, что у них по паре тяжелых пулеметов нацелено на каждую. И вот тогда входим мы в Злотув и оказываемся под перекрестным огнем поляков. В результате 300 трупов, оберштурмфюрер.

— Ну уж до тех вон зданий мы как-нибудь доберемся живыми, — заметил Крендл.

Он, как обычно, пытался все свести в шутку, но на этот раз это ему не удалось.

— Короче говоря, мы получили приказ, — ответил Дитц. — Так что готовьтесь по моему сигналу выдвинуться вперед.

Проклятье!

Дитц скомандовал, и мы помчались к первым зданиям Грозного. Добежав до булыжной мостовой, бросились врассыпную. Прижавшись к стенам домов, мы остановились перевести дух. Обершарфюрер СС, уставившись на дорогу, вслушивался в тишину. Я взглянул на Алума, желая понять, как он оценивает эту ситуацию? Так, как в Польше?

Разрозненной группой мы двинулись вперед. Попарно, короткими перебежками мы, проскочив с десяток метров, бросались в новое укрытие. Оттуда махали следующей двойке, держа оружие на изготовку, готовые в любую секунду прикрыть их. Так мы миновали 4—5 городских кварталов Грозного, причем без единого выстрела.

В нескольких домах от нас прогремел взрыв, в «Петриксе» встревоженный голос стал вызывать солдат из санитарной роты. Дитц пополз, лавируя между кучами битого кирпича и обломков, я неотрывно следил за ним. Он был старше меня, и намного, кроме того, он был офицером. И меня это каким-то образом успокаивало. На лицах бойцов моего взвода застыло странное и совершенно новое для меня выражение — ужаса. Все до одного мы были охвачены страхом.

В «Петриксе» раздался знакомое потрескивание.

— 3-й взвод, есть возможность подтянуть с севера наши танки и полугусеничные вездеходы?

— Нет, — последовал тут же категорический ответ. — Все поле усеяно бетонными блоками и противотанковыми ежами. Кроме того, везде понатыканы мины. 4-й батальон уже потерял четверых убитыми — они наехали на них.

— 2-й взвод! Есть возможность подтянуть с запада наши танки и полугусеничные вездеходы?

Дитц, услышав вопрос, кивнул.

— Передайте в SSTB, что саперы засыплют рвы!

— А как же мины, оберштурмфюрер? — чуть ли не выкрикнул я.

— Оправданный риск, — отрезал Дитц. — Все равно нам здесь без танков не обойтись!

Я переключил рацию на передачу.

— Признаков наличия мин на полях с запада нет, — отчеканил я. — Там бетонные и стальные противотанковые заграждения. И противотанковые рвы. Саперам предстоит засыпать рвы.

Связались с саперами, потом SSTB приняло решение отправить их на засыпку траншей на южном и западном участках. Другие подразделения СС стали занимать позиции среди куч битых кирпичей и обломков стен зданий. Несколько минут спустя рация сигнализировала о поступлении очередного сообщения.

— Кто там у вас, черт побери, во главе колонны?

Я понятия не имел, от кого исходит это запрос, поэтому игнорировал его. Не прошло и минуты, как раздраженный голос зазвучал снова:

— Черт побери, кто все-таки находится во главе колонны рядом с заправочной станцией и стекольным заводом?

Я посмотрел вниз на дорогу, увидел бензоколонку и завод.

— Во главе колонны 2-й саперный взвод, — доложил я.

— Это гауптштурмфюрер Криммер. Черт возьми, в чем проблема? Почему не наступаете?

Дитц, уставившись на меня, попытался понять, о чем разговор. Жестом я показал оберштурмфюреру, что, дескать, общаюсь с офицером более высокого ранга, чем он. Потом, тоже прибегнув к общепринятой среди фронтовиков жестикуляции, объяснил Дитцу, что нас, дескать, заставляют идти в наступление. Кивнув, оберштурмфюрер махнул мне и Алуму — мол, давайте.

Алум плюнул себе под ноги.

— Только собрался написать домой, заштопать дыры на обмундировании, простирнуть носки, а заодно и поесть — я голоден как волк. Нет у меня сегодня времени помирать, нет, понимаете!

Все это было сказано без тени улыбки и без нотки сарказма. Он понимал, в какой ситуации мы оказались.

— Ты готов? — спросил у меня Алум.

Я кивнул, и мы, пробежав в спринтерском темпе метров 15 вдоль улицы, укрылись за грудой обломков. Алум махнул рукой остальным, несколько секунд спустя за нами бросились Дальке и Фляйшер. Со стороны стекольного завода застучал тяжелый пулемет, тут же Дальке с Флейшером, обойдя нас, устремились дальше. Внезапно пулемет замолк, и русские открыли огонь из винтовок, усилив его несколькими залпами из гранатометов.

— Ну, в точности все так, как тогда в Польше! — крикнул Алум. — Черт бы их взял!

На перекресток выехал русский танк «Т-34». Башня медленно повернулась к нам. Из «Петрикса» тут же заорал гауптштурмфюрер:

— Убирайтесь немедленно с этой чертовой улицы! В укрытие! В укрытие!

Впрочем, не было нужды приказывать нам. Пока он призывал нас исчезнуть, мы с Алумом уже успели нырнуть в близлежащее здание. Дальке, Фляйшер, Акерман и Шраубер встретились с нами в помещении бывшей обувной мастерской.

— Ну, и что теперь? — орал Шраубер. Этот боец терял голову при виде «Т-34».

— Занять позиции в домах, — распорядился по рации гауптштурмфюрер. — Мы подтягиваем к вам противотанковое орудие и расчет фаустников.

Вокруг загремели взрывы, причем стреляли явно не наши — ни противотанковые снаряды, ни фаустпатроны не рвались так громко.

— Это еще что такое? — взвизгнул Шраубер.

Здание на противоположной стороне улицы внезапно рухнуло, обдав все вокруг осколками стекла, обломками кирпича и кусками штукатурки.

— Проклятье! — пробормотал Алум. — Оказывается, они все тут кругом заминировали!

У меня упало сердце. Да, задуманный маневр Советам удался — танком и огнем тяжелого пулемета загнать нас в дома. О том, чтобы выйти, не могло быть и речи — это означало бы верную гибель

— Ищите выход во двор! Вперед! Не стойте!

Алум выкрикивал распоряжения, как заправский командир взвода.

Я последовал за ним и Акерманом в соседнее помещение, где увидели люк в полу.

— Наверное, он ведет в подвал, а из подвала должен быть выход, — тяжело дыша, сказал Акерман. Он как раз распахнул крышку люка, и тут рвануло у входа в обувную мастерскую. Нас обволокло пылью и едва не засыпало строительным мусором. Со стороны входа кто-то истошно вопил.

Акерман первым выглянул из-за крышки люка.

— Да... — протянул он, — дела! У нас раненые! Протиснувшись вместе с Алумом через узкую дверь, мы увидели Фляйшера. Острые куски дерева, пронзив тело как копьями, пригвоздили его к стене. Дико вопя, он бился в предсмертных судорогах.

Дальке как изваяние застыл в углу с пронзенной металлическим прутом шеей. Его обмякшее тело, подрагивая, повисло на железной пике. Погиб он мгновенно.

А от Шраубера остались лишь заброшенная на прилавок оторванная нога, рука, которую отшвырнуло к выбитому окну, да еще побрякивавшая, словно упавшая кастрюля, каска у ног Дальке.

Фляйшер скрючился отболи, нечеловечески вопя. Подбежав к нему, Алум попытался вытащить огромные щепки, засевшие в его теле. Раздался треск ломавшегося дерева. Фляйшер тут же взревел по-звериному. Алум от осознания бессилия снял каску и со всей силы метнул ее в стену. Ухватив себя за ляжки, он секунду или две застыл в неподвижности, уставившись в пол. Потом достал пистолет, взвел курок и выстрелом положил конец мукам своего товарища.

Мы с Акерманом переглянулись. Алум спрятал пистолет в кобуру и посмотрел на нас, словно ища поддержки. Я кивнул. Иного выхода не было, да и быть не могло. Разве можно допустить, чтобы обреченный на смерть еще и страдал? Тем более твой товарищ? И Алум поступил в высшей степени гуманно.

Тяжело забухали сапоги, в мастерскую кто-то вошел. Алум поднял свою К-98 и выстрелил. Но тут я сквозь не успевшее осесть облако пыли разглядел знакомый серо-зеленый цвет формы — оказывается, это был Дитц.

— Не стрелять! Свои! — крикнул я.

— Кто погиб? — спросил Акерман.

За спиной Дитца стояли Крендл и Губерт.

— О боже! — вырвалось у Акермана. — Он подстрелил обершарфюрера!

— Ерунда, он только задел меня, — ответил обершарфюрер. — Пустяковая царапина.

Тут обершарфюрера шатнуло, и Губерт поддержал его. Плечо, куда угодила пуля Алума, кровоточило. Обершарфюрер, покосившись на рану, добавил:

— Чуть в сторону, и я был бы без головы!

Никто и не подумал ударяться в извинения, когда раненый обершарфюрер стал стаскивать с себя мундир. Дитц, присыпав рану порошком серы, наложил на плечо тугую повязку.

— Ну как, обершарфюрер Годовик? Теперь можно и на передовую? Готовы?

— Так точно, оберштурмфюрер, готов, — ответил тот, натягивая мундир.

Дитц объяснил нам, что мы вошли в город вблизи главной улицы, а теперь нам следует пройти еще около двух километров южнее к большому парку и там соединиться с другими частями. Впрочем, я готов был идти куда угодно, лишь бы не оставаться в этой проклятой обувной мастерской.

Крендл вообще не обратил внимания на указания Дитца. Он продолжал стоять, неотрывно глядя на тела Дальке и Фляйшера и на то, что осталось от Шраубера. Я тоже стал смотреть, невольно зачарованный кошмарным зрелищем. Вот так — в одну секунду не стало почти половины взвода. Я перевел взор на Крендла, потом на Алума, Акермана и Губерта. Теперь нас во 2-м взводе уже пятеро. И куда сейчас? Оставалось вверить судьбу в руки Дитца и Годовика.

Гул двигателя приближался, становясь громче. Акерман, подбежав к оставленному взрывом пролому в стене, выглянул наружу.

— Этот «Т-34» явился по наши души!

Он вопросительно посмотрел на Дитца. Оберштурмфюрер размышлял.

— В подвал! — крикнул Акерман. — Там внизу подвал!

Дитц, Годовик и оставшиеся бойцы нашего взвода, протолкнувшись сквозь узкий коридор, подошли к люку и открыли его. Спустившись по деревянной лестнице, мы зажгли фонари. Губерт обнаружил проход наружу, но он оказался заперт. Пришлось применить силу и, выломав дверь, мы оказались на улице. Даже смрад горящей нефти показался нам струей свежего воздуха. Оглядевшись, мы бросились укрываться среди руин домов.

Дитц приказал мне срочно выйти в эфир и выяснить, кто из подразделений СС и вермахта находится в непосредственной близости. Воспользовавшись открытым каналом, я связался с подразделением мотопехотинцев СС, действовавшим в нескольких кварталах от нас. Они сообщали о том, что сопротивление противника не очень сильное, а также об отсутствии потерь в собственных рядах. Дитц, получив от меня эти сведения, отдал приказ идти на соединение с мотопехотинцами.

Грозный выглядел так, как в моем представлении должен был выглядеть ад. Над руинами зданий поднимались клубы густого черного удушливого дыма. Стрельба не прекращалась, невозможно было понять, откуда ведется огонь. Постоянно визжали рикошетировавшие пули. То и дело раздавался треск обвалившейся кровли очередной сгоревшей дотла деревянной постройки.

И вот посреди этой вакханалии разрушения я вдруг словно абстрагировался от формы, в которую мы были одеты. Оберштурмфюрер Дитц, обершарфюрер Годовик, Алум, Акерман, Губерт, Крендл. Внезапно весь показушный характер, вся псевдоэлитарность наших СС исчезла куда-то. Тогда в руинах Грозного мы просто превратились в семерых обычных штатских немцев, по какому-то недоразумению напяливших на себя военную форму, обуреваемых одним лишь желанием — поскорее оказаться дома. Тогда нам уже не было дела ни до целей этой войны, ни до нее самой. Укрыться, исчезнуть, раствориться, остаться в живых — вот что тогда занимало нас. И это странствие через преисподнюю доказало мне, что я не ошибся. Война измотала нас, прошлась по нам плугом, мы были на грани физического исчезновения вследствие хронического недоедания и болезней, ненависти русских и боев и, самое главное, от постоянного осознания того, что этот день вполне может оказаться твоим последним в жизни. И даже соединение с мотопехотинцами так и не принесло желанного облегчения.

С нашим прибытием неприятель усилил сопротивление на участке, где действовали мотопехотинцы. Дитц по «Петриксу» пытался убедить офицера, командовавшего взводом мотопехоты СС, атаковать противника и овладеть городским парком. А русские буквально сатанели с каждой минутой. Скоро всем стало ясно, что этого парка нам не видать, как своих ушей. Тут из клубов дыма в нас полетела ручная граната — я и не подозревал, что русские так близко. Что-то звякнуло, тут же в нас бросили еще несколько гранат. Один за другим гремели взрывы, едва они стихли, как истошно завопили наши раненые осколками солдаты. И сквозь их стенания до меня вдруг донеслись слова марша «Sturmartillerie», мне показалось, что его транслировали по радио. Откуда здесь могло взяться радио, мелькнула мысль. Вероятно, кто-то настроил рацию на тыловую частоту.

Русские бросали в нас странные жестяные банки, точнее, контейнеры. Падая, они извергали густой сине-зеленый дым, застилавший развалины зданий и вскоре плотной непроницаемой завесой окутавший все вокруг. Внезапно стало тихо, продолжала звучать лишь маршевая музыка по радио. Раздались свистки, тяжело забухали кованые подошвы сапог бежавших куда-то солдат. Я осторожно выглянул из-за груды красного и белого кирпича. Словно привидения, из серо-зеленой пелены дыма выныривали десятки фигур — на нас со всех ног устремились русские. Кто-то попытался открыть огонь, и я опустошил несколько обойм в надвигавшуюся на нас людскую массу. Не успел я вставить новую, как мимо меня пронеслись несколько русских солдат. Один из них, заметив меня, на ходу саданул прикладом винтовки мне по каске, и я тут же полетел наземь.

Не успел я подняться, как ощутил сильный толчок в спину, и тут же у меня на груди сцепились чьи-то лапищи в буро-зеленых рукавах. Удар под колени — и я снова оказался на земле. Русский солдат, навалившись на меня сзади, старался повалить меня, тем более что «Петрике» помогал ему. Из-за зажатой под мышкой винтовки я не мог обороняться, хотя отчаянно пытался вырваться из медвежьих объятий русского.

И вдруг русский, коротко ахнув, будто обмяк, повиснув у меня на спине. Обернувшись, я все понял. Оказывается, кто-то из наших мотопехотинцев всадил нападавшему штык в спину. Солдат СС смотрел на меня безо всяких эмоций. Я даже не успел поблагодарить его. Впрочем, время никак не благоприятствовало задушевным беседам — вокруг шла ожесточенная рукопашная схватка. Я попытался передернуть затвор винтовки, но не смог — затвор заклинило. Вероятно, от бесконечных падений на землю, а может, каменная пыль забила механизм, и он отказал. Как бы то ни было — я оказался безоружен!

Но за какую-то долю секунды я все же смог опомниться. Заметив в руках приконченного штыковым ударом русского винтовку СВТ-38, я, недолго думая, подхватил ее. На счастье, на ремне у русского висел и подсумок с патронами. Штык винтовки был примкнут, и я еще спросил себя: а почему он сразу не ткнул меня им в спину? Скорее всего, намеревался, но что-то ему в тот момент помешало. Окинув взором «Петрике», я заметил на корпусе рации глубокую царапину. Оказывается, моя рация спасла мне жизнь — русский пытался нанести мне удар штыком в спину, но, промахнувшись, попал в «Петрике».

Я пребывал в растерянности, не зная, что делать. Странное чувство одиночества охватило меня в гуще рукопашной — вокруг меня дрались не на жизнь, а на смерть мои товарищи, а я...

Из оцепенения меня вырвал крик о помощи. Кричал кто-то из наших, причем находился он в каких-нибудь двух шагах от меня. Но несмотря на то, что он был близко, мне показалось, что до него добрых пару десятков метров.

Я увидел сцепившихся в смертельной схватке нашего мотопехотинца и русского. Оба были без касок и с ножами в руках и пытались обезоружить друг друга. Лица обоих были перекошены злобой сражающихся за жизнь. Краем глаза заметив меня в какой-то момент, мотопехотинец сдавленно крикнул мне:

— Давай, действуй!

Я поднял винтовку, рассчитывая всадить штык в спину его противнику, но отчего-то не решался.

— Что сопли жуёшь! Бей! — выкрикнул мотопехотинец.

И я ударил. Штык на удивление легко вошел в тело русского. Тот сразу же выпрямился и попытался повернуть голову. Выпученными от боли и ужаса глазами он смотрел на меня, хватая ртом воздух, пытался крикнуть, но крика не последовало. Тут мотопехотинец высвободился от захвата русского, и не успел я опомниться, как он несколькими ударами кинжала с размаху добил его. Советский солдат, рухнув на колени, ничком свалился на битый кирпич, и еще некоторое время его полумертвое тело продолжало конвульсивно дергаться.

По грудам деревянных и каменных обломков я устало побрел вслед за мотопехотинцем. Словно по молчаливому уговору мы решили держаться вместе. Так-то лучше посреди хаоса рукопашной. Из висевшего на спине «Петрикса» раздавались слова команд, но я их просто не воспринимал. Не до них было — нужно было спасать собственную жизнь.

Тут кто-то из наших крикнул отходить на юг. На юг? А где здесь был юг? Не разглядев толстенного бревна, я споткнулся о него и солидно пропахал носом. Даже дыхание перехватило. Опомнившись, я поднял голову и увидел удалявшегося мотопехотинца — тот даже не обернулся. Поднявшись, я поковылял за ним. Ничего не оставалось, как следовать за своим товарищем. Залп из винтовки заставил меня залечь, и в ту же секунду до меня донеслась немецкая речь. Опасливо выглянув из-за груды обломков и битого кирпича, я увидел троих мотопехотинцев СС, тоже спрятавшихся за кучей каменного мусора у перекрестка. Но тут же в спину им ударила очередь из немецкого пулемета MG-38, прошив всех троих насквозь. Я не верил глазам! Тут же настроив «Петрике» на открытый канал, я доложил, что трое немецких солдат только что на моих глазах погибли от огня немецкого пулемета. Сразу отозвались несколько офицеров и командиров взводов и потребовали от меня указать точное местонахождение, где произошел инцидент. Точного местонахождения я не знал, но объяснил, что огонь из пулемета вели со стороны перекрестка. Не составляло труда засечь, где именно этот окаянный пулемет, потому что он строчил без умолку. Я объяснил, что из-за дыма здесь вообще хоть глаз выколи. Никто не взял на себя ответственности за произошедшее, тем не менее пулемет заткнулся. Как мне представлялось, тот, кто попал в мотопехотинцев, не мог не знать об этом, но, разумеется, распространяться не стал, рассчитывая, что в этой неразберихе никто не станет разбираться.

— Радист!

Я стал вертеть головой, пытаясь определить, откуда меня позвали, но так никого и не увидел.

— Кагер! — вновь донесся до меня голос, но уже другой.

Я пошел на звук, и тут меня втащили в полуразрушенное здание, где находились Годовик, Дитц и Губерт.

— Вся операция пошла прахом, — пробормотал Годовик.

Дитц не спорил.

— Остальные не появлялись? — спросил я.

Губерт красноречиво ткнул большим пальцем за спину.

— Алум с Крендлом в следующем доме. А вот где Акерман, не скажу.

— Кагер, свяжитесь по рации с SSTB. Нам необходимо подкрепление.

Я выполнил распоряжение Дитца, и нам приказали следовать к городскому парку. Губерт опустошил пару магазинов из своей К-98. Я даже вздрогнул от неожиданности. В кого ему там понадобилось палить, я понятия не имел.

Дитц изучал нарисованную от руки карту, а Годовик крикнул Алуму подойти к нам, тот вскоре прибыл вместе с Крендлом. У меня камень с души упал, когда я увидел, что с ними и Акерман.

Крендл серьезно посмотрел на меня.

— Ты какой-то перепуганный, Кагер.

Я и был перепуган. Все мы были перепуганы до смерти. Мотопехотинцы пробивались к парку, а мы короткими перебежками от здания к зданию старались настичь их. Пробежав пять или шесть кварталов, мы сообразили, что, оказывается, наши мотопехотинцы бегут не к парку, а в противоположном направлении. Они почти добежали до нас, и тут в спину им ударил пулеметный огонь. Человек десять упали сразу же.

— Отходим! — крикнул Дитц.

Под свист пуль мы, словно перепуганные дети, побежали прочь. Русских было намного больше, а мотопехотинцы СС группами разбегались кто куда. К нам присоединились и несколько мотопехотинцев.

Мы пробежали несколько кварталов, и тут Дитц, ахнув, упал ничком, сраженный тремя пулями в спину. Из ран хлестала кровь. Алум и Годовик, тут же подхватив оберштурмфюрера, потащили его. Пули рикошетили от каменной мостовой и груд кирпича. Мы ответного огня не открывали из боязни задеть отходивших наших.

Алум и Годовик случайно выпустили Дитца и тот со стоном упал наземь. Крендл, Губерт и Акерман тут же повернули головы и дали несколько залпов в сторону преследовавших нас русских. Теперь мне стало ясно, никого из наших между нами и противником уже не осталось. Надо сказать, ответный огонь слегка отрезвил русских, и темп преследования замедлился.

— Он же, считай, покойник, — сказал Алум. — Нам с ним далеко не уйти.

— Прошу вас, — хрипел Дитц, — не бросайте меня здесь, не оставляйте русским... Я... я смогу...

Присмотревшись к Дитцу, я понял, что это его последние минуты. Так человек выглядит на пороге смерти. Потом я перевел взгляд на смотревшего в сторону Алума и дождался, пока он повернется ко мне. После этого я уставился на его кобуру, надеясь, что он поступит с Дитцем так, как тогда с Фляйшером. Но Алум тут же отвел взор, и я понял, что на убийство из милосердия рассчитывать нечего.

— Они уже совсем рядом! — воскликнул Акерман. Я посмотрел на Годовика.

— Что ты предлагаешь?

Тот, хотя и был выше званием, чем я, предпочел не брать на себя ответственность.

— Не знаю, это не мой взвод, — коротко бросил он. Крендл, Акерман и Губерт продолжали вести огонь

вдоль улицы.

— Нам их не остановить! — крикнул кто-то из них.

В клубах дыма уже можно было разобрать силуэты русских солдат. Рядом с нами разорвалась выпущенная из гранатомета граната, и тут же раздался чей-то вопль. Когда дым рассеялся, я увидел, что у Годовика выше плеча оторвало правую руку. С искривленным от боли лицом, он, шатаясь, выпрямился и, действуя одной рукой, стал стрелять во врага.

— Уводи отсюда взвод! — из последних сил крикнул мне обершарфюрер.

Взглянув на лежавшего Дитца, я отдал приказ отходить. А Годовик единственной левой рукой обеспечивал нам огонь прикрытия. До гробовой доски мне не забыть эту жалкую культю и падавшие с нее на Дитца капли крови. Обершарфюрер Годовик пожертвовал собой, чтобы мы, остатки 2-го взвода, смогли отступить и соединиться с другим подразделением СС. И еще — я никогда не прощу себе, что тогда в Грозном оставил их там погибать — моего командира оберштурмфюрера Дитца и обершарфюрера Годовика.

Приказ наступать на городской парк по-прежнему оставался в силе. Нас взял под командование один шарфюрер, приказавший нашему взводу действовать вместе с его группой — ему необходима была радиосвязь.

И вот мы пошли в затяжную и нудную атаку. Приходилось сражаться буквально за каждый метр земли. Мы были вынуждены постоянно укрываться в развалинах близлежащих домов — патронами нас обеспечивали разбитные посыльные, доставлявшие их из нашего ближнего тыла. В эфире царила полная открытость, о правилах радиообмена уже никто и не думал, поэтому нам очень скоро стало ясно, что мы в Грозном угодили в плотное кольцо противника, которое предстояло прорывать в ожесточенных боях. Кроме того, русские один за другим перерезали наши пути снабжения боеприпасами.

Заняв оборону в каком-то полуразрушенном доме, мы довольно успешно отражали атаки русских. Губерт, Акерман и Алум устроились у окна и обеспечивали оборону, а заодно и разведку. Наш новый шарфюрер склонился над мятой-перемятой картой, время от времени пытаясь установить по рации связь с нашими основными силами. Наконец ответил какой-то офицерский чин, тут же осведомившийся о том, каковы наши силы и возможности противостоять неприятелю. Алум орал в микрофон, что мы под интенсивным пулеметным огнем, скорее всего, русские обстреливают нас из тяжелого пулемета типа «Дегтярев», установленного на одной из боковых улиц. Акерман доложил примерно о десятке русских, засевших в доме напротив. Едва Губерт повернулся о чем-то доложить, как пуля, насквозь прошив каску, уложила его на месте — он так и замер, привалившись к остаткам оконной рамы с разинутым ртом и недоуменным взглядом открытых глаз.

Поступило распоряжение покинуть дом и с остатками стрелкового подразделения продолжать наступать на городской парк. Уходя из дома, мы, прикрывая друг друга огнем, бежали в развалины укрыться от пуль и гранат врага. Русские, действуя сплоченной группой, подгоняли нас ураганным пулеметным и автоматным огнем. Крендл, перебегая от одной кучи битого кирпича к другой, вдруг, будто поскользнувшись, упал, успев крикнуть мне:

— Меня подстрелили!

Боже милостивый! Нет! Только не Фрица! Я даже не могу вспомнить, что в ту минуту подумал. Позабыв обо всем на свете, я кинулся к Фрицу Крендлу и схватил его за руку. И вот, оттаскивая своего друга в безопасное место, я вдруг ощутил острую боль справа в нижней части живота и в правом бедре, отчего я благополучно растянулся на камнях подле Фрица. Нас обоих ранили в этом бою.

Фриц, медленно повернув голову, посмотрел на меня.

— И тебя тоже ранили? — спросил он.

— Ранили, — ответил я. — И, кажется, сразу в два места.

— Выходит, это из-за меня? Никудышный из тебя спасатель, Кагер.

— Заткнись ты! И не вякай!

Стрелковое подразделение, оставшееся где-то позади, открыв огонь, стало продвигаться вперед. Помню только, что у меня перед глазами вдруг возникли чьи-то сапоги, а потом я почувствовал, что меня куда-то тащат. Нас с Крендлом втащили в какой-то магазинчик, надо мной склонилось чье-то лицо, и голос с сильным баварским акцентом стал успокаивать меня.

— Успокойся — это не Господь Бог, а всего лишь военврач. И ты пока что среди живых.

Подкожная инъекция в руку, перевязка — это я еще помнил. А вот что происходило потом — нет: я потерял сознание.

Очнувшись, я услышал отдаленный грохот боя, а рядом — крики и стоны раненых. Мы лежали прямо на земле среди тянувшихся вверх тополей и берез, укрытые тонюсенькими одеялами. Рядом со мной лежал Крендл. Он тоже очнулся.

— Как ты? — спросил он.

Кто-то из санитаров тут же завопил не своим голосом, призывая меня не шевелиться. Меня пока что не оперировали, и две русские пули до сих пор сидели где-то во мне.

Тут меня пронзила мучительная боль, не такая, какая бывает, когда тебя только что ранило, а куда более сильная. Врач впрыснул мне морфий и предупредил, чтобы я не двигался.

— Знаешь, Кагер, куда меня ранили? Не угадаешь — в жопу! — поставил меня в известность Фриц Крендл. — Можешь себе вообразить? Пуля прошла через всю мою задницу! Навылет.

— Счастье, что хоть не в голову, — ответил я.

В ответ мой друг рассмеялся, а мне жутко захотелось спать.

Я пришел в себя лишь пару дней спустя. Оказывается, в полевом госпитале мне сделали операцию, причем извлекли пулю только из бедра. А та, которая вошла в меня через нижнюю часть живота, оказывается, засела рядом с позвоночником, и доктора из-за отсутствия соответствующего оборудования удалять не решились. Слишком уж велик был риск, по их словам. Так что мне предстояла отправка в тыл. Причем врачи сказали, что меня эвакуируют куда-то на Украину и оперировать будут там, предупредив, что любая транспортировка — будь то самолет, поезд или же автотранспорт — сопряжена с сотрясением организма, а оно чрезвычайно опасно, поскольку засевшая в районе позвоночника пуля может начать блуждать и при этом задеть спинной мозг, что, в свою очередь, может привести к параличу. Более того, хирургическое вмешательство, даже проведенное опытным квалифицированным специалистом и при наличии соответствующего оборудования, вполне может завершиться с тем же результатом.

Судя по всему, мои носилки перетаскивали бывшие артиллеристы, то есть люди наполовину глухие, потому что носилки бухали на землю так, словно ящики с патронами. Поскольку и Фриц был лежачим раненым, он тоже подлежал отправке в тыл. Пока нас везли в санитарной машине, я после каждого ухаба скрещивал пальцы.

Наконец мы добрались до железнодорожной линии, и я, ждал своей очереди для погрузки в вагон. Меня пристегнули к носилкам ремнями, чтобы я не двигался. Так я, не вставая с носилок, и прибыл с фронта на Украину. Во время отправки нас с Фрицем разлучили. Сразу же по прибытии в госпиталь на Украине и оценки моего состояния меня переложили на другие носилки — на колесах и поставили к стене, где на таких же сооружениях лежало еще несколько бедолаг — моих товарищей по несчастью. И все мы дожидались своей очереди лечь на операционный стол. Время от времени к нам подходила сестра, вводившая обезболивающее или успокоительное. Не помню точно, сколько я так пролежал, но, во всяком случае, не менее суток. Воздух был пропитан запахом гноя, это было невыносимо.

Операция прошла благополучно, пулю быстро извлекли. Несколько дней я пролежал в отделении для выздоравливающих, так и не зная, куда отправили Фрица и как дела во взводе, сражавшемся в Грозном. Написал несколько писем домой, отдыхал и отъедался. Странно было оказаться там, где не стреляют, где тебе не приходится ежеминутно рисковать жизнью.

В конце концов явился врач и сообщил мне, что для полного заживления раны необходимо 24 недели. В этот период мне предстоит заниматься лечебной физкультурой, чтобы мышцы не атрофировались. Врач был непреклонен в своем решении, так что нечего было и думать о скором возвращении на фронт.

Я все время вспоминал Крендла, Алума и Акермана, но узнать, что с ними, не имел возможности. В целом, я мог считать, что свой долг перед фатерландом я выполнил. И ведь на самом деле — я делал все, что в моих силах, а иногда и то, что было превыше их. Война, которой конца не было видно, она уже не была моей войной. Я на нее не напрашивался, я ее не развязывал и никогда не претендовал на то, чтобы стать ее частью. Я истекал кровью на полях сражений, пару раз я оказывался буквально на волосок от гибели. Все, моя война закончилась. Теперь я уже не рвался на фронт.

Придя к такому заключению, я почувствовал себя гораздо спокойнее. Пока не узнал, что меня направляют в Польшу, в госпиталь для выздоравливающих тяжелораненых. Вдруг я понял, что я на самом деле окажусь в глубоком тылу, далеко-далеко от фронта. И еще понял, что на протяжении уже довольно долгого времени я сражался не ради Адольфа Гитлера, не ради моих командиров-офицеров и не за национал-социализм. Я сражался ради своих боевых товарищей из 2-го саперного взвода. Засасывавший меня патриотизм был чем-то неустойчивым, опасным. Разумеется, я стремился защитить Германию, но не стал столь же категорично утверждать, что стремился защитить и Гитлера. То, что я готов был сражаться за жизнь своих товарищей, сомнений для меня не представляло, но, с другой стороны, стал бы я рисковать собой ради Кюндера и ему подобных? Вряд ли. Шесть месяцев вдали от фронта! Ведь за такой срок может что угодно произойти. Мой взвод могут просто перебить, всех до единого. И даже война, и та может закончиться. Да, но кто ее выиграет? Мы? Или — кто ее проиграет? Мы? Я все же верил, что мы ее выиграем, и ничего не имел против оказаться на фронте, когда Советы испустят дух. Я чувствовал, что обязан защищать своих товарищей.

Все мои помыслы, в общем, никак нельзя было назвать целенаправленными. Каждый раз, когда я заводил разговор с врачами об отправке меня на фронт, они и слышать об этом не хотели, мотивируя это тем, что мне необходимо оправиться после столь серьезного ранения. Я же, в свою очередь, никаких убедительных контраргументов выдвинуть не мог. И в декабре 1942 года меня на поезде отправили из Украины в Польшу, где я продолжал залечивать раны до самого июля 1943 года.

Глава 22. Прояснение мотивов

Условия в варшавском госпитале были кошмарные. Для раненых не хватало лекарств, и большинство их было обречено на мучительную смерть. Невозможно было дозваться медсестру, чтобы та перевернула тебя на другой бок, но и это приносило лишь временное облегчение.

К тому же мне пришлось столкнуться в варшавском госпитале с явлением, до сих пор мне незнакомым. Многим из раненых снились бои. Невзирая на лошадиные дозы успокаивающих средств, этих несчастных продолжали донимать кошмары.

К февралю я уже мог самостоятельно передвигаться на костылях, хотя в остальном приходилось рассчитывать лишь на ограниченную стенами госпиталя милость персонала. Да и все равно на улице стоял холод, так что я большую часть времени проводил в обширном помещении, превращенном в рекреацию для выздоравливающих. Почти все играли в карты, в кости и слушали радио. Было несколько человек примерно моего возраста, которые были прикованы к креслу на колесах. У некоторых из них были ампутированы ноги. У других головы покрывали тюрбаны из бинтов; раскрыв рты, они сидели, глядя в пространство и пуская слюну. Здесь были пациенты без рук, с серьезными нарушениями речи. Такое окружение действовало на меня угнетающе. Я понимал, что мне еще крупно повезло с моими ранами, во всяком случае, они не шли ни в какое сравнение с тем, что выпало на долю некоторых несчастных.

Я уже опросил всех выздоравливавших насчет судьбы 5-й дивизии СС «Викинг» и в целом об обстановке в Грозном. Никто не мог сказать ничего вразумительного. Тогда самой обсуждаемой темой стала Сталинградская битва. Я мог лишь думать да гадать, перебросили ли туда и мой полк.

Не было никакой возможности разузнать о судьбе Крендла, Алума и Акермана. Письма из дому я получал регулярно, из них я и у знал, что все мои родные братья погибли на этой войне. Как и оба двоюродных, как и мой дядя, служивший в кригсмарине[27].

Потом до нас дошла весть о том, что в Сталинграде был пленен фельдмаршал Паулюс. Пару дней спустя я сидел в рекреации, когда туда на костылях зашел солдат. Обе его ноги были загипсованы. Я не поверил глазам — на нарукавной нашивке я прочел знакомые буквы — Wiking. Оказывается, еще до меня сюда прибыл боец из нашей 5-й дивизии СС! Подойдя к нему и представившись, я спросил, известно ли ему что-нибудь о нашем полке. Солдат рассказал, что битва за Грозный обернулась катастрофой, но что его полк продолжал наступать в глубь Кавказа. Ни Крендла, ни Акермана, ни Алума он не знал, зато знал Кюндера. Гауптштурмфюрер Кюндер погиб в декабре месяце 1942 года. Я тут же спросил себя, интересно, от чьей пули — от русской, или же его укокошил кто-нибудь из наших.

Время от времени амбулаторным больным назначалась лечебная физкультура. Кое-кому приходилось проделывать ее на костылях. Выйдя во двор госпиталя, мы, около часа передвигаясь по кругу, прогуливались на холоде. Как новорожденные слонята в цирке или зоопарке. После 60 минут пребывания на холоде нам милостиво разрешали войти в здание. Мы по этому поводу острили — мол, с одной стороны, раны залечивались, с другой — мы рисковали подхватить воспаление легких.

В первых числах марта я смог, хоть и не очень быстро, но передвигаться без костылей. Конечно, подниматься на ноги или нагибаться было трудно — побаливали нога и низ живота, но при хождении боли я почти не ощущал. Пребывание в госпитале явилось для меня своего рода испытанием на терпеливость. Я осатанел от больничного однообразия. Передаваемые по радио сводки ОКХ превозносили до небес наши победы, нас пытались убедить, что война, по сути, заканчивается. Надо сказать, я поддался на эту уловку — мне страстно захотелось вернуться в полк и встретить окончание войны в строю.

Я постоянно по поводу и без такового заговаривал с симпатичными медсестрами и даже увязывался за ними во время обхода пациентов. Взяв на вооружение остроумие, я рассказывал им массу фронтовых историй, не преминув упомянуть о том, как меня подстрелили.

Подобное поведение не могло остаться незамеченным для одной из самых злейших моих врагинь периода войны — сестры Эрментрауд. Эта особа была, наверное, самой мерзкой тварью из всех, с кем мне пришлось столкнуться в жизни. По иронии судьбы ее имя — Эрментрауд — означало «всеми любимая». Куда больше ей подошло бы что-нибудь вроде «всеми ненавидимой». Если сестра Эрментрауд замечала, что я общаюсь с кем-нибудь из других сестер-монахинь, рукава ее сутаны тотчас же возмущенно взлетали вверх, совсем как крылья огромной летучей мыши. Мне казалось, что четки ее вросли в кожу пальцев — я никогда не видел ее без них. Брови монахини поднимались, глазки суживались, щеки злобно багровели. Ее манера морщить нос только добавляла ей морщин, и без этого в избытке избороздивших ее лицо. Смахивавшим на кукареканье осипшего петуха голосом она отчитывала меня за «порочные и греховные приставания к невинным сестрам».

Мне доставляло воистину садистское удовольствие изводить ее. По крайней мере, это было хоть какое-то занятие. Она была из тех, кто всецело занят Богом и как следствие обрушивает на тебя водопады цитат из Библии. Я даже готов был поверить в то, что Библия писалась не без ее участия.

У меня и в мыслях не было проявить неуважение к ней или же к римско-католической церкви. И я часто задавал себе вопрос, а как бы она повела себя, случись ей пережить то, что выпало на долю меня и моих товарищей. Я почти не знал тех, кто лежал со мной в варшавском госпитале, но уверен, что никто из них и в мыслях не допустил бы, что Господь Бог способен сначала наделить человека музыкальными способностями, талантом, как, например, Лёфлада, а потом со спокойной душой отхватить ему пальцы. Проведя два года в статусе обреченной на проклятье твари, наглядевшись на всевозможные проявления мерзостности человеческой натуры, я не мог заставить себя поверить в то, что безногие, безрукие и безглазые калеки суть проявление «промысла Божьего». И постоянно мучился вопросом, а есть ли он, Бог, и уже стал склоняться к мысли, что сама идея Бога служила некоей хитроумной уловкой, необходимой для приращения численности и без того бессчетной когорты клерикалов. Я не сомневался, что религия представляла собой некий цикл баек, измышленных с единственной целью: нагнать на нас страху и через него понудить к благочестивому поведению. Я не в силах был осмыслить, как Господь Бог мог позволить любимым чадам своим зверски убивать, калечить и чудовищно измываться друг над другом.

Подобная философия — отнюдь не редкость для фронтовика. В особенности если он наделен полномочиями решать, кому жить, а кому гибнуть. Подняв указующий перст, Господь Бог сметает со своего пути злодеев. Мы тоже поднимали, правда, не указующий перст, а всего лишь винтовки или автоматы и делали то же самое. Нет, я далек от мысли приравнивать себя к Божеству в теологическом аспекте. И никогда не пытался. Бывали случаи, когда я, наведя винтовку на наступавших солдат противника, ловил в прицел кого-нибудь одного, потом какое-то время сопровождал его и, наконец, нажав на курок, убивал. Разве имел я право на это?

Между тем все объяснялось просто: не убей его я, он неизбежно убьет меня. Или кого-нибудь из моих товарищей. Ведь в ожесточенной схватке главенствует принцип анонимности. Сотни винтовок с обеих сторон выплевывают сотни пуль. Где гарантия, что солдат противника, в которого я выстрелил, погибнет именно от моей? А вдруг я дал промашку? А вдруг его свалила пуля другого? Именно такой подход и служит солдату прививкой от умопомешательства. Не понимаю, как снайперы в состоянии жить с вечным осознанием того, скольких себе подобных они отправили на тот свет.

Именно поэтому я и колебался тогда в Грозном перед тем, как вонзить штык в спину советского солдата. Ведь он был первым, кого мне предстояло убить лично. Вот я и выжидал, уповая на то, что их единоборство примет иной оборот: может, наш боец все же сумеет скрутить этого русского и сам, без моего вмешательства разделается с ним? Не пойму, почему меня тогда потянуло в эту рукопашную. Мне казалось, будто я стал невольным свидетелем тому, что начиналось без меня, чему-то, не имевшему ко мне касания*. Когда мотопехотинец выкрикнул: «Что сопли жуёшь! Бей!», я отчетливо почувствовал ненависть в его голосе. И подумал., что он стремится прикончить этого русского не только из соображений выжить самому, а из ненависти к русским вообще.

Не знаю, ненавидел ли я своих противников. Я никогда не забывал о том, что они защищают свою страну от вторжения врага, как и мы защищали бы свою, вторгнись к нам русские. Я часто вынужден был признавать, что русские — достойный противник. Наша концепция Untermenschen — «недочеловеков» и Ubermenschen — «сверхчеловеков» явно не срабатывала, являясь детищем нашего министерства пропаганды. Русские пили то же, что и мы, ели то же, что и мы, спали в той же грязи, что и мы, испытывали те же эмоции, они также, как и мы, истекали кровью и гибли.

У русского, которого я припорол штыком в Грозном, шансов на выживание не оставалось. В особенности после того, как панцер-гренадер несколько раз кряду всадил в него свой кинжал. Но мотопехотинец не стал бы проявлять подобную жестокость, не опереди его я. Я же воткнул свой штык в спину русскому. Тот даже не заметил, как все произошло. Когда он повернулся и поглядел на меня, я увидел перед собой лицо, которое никак не могло принадлежать «недочеловеку». Как, впрочем, и «сверхчеловеку». Или врагу. Или русскому. Передо мной было обыкновенное лицо обыкновенного человека, вдруг осознавшего, что пробил его смертный час. В глазах которого застыло изумление, а полураскрытый рот, казалось, вопрошал: «Почему?»

Этот вопрос «почему» в той ситуации вполне мог показаться до глупости неуместным. Куда логичнее прозвучал бы вопрос: «Почему бы и нет?» Русский солдат и наш мотопехотинец сошлись в смертельной рукопашной схватке с единственной целью убить друг друга. За несколько мгновений до этого русский едва не прикончил меня, но не успел, потому что погиб от точно такого же удара в спину штыком моего вовремя подоспевшего товарища. Разумеется, когда смерть заглядывается на тебя, как это произошло со мной в Боровиках, ты, как и любой другой, окажись он на твоем месте, задаешь себе вопрос «почему?» Почему я, а не кто-нибудь другой?

Разумеется, я мог бы ударить того русского штыком в плечо или ногу. Но я ударил его именно в спину, и видел, как у него горлом хлынула кровь — штык мой пропорол ему правое легкое. Что побудило меня нанести удар именно туда? Почему я не мог просто ранить его, но не убивать насмерть? Как мой поступок мог считаться проявлением «промысла Божьего», если только Богу, ему одному дано право казнить или миловать?

Наверное, отчасти поэтому я и решил избрать сестру Эрментрауд объектом для издевательств. Она с непреклонностью утверждала, что все деяния наши неотделимы от воли Божьей. Побудь она хотя бы сутки на передовой, от ее былой категоричности суждений и следа бы не осталось. В этом я ни на йоту не сомневаюсь.

Я решил противопоставить ее Священному Писанию основанную на логике аргументацию, в результате чего большинство наших бесед уподобились замкнутому кругу. И завершались они, как правило, тем, что покрасневшая от возмущения сестра Эрментрауд поднималась, уходила, бросив мне на прощание, что, дескать, будет молиться за мою заблудшую душу. Когда она говорила, что, мол, мне необходимо «обрести Бога», я всегда спрашивал ее, где она его в последний раз видела, с тем чтобы немедленно приступить к розыскам Его.

Сестра Эрментрауд пала жертвой моего псевдонаивного подхода. Я обрушивал на ее голову гору, на первый взгляд, совершенно невинных вопросов. Она отвечала, что, мол, да, Богу известно о наших страданиях, что мои товарищи сейчас в Царствии Небесном, обок Него. Когда же я спросил у нее, где же, в таком случае, души погибших русских солдат, она стала всячески увиливать от прямого ответа. Но я не отставал, высказав предположение, что они в Чистилище. Несмотря на непоколебимую веру в Бога и недурное знание Библии, внятного ответа на этот вопрос сестра Эрментрауд мне так и не дала. И неспроста: ведь, признай она, что души их на самом деле в Чистилище, это означало бы, что рано или поздно они тоже окажутся в Царствии Небесном. Однажды, не вытерпев, она без обиняков заявила мне, что, дескать, они в аду, поскольку они-де варвары. Тут уже устами сестры Эрментрауд вещал некто другой. Скорее всего, имперское министерство пропаганды. Тогда я спросил сестру Эрментрауд, а вот, скажем, бешеные псы, им что, тоже уготовано место на Небесах. Монахиня тут же ответила: «Ни в коем случае! У животных нет души!» Тогда я огорошил ее вопросом: отчего же тогда погибшие русские в преисподней? Каким образом они могли оказаться там? А затем, взяв на вооружение риторику того же министерства пропаганды, подлил масла в огонь: «Они ведь недочеловеки, короче говоря, нелюдь. И, как следствие, душ не имеют. Как же они могли попасть в ад?» В ответ сестра Эрментрауд лишь сокрушенно покачала головой и убралась, как обычно бормоча про себя обещания помолиться за мою греховную душу.

Спустя какое-то время мне было дозволено исполнять кое-какие обязанности. С того дня мне разрешалось сопровождать сестер во время их обхода пациентов, но при условии того, что я буду выносить за пациентами «утки», делать им перевязки и сменять белье на койках. Я не имел ничего против, поскольку это давало мне куда больше возможностей заигрывать с сестрами и находиться в их обществе. Но я не стал бы вести себя так, знай я в точности, чем все обернется.

Выносить за кем-то переполненные «утки» — дело не особенно приятное. Сестры только улыбались, видя, как я морщусь от отвращения. Даже сестра Эрментрауд не могла удержаться от улыбки, и я не без удивления отметил, что, оказывается, и эта особа умеет улыбаться.

Тяжелее всего было делать перевязки. То, что мне доводилось увидеть, когда бинты были сняты, потрясало меня и одновременно внушало жуткое отвращение. Впрочем, я сумел убедить себя, что и это мне пригодится по возвращении на передовую. Заодно я детально расспросил врачей и сестер о том, как правильно наложить или сменить повязку и как распознать наличие воспалительных процессов, и каковы признаки заживления раны.

Сестра Эрментрауд попросила сестер убедить меня купать своих раненых товарищей. Я наотрез отказывался, считая, что негоже одному мужчине купать другого. Да и сами раненые отнюдь не горели желанием, чтобы их купала особа мужского пола, когда вокруг полным-полно молоденьких сестричек. И тут я сообразил, что сестра Эрментрауд, попросту говоря, держит меня за дурачка, стремясь всячески оградить от дружбы с монахинями. Хоть я и отказался купать раненых, но в остальном исполнял решительно все ее требования. И делал это, чтобы досадить ей и расстроить ее планы.

К апрелю 1943 года я окреп настолько, что мог самостоятельно ходить, сгибаться, садиться и вставать, однако рана в нижней части живота заживать не хотела. Проникшая в рану вместе с пулей инфекция вызвала воспаление, никак не прекращавшееся, несмотря на применение антибиотиков и мазей. Но я чувствовал себя вполне здоровым, а по радио звучали сообщения об успехах на Восточном фронте. Мне не терпелось снова вернуться на фронт, однако рассказы вновь поступивших пациентов несколько отличались от радиосводок ОКХ. Если в них распинались о победах, то раненые говорили о кольцах окружения и затяжных оборонительных боях.

На мое имя в госпиталь пришло письмо, по номеру полевой почты я определил, что писали мне из Франции. Я никого не знал из тех, кто служил во Франции, да и почерк был мне незнаком. Имени отправителя не было указано, и я уже подумал, что это послание от герра генерала Роммеля. Разорвав конверт, я тут же убедился, что герр генерал здесь ни при чем: письмо было от Фрица Крендла. После выздоровления его перевели во Францию, и он попал во 2-й полк СС «Дас Райх», отправленный туда на отдых и перевооружение. Крендл писал, что целыми днями бьет баклуши, жрет до отвала, бегает по музеям, кино и французским бабам. Я тут же настрочил ответ и расспросил его о судьбе Акермана и Алума.

Известие о переводе Крендла во Францию взбудоражило меня. С первого дня войны мы с Фрицем были вместе и съели за это время не один пуд соли. Я не представлял себе, что, когда вернусь в 5-ю дивизию СС, его там уже не будет.

Глава 23. Слухи о неблагонадежности

Наша рекреация превратилась в учебный класс. Вновь прибывшие пересказывали множество событий, находившихся в явном противоречии с той лапшой, которую нам по радио вешало на уши имперское министерство пропаганды. Солдаты рассказывали о том, что наши войска отступали под натиском превосходящих сил русских, открыто выражали опасения, что нас просто выдавливают с Восточного фронта. Говорили о перебоях войскового снабжения, об отсутствии зимнего обмундирования, словом, обо всем до боли знакомом, за исключением, пожалуй, того, что отныне солдатам Восточного фронта официально предписывалось реквизировать теплые вещи для своих нужд у местного населения. Вот только иногда, к несчастью, люфтваффе, заметив с воздуха наших бойцов в теплой одежде не по форме, принимали их за партизан и действовали соответственно. Раненые из числа офицеров и медперсонал причисляли таких откровенных солдат к пораженцам, но тем это было невдомек. Кого или чего им было бояться — они были безногими и безрукими, а кое-кто высказывал эту мысль и вслух: «Каким образом меня еще можно наказать, если я уже наказан? И за что меня наказывать? За то, что правду говорю?»

Мне не было известно ни одного факта, когда находившегося на излечении в госпитале раненого потащили бы в полицию. Правда, кое-какие слухи на подобные темы циркулировали, в особенности в офицерских кругах. Именно в варшавском госпитале я впервые услышал о массовых уничтожениях деревень и мирного населения на Восточном фронте. Несколько человек из служивших в рядах вермахта и СС были свидетелями геноцида евреев, русских, того, как стирали с лица земли целые села. Кое-кто из солдат рассказывал, как догола раздетых евреев сотрудники полиции СС и СД подводили к вырытым рвам и в упор расстреливали. Поговаривали о массовых захоронениях в лесах и болотах тел зверски умерщвленных жителей.

Сначала все это представлялось мне небылицами, плодом досужих домыслов. Первое, потому что не мог подыскать более-менее внятное логическое обоснование подобных акций. Я готов был поверить, что объектом их могли стать партизаны — тем более что собственными глазами видел, как в 1941 году в Итцыле вздернули на виселице у дороги отца Деметриуса и Рахиль.

Да, но стереть с лица земли целые деревни? Ради чего? Рассказчики приводили единственное объяснение — «ликвидация евреев». Мне приходилось воевать и во Франции, и в Бельгии, на Украине, в России, и я нигде ни с чем подобным не сталкивался, если не считать уже приведенного мною примера конца июня 1941 года в Итцыле. Нотам речь шла о партизанах. По всей вероятности, акции против партизан все же проводились, но я был твердо убежден, что в условиях войны они оправданны. Если гражданское лицо берет в руки оружие для борьбы с противником, с ним надлежит обходиться как с врагом.

Были и другие слухи, связанные с этими рассказами. О концентрационных лагерях. Да, мы знали об их существовании. Однако большинство из нас представления не имело о том, что в них происходило. Безо всяких колебаний утверждаю, что я лично понятия не имел об использовании их в качестве «фабрик смерти». Потому что безоговорочно верил в то, что мне говорили. А говорили мне следующее: концентрационные лагеря созданы с единственной целью: изолировать от общества политических противников и уголовных элементов. Я не сомневался, что концентрационные лагеря представляли собой рабочие лагеря, где заключенные принудительным трудом вносили вклад в развитие промышленности. Если быть предельно откровенным, я знал, что угодить в концлагерь можно было отнюдь не только за воровство или политическую деятельность определенного толка, но я никогда не слышал ни о газовых камерах, ни о крематориях, ни о массовом геноциде вплоть до того апрельского дня 1943 года в варшавском госпитале.

Обсуждение всех перечисленных вопросов, разумеется, не могло не вызывать любопытства, однако невзирая на то, что все мы умели держать язык за зубами, все же дело дошло до специального распоряжения прекратить беседы на упомянутые темы. В распоряжении указывалось, что все, о чем мы говорили, не соответствует действительности и что обсуждение подобных тем пагубно влияет на боевой дух солдата. Мне кажется, я был чудовищно наивен, причем сразу во многих отношениях. Я считал проявлением глупости, что, дескать, попал под власть этих слухов, поверив в них. И заявил себе, что, мол, если все есть правда, то мне бы непременно сообщили об этом в письмах из дому.

По иронии судьбы наш госпиталь располагался в двух шагах от варшавского гетто. В начале апреля мне было разрешено покидать госпиталь при условии, что я буду являться на дневную и вечернюю поверку. Пару раз я прошелся вдоль высоких стен гетто, однако вряд ли это могло прояснить мне, что именно происходило за ними. Я видел посты охраны, крепкие ворота, возле которых осуществлялся контрольно-пропускной режим, однако наличие их было вполне объяснимо с моей точки зрения — а может, там, за ними, промышленные предприятия особого режима? Потом я полакомился пирожными и чаем в варшавских кафе да приобрел кое-какие безделушки, чтобы послать их родителям.

Однажды ночью, это было уже в конце апреля, мы были разбужены стрельбой. Усевшись в постелях, мы с тревогой переглянулись. Стреляли рядом с госпиталем, и кое-кто тут же высказал предположение, что, мол, уж не русские ли прорвались в столицу генерал-губернаторства.

Подойдя к окнам, мы решили посмотреть, что же все-таки происходит. Кое-кто из наших предусмотрительно забрался под койки, другие стали подумывать о том, как достать оружие, — дескать, в городе идут уличные бои. Глупость, конечно. Но даже я, проведший два года на передовой, допустил воистину идиотскую оплошность — прилип к окну освещенного помещения! Глупее и придумать было трудно.

Стрельба не утихала почти всю ночь, однако наши врачи и медперсонал, как говорится, и в ус не дули. Иными словами, пытались убедить нас, что, дескать, нам ничего не угрожает. Но уже на следующее утро всех нас амбулаторных больных собрали в рекреации и отобрали у нас пропуска для выхода в город. И впервые наложили запрет на прослушивание радиопередач.

Перестрелки затянулись на целых два дня, в конце концов один медик из люфтваффе под большим секретом сообщил нам, что, оказывается, евреи варшавского гетто организовали восстание против охранявших их частей СС. Кроме этого, он проинформировал нас о том, что предстоит освободить помещение для поступавшей с Восточного фронта крупной партии раненых. Мне дали полчаса на сборы и, получив со склада обмундирование, я должен был явиться к поджидавшему нас автобусу. Пока я шел до него от дверей госпиталя, я успел окинуть взором обнесенное стенами гетто. Над ним поднимались клубы черного дыма, и из-за стен по-прежнему доносилась стрельба. По-видимому, я невольно замедлил шаг и случайно увидел то, что видеть не полагалось, потому что какой-то гауптштурмфюрер грубым окриком велел мне поторопиться к автобусу.

Автобус, направляясь на север, остановился на железнодорожном переезде в городке Венгрув. Показался медленно идущий состав. Конца ему не было видно, и мы приготовились к скуке долгого ожидания. Прошел паровоз, мельком взглянув на него, я углубился в чтение газеты.

— Черт! Ну и дела! — изумленно воскликнул кто-то из сидевших за моей спиной.

Я бы не обратил на это внимания, если бы не поднявшийся в нашем автобусе ропот. Все повскакивали с мест и бросились к окнам. Я тоже повернул голову, но ничего примечательного не увидел. Состав как состав, обыкновенный товарняк. Но тут кое-что привлекло мое внимание. Пальцы, торчавшие из забранных колючей проволокой окошек скотских вагонов. А за ними, в глубине, лица. Целый состав людей. Куда из везли? И зачем? Поезд миновал переезд, и какое-то время спустя мы остановились в небольшой деревне под названием Гусвек. Здесь располагалось переоборудованное под госпиталь для выздоравливавших дворянское имение. Там мы и разместились.

Время от времени в госпиталь прибывали военные, проглядывали наши карточки и всех, кто считался фронтопригодным, увозили. Я, который вдоволь нахлебался госпитальной жизни, чуть ли не на коленях умолял офицеров вытащить меня отсюда, однако, даже мельком проглядев записи в моей карточки, они и слушать меня не пожелали.

В первых числах мая меня отрядили нести караульную службу в деревне Гусвек, и я, впервые за несколько месяцев надев каску и взяв в руки оружие, почувствовал себя другим человеком. Личный состав караула был набран из служащих СС, вермахта и люфтваффе — все из нашего госпиталя для выздоравливавших. Нас на автобусе довозили до места, где русские военнопленные занимались укладкой каменных мостовых и строительными работами.

Русские, как мне показалось, даже были рады заняться вполне мирным делом. Никакой враждебности в отношении нас я не заметил. По-моему, их вполне устраивало, что они находились не на передовой. Пока они корячились с камнями, мы стояли поодаль с винтовками на плече. Руководили работами местные поляки, так что нам оставалось наслаждаться пребыванием на свежем воздухе.

Каждое утро мы, сойдя с автобуса, наблюдали, как пленных приводили сюда под охраной СС. Иногда их привозили на грузовиках, а иногда пригоняли пешком. Потом кто-нибудь из наших унтер-офицеров подписывал соответствующий документ, после чего пленные на 8 часов переходили под нашу ответственность. В наши обязанности входило следить за тем, чтобы они не били баклуши и не сбежали. Двое русских пытались шутить с нами. Один из них был помоложе, коренастый бывший пехотинец, звали его Вячеслав, второй был постарше, звали его Юрик, бывший сержант Красной армии.

Однажды Вячеслав задал нам такой вопрос:

— А вы нас не пристрелите, если мы перекурим?

Нам было в высшей степени наплевать на то, курящие они или нет, лишь бы работа не стояла. Наш старший конвойный ответил:

— Нет, можете курить. Не пристрелим.

— Тогда угостите нас сигареткой, — попросил Юрик. Во время перерыва на обед мы разговорились. Надо

сказать, оба оказались довольно занятными людьми и меньше всего напоминали «недочеловеков» вопреки утверждениям нашей пропаганды. Нельзя сказать, что мы сдружились за эти несколько дней, но мне удалось узнать, что у обоих в Советском Союзе остались семьи, они рассказали нам о них.

Потом, когда наш старший выписался из госпиталя, на его должность назначили меня. И я позаимствованными из госпитальной столовой картофельными оладьями и хлебом потихоньку прикармливал Вячеслава и Юрика. Другие конвойные тоже следовали моему примеру. Еды в госпитале было вдоволь, бывало и не все доедалось, а пленных кормили весьма скудно.

В середине мая мы, прибыв, как обычно, на автобусе, стали дожидаться доставки наших пленных. Подъехал грузовик, но из кузова стали выбираться не русские военнопленные, а группа изможденных людей в арестантской одежде в сине-серую полоску с шестиконечной звездой на груди. Старший конвойный СС, который доставил пленных, передал мне, что они прибыли из лагеря в Треблинке и что я наделен полномочиями открывать по ним огонь в случае малейшего неповиновения или отказа работать, а также при попытке к бегству. Едва транспорт отбыл, как мы с нашими товарищами переглянулись. Одни были изумлены ничуть не меньше меня, другие же восприняли все как само собой разумеющееся, не выказав ни малейшего удивления.

И в течение нескольких следующих дней в мое распоряжение ежедневно поступало 14 человек заключенных концентрационного лагеря в Треблинке, причем каждый раз в группе было один-два новых человека. Я не находил объяснения тому, почему их постоянно заменяли, но вышло так, что к концу недели состав группы полностью обновился.

Не могу понять, почему мне тогда в связи с этим ничего не пришло в голову. Наш госпиталь для выздоравливающих раненых располагался в 20 километрах от Треблинки, и в мои обязанности входила охрана заключенных-евреев оттуда на период их использования на работах. Мне неизвестны случаи, чтобы заключенных ликвидировали где-нибудь по пути в лагерь по завершении рабочего дня. Мои товарищи конвоиры относились к заключенным-евреям точно так же, как и к военнопленным русским. Мы приносили им картофельные оладьи и хлеб. Мы не знали, что подобные вещи запрещены, но никто нам об этом не обмолвился.

Не знаю, какова была судьба заключенных, которых мне довелось охранять во время работ в Гусвеке. Надо сказать, я предпочитал не вступать с ними в контакт, поскольку они считались злейшими врагами рейха. Поневоле отбросишь в сторону личные предпочтения, если они идут вразрез с тем, что предписано тебе властными структурами. Но мои товарищи-охранники никогда не допускали жестокого отношения к заключенным-евреям, позволяя им отдыхать и не вмешиваясь в их работу.

В июне меня решили выписать, несмотря на то что мне пока что трудно было сгибаться и поднимать тяжести. Врачи сочли меня ограниченно фронтопригодным. Скорее, «тылопригодным». И вот 50 или 60 человек таких же, как я, посадили в автобусы и привезли на железнодорожную станцию Венгрув. Оттуда отправлялся состав, доставивший нас в запасной батальон в Плауэн, куда потом на двое суток ко мне приехали родители, поскольку теперь я служил на территории Германии.

20 июня 1943 года началась моя служба в запасном батальоне, где мы целыми днями занимались строевой и другой подготовкой. Нам было сказано, что большинство снова вернется на Восточный фронт. 3, 5, 6-й и 7-й полки СС отчаянно нуждались в пополнении личным составом. Я провел несколько недель с солдатами, которых собирались перебросить в Советский Союз, где предполагалось включить их в состав 5-го полка СС.

В августе дошла очередь и до меня. Но я получил назначение во 2-й полк связи, дислоцированный в Паде-Кале во Франции. Где по счастливому стечению обстоятельств служил и мой давний друг Фриц Крендл.

Глава 24. Прозрение

Я прибыл в Кале в середине августа. Мне было поручено заниматься перехватом радиосообщений противника, находившегося по ту сторону пролива Ла-Манш. Вторжение союзников было делом решенным, поэтому ОКХ и ОКВ считали, что главным пунктом высадки станет район Кале, поскольку именно в этом месте Ла-Манш наиболее узкий.

Странно было заниматься прослушиванием британских радиопередач. Я перехватывал сообщения, передаваемые Би-би-си для групп французского Сопротивления, речи Черчилля, массу хорошей музыки, но среди этой массы не было ничего, что хотя бы отдаленно указывало на возможность высадки союзников на побережье Франции.

Большинство солдат и офицеров 2-го полка СС составляли те, кто прошел Восточный фронт, личный состав продолжал возвращаться оттуда, и поговаривали о возвращении в Россию, как только в полку завершится пополнение личным составом и отдых.

В конце сентября мы встретились в Фрицем Крендлом. Он хвастал, что, мол, служба у него не бей лежачего, и что Алум по-прежнему сражается в рядах 5-го полка СС, и что Акерман погиб на Кавказе.

В Кале на самом деле служба была отнюдь не тяжелой. Я занимался установкой антенн и радиооборудования, нес караульную службу на вышках и крышах домов. Мы с Крендлом старались как можно больше времени проводить вместе.

К Рождеству мне дали двухнедельный отпуск, и я съездил в Лейпциг, где встретился с родителями. Выехал я из Кале 23 декабря, вернуться обратно предстояло 5 января 1944 года.

Германия вообще и Лейпциг в частности произвели на меня гнетущее впечатление. Хоть мне постоянно приходилось слышать об авианалетах союзников, но я не мог представить себе в полной мере их последствий, пока не увидел все собственными глазами. И люди переменились. Не осталось ничего от безудержного оптимизма прежних лет. Большинство населения было целиком поглощено работой и тем, как выжить в условиях войны и, надо сказать, стоически относилось к трудностям.

Родители тяжело переживали гибель моих братьев, и когда мы в канун Рождества сидели в номере лейпцигской гостиницы, меня не покидало ощущение отчужденности. Даже в такой день, даже накануне праздника Рождества наши разговоры вертелись вокруг творимых в отношении евреев зверств, лагерей смерти и рабского труда. Конечно же, и до моих родителей доходили различные слухи. И хотя мне самому пришлось охранять заключенных из лагеря Треблинка, до разговора с родителями я не представлял себе масштабов использования рабского труда в рейхе.

Отец с большим уважением отнесся к моему рассказу о службе при генерале Роммеле и рассказал, что фельдмаршал не скрывал своего скептического отношения к Гитлеру. Я, правда, несколько растерялся, услышав из уст отца подобные вещи, но поверил его словам. Я испытывал глубокое уважение к герру генералу, но ведь Гитлер был фюрером, высшим руководящим лицом страны. Роль герра генерала в танковых войсках явно недооценивалась в определенных кругах. Только СС, считавшиеся элитой вооруженных сил, решали все. В силу принадлежности к этим формированиям я, невзирая даже на то, что стоял на самом низу иерархии, обязан был разделять их взгляды и принципы. Но это отнюдь не означало, что высказываемые герром генералом идеи были для меня пустым звуком. Одним словом, в тот предрождественский вечер мне выпало узнать весьма любопытные вещи. По словам отца, герр генерал заявил ни много ни мало, что победы фатерланду невидать. Лично я отказывался принять подобную точку зрения, поскольку твердо верил, вероятно, даже тверже, чем следовало, что мой личный вклад в эту войну, как и вклад моих товарищей, несомненно, окажет положительное влияние. И в то же время, хотя я ничего подобного вслух высказать не решался, оценка войны герра генерала значила для меня куда больше. В конце концов, Роммель был фронтовиком и фельдмаршалом. Гитлер же сумел дослужиться в Первую мировую войну лишь до чина ефрейтора. Я всецело доверял военному опыту герра генерала, считая его куда более обширным и глубоким, нежели таковой Гитлера. Роммель воевал на передовой и, по моему мнению, реально оценивал ситуацию. Фюрер же следил за ней из бетонного бункера, и вся поступавшая туда информация миновала сначала его адъютантов, а потом и штабистов, которые и принимали все важные решения за него.

Кроме всего прочего отец порекомендовал мне не очень-то бахвалиться тем, что в свое время я служил при Роммеле, поскольку еще неизвестно, как это может отразиться на мне — ведь генерал Роммель открыто заявлял о своем несогласии с партийной линией. Отец сказал, что кое-какие высказывания фельдмаршала здорово отдавали пораженчеством, однако если бы сам Гитлер не благоволил ему, к Роммелю давно бы уже были приняты соответствующие меры.

Неудивительно, что я проявлял интерес ко всему, что было связано с лагерями смерти, к творимым там зверствам и вообще с использованием принудительного рабского труда. Мать не участвовала в разговоре, а отец налил две рюмки коньяка, и я впервые в жизни выпил с родным отцом. Отец излагал все продуманно и аргументированно, без эмоций, и мне никогда не забыть этого разговора с ним в номере маленькой лейпцигской гостиницы.

— Сын, дело ведь в том, что наши власти истребляют евреев.

— Истребляют? — переспросил я.

До сих пор термин «истреблять» я слышал лишь в отношении бактерий, паразитов и вредных насекомых.

— Карл, кое-кто не желает в это поверить. Впрочем, это отнюдь не означает, что эти люди не в курсе того, что творится. Ты помнишь Вернера Бюхляйна?

Вернер учился несколькими классами старше меня. И, соответственно, вступил в СС на несколько лет раньше меня.

— Конечно, помню, отец.

— Так вот, год назад он вернулся с Восточного фронта. Неплохо бы тебе увидеться с ним, пока ты дома. И порасспросить его о том, что ему пришлось увидеть.

Отец рассказал, что Вернер сам признался, что участвовал в творимых бесчинствах против евреев и русских. Речь шла, разумеется, о мирном населении. Он упомянул и Треблинку, и Освенцим, и, по его словам, эти лагеря были предназначены исключительно для умерщвления людей. Я отказывался поверить в это.

Несколько дней спустя, уже после Рождества, я распрощался с родителями. Отец, крепко пожав мне руку, пожелал:

— Возвращайся поскорее, сынок. Мать, обняв меня, сказала:

— Больше мы тебя ни о чем не просим — только вернись живым.

Я все же решил навестить Вернера Бюхляйна. Он служил в 3-й танковой дивизии СС «Мертвая голова» к моменту вторжения в Советский Союз и в 1942 году, подорвавшись на мине, лишился правой ноги. Мы поговорили о войне и на другие темы. Я чувствовал, что он не склонен распространяться на темы, о которых говорил мой отец, я же не знал, как поделикатнее расспросить его об этом. Но потом, набравшись храбрости, без обиняков спросил:

Сначала Вернер воспринял мои вопросы недоверчиво — мало ли, а может, я подослан, чтобы разнюхать о его пораженческих настроениях, это же подрыв боевого духа нации. Я передал ему содержание разговора со своим отцом, пояснив, что хочу ясности.

— Карл, целыми деревнями, — признался он. — Целыми деревнями, а в каждой — по тысяче жителей, а то и больше. И все они на том свете. Просто сгоняли их как скот, ставили у края рва и расстреливали. Были особые подразделения, которые постоянно этим занимались. Женщин, детей, стариков — всех без разбору, Карл. И только за то, что они — евреи.

Только тогда я со всей отчетливостью осознал ужас сказанного Вернером. Я смотрел на культю вместо ноги в пижамной штанине и думал: нет, этому человеку уже нет смысла ни врать, ни приукрашивать.

— Но зачем? — допытывался я.

— А затем, что приказ есть приказ. Слава богу, мне вовремя ногу оторвало. Больше я бы не выдержал. Иногда мы расстреливали одних только стариков и детей, иногда мужчин, женщин и подростков отправляли в лагеря.

— В лагеря?

— В Освенцим, Треблинку, Бельзен, Хелмно. А там потом их превращали в полутрупы, а потом и в трупы. На их место пригоняли новых. И так не один год.

Вернер излагал эти жуткие факты спокойным, бесстрастным тоном, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. И вдруг резко сменил тему, будто речь шла опять же о совершенно тривиальных вещах.

— Так ты сейчас во 2-м СС? — спросил он.

Я перечислил ему, чем приходилось заниматься за годы войны, и мы, потягивая сидр, стали пересказывать друг другу разные фронтовые байки.

Тогда я не знал, как оценить то, что мне пришлось узнать. Я понимал, что наши руководители не имели права поступать так с мирным населением завоеванных стран, но самую суть, краеугольный камень бесчеловечных акций уяснить не мог. В свой первый бой я шел с искренней убежденностью, что защищаю фатерланд и дело национал-социализма. И вел огонь из оружия, будучи убежден, что делаю это ради Гитлера, ради Германии, ради нашего руководства. Во время кампаний в Нидерландах и Франции все было очень четко, ясно и прекрасно срабатывало. Но вот стоило мне оказаться в России, как прежние идеологические штампы о защите фатерланда и так далее перестали срабатывать. В предыдущие кампании я служил герру генералу, и его патриотизм и верность воинскому долгу убеждали меня в том, что сражаться ради блага и безопасности отечества все же стоит. Я искренне верил, что, сражаясь за Германию, я вношу свой вклад в историю. В России же, оказавшись под командованием людей вроде Кюндера, помешанных на карьере и готовых ради нее на все, я многое понял. Я видел, как от пуль и осколков десятками гибли мои товарищи, причем погибали именно по причине наплевательского отношения к ним со стороны командования. ЧТо же выходило? Для отправки огромного количества евреев в лагеря смерти железнодорожные составы имелись, а вот для войскового подвоза их, видите ли, не хватало?

Именно тогда я стал по-иному подходить к пропаганде, присматриваться к ней, подвергать ее анализу. Признаюсь, моя необразованность здорово мешала мне в моих скромных попытках докопаться до истины. Я заставил себя пролистать несколько номеров штрайхеровского «Штюрмера»[28] и, просмотрев иллюстрации, представлявшие евреев в самом идиотском свете, прочесть статейки аналогичного характера и содержания. Даже на фоне остальных изданий «Штюрмер» выглядел до крайности примитивно, будучи рассчитан на людей, начисто лишенных критического восприятия. Трудно было поверить в то, что там было написано. Однако немцы постарше верили, но ведь именно для этой прослойки был характерен оголтелый антисемитизм. Мне было известно о «Нюрнбергских законах», я понимал, что применительно к евреям действовали совершенно иные уголовно-процессуальные нормы, в соответствии с которыми они лишались многих прав. Государство официально санкционировало травлю евреев, но я никак не мог уразуметь, как оно могло санкционировать их физическое уничтожение.

Я не настолько хорошо знал о евреях, чтобы проникнуться к ним безоговорочной симпатией или, напротив, воспылать к ним ненавистью. В общем, «еврейский вопрос» никогда особенно не волновал меня. Я не участвовал в крестовом походе против них — простому солдату мало дела и до религиозных, и до социальных предпочтений к кому бы то ни было. И мы проливали кровь не ради очищения рейха от евреев. Ни разу этот вопрос не всплыл и в период кампании в Нидерландах или Франции. Как не всплывал он и в период осуществления операции «Барбаросса» с нападением на Советский Союз. Возможно, наши офицеры и были в курсе политики, проводимой в отношении евреев, вероятно, согласно тому, что мне пришлось услышать от Вернера, некоторые из наших частей также выполняли задачи, политическая цель которых была не совсем ясна.

Я ничего не знал о систематическом умерщвлении евреев вплоть до Рождества 1943 года. Именно тогда я своими ушами услышал рассказы живого свидетеля этих варварских актов.

Пока я был в России, никакие идеологические течения меня не интересовали. Я не сражался ни за Гитлера, ни за Германию, ни за СС, одним словом, я был далек от политики. Я сражался за свой взвод, за моих товарищей. Остальное меня не интересовало. Именно осознание своего долга и ответственности перед боевыми товарищами и направляло все мои поступки.

В Кале я вернулся 5 января 1944 года. Наш полк по-прежнему находился в стадии пополнения личным составом. Деятельностью мы были явно не перегружены, большую часть времени мы с Крендлом болтались по городу. Однажды вечером мы решили сходить посмотреть развлекательную программу, и, уже сидя в зале, я вдруг услышал:

— Эй, радист!

Осмотревшись, я увидел, как ко мне, раскинув руки, направляется какой-то шарфюрер. Когда он подошел ближе, я узнал Рольфа Хайзера.

— Знаешь, у меня так и не было возможности по-настоящему отблагодарить тебя за то, что ты тогда спас меня, — заявил он.

Прежде всего, следует сказать, что я никогда не считал всерьез, что спас его. Но Хайзер тут же стал пересказывать эту историю своим подошедшим товарищам. Тут же отыскался повод для торжества, по настоянию Рольфа мы с Крендлом должны были как полагается отпраздновать встречу.

И все-таки должен сказать, что я давно не чувствовал себя настолько легко и свободно, как в тот вечер. Хотя большую часть его я вспоминал с трудом. Мы всей компанией обошли решительно все кабаки портового города Кале. По-моему, даже не обошлось без скандала. Я не помню, как оказался в казарме, но зато на всю оставшуюся жизнь запомнил жуткое похмелье утром.

Случайно я узнал, что герр генерал был назначен на должность командующего нашими силами обороны на Атлантике, и штаб его располагался там же, в Кале. Штаб представлял собой строго охраняемую территорию, а пропуска на нее у меня, разумеется, не было. Однажды днем мы занимались рутинной работой, но внезапно объявили общее построение. Вскоре прибыли штабные автомобили. Из «Мерседеса» вышел герр генерал, мне тут же захотелось заявить о своем присутствии, но я не мог действовать вопреки уставу. Я рассчитывал, что он сам заметит меня, но Роммель так и не увидел. Окинув взором строй, он взмахом фельдмаршальского жезла приветствовал нас, потом вернулся к машине и уехал.

В конце января войска союзников высадились в Италии вблизи Анцио. Стали циркулировать слухи, что, мол, нашему полку предстоит переброска на восток для участия в контрнаступательной операции. Впрочем, каких только слухов не было тогда, однако никто с определенностью не мог сказать, куда именно перебросят наш 2-й полк СС. Советы между тем вступили на территорию восточной Польши, а за несколько дней до контрнаступления у Анцио был подвергнут бомбардировке монастырь Монте-Кассино. В результате перечисленных акций союзников обстановка коренным образом изменилась, и весь наш 2-й полк СС был готов к началу боевых действий. В марте советские войска развернули крупномасштабную наступательную операцию на Белорусском фронте, а союзная авиация впервые совершила налеты на Берлин и Гамбург в светлое время суток. А мы, опаленные боями ветераны, сложа руки торчали в Кале! Мы обратились к командованию с просьбой предпринять необходимые шаги для отправки нас на фронт.

Но на фронт нас не отправили. Нам разъяснили, что наше присутствие необходимо здесь, в Кале, для отражения возможного удара союзников, намечавших высадку на побережье Франции. За апрель Советская армия сосредоточилась для операции по возвращению Крыма, и уже к середине мая Крымский полуостров был в руках русских. Наши же действовавшие в Крыму силы оказались в кольце окружения противника.

Тогда я, пожалуй, впервые убедился, что и наша хваленая военная машина рейха отнюдь не неуязвима. Сталинград явился серьезным ударом, способным пошатнуть боевой дух, но там речь шла о Восточном фронте, о боевых действиях в условиях суровой зимы и, конечно же, вследствие острой нехватки всего необходимого: провианта, боеприпасов, топлива, техники. Любому солдату известно — чтобы воевать, необходимы боеприпасы, и не только они одни. А вот сдача русским Севастополя и всего Крыма была серьезным сигналом.

К концу марта наши войска вынуждены были отступить из Анцио. Радио трубило о том, что это, мол, никакое не отступление. По словам министра пропаганды, упомянутые меры были заранее рассчитанным маневром — заманить противника в Европу, а уже там разгромить его.

В конце мая — начале июня 1944 года бомбардировщики союзников нарушили нашу до сих безмятежную жизнь в Кале. Это совпадало с данными перехваченных мною радиосообщений из Англии. Согласно данным нашей воздушной разведки, которая произвела аэрофотосъемку района порта Дувра и графства Кент, там сосредотачивались значительные силы врага. Наше верховное главнокомандование неоднократно заверяло нас, что именно Кале — цель высадки союзников уже в силу своего географического положения, поскольку именно здесь находится самый узкий участок пролива Ла-Манш, и место это идеальное в качестве плацдарма для наступления сразу после высадки. И налеты авиации противника убеждали нас в том, что противник пытается ослабить наши позиции и перерезать пути снабжения.

В первые недели выпали обильные ливни, и мне приходилось часто выезжать за город для устранения неисправностей линий связи после авианалетов англо-американцев. Однажды я шел вдоль кабельной линии связи, проложенной параллельно одной из дорог, пытаясь обнаружить поврежденный участок. Я заметил, как промчались несколько мотоциклов с флажками ОКВ. Я тут же стал навытяжку, готовясь встретить кортеж автомобилей штаба герра генерала. Вскоре я действительно увидел их и был приятно удивлен: на заднем сиденье одной из машин сидел Роммель. Наплевав на устав, я крикнул:

— Герр генерал!

Но кортеж не остановился и даже не замедлил ход. Повернувшись, я увидел, как машины исчезают в пелене дождя, но тут одна из них затормозила — я заметил это по красным светлячкам стоп-сигналов. К машине подрулил мотоциклист и обменялся несколькими словами с герром генералом. Потом мотоциклисты, следовавшие спереди и позади штабных машин, проехали чуть дальше, и я увидел, как герр генерал, высунув голову из окошка машины, выкрикнул мне:

— Дурачок?

Бросив все, я сломя голову бросился к машине. У меня было такое чувство, как у истосковавшегося по родному отцу ребенка. Герр генерал, вежливо извинившись перед каким-то подполковником, попросил его на минутку выйти из машины, и мне было позволено усесться на заднее сиденье.

— Рад видеть тебя живым и здоровым, юный господин Фляйшман.

— Мне тоже, герр генерал.

— Как поживает твоя семья?

— Спасибо, у моих родителей все хорошо, герр генерал.

Я решил не говорить о гибели моих братьев, однако по моему молчанию герр генерал догадался, что их уже нет.

— Ничего, юный господин Фляйшман, эта война когда-нибудь, да кончится. Для одних раньше, для других позже.

— Но мы ^едь выигрываем войну. Разве не так, герр генерал?

Несколько секунд он с ласковой улыбкой молча смотрел на меня.

— Сделай все, чтобы выжить в этой войне, юный господин Фляйшман. Все, что только сможешь.

— Постараюсь, герр генерал.

— Ты хорошо понял меня?

— Так точно, герр генерал!

Роммель, вытащив карманные часы, посмотрел на них.

— Мне пора, — сказал он. — Да и подполковник ждет не дождется, все-таки неудобно. Помни, юный господин Фляйшман. Всеми способами постарайся выжить в этой войне. Уяснил?

— Уяснил, герр генерал.

С улыбкой он пожал мне руку на прощанье.

— А теперь дуй отсюда, дурачок.

5 июня 1944 года англичане и американцы вошли в Рим. Поздно вечером наши радары в Кале зафиксировали огромное скопление самолетов противника, направлявшихся к нашим позициям в Кале. С наших аэродромов в воздух были подняты истребители, но согласно их сообщениям на Кале двигалось весьма ограниченное число самолетов.

Это совершенно не вязалось с тем, что сообщали операторы радаров. А они докладывали об огромных группах самолетов над проливом, приближавшихся к побережью Франции. Я тут же передал полученные сведения нашим батареям противовоздушной обороны. В ночном небе замелькали лучи прожекторов. По сообщениям наших летчиков, лишь считаные самолеты противника сумели пересечь береговую линию Франции.

Стали поступать сообщения о парашютистах, выбрасываемых в районе Кале. Ночную тишину прорезал вой сирен воздушной тревоги, я изо всех сил старался обеспечить бесперебойную связь с нашими дозорами. Но ни один из них не сообщал о факте обнаружения противника в районе Кале. А операторы радаров продолжали сообщать о больших группах самолетов, а также плавсредств противника, летчики, в противоположность им, лишь об отдельных самолетах. Ничего не дал и облет района на малых высотах — ни одного морского судна.

Глава 25. 6 июня 1944 года: день высадки союзников

День начался с донесений о высадке союзников в Нормандии. Я не поверил, что это был рассчитанный ход разведслужб противника. Все мы считали, что атаки в Нормандии были отвлекающим маневром, целью которого было выманить все или большую часть наших сил из Кале. Утром, когда развиднелось, наши патрули обнаружили тонны алюминиевой фольги на воде Ла-Манша, ею были усеяны огромные площади в окрестностях Кале. Как выяснилось, фольга сбрасывалась с самолетов, чтобы сбить с толку операторов наших радаров, создав у них иллюзию скопления авиационной и морской техники в небе на подходах к Франции. И теперь мы уже нисколько не сомневались, что острие клина вражеской атаки направленно именно на наш участок. Мы поверили, что союзники просто хотят одурачить нас — мол, сначала сымитировать наступление огромных сил именно на нашем участке, а потом, когда мы убедимся, что это и впрямь фикция, сделать вид, что истинный их замысел — высадить свои силы именно в Нормандии, с тем чтобы оттянуть значительные силы из Кале, а когда мы их оттянем, нанести решающий удар.

Я не сомневался, что герр генерал примет в сложившихся условиях верное решение, но оказалось, что он, воспользовавшись непогодой, решил ненадолго съездить в Германию повидаться с родными. Наши командиры запросили у вышестоящего командования разрешение перебросить часть полка в Нормандию, однако просьба была отклонена. Нам было предписано стойко оборонять Кале — именно здесь и ожидалось вторжение союзников.

Несколько человек сидели в бункерах связи, отслеживая радиообмен в Нормандии. Обстановка на побережье складывалась критическая, но наши офицеры заверяли нас, что все это, дескать, отвлекающие маневры противника. К 8 часам утра 6 июня 1944 года не надо было быть блестящим специалистом в области стратегии, чтобы убедиться, что все мы стали жертвой чудовищной мистификации. На водах пролива не было ни одного судна, направлявшегося из Дувра в Кале. И небо было чистым, если не считать нескольких британских бомбардировщиков. Зато радиодонесения из Нормандии час от часу становились все мрачнее: сообщалось о прорыве нашей обороны на нескольких участках. Час спустя мнение наших офицеров разительно переменилось. Стало ясно, что мы совершили непоправимую ошибку, — союзники приступили к созданию плацдармов в Нормандии, явно не имея намерений высаживаться в районе Кале.

Примерно в 9.30 утра даже до нашего верховного командования дошло, что оно оказалось в дураках. Уже не было никаких сомнений, что высадка сил противника осуществляется именно в Нормандии. Было безвозвратно упущено драгоценное время — поздно было сейчас перебрасывать в Нормандию наш 2-й мотопехотный полк СС «Дас Райх», его прибытие уже ничего не изменило бы.

Когда мы добрались до Дьеппа, союзники уже успели глубоко вклиниться в нашу оборону. По приказу верховного командования были взорваны дамбы и плотины для затопления территории с тем, чтобы воспрепятствовать продвижению войск неприятеля, однако в результате существенно замедлилось и наше продвижение.

2-й полкСС, повернув на юго-восток, направился в Кодбек. Наступление продолжалось всего двое суток, и за это время союзники успели закрепиться на побережье Нормандии. Многочисленные дивизии вермахта, силы люфтваффе и дивизия СС «Гитлерюгенд» удерживали англоамериканские войска на равнинной местности, и мы спешили им на подмогу, полные решимости встретиться с врагом.

Поступило распоряжение двигаться на Лисьё для соединения с частями 1-й танковой дивизии СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер». Наш командир группенфюрер Гейнц Ламмердинг безжалостно гнал нас вперед.

В Лисьё мы, соединившись с частями 1-й дивизии СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер», застряли довольно надолго — группенфюрер Ламмердинг совещался с командующим 1-й дивизии бригадефюрером Теодором Вишем. Было принято решение, что 2-й полк СС «Дас Райх» будет наступать на Сен-Ло, а 1 -я танковая дивизия СС — на Кан.

Именно в Кане я впервые воочию лицезрел американскую армию. С севера показалось несколько танков «Шерман М-4», но огня ни они, ни мы не открывали. Американцы явно осторожничали, да и мы думали только о том, как бы поскорее добраться до Сен-Ло. Помню только, что американские танки показались мне просто игрушечными в сравнении с нашими «тиграми» или штурмовыми орудиями.

И хотя союзникам удалось проникнуть в глубь континента, наши войска — вермахта и СС — сумели окружить их в Нормандии. Приблизительно 12 июня поступил приказ направиться на северо-восток к Сен-Ло с тем, чтобы в районе Вилье-Бокаж остановить продвижение британской танковой дивизии на Кан. Части 1 -го танкового полка СС заняли и удерживали высоту 213 — стратегически важный пункт, необходимый для обзора местности и корректировки артиллерийского огня. Мы двинулись к живым изгородям северо-восточнее деревни под названием Вилье-Бокаж и приступили к внедрению в них.

Дело в том, что так называемые живые изгороди во Франции никак нельзя игнорировать. Они представляют собой засаженные жестким, неподатливым кустарником прямоугольные участки, ширина полосы которых доходит местами до 60 метров. Эти растения с переплетенными ветками имеют глубокую и разветвленную корневую систему. Невозможно просто прорваться через них — проходы в них приходилось прорубать или пробивать при помощи взрывов. Нам выдали ножовочные полотна, которые мы обертывали тряпьем и полотенцами, и с помощью этого нехитрого инструмента мы кое-как проделывали проходы в плотной стене кустарника. Внутри каждого такого прямоугольника располагалось поле 13,7 х 13,7 метра. Место идеально подходило для размещения внутри пулеметных гнезд или засады. Вечером 13 июня 1944 года британская армия атаковала нас у Вилье-Бокаж.

Обершарфюрер разделил нас на взводы по 12 человек. Мне было поручено постоянно держать свой «Петрике» выключенным. С появлением здесь англичан мы понятия не имели, кто находится на противоположной стороне живой изгороди. Так что рацией мне разрешили пользоваться только там, где было доподлинно известно, что поблизости свои.

Мы получили сведения, что американцы и англичане используют особые устройства на пружинах, издававшие специфический пронзительный звук. С помощью этих погремушек они и давали друг другу сигналы. Только так мы, передвигаясь по раскисшим от грязи узким дорожкам между живыми изгородями, и могли определить, где свои, а где противник. Иногда издали доносился отвратительный лязг танковых гусениц. Неизвестно, чьи это были танки — наши или же английские, от этого лязга становилось не по себе.

Шедший впереди солдат вдруг замер на месте, предостерегающе подняв руку. Принюхавшись, словно охотничья собака, он повернулся и стал всматриваться в живую изгородь слева от нас. Мы тоже замерли насесте, никто не проронил и слова. И тут наш сообразительный боец пару раз щелкнул пальцами. Секунду спустя ему в ответ из зарослей прозвучал характерный металлический щелчок. И тут мы, дав продолжительный залп из автоматов по живой изгороди, под покровом ночи бросились наутек. Неизвестно, подстрелили мы кого-нибудь, кто сидел в засаде в той живой изгороди.

Чуть позже мы набрели на ферму на окраине деревни Вилье-Бокаж. Там мы, забравшись в полуразрушенную силосную башню, дождались рассвета. У одного из солдат нашего взвода была снайперская винтовка К-98, нам с ним велели взобраться на башню и оттуда оглядеть местность. Остальные дожидались нас внизу.

Снайпер через прицел стал изучать район.

— Видишь что-нибудь интересное? — полюбопытствовал я.

Боец ничего не ответил, продолжая вглядываться в оптический прицел.

— На юге англичане укрываются за живой изгородью, — наконец доложил он.

— Сколько их?

— Пять человек. Нет, их все-таки шесть. Похоже, минометчики.

Снайперы всегда приводили меня в тихое бешенство. С одной стороны, сказывалась мысль, которую я в свое время услышал от герра генерала летом 1940 года в Бельгии. Суть ее сводилась к одному: пристрелить с почтительного расстояния отдельного вражеского солдата — от этого до убийства один шаг. Подобная акция может быть оправдана лишь тогда, когда тебе доподлинно известна численность неприятеля на строго определенном участке и вопрос стоит только об одном — необходимости взять противника измором. Герр генерал считал преступлением, если снайпер убивал офицеров. Нет, не потому, что к офицерам изначально следовало подходить с какой-то особой меркой, а потому, что без офицера солдаты мгновенно превращались в неуправляемое и обреченное на убой стадо. Потому что это вело с падению боевого духа, а отсюда недалеко и до одичания.

С другой стороны, герр генерал выступал в поддержку боевого применения снайперов, поскольку это лишало противника ключевых фигур, таких, например, как бойцы орудийного или пулеметного расчета, гранатометчики. Я бы добавил к ним и минометчиков, потому что минометный расчет при наличии соответствующего прикрытия способен вызвать колоссальные потери в стане неприятеля.

— Достанешь их отсюда? — спросил я.

— Достану, не успеют они и опомниться. Не поймут даже, откуда огонь.

И снайпер посмотрел на меня так, будто я решал, выстрелить ему или нет. Мы ведь не где-нибудь в кустах сидели, а на силосной башне — тут уж любой дурак поймет, откуда огонь. К тому же для ведения минометного огня и двоих за глаза хватит, а их шестеро, и меня не вдохновляла идея оказаться разорванным на куски в результате попадания мины в нашу, с позволения сказать, засаду. Да и снайпер не горел желанием палить. Так мы просидели несколько минут в раздумье — никому из нас не хотелось первому проявлять инициативу. Но в конце концов пауза затянулась.

— Можешь, связаться с артиллеристами? — спросил снайпер.

— Где точно мы находимся?

Ни он, ни я этого не знали. Снайпер молча передернул затвор и стал прицеливаться. Я затаил дыхание. Не успев передернуть затвор после выстрела, он сообщил:

— Один есть. Второй выстрел.

— Два, — констатировал снайпер.

Я видел, что укрывшийся в ограниченном зелеными полосами кустарника прямоугольнике что-то происходит, но не мог понять что. Еще выстрел.

— Три, — невозмутимо вел подсчет боец. — Они вроде готовят миномет, но, кажется, наша башенка им из-за кустов не видна.

Вновь выстрел.

— Так. Четверых я уложил. Вдруг издали послышался хлопок.

— Черт! — воскликнул снайпер. — Вот так дела! Засекли!

Мина разорвалась вдалеке от нашей башни, но мы-то понимали, что наше местонахождение известно неприятелю. Быстро покинув башню, мы вернулись в дом фермера.

— Эти проклятые англичане засели там с минометом! — доложил снайпер.

— Мне нужно пять человек! — рявкнул обершарфюрер. Я не рвался в эту акцию, сидел тихо, и он каким-то образом проглядел меня.

Снайпер объяснил, где англичане с минометом, и пятеро бойцов направились на их ликвидацию. Несколько минут спустя до нас донеслись выстрелы и разрывы гранат. Потом раздался взрыв погромче — это наши проделали проход в живой изгороди.

Вскоре наши вернулись, притащив с собой трофейный английский миномет.

— Вот что, радист, давай-ка ты опять забирайся на силосную башню. С собой возьмешь наблюдателя и троих стрелков, — приказал обершарфюрер.

Дав мне точные координаты нашей позиции, он проинструктировал меня насчет того, что ждут от меня наши артиллеристы и люфтваффе. В качестве наблюдателя со мной отправился Крендл, а стрелков — роттенфюрер Юрген Бом, рядовые Франц Фидлер и Ганс Зайлер. Мы вчетвером едва втиснулись на узкую площадку, служившую, оказывается, зернохранилищем башни.

Оттуда было хорошо видно оживление, царившее в прямоугольниках живой изгороди, однако разобрать, где наши, а где неприятель, мы не могли. Тут, пригибая и сминая кусты, выбрались британские танки «матильда» и «крусэйдер». Танки стали с трех сторон надвигаться на крестьянское подворье, и я приказал уходить с башни. Едва мы вбежали в дом, как на нас все накинулись, но стоило нам сказать, что нас атакуют танки, как всех будто ветром сдуло. Когда мы неслись по скользким от грязи дорожкам, над головами уже свистели пули. И тут кто-то крикнул нам:

— Давайте сюда!

Остановившись, мы стали недоуменно озираться.

— Чего ждете? Сюда давайте! — снова раздался тот же голос.

Один из бойцов взвода осторожно подошел к стене живой изгороди. Там в замаскированной сломанными ветками деревянной землянке рядом с оросительной канавой засел расчет станкового пулемета МГ-42 и еще несколько солдат из «Лейбштандарта «Адольф Гитлер». Слава богу, хоть приняли за своих, а не за англичан. Страшно и подумать, что было бы с нами, случись наоборот.

— В церквушке на той стороне города засели люди из 2-го полка СС, — сообщил пулеметчик. — Идите вдоль этой канавы до дороги, а потом повернете направо. И увидите колокольню.

Мы стали пробираться вдоль канавы, а дойдя до дороги, как было сказано, повернули направо. Продираясь сквозь кустарник, мы в конце концов увидели въезд в Вилье-Бокаж.

Прямо перед нами дорогу перегораживала баррикада из мотков колючей проволоки, покореженных машин и другого хлама. В деревню мы войти не решались, поскольку не знали, есть ли там враг. Мы двинулись вдоль края Вилье-Бокаж. Один из наших бойцов, пригнувшись, пробежал до угла одного из домов, выглянул на улицу и жестом велел нам следовать за ним. Когда мы подошли, он показал рукой куда-то вдаль. Метрах в тридцати мы увидели ту самую колокольню, о которой говорил пулеметчик. Надо было перейти через улицу и потом проскользнуть между стоявшими по другую ее сторону домами.

Все мы — нас было 12 человек — попарно стали перебегать улицу. Мы с Крендлом оказались в третьей по счету паре. А вот четвертой паре, то есть следовавшей за нами, не повезло — ее скосила пулеметная очередь. Взвод оказался разделен, и нам еще предстояло узнать, откуда велась стрельба.

Фидлер с Бомом, пробежав вперед, внезапно повернулись к нам. Как мы поняли, они подзывали нас к себе. Мне жутко этого не хотелось, но иного выхода не было. Пойдя за ними через развалины домов, мы перешагнули через тела наших погибших товарищей и лежавших тут же британцев. Пулемет умолк — видимо, стрелок выжидал, не зная, по кому стрелять. Я же не знал, куда идти, но, по словам Бома, наши пулеметчики обосновались где-то чуть севернее. Мы понимали, что улица просматривалась англичанами, так что, в принципе, нам оставалось идти только в одном направлении.

Фидлер указал на беседку в расположенном конце улицы городском парке. За оградой можно было разобрать непонятные темные очертания и над ними две головы. Приставив к глазам бинокль, Бом стал изучать, кто там обосновался.

— Двое англичан с «браунингом».

Пулеметное гнездо британцев расположилось на расстоянии брошенной гранаты от нас, однако попасть в него было проблематично. Да и небезопасно — разрыв переполошит противника, англичане откроют огонь и перещелкают нас, даже невзирая на хилое прикрытие в виде этих полуразвалившихся стен.

— Надо подобраться к ним поближе, — сказал Бом.

— Ты что, шутишь? — поднял брови Крендл.

— Знай мы их позицию поточнее, можно было бы навести на них артиллеристов, — высказался я.

— Черт возьми, если бы я хоть знал, где мы, — разочарованно протянул Фидлер.

— Вроде во Франции, если не ошибаюсь, — ответил ему Крендл.

И тут до меня дошло.

— Насколько я понимаю, до церкви отсюда метров 25—30, — вслух размышлял я. — Если в них пальнуть из пушечки, они тут же смоются.

— Попробуй связаться с нашими, которые засели в церкви. Сможешь? — спросил Бом.

Как бы то ни было, попытка — не пытка. Настроив «Петрике» на открытый канал, я стал вызывать всех наших, кто на данный момент находился в Вилье-Бокаж. Я сообщил наше приблизительное местонахождение, передав и о наличии пулеметного гнезда англичан. Несколько секунд спустя прогремел первый артиллерийский залп. Снаряды разорвались в опасной близости, и нас обдало шквалом камней и земли.

— Корректируй огонь! — крикнул мне Бом.

Я и рад бы! Но каково направление? Я наудачу попросил дать залп восточнее на 15—20 метров от предыдущего. Перелет. Я велел ударить 15—20 западнее. Третий залп угодил вплотную к беседке.

— Так держать! — заорал я.

Оставшиеся бойцы взвода как раз перебегали улицу, когда ударил четвертый залп, накрывший пулеметный расчет англичан. Какова была их участь, не знаю. Когда все, теперь уже 10 бойцов взвода, были вместе, мы под прикрытием домов стали пробираться к стене церковного кладбища. Связавшись по рации с нашими, мы перемахнули стену и соединились с ними.

Следующие несколько дней мы, используя церковь как бастион, отбивали атаки англичан. Потом поступило сообщение о том, что к церкви приближаются британские танки, — оказывается, мы были единственной помехой на пути противника к важнейшим перекресткам. Наши артиллеристы предприняли все возможное, чтобы помешать британским танкам прорваться к нам, пока за нами не явятся наши полугусеничные вездеходы. Уже когда нас увозили, мы узнали, что позиции на высоте 213 оказались под угрозой. Мы вынуждены были отходить на юго-запад к Сен-Ло.

Мы тряслись в кузове грузовика. Говорить ни с кем не хотелось, слушать чужую трепотню тоже. Кто-то из солдат вытащил из ранца номер газеты «Deutsche Beobachter»[29], и тут все стали взволнованно комментировать какое-то сообщение.

Крендл о чем-то спросил солдата, читавшего газету. Потом вдруг все разом стихли и повернулись ко мне. Фриц Крендл, взяв газету, подал ее мне. Один из заголовков гласил: «Ранен генерал-фельдмаршал Роммель».

Из короткого сообщения я узнал, что автомобиль герра генерала был атакован с воздуха британскими истребителями. Машина свалилась в кювет, герр генерал был обнаружен без сознания с серьезной травмой черепа и доставлен в госпиталь городка Берне. В сообщении не упоминалось о его состоянии.

Я тут же в кузове грузовика набросал герру генералу краткое письмо с пожеланием ему скорого выздоровления. Я не знал номера его полевой почты, адресовав письмо в госпиталь в Берне, рассчитывая, что оно наверняка найдет адресата. Мне так и не суждено было узнать, добралось ли мое послание до герра генерала.

Глава 26. Сен-Ло

После бомбардировок союзной авиации Сен-Ло представлял собой груду развалин. Мы тут же поняли, что здесь, как и на Восточном фронте, следует применять тактику «крысиной войны». Группенфюрер Ламердинг распорядился, чтобы все бойцы, имевшие хорошие показатели по стрелковой подготовке, установили оптические прицелы на винтовках и заняли удобные для обзора позиции: на церковных колокольнях, крышах и т.п.

На северо-западе шли ожесточенные бои, мы были готовы к тому, что части вермахта отступят под натиском союзников у Карентана и соединятся с нами. В этом случае дорога на Сен-Ло для союзников будет открыта, они этим воспользуются и тут же угодят в расставленные нами силки—в нашу засаду.

Несколько дней спустя англо-американцы сумели прорвать наши позиции под Карентаном. Преследуемые союзниками пехотинцы вермахта ворвались в Сен-Ло. Гауптшарфюрер приказал мне следовать в составе вновь сформированного взвода с рацией. Мне с несколькими бойцами предстояло взобраться на часовую башню для осуществления корректировки огня нашей артиллерии с целью замедлить продвижение союзников и вынудить их разделить силы на подступах к Сен-Ло. В качестве наблюдателя со мной отправился Крендл.

Пробравшись через руины, мы, войдя на первый этаж башни, стали подниматься по винтовой лестнице наверх. Площадка, с которой нам предстояло вести наблюдение, располагалась на высоте около 18 метров. Весь город был как на ладони. Изучив северо-восточное направление, мы не обнаружили признаков присутствия американских войск. Мельком взглянув на Крендла, я заметил, что он не на шутку взволнован. Дело в том, что до сего времени нас не отправляли выполнять подобные сопряженные с риском для жизни задания.

— Знаешь, что? — спросил я, заметив его любопытный взгляд.

— Что я должен знать? — недоуменно спросил он.

— То, что ты — прекрасная мишень для противника, — впервые за всю войну пояснил я своему старому товарищу.

— Да пошел ты к дьяволу, Кагер!

— Дело в том, что я только от него, — ответил я. — И он велел мне возвращаться к тебе.

И я, не выдержав, расхохотался, однако Крендл, судя по всему, не был расположен к юмору. Вероятно, вспомнил, что подобный диалог однажды имел место, когда мы тряслись на корме танка по дорогам Бельгии, правда, теперь роли поменялись.

— Нет, серьезно, Кагер. Меня все это не на шутку беспокоит.

Это было сказано таким тоном, что мне стало не до смеха. Фидлер с Зайлером недоуменно уставились на нас, не зная, что и сказать. Бом через бинокль вглядывался на северо-запад. Некоторое время спустя он передал его Крендлу.

Было уже за полдень, когда Фриц разглядел что-то непонятное на горизонте. Я сообщил об этом по рации на командно-наблюдательный пункт. Другие наблюдатели также докладывали об обнаруженных ими американских вездеходах, танках, грузовиках и пехотинцах. У меня свело живот. К русским я успел привыкнуть, а вот каковы будут американцы в роли противника? Неизвестно, что можно было ожидать от них.

Наши артиллерийские батареи стали высчитывать траектории ведения огня по целям примерно в 500 метрах за Сен-Ло. Нам предстояло определить, с какой скоростью передвигаются союзники и за какое время они сумеют одолеть эти полкилометра, и соответственно корректировать артогонь. Крендл, определив необходимые данные с помощью угломерной сетки бинокля, доложил первые координаты, я передал их артиллеристам. Наши 8,8-см открыли огонь по врагу.

Первые разрывы вызвали жуткий переполох в стане противника. Американцы бросились врассыпную. Координаты неприятеля докладывали и другие наблюдатели, американцы рассредоточились по близлежащим полям. Крендл заметил пехотинцев, засевших под защитой танков, и начал высчитывать координаты для последующих прямых попаданий артиллеристов.

Я не мог понять реакции американцев: они рассредоточились, однако отходить не стали. Оправившись от первого шока, они бросились прямо к внешним границам Сен-Ло.

— Они наступают! — прокричал я в «Петрике». Артиллерийский огонь усилился, однако не смог остановить со слепой решимостью наступавших американцев.

— Уж русские — безумцы, а эти и подавно! — пробормотал Бом.

Он был прав. Мы наблюдали, как наши пулеметчики открыли огонь по американцам, наши солдаты стали забрасывать их гранатами и в упор обстреливать из фаустпатронов их танки и грузовики. Американцы, ненадолго юркнув в первое попавшееся укрытие, продолжали наступать, причем наверняка зная, что мы обозреваем их с высоты — они прекрасно знали и другое: добраться до Сен-Ло означало спастись от сокрушительного огня нашей артиллерии.

Крендл продолжал выкрикивать координаты, я передавал их по рации артиллерийским батареям. Час спустя американцы вплотную подобрались к линии нашей внутренней обороны. Стали поступать сообщения о том, что противник сумел прорвать ее северо-западную внешнюю границу. Американцы все же вошли в Сен-Ло.

Стали поступать распоряжения собраться на центральном участке обороны. Нас не пришлось упрашивать остаться на башне.

Для нас удержание Сен-Ло означало сохранить и наши первичные посты связи вдоль берега реки Вьер. Наступавшим на Сен-Ло союзникам удалось прорвать 8-километровый пояс нашей мощной обороны. Условия местности играли нам на руку и существенно замедлили темпы войскового подвоза союзников. Но — как бы то ни было — союзники имели полное превосходство в воздухе, что не могло не сказаться на темпах и нашего войскового подвоза.

Мы занимали Сен-Ло частями 7-й армии, 2-го корпуса и 2-го воздушно-десантного полка. Едва перейдя границы города, американцы тут же остановились и стали окапываться. Следующие несколько дней подряд на Сен-Ло обрушились обильные ливни.

Причины нашей медлительности следовало искать в том, что мы неоднократно обращались с просьбой прислать подкрепление. Наше командование намеревалось перебросить нам в помощь 5-й воздушно-десантный полк и дополнительно подразделения нашей части СС, оказавшиеся отрезанными от нас на позициях за рекой Вьер. Кроме того, командование рассчитывало прислать нам на подмогу и 256-ю дивизию вермахта. Увы, но ни одного из перечисленных намерений осуществить не удалось.

Погода испортилась настолько, что ни нам, ни противнику не представлялось возможным проведение воздушной разведки. В один из дней начала июля, в самый разгар дождей, американская армия начала широкомасштабное наступление на Сен-Ло.

Шарфюрер отправил нашу группу в составе Крендла, Фидлера, Зайлера, Бома и меня сопровождать расчет тяжелого пулемета МГ-42 на чердак полуразрушенного здания. Слава богу, наверное, впервые за всю войну мы получили вменяемый приказ. Нас всегда бросали на самые рискованные операции, причем без надлежащего прикрытия. А тут на тебе — целый расчет тяжелого пулемета! Это внушало хоть какое-то успокоение.

Стрелка звали Эрих Риттер, второго номера — Конрад Цвайг, а наблюдателя — Ойген Фогель. Мы взобрались на чердак, Фогель тут же установил на треноге пулемет и залег за ним. Цвайг, улегшись рядом, приготовился подавать ему ленту. Фогель в бинокль обозревал близлежащие улицы.

Как на улице, так и внутри здания было небезопасно. В результате авианалетов союзников Сен-Ло пострадал настолько сильно, что достаточно было одного снаряда, и едва державшиеся остатки стен рухнули бы. Мы чувствовали, как пол под нами ходит ходуном, деревянные балки вокруг трещали, скрипели, грозя обвалиться и заживо похоронить нас. Примерно час спустя американцы приостановили обстрел, и мы стали дожидаться, пока дым рассеется и осядет пыль. По-прежнему лил дождь, мы не отрывали взора от улиц.

— Разведывательный патруль, — доложил Фогель.

Выглянув, мы заметили шестерых американских солдат, шагавших по улице. Американцы передвигались сомкнутой группой — идеальная мишень для нашего МГ-42. Риттер щелкнул затвором, и я в этот момент подумал: «Вот же дурни! Хоть бы разошлись! Рассыпались!»

Когда до американцев оставалось не более 20 метров, Риттер нажал на спуск. Все шестеро были срезаны очередью крупнокалиберного пулемета. Один из них жутко завопил от боли. Риттер, чуть приподняв ствол, решил добить их, но Фогель остановил его, указав на конец улицы, — там появился еще один патруль. Американцы стали прикрывать своих бойцов, которые оттаскивали раненых и убитых. У одного я заметил в руках печально известную базуку. Стоило Риттеру сейчас дать очередь, как нас тут же бы засекли. Мы лежали, вжавшись в пол, стараясь остаться незамеченными.

Я услышал, как кто-то из американцев выкрикнул:

— Там что, снайпер?

— Пулемет! — простонал в ответ его раненый товарищ.

— Вот же черт! — прошипел Зайлер. — Сейчас побегут нас искать!

Миновало несколько томительных секунд, и снова раздался голос:

— Оставаться на местах! Где этот пулемет?

Крендл и Фидлер занервничали, стали перешептываться, мол, сейчас этот янки заложит нас.

— Надо его прикончить, — подытожил Риттер.

Цвайг прополз в угол чердака и высунул ствол своей винтовки К-98 в щель между досок.

— Сейчас шлепну его, — сказал он.

Боже праведный, мелькнуло у меня в голове, ведь это уже не война, а черт знает что. Охота, спорт, убийство! По мне, затаиться бы, переждать, пока эти янки не уберутся.

— Стреляй, — приказал Риттер.

Цвайг, помедлив, несколько раз нажал на спусковой крючок винтовки. И хотя попал в раненого американца, но так и не убил его. Получив еще одну рану, солдат вопил как резаный. Я больше не мог это выдерживать. Полнейшее отсутствие здравого смысла взбесило меня.

Тут американцы открыли стрельбу. Их пули дырявили стены, разбивали вдрызг черепицу крыши. Но противник так и не сумел определить, откуда выстрелил Цвайг. Они стреляли куда ни попадя из ярости. Я уже стал было подползать со своей винтовкой к дощатой стене, но был остановлен Цвайгом.

— Куда ты собрался? — спросил он.

— Пристрелить этого, что лежит внизу и орет. Ему все равно конец придет. Не хочется, чтобы человек страдал!

— Ничего, пусть пострадает, — вмешался Фогель. — Мало того, это весьма кстати, что он страдает именно на глазах своих товарищей!

Я приказал Цвайгу не мешать мне, но тут меня призвал к порядку Крендл.

— Кагер, — обратился он ко мне, — если и ты сейчас стрельнешь, они точно засекут нас.

Невыносимо было лежать и слушать предсмертные вопли американского солдата. В голосе было отчаяние и безнадежность. Несколько раз он принимался звать мать.

— Христом Богом прошу тебя, — взмолился я. — Пусть хотя бы другие отволокут его куда-нибудь отсюда!

Крендл кивнул.

Зайлер и Фидлер еле сдерживались, а вот Бом поддержал меня.

— Пусть и правда оттащат раненого. Риттера аж перекосило от отвращений.

— Пусть только попадут в зону огня, я и их перещелкаю.

Цвайг с Фогелем были в нерешительности. Риттер вел себя так, как подобает вести солдату на войне. Когда-то я тоже не испытывал особого сочувствия в раненому врагу. Говорят, что люди черствеют душой на войне, во всяком случае, трудновато пробудить в них сочувствие к противнику. Я же успел вдоволь насмотреться и на смерть, и на страдания, и считал, что чаще всего они бессмысленны. Я ведь впервые видел этого раненого америкашку, и, строго говоря, мне бы начхать на него, и делу конец. Но крики его напомнили мне о том русском,'которому я воткнул штык в спину в Грозном. Этот американец вопил от страха перед своим скорым концом. И мне показалось непристойным, если ангелу смерти придется вытаскивать его из лужи на глазах у соратников и врагов.

— Идите и оттащите его! — заорал я. — Мы не будем стрелять!

Сначала я даже не поверил, что решился на такое, но мне показалось, что и остальные мои товарищи за такой вариант. Кроме Риттера, разумеется.

— Пусть только вылезут, — процедил сквозь зубы пулеметчик, — всех перебью.

Тут меня ошарашил Крендл. Фриц навел винтовку на Риттера и заставил его заложить руки за голову.

— Вы это серьезно? — не понял тот.

— Вполне, — ответил за Крендла Бом, тоже подняв ствол своей К-98. Фогель с Цвайгом хранили молчание.

— Идите и уберите своего раненого товарища! — крикнул я еще раз. — Мы не будем стрелять!

Двое безоружных американцев, опасливо озираясь и расставив руки в стороны, подошли к раненым. Внимательно оглядев их, они подхватили своего единственного уцелевшего товарища и молча оттащили его в безопасное место. Вскоре патруль убрался прочь, скрывшись в узком боковом переулке.

— А ведь мог и всех семерых уложить, — с досадой произнес Риттер.

— Бог ты мой! Тебе пятерых мало? — недоверчиво пробурчал Бом.

— Вы все за это ответите, — предостерег Риттер.

— За что мы ответим? — спросил Крендл.

— Да! — вмешался и Фогель. — За что это нам придется отвечать?

Мы в один голос заявили Риттеру, что будем отрицать свою вину, надумай он стукнуть на нас. Прошло несколько секунд. Все, включая и Риттера, молчали.

— Лучше нам подыскать другую позицию, — предложил Цвайг. — Могу на что угодно спорить, что американцы нам этого не простят и пригонят сюда танк.

Цвайг был прав на все сто. В нескольких кварталах от нас защелкали выстрелы, и, похоже, бой приближался. Когда мы убрались с чердака, Риттер попытался убедить нас тоже пойти туда, откуда доносилась стрельба. Ему не терпелось кого-нибудь прикончить, неважно кого.

Бом повел нас в противоположном направлении, и вскоре мы проскользнули в какой-то подвал, где находились бойцы 2-го воздушно-десантного полка. Я связался с SSTB. Наши командиры были настроены весьма оптимистично. Мы получили приказ атаковать американцев, но в серьезные схватки не ввязываться, а постепенно отходить. Требовалось заманить союзников в Сен-Ло, а самим уйти из города на соединение с нашими силами подкрепления, сосредоточенными вокруг города. Так американцы непременно угодят в расставленные нами силки и будут уничтожены.

Мы действовали в соответствии с приказом и с незначительными потерями отступили. Подобной тактики мы придерживались, наверное, с неделю, после чего собрались на подступах к городу и, перейдя шоссе Сен-Ло-Перье, направились на соединение с нашими силами, ожидавшими нас на хорошо укрепленных оборонительных позициях. По расчетам нашего командования англо-американцы обязательно предпримут попытку прорваться из

Сен-Ло и тут же двинутся на наши позиции, поскольку больше им идти некуда.

Несколько дней спустя союзники обрушили на наши позиции сокрушающий артогонь. Обстрел был настолько интенсивным, что все мы сразу же поняли, что он знаменует начало их прорыва. Ничего страшнее мне за всю войну не приходилось испытать. Час, если не больше, мы с Крендлом, Зайлером, Фидлером и Бомом пролежали в окопах, в страхе шевельнуться и наблюдая, как в небо устремляются черные фонтаны земли. В конце концов все кончилось, звуки разрывов сменились тихим потрескиванием пламени.

Но уже вскоре артиллерия противника вновь подала голос. На сей раз нас обстреливали не разрывными, а дымовыми снарядами. Густой красный дым стал заволакивать пространство перед нами, там, где протянулось шоссе Сен-Ло-Перье. Когда в небе загудели двигатели самолетов, мы не могли поверить своему везению — пилоты, приняв дымовую завесу за границу сектора бомбометания, обрушили смертоносный груз на позиции своих.

В тот день враг нас не атаковал. Мы были не в курсе урона, нанесенного врагу своей же авиацией, из-за строгого соблюдения англо-американцами режима радиомаскировки. Как считали наши офицеры, именно радиомаскировка и сыграла роковую роль — неприятель не смог выйти в эфир для связи с соответствующими авиаподразделениями, чтобы те прекратили бомбежку.

На следующий день примерно в то же время на наши позиции в районе шоссе Сен-Ло-Перье снова обрушился шквал артогня союзных войск, а потом снова все вокруг стала заволакивать уже знакомая нам непроницаемая красная пелена. И снова ветер примерно на километр отнес дымовую завесу к позициям англо-американцев.

Опять в небе загудели моторы вражеских бомбардировщиков, которые снова принялись бомбить своих. Разумеется, досталось и нам, но американцам куда сильнее. Поэтому кое-кто из наших ликовал.

Я к их числу не относился, хотя не без злорадства воспринял фатальные ошибки противника. По прошествии четырех лет войны последствия досадной оплошности союзников вызывали во мне даже изрядную долю грусти. Я на своем веку повидал немало примеров, когда наше командование допускало вопиющий идиотизм. Видимо, теперь дошла очередь и до американцев расплачиваться за идиотизм своего командования.

По окончании бомбардировки союзники все же решились атаковать. Однако фактор внезапности был утрачен, но у американцев просто не было иного выхода, как атаковать нас. Но, хотя мы и успели окопаться, у нас не было возможности вызвать на подмогу танки. Американцы, остервенело атакуя, сумели во многих местах прорвать нашу оборону. Поступил приказ отойти, но мы не расценивали наш отход как отступление, хотя, по сути, именно так и было. Но наши командиры из кожи вон лезли, чтобы убедить нас, что, дескать, это никакое не отступление, а временный отход для соединения с другими частями для формирования мощной обороны. И мы верили в это на протяжении всего сентября, когда вели оборонительные бои, в том числе и в кольце окружения. И хотя потери нашего полка оставались относительно низкими, нам не раз приходилось отступать, невзирая на все наши усилия и попытки оказать отпор врагу, и уж, конечно, ни о каком создании мощной линии обороны и говорить не приходилось.

6 августа мы получили приказ овладеть деревушкой под названием Мортен с целью попытки вклинения на стыке между 1-й и 3-й американскими армиями. Нашей главной целью было установление контроля над дорогами вокруг Мортена, что позволило бы нашим силам поддержать наступление на расположенный на побережье город Авранш.

Высота 314, находящаяся восточнее города, была под контролем сил американцев, включавших подразделения противотанковой роты и противотанковый батальон. Благодаря исключительно выгодной позиции союзники полностью контролировали дороги вокруг Мортена, так что любые попытки пробраться к лежащему севернее Мортена Л'Аббе Бланш начисто исключались.

Мы выступили после полуночи, и мой взвод был передан в состав к передовым частям 2-й танковой дивизии. Мы действовали при поддержке частей 1-й танковой дивизии СС, 116-й танковой дивизии вермахта и 17-й мотопехотной дивизии.

Не успели наши танки набрать скорость и рассредоточиться, как по нам открыли пулеметный и автоматный огонь. Наши танки дали несколько выстрелов по домам, где во множестве засели американцы, ответили и мы, стреляя почти наугад, по вспышкам выстрелов. 17-я мотопехотная дивизия и 116-я танковая нанесли фланговый удар по Мортену с севера, мы же стали обходить деревню с запада. К 3 часам мы были уже там и могли воспользоваться кое-какими преимуществами, хотя продвижение вперед в значительной степени затруднялось хорошо оборудованными пулеметными гнездами, позициями расчетов базук и артиллерии малого калибра. Но к 4.30 мы сумели пробить оборону врага, а к рассвету полностью овладеть Мортеном.

Однако эта маленькая победа нисколько не облегчила задачу по овладению высотой 314. Иными словами, мы по-прежнему не обрели контроль над подъездными путями вокруг Мортена, а находившиеся на ней вражеские корректировщики обеспечивали прицельный артогонь, не позволявший нашим силам подкрепления войти в Мортен, а нам выйти оттуда.

До самого полудня 7 августа мы не получали ни новых приказов, ни вообще сведений о наших силах на данном участке. Неужели нас отрезали от своих? Неужели союзники просто заманили нас в эту деревню, как мы заманили их в Сен-Ло? Мы очутились в плотном кольце окружения, но за его пределами сражались наши товарищи. Все это вызывало самые горячие споры в нашем взводе.

— Мы ведь заняли Мортен, — резонно заключил Крендл, — но, черт возьми, что нам теперь с ним делать?

— Американцы вывели отсюда всех до одного жителей, а потом заманили нас в ловушку, — утверждал Зайлер.

— Я готов сражаться до последнего патрона и отдать жизнь, — высокопарно произнес Бом.

Именно тогда я осознал смысл последней фразы герра генерала, услышанной от него тогда, в Кале. Да, в один прекрасный день эта война для нас кончится. Для одних раньше, для других позже. Для многих она уже закончилась. Для тех, кто в могилах, усеявших всю Европу и Россию.

Готов ли я сражаться до последнего патрона и отдать жизнь ради защиты национал-социализма? Нет, не готов.

Герр генерал писал мне, что на земле героев нет, посоветовав мне предпринять все, чтобы выжить в этой войне. Я понял заключавшийся в этих строках смысл: в Германии, в ее политическом устройстве не осталось ничего, ради чего можно было бы отдать жизнь. Мне кажется, что он, пожалуй, намекал и на плен, если у меня не будет иного выхода. Разве может считаться почетной гибель ради бессмысленной идеологии? Я согласен, было бы почетно погибнуть патриотом, любящим Германию, преданным боевым товарищам из взвода. Я не пытался дать некое рационалистическое объяснение, утверждая, что, дескать, это оправдало бы любой риск, даже излишний. Я тогда сказал себе, да, я готов выполнить любой приказ, но впредь я буду действовать осмотрительнее, помня о бойцах взвода и о себе. И если мне выпадет оказаться лицом к лицу со смертью, что же, я приму ее как подобает солдату, помнящему о своем долге. Я понимал, что, вступая в СС, я становился частью их, что гибель моя — отнюдь не абстракция. Я с самого начала понимал, что в армии мне прикажут совершать действия, сопряженные с риском для жизни. Дело было не в трусости, мне приходилось побывать в переделках, и трусость вполне можно было списать со счетов. Естественно, страх был и оставался, он предшествовал любой акции, но каждый раз, едва начинали стрекотать пулеметы и грохотать разрывы снарядов, я настолько был поглощен тем, как спасти жизнь, что поневоле забывал о страхе. Чудно ведь, если задуматься над тем, как разум наш способен вытеснять одно, чтобы выдвинуть на первый план другое.

Дезертирство как вариант никогда не стояло на повестке дня. В особенности если задуматься над последствиями такого шага для моих родных и близких. Не стану лукавить — мысли о нем приходили мне в голову. И не раз. Мне кажется, что нет такого солдата, кто не прикидывал бы возможность дезертировать, в особенности если ему ежедневно и ежечасно приходится рисковать жизнью. Жить-то каждому хочется. В могилу, как известно, не торопятся. Удивительные мысли приходят иногда голову в минуты опасности. Приходили они и мне, но всерьез я никогда не взвешивал возможность сдаться в плен врагу. И не только потому, что не видел в этом логики, но еще и потому, что меня волновала судьба моих родных. И опять — я ведь изначально отдавал себе отчет в том, что меня ожидает в армии и на войне. Именно это и определяло мое стремление придерживаться определенных моральных обязательств.

Среди моих товарищей находились и такие, кто избрал вариант самоубийства. Например, Лёфлад. Я никогда не мог понять желание человека свести счеты с жизнью. Мне приходилось участвовать не в одном бою, и пока что я оставался в живых. Если тебе приходилось совершать невозможное и при этом выжить — это есть истинная победа. И она приходит к тебе не раз, и не два. Как может человек, оставшись в живых после жутких, страшных передряг, вдруг решить, что жить больше не стоит? Мне всегда казалось, что такой подход здорово отдавал гордыней.

И наоборот, нынешний ход войны заставлял меня понять, с реалистической точки зрения, что мы имеем все шансы проиграть ее. Но наивное мышление 22-летнего солдата — вещь непостоянная. Мне пришлось миновать период, когда я ощущал себя невосприимчивым ни к смерти, ни к страданиям. Но позже мне пришлось стать свидетелем тому, как гибли мои товарищи, да и сам я был ранен. Я наивно верил, что мне потом повесят на грудь очередной орден или отправят в отпуск после первого ранения. Я представлял, как фельдмаршал пожмет мне руку в знак признания того, что мне выпало испытать. Но ничего подобного не произошло. Вышестоящее начальство не усмотрело в моей военной биографии ничего героического. Я просто был одной из бесчисленных и весьма легких мишеней для пуль и снарядов врага. В наши полки прибывали солдаты, чтобы тут же погибнуть и кануть в воспоминания. Только в воспоминания. Не хотелось мне становиться воспоминанием. Я стремился оказаться в числе выживших.

Русские надвигались на Германию на севере со стороны Финляндии и на востоке через Польшу. Союзники — с юга через Италию, а на западе — через Францию. Против нас были Англия, Америка, Австралия, Канада и Россия. И численностью населения эти страны намного превосходили рейх — нас было всего лишь 70 миллионов. Наше командование в пылу мобилизации уже взялось за детей и стариков. Правда, союзникам было на это начхать — они просто неумолимо надвигались на нас. Казалось, силы их неисчислимы.

Германия стала формировать добровольческие части и соединения из жителей Украины, Эстонии, Латвии, Венгрии и других стран, но этот контингент по части боевой выучки представлял собой убогое зрелище. Про себя я уже решил, что война нами проиграна. И, конечно же, я не желал подобного исхода. Мне не хотелось разделить стыд и унижение, ожидавшие Германию в случае ее поражения. Я надеялся и желал полной и окончательной ее победы.

Не могу объяснить почему, но подобные мысли стали одолевать меня именно в период, когда мы, окопавшись, залегли под Мортеном. Как-то оглядев взвод, я убедился, что единственный из тех, с кем мы начинали войну, был Фриц Крендл. Столько ребят погибло. И скольким еще предстоит погибнуть.

Шарфюрер приказал мне собрать взвод и следовать в танковую дивизию СС Лера. Нам предстояло выбить союзников с высоты 314 и овладеть ею.

Глава 27. Мортенская мясорубка: высота 314

130-я танковая дивизия Лера понесла большие потери в ходе колоссальной бомбардировки при высадке союзников в Нормандии — в ней участвовали до 2000 самолетов противника. Почти все части этой дивизии готовились к отправке в Аленсон на пополнение личным составом и техникой. Ударная группа Хаузера, входившая в состав 130-й дивизии Лера, и большая часть ее техники — танки и полугусеничные вездеходы — оставались в Мортене.

Около 3.30 утра мы получили приказ. Нашему взводу предстояло действовать в третьем эшелоне сил, атакующих высоту 314. Мне лично — обеспечивать радиосвязь со штабом у подножия высоты и постоянно докладывать об очагах сопротивления противника.

В 4.15 в атаку пошел первый эшелон, в 4.25 — второй. Нам предстояло сняться с места в 4.35. Вследствие интенсивного артиллерийского обстрела всех подъездных путей к высоте 314 проезд по ним был практически невозможен.

Над нами то и дело взмывали осветительные ракеты, а с высоты обрушился огонь орудий противника. Приходилось карабкаться наверх под градом пуль, постоянно ища укрытия за деревьями, камнями, словом, использовать рельеф местности.

Когда рассвело, мы увидели перед собой врага. Союзники сосредоточили огонь из орудия малого калибра на подножии холма и выемках, по которым мы продвигались. Сверху по нам враг палил из пулеметов, и мы внезапно поняли, что угодили между молотом и наковальней — сверху пулеметный огонь, снизу разрывы снарядов противника. Ни вперед, ни назад.

Наш взвод, прижавшись к толстым стволам деревьев, решил чуть передохнуть. Я тут же связался по рации со штабом (SSTB), доложив офицерам, в каком положении оказались. Оценив ситуацию, бойцам первого и второго эшелонов был дан приказ продолжать наступать. Наш 3-й, а также 4-й и 5-й эшелоны до особого распоряжения оставались в резерве.

Мы видели, как бойцы первого и второго эшелона взбираются по склону. Не знаю, из кого состояло большинство бойцов — то ли из новобранцев, то ли из ветеранов, но я с ужасом наблюдал, как они допускают совершенно дикие промахи. Кое-кто из бойцов надумал добросить ручные гранаты до вершины холма, что было совершенно пустой затеей вследствие приличного расстояния и высоты. Естественно, не долетевшие до цели гранаты скатывались вниз, разрываясь рядом с солдатами СС. Другие вояки пытались палить из автоматов в положении стоя, что на склоне холма, мягко говоря, трудноосуществимо — сила отдачи просто валит тебя с ног. Разумеется, после первой же очереди бойцы падали и катились во крутому спуску вниз, ломая руки и ноги.

Без нескольких минут 6 утра был дан приказ атаковать солдатам 3-го и 4-го эшелонов. Наш взвод стал взбираться вверх, и, одолев метров двадцать, мы увидели, что бойцы 1-го эшелона застряли у проволочного заграждения. Они пытались перерезать проволоку, однако под пулеметным огнем противника сделать это было крайне сложно. К тому же было некуда деться от гранат, которыми нас забрасывали союзники. Для бойцов 1-го и 2-го эшелонов не было пути ни для атаки, ни к отступлению. Я доложил об этом в штаб, оттуда поступило распоряжение продвинуться к позициям 1 -го и 2-го эшелонов.

К 7.00 утра наш 1-й эшелон был полностью разгромлен. Выполнение его задачи было передано 2-му, теперь его бойцы метр за метром одолевали крутой подъем. Союзники сосредоточили пулеметный огонь на проволочном заграждении, но и этого им показалось мало. Вскоре на нас обрушились снаряды одной из близлежащих вражеских батарей малого калибра. И теперь на нас сверху летели комья земли, обломки снаряжения, оторванные руки, ноги.

Штаб осведомился о ходе выполнении задачи — на сколько мы продвинулись к вершине холма. Я снова доложил по рации — нас расстреливают в упор, а мы даже не видим противника, Примерно в 7.45 поступил приказ отойти к подножию холма.

Офицеры штаба изучали высоту 314 в бинокли. Не ушла от их внимания и линия проволочного заграждения. Было принято решение отправить наверх группу саперов и ручными зарядами пробить в ней проходы.

Вот только откуда было взять саперов в районе Мортена. Ближайшее саперное подразделение, то есть 291-й полк вермахта, находилось неподалеку от деревни Ле Дезер, и не было возможности перебросить его сюда. Так что нам пришлось рассчитывать исключительно на собственную изобретательность.

И вот почти целое утро мы занимались тем, что высыпали порох из ручных гранат и обегали расположенные поблизости подразделения в поисках динамита. Нам объяснили, как заворачивать эту гремучую смесь в бумагу, картон, как снабдить эти самодельные заряды запалами. К 13 часам или около того вновь сформированный 1-й эшелон получил боевую задачу: установить изготовленные взрывные устройства на столбах, между которыми была натянута колючая проволока. Мой взвод, входивший в состав 2-го атакующего эшелона, обеспечивал огневое прикрытие бойцов 1-го.

Второе по счету восхождение проходило подозрительно спокойно. Связавшись со штабом, я сообщил о слабом сопротивлении противника, и наши офицеры посчитали, что у засевшего на высоте 314 противника на исходе боеприпасы и провиант. Мы продолжили атаку.

Едва приблизившись к линии проволочного ограждения, бойцы 1-го эшелона вступили в боевое соприкосновение с противником. Оказывается, союзники успели выдвинуть несколько станковых пулеметов, расположив их вплотную к линии проволочного ограждения. Наши бойцы 1-го атакующего эшелона сумели лишь в двух или трех местах установить взрывные устройства и привести их в действие, после чего были расстреляны в упор пулеметчиками врага. Потом союзники вновь призвали на помощь артиллерию. Офицеры штаба, тут же поняв, что атаку надо без промедлений прекращать, снова приказали нам отойти. Отходить нам пришлось в крайне тяжелых условиях, под пулеметным и артиллерийским огнем противника. Наконец, бойцы всех атакующих эшелонов собрались у подножия холма у живой изгороди. Штаб, оценив обстановку, решил до конца дня оставить нас в резерве.

День второй. Пятница, 4 августа 1944 года

Наш взвод уже почти включили в состав сформированного уже в третий раз 1-го атакующего эшелона. Иного варианта и быть не могло. Но в последний момент переиграли, посчитав, что радисту и его взводу лучше подойдет 2-й эшелон. Потом я часто задавал себе вопрос: а выжил бы я вообще в той войне, если бы не этот ящичек на спине.

В 2.30 ночи началось третье восхождение на высоту 314. Союзники выпускали осветительные ракеты, на наши исходные рубежи вновь полетели снаряды артиллерии малого калибра. Но мы уже успели освоить наиболее безопасные подходы к врагу, сумев подобраться примерно на 30 метров к линии проволочного заграждения и, соответственно, к позициям пулеметчиков.

1-й атакующий эшелон, преодолевая упорное сопротивление противника, сумел пробить несколько проходов в колючей проволоке. Час спустя наши бойцы подавили пулеметные гнезда англо-американцев и начали продвижение через созданные проходы. Я тут же связался со штабом и доложил о ходе штурма высоты. Для оказания поддержки 1-му эшелону нам было приказано немедленно вводить в действие 2-й и 3-й.

Подобравшись на 10 метров к линии проволочного ограждения, мы убедились, что бойцы 1-го эшелона лежат, вжавшись в землю, в выемках — им удалось пробиться метров на 6, не дальше, и мы хотя с трудом, но все же сумели подавить пулеметный огонь противника. Наш взвод укрылся за толстыми стволами деревьев и за валуном. Все вокруг было усеяно телами погибших солдат СС.

Незадолго до рассвета враг открыл по нам минометный и артиллерийский огонь, Один из снарядов образовал солидную воронку как раз рядом с выемкой, в которой предлагали мне укрыться Крендл с Зайлером: мол, снаряд в одну воронку дважды не падает. Хотя при такой концентрации огня это в целом верное правило не действовало. Однако мы все же решили им воспользоваться и, покинув укрытие за деревьями, юркнули в воронки.

Едва мы успели открыть оттуда огонь по врагу, как на нас обрушился новый шквал огня. Снаряды и мины буквально перепахали только что оставленное нами укрытие, разбивая деревья в щепы. Крендл многозначительно взглянул на меня, доказывая свою правоту и предусмотрительность.

1-й атакующий эшелон так и не сумел продвинуться ближе чем на 7—8 метров из-за ураганного огня противника. И мы до самого полудня, так и не продвинувшись ни на метр вперед, просидели в воронке. Около 13 часов пулеметы союзников заглохли, и над изрытой воронками землей повисла непривычная тишина. Интересно, почему враг прекратил обстрел?

Я доложил об этом в штаб, там предположили, что пулеметные расчеты союзников исчерпали запас патронов. И велели мне поднимать бойцов 1-го атакующего эшелона, чтобы те приблизились к вражеским позициям.

Из 100 человек 1-го эшелона в живых оставалось десятка три. И они стали осторожно подползать к оборудованным позициям англо-американцев, даже толком не зная, оставлены они врагом или нет. Оказалось, что союзники организованно покинули их, хотя мы этого не заметили. Самое печальное, что и пулеметов не оказалось. Я доложил в штаб, что, дескать, скорее всего, пулеметы просто оттащили на другие позиции, чтобы позже открыть по нам огонь.

Взятие нами высоты было соответствующим образом оценено в штабе, и нам приказали удерживать позиции до наступления ночи, а тогда под прикрытием темноты нам доставят провиант, свежую воду, перевязочные материалы и патроны.

Мне это показалось абсолютно безумной затеей. Попытаться днем удержать позиции на склоне холма — такое кому хочешь показалось бы идиотизмом. Около 16.30 в небе загудели самолеты — бомбардировщики союзников собрались смешать нас с землей.

Над нами пронеслись несколько больших самолетов, а потом мы увидели, как в небе стали раскрываться шелковые купола парашютов. Сначала мы подумали, что союзники решили высадить десант, чтобы разделаться с нами, но тут же заметили, что на стропах повисли не люди, а ящики. Несколько таких «парашютистов» приземлилось неподалеку оттого места, где находились мы, а один ящик едва не шлепнулся мне на голову.

Весь взвод в одно мгновение превратился в радостных мальчишек, бросившихся к рождественской елке за подарками. Вскрыв ящики, мы обнаружили в них богатство: банки томатного супа «Кэмпбелл», лосьон для загара «Хоппер», сардины «Дель Монте», соленые крекеры «Блумингтон».

— Все понимаю, но вот это понять отказываюсь, — заявил Бом, недоуменно вертя в руках пластиковый флакон с лосьоном.

Мы в ответ только пожали плечами.

— Только в бою и загорать, — иронически произнес Крендл.

Взяв из рук Бома флакон, он отвинтил пробку и понюхал содержимое. Вытряхнув чуть-чуть жидкости на руки, он принялся потирать их.

Фидлер, зачерпнув горсть жидкой грязи из лужи, хотел было плеснуть ею на руки Крендла. Тот с оскорбленным видом отшатнулся.

— Ты что? Одурел? — проворчал Фидлер. — От тебя за километр несет этим чертовым кокосом! Как поступит враг, когда унюхает тебя?

— Наверное, попросит вернуть предназначавшийся ему лосьон. Нет? — предположил Крендл.

Мы стали прикидывать, учует ли окопавшийся на другой стороне враг, как мы благоухаем лосьоном, или же нет. Я на всякий случай посоветовал Крендлу избавиться от ароматной жидкости.

И минуты не прошло, как на нас снова обрушился шквал артогня противника, заставивший нас снова уткнуться физиономиями в грязь. Обстрел продолжался больше часа. Подняв головы, мы увидели, что от 1-го атакующего эшелона в живых осталось человек пять.

В 21 час никто нам так ничего и не доставил, зато поступил приказ удерживать высоту в течение еще трех часов. В 0.05 мы автоматически превратились в 1-й атакующий эшелон и продолжили атаку.

День третий. Суббота, 5 августа 1944 года. 0.15

В назначенное время мы выдвинулись вперед и стали тихо проползать через дыры в колючей проволоке. Остатки прежнего эшелона с радостью встретили нас. Вместе мы стали оценивать обстановку. Хоть мы и не сомневались, что враг оттащил пулеметы, но твердо знали, что нас ожидает еще один обстрел. От этого никуда не деться.

Ползти приходилось, как улиткам, метр за метром одолевая пространство. Если в воздух взмывала осветительная ракета, приходилось прижиматься к земле. Дождавшись, пока ракета догорит, с шипом упав за деревьями, мы продолжали изнурительное продвижение.

Метрах в 20 за колючей проволокой кто-то из наших завопил. Шум привлек внимание отошедшего пулеметного расчета, который обильно полил наш участок свинцом. На наше счастье, пули просвистели над нашими головами. Дело в том, что большинство малоопытных пулеметчиков грешит одним: ведя огонь по склону возвышенности, они, как правило, берут выше, чем требуется. Прижавшись к земле, мы ждали, когда стрельба стихнет.

В таких случаях важно определить, какой из пулеметов расположен ближе. Со временем осваиваешь и эту науку. Дело в том, что каждому пулемету требуется время для перезарядки ленты и охлаждения ствола. И нашему взводу необходимо было уложиться в краткую паузу и продвинуться на пару метров вперед. Мы уложились.

Тем временем с вершины холма вновь посыпались гранаты, не остались в стороне и артиллеристы, пославшие нам в подарок не один десяток снарядов. Это был самый сильный обстрел; под которым нам довелось оказаться.

Союзники стремились подавить нас психологически, и им это удалось — 1-й атакующий эшелон дрогнул. Я кричал им: пригнитесь, пригнитесь, но охваченные ужасом бойцы не реагировали.

В глазах рябило от бесчисленных вспышек разрывов, а от грохота мы едва не оглохли. Снаряды ложились уже на наших позициях, я видел, как в панике мечутся наши ребята. Странная и жуткая картина: ты видишь человека, а в следующую секунду его уже нет — исчез, испарился, разорван на куски прямым попаданием снаряда. Я уже собрался связаться по «Петриксу» со штабом и запросить разрешение на отход, но сообразил, что отходить ничуть не менее опасно, чем оставаться на позиции. И среди этой вакханалии разрывов, среди ада я слышал, как штабисты отдают приказ наступать 2-му, 3-му и 4-му эшелонам. Я ушам не верил — это же бред, сумасшествие. Но резерв ринулся вперед и, добравшись до нас, заставил меня доложить, что, дескать, все нормально — продвигаемся вперед. После этого из штаба поступил приказ уже всем: атаковать пулеметные расчеты противника.

Бом и Фидлер прилаживали штыки к винтовкам, я последовал их примеру. Раздался свисток, и мы, освещаемые вспышками разрывов, уже невзирая ни на что, бросились вперед. Я обещал себе быть максимально осмотрительным, но о какой осмотрительности могла идти речь тогда?

Идя в атаку, я видел, как рядом падали мои товарищи, причем падали как-то уродливо, неестественно. Я понимал, что они погибали, еще не упав на землю. Потом меня взрывной волной сбило с ног и отбросило метров на 8-10. Рухнув на склон, я стал съезжать вниз, пока не уперся в ствол дерева. В отсветах вспышек я попытался определить, где я. В нескольких метрах я заметил слетевшую с головы каску и попытался на четвереньках добраться до нее. Надев ее, я почувствовал внезапный прилив энергии и бросился вперед. В два прыжка одолев несколько метров, я укрылся в какой-то выемке или воронке рядом с еще несколькими солдатами танковой дивизии Лера.

До меня донеслись вопли раненых, и по какой-то совершенно необъяснимой причине вдруг все враз почувствовали своим долгом выбить врага с позиций. Всякое представление о логике и целесообразности исчезло, уступив место презрению к смерти. Победно крича, мы скопом бросились на пулеметы врага, невзирая ни на разрывы гранат и снарядов, ни на осколки и пули, и, подойдя к огневым точкам противника чуть ли не вплотную, все же сумели подавить их. Когда мы одолели дистанцию, артиллерийский огонь умолк, и мы внезапно поняли, что ничто больше не противостоит нам. В 5.30 утра мы одержали победу, захватили 6 американских станковых пулеметов, вынудив врага отступить. Однако победа эта далась нам неизмеримо большой ценой — из 400 наших солдат на начало атаки уцелели 200.

До офицеров штаба наконец дошло, что такими силами организовать преследование неприятеля невозможно. Поэтому нам приказали удерживать захваченные рубежи до 11.00, когда должно было подтянуться подкрепление. Кроме того, от нас потребовали к 12.30 отправить в разведку 6 разведпатрулей по 4 человека.

Этому не суждено было произойти. Американская артиллерия, сосредоточившаяся у подножия холма — высоты 314, — весь остаток дня щедро поливала нас осколочными снарядами. Ни о каком подходе сил подкрепления, разумеется, и говорить не приходилось. Можно было, конечно, попытаться подтянуть их к нам, но это было сопряжено с риском тяжелейших потерь. Даже к 18.00 мы не дождались ни подкрепления, ни подвоза боеприпасов, воды и провианта. Штаб заверил нас, что с наступлением темноты предпримет еще одну попытку доставить нам обещанное. Однако мы понимали, с какими сложностями это связано, поскольку американцы не могли не знать о наших трудностях с боеприпасами, и в связи с этим ожидали их массированной контратаки.

Мы оставались на захваченных позициях до самого вечера. Примерно в 22.00 союзники начали новый артобстрел, и мы были вынуждены продвинуться еще выше на холм, чтобы не оказаться разорванными на куски их снарядами. Из последних сил мы отрывали окопы уже на новых рубежах. Потом часа на два наступило затишье. Мы напряженно вслушивались в ночную тишину, позади мерцали догоравшие костры, воздух был пропитан чадом и пороховой гарью.

День четвертый. Воскресенье, 6 августа 1944 года. 4 часа 45 минут

На рассвете стали прибывать силы подкрепления. Вновь заговорила артиллерия союзников, однако на сей раз нас обстреливали только осколочными снарядами. Один такой, пролетев над нашими головами, ударился обо что-то и, раскрывшись, обдал нас дождем из индивидуальных пакетов и капсул с медикаментами. Дело в том, что эти презенты предназначались, разумеется, не нашим, а их солдатам по другую сторону холма, и залетели к нам явно по ошибке.

В воздухе загудели моторы самолетов, с востока на нас надвигались Р-47 и Р-51. Снизившись, они обстреляли нас реактивными снарядами.

Бом, Зайлер, Фидлер, Крендл, спрятавшись за гранитными валунами, выжидали. Американские самолеты, спикировав на наши позиции, выпускали по нам очередь из скорострельных пушек и пулеметов, потом снова круто взмывали вверх, чтобы развернуться для новой атаки. Весь занимаемый нами участок высоты 314 представлял собой сплошное море разрывов американских реактивных снарядов. Целый спуск представлял собой перепаханное гигантским плугом поле, которое теперь боронили с воздуха.

И наш штаб был в курсе происходящего! Почему он палец о палец не ударил для принятия положенных в таких случаях контрмер? Почему не были брошены в бой зенитные орудия? Авианалет показался нам вечностью, и мы вздохнули с облегчением, когда самолеты наконец улетели на восток.

В «Петриксе» требовательно прозвучал чей-то голос: в штабе хотели знать число убитых и раненых. После прибытия подкрепления нас было 460 человек. Но не успели мы подсчитать потери, как на нас вновь обрушился шквал металла. Новый артобстрел! Минут через 15-20, когда огонь противника утих, мы все же подсчитали, сколько нас уцелело. Оказалось, что атака с воздуха и артобстрел унесла жизни 312 человек из 460, имевшихся на момент прибытия подкрепления.

Кто-то из наших открыл огонь. Взглянув вверх на холм, я увидел метрах в 30 от нас отряд американцев, тащивших с собой станковые пулеметы и минометы.

— Кто из вас старший по рангу? — осведомился голос по рации.

Я вопросительно посмотрел на Крендла и наших бойцов.

— Вероятно, обершарфюрер, — ответил я. — Но не могу сказать, жив он или нет.

Последовала пауза, потом ответил какой-то штабист.

— Вот что, хочу, чтобы ты очень меня внимательно выслушал, сынок.

Как только я услышал слово «сынок», то мгновенно понял, что ничего доброго оно не предвещает. Я знал, в каких случаях наши господа офицеры переходят на подобный лексикон.

— Что там затевают американцы? Я посмотрел вверх на холм.

— Окапываются метрах в 30 от нас. У них станковые пулеметы и минометы.

— Сколько у тебя человек во взводе? — продолжал расспрашивать офицер.

— Четыре.

— Сколько ты уже в СС, радист?

— Пятый год.

— Где пришлось сражаться?

— В Нидерландах, Франции, на Восточном фронте и вот теперь здесь.

— Очень хорошо. Цвет на день — желтый. И ты сейчас сдашь рацию кому-нибудь из солдат своего взвода. Тебе от меня будет особое задание.

Мы с Крендлом переглянулись. Цвет на день означал, что предстояло надеть нарукавную повязку определенного цвета — красную, синюю или желтую. У нас они всегда были при себе, но вот надевать их нам приказывали нечасто. Повязка эта наделяла тебя командирскими полномочиями на определенном участке. Цвет повязок постоянно менялся, чтобы враг не догадался о роли того или иного цвета. На Восточном фронте часто сообщали о переодетых в нашу форму русских солдатах с нарукавными повязками, завлекавших ничего не подозревавших наших солдат в засаду.

Я хотел отдать рацию Крендлу, но тот наотрез отказался.

— Я пойду с тобой, — не терпящим возражений тоном заявил он.

Рацию забрал Зайлер. Мы с Крендлом, Бомом и Фидлером нацепили на рукав желтые повязки.

— Что мне предстоит? — осведомился я у штабиста.

— Соберешь все остающиеся подразделения. Потом поделишь людей на четыре взвода и поведешь их в атаку на позиции американцев.

У меня вертелся на языке вопрос: а что, если наша атака будет отбита, но я предпочел воздержаться — такой вопрос вполне можно было истолковать, как пораженчество.

— Есть.

Бом достал свисток и равнодушно отер прилипшую к нему грязь. Я кивнул, и он дал три коротких свистка. Тут же все подразделения выслали к нам по одному человеку. Те, заметив желтые нарукавные повязки, стали ждать моих дальнейших распоряжений.

Я обвел взором стоявших передо мной бойцов. Исхудавшие, в копоти лица, оборванное обмундирование.

— Нам приказано штурмом взять позиции американцев. Сейчас вы вернетесь в подразделения и поделите всех остающихся на 4 взвода по 37 человек в каждом. Командовать ими поручено нам: Бому, Фидлеру, Крендлу и мне.

— Каков твой план? — спросил Бом.

Не было у меня никакого плана. И не требовалось. Тут офицер спросил по рации:

— Вы на позиции?

— Так точно.

— Возьмете два взвода и будете атаковать по центру. Третий ударит американцам в левый фланг. Как только американцы сообразят, что к чему, они тут же откроют огонь по двум направлениям. Это ясно?

— Так точно.

— Немедленно атаковать. После прорыва доложить. Хотя мне этот замысел и казался чистейшей авантюрой,

я все-таки вызвался вести взвод. Крендл командовал взводом, следовавшим за моим. Фидлер готов был атаковать американцев с левого фланга, а Бом взял на себя проведение удара с правого фланга. Несколько минут занял инструктаж, и мы были готовы идти на штурм.

По свистку Бома мы с Крендлом повели 74 бойца в самоубийственную атаку позиций американцев. Противник был уверен, что мы разбиты, поэтому никак не ожидал нашей дерзкой атаки.

Американцы были рядом, мы даже слышали, как они перекликались друг с другом. Укрывшись за двумя гранитными выступами скалы, я стал изучать их, выбирая подходящую мишень. И так увлекся, что проглядел целившегося в меня янки. Очередь из автомата высекла искры из гранита, обдав меня осколками камня. Я перебежал на другую сторону, и тут же новая очередь. Я был заперт со всех сторон, правда оставались еще и гранаты. Я наугад швырнул одну через скалу. Едва она разорвалась, я выглянул из своего укрытия, и тут меня обстреляли в третий раз. Стало быть, граната не сработала.

— Нас обходят справа! — заорал кто-то из американцев.

Я молился, чтобы неприятель сменил направление огня.

— И слева тоже! — выкрикнул тот же голос.

Враг, раскусив наш замысел, расположился подковой — с какой стороны ни подступись, мы все равно оказывались подогнем.

Тут за моим гранитным выступом разорвалась брошенная американцами граната. В ушах моих заливистой трелью голосили колокола. Оглядевшись, я увидел, как наших бойцов рвут на части пули станкового пулемета противника. Часть солдат вернулись с левого фланга к центру, потом их примеру последовали и те, кто находился на правом. Американцы обстреливали нас из минометов, автоматов, пулеметов, забрасывали гранатами. Я даже не задумывался о том, каковы наши потери, наверняка они были ужасны, однако мы ни на сантиметр не смогли приблизиться к их позициям.

Тут я, не выдержав, крикнул, чтобы на правом фланге дали свисток — сигнал к отходу. Разумеется, я не имел полномочий на это, но мне было уже на все наплевать. Мы почти бегом спустились метров на 35—40 вниз и укрылись там за стволами деревьев и валунами. Пересчитавшись, мы убедились, что из 148 участвовавших в штурме в живых осталось 29.

Взяв у Зайлера рацию, я связался со штабом, сообщить о провале штурма и о наших потерях. После продолжительной паузы отозвался офицер:

— Уносите ноги оттуда, черт возьми!

Спустившись к подножию холма, мы явились в штаб. Там у оборудования связи с совершенно измученным видом стоял оберштурмфюрер. Я подошел к нему, представился, но не стал винить себя в том, что не выполнил поставленную задачу и отдал приказ отойти. Я ждал, что он примется разносить нас в пух и прах. Но оберштурмфюрер помалкивал, и у меня камень с души свалился.

Глава 28. В Фалезском котле

Все подразделения 2-го полка «Дас Райх» собирали для соединения с 9-й танковой дивизией СС «Гогенштауфен» и создания прохода из угрожающе сужавшегося Фалезского котла. Мой взвод был снят с мортенского участка, но штурм высоты 314 продолжался еще 6 дней. Нашим частям так и не удалось овладеть ею, невзирая на огромные потери, сравнимые разве что с жуткой резней.

К12 августа 2-й танковый полк СС прибыл в лесной массив в районе Аржентана, расположенного в 22 километрах южнее Фалеза. Там мы и соединились с частями 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен». Французская 2-я бронетанковая дивизия и американская 3-я армия также соединились на участках, где действовали канадцы и англичане. Четыре армии союзников замерли в растерянности, засыпав командование просьбами разрешить им пересекать предписанные границы между соединениями. Эта бюрократическая волокита дала нашему командованию достаточно времени понять, что союзники замышляют окружить Фалезский выступ и устроить в нем котел.

2-й полк «Дас Райх» и 9-я танковая дивизия СС «Гогенштауфен» получили приказ выдвинуться на участок и сформировать проход, через который из кольца окружения могли бы выбраться наши войска до начала наступления войск союзников.

16 августа мы атаковали дислоцированную в лесном массиве севернее Фалеза 2-ю канадскую пехотную дивизию. Хорошо продуманная диспозиция позволила нам нанести канадцам значительный урон. В замысел нашей операции не входило отбросить канадцев подальше или разгромить их, а существенно замедлить их продвижение с тем, чтобы как можно больше наших частей вырвались бы из котла.

Два дня спустя наша разведка доложила о том, что 1-я польская бронетанковая дивизия выдвинулась к высоте 262 у Мон-Ормеля восточнее участка канадцев. Задачей поляков было предотвратить наше контрнаступление с востока и воспрепятствовать нашим усилиям по обеспечению выхода из Фалезского котла. Высота 262 занимала господствующее положение, оттуда полностью контролировалось шоссе на Вимутье, единственная в тот период дорога, позволявшая выбраться из кольца окружения.

Приказ мы получили вечером 18 августа. 2-й полк «Дас Райх» наносил удар по 1-й польской бронетанковой дивизии у высоты 262, после чего, резко повернув назад, угодил в котел у Вимутье. Задачей 9-й танковой дивизии СС «Гогенштауфен» было оказание нам поддержки. Оказавшись в котле, мы обеспечивали огнем прикрытия отходившие вдоль дороги на Вимутье наши части.

Мы нанесли полякам удар в районе высоты 262 — сначала артподготовка, потом танковая атака. Они неплохо владели таким оружием, как американские «Шерманы М4», однако лесистая местность заставила их изменять направление, и нашим артиллеристам, минометчикам и танкистам не составило труда предугадать, куда они повернут. Наши «тигры» и «пантеры», методично расстреливая их машины, нанесли неприятелю ощутимый урон.

Штурм высоты 262 не имел ничего общего с предыдущим штурмом — резней под Мортеном. На нашей стороне было численное превосходство и солидная огневая поддержка. Вековые деревья служили отличным укрытием, и мы сумели вклиниться в польскую линию обороны, захватить множество минометов и станковых пулеметов уже в первые часы атаки.

Наши командиры сумели организовать упорядоченный отход для перегруппировки сил и пополнения запасов снарядов и патронов... Высота 262 была усеяна дымящимися «шерманами» и телами погибших поляков. Наши потери в ходе первой атаки были минимальными.

В тот же вечер мы начали второй штурм высоты 262, действовавшая поблизости канадская дивизия пришла на выручку полякам, обеспечив поддержку артогнем. Мы были вынуждены разделить силы 2-го полка «Дас Райх» и 9-й танковой дивизии СС для нанесения флангового удара с последующим уничтожением по позициям полевой артиллерии канадцев. Нам потребовалось менее часа для выхода к канадским позициям, но в этот момент польские пехотинцы при поддержке полевых орудий нанесли нам ощутимые потери. Поляки, окопавшись, заняли круговую оборону, подтянув тяжелые и средние пулеметы и минометы, а также танки «Шерман М4». Поляки оказали нам куда более ожесточенное сопротивление, чем мы ожидали, и к 20 часам наша атака захлебнулась.

До полуночи мы в третий раз атаковали позиции поляков, в результате чего из фаустпатронов в упор подбили всего лишь с полдесятка «шерманов». На этот раз сопротивление противника не было таким ожесточенным, и наши командиры предположили, что поляки отошли для соединения с частями канадской дивизии.

Мой взвод действовал в основном в тылу, обеспечивая радиокорректировку огня минометных и артиллерийских расчетов и действий танкистов. Наш взвод, не успев подняться на высоту 262, получил приказ на ночь окопаться.

Мы предпринимали попытки полностью овладеть высотой, но ощутимых результатов они не принесли. С рассветом всех нас снова вызвали на командный пункт штаба для отчета.

Высота 262 уподобилась кладбищу — людскому и подбитой техники. Все понимали, что силы поляков на исходе, и наши командиры планировали мощный удар с привлечением танков 2-го полка и 9-й дивизии СС с целью полного овладения высотой, включая выход на ее вершину.

Никто из нас так и не заснул, отчего-то все вдруг ощутили подъем сил и готовились выполнить поставленную задачу. Вышестоящее командование требовало от наших офицеров любыми средствами прорвать линию обороны поляков, разгромить канадцев с целью прорыва в Фалезский котел и обеспечения выхода из окружения наших войск по дороге на Вимутье.

К 11.30 утра план штурма был готов, все детали продуманы. Вскоре после полудня мы начали массированный обстрел высоты 262 из артиллерийских орудий — необходимо было нажать на поляков, чтобы они были поуступчивее. К высоте устремились наши вездеходы и танки, к 13 часам мы сумели одолеть две трети подъема на высоту. Неприятельские «шерманы 4M» отползали назад, а под огнем нашей артиллерии такой отход был сопряжен с немалым риском для врага. Примерно в 13.45 вершина высоты была полностью очищена от противника. Потеряв в ходе атаки высоты 262 около тысячи солдат, мы все же сумели подбить свыше 50 машин типа «шерман 4M», захватить большое количество вражеских минометов и станковых пулеметов.

После этого штабисты сосредоточили внимание на дислоцированной в лесном массиве канадской дивизии. 9-й дивизии СС «Гогенштауфен» было приказано атаковать союзников, а 2-й полк СС тем временем должен был повернуть на север и расположить силы по обе стороны дороги на Вимутье. Мы продолжали углубляться в кольцо окружения, а наши бойцы вермахта и люфтваффе отходили по лесной прогалине в нашем тылу. Союзники сосредоточили артогонь на дороге, что в значительной степени осложняло условия отхода наших сил. Снаряды, разрываясь, пригибали стволы деревьев к земле, словно тонкие веточки, выворачивали их с корнем. В небо черными гейзерами устремлялась земля. По мере нашего углубления в кольцо окружения союзники вынуждены были отводить полевые орудия дальше в тыл из-за опасений, что мы захватим их. Это обеспечивало желанную передышку, позволявшую быстро и без помех выйти из котла.

Утром 21 августа поступило распоряжение прекратить продвижение вперед. Мы сделали все возможное для обеспечения бесперебойного выхода наших частей из кольца окружения. 2-й полк СС менял направление на противоположное и теперь уже сам выбирался из котла. Мы, побывав в пасти у льва, теперь отходили, рискуя сами оказаться блокированными со всех сторон.

Дорогу на Вимутье усеивали тела наших погибших солдат и покореженная техника. Увертываясь, как могли, от снарядов союзников, мы пристроились в хвост отступавшим частям вермахта и люфтваффе. Передвигались мы в довольно быстром темпе, иногда наша разрозненная колонна останавливалась — шедшим впереди было непросто перебраться черёз груды тел погибших, а иногда требовалось убирать с дороги перегораживавшую проезд подбитую технику. Я с тревогой отметил, что наступали мы куда быстрее и организованнее, чем отступали. Люди гроздьями повисли на всем, что двигалось. Кое-кто, кому недоставало ловкости, сваливались и едва не оказывались под колесами. Кроме вражеской артиллерии, препятствующей нам во время отхода, доставалось и от ее авиации — самолетов Р-47 и Р-51, сбрасывавших на нас бомбы.

В деревне Сен-Ламберт я впервые услышал название «Todesgang» («дорога смерти») применительно к Вимутье. Отход из кольца окружения превратился в ожесточенную схватку, но благодаря самоотверженности 2-го полка СС стал возможен выход из котла 100 тысяч немецких солдат и офицеров. Но остальные 50 тысяч навеки остались лежать там.

В течение последующих двух месяцев наш полк и большая часть дивизий вермахта были оттеснены к границам Германии. В первых числах октября 1944 года нам предоставили несколько дней для отдыха и пополнения полка личным составом перед запланированным захватом бельгийского Антверпена.

Когда мы находились на отдыхе, командование выделило время для раздачи наград, чинов и всякого рода торжественных церемоний. Наш новый командир бригадефюрер Баум решил повысить меня до шарфюрера (унтерфельдфебеля вермахта). Я почти всю войну пробыл командиром взвода, но начальство соблаговолило признать это лишь 12 октября 1944 года, присвоив мне соответствующее должности звание. Фриц Крендл получил чин унтершарфюрера.

Мы понимали, что в самом скором времени нам предстоит вновь вернуться в Арденнский лес, но это противоестественным образом успокаивало и меня, и Фрица Крендла. Мы уже побыли там вместе с герром генералом, успокаивало и осознание того, что место это ассоциировалось с нашими первыми победами. Впрочем, теперь нам приходилось иметь дело с совершенно другим и, следует признать, достойным противником — американцами и канадцами. Да и англичане с французами, казалось, обрели второе дыхание, сражаясь бок о бок со своими заокеанскими союзниками. Теперь мы имели дело не с бельгийцами, палившими в нас из пушек чуть ли не прошлого столетия.

И вот однажды по странному стечению обстоятельств мы с Фрицем вспоминали за обедом о днях, проведенных под началом герра генерала, отдавая дань уважения его уму, проницательности, фантазируя о том, каково было бы оказаться в составе его африканского корпуса. И мы заметили, как наши явно встревоженные чем-то однополчане вдруг сгрудились у радиорепродуктора. Странно было видеть все это, и мы, оторвавшись от наших котелков, решили не отрываться от масс.

— Что стряслось? — осведомился Фриц. Унтершарфюрер СС поднял на нас полный скорби

взор.

— Генерал Роммель скончался от последствий ранения.

Вначале до меня не дошел смысл сказанного, но тут голос диктора убедил нас, что я не ослышался. Это было 15 октября 1944 года.

Я словно окаменел. Отойдя от репродуктора, я тупо уставился на стоявший неподалеку танк «тигр IV». Подойдя к нему, я уселся и, привалившись спиной к гусеницам, разрыдался. Этот танк так напомнил мне «Железного Коня» герра генерала, что я не мог сдержать слез.

У меня было чувство, что я осиротел. Я не жду от читателя осознания истоков и причин моей привязанности к этому человеку, но тогда пролил по Роммелю столько слез, сколько не пролил по своему родному отцу много лет спустя. Возможно, я впервые со смертью герра генерала смог осознать всю горечь потери близкого человека, возможно, это способно было затмить и, следовательно, облегчить боль от потери отца. Не думаю, что я питал к Роммелю куда более сильную привязанность, чем к отцу, нет, это не так. Но способность скорбеть об утрате — это был дар, оставленный мне герром генералом. Не утратить способности скорбеть о потере, пережив всё выпавшее на мою долю, и все же смириться с ее неизбежностью — это ведь действительно дар.

Многие вообще не понимали, как Роммель мог проявить интерес ко мне, представителю СС, к которым он, мягко говоря, не питал особых симпатий. Это верно, однако герр генерал прекрасно понимал, что действовавший на передовой среднестатистический боец СС был свободен от всякого рода политических мотивов. Как верно и то, что мы выбрасывали правую руку вверх в нацистском приветствии, что принимали присягу на верность Гитлеру, что такие понятия, как честь и верность, были для нас отнюдь не пустым звуком. Что касалось меня, я никогда не делал различий, кто ты такой — еврей ли, католик или же мусульманин. На это мне было наплевать. Да, я присягал на верность Гитлеру, я тянул руку в приветствии, да, я выкрикивал «Хайль Гитлер!», но я ни разу в жизни не видел Гитлера, я не общался с ним лично и не вникал в тонкости его политических маневров и идеологических предпочтений. Да и в СС я попал случайно, благодаря тому, что они остро нуждались в радистах. Они тогда меня и выдернули из штата военно-морского ведомства, избавив тем самым от службы на борту подводной лодки. А попасть служить в СС в те времена считалось везением.

Герр генерал понимал, что многим молодым людям пришлось надеть военную форму по необходимости. Он был солдатом и патриотом. Он верил в Германию и был предан ей, и не за страх, а за совесть выполнял свой долг солдата на первом этапе войны. В 1940-м герр генерал победоносно провел нас через Нидерланды и Францию, став в наших глазах олицетворением мудрого и дальновидного полководца. Не берусь судить о его мыслях и воззрениях в период пребывания в Северной Африке или во Франции 1944 года. Мне ничего не известно ни о его критических высказываниях в адрес Гитлера, ни о том, что они считались опасным заблуждением. Знаю только, что во многом старался подражать ему, хотя не сомневаюсь, что так и не сумел сколько-нибудь приблизиться к своему идеалу во всем, что касалось цельности личности, прямоты и авторитета. И мне было лестно, что мои сослуживцы и боевые товарищи знали, что нам с Крендлом довелось служить под его командованием во Франции и Нидерландах. И я с гордостью готов был показать каждому письма, присланные мне герром генералом. И мне было начхать на предостережения отца и его советы держаться подальше от герра генерала. Роммель был и оставался для меня тем, кем я жаждал однажды стать.

Было бы опрометчиво утверждать, что и герр генерал питал ко мне сходные чувства. Тем, кто знал Роммеля, было известно, что хорошие письма он писал не только мне, но и многим другим солдатам, служившим под его командованием. Таким он был человеком. Уверен, что он питал дружеское расположение отнюдь не только ко мне одному, тем не менее я весьма дорожил этим. Великий полководец предпринял шаги для того, чтобы я почувствовал свою значимость, и с искренним интересом выслушивал мои полудетские рассуждения. И вот теперь его больше нет. Сколько бы я готов был отдать за то, чтобы лучше узнать этого человека.

Глава 29. В Арденнах

Следует упомянуть, что союзники до сих отказываются признать факт того, насколько близки они были тогда от поражения в Европе. Они ведь так и не сумели овладеть глубоководными портами, что в значительной мере ограничивало их возможности проведения широкомасштабных наступательных операций. Они располагали всего одним из таких портов — французским Шербуром, однако большинство военных грузов для сил высадки доставлялось через развитую автотранспортную систему. Опасно истончившаяся линия фронта союзников изобиловала многочисленными изъянами. Личный состав, действовавший на их линии обороны, нередко комплектовался за счет многочисленных резервных батальонов, ни офицеры, ни солдаты которых мало-мальски серьезного боевого опыта не имели, а зачастую и вовсе никакого.

Командование британскими, французскими, американскими и канадскими силами высадки постоянно увязало в бюрократических спорах по поводу того, кто за какой участок отвечает и кто осуществляет на нем командование. Что касалось наших сил, считается, что в Нормандии мы хаотически отступали, однако наш отход в действительности представлял собой часть плана по заманиванию сил союзников в глубь Европейского континента, с тем чтобы вынудить их растянуть линии коммуникации.

Наш стратегический замысел состоял в том, чтобы быстро нейтрализовать опасность, исходившую от Западного фронта, с тем чтобы иметь возможность на протяжении длительного времени вести там оборонительные бои. Вторжение сил союзников в Нидерланды в сентябре, или операция «Огород», обернулось для ее инициаторов таким бедствием, что маятник стратегического перевеса сил качнулся в нашу сторону. Принимая во внимание сильно уменьшившуюся численность наших сил и единиц боевой техники, куда более логичным выглядел бы удар на западном направлении по сосредоточенным там относительно небольшим силам союзников, чем на восточном, откуда на нас наседали значительно превосходящие нас по боевой мощи Советы.

На западном направлении союзники явно переусердствовали, растягивая линию обороны, протянувшуюся от Франции до Нидерландов. С овладением Антверпеном возможности войскового снабжения союзных войск существенно облегчились, но все же были весьма далеки от идеальных вследствие погодных условий и наших многочисленных атак. Наше стратегическое планирование вертелось вокруг нескольких, в целом успешных наступательных операций на участках союзников, где были сосредоточены ничтожно малые их силы, что, собственно, и обусловило прорыв линии их обороны, а также овладение главными магистралями, по которым осуществлялся их войсковой подвоз. Успешные действия наших войск рассекли группировку сил союзников и в значительной степени замедлили их продвижение на Западном фронте.

Обсуждались два основных варианта. Первый основывался на ударе по двум сходящимся направлениям с целью окружения 9-й и 3-й американских армий. В случае успеха этой операции мы овладевали необходимыми для успешной обороны участками местности, где ранее уже доставляли союзникам немалую головную боль.

Второй вариант, который и был впоследствии осуществлен, получил кодовое наименование «Стража на Рейне». Само по себе название уже вводило в заблуждение противника в случае перехвата им наших радиосообщений.

«Стража на Рейне» включала в себя молниеносный маневр в Арденнах с намерением рассечь надвое силы союзников как раз на стыке участков, где действовали силы американцев и англичан, а уже после этого наступать на Антверпен.

Наша боевая задача заключалась в оказании поддержки 5-й танковой армии на участке вдоль направления главного удара. 6-я танковая армия СС наступала с севера, а 7-я наносила удар с южного направления. Нашей главной целью было овладение Брюсселем.

12 декабря 1944 года численность моего саперного взвода была восстановлена — теперь в нем было 8 бойцов, не считая меня: Фриц Крендл, Юрген Бом, Ганс Зайлер, Франц Фидлер, Конрад Хеллер, Гильберт Шпенглер, Роланд Видман и Эмиль Райе. Однажды нас усадили на грузовик «Опель Блиц» и доставили куда-то в глубь Арденнского леса для обустройства поста радиоперехвата сообщений противника непосредственно перед началом нашей наступательной операции.

Никому из нас не было известно, куда именно нас доставили, кроме того, что мы где-то в Арденнах на территории Бельгии. На месте назначения нас дожидался унтершарфюрер. После отбытия грузовика он осмотрел прилегающий участок леса. Говорил он с нами вполголоса.

— Проверьте, чтобы при ходьбе ничего не брякало. И вообще, старайтесь не орать и передвигаться без лишнего шума. А теперь за мной.

Мы двинулись за ним по снегу. Стоял туман. Пройдя несколько десятков метров, мы внезапно остановились. Унтершарфюрер, без слов показав на землянку, кивком головы велел следовать за ним. Миновав бревенчатую дверь, мы оказались в подземном помещении тоже с бревенчатыми стенами и потолком, обшитым досками от ящиков. Там находилось четверо солдат, с явным неодобрением взглянувших на нас, когда мы ввалились в землянку.

— Это — саперный взвод, — представил нас провожатый.

Какой-то шарфюрер, поднявшись, шагнул к дощатому столу. Он извлек из патронного ящика карту и, развернув ее передо мной, указал наше местонахождение. Потом показал точку — мол, вот здесь и развернете пост радиоперехвата, предупредив, что это всего в 250 метрах от передовой союзников. Перехваченные радиосообщения союзников я должен был передавать в штаб полка по 3-му каналу «Петрикса». Мысль о том, что всем этим предстоит заниматься всего в четверти километра от врага, явно не вдохновляла.

Нам дали время перекусить, выпить по кружке горячего бульона, после чего наш провожатый снова вытащил нас в туман и снег. Мы шли за ним мимо землянок, минометных позиций и пулеметных гнезд. Время от времени мы останавливались и, пригнувшись, осматривали деревья перед собой. Уже к вечеру унтершарфюрер показал на гребень холма среди деревьев и велел нам именно там обустраиваться, а когда будем готовы, сообщить в штаб. После этого он исчез в лесу. Я стоял, слыша, как на проталины мягко падают снежинки.

Все мы страшно боялись ненароком нашуметь, даже говорили, и то чуть ли не шепотом, а чаще изъяснялись на диком языке жестов. Взвод приступил к изнурительному труду — выкапывать в мерзлой земле окопы, я же, надев наушники, связался со штабом.

К полуночи два окопа были готовы, замаскированы ветками и опавшей листвой, откуда вполне можно было обозревать подходы. Прижавшись друг к другу, мы кое-как согревались, но это никак не защищало нас от пронизывающего, ледяного ветра. Мы по очереди прослушивали эфир, чтобы урвать хоть немного времени на сон, но в ту ночь в стане противника никаких особых событий не происходило.

Наутро меня растолкал Крендл. Очнувшись от сна, я увидел, как он безмолвно тычет пальцем, указывая на лес. В первую секунду я ничего не заметил, но, приглядевшись, я заметил мелькавшие метрах в 25 от нас среди деревьев силуэты. Несколько солдат союзников брели прямиком к нам. Наших прорытых в земле норок они не заметили, но я не сомневался, что наша маскировка явно бросится им в глаза, как и любому достаточно опытному бойцу. Тут же переключившись на 3-й канал «Петрикса», я шепотом произнес в микрофон:

— Американский патруль в секторе 2. Чей-то голос хладнокровно осведомился:

— Сколько человек и как они себя ведут?

— По моим подсчетам, их шестеро. Двигаются прямо на нас.

— В случае необходимости обороняйтесь. И докладывайте обо всем.

Мои товарищи находились в другом окопе, и я не мог связаться с ними. Если они только с перепугу начнут палить, мы окажемся в весьма сложном положении. Американцы тем временем подошли к нам метров на 20 и продолжали продвигаться дальше. Я решил, что, если они подойдут к нам на 10 метров, нам ничего не остается, как, встав во весь рост, открыть по ним огонь.

Вот они всего в 15 метрах от нас, и я молил Бога, чтобы мои бойцы сохраняли хладнокровие. Достаточно одного-единственного выстрела, и мы ввяжемся в бой, исход которого будет явно не в нашу пользу. И с другой стороны, если мы замешкаемся и вовремя не откроем огонь, янки забросают нас гранатами в наших окопах.

Неприятель был уже в 10 метрах от нас. Сердце мое готово было выскочить из груди. Мы неторопливо передернули затворы наших К-98. И хотя мы старались действовать как можно тише, металлический лязг затворов прозвучал у нас в ушах чуть ли не громом.

Сам не знаю почему, но я не спешил отдавать приказ открыть огонь. Может, оттого, что никто из нас не запаниковал, и я понимал, что американцы нас не заметили. И моя нерешительность позволила американцам подойти к нам чуть ли не вплотную — до них было не более 5 метров. Я слышал свое тяжелое дыхание.

Американцы внезапно остановились и, сгрудившись, углубились в изучение карты. Для нас открылась великолепная возможность разделаться с ними одним махом. Но нашим гостям было невдомек — они то взглянут на карту, то уставятся поверх нас на лес. Потом о чем-то заспорили, темпераментно жестикулируя, один солдат пару раз указал туда, откуда они явились. Насколько я мог понять из их перебранки, они поняли, что зашли за границы района патрулирования. Снова окинув взглядом лес, они повернулись и вскоре исчезли в лесу примерно в том же месте, откуда появились,

У нас вырвался вздох облегчения, мы с Бомом, пробравшись через наваленные сверху ветки и листву, подползли к другому окопу — необходимо было разработать план действий на тот случай, если подобное повторится. К тому же надо было поблагодарить личный состав взвода за проявленную выдержку. Но каково же было наше с Бомом удивление, когда мы застали Зайлера, Шпенглера, Хеллера, Видмана и Райса спящими! Они даже и не подозревали о визите к нам американского патруля. Слава богу, хоть никто из них не храпел.

Разбудив своих подчиненных, я отчитал их за сон на посту, но, с другой стороны, я прекрасно понимал: люди измучены. Впрочем, это никак не могло оправдать беспечности — мы должны были быть в любой момент готовы к всяким неожиданностям. Решено было оборудовать наши окопы системой сигнализации — протянули бечевку от одного до другого. В случае появления патруля противника дернуть веревку один раз означало — выжидать, два раза — открыть огонь.

Я доложил в штаб о том, что американцы подошли к нашим замаскированным окопам на 5 метров, а потом повернулись и ушли. Сообщил и о том, что они явно зашли за границы сектора патрулирования. Штабисты заверили нас в том, что, дескать, если американцы действительно зашли за границы сектора патрулирования, то в следующий раз непременно проследуют еще дальше, в особенности, принимая во внимание, что никакого сопротивления им не было оказано. Кроме того, мне велели постоянно информировать штаб обо всех передвижениях противника в нашем районе.

В ту ночь нам удалось перехватить несколько радиодонесений противника, содержащих сведения о снабжении провиантом и боеприпасами, о передвижениях подразделений и перемещении орудий полевой артиллерии. Я тут же передал сведения в штаб.

На следующее утро из леса вынырнул еще один патруль американцев. Как и предсказывали штабисты, они явно намеревались зайти дальше и тоже не заметили наших окопов. Когда до них оставалось метров 10, я не сомневался, что они вот-вот ступят на нашу хрупкую крышу из прикрытых листвой ветвей. Следует сказать, что американцы передвигались довольно быстро для патруля. И вот мы все вчетвером уселись в окопах и попытались руками подпереть слой маскировки. И американцы как ни в чем не бывало протопали поверх нас. Видимо, выпавший снег укрепил нашу «крышу», создав естественные неровности, совсем как на лесной земле. Глянув им вслед, мы увидели, как они исчезли среди деревьев. Не мешкая, я связался со штабом и проинформировал офицеров об еще одном патруле.

Оттуда бойцам второй линии обороны передали приказ встретить незваных гостей как полагается. Но бойцы второй линии не заметили их. Примерно полчаса спустя американцы проследовали назад, однако на этот раз оставили в стороне наши укрытия.

Примерно два часа спустя нами было перехвачено еще одно радиосообщение американцев. В нём содержался приказ передвинуть части 9-й пехотной дивизии вперед на 50 метров. Я доложил об этом в штаб, оттуда сообщили, что в течение часа к нам прибудет наш вооруженный патруль. Нам было запрещено вступать в контакт с ним во избежание всякого рода недоразумений — все вполне могло закончиться перестрелкой со своими.

Вскоре после полудня наш патруль прошел мимо наших укрытий и исчез в лесу впереди нас. Спустя час или чуть больше, мы увидели, как они возвращаются. Еще раз пройдя рядом с нами, они через лес направились к себе на позиции.

Ночью до нас из лесу донеслась стрельба из винтовок и автоматов. Когда я доложил об этом в штаб, мне сказали, что, мол, да, все верно, это наш патруль нарвался на американцев. Около половины пятого утра мы перехватили новое сообщение союзников, адресованное тем же самым частям 9-й пехотной дивизии, с требованием передвинуться еще на 50 метров. Я доложил обо всем нашему штабу, оттуда поступило распоряжение оставаться там, где были, хотя теперь мы располагались в каких-то полутора сотнях метров от врага.

Я предупредил бойцов взвода, чтобы они ходили справлять нужду по двое — слишком рискованно было отправляться в лес поодиночке, поскольку в любую минуту можно было нарваться на постоянно шнырявших там американцев. Вдвоем, как ни говори, все-таки безопаснее.

Утром 15 декабря мы с Бомом выползли из нашей землянки и на несколько метров углубились в лес. Сам акт этой прогулки явился для нас праздником уже хотя бы потому, что можно было размять затекшие от сидения в неподвижности ноги. Тем более что поднимать их при ходьбе приходилось достаточно высоко, чтобы на обратном пути во избежание демаскировки легче было заметать следы.

Я стоял спиной к Бому, и тут он спросил:

— А это что такое?

Поглядев направо, я увидел мелькнувшую среди деревьев метрах в пятнадцати от нас фигуру. Кто бы это ни был, нас заметили. Мы, словно сговорившись, бросились за неизвестным в погоню.

Стрелять было нельзя — опять же демаскировка! Добежав до небольшого подъема, мы настигли убегавшего, Бом сзади бросился на него, и они стали бороться. Лазутчик оказался американцем. Тут подоспел я и увидел, как Бом уже связывает пленника. Оба тяжело дышали, да и я, присев на корточки, приходил в себя после бега.

Бом подал мне снятую с американца винтовку, пистолет и несколько гранат. Потом, деликатно взяв его за руку, поднял на ноги и привалил спиной к дереву. Некоторое время мы решали, как нам с ним быть.

Подняв руки вверх, американец произнес по-немецки:

— Прошу вас, не стреляйте.

Мы молчали, и он еще несколько раз произнес эту фразу. Вообще-то я и не собирался его расстреливать. Гоняясь за ним, мы совершенно заплутали, но я понимал, что сейчас мы метров на 50 ближе к линии обороны союзников. Я велел Бому навести на пленного пистолет, но обязательно на предохранителе. Тот не возражал. А сам по-английски обратился к американцу.

— Заметай следы на снегу, — сказал я, показав на ветку сосны.

Тот непонимающе уставился на меня, и я повторил требование. Американец, еще раз недоверчиво поглядев на меня, отломил ветку и стал забрасывать снегом углубления, оставшиеся после рукопашной схватки там, где Бом поймал его.

Когда он закончил, мы связали ему руки за спиной куском шпагата и повели к своему укрытию. Когда мы подошли, остальные рот разинули, увидев перед собой живого американца.

— Ваше звание! — спросил у пленного я.

— Я всего лишь капрал, — ответил он, явно стараясь выглядеть в наших глазах малозначительнее. — Всего лишь капрал, — повторил он.

— Из какой вы части?

— 9-я армия США.

— Где в настоящее время находится ваша часть?

Тот не ответил. Я повторил вопрос, а он лишь беспомощно улыбнулся в ответ.

— Каково вооружение вашей дивизии? — решил я подойти с другого конца. — Какова примерная численность войск на этом участке?

Комично надув губы, он стал прикидывать, сколько же все-таки у них здесь войск. И вообще, как мне показалось, он явно строил из себя дурачка. А может, и на самом деле не знал. Во всяком случае, я терпеливо ждал. Не хотелось мне издеваться над этим солдатиком. Но и нас можно было понять — нам были необходимы сведения о силах противника.

— Не хотите отвечать мне, — вкрадчиво произнес я, — в таком случае, придется отвечать на вопросы офицеров СС у нас в тылу. Так что лучше уж мне все расскажите.

— Ладно, мне очень жаль, немец, но, наверное, придется переговорить с вашими офицерами.

Я присел в окоп и по рации связался со штабом, мол, так и так, поймали пленного. Ответивший мне офицер стал расспрашивать меня, есть ли возможность выпытать у него нужные сведения. Я ответил, что этот американец вроде бы и не против, но хочет говорить только с офицерами.

Возникла довольно долгая пауза, наконец отозвался наш офицер:

— Сейчас у нас нет возможности тащить его к нам в тыл и заниматься. Так что, нейтрализуйте его, но оружия не применять.

— Не понял?

— Приказ — соблюдать тишину. Приказываю вам устранить пленного, не прибегая к оружию, чтобы не выдать противнику ваши позиции.

Мы с Крендлом недоуменно переглянулись. Хеллер и Шпенглер, которые все слышали, стали примыкать штыки к винтовкам, потом Шпенглер подошел к американцу. Тот, мгновенно поняв, что сейчас произойдет, снова взмолился.

— Стоп! — выкрикнул я.

Шпенглер повиновался и вопросительно посмотрел на меня. А я стоял, не зная, как поступить. А Райе и Видман стали подзадоривать Шпенглера, дескать, чего ждешь, давай кончай с ним, да поскорее.

Дело в том, что моим товарищам война пока что была в новинку, и им не терпелось понюхать жареного. Мы с Крендлом успели насмотреться на ужасы и на трупы. Будь сейчас мой прежний взвод в полном сборе, ничего подобного не было бы.

— Штыком его приколоть никак нельзя — с кровью потом хлопот не оберешься.

Я и сам не понял, как додумался да такого. Просто мне до жути не хотелось приканчивать этого американца, а вариант с кровью мне пришел в голову совершенно спонтанно, исключительно ради того, чтобы протянуть время.

— Тогда удавить его, и делу конец, — предложил Райе.

— Верно, взять да удавить, — повторил Видман. Бедняга американец стоял и смотрел на нас, словно на

стаю волков, готовую его разорвать на части.

Хеллер направился к пленному, но тут громко зашептал Крендл.

— Кагер! Собирай взвод! Мы конвоируем пленного к нам! Они все же решили сами допросить его!

Я с явным недоверием посмотрел на Фрица. Потому не верил ни единому его слову. Мне показалось, что он тоже решил выгородить американца. Подойдя к краю окопа, я взял у него наушники. Не спеша надев их, я попросил штаб подтвердить последнее сообщение.

— Всем выдвинутым вперед саперным взводам немедленно вернуться в тыл и явиться в штаб.

Подтвердив прием, я объяснил бойцам, что, дескать, нужда в ликвидации пленного отпала, потому что нам приказано возвращаться.

Хеллер со Шпенглером, как я мог понять, были даже расстроены, что все так повернулось. И мы отправились в наш тыл. Фидлер с Крендлом конвоировали пленника, а мы с Бомом шествовали впереди. Прибыв в штаб, мы обо всем доложили, и начальство даже похвалило нас за сообразительность. Нам всем, включая пленного, велели выйти и дожидаться снаружи прибытия офицера абвера, которому предстояло допросить американца.

Сначала его охраняли Крендл и Фидлер, потом мы с Бомом сменили их. Американец явно нервничал, бросая на меня взгляды искоса. Я его понимал. Подобное мне пришлось испытать пару лет назад, когда нас с Крендлом отправили к русским на переговоры об обмене пленными.

— Ну и холод, черт возьми, — с улыбкой сказал я, желая хоть как-то приободрить парня.

— Да, холодно, — согласился он. — Черт знает, какой колотун, немец.

На том наша беседа и закончилась.

— Советую рассказать обо всем, о чем тебя спросят, — добавил я, многозначительно кивнув на штабную палатку.

По его взгляду я понял, что он угадал мои намерения успокоить его.

— Пойми, — продолжал давить на него я, — они с тобой не станут рассусоливать, как я. Потребуется, так клещами из тебя все вытянут.

Американец, облизав пересохшие от волнения губы, спросил:

— А что со мной будет?

— Расскажи им все, что тебе известно, тебя отправят в лагерь для военнопленных, там уже полно американцев и англичан. Там не так уж и плохо. Там хоть в тепле будешь, и поесть дадут. Но если будешь упорствовать, тут уж я ничего не гарантирую.

Наши офицеры, в особенности из абвера и гестапо, вели себя очень по-разному. По своему печальному фронтовому опыту я знал, что запираться на допросе этому американцу смысла не имело. Мы уже и без него собрали достаточно сведений о противнике в Арденнах, так что то немное, что было известно капралу, вряд ли что-то меняло.

Подъехал штабной вездеход, из него вышли двое офицеров. Один был из полиции СС, другой из абвера. Едва удостоив взглядом американца, они прошли в штабную палатку. Минуту спустя нам оттуда скомандовали ввести пленного. Американец, потупив взор на мгновение, снова посмотрел на меня и кивнул, видимо, выражая мне благодарность за мои советы. Я в ответ чуть виновато улыбнулся. Мы ввели его в палатку, сдали кому положено, и нам объявили, что, дескать, мы свободны.

— Что ты там ему говорил? — допытывался Бом по пути назад.

— Советовал ему не запираться, — ответил я. Вокруг наблюдалась обычная перед скорым началом атаки суматоха — готовили снаряжение, оружие, технику. Подойдя к палатке полевой кухни, я получил там буханку хлеба и, отломив от нее кусок, стал жевать, время от времени поглядывая на штабную палатку. Я примерно представлял себе исход допроса. Если американец попадет к представителю вермахта, его точно скоро упекут в лагерь. Если же к кому-нибудь из СС или абвера, из него выбьют нужные сведения.

Минут двадцать спустя американец в сопровождении двух офицеров вышел из палатки. Потом офицер СС направился в палатку связи вызывать транспорт. Американец выглядел спокойным, как человек, которого заверили, что с ним ничего не случится. Я почувствовал что-то вроде облегчения, увидев подкативший несколько минут спустя «Опель Блиц» вермахта. Передав пленного конвоирам вермахта, офицеры стали уходить. Я решил подойти к грузовику.

— Куда его отправляют? — спросил я водителя.

— Приказано доставить его в Бонн, в штаб люфтваффе.

Значит, все-таки туда. Меня это успокоило. Обойдя грузовик, я успел увидеть американца, перед тем как солдат вермахта захлопнул и запер дверцу позади.

— Вы там с ним повежливее, — негромко произнес я.

— С какой стати? — равнодушно спросил солдат вермахта.

— А с такой, что я вас об этом прошу, — рявкнул я. Солдат вермахта выпучил глаза на мои руны, будто думая, что я его разыгрываю.

— Ваша фамилия, ефрейтор? — не отставал я. Солдат, испустив тяжкий вздох, назвал мне фамилию.

Видимо, руны на каске убедили его, что я шутить не собираюсь. Ефрейтор заверил меня, что ни единый волос с головы этого янки не упадет, и он будет передан в шталаг. Грузовик уехал, а мне с остальными связистами пришлось срочно сворачивать аппаратуру перед тем, как сняться с места.

К вечеру мы убрались дальше в тыл, по пути нам попались артиллерийские орудия на тягачах. Их перебрасывали к передовой. В составе подразделения мотопехотинцев 2-го полка СС нам предстояло обеспечивать постоянную радиосвязь. Какая-то добрая душа позволила нам залезть на ночь в передвижные радиостанции — мол, вы были в разведпатруле, провели несколько ночей на холоде, вдали от тыла, так что перед наступлением необходимо как следует выспаться в тепле.

Глава 30. Наступление в Арденнах

Мы соединились со 2-м танковым полком СС на западном берегу реки Ур. Нашей первой задачей был прорыв через линию обороны американцев в районе От-Венн и захват города Уффализ с целью овладения жизненно важными перекрестками путей сообщения.

Упомянутый регион От-Венн, вероятно, самый неблагоприятный в географическом отношении в Арденнах. Он представляет собой заболоченную долину, изрезанную бесчисленными речками, со множеством озер. И продвижение тяжелой техники здесь затруднено, в особенности если речь идет о соблюдении графика следования. Поэтому в качестве сил поддержки приходилось рассчитывать в основном на пехоту, продвигавшуюся по редким в этой местности дорогам с гравийным покрытием. На грунтовые же дороги надеяться не приходилось — они бы не выдержали прохода большого числа единиц гусеничной техники.

Ранним утром 16 декабря 1944 года наша артиллерия — полевые орудия, 10,2-см и 8,8-см орудия, минометы, установки реактивных снарядов и шестиствольные минометы — открыла огонь по противнику. Артподготовка заняла около часа, а по завершении ее мы с Крендлом убедились, что все, кто мог находиться в лесном массиве, не имели ни малейших шансов уцелеть. Примерно 20 минут спустя наши артиллеристы вновь около часа обстреливали позиции союзников. Когда орудия утихли, мы, взглянув на небо, услышали странный не то гул, не то рев — у нас над головой неслись «Ме-262» — те самые, ставшие объектом многочисленных слухов истребители со свастикой на хвостовом оперении и крестами на крыльях! Мы стали свидетелями первой воздушной операции с применением реактивных самолетов, по маневренности и скорости не имевших себе равных. Фюрер и верховное командование, наконец, сдержали слово! И вот мы, вдохновленные увиденным и услышанным, воспряли духом. Все-таки не все еще потеряно, может, мы и впрямь выиграем эту войну!

Многие предшествующие месяцы меня не покидало чувство обреченности — ежедневно приходилось осознавать всю тщетность наших усилий. И вот теперь, увидев эти быстрокрылые «Ме-262», я почувствовал, как ко мне возвращается прежний оптимизм. Я ощущал, что Германия вновь возрождается, заявляет о своей мощи. Сколько нам всего пришлось слышать о чудо-оружии, с каким нетерпением мы ждали его. И в тот день, 16 декабря 1944 года, мы воочию убедились, что располагаем средствами, способными коренным образом переломить ход и исход войны. Я тогда даже устыдился, что утратил веру в фюрера и верховное командование, и что теперь мне предстоит нелегкая задача — вновь обрести ее.

Наш взвод был придан штурмовой группе (Kampfgruppe), действовавшей по границам возвышенного участка и осуществлявшей контроль над обстановкой в регионе От-Венн. Часть сил пехоты была направлена в долину, где атаковала американцев, а мы пробивались на юго-восток, где нам предстояло создать наблюдательный пункт для корректировки огня нашей артиллерии. Еще до полудня мы вышли на вершину большого холма, откуда открывались великолепные возможности обзора долины, и наши наблюдатели приступили к изучению обстановки и определению целей.

Большинство наблюдателей успели побывать на Восточном фронте и имели опыт идентификации целей в условиях заснеженной местности. Серые полосы вдали внизу ничего мне не говорили, однако наблюдатели определили, что это отпечатавшиеся на снегу следы ног — по теням внутри. И, проследив, куда они тянутся, наблюдатели вмиг определили места, где укрывался противник: кустарник, выемки, вообще всякого рода углубления в рельефе местности. Я распорядился обстрелять их из наших 10,2-см и 8,8-см орудий. И сразу убедился, что наблюдатели не ошиблись — тут и там уцелевший враг спешно покидал укрытия. Не будь с нами опытных наблюдателей, я бы в жизни не догадался, куда направить артогонь.

Сразу же после полудня 16 декабря американцы засекли наш пост наблюдения. Перед этим повалил снег, видимость исчезла, помешав нам вести наблюдение, а союзникам — обстрелять нас. К 15 часам нам приказали покинуть наш пост, спуститься в долину для соединения с остальными штурмовыми группами. И вот мы, около 120 человек, собрав снаряжение и оружие, стали спускаться с холма.

Было очень холодно, а из-за метели видимость сократилась до 15 метров. Бойцы штурмовой группы «G», выскочив из лесного массива, бросились на нас с криками «Drop your weapons!»[30]. Только потом они поняли, что мы — свои. Слава богу, хоть стрельбу не открыли. Оказывается, мы ненароком забрели на их позиции. Вполне могли ухлопать нас ни за что ни про что.

К 17.30 мы без происшествий вышли к довольно широкой реке. От командиров поступило указание преодолеть вброд водную преграду, держа ранцы и оружие над головой. Чтобы потом, по крайней мере, было во что переодеться на другом берегу. Но я, к счастью, услышал рокот двигателей полугусеничных вездеходов. Дождавшись их, мы гроздьями, кто как мог, повисли на них, что избавило нас от необходимости в декабрьский холод голышом лезть в ледяную купель. Конечно, кое-кто из наших командиров мог посчитать это самоуправством, но у меня был один козырь — мол, а что бы стало с моей рацией, свались она случайно в воду? Честно говоря, мне было с высокой башни наплевать, упадет она в воду или нет. Главное для меня было не соваться в ледяную воду, тем более что представилась возможность форсировать речку на борту вездеходов.

Оказавшись на другом берегу, мы поняли, что это остров и что нам предстоит форсировать еще один поток. На сей раз перейти его по бревенчатому мостику. Союзники располагали здесь кое-какой обороной, однако наша внезапная атака застигла их врасплох. К 18 часам мост был в наших руках, а в 18.20 мы уже спокойно переходили через него.

Примерно к 8 часам вечера мы подошли к участку, который утром подвергся обстрелу нашей артиллерией, и увидели его результаты. Огромные воронки, вывернутые с корнем и поваленные деревья, обугленные пни на месте срезанных снарядами стволов. Американцы удерживали позиции впереди, но нам было приказано окапываться и дожидаться подхода танков.

На самом деле нам не пришлось окапываться в привычном смысле этого слова — приходилось соблюдать тишину, да и отрывать окопы в промерзшей земле — затея изначально бессмысленная. Так что мы ограничились тем, что, сделав в снегу углубление, улеглись в него. Я лег, выставив ствол моей винтовки К-98 в сторону вражеских позиций. Тем временем снегопад усилился, и я, застыв в неподвижности, чувствовал, как медленно замерзаю. Когда замерзаешь, первое, что чувствуешь, — покой и блаженство, полнейшее нежелание даже шевельнуться, на смену которому приходит сонливость. Но ты отлично понимаешь, что заснуть сейчас — и все. И я до полуночи боролся с острейшим желанием спать, пока меня не вызвали на штабной командно-наблюдательный пост, расположенный метрах в 60 в нашем тылу.

Всех радистов предупредили, что после 2.00 будет передан сигнал. Сигнал для меня — два низких гудка. Они означали, что наша штурмовая группа должна будет провести разведку боем. Если мы натолкнемся на оборону американцев, я тут же должен буду вызвать по рации штурмовые группы «С» и «G» для поддержки.

Я вернулся в свой вырытый в снегу окоп. В нескольких метрах от меня справа расположился Крендл, а слева — Зайлер. И тот, и другой вопросительно смотрели на меня. Я показал на часы, потом поднял два пальца вверх. Описав в воздухе круг, я изобразил всю нашу штурмовую группу, а потом ткнул пальцем вперед.

После 2.00 мне передали первый сигнал — один гудок. В темноте из-за снега я не мог видеть, как отправилась первая штурмовая группа. Примерно 5 минут спустя прозвучали уже два гудка, и с места снялась вторая штурмовая группа. Прошло еще 5 минут, и тут я принял сигнал, предназначенный мне. Крендл и Зайлер передали по команде приказ подготовиться, и вскоре мы, пригнувшись, стали пробираться по снегу.

Мы прошли метров двадцать, и тут в небо взмыла осветительная ракета. Мы невольно вздрогнули, завидев в отдалении такой же, как и наш, дозор союзников. До них было около 35 метров. И мы, и они, открыв огонь, тут же бросились в снег. Я по «Петриксу» сообщил примерные координаты, и с тыла наши минометы выпустили несколько зарядов. По-видимому, поступили также и американцы, потому что и на нас вскоре обрушились мины.

Я обратился по радио в штаб с просьбой прекратить огонь. Когда наши минометы умолкли, я свистком скомандовал атаковать позиции американцев. Враг, вероятно, оказался застигнут врасплох — янки явно не ожидали от нас такой прыти и, скорее ради проформы, пальнув по нас несколько раз, спешно отошли. Миновав метров 35, мы захватили два американских средних пулемета. Американцы не дремали — они успели скорректировать минометный огонь, и только тогда мы сообразили, отчего это они так быстро бросились наутек. Они задумали подставить нас под свои мины. Я снова воспользовался свистком, мы соединились с другой штурмовой группой и атаковали позиции врага.

То, что мы сумели оперативно овладеть пространством, вынудило американцев прекратить минометный обстрел, в противном случае их бы солдаты попали под него. «Петрике» затрещал, чей-то начальственный голос проинформировал нас, что, дескать, нам на выручку спешат наши танки. Мы находились в 20 метрах от позиции противника, и численное превосходство позволило нам нейтрализовать их ответный огонь. Не прошло и нескольких минут, как из темноты вынырнули танки типа «IV» и «королевские тигры». Я стал корректировать их огонь, нацелив на эффективное подавление огневых точек противника.

Часть нашей штурмовой группы и часть другой сумели существенно ослабить оборону противника с севера и с юга. К 3.45 утра бой завершился, и мы взяли в плен около 115 американцев. У нас было четверо раненых и ни одного убитого.

Тут подоспели наши грузовики и полугусеничные вездеходы, и нам было приказано сесть в них. В переполохе мы даже не услышали слова офицера о том, что, мол, теперь путь на Уффализ практически свободен. 2-й танковый полк СС находился в пути всю ночь. Приткнувшись к брезенту кузова нашего «Опель Блица», я незаметно провалился в сон.

Около 8.30 утра грузовики и тягачи остановились, и нам приказали выходить. Мы собрались вокруг наших полевых командиров для постановки задачи по овладению Уффализом. Город удерживался американцами, но наши офицеры считали, что вначале необходимо провести интенсивную артподготовку, а уже потом пустить пехоту и мотопехоту, которая подавит оставшиеся очаги сопротивления неприятеля.

Полчаса спустя наша артиллерия стала обстреливать бельгийский городок. Лесистые и заболоченные окрестности Уффализа не позволяли нашим танкам и грузовикам пройти. Нам было приказано атаковать каждую из трех ведущих в город главных дорог, чтобы проторить путь для нашей техники. Нескольким штурмовым группам предстояло очистить от врага дорогу на рю Сен-Ан, другой — наступать вдоль дороги до рю Виль Бас, мой взвод был придан к подразделениям, наносившим удар вдоль авеню де Ла Гар. Все перечисленные дороги протянулись с юга и пересекались с дорогой рю Дю Пон. Выход к рю Дю Пон и овладение ею открывало нам путь на Уффализ.

Три штурмовые группы, в общей сложности 360 человек, решено было поделить на две группировки по 180 человек каждая. Мы заняли позиции по обеим сторонам дороги авеню де Ла Гар, ожидая появление врага с севера. В нашем распоряжении был один полугусеничный вездеход и несколько бронеавтомобилей. Нам приказали любой ценой сохранить их. Мы сосредоточились на западной стороне дороги, до рю Дю Пон нас отделяли 160 метров. По обеим сторонам авеню де Ла Гар тянулись деревья и заснеженные канавы — укрытие не из лучших. Чуть вдалеке, если смотреть на север, у перекрестка двух дорог были различимы дома и другие постройки. Наши бронетранспортеры двинулись вперед, позади них следовал полугусеничный вездеход. Со стороны рю Сен-Ан и рю Виль Бас, то есть оттуда, где действовали наши штурмовые группы, доносилась стрельба. Судя по ее интенсивности, там завязался ожесточенный бой. Мы успели пройти метров 20-25, как распахнутые окна домов ощерились стволами автоматов и базук. Один из снарядов, выпущенных из базуки, поджег наш бронеавтомобиль. Мы вынуждены были залечь в придорожных канавах. По проезжей части хлестали автоматные и пулеметные очереди.

Я вызвал по рации штаб.

— Необходимо дать пару залпов по перекрестку рю Дю Пон и авеню деЛа Гар. Мы под интенсивным обстрелом засевшего в домах противника.

— Принято! — тут же последовал лаконичный ответ.

Но обещанного артогня мы так и не дождались. Еще один снаряд базуки поджег последний из наших остававшихся бронеавтомобилей и вынудил вездеход отползти назад. Я снова стал вызывать штаб и повторил координаты.

— Держитесь, — прозвучал ответ. — Переданные вами координаты приняты.

Кто-то отдал приказ наступать. Мы стали осторожно пробираться по придорожным канавам. Пройдя метров 15, следовавшие в голове бойцы подорвались на мине, сработали и заряды, укрепленные американцами на деревьях вдоль дороги. Не скажу, сколько тогда наших погибло, но проезжая часть была залита кровью.

Я снова стал нажимать на клавишу вызова рации.

— Нам позарез нужна поддержка артогнем. Здания на перекрестке рю Дю Пон и авеню де Ла Гар, — упрямо повторил я. — Мы нарвались на вражеские мины. Американцы нас в упор расстреливают!

— Поддержки артогнем не будет. Нельзя разрушать здания — они понадобятся нам для обороны, когда город будет в наших руках.

Черт бы вас побрал! Наши штурмовые группы ждали артиллерийской поддержки, а мне, видите ли, решили разяснить, почему мы ее не получим. Как только стало известно, что артиллерии ждать нечего, мы стали продвигаться вперед по канавам под прикрытием нашего вездехода.

Когда до перекрестка оставалось примерно 100 метров, на стволах деревьев вновь стали срабатывать расставленные союзниками заряды. Дорога была усыпана обломанными ветками, щепками, касками, оружием, залита кровью, кое-где мы с ужасом замечали оторванные конечности. И нам оставалось только идти вперед, моля Бога о том, чтобы не стать жертвой очередного коварного взрыва. На наш вездеход обрушивался огненный шквал, однако водитель каким-то образом уворачивался от снарядов базуки. До рю Дю Пон оставалось не больше 70 метров, когда сработала очередная серия зарядов. По цепи передали, что у нас около 100 человек убитых, и, таким образом, численность отряда сократилась на целую треть. Вездеход получил прямое попадание и был выведен из строя. Обо всем этом я передал в штаб.

Но нашим офицерам почему-то не хотелось принимать всерьез ни число погибших, ни то, что враг вывел из строя наш вездеход. Штаб просто-напросто приказал нам наступать, погнал нас на убой. Мы сумели одолеть метров 10, но тут пулеметный огонь американцев непреодолимой стеной встал перед нами, в течение получаса не давая нам и головы поднять.

Из штаба сообщили, что трем штурмовым группам удалось пробиться с дороги рю Сен-Ан к рю Дю Пон, и теперь они пробивались к Уффализу. Нам предстояло прорваться через лесной массив на запад, а потом, повернув на север, соединиться с ними. Приказ был передан по цепи, и вскоре по свистку мы бросились перебегать дорогу и укрываться среди деревьев.

Еще издали мы услышали автоматный огонь наших штурмовых групп. Связавшись с ними по рации, я договорился о том, чтобы они ждали нас в лесу южнее дороги рю Дю Пон.

Другие наши подразделения удерживали проход по дороге рю Сен-Ан, обеспечивая проезд наших танков к подступам на рю Дю Пон. Как только наши танки показались на дороге, американцы, оставив позиции, стали поспешно уходить. Мы с боем пробивались на запад и без особого труда очистили от неприятеля перекресток рю Дю Понавеню де Ла Гар, до этого доставлявший нам немалую головную боль. Это, как и предполагалось, серьезно осложнило положение американцев, в результате сопротивление противника дрогнуло. Мы вошли в Уффализ, где разыгрались ожесточенные бои за каждую улицу. С прибытием в город наших основных танковых сил американцы стали сдаваться в плен или отходить. На нашей стороне было многократное численное преимущество, к тому же у врага были на исходе боеприпасы. С потерей стратегически важных точек обороны — зданий у входа в город — враг полностью лишился всех преимуществ.

Мы вместе с бойцами штурмовой группы дошли до перекрестка, где наши товарищи из 2-го танкового полка СС охраняли с десяток попавших в плен американцев. Все они стояли с поднятыми вверх руками, но один из пленных упорно не хотел вынимать руку из кармана. Американца обыскали, оружия при нем не нашли, а на руку его, как выяснилось, была наспех наложена временная шина из подручных материалов. Ему разрешили держать ее на перевязи.

Унтершарфюрер попросил меня еще раз уточнить время прибытия транспорта за пленными. Я сделал соответствующий запрос, мне было сказано, что предварительно необходимо убрать с дорог подбитую технику, а также проверить их на наличие мин. Одним словом, требовалось обождать. Коротая время, мы угощали американских пленных сигаретами и шоколадом.

Американцы не скрывали удивления таким обращением с ними. Ничего удивительного — про нас ведь им наплели небылиц.их пропагандисты. Сначала они вели себя крайне настороженно, но скоро, видя, что их никто не собирается ни расстреливать, ни издеваться над ними, успокоились.

Примерно спустя полчаса прибыл транспорт, нам было приказано усадить в кузов пленных, а потом собраться на главной площади города для получения дальнейших указаний. Зайлер и Хеллер с еще несколькими солдатами должны были сопровождать пленных в тыл. Грузовик стал отъезжать.

Мы стояли с Крендлом и спокойно беседовали, как вдруг позади нас прогремел взрыв. Повернувшись, я увидел ужасную картину — взорвался грузовик с пленными и нашими конвоирами. Сидевших в кузове разорвало буквально на куски. Зайлер и Хеллер, а также все те наши солдаты, которым приказали сопровождать пленных в тыл, погибли на месте. Не выжили и двое американцев, остальные пленные получили тяжелые ранения. Штаб тут же запросил по рации, что произошло. Как я представлял себе, водитель грузовика по недосмотру наехал на американскую мину. И на самом деле, разве углядишь мину среди усеявших дорогу обломков? Саперы, вооружившись миноискателем, тут же принялись прощупывать проезжую часть.

Но они ничего подозрительного не обнаружили. Как и не обнаружили воронки от взрыва. Выходит, взрыв произошел не от мины. А от чего? По крупицам стали восстанавливать картину происходящего незадолго до посадки раненых в грузовик. Опросили выживших. Один из пленных американцев показал, что, мол, в кузове тот самый американец с шиной на руке внезапно выдернул из перебинтованной руки кольцо. Оказывается, под шиной скрывалось зарядное устройство, скорее всего, обычная осколочная граната. Видимо, этот пленный американец, решив совершить героический поступок, пожертвовал собой, а заодно и своими товарищами, не говоря уже о наших. Маньяк, да и только. Что бы ему грозило? Спокойно переждал бы войну в нашем шталаге люфтваффе.

Согласно полученным данным, американцы отступали на запад к городу Боннерю. Офицеры штаба полагали, что противник испытывает острую нехватку боеприпасов и провианта, посему не способен оказать серьезного сопротивления. В связи с этим было запланировано нанести по Боннерю удар и выбить оттуда американцев. Мы быстро собрали наши силы и разделили их на две группы. Намечалось, что мы подойдем к Боннерю с востока, а оставшиеся силы полка ударят противнику во фланг с севера со стороны Фонтенейя и, совершив обходной маневр, подойдут к Боннерю с запада.

Американцы, разгадав наши намерения окружить их и отсечь от основных сил, предпочли срочно отойти. Две штурмовые группы начали операцию по преследованию противника в глубь района Фуа-Бастонь. Несмотря ни на что, наш удар по двум сходящимся направлениям все же удался, и на участке у Эйфеля были окружены 422-й и 423-й американские полки.

Сражение на участке Шнее-Эйфель

Командующий нашими объединенными силами генерал Хассо фон Мантейфель начал стягивать удавку на шее окруженных 452-го и 423-го американских полков. Этот генерал был учеником и другом герра генерала Роммеля и нередко использовал те же тактические приемы, что и в 1940 году во время бельгийско-нидерландской кампании.

Для наступления наших танковых и механизированных частей генерал фон Мантейфель использовал оборонительные участки, располагавшиеся вокруг американских полков на востоке, западе и у южных границ районов сосредоточения противника, а также равнинный участок местности на севере. Таким образом, куда бы ни отступили американцы, с трех сторон их поджидали кровопролитные сражения в условиях всхолмленной местности. Генерал фон Мантейфель использовал нашу артиллерию для создания смертоносной преграды между силами американцев и нашими войсками на востоке, юге и западе. Генерал днем и ночью обрушивал на врага град снарядов, а его танки отрезали один за другим важные коммуникационные узлы противника от основных группировок, лишая его возможностей отхода.

Генерал весьма разумно относился к боевому применению имевшихся в его распоряжении сил, используя штурмовые группы лишь для устранения ключевых препятствий, таких как пулеметные гнезда или минометные позиции. После того как наша пехота окружила сектор с севера, генерал несколько раз предложил американцам сдаться. Противник вначале отказывался, но после умелого использования Мантейфелем артиллерии и сужения границ котла с помощью танков и пехоты союзники стали куда сговорчивее. В результате войскам Хассо фон Мантейфеля на участке Шнее-Эйфель сдалось свыше 9000 человек личного состава 422-го и 423-го американских полков. Но куда более ценным стал захват огромного количества боеприпасов, горючего, провианта.

После этой убедительной победы Мантейфелю было приказано следовать к Маасу. Нам приходилось пробиваться, преодолевая ожесточенное сопротивление окруженного противника, наше наступление замедлял крайне нерегулярный, сопряженный с рядом трудностей войсковой подвоз. И когда Маас лежал уже в пределах видимости, нашему полку приказали войти на участок Фуа для захвата города Бастонь.

Глава 31. Бастонь

Захват районов Бастони и Лоншана играл для нас важнейшую роль. Наше наступление в Арденнах изначально базировалось на использовании танков, что вызывало необходимость установления контроля над пересекавшими леса дорогами. В окрестностях Бастони и Лоншана имелось семь главных магистралей, и союзники делали все, чтобы воспрепятствовать нашему захвату их.

Первой в район сосредоточения прибыл 12-й танковый полк СС. Прибыв в Лоншан, мы тут же были переданы в состав 19-го мотопехотного полка СС 9-й дивизии СС «Гогенштауфен». Прямо в лесу мы установили минометы, артиллерию и шестиствольные минометы. Прямо перед нами раскинулось поле, отделенное от нас несколькими рядами деревянных столбов. В нескольких километрах на другой стороне этого заснеженного поля располагался занимаемый союзниками городок Бастонь.

Американцы обустроили укрепленную линию обороны в нескольких километрах от самого города. Их линия обороны, состоявшая из траншей, ходов сообщения и пулеметных гнезд, полностью охватывала город. Вскоре после нашего прибытия мы подвергли их линию обороны интенсивному артиллерийскому обстрелу, прибавив огня минометов, обычных и шестиствольных. И подобный метод практиковался в течение нескольких дней, давая нам возможность отсиживаться в тепле и до одурения резаться в карты. За несколько дней части наших восьми дивизий выдвинулись для последующего окружения Бастони.

Каждая часть должна была действовать в соответствии с графиком проведения операции по взламыванию обороны противника, однако наши командиры предпочитали атаковать только на одном участке. 20 декабря нам было приказано подготовиться к штурму Бастони.

После интенсивной артподготовки мы совместно с пехотным батальоном и при поддержке 25 танков двинулись на противника. С ходу сокрушив первую линию обороны союзников, мы натолкнулись на сопротивление врага — американцы, выскочив из окопов и траншей, открыли по нам беспорядочную стрельбу из пистолетов-пулеметов. Мы с Крендлом шлепнулись в снег. Мимо нас по полю двигались танки, а американские солдаты, стоя, палили в них из базук. Мы стали забрасывать гранатами укрывавшегося в траншеях противника, но иногда американцы швыряли наши не успевшие разорваться гранаты в нас.

Многочисленные окопы и хорошо разветвленная сеть траншей и ходов сообщения в значительной степени затрудняли атаку. Все оказалось куда сложнее, чем рассчитывали наши офицеры. Наши танки, переваливаясь через траншеи врага, оказывались беспомощными перед огнем американских базук, которые противник вел из мертвых точек. Расстреливая в упор наши танки, американцы тем самым лишали наших пехотинцев мощных средств поддержки. Американцы, вызвав огонь своей артиллерии на себя, тут же скрылись в траншеях и окопах, мы же оказались один на один перед вражескими снарядами. Вновь заговорили пулеметы американцев, заставив нас отходить.

Отступая, я заметил, как танк «тигр IV», вырвавшись вперед, вдруг попятился задом, давя напропалую пытавшихся укрыться в бункере американских солдат.

Перебежав поле, мы в изнеможении упали на колени рядом с командным пунктом штаба полка. Офицеры требовали от нас отчета — мол, приказа на отход не было. В ходе штурма мы потеряли 14 танков и 120 человек личного состава. Зарядил снег, и наши офицеры потребовали вновь штурмовать позиции противника. Дескать, первые линии обороны подавлены, поэтому нечего медлить со вторым ударом, куй железо, пока горячо и так далее. Метеоусловия также играли нам на руку, поскольку снегопад лишал союзников поддержки с воздуха.

— Не пойду я туда опять, — заявил Крендл.

Разве кто-нибудь мог поставить ему в упрек такое решение? И мне не хотелось возвращаться туда, но ведь на штурм и окружение Бастони были брошены бойцы и других наших частей. На нашей стороне было численное превосходство, к тому же у американцев создалось критическое положение с боеприпасами. Я не сомневался, что нам предстоит ожесточенная схватка, но был твердо уверен, что мы все же сумеем захватить Бастонь.

Прихватив как можно больше боеприпасов и гранат, мы дожидались подхода наших танков. Нашей второй атаке вновь предшествовал интенсивный артобстрел позиций противника. Но как только мы оказались на поле, вынуждены были залечь в снегу и лихорадочно следить, где мелькают вспышки выстрелов врага. И мы, встав на четвереньки, кое-как продвигались: одолеем пару метров вперед, потом снова шлепаемся в снег. Стараясь держаться как можно дальше от танков, мы, видя, что машина направляется к нам, на свой страх и риск вскакивали и отбегали прочь. Дело в том, что танки представляли собой прекрасную мишень для американских базук и артиллерийских орудий, так что лучше было не подбираться к ним вплотную.

Крендл, Бом, Шпенглер и я медленно продвигались вперед. На участке прямо перед нами укрепленных позиций врага не было, и мы сумели выползти из зоны его огня. Добравшись до ложбины, мы решили недолго отсидеться в ней. Бом с Крендлом стали в бинокль изучать местность. О результатах наблюдения докладывали мне, а я по рации сообщал о расположении ходов сообщения и траншей противника нашим танкистам и минометным расчетам. Я прибегал при этом к системе визуальных ориентиров, на глазок прикидывая расстояние, и, надо сказать, эта методика сбоев не давала. Наши танкисты сумели в упор расстрелять несколько бункеров, а минометчики обрушили на траншеи врага град мин. Наши усилия по обеспечению прицельного артогня позволили пехотинцам и танкистам выйти к центру поля.

Но союзники разгадали наши действия. Американцы тоже стали пристально изучать лежавшее перед ними поле. Заметив, откуда мы ведем наблюдение, они направили на нас огонь своих артиллерийских орудий и минометов. Райе, Видман и Фидлер, спрятавшись за полуразрушенным колодцем, стали прикрывать нас. Но прямо туда, где они расположились, угодил снаряд, Фидлера и Видмана буквально разорвало на части. А вот стоявшему на коленях в полуметре от них Райсу на самом деле повезло — он не получил ни царапины. Запыхавшись, он скатился в наше углубление, как раз когда я связывался с танкистами и орудийными расчетами, чтобы перенаправить их огонь в глубь позиций противника. Возвращаться к нашим наступавшим товарищам пришлось пригнувшись — артиллеристы врага не дремали. Но никто из нас не получил серьезных ранений, правда, некоторых все же царапнуло осколками.

Мы уже собирались снова броситься в атаку, как свистки командиров возвестили об отходе. Наши танки, развернув башни и отходя к небольшому леску, вели огонь по Бастони и лежавшему на подступах к городу полю. Наши солдаты, еле передвигая ноги от усталости, возвратились к штабу.

Штабисты и командиры похвалили нас за успешно проведенную акцию. Вот только мы не понимали, что в ней успешного. Пожевывая снег, чтобы утолить жажду, мы сидели и наблюдали исчезавшее за Бастонью закатное солнце. Узнав, что следующую атаку намечено проводить силами 12-й танковой дивизии, мы вздохнули с облегчением.

В тот вечер командиров наших танковых подразделений собрали на совещание, кроме них пригласили и всех радистов. Нам объявили, что успехи союзников объясняются прежде всего слаженной работой средств связи. Едва наши войска появились на поле, как артиллеристы и минометчики врага тут же остановили нашу атаку. И это только благодаря четкой работе связистов, обеспечивавших бесперебойно поступавшей информацией огневые поздразделения. Главным вопросом на том вечернем совещании был один: каким образом обнаружить и оперативно вывести из строя средства связи противника?

Я тоже выступил и рассказал, что в схемы раций «Фернхёрер 918» и «Петрике» можно внести несложные изменения, что в дальнейшем позволит использовать их только на прием. И, помахивая антенной в разных направлениях, можно нащупать радиопередатчики противника — сразу же появится характерный писк. Точного местонахождения таким способом установить, конечно, нельзя, но вот приблизительно определить, где засел вражеский радист, вполне можно. Я уже использовал эту методику в 1940 году под Франкошаном, когда служил личным радистом герра генерала.

Я соответствующим образом изменил схему на шести «Петриксах» и четырех «Фернхёрерах 918». Командирам танков пришлось снять часть пулеметов и вместо них через отверстия просунуть антенны переоборудованных в приемники раций. Провели несколько экспериментов. В качестве источника сигнала использовали нашу рацию FB-52. Командиры танков остались довольны — обнаружить приблизительное местонахождение передатчика оказалось несложно. Весь вопрос заключался лишь в том, как вывести танки на поле, подобраться на них к позициям противника и определить, где расположились его радисты.

На следующее утро, поскольку «Петрикса» при мне не было, меня отправили вместе с мотопехотинцами. Странно было отправляться в бой без привычного ящика на спине. Без него я чувствовал себя незащищенным. И вот примерно в половине седьмого утра мы двинулись уже в третью по счету атаку через это поле.

Радисты танков мгновенно засекли наличие и примерное расположение источников радиосигналов, причем довольно точно. Так что наши минометчики стреляли не наугад. Один из наших танков, вырвавшись вперед, внезапно замер на месте. Странно — ведь он не был подбит. В чем же дело?

— Какого черта он остановился? — недоуменно спросил Крендл.

Откуда мне было знать. Бом стал в бинокль смотреть на танк.

— По-моему, он наехал на окопчик.

Несмотря на стрельбу, я все же высунулся и стал смотреть на танк. И разобрал, как командир машины, не выключая двигателя, направил выхлоп прямо в окопчик — решил травануть засевшего там противника выхлопными газами.

Мне даже стало совестно, что мои методы привели к подобной жестокости. Одно дело подавить пункты связи артиллерией, тут, по крайней мере, не успеешь оглянуться, и ты уже на том свете — прямое попадание, и конец. Но удушать людей выхлопными газами, нет, это варварство какое-то!

Примерно к 9.30 утра мы сумели одолеть две трети этого окаянного поля — забрались дальше, чем за обе предыдущие атаки. Корректировщики огня артиллерии врага, расположившиеся на церковной колокольне, на крышах домов Бастони, успешно направляли огонь орудий, и мы вновь вынуждены были отступить, закрепившись на достигнутых рубежах. Все-таки лучше, чем ничего.

Мы полагали, и не без оснований, что наши артобстрелы и атаки частями восьми дивизий в конце концов сделают свое дело — измотают противника. Погода тоже довольно долго благоволила врагу — американские Р-47 с бреющего полета вовсю утюжили наши позиции. Позже мы заметили, как транспортные самолеты С-47 сбрасывают на Бастонь контейнеры, что подтвердило верность наших догадок.

Мы оставались в резерве, когда командующий 12-й дивизией СС бригадефюрер Гуго Краас продиктовал американцам условия сдачи сил, находящихся в Бастони. В качестве парламентеров направили наших офицеров с белыми флагами. Близилось Рождество, мы надеялись, что разум возобладает, и американцы сложат оружие. Но к вечеру нас снова перебросили на передовые позиции. Американский генерал Мак-Колифф дал ответ бригадефюреру Краасу. Если верить молве, он был таков: «Чушь собачья!» Это не совсем так. На самом же деле американский генерал предложил бригадефюреру Краасу, чтобы тот предпринял в отношении себя ряд действий, невозможных уже в чисто физическом аспекте.

В ту ночь наши офицеры были заняты подготовкой массированной атаки северо-западного участка обороны противника, где были сосредоточены силы американского 502-го парашютно-десантного полка. Приблизительно в 3 часа утра 25 декабря 1944 года, то есть на Рождество, мы штурмовали Бастонь.

Рождество. Бастонь, 1944 год

Нашим люфтваффе удалось сбросить несколько бомб на места расквартирования американцев и здание штаба их полка. Над полем разливался ослепительный свет осве-тительных ракет, небо прочерчивали строчки трассирующих пуль, в Бастони тут и там мелькали вспышки разрывов. Мы оказались под интенсивным обстрелом союзников с позиции в Шане и Лонгшане, однако с первого броска сумели прорвать оборону американцев и к началу дня значительно углубиться в прилегающую к ним территорию.

Райе, Шпенглер, Бом, Крендл и я оставались вместе и обеспечивали взаимное прикрытие от пулеметного и автоматного огня противника.

Наша авиация бесстрашно атаковала американские «Р-47» и «Р-51».

Впереди неясно вырисовывались городские здания Бастони, мы с каждым шагом приближались к границам этого бельгийского городка. Наши артиллеристы перенаправили огонь на окраины Бастони, на наших глазах башни и высокие здания города, рухнув, превращались в груду кирпичей. Наши орудия подавляли один за другим наблюдательные пункты противника.

Когда мы вплотную подошли к первым деревянным заборам города, сопротивление врага усилилось. Американцы намертво вцепились в позиции, яростно обстреливая нас. Пришлось окапываться и дожидаться подхода наших танков, хотя мы понимали, что, как бы враг ни неистовствовал, ему все равно долго не продержаться. Около полудня, заметив, что наша артиллерия сместила огонь, мы сумели продвинуться еще на несколько метров.

Наши танки уже на подходе резко сменили курс, теперь они следовали к нам по диагонали через поле. И американцы сместили позиции, однако мы не понимали зачем. Оживший «Петрике» стал изрыгать взаимоисключающие распоряжения. Тут остальные саперные взводы просвистели сигнал к отходу. К чему? Какой смысл? Мы вот-вот войдем в Бастонь!

Но тут мы поняли почему — с юга на нас надвигалась колонна «шерманов», в хвосте которой следовала тьма пехотинцев. И хотя наши танки спешили нам на подмогу, на стороне противника было многократное численное превосходство. Многие из нас, обреченно покачав головой, брали оружие и отходили подальше в тыл.

У штаба мы узнали, что 3-я бронетанковая армия американского генерала Джорджа Смита Паттона, прорвав с юга нашу оборону, вела наступление. Все, кольцо окружения Бастони было прорвано. И нас благополучно оттесняли с новых рубежей, мы прекрасно понимали, что контрудар американцев неотвратим. Для прорыва противнику было необходимо овладеть городом Новилем. А для успешного захвата Новиля предстояло взять крохотную деревеньку под названием Фуа. Наши силы оказались расчленены, меня вместе с другими солдатами бросили на оборону Фуа.

Дней, наверное, десять мы оборудовали и укрепляли оборонительные позиции в деревне Фуа. Примерно 3 января наша разведка доложила о передвижениях сил противника в лесном массиве неподалеку от Фуа. Мы запросили артобстрел предполагаемого участка передислокации, тем самым загнали американцев в угол. После артобстрела лес перестал существовать — от деревьев остались лишь обгорелые пни. Враг был вынужден окопаться, но наша артиллерия продолжала бить его.

Я оборудовал пост связи в деревенской церквушке. Это было ничем не примечательное каменное здание с аркой, внутри которой помещались двустворчатые деревянные двери. На арке была надпись на латыни, а над ней ниша со статуей святого с книгой в руке. По обеим сторонам ниши были прорезаны круглые окна. Колокольня насчитывала три этажа, внизу у самого основания темнело прикрытое деревянными ставнями окошко. Там засели двое наших снайперов.

На противоположной, южной стороне улицы, где располагалось церковное здание, возвышался двухэтажный дом с двускатной крышей. Дверь располагалась в центре, по обеим сторонам ее по окну. Здесь и расположился наш взвод.

Двое суток мы не давали американцам выбраться из леса. 5 января они подвергли атаке деревню Фуа и стали продвигаться по полю за ней. Наши бойцы засекли их и обстреляли. Американцы были оттеснены назад в лес, я запросил танки и полугусеничные вездеходы. Прибыли две машины — «королевский тигр» и «тигр IV».

Примерно 20 минут спустя американцы решили повторить вылазку, на этот раз двумя взводами. Я, сидя в церкви, следил за их передвижением по сообщениям других радистов-наблюдателей, но тут нас решили перебросить на отражение атаки наседавших на нас американцев.

Перейдя улицу, мы вошли в фермерский дом, окнами выходивший на последние дома деревни. Щелкали выстрелы, пули с визгом рикошетировали от сложенных из дикого камня стен. Подойдя к окну, я осторожно выглянул.

— Ну, и что мы имеем? — осведомился Бом.

— Американцы у круглого сарая и амбаров, — ответил я.

— Сколько их?

— Человек пятьдесят. Может, шестьдесят.

— Тяжелые вооружения есть?

— Пока не видно.

Бойцы нашего взвода тоже прильнули к окнам с оружием на изготовку. Прицелившись, мы дали по противнику парочку залпов. В ответ ударил станковый пулемет, пули хлестнули по каменной стене дома.

Человек 20 американцев пробрались к круглому сараю и с двух сторон оказались под нашим обстрелом. Мы легко держали их под обстрелом из-за своего господствующего положения. Противник ответного огня не открывал, но и не отходил. Видимо, стреляли они только по команде своего офицера.

— Они не знают, как быть! — крикнул Райе. — Растерялись!

Я посмотрел на лес позади американцев и увидел, как один их солдат, отчаянно жестикулируя, что-то кричит офицеру, укрывавшемуся за круглым сараем.

— Нет, они и правда растерялись! — вырвалось у меня. И тут мне вспомнилось выражение герра генерала. «Так

что перестреляем их, как поросят в свинарнике, так-то, рядовой. Как поросят в свинарнике».

И вот, решив воспользоваться создавшейся ситуацией, мы стали отстреливать по одному вконец опешивших американцев.

На поле показалась еще группа солдат противника, все наше внимание было приковано к солдату, вооруженному базукой. Палим по нему, палим, а он хоть бы хны! Будто призрак! Никакая пуля его не берет. Метнулся в сторону, за колодец и был таков. А оттуда саданул по нашему танку, «тигр IV» получил прямое попадание, а его экипажу пришлось срочно спасаться.

Вплотную к укрытию, где засел неуязвимый американец, разорвалась граната. Мы поливали противника шквальным огнем, не давая американцам и головы поднять, пока у нас не закончились боеприпасы. В наш «королевский тигр» попал заряд базуки, и я из окна видел, как лопнула его правая гусеница. Обездвиженная машина хоть и могла продолжать бой, но превратилась в весьма удобную мишень. Я отправил Шпенглера за боеприпасами.

Но когда Шпенглер вернулся, американцы внезапно прекратили атаку. Он раздал всем магазины с патронами, и мы осторожно выглянули из окна и стали присматриваться к деревьям. В этот момент наши артиллеристы начали второй обстрел леса, но снарядов у них хватило на считаные минуты. Им тоже пришлось дожидаться, пока из Новиля подвезут боеприпасы.

Между тем противник постепенно вынудил нас покинуть здания, и мы стали перемещаться на окраину Деревни. Возникла угроза потерять Фуа. У нас не хватало боеприпасов, людей, сил. Я вывел взвод из здания, и мы вернулись в церковь, где заняли прежние позиции. Связавшись с нашими подразделениями, действовавшими в Новиле, я доложил штабу о создавшейся в Фуа обстановке. Я ни на минуту не сомневался, что нам прикажут до последнего патрона удерживать эту деревню, но вопреки ожиданиям офицер отдал приказ отходить в Новиль, раз уж мы не смогли удержать Фуа. Наши силы в Новиле также здорово поредели, так что куда разумнее было призвать нас на подмогу, чем без толку гробить людей в Фуа.

К вечеру американцы подвергли минометному обстрелу ряд домов деревни. В результате некоторым из наших взводов пришлось отступить и срочно подыскивать себе другие, куда менее удобные в оборонительном отношении позиции. Снова пехотинцы противника хлынули через поле, и на этот раз им было куда легче подавить наши неприкрытые фланги и вообще использовать все наши дыры в линии обороны. И часа не прошло, как они добрались до улиц и переулков Фуа. Мы не сдавали им без боя ни один дом, ведя огонь из окон, дверей и балконов. Схватка угрожающе приближалась к церкви, я выслал вестового на все позиции с приказом уходить в Новиль.

Я сматывал провода, а бойцы взвода поспешно грузили радиооборудование в кузов «Опель Блица». Наши солдаты собрались на южной улице между церковью и двухэтажным зданием с двускатной крышей. Собрав людей, я пересчитал их. Оказалось, что из 120 человек нас было 80. Остальных мы ждать просто не могли — ударили американские минометы и базуки, мины и гранаты рвались уже в полутора десятков метров от нас. По моему приказу все направились в Новиль.

Новиль

Главная дорога была пуста, мы направлялись на северо-восток и по пути встретили лишь несколько наших танков и грузовиков, направлявшихся на юг. На дороге нас остановили, предупредив, что, дескать, вполне вероятно, если поблизости городка Кобрю мы нарвемся на артиллерию противника. На всех возвышенностях американцы расставили корректировщиков огня и наблюдателей, так что дорога прекрасно просматривалась. Водителям было дано указание ехать не прямо, а зигзагами, потому что только так можно было избежать прямого попадания. Мы же сообщили наступавшим на Фуа войскам, что деревню, несмотря на все усилия, пришлось сдать.

Как и ожидалось, артиллерия противника на самом деле подвергла нас обстрелу неподалеку от Кобрю. Несмотря на выделываемые водителями пируэты, один снаряд все же угодил прямо в кабину следовавшего в нашей колонне «Опель Блица». Перевернувшись несколько раз, объятая пламенем машина упала вверх колесами. Наши водители, не обращая внимания на это, только сильнее давили на газ, выжимая из грузовиков все, что было можно.

Главная дорога у въезда в Новиль была усажена пихтами. Город представлял собой каменные здания с черепичными крышами и небольшими участками земли, отделенными друг от друга уже хорошо знакомыми нам живыми изгородями. Свернув с главной дороги налево, мы оказались на грунтовой дороге, которая вела к невысокому холму, где располагалось муниципальное здание. Водители нажали на тормоза, и мы стали выпрыгивать на землю. Оказалось, что здесь пункт сбора 2-го полка СС.

Когда мы доложили штандартенфюреру о прибытии, он выслушал наш доклад о количественном и качественном составе американских сил в Фуа. После этого он направил нас в стоявший через дорогу особняк, где располагался командный пункт и штаб.

Войдя туда, мы увидели нескольких офицеров, склонившихся над картами. Оберштурмфюрер с усталым видом сидел за заваленным бумагами столом. Подняв голову, он задумчиво потер виски.

— Откуда явились? — осведомился офицер.

— Из Фуа, оберштурмфюрер! Мы — саперный взвод! — ответил я.

Мы назвали ему фамилии, он занес их в колонку в книге.

— Шарфюрер! — обратился он к группе солдат, изучавших какие-то таблицы. — Проводите этот взвод в штурмовую группу Е.

Мы последовали за шарфюрером. Перейдя через улицу, мы стали спускаться вниз по холму.

— Вы что? Все еще бегаете с этими К-98? — спросил он. Я в ответ лишь недоумевающе посмотрел на него.

— Хотите получить нормальное оружие? Тогда давайте за мной.

Пройдя полем, мы оказались у небольшого фермерского домика, переоборудованного под арсенал. Чего там только не было —винтовки, пистолеты, гранатометы, наши, трофейные. Я тут же выискал себе MP-40/II. И тут же схватил его, пока кто-нибудь еще из взвода не опередил меня. В обмен на несколько магазинов для винтовки я получил рожки для автомата. Вооружившись автоматом, я сразу же почувствовал себя по-другому. Остальные бойцы взвода также выбрали автоматы МР-40, кроме разве что Бома, который предпочел взять StG-44. А гранат мы набрали столько, сколько могли унести.

Отсюда шарфюрер повел нас в другой фермерский дом, побольше. Дом был двухэтажный, пройдя через дверь, мы по деревянной лестнице поднялись наверх и оказались в большой комнате. Не успел шарфюрер представить нас, как вдруг кто-то позвал меня:

— Эй, радист!

На сей я раз я узнал этот голос. Рольф Хайзер. Мы обнялись. Шарфюрер, убедившись, что мы попали к кому надо, отчалил.

Хайзер ввел нас в курс обстановки. Слава богу, он не стал грузить всех историей о том, как я в свое время спас его, но видом продемонстрировал ко мне уважение. Узнав Крендла, он улыбнулся и ему. Оглядев остальных бойцов взвода, Хайзер повернулся ко мне, и по его физиономии я заключил, что никого из них он не знает. Правда, об этом он не заикнулся, а подвел меня к окну дома, выходившему на юг. В стене зияла почти двухметровая дыра. Рольф пояснил, что пробоина возникла после атаки с воздуха. Тут мне пришло в голову, что здесь можно устроить отличный наблюдательный пункт — весь южный сектор Новиля был отсюда как на ладони: дорога, поля, словом, все подходы.

Я подхватил «Пётрикс» и вышел в эфир по открытому каналу. Шпенглер с Райсом решили подкрепиться. Крендл с Бомом сидели, привалившись к стене, дремали. Я тоже был бы не против прикорнуть, но не мог отказать Хайзеру, предложившему перекинуться в карты.

— Ты не встречался со Стариком? — тасуя колоду, поинтересовался Хайзер.

— Мы доложили о прибытии какому-то штандартенфюреру, — ответил я.

— Ему, значит, — ответил Рольф. — Штандартенфюрер Кройц. Хороший мужик. Опытный. Но держи с ним ухо востро.

Я вопросительно посмотрел на него, ожидая продолжения.

— Группенфюрер Остендорф, — ответил Хайзер. — Из кожи вон лезет, чтобы получить обергруппенфюрера.

— Все верно, — вмешался роттенфюрер, беря розданные Хайзером карты. — И готов на все, чтобы получить повышение.

— А нам его лавры придется кровью окроплять, — пробормотал кто-то из солдат.

— Старик только и мечтает всех нас угробить, — пробормотал другой.

— Откуда вы явились к нам? — спросил Хайзер.

— Из Фуа, — ответил я, раскладывая карты по мастям. Подняв глаза, я увидел, что все уставились на меня.

— Мы так и не сумели удержать эту деревню, — добавил я.

Все многозначительно молчали, но было видно, что оценили важность и холодную реальность моих слов. Разумеется, никто не стал ни меня, ни моих товарищей ругать за неудачу, тем более, упрекать в трусости за то, что нам пришлось убраться из Фуа.

В дом зашли двое офицеров. Унтерштурмфюрер в чистеньком, ладно подогнанном обмундировании, в аккуратной шинельке, с ним — гауптшарфюрер с каким-то списком в руках. Он призвал нас к вниманию. Мы поднялись.

— Вот же черт! — вполголоса пробормотал Хайзер.

Унтерштурмфюрер с надменным видом стал расхаживать по комнате. Остановившись напротив меня, он посмотрел мне прямо в глаза. Потом, повернувшись направо, изрек:

— В этом городе существую колодцы. С водой. Так что, думаю, вам не повредит побриться и вымыться.

Повернувшись на каблуках, он направился к двери. Гауптшарфюрер услужливо распахнул створки, и оба вышли.

— Он что, серьезно? — недоумевал Крендл.

— Это унтерштурмфюрер Баумгартнер. Еще пару дней назад он был одним из нас. Потом заработал повышение, — констатировал Хайзер. — И тут же превратился в скотину.

— Нет, правда, он это серьезно? — снова спросил Крендл.

Хайзер заверил его, что, дескать, вполне. Мы вышли на холод й направились к колодцу.

— Глупость, — заявил солдат, опуская в колодец ведро. Оно брякнуло пару раз, стукнувшись о лед внизу.

— И что теперь? — поднял он на нас глаза.

— Очень просто, — потирая замерзшие руки, заявил Крендл. — Льдом ни умыться, ни побриться, — подвел он итог.

Мы стояли, прикидывая, как все-таки проломить ледяную корку, которой затянуло воду в колодце.

— Есть идея, — осклабившись, сообщил Крендл.

И не успели и слова сказать, как он извлек ручную гранату и швырнул в колодец.

— Боже мой! — пролепетал кто-то прежде, чем она взорвалась. Из колодца взметнулся фонтан воды и ледяных обломков. Одни расхохотались, другие стали опасливо озираться — ну, и наделал ты переполох, парень!

Мы увидели, как к нам во весь опор через поле мчится гауптшарфюрер, тот самый, что приходил вместе с Баумгатнером.

— Дьявол! Только этого не хватало! — пробурчал Крендл.

— Что здесь происходит? — рявкнул гауптшарфюрер. — Вы не в своем уме? Швырять гранаты в колодец! Вы понимаете, что это означает. Нанесение вреда имуществу рейха!

Кто-то рассмеялся. И так заразительно, что и мы не выдержали и стали хохотать. Гауптшарфюрер пришел в бешенство, что лишь усугубило комизм ситуации.

— Вы все за это ответите! — выкрикнул он. — Я буду ходатайствовать о расследования этого безобразия! Это не что иное, как нанесение вреда имуществу рейха!

— Путем злоумышленного... подрыва гранатой... колодца с водой, — со слезами на глазах, задыхаясь от хохота, пролепетал роттенфюрер, и все мы просто зашлись хохотом. Мы и сами были не рады, в целом, ничего особенно смешного в этой ситуации не было, однако после мёсяцев страха за свою жизнь, стресса, грязи, холода и всех ужасов войны на нас накатил приступ неудержимого смеха, что-то вроде истерики.

Никакого расследования, разумеется, не было. Все понимали, что эта история гроша ломаного не стоила, и о ней благополучно позабыли.

Уже после полудня у наших зенитных батарей работы стало невпроворот — к Новилю приближались армады бомбардировщиков союзников. Всем было предписано за-биться в подвалы и траншеи. Никто с определенностью не мог сказать, собрались ли англо-американцы в пух и прах разнести Новиль, однако упомянутые меры были более чем оправданны. Несколько минут спустя затявкали наши зенитки, а потом послышались глухие разрывы. Новиль бомбили.

Мы укрылись в подвале фермерского дома, беспокойно поглядывая, как на нас из щелей потолка тонкими струйками сочится пыль. В случае прямого попадания этот подвальчик стал бы нашей братской могилой, но тем не менее укрытия надежнее и в помине не было.

Налет продолжался минут 15, может, 20, а потом наши наблюдатели доложили, что к городу приближаются американские Р-47, Р-51 и истребители танков «тайфун». Мы остались в подвале пережидать еще один налет. Половые доски над нами разлетелись в щепы от очереди крупнокалиберного пулемета. Еще минут 20 мы прислушивались к разрывам и залпам наших зениток. Потом все стихло, и нас потребовали наверх.

Выглянув из окна, я не узнал Новиля. Нам было приказано срочно ликвидировать очаги пожара вблизи штаба и заняться ранеными. На вершине холма неподалеку от командного пункта штаба я разглядел «королевский тигр». Машина была изуродована до такой степени, что напоминала смятую и разорванную жестянку из-под сардин.

Когда начался артиллерийский обстрел города, мы с Крендлом и Бомом вытаскивали раненых из-под поврежденных ящиков со снаряжением. Снаряди летели с юга и, разрываясь, разносили вдрызг здания и мостовые Новиля. В воздухе стояла удушливая вонь пороховой гари, все вокруг усеивали деревянные обломки, битый кирпич и сорванная с крыш черепица. Авианалет и вдобавок интенсивный артобстрел повергли нас в панику. Водители в отчаянии пытались отвести технику и грузовики в безопасное место, но только перекрывали проезжую часть улиц и сталкивались друг с другом. Обезумевшие от страха тягловые лошади, сорвавшись с привязи, носились по близлежащим полям. Стены, обрушиваясь на проезжую часть улиц, погребали под собой солдат. Снесенная взрывной волной с крыш черепица, как и рассыпавшиеся на мелкие осколки оконные стекла, калечили и убивали не хуже шрапнели. Кое-кто из бойцов, невзирая на взрывы, в полубеспамятстве обрубками пытались разрывать кучи обломков в поисках оторванных рук.

Посреди всеобщего безумия меня отыскал Хайзер, велев возвращаться в фермерский дом вместе с наблюдателем. Мы должны были следить за наступавшими на Новиль войсками противника. Когда мы добрались до места, артобстрел прекратился. Бом, Крендл и Шпенглер в бинокли уставились на юг. Тут же к нам присоединились и Хайзер с Райсом и еще несколькими бойцами взвода.

— Ну, что там видать? — стал допытываться Хайзер.

Мои солдаты ответили, что ничего не выглядели.

— Видели, во что они превратили город? — спросил солдат из взвода Хайзера. Разумеется, мы видели, и это было лишь прелюдией к настоящему ужасу.

— Бомбардировщики! — крикнул Шпенглер.

Мы уставились на юго-западную часть неба, и я тут же стал докладывать о вражеской эскадрилье в штаб. Нам было приказано срочно укрываться, мы, помедлив, все же решили спуститься в подвал. Гул моторов нарастал, вот вновь заговорили наши зенитки. И снова душераздирающий вой падающих бомб, снова наш подвал ходуном заходил, снова на нас сыпалась пыль. Четверть часа спустя все кончилось, мы дожидались распоряжений из штаба вернуться на позиции. Но штаб не спешил, и мы решили действовать сами. Выбравшись наружу, мы увидели, что вся восточная стена фермерского дома рухнула, и теперь мы видели холм, тот самый, на котором располагался наш штаб. Туда прямым попаданием угодила бомба, и теперь на месте штаба белела груда камня вперемежку с красной черепицей.

— Истребители! — не своим голосом завопил Райе.

С юго-запада на нас снова неслись американские самолеты «Р-47», «Р-51» и «тайфуны». Большая часть позиций наших зенитных орудий была подавлена, а укрываться в Новиле было просто негде. И мы смотрели, как самолеты, накренясь, пикировали. Пули бортовых пулеметов и пушек в куски разносили черепичную крышу фермерского дома, на полях разрывались бомбы, оседая, падали немногие из остававшихся целыми городские здания. Вражеские самолеты вновь устремлялись вверх, а оттуда заходили для новой атаки Новиля. Я затаился в углу между западной и южной стенами фермерского дома, а мои товарищи пытались укрыться везде, где только было можно. Американские истребители с воем проносились над нашими головами, обстреливая нас, и тут буквально на моих глазах крупнокалиберные пули в одно мгновение превратили Райса в груду окровавленных ошметков, в прямом смысле в мокрое место.

Я сам получил несколько осколочных царапин. И тут раздался чей-то крик:

— Танки! Танки и пехота с юга!

Нет, теперь у нас уже не было, чем обороняться. Дорога на Новиль была буквально забита американскими «шерманами М-4», вездеходами, грузовиками и артиллерийскими орудиями на прицепах. Большинство наших погибли от пуль или осколков или же были заживо погребены под обломками. Чей-то голос из «Петрикса» приказывал личному составу 2-го полка уходить. Зенитные батареи люфтваффе и 263-го полка вермахта должны были оставаться в Новиле и, попытавшись замедлить продвижение американцев, обеспечить наш отход. В общем, предстояла знатная мясорубка.

Мы бегом направились к северной части города. Как раз вовремя, потому что «шерманы» начали обстрел города. Побросав снаряжение в кузов дожидавшегося нас «Опель Блица», мы стали подсаживать сбоих товарищей в кузов. Народу набилось столько, что кое-кому здорово не повезло — сорвавшись вниз, они попали под колеса шедших позади нашего грузовиков. Это уже нельзя было назвать отступлением, это было паническое бегство, причем мы даже не знали, куда бежать.

Так бесславно завершалось наше наступление в Арденнах.

Глава 32. Плен в Бад-Херсфельде

По немногим неповрежденным дорогам мы направлялись на север. Следовали мы почти без остановок — союзники наступали нам на пятки. Несколько дней спустя мы в районе Дуйсбурга пересекли границу Германии, потом прибыли в Эссен. Двое суток спустя дивизию перебросили на северо-восток, в Мюнстер, для пополнения личным составом.

Радио и газеты вопили о победах, о сплочении нации. Мы ни на грош не верили этой пропагандистской трескотне, потому что возвращались с передовой и прекрасно понимали, какова обстановка на фронте. Союзники через Бельгию и Голландию неудержимо устремлялись к границам Германии, а южнее, в районе Аахена, вынудили наши войска капитулировать.

Нас продолжали перебрасывать на запад, мы оказались в Винтерберге, а потом в Эйзенахе. На военных заводах Баутцена, Фрейберга и Хемница изготавливались танки нового типа. 2-й полк СС прибыл в Дрезден для получения пополнения и новой техники. Теперь уже никто из нас не сомневался, что наше наступление на Западном фронте завершилось крахом. Логичным было предположить, что теперь нас отправят уже на Восточный фронт, куда-нибудь в Венгрию или дальше, отбивать жизненно важные нефтеносные районы.

В первую неделю марта 1945 года 2-й полк СС прибыл в Дрезден. Большую часть нашей дивизии действительно перебросили в Венгрию, но мой взвод оставили в резерве. Рольф Хайзер и его бойцы также оставались в Дрездене. Нас гоняли на работы, заставляя возводить укрепления, засыпать песком мешки, рыть противотанковые рвы и устанавливать противотанковые ежи на улицах и дорогах.

К тому времени Дрезден уже лежал в руинах после варварской бомбардировки союзной авиацией 13 февраля 1945 года. Свыше 500 самолетов сбросили на город колоссальное количество зажигательных и фугасных бомб, в результате чего центральная часть города выгорела до основания. Сотни тысяч жителей города лишились крова, а согласно официальным данным, 35 ООО человек мирного населения погибло. Я лично видел, как извлеченные из-под развалин тела погибших складывали в штабеля по всему городу: в городских парках, у церквей и соборов, на футбольном стадионе. Думаю, что число жертв было намного больше — тысяч пятьдесят. Город окутал смрад разложения.

7 марта союзники захватили Кёльн, тем самым создав плацдарм на Рейне у Ремагена. Части 2-го полка СС получили приказ развернуться в районе Бад-Херсфельда для обороны моста у слияния трех рек. Мы с Крендлом грузили снаряжение и радиооборудование на стоявший у ограды «Опель Блиц».

— Интересно, куда это нас собираются забросить? — спросил Фриц.

Я понимал, что он хочет сказать. Мне самому не давала покоя эта мысль еще когда мы уносили ноги из Новиля. И ответил ему словами герра генерала, которые услышал от него еще в Кале: «Всеми способами постарайся выжить в этой войне».

В глубине души я давно понял, что Германия обречена на поражение. Нас по оба фронта стиснули огромные армии противника, мы же не располагали ресурсами, ни людскими, ни материальными, для того, чтобы противостоять им. Любое здравомыслящее правительство давным-давно приняло бы неумолимые факты реальности и попыталось бы, инициировав мирные переговоры, выхлопотать приемлемые условия капитуляции. Политические цели этой войны утратили всякий смысл уже не один год тому назад, и сейчас она сводилась к борьбе за выживание и сохранение всего, что еще не было уничтожено в ее ходе. Это было заметно даже по лицам наших командиров. Нет такого солдата, кто бы находил утешение в осознании того, что все его усилия и жертвы пошли прахом. Я сам пытался отыскать хоть какую-нибудь зацепку для себя в этой войне, и не мог. Я перестал понимать, ради чего она продолжается, и каков мой личный вклад в нее. Когда-то напыщенная риторика и разного рода философские обоснования еще имели смысл. Но не сейчас. Необходимость приложить все усилия ради избавления мира от гнета большевизма более не служила мне путеводной звездой. Однако у меня не укладывалось в голове, как это американцы, англичане, французы, канадцы могут объединиться с большевиками. Что общего может быть у них с ними? Единственное, что я твердо знал, это то, что мне опостылело воевать против кого бы то ни было.

Фриц Крендл посмотрел мне прямо в глаза и сказал: — Что бы ты там ни задумал, Кагер, я с тобой.

Мой план вызрел в Бад-Херсфельде. Воронка у северного конца моста служила нашему взводу отличным наблюдательным пунктом. Эта ямища располагалась примерно в 60 метрах от окраин города, так что туда вполне можно было сесть и спокойно размахивать белым флагом в случае подхода американцев.

Наши командиры в Бад-Херсфельде дали мне почву для размышлений. Они решили, что штурмовой группы численностью в 120 человек вполне достаточно для создания обороны моста и города в целом. Я-то отлично понимал, что сил требуется как минимум вдесятеро больше. Тем более что наша штурмовая группа была укомплектована в основном необстрелянными новобранцами. Тем более что эти необстрелянные новобранцы свято верили в геббельсовскую пропаганду и готовы были сражаться с врагом до последней капли крови. Наш командир поставил нас в известность, что, дескать, мы, как защитники Бад-Херсфельда, подотчетны самому фюреру и что ни о какой сдаче, города и речи быть не может. Нас строго-настрого предупредили, что мы обязаны расстрелять каждого, кто предпримет попытку сдаться врагу. Предупредили нас и о том, что любой акт трусости, малодушия, попытка дезертирства повлекут за собой самые строгие меры не только в отношении нас, но и наших ближайших родственников. Тут уж у меня в голове разверзся ад.

Жители же Бад-Херсфельда понемногу грузили нехитрый скарб на ручные тележки и покидали город. Проходя мимо, они бросали на нас укоризненные взгляды, будто именно мы повинны в выпавших на их долю страданиях. Я взял свой «Петрике», и мы вместе с Крендлом, Бомом, Шпенглером, Рольфом Хайзером, Бертольдом Эрлихманом, Паулем Шультхайсом и Густавом Мёллером отправились к нашей бомбовой воронке у моста.

Мёллер был единственным, кто пришел во взвод из пополнения. Остальные были опытные бойцы, пробывшие на передовой от года до пяти с лишним. Забравшись в воронку, мы в бинокль стали изучать мост. Во время подготовки союзниками атаки в районе Альсфельда мы прослушивали эфир, а данные передавали в штаб. Если союзники, атаковав нас, прорвут нашу оборону, это откроет им путь в Бад-Херсфельд.

Я уже довольно долго задумывался о Мёллере, изучал его. И не решался поделиться идеей сдаться в плен, поскольку я совершенно не знал ни Эрлихмана, ни Шультхайса. Я даже не знал, какова будет на это реакция Хайзера и Шпенглера, зато в Крендле и Боме был уверен, как в самом себе. Ведь если чуть поторопиться выступить с предложением сдаться американцам, то вполне вероятно, что все может закончиться моим арестом со всеми вытекающими из этого последствиями для членов моей семьи.

После томительного ожидания в бомбовой воронке я вытащил из ранца бритвенные принадлежности, носки и белую хлопчатобумажную нательную рубаху и положил рядом с собой. Потом извлек с самого дна томик стихов и вообще вел себя так, будто что-то ищу. Украдкой взглянув налево, я заметил, как Хайзер посмотрел сначала на мою нательную рубаху, а потом на меня. В глазах его сквозило непонимание. Я без слов многозначительно посмотрел на него и не отводил взора, пока он не сообразил, что собираюсь использовать нательную рубаху как белый флаг. Хайзер едва заметно кивнул. Усевшись поудобнее, я раскрыл томик стихов и сделал вид, что читаю, а сам незаметно изучал остальных своих товарищей. Хайзер, ткнув в бок Эрлихмана, кивнул на белую рубаху. Секунду или две он не отрывал от нее взора, а потом с явным облегчением тоже кивнул.

Эрлихман, тронув за локоть Шультхайса, глазами показал на наш будущий белый флаг. Шультхайс оглядел рубаху и со смущенным видом посмотрел на своего товарища. Он не понял, в чем дело. Тогда Эрлихман сделал жест, будто размахивает знаменем. Шультхайс, помрачнев, бросил искоса взгляд на нас с Хайзером. Видя, что мы уже все для себя решили, он тоже кивнул.

Крендла не надо было упрашивать, он пихнул в бок Бома, Юрген увидел белую рубаху и, надо сказать, вмиг догадался, что к чему. Обведя нас взором, он тоже кивнул в знак согласия.

Шпенглер не знал, как истолковать мой жест с нательной рубахой, но как только мы сделали вид, что размахиваем ею как флагом, сразу же врубился. И хоть со скорбным видом, но все же кивнул.

Мёллера никто из нас не знал, этот солдат был новичком, только что прибыл вместе с пополнением. Как отреагирует он? Хайзер, привалившись грудью к краю воронки, приставил к глазам бинокль и стал смотреть на сторону неприятеля.

— Да, друзья мои, всем нам очень скоро придет каюк во славу нашего любимого фатерланда.

Эта фраза предназначалась исключительно Мёллеру. Тот явно должен был отреагировать.

— А я так мечтал вернуться домой, — подпел Хайзеру Крендл. — Но теперь, видимо, мечты мечтами и останутся. Что поделаешь — такова воля нашего фюрера.

— Думаю, они быстро нас здесь прикончат, — продолжал Хайзер. — Мне не раз приходилось видеть, как они из станковых пулеметов людей расстреливают — только руки и ноги разлетаются по сторонам. Но кое-кому приходится и помучиться, прежде чем сдохнуть. И американцы тебя тогда не пристрелят — нет уж, дорогой, ты помучайся перед смертью.

Было видно, как побелел Мёллер.

— А ты готов к этому? — в лоб спросил я у него.

— Мне умирать не хочется, — ответствовал рядовой Мёллер.

И тут же спохватился — такие слова вполне могли быть истолкованы, как трусость.

Но Хайзер тут же успокоил его.

— Ну, а кому хочется? — спросил он. — Но ведь все мы слышали, что сказал наш оберштурмфюрер — ни о какой капитуляции и речи быть не может.

Мёллер, почесав затылок, спросил:

— А что, разве гибель — выход из положения?

— А ты предпочел бы капитулировать? — не отставал от него Хайзер.

Вопрос этот был как бы риторическим, но все же мы ждали, каков будет ответ последнего из неопрошенных солдат нашего взвода.

Мёллер, оглядев всех нас, не мог не заметить наших хитроватых рож. А я тут взял да ткнул пальцем на лежавшую на земле белую нательную рубаху.

— Так ты с нами или нет? — без обиняков спросил Хайзер.

Мне показалось, что Мёллер чуть не подпрыгнул на месте от радости.

Судя поданным радиообмена противника, американцы готовили атаку в районе Альсфельда. Мы поглядывали назад на дома окраин. Сведения о готовящейся атаке я передал в штаб, запросив разрешение оставаться на прежней позиции для продолжения наблюдения и, в случае необходимости, корректировки огня одной-двух наших минометных батарей. Разрешение было получено. Таким образом, одна из стадий нашего плана была завершена.

— А что, если американцы выступят ночью? — спросил Крендл. — Как тогда дать им понять, что мы сдаемся?

Мы все невольно переглянулись. Вновь Фриц Крендл проявил присущую ему во всем смекалку и, сам того не желая, все враз усложнил. Впрочем, это он руководствовался отнюдь не досужими домыслами. Ни у кого из нас осветительных ракет не было. Так что оставалось довериться моим знаниям английского — просто кричать что есть мочи, что, дескать, мы складываем оружие и сдаемся.

На следующее утро я увидел, как к мосту движется бесконечная колонна американских танков «Шерман М-4», полугусеничных вездеходов, грузовиков и пехоты. Но по рации я передал в штаб ложное сообщение — мол, необходимо дождаться, пока «шерманы» подберутся поближе, чтобы тогда огонь наших минометчиков был действеннее.

Американцы уже были на мосту, штаб запросил у меня их координаты. Я рекомендовал офицеру пропустить часть сил противника через мост, а потом, нанеся по ним внезапный удар, блокировать движение остальных сил и техники. И офицер согласился с моей идеей. Естественно, в мои намерения никак не входило блокировать передвижение американских войск через мост.

Два «шермана», полугусеничный вездеход и около 60 человек пехотинцев уже миновали мост и были от нас метрах в 25. Тогда я привязал белую нательную рубаху к стволу своего MP-40/II, потом взглянул на Крендла и Хайзера — оба согласно кивнули, — подняв повыше импровизированный белый флаг, стал размахивать им.

Водитель следовавшего за танком вездехода поддал газу и стал двигаться прямо на нас, за ним бежали и пехотинцы с винтовками наперевес.

— Руки вверх! — кричали они по-немецки. — Вон из этой чертовой ямы!

Помню, что тогда меня охватил страх, впрочем, быстро сменившийся колоссальным чувством облегчения — все, кончился этот кошмар. Мы положили оружие на край воронки, потрясающее это было чувство, когда ты вдруг понимаешь, что больше этот кусок металла просто не понадобится тебе. Тут раздался выстрел, и наш Мёллер замертво упал. Американцы завертели головами и стали смотреть куда-то вдаль. Еще выстрел — падает Эрлихман. Повернувшись, я сообразил, что стреляют наши. Они все видели, видели, как мы выбросили белый флаг, и решили отомстить нам.

— Buildings! — завопил я. — The shooting is Coming from the buildings![31]

Водитель вездехода, включив передачу, рванул машину с места и поставил ее между воронкой и зданиями, откуда велась стрельба, тем самым прикрыв нас. Я был очень благодарен за проявленную тогда американцами в отношении нас сдержанность. Наши дали несколько очередей, и пули с визгом рикошетировали от брони вездехода. Один американец помог мне выбраться из воронки, и я заявил ему:

— У нас там минометные взводы! Их два!

Тот американец тут же проинформировал об этом своих, а нас, предварительно связав нам руки за спиной, под конвоем провели через мост. Когда нас на другом конце моста усаживали в грузовик, американцы открыли огонь по Бад-Херсфельду. Машина двинулась с места, увозя нас куда-то в южном направлении. Мы ехали вдоль огромной колонны американцев, двигавшейся к Бад-Херсфельду. Конца этой колонне не было видно.

Когда мы вдруг расхохотались, двое наших конвоиров не могли понять, в чем дело. Одному из них наш смех пришелся явно не по душе, и он стал допытывать, что же это привело нас в такой восторг.

— Для нас весь этот ад кончился! — пояснил я. — Наконец-то кончился.

Нас привезли куда-то южнее Фульды. Грузовик остановился у лагеря американцев. Нас с Рольфом Хайзером, как старших по званию, сопроводили в отдельную палатку на допрос. Руки развязали. Я стоял перед американским лейтенантом. Штаб-сержант[32] просматривал наши солдатские книжки, вынув мою, передал ее лейтенанту. Офицер уселся за небольшим складным столиком и жестом велел мне занять место напротив.

— Шарфюрер Карл Вернер фон Фляйшман, Магдебург, 2-й полк СС «Дас Райх», — медленно зачитал лейтенант.

Потом перевернул страничку и стал изучать мой послужной список.

— Угу. Бельгия, Франция.

Тут что-то привлекло его внимание.

— А в России вы воевали в составе 5-й дивизии СС?

— Так точно, сэр.

— Имеете ранения?

— Так точно, сэр. Я был ранен под Боровиками и в Грозном.

Лейтенант поднял на меня взор, и в его глазах я прочел уважение. Рана в бою есть рана в бою, ее просто так не спишешь.

— А потом в 1944 году снова во 2-м полку СС, верно? В Кале?

— Так точно, сэр.

— Как вы думаете, может, русские захотят с вами пообщаться?

— С какой стати, сэр?

— Здесь вопросы задаю я, сынок. Так захотят русские пообщаться с тобой или нет?

— Нет, сэр. Не представляю себе, чем бы я мог заинтересовать русских.

— Вас когда-нибудь использовали для охраны концентрационных лагерей?

— Ни в коей мере, сэр.

— У вас там Ламмердинг делами заправляет? Это так?

— Никак нет, сэр. Командиром полка назначен штандартенфюрер Рудольф Леман.

Лейтенант закрыл мою солдатскую книжку и откинулся на спинку кресла.

— Сколько у вас людей в Бад-Херсфельде?

— Всего одна штурмовая группа численностью в 120 человек, сэр. Два минометных взвода и один танк типа «тигр IV».

Американец понимающе кивнул. Как мне показалось, он уже был осведомлен об этом, просто хотел проверить меня на всякий случай.

— Так, так, стало быть, радиют?

— Так точно, сэр. Я — радист, а бойцы моего взвода служили у меня наблюдателями и стрелками.

— Где вы находились в июне месяце прошлого года?

— Сражался в кольце окружения в Нормандии, сэр. Участвовал в боях за Вилье-Брокаж.

— Расскажите, что вам известно об Орадуре-сюр-Глан, сержант.

Закурив сигарету, лейтенант уселся поудобнее, приготовившись слушать.

Насколько я мог понять, речь шла о каком-то населенном пункте.

— Мне ничего не известно об этом месте, сэр.

Тут корректного и выдержанного лейтенанта будто подменили.

Нагнувшись через столик ко мне, он зарычал, брызгая слюной:

— Чушь! Ерунда на постном масле, сержант! Именно ваш проклятый 2-й полк СС окружил тогда эту деревню и расстрелял 600 ни в чем не повинных мирных жителей!

Я понял, что лейтенант не шутит. Сердце у меня упало. Я знать ничего не знал об этом, даже на уровне слухов.

— А это не мог быть какой-нибудь другой полк, сэр? Клянусь, мне ничего об этом не известно.

— Парень, не пори ерунды!

Открыв папку, американский лейтенант провел пальцем по странице.

— Тебе что-нибудь говорит такая фамилия: штурмбаннфюрер Адольф Дикман?

— Так точно, сэр. Штурмбаннфюрер Дикман занимался во 2-м полку борьбой с партизанами. Но, сэр, я никогда не служил под его командованием. Я служил радистом саперного взвода. Радистом на передовой.

Лейтенант снова принялся перелистывать мою солдатскую книжку и, судя по всему, не обнаружил в ней документальных свидетельств моего участия в акциях против партизан. К тому же, и мое снаряжение, и снаряжение моих товарищей говорило о том, что мы действительно служили в саперном взводе, где я был радистом, и нигде больше.

Лейтенант взглянул на своего штаб-сержанта и приказал ему вывести меня из палатки. Следующим допрашивали Шпенглера, а мне дали кусок хлеба и котелок горячего супа. После того как всех нас допросили, нам снова связали руки за спиной. Некоторое время спустя нас посадили на другой грузовик, теперь мы находились под охраной четверых солдат американской военной полиции. Грузовик тронулся с места, и я осторожно спросил одного из охранников:

— А куда вы нас везете?

— В Мильтенберг, в тюрьму для военных преступников, — ответил он.

Мы прибыли в Мильтенберг утром 11 марта 1945 года. Город был в руках американцев, хотя в отдалении была слышна стрельба. Весь наш взвод слез с грузовиков, и нас повели через открытое пространство, поделенное на обнесенные колючей проволокой участки со сторожевыми вышками. Нас довели до самого дальнего, который, судя по всему, предназначался исключительно для служащих СС. Большинство пленных были из 1-го полка СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер», из 9-й дивизии СС «Гогенштауфен» и 19-й мотопехотной дивизии СС.

К9 мне тут же подошел унтерштурмфюрер из 1-го полка СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер». На лице его застыла кривая улыбка. Под носом я заметил запекшуюся кровь. Вообще вид у него был неопрятный, волосы спутанные, небрит.

— А где же вас взяли? — издевательским тоном осведомился он с таким видом, будто изначально считал любой мой ответ заведомой ложью.

— В Бад-Херсфельде, унтерштурмфюрер.

Он сдавленно усмехнулся или кашлянул, я так и не понял.

— Ходят слухи, что ваша чертова штурмовая группа, струсив, перебежала к врагу.

— Нет, унтерштурмфюрер, нас взяли в плен в бою. Унтерштурмфюрер недоверчиво покачал головой.

— Видок у вас не тот, чтобы вас в бою пленили. Впрочем, это уже неважно. Приказов сдаваться пока что не написали.

— У меня во взводе двоих убили, унтерштурмфюрер, — ледяным тоном ответил я.

Не хотелось мне увязать в этом бессмысленном разговоре.

Мой собеседник рассмеялся.

— Трус несчастный. Ничего, твоей семейке крепко достанется. Тебе об этом известно?

Тут гауптштурмфюрер из 9-й дивизии СС «Гогенштауфен» встал между нами, и унтерштурмфюрер тут же ретировался.

— Где вы попали в плен? — спросил он.

— В Бад-Херсфельде, — повторил я.

— Здесь ночью холодно, — предупредил он. — А нам позволено разводить не больше пяти костров в этом закутке. Едва хватает, чтобы не околеть от холода.

Я поинтересовался у него, почему, мол, нас отделили от остальных? Ведь люфтваффе и вермахт разместили на одних и тех же огороженных участках.

— Союзники нам не хотят доверять. Они считают, что посади нас вместе с вермахтом и люфтваффе, как.мы тут же начнем подстрекать всех на бунт.

— Гауптштурмфюрер, что с нами будет?

— Знаете, шарфюрер, лучше вам об этом не спрашивать.

Ко мне подошел радостный Крендл.

— Знаешь, сюда бы только чуток мебели, садик и еще фонтанчик, и здесь было бы совсем неплохо.

Я попытался улыбнуться, но из этого ничего не вышло.

— Лучше скажи, Фриц, что они с нами сделают?

— Что бы ни сделали, все равно мы будем в выигрыше — что может быть хуже передовой?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Они спрашивали у тебя насчет Орадура-сюр-Глан?

— Спрашивали, — ответил он. — А с чем это связано?

С чем это связано, я сказать не мог. Оглядевшись, я заметил Бома, нервно расхаживавшего, словно зверь в клетке. Хайзер и Шультхайс устроились прямо на земле. Шпенглера нигде не было видно.

— Может, и зря мы все это затеяли, — сказал я Фрицу. — Каково теперь придется нашим семьям?

Моя фраза вернула его к действительности. Ведь тот, кто стрелял в Мёллера и Эрлихмана, видел и понимал, что мы сдались в плен добровольно. И еще — этот унтерштурмфюрер вроде бы даже слышал о том, что в Бад-Херсфельде американцам сдалась целая штурмовая группа. Может, все это и ерунда, конечно. Если сдача в плен нашей штурмовой группы успела стать притчей во языцех, в таком случае, опасность грозит всем семьям наших солдат.

27 марта 1945 года всех пленных усадили на грузовики и повезли на запад в куда более спокойный район под Кобленц. Я уже потерял счет допросам, проводимым как американскими, так и британскими офицерами, но, несмотря на то что ни одного не обходилось без вопроса о трагических событиях в Орадур-сюр-Глан, обращались с нами, в целом, весьма корректно.

Под Кобленцем нас разместили в деревянных бараках, причем, по иронии судьбы, в тех же самых, в которых мне уже пришлось побывать в 1940 году незадолго до нашего вторжения в Нидерланды и Францию. Все здесь выглядело по-прежнему, если не считать колючей проволоки да американских пулеметов на вышках.

В первых числах апреля нас снова ждала переброска. На этот раз в бельгийский Ассель, американский лагерь для военных преступников. И снова нам пришлось отвечать на вопросы представителя американского военного командования касательно СС и их деятельности во время войны. На всех этих допросах я составил для себя некий перечень акций, которые союзники относили к категории военных преступлений. Мне говорили о массовых убийствах, проводимых СС на территории России, Польши, Голландии, Франции, но, на мое счастье, ни в одной из перечисленных акций наш полк не участвовал, за исключением, правда, умерщвления мирного населения деревни Орадур-сюр-Глан. Многие из преступных акций приходились на 1 -й полк СС «Лейбштандарт «Адольф Гитлер», 3-ю дивизию СС «Мертвая голова» и в особенности на 4-ю танково-мотопехотную дивизию полиции СС, а еще больше — на 8-ю дивизию СС «Флориан Гайер» и 9-ю дивизию СС «Гогенштауфен». Я вздохнул с облегчением, узнав, что большинство перечисленных акций совершалось на Восточном фронте. Я же представил доказательства тому, что в период пребывания на Восточном фронте служил в составе 5-й дивизии СС «Викинг», а она принадлежала к числу немногих частей и соединений СС, которым практически нечего было вменить в вину.

Кажется, 28 апреля нас стали перебрасывать еще дальше на запад, в лагерь в бельгийском городе Лейвен, где содержались исключительно бывшие служащие СС. 1 мая около доски объявлений рядом с отхожим местом собралась огромная толпа пленных. Тут ко мне подбежал Крендл.

— Если верить газетам, фюрер мертв. Там написано, что он покончил собой у себя в бункере.

Меня эта новость явно не опечалила. Разве это что-нибудь меняло? У меня к Фрицу было лишь два вопроса: «Кончилась ли война?» и «Когда нас отпустят по домам?»

Раздались свистки, нам было приказано построиться. Мне казалось, что сейчас я получу ответы на эти вопросы. К нам по-немецки обратился сержант американской армии.

— Для всех, кто еще не успел прочесть новости на доске объявлений, — Адольф Гитлер мертв. Он покончил жизнь вместе с Евой Браун в своем берлинском бункере.

Мы, пленные, реагировали по-разному. Одни кричали, что это, дескать, пропагандистская ложь, специально чтобы окончательно деморализовать нас. Не скажу насчет их, но если что и могло деморализовать меня лично, так это факт осознания, что Гитлер до сих пор здравствует и что война будет продолжаться.

Американцы, демонстративно поигрывая дубинками, свистками стали призывать сохранять спокойствие.

— Разойтись! — скомандовал сержант.

И это все? Неужели? Американцы объявили, что, мол, Гитлеру каюк, и теперь распускают нас по домам?

— А как же война? — спросил я Фрица. — Ведь раз он на том свете, так и войне, стало быть, конец, верно?

— Понятия не имею, — ответил Крендл.

Все последующие дни были полны слухов о том, что на самом деле произошло с Гитлером, а кое-кто продолжал сомневаться, произошло ли. Так как официального сообщения о конце войны не было, все понемногу склонялись к мысли, что Гитлер все же жив.

Но вот 7 мая 1945 года американцы снова построили нас, и мы стали ждать, пока они подсоединят к радиоприемнику большой громкоговоритель. Мы слушали выступление гросс-адмирала Карла Деница, который, оказывается, олицетворял собой новое правительство германского рейха. Мы так и не могли понять, что все это значило.

Дениц объявил, что, начиная с 23 часов 8 мая 1945 года все вооруженные силы Германии, включая военно-морской флот и люфтваффе, прекращают боевые действия, в связи с чем с командованием союзных сил в Европе будет подписан акт о безоговорочной капитуляции.

И здесь реакция оказалась неоднозначной, поэтому я предпочитал не ликовать демонстративно. В ту ночь я так и не сомкнул глаз, просто лежал на койке, представляя себе, как вернусь в свой родной Магдебург. Естественно, не давали покоя и мысли о том, что моя добровольная сдача в плен в Бад-Херсфельде не могла пройти бесследно для моих родителей.

На следующий день охранники обращались с нами на удивление снисходительно. Мы коротали время, собирая свои нехитрые пожитки, включая и поделки из дерева и разных подручных материалов. Примерно в 13.00 нас построили. Прибыли грузовики, перед строем показался американский офицер и стал выкликать всех офицеров СС. Те, чьи фамилии были названы, делали шаг вперед. После оглашения списка их увели американские конвоиры и усадили на грузовик. Теперь офицеров СС среди нас не было. Нам было приказано разойтись, и мы не могли отделаться от мыслей, почему же все-таки вывезли наших офицеров. Кое-кто обосновывал такое решение тем, что, мол, офицеров сначала направят в другое место, чтобы отпустить в 23.01 уже оттуда. Другие же утверждали, что их увезли в тюрьму и рассадили по настоящим тюремным камерам. Были и те, кто всерьез полагал, что их участь будут решать военные трибуналы.

Отсутствие офицеров сделало нас куда более открытыми. Среди нас были и те, кто продолжал хранить верность режиму, но таких было незначительное меньшинство. Разумеется, мы засыпали вопросами наших охранников-американцев относительно нашего будущего после подписания акта о капитуляции, однако те упорно отмалчивались.

В 22.45 нас вновь выстроили и вновь подсоединили громкоговоритель к радиоприемнику. В 23 часа 01 минуту мы услышали официальное заявление. Германия подписала с союзными силами в Европе акт о безоговорочной капитуляции. Война закончилась!

Глава 33. Домой!

У нас с Фрицем Крендлом камень с души свалился, однако мы никак не могли отделаться от мысли, что же все-таки будет с нашими родными. Ведь вину взвалят и на них. Шпенглер, Бом, Хайзер и Шультхайс втолковывали мне, что, дескать, это было коллективное решение. Каждый из нас, утверждали они, вполне мог отказаться, но ведь не отказался же. Отсюда следует, что мы тогда в Бад-Херсфельде всем взводом решили сдаться в плен. Как бы то ни было, всем нам не терпелось поскорее связаться с родными и узнать, какова их участь. Но, будучи служащими СС, мы были лишены права переписки. Единственное, что мы получали регулярно, так это посылки от Красного Креста.

Утром 9 мая мы узнали, что нам предстоит еще серия допросов и медосмотров перед тем, как отпустить нас. О том, сколько это продлится, не было сказано ни слова, однако, по словам американцев, не очень долго. По пять раз в день нас строили и, выкликнув кого-нибудь, отводили на допрос, после чего усаживали на грузовик и увозили в неизвестном направлении. Иногда таких было до десятка в день, а иногда не больше двух.

16 мая прозвучала фамилия Рольфа Хайзера, и его тут же повели на допрос в одну из построек. Остальным велели разойтись, а солдаты американской военной полиции явились в наш барак забрать вещи Рольфа. В тот же день его увезли куда-то. Я порадовался за него, и мне мучительно захотелось, чтобы на одном из ближайших построений выкликнули и меня. На следующий день лагерь покинул и Шпенглер. Потом аж до 29 мая никого из бойцов нашего взвода не вызывали — в тот день увезли Шультхайса и Бома.

3 июня на очередном построении прозвучала фамилия Крендла. Он вышел из строя и, по-видимому, с нетерпением дожидался, пока выкликнут и меня. Были названы фамилии нескольких человек, потом и моя.

Меня привели в одну из служебных построек и велели сесть у стола. Допрашивавший меня лейтенант американской армии был приятно удивлен моими знаниями английского. Насколько я понял, это был завершающий допрос, потому что каждое мое слово фиксировалось в протоколе, который секретарь печатал на пишущей машинке. Я должен был до мелочей перечислить лейтенанту мой послужной список, назвать адрес проживания в Магдебурге. Офицер заверил меня, что в тот же день меня отпустят. После этого мне вручили пропагандистский буклет на немецком языке о зверствах национал-социализма. Мне было велено прочесть буклет, а потом ответить на вопросы, помещенные на последней странице. Я прочел текст, ответил на вопросы, затем мне вернули мою старую форму, упакованную в картонную коробку. Лейтенант сказал, что я могу снова надеть ее сразу же, как слезу с кузова грузовика. Всех пленных должны были доставить в Германию в Дюрен. Когда мои документы были готовы, мне вручили целую стопку бумаг, подтверждавших, что я военнопленный, отпущенный на свободу, и принадлежу к категории А, сухопутные войска. Я понятия не имел, что означает пресловутая «категория А», но она служила свидетельством того, что я в глазах союзников — потенциальный военный преступник.

Я последним садился в кузов грузовика. Напротив с улыбкой до ушей сидел Фриц. Все время меня не покидала мысль о том, что все-таки с моими родителями. Нас сопровождали двое конвоиров, но им, похоже, было наплевать на нас.

Где-то около половины девятого вечера мы пересекли германскую границу, а в 21.45 прибыли в лагерь в Дюрене. Поскольку действовал комендантский час, нам предстояло провести ночь в запертом бараке, обнесенном колючей проволокой.

4 июня 1945 года в 6.30 утра мы с Фрицем Крендлом скинули форму военнопленных и переоделись в свою прежнюю. Мы выжили в этой войне и могли идти на все четыре стороны.

— Ну, и что теперь? — спросил Фриц.

Прочитав вывешенные указатели, мы решили следовать за основной массой бывших солдат. Нам гарантировалось пропитание, проезд к месту жительства. Фриц намеревался податься в Плауэн, то есть на юго-восток, мне же предстояло добираться до Магдебурга, то есть на северо-запад. Повсюду у немногих оставшихся телефонных будок стояли длиннющие очереди. Такие же очереди были и на транспорт. Многие бывшие солдаты решили идти на своих двоих. Мы с Фрицем тоже решили пройтись по Дюрену. И этот город не пощадила война и бомбардировки. Нас нагнал на запряженной лошадью телеге какой-то пожилой мужчина.

— Вам куда? — осведомился он.

— Мне в Магдебург, — ответил я.

— А мне в Плауэн, — сказал Фриц. Он недоверчиво поглядел на нас.

— Вы что, собрались топать туда пешком? Комендантский час повсюду. Садитесь-ка лучше на телегу.

Поблагодарив его, мы забрались на повозку. Наш возница повернул на запад, а мы стали расспрашивать его о том, что же все-таки происходит в Германии. Но старик сделал вид, что просто не слышит нас и ни слова не ответил. Так мы проехали несколько километров. И тут Фриц возьми да спроси его:

— Вы верите в то, что Гитлер покончил жизнь самоубийством?

Старик остановил лошадь и велел нам слезать. Но мы принялись извиняться, дескать, мы не хотели его оскорблять. Возница смягчился и позволил нам ехать дальше. Фриц удивленно взглянул на меня.

— Думаю, нам сейчас бесплатно преподали урок. Теперь мы знаем, какие темы можно обсуждать, а какие нельзя.

Наконец мы прибыли на конечную остановку трамвая. Ожидавших было на удивление мало. Может, люди просто не догадывались, что пустили трамваи? Прибыл вагон, люди стали садиться и опускать монеты в кассу. У нас за душой не было ни пфеннига, но мы рассчитывали на свой CTajyc военнопленных. Я так и сказал вагоновожатому, что, мол, денег ни копья.

— Раз нет денег, тогда слезайте, — хамовато ответил он. Тут к нам подошла пожилая женщина и заплатила за нас

обоих. Мы поблагодарили ее, и трамвай двинулся места. Мы ехали стоя через весь город. Потом нам удалось договориться с представителями военной полиции о том, что мы доберемся до Кёльна. Было уже довольно поздно, начинался комендантский час. Мы решили удобства и безопасности ради переночевать на вокзале.

Было уже, наверное, за полночь, когда Фриц растолкал меня.

— Пошли позвоним! У телефона пара человек, не больше.

Я поднялся и прошел к стене, вдоль которой стояли телефонные будки. Английский и американский военные патрули проверяли документы, попросили предъявить и меня. Простояв час с чем-то, я все же смог заказать разговор с домом. Телефонистка сказала, что связи с Магдебургом нет — дескать, линию еще не успели восстановить после бомбежек. Сердце у меня упало.

Помедлив, я передал трубку Фрицу, он попытался заказать Плауэн. Как я тогда позавидовал ему, когда он услышал голос родителей и моментально почувствовал облегчение — ведь раз его родителей не тронули, то наверняка и с моими все в порядке. Я попросил его дать мой номер его родителям и дозвониться до моих в Магдебурге — мол, со мной все хорошо, еду домой. Он передал, и родители Фрица заверили его, что обязательно позвонят.

К полудню нам удалось выхлопотать посадочный талон на поезд до Падерборна. Туда мы прибыли 6 июня и полдня прождали поезд, следовавший до Лейпцига. Там мы 8 июня и расстались с Фрицем. Он стал дожидаться поезда на Плауэн, а я — на Магдебург.

Вышло так, что мой прибыл раньше, и мы, обменявшись адресами и телефонами, клятвенно заверили друг другу, что непременно увидимся. В конце концов, мы когда-то поклялись друг другу побывать в Барселоне, если вернемся с войны живыми. Мы обнялись на прощание, потом я взобрался на площадку, и после долгого ожидания поезд, наконец, тронулся.

В Магдебург я прибыл утром 9 июня 1945 года. Город пострадал от бомбежек, но сигнальная башня у железнодорожной станции уцелела. Я шагал по родному городу и не узнавал его — так его изменила война. Пройдя мимо родной школы, я издали узнал крышу нашего дома. Слава богу, он не был разрушен. Ускорив шаг, я направился к нему.

— И куда это мы так спешим? — вдруг донесся до меня чей-то голос.

Я так увлекся, что даже не заметил пожилого мужчину с мотыгой в руке, стоявшего во дворе одного из домов. Я показал на свой дом.

— Домой.

Мужчина осуждающе покачал головой.

— В таком-то виде! В этой форме?

Я невольно оглядел себя, не понимая, что он имеет в виду.

— Удивляюсь, как это люди тебя камнями не забили по дороге, — злобно прошипел он.

Он пригляделся ко мне.

— Постой, не ты один из сыновей Фляйшмана?

— Да, верно, я — Карл.

— Точно, ты, — хмуро отозвался он. — Теперь я тебя узнал.

Повернув голову, мужчина посмотрел вдаль, будто о чем-то раздумывая.

— Вот что, лучше будет, если не станешь позорить своих, — сказал он. — Тем более что у тебя тот же размер одежды, что был у моего сына. Давай-ка зайдем ко мне.

Мне не терпелось добраться до дома, но по тону незнакомца я понял, что мне лучше последовать его совету.

Когда мы вошли, пожилая женщина, очевидно его жена, вопросительно посмотрела на нас.

— Посмотри-ка, кто к нам явился. Один из ребят Фляйшмана. И он послужил в этих окаянных СС!

Женщина невольно прикрыла рот ладонью, словно мое присутствие было чем-то непотребным. Я тогда еще не понимал, в чем дело. Понимание пришло позже. Все объяснялось до боли просто: теперь в каждом, кто служил в СС, видели преступника. Слухи о концлагерях и зверствах СС стали всеобщим достоянием. Неудивительно, что всех, у кого были руны в петлицах, считали исчадием ада.

Мужчина вернулся в комнату с шевиотовым костюмом в руках и парой носков. Он не то чтобы по-хамски бросил мне эти вещи, но, чувствовалось, что он не считает необходимым обременять себя излишней деликатностью.

— Вот, напяль-ка лучше это барахлишко, — предложил

он.

Я переоделся. Задерживаться у этих людей мне совершенно не хотелось, и я, поблагодарив их, поспешил к двери.

— Будь прокляты эти СС! — пробормотал хозяин мне в спину. — Подожди минуту!

Я недоуменно повернулся. Хозяин, порывшись в шкафу, вытащил пару туфель и бросил их мне под ноги.

— Надевай!

— Откуда вы меня знаете?

— Знаю. Потому что ты в этой чертовой школе, что напротив, десять лет протирал штаны за партой. Разве не так?

— Все так.

Он оглядел меня, оценивая, как сидит на мне костюм его сына.

— Можешь не возвращать его. Нашему сыну Никласу он больше не понадобится.

И, взглянув на меня в упор, добавил:

— Погиб наш сын. Говорят, что в России. И мы даже не знаем, где именно.

Его жена подала мне сверток.

— Там фрукты и хлеб.

Поблагодарив супругов за заботу, я с огромным облегчением ушел.

Выйдя на улицу, я заторопился домой. И не заметил, как перешел чуть ли не на бег. Распахнув калитку, я буквально ворвался в дом с криком:

— Мама! Папа! Я вернулся!

Отец, выйдя из гостиной, недоверчиво поглядел на меня. Мать показалась в кухонной двери и, узнав меня, всплеснула руками. В глазах ее стояли слезы. По лестнице сбежали обе моих младших сестры и, увидев меня, замерли на месте, явно не понимая, что вдруг понадобилось у них в доме этому незнакомому молодому человеку. Я бросился к родителям, обняв их, крепко прижал к себе, продолжая бормотать:

— Это я! Я! Я вернулся!

Эпилог

После войны наша семья перебралась в Дортмунд, чтобы оказаться в советской зоне оккупации на востоке Германии. Я изучал радиотехнику в университете Дюссельдорфа, который закончил в 1952 году. По завершении учебы я получил место стажера на «Радио Федеративной Республики Германии». В 1955 году я женился на Ханне Фарбер. В 1964 году получил должность старшего инженера. В 1968 году уже в возрасте 46 лет я оставил работу и открыл собственную радиомастерскую в Дортмунде. После крушения коммунистического режима и падения Берлинской стены открылась возможность вернуться в родной Магдебург. В 1990 году в возрасте 68 лет мне предложили должность внештатного консультанта бундесвера по вопросам связи, на которой я пробыл вплоть до 1998 года. В 2000 году, когда мне исполнилось 78 лет, я решил расстаться со своей мастерской и отправиться на вполне заслуженный отдых.

Мы с женой проживаем в Магдебурге, у нас 4 детей, 11 внуков, 4 правнука.

Фриц Крендл благополучно добрался до Плауэна. 21 июня 1951 года он женился на Дите Шён. У них тоже четверо детей. Фриц начинал с должности водителя автобуса в Транспортном управлении ФРГ, где дослужился до менеджера по вопросам транспорта. В настоящее время он проживает в одном из городов на севере Германии.

Буркхард Алум вернулся в Германию в начале 1945 года и еще участвовал в последнем сражении за Берлин. 2 мая 1945 года он сдался в плен американцам в районе Тангермюнде. Восемь месяцев Буркхард провел в американской тюрьме в Бельгии.

В 1949 году в возрасте 31 года в Оснабрюке Алум был рукоположен в лютеранские пасторы. В 1950 году он женился, имеет троих детей. В 1991 году в возрасте 73 лет, из которых 42 он посвятил пастве, он ушел на отдых. Его супруга умерла в 2003 году, но герр Алум до сих пор живет на северо-востоке Германии.

Юрген Бом женился в 1950 году. В 1952 году он решил податься в Австрию, где намеревался заняться агрономией. Но его постигла неудача. Неудачным оказался и его брак, и Юрген в 1959 году вернулся в Германию и устроился на фирму по реализации тканей, но в 1962 году потерял работу. По причине беспробудного пьянства он умер в 1968 году. Ему было всего 44 года.

Гильберт Шпенглер женился на Лизе Бодиш в 1952 году. Гильберт поступил в университет, который закончил в 1958 году, получив звание дипломированного инженера-авиастроителя. После этого он устроился на работу в фирму «Люфтганза», в которой проработал до 1983 года, когда ему исполнилось 60 лет. Гильбер скончался в своем доме в Майнце в 2004 году в возрасте 81 года.

Рольфу Хайзеру к моменту окончания Второй мировой войны в 1945 году исполнилось 30 лет. Он уже был женат и имел ребенка. Потом у них с женой появилось на свет еще четверо детей.

Рольфу пришлось сменить не одну работу, а в 1955 году осуществилась его давняя мечта — он устроился на железную дорогу. В 1980 году в возрасте 65 лет Рольф ушел на пенсию. Ныне он вместе с женой живет в южной Германии.

Пауль Шультхайс устроился работать в лесной отрасли. В 1948 году он женился, и этот брак принес ему пятерых детей. В 1992 году врачи обнаружили у него рак. Мужественно сражаясь со смертельной болезнью, он умер 1994 году. Ему исполнился 71 год.

Вилли Кнауэрбаум позвонил ко мне в дверь в 1953 году. В Харькове он потерял глаз и целых восемь послевоенных лет разыскивал меня, чтобы поблагодарить меня за то, что я все же не бросил его тогда, полуслепого и раненого.

Вилли стал учителем математики в Вюрцбурге, женился, имеет четверых детей, в 1998 году в возрасте 78 лет он скончался от сердечного приступа.

10 июня 1952 года Фриц Крендл, Буркхард Алум, Гильберт Шпенглер, Рольф Хайзер, Юрген Бом, Пауль Шультхайс, Вилли Кнауэрбаум и я собрались в ресторанчике «La Mula Loca», и где? В Барселоне! Понадобилось целых 10 лет вместо одного, как рассчитывал Фриц тогда в Харькове в 1942 году, чтобы дождаться этой знаменательной встречи. Впрочем, это особой роли не играло — самое главное, мы сдержали данное друг другу обещание. И в лучах красного закатного испанского солнца мы подняли бокалы в память о наших боевых товарищах из 2-го саперного взвода СС.

Примечания

1

«Вина по ассоциации» — полит. — обвинение в соучастии в проступках и нарушениях закона, допущенных не политиком лично, а организацией, к которой он принадлежит, или лицами, с которыми он ассоциируется. Такое обвинение служит одним из методов политической борьбы, в том числе предвыборной.

2

Обершарфюрер — эсэсовское звание, соответствовавшее званию фельдфебеля в вермахте.

3

Эсэсман — низшее звание в СС, соответствовавшее званию рядового в вермахте.

4

Роттенфюрер — эсэсовское звание, соответствовавшее званию обер-ефрейтор в вермахте.

5

Оберштурмбаннфюрер — эсэсовское звание, соответствовавшее подполковнику вермахта.

6

Жан, это ты? — фр.

7

Да, это я. — фр.

8

Не стреляйте! Мы сдаемся! — фр.

9

Унтерштурмфюрер — эсэсовское звание, соответствовавшее лейтенанту вермахта.

10

Штурмбаннфюрер — эсэсовское звание, соответствовавшее майору вермахта.

11

Обергруппенфюрер — эсэсовское звание, соответствовавшее в вермахте генералу рода войск.

12

Гауптшарфюрер — эсэсовское звание, соответствовавшее в вермахте обер-фельдфебелю.

13

Дело в том, что по-немецки «пехота» — Infanterie.

14

По-немецки «танк» — Panzer.

15

Штурмшарфюрер — эсэсовское звание, соответствовавшее званию штабсфельдфебеля вермахта. Оно было самым высоким званием, до которого мог дослужиться служащий срочной службы в ваффен-СС.

16

Так у автора.

17

Шарфюрер — эсэсовское звание, соответствовавшее званию унтерфельдфебель в вермахте.

18

Айнзатцкоманда СС — подразделение, входившее в состав так называемых айнзатцгрупп СС.

19

Айнзатцгруппы СС — оперативные группы, созданные с целью подавления всякого сопротивления со стороны гражданского населения. Было создано четыре айнзатцгруппы, разделившие между собой фронт по географическому признаку: А — страны Прибалтики, Б — Смоленск, Москва, В — район Киева, Д — южная часть Украины. В состав каждой айнзатцгруппы входило от 1 тыс. до 1200 человек, распределенных между несколькими айнзатцкомандами. Отличались крайней жестокостью при проведении «акций возмездия» — карательных операций против партизан, кроме того, в круг обязанностей айнзатцкоманд входило выявление и уничтожение коммунистов, политкомиссаров Красной армии, а также представителей еврейского населения на оккупированных территориях.

20

Штандартенфюрер — эсэсовское звание, соответствовавшее полковнику вермахта.

21

Камелот — замок короля Артура; идиллический край; идиллическая атмосфера (лит., миф.).

22

Шварцвальд (Чернолесье) — горный массив на юго-западе Германии. Ок. 160 км. Высота до 1493 м. Хвойные и буковые леса. Минеральные источники.

23

Вильгельм Буш (15.4.1832, Видензапь, Нижняя Саксония, — 9.1.1908, Мехтсхаузен, там же), немецкий поэт и художник. Сын лавочника. Б. учился в Академии художеств в Дюссельдорфе (1851-52), Антверпене (1852), Мюнхене (1854). Автор книги для детей «Макс и Мориц» (1865, русский перевод 1890). С либеральных позиций Б. критиковал немецкую действительность, особенно церковников (стихотворные сатиры «Житие св. Антония Падуанского», 1870, русский перевод 1923; «Набожная Елена», 1872; «Патер Филуций», 1873). В иллюстрациях к собственным стихам Б. с острой наблюдательностью и юмором запечатлел типы немецких обывателей, их самодовольство, ханжество.

24

Нинбург — небольшой городок в Германии, наверняка вблизи родного города Кюндера; название «Нинбург» в определенных местностях стало нарицательным вследствие расположенной там психиатрической клиники.

25

Вехтер — (der Wachter) по-немецки означает «охранник, стражник».

26

Эйке, Теодор (Eicke), (1892—1943 гг.), создатель и начальник системы концлагерей в довоенной Германии, а также создатель и командир дивизии СС «Мертвая голова». Известен оголтелым антисемитизмом и крайней жестокостью. Погиб под Харьковом 26 февраля 1943 г. во время облета подчиненных ему частей.

27

Кригсмарине (die Kriegsmarine) — военно-морские силы гитлеровской Германии — нем.

28

«Дер Штюрмер» (Der Sturmer) — издаваемый в гитлеровской Германии Юлиусом Штрайхером пропагандистский листок, отличавшийся ярым антисемитизмом.

29

«Немецкий наблюдатель».

30

Drop your weapons! — Бросай оружие! (англ.).

31

Здания! Стреляют из тех вот зданий! — англ.

32

Штаб-сержант - воинское звание между сержантом (Sergeant) и взводным сержантом (Platoon Sergeant) Сухопутных войск(Агту, U.S.); между сержантом и техник-сержантом (technicalsergeant) ВВС (Air Force, U.S.); сержантом и коммендор-сержантом (GunnerySergeant) морской,пехоты (Marine Corps, U.S.).

Content

Фляйшман Гюнтер По колено в крови. Откровения эсэсовца

Гюнтер Фляйшман По колено в крови. Откровения эсэсовца

Предисловие

Глава 1. Поступление на военную службу

Глава 2. Нидерланды и Франция

Глава 3. От Филипвиля до Сен-Юбера

Глава 4. Мрак сгущается

Глава 5. Смерть, кровь и награды

Глава 6. Сражение у Метца

Глава 7. Падение Франции

Глава 8. В Париж за новым назначением

Глава 9. Операция «Барбаросса»

Глава 10. Украина: от Ковеля до Новограда

Глава 11. Бой у Днепра

Глава 12. Спасение летчика

Глава 13. Харьков

Глава 14. Разгром под Сальском

Глава 15. Контрнаступление под Поповкой

Глава 16. Сошествие в ад

Глава 17. Александровка

Глава 18. Ранение под Боровиками

Глава 19. Солдат запасного подразделения

Глава 20. Снова командир взвода

Глава 21. Ранение в Грозном

Глава 22. Прояснение мотивов

Глава 23. Слухи о неблагонадежности

Глава 24. Прозрение

Глава 25. 6 июня 1944 года: день высадки союзников

Глава 26. Сен-Ло

Глава 27. Мортенская мясорубка: высота 314

Глава 28. В Фалезском котле

Глава 29. В Арденнах

Глава 30. Наступление в Арденнах

Глава 31. Бастонь

Глава 32. Плен в Бад-Херсфельде

Глава 33. Домой!

Эпилог

Примечания