Самусь Юрий Пищенко Виталий

Полынный мед (главы из романа)

Книга первая

Петля невозможного

Вечером в дверь квартиры доцента Шамошвалова ломился пришелец. Черт его знает, что ему было нужно. Может, спутал типовую пятиэтажку с родным летающим блюдцем, а может, хотел в контакт с доцентом вступить. Сначала пришелец упрямо нажимал на черненькую кнопку звонка, а когда сообразил, что звонок Шамошвалов отключил, остервенел и принялся бухать в дверь голенастыми суставчатыми ногами. Наконец, Лешка Никулин из пятой квартиры не выдержал и вышел на площадку. Дебошир пытался что-то ему объяснить на непонятном квакающем языке, но Лешка вытолкал его за дверь и запустил следом принесенный пришельцем термос с керосином. На том контакт и прервался.

Может быть, поживи Лешка в Волопаевске немного подольше, он и не стал бы связываться с пришельцем. Вообще-то, он — Никулин, то есть — коренной был, волопаевский, но сразу после окончания школы уехал в Москву, поступил в университет, потом учился в аспирантуре и в родительский дом вернулся всего неделю назад. А за те годы, что Лешка в столице провел, родной город здорово изменился. И началось все именно с Цезаря Филипповича Шамошвалова.

Первый пришелец появился в Волопаевске года полтора назад. Его космолет вынырнул из подпространства прямо на личном садовом участке Шамошвалова как раз в то время, когда Цезарь Филиппович собирал рекордный урожай земляники. Поскольку галактический гость земляничных гряд не помял и экспериментальных посадок жимолости не повредил, Шамошвалов с удовольствием согласился дать пришельцу интервью, рассудив, что ученому (а Цезарь Филиппович, знакомясь с людьми скромно представлялся: "Ученый") межпланетная известность не помешает.

Пришелец записал рассказ Шамошвалова о его героическом жизненном пути, борьбе во имя истинной науки с различными лженауками, потом пощелкал старомодным ФЭДом, почмокал над грядкой с цветущими огурцами и откланялся.

Через пару месяцев Цезарь Филиппович получил бандероль кристаллогазету. Даже умельцам из городского отделения милиции не сразу удалось расшифровать ее текст, когда же это было сделано, Шамошвалова ждал жестокий удар — оказалось, что пришелец поместил в газете наряду с записью рассказа Цезаря Филипповича запись его мыслей! Правда, именно та часть газеты дешифровке практически не поддалась, но поселилось с тех пор в душе доцента неуютное беспокойство.

Это-то злополучное интервью и послужило причиной катаклизма, центром которого стал Волопаевск. В город зачастили пришельцы. Суперсветовые гравилеты, ионолеты, нейтринные прямоточники день и ночь висели над городской площадью, примитивные фотонные ракеты начисто выжгли луг, издавна служивший волопаевцам пастбищем для крупного и мелкого рогатого скота. Все, пришельцы рвались познакомиться с Шамошваловым, но поскольку, наученный горьким опытом, Цезарь Филиппович вступать в контакт с кем бы то ни было категорически отказывался, внимание незваных гостей постепенно переключилось на его земляков.

А потом начались события вовсе уже смутные и страшные. Ближний к Волопаевску космос не выдержал потрясений — постоянное превышение нормы проколов пространства привело сначала к нарушению пространственно-временного равновесия, а потом и вовсе разрушило границу между миром реальным и иррациональным. И пошла вовсе уже чертовщина, посыпались на Волопаевск ведьмы, лешие, оборотни, привидения и прочая нечисть.

Разумные граждане, естественно, стали жаловаться в соответствующие инстанции. Чудеса чудесами, любознательность любознательностью, но мера-то во всем должна быть!

За что, например, Витьке Шубину пришельцев любить, если якорь летающего блюдца ему джинсы продрал? Зацепил за фирменный знак, по-современному выражаясь, за "чекуху" и выдрал ее с корнем! Витька за этим блюдцем минут пятнадцать гнался, комьями грязи в него швырял, а что толку? Вчера еще все видели, что носит Витька настоящие "Монтана", а сегодня?.. Поди докажи приятелям, что на тебе не болотнинский пошив! Настоящих знатоков, способных фактуру ткани и рисунок шва оценить, в наше время немного, для большинства "фирма" с визитки начинается. А чекухи-то нет!

Или с теткой Дарьей случай. Вывесила она утром белье сушить. Выходит через полчаса, глядь: а в ее двор радуга концом воткнулась. Так не поверите — два пододеяльника окрасились в фиолетовый цвет! Тетка Дарья, естественно, в слезы. И правильно. Что же, ей теперь из этих пододеяльников платье а ля молодая Алла Пугачева шить? А кому понравится, если в его законной квартире самовольно поселится непрописанный домовой?!

В общем, серьезные граждане потребовали от городских властей безобразие прекратить. Власти, естественно, отреагировали. В Волопаевске создали филиал Академии наук, ученые понаехали, завезли оборудование и начали планомерно изучать сложившееся положение.

Пододеяльники у тетки Дарьи выкупила оптическая лаборатория, постепенно и других пострадавших успокоили. Витьке Шубину, правда, полторы тысячи, у родителей на "Монтану" выклянченных, не вернули. Может быть, именно поэтому и зародились в его голове планы корыстные и жуткие…

Витька этот уже лет восемь студентом числился. В сентябре уезжал в Новосибирск, вроде бы на занятия, а в мае возвращался, как его мамаша говорила, на практику. "Попрактикуется" лето в подъезде с гитарой и снова уезжает. Деньгами его родители снабжали, но финансовые возможности Шубиных-старших никак не поспевали за постоянно растущими потребностями их любимого чада.

Подаренная предками "Ява" Витьку давно не устраивала, а с тех пор, как кладбищенский сторож обзавелся подержанным "доджем", Шубин-младший на мотоцикл просто смотреть не мог. Но на стипендию, которую деканат не то из жалости, не то по ошибке изредка выплачивал Витьке, "додж" не купишь, а родители субсидировать покупку машины отказывались. Работать Витька не умел, связываться с "Уголовным кодексом" боялся. Оставалось одно — найти клад.

Витька помнил, что по данным, содержащимся в сказках, которые ему читали в детстве, всеми земными кладами заведуют черти. Сноска на сто тридцать второй странице школьного издания "Фауста" И. В. Гете эту версию подтверждала. Недостатка же в чертях и прочей нечистой силе в Волопаевске с некоторых пор не было. Поскольку сами черти на Витьку никакого внимания не обращали, для воплощения в жизнь заветной мечты приходилось Шубину думать, как посланника ада изловить.

Один на такое дело идти он боялся и начал искать себе компаньона. Предложил было долю будущей добычи Лешке Никулину, с которым когда-то в школе учился, но то ли Никулин за годы пребывания в столице огрубел, то ли просто не вовремя к нему Шубин сунулся, только предложил Лешка бывшему однокласснику катиться от него подальше вместе с чертями и кладом.

Не удалось Витьке договориться и с ковбоем Биллом. Того забросило в Волопаевск в результате пространственно-временного сдвига. Естественно, волопаевцы сообщили об этом в американское посольство и попросили забрать их подданного обратно. Американцы направили в Волопаевск представителя, который, выясняя, не набрался ли Билл в Волопаевске коммунистической заразы, организовал между делом совместный кооператив по производству жевательной серы и регулярно выступал в спешно подготовленной молодежной редакцией местного телевидения программе, посвященной изучению тенденции проституции в Волопаевске в сравнении с заокеанским опытом.

Тем временем правые американские газеты писали о невыносимых страданиях, выпавших на долю несчастного ковбоя в "красной Сибири", а сам Билл, ни слова не понимавший по-русски, жевал табак и пел бесконечные ковбойские песни.

Вот к нему-то и попытался подъехать Витька Шубин, знавший из фильмов, что все ковбои всегда готовы искать клады. Два дня Шубин с помощью разговорника втолковывал Биллу свою идею. Дело осложнялось тем, что разговорник был польско-английским, а польского языка Витька не знал. И когда дело было почти сделано, Витьке снова не повезло. Из какой-то складки времени в Волопаевск занесло живого бизона. Увидев родное существо, ковбой забыл и о Витьке, и о его предложении. С утра до вечера он гордо восседал на чалой кобылке, срочно доставленной из пригородного совхоза, а бизон, хотя никогда и не был домашним животным, смирно пасся рядом с ковбоем.

Но Витька не успокоился и наконец нашел родственную душу в лице Гоги — южного человека. Гога пострадал от пришельцев одним из первых. Средства на существование ему давала собственная теплица, где Гога выращивал цветы для нужд местного рынка.

Беда обрушилась на голову Гоги примерно через неделю после начала массового нашествия инопланетян. В одно прекрасное утро пустырь, окружавший хорошо укрепленное жилище цветовода-любителя, оказался покрыт ковром цветущих тюльпанов. Цветы дружно тянули лепестки к солнцу, они росли всюду, росли для всех, росли даром!

Отцвели тюльпаны — расцвели нарциссы, потом пришел черед роз, пионов, лилий… Было от чего придти в отчаяние! Напрасно Гога стоял на рынке с тепличными букетами, напрасно снижал цену, жаловался ученым… Попытку огородить весь пустырь милиция решительно пресекла. Спасения не было. Гога — южный человек остался без средств к приличному существованию…

Былую жажду жизни возродило в нем Витькино предложение.

Собственно, с этого момента и начинается рассказ о событиях, случившихся в маленьком городке Волопаевске.

Глава первая

Ту-ту-ту-ту…

Сколько горечи и пустоты может звучать из телефонной трубки…

— Не хочу с тобой говорить. Ничего не случилось. И не нужно тоже ничего. Не звони.

Ту-ту-ту-ту…

Телефонные гудки — и две с половиной тысячи пустых километров до самого нужного, всего пять минут назад бывшего самым близким, человека.

Ту-ту-ту-ту…

Что могло произойти? Что? Всего неделю назад он улетал из Москвы в родной Волопаевск, Лера провожала его:

— Я приеду. Скоро. Приеду обязательно.

— Не передумаешь? Ты ведь у меня как ветер…

Мягкая ладонь прикрыла губы.

— Молчи. Не говори ничего. Я приеду. Не передумаю.

И вот:

Ту-ту-ту-ту…

Ветер шумит в вершинах деревьев, или память услужливо напоминает, как шелестели, набегая на берег, морские волны?..

Командировка заканчивалась, и Алексей чувствовал себя пассажиром электрички, подъезжающим к дому по давно знакомому, десятки раз изъезженному пути. Мелькают за окном поезда причудливо искривленные ивы, блеснула вода небольшого озерца, клубится пыль за проехавшей по проселку машиной, а взгляд равнодушно скользит мимо, не задерживаясь ни на чем.

А ведь поначалу поездка казалась завидной. Но осень даже в Крыму остается осенью. Серые волны накатываются на берег, брезгливо выбрасывая на пляж пустые бутылки, сломанные игрушки, кем-то потерянную ласту — скучные обломки курортного сезона. Такими же обломками выглядят и последние отдыхающие — нелепые в плащах среди пальм, лениво бредущие по набережной. И даже чайки — веселые попрошайки и хохотуньи — понуро сидят на песке, погруженные в воспоминания об ушедшей яркости лета, и резкие их крики бьются над опустевшим побережьем.

— Ну, так чем будем заниматься?

Вопрос этот назойливо вставал с самого утра, и Алексей, неопределенно пожав плечами, промолчал. Олег потянулся к мятой пачке сигарет, лежавшей на тумбочке:

— Может быть, в "Каскад" прогуляемся?

— Опоздал, танцевальный сезон у них торжественно закрылся вчера.

— Да? — равнодушно удивился Олег. — Что-то рановато… Где же тогда Герка обретается?

Дирекция молодежного дома отдыха, не мудрствуя, поместила командировочных аспирантов в корпусе для отдыхающих. Заезд был странным средний возраст "молодежи" давно превысил пенсионный, и все мало-мальски напоминавшие комсомольцев собирались тесным кружком, роль "шумового лидера" которого и исполнял Герка. Аспиранты, хотя и держались немного особняком командировка даже и на курорте остается командировкой — свободное время тоже проводили со сверстниками.

— Герка… — Алексей чиркнул спичкой, поднес огонек к угасшей сигарете, — Герка, насколько я знаю, пытается снять дам-с…

— Кого это интересно? Я думал, что он уже за всеми успел приударить.

— Не за всеми… Сегодня нашел на пляже новых, как он выражается, "бикс".

— На каком пляже? В такую-то погоду…

— Девочки собирали красивые камушки, а Герка оказывал им посильную помощь.

— Трепачи… — Олег перевернулся на спину, бездумно уставился в потолок. Помолчав, спросил:

— А ты что, к Вере сегодня не пойдешь?

— Нет.

— Что так?

— Ничего. Не хочется.

— Тогда хоть позвони. Она днем заходила.

— Уже позвонил. Слушай, — Алексей посмотрел в сторону товарища. Такое ощущение что ты меня осуждаешь за что-то.

— С чего ты взял?

— Я тебе уже десятки раз объяснял! Знаю я ее третий год. И если уж судьба зашвырнула меня в эту курортную дыру, естественно, что я разыскал старую знакомую. Вместе проводить время все же приятнее. Обычный курортный роман. Слава богу, нам не по двадцать лет.

— Действительно, достижение…

Алексей поднялся на локте:

— Ты что, поругаться хочешь? Что это на тебя накатило? Исходные позиции у нас с тобой, Олежек, разные. Ты, насколько я осведомлен, обожаешь свою законную и наследника, а я — пташка вольная. Кстати, если ты думаешь, что отношения с Верой приносят мне огромную радость, то ошибаешься. Просто с возрастом на многие вещи смотришь по-иному, попроще как-то, без алых парусов и лука Робин Гуда…

Олег, морщась, загасил окурок:

— Уймись. Никто тебя не осуждает. Просто неприятно, когда лезет из тебя, друже, этот напускной цинизм.

— Так же, как из тебя напускное морализаторство…

Дверь распахнулась неожиданно, без стука. Довольный Герка, чуть отстранившись, широко повел рукой:

— Прошу!

В комнату впорхнули девчонки. Трое.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, здравствуйте, — Алексей неспешно сел, — простите за не приличествующую случаю позу, однако ваш визит, хотя и приятная, но неожиданность.

— Девочки, садитесь, — Герка, не обращая внимания на реакцию хозяев, сиял улыбкой, — знакомьтесь, это мои друзья. Олег, Алексей.

— Таня (высокая толстушка, смешно сморщившая острый носик).

— Света (совсем неприметная, в большущей мятой куртке).

— Лера.

— Лера, это видимо, Валерия? — Алексей встретился глазами с девушкой.

Странный у нее был взгляд. Где-то в самой глубине глаз укрывалась грустинка, но она не делала взгляд холодным, отчужденным, а наоборот, согревала его, притягивала. Такие глаза порой встречаются на картинах больших мастеров — глаза-рассказ, в которые хочется смотреть еще и еще.

— Да, Валерия.

— Я обещал угостить девочек восточными сластями, — рассыпался тем временем Герка, — у нас ведь еще остались?

— У нас остались, — Олег явно был недоволен визитом незваных гостей, но перед девушками — они-то здесь ни при чем — сдерживался.

Он вытянул из-под кровати сумку, извлек из нее небольшую дыню, кулек с курагой, пару горстей изюма и самаркандского лакомства — запеченных в золе просоленных косточек абрикоса.

— А вы что, в Средней Азии живете?

— Нет, просто недавно побывали там. — Олег придвинул стол поближе к кровати. — Угощайтесь.

— Интересная у вас жизнь: сегодня здесь, завтра — там.

— Стараемся.

Начинался обычный "светский треп". Партии расписаны были раз и навсегда. Алексей знал, где должен вступить в разговор, где вставить реплику, где отметить сильную сторону характера друга, где — Олегу похвалить его. Они выступали в унисон, как хорошо сыгравшиеся музыканты, улавливающие настроение и игру друг друга не то что с полуслова, а с полу взгляда. Правда, в этот вечер Олег явно был не в духе, а выглядеть перед незнакомыми девушками невежами из-за того, что балбес Герка привел их не вовремя, не хотелось. Алексей чувствовал, что роль "первой скрипки" в разговоре придется исполнять ему.

— Нравится?

Лера осторожно разломила серую от золы косточку, пожала плечами:

— Непривычно как-то.

— Считается, что в Самарканде есть два вида лакомства, которые попробовать нужно обязательно: эти косточки и вареный горох. Варят его по особому рецепту, получается действительно вкусно. А продается все это и еще многое другое на рынке под стенами Биби-Ханум.

— А это что?

— Развалины мечети. Я более грандиозных руин не видал. Огромные минареты, остатки купола… Эту мечеть строили по приказу Тимура для его любимой жены, и должна она была стать самым гигантским, самым роскошным строением на Востоке. Но технология древнего строительства, сами строительные материалы не соответствовали задумке. Мечеть рухнула. Сейчас под стенами этих громадных развалин приютился рынок. И таким он кажется маленьким, суетным, ничтожным рядом с делом рук древних…

— Интересно, — обронила Света.

— Много знаете, — Татьяна хлопнула по руке Герку, пытавшегося ее обнять. — Сразу видно — много учились, университеты заканчивали.

— Что вы, Таня, мы заканчивали пажеский корпус, — Алексей шутливо развел руками, — да и то повезло. После того, как ваш кавалер огрел по голове батюшку, чуть было вообще в темноте не остались.

— Какого батюшку? — Таня все, похоже, принимала за чистую монету.

— В церковно-приходской школе, — серьезно пояснил Алексей, — вредный был батюшка, розгами порол, на горох коленями ставил.

— На самаркандский, — мрачно ввернул Олег.

— Вот, вот! — подхватил Алексей. — Тут Гера и взбунтовался. Не желаю, говорит, издевательства терпеть. Время, говорит, не то: Суворов Измаил взял, французская революция на дворе. Ну и треснул батюшку учебником математики Магницкого. Так и остались мы без учителя.

— Да ну вас, наговорите, — Таня наконец сообразила, что ее разыгрывают.

Алексей посмотрел на Леру — интересовала ее реакция. Глаза девушки улыбались.

— Ну так вот…

Продолжить помешал стук в дверь. Так, блюститель нравственности дежурная по этажу.

— Молодые люди, уже половина двенадцатого…

Поджала губки, лицо так и светится изнутри. Как же, пресекла, соблюла. И откуда такие берутся? Может быть, так и рождаются существами неопределенных лет?

— Все, все, все, — Герка молитвенно сложил руки, — уходим, уходим. Девочки, милые, спускайтесь, мы вас догоним, ладно?

— До свидания, ребята, — дверь закрылась.

— Мужики, выручайте, — Герка повернулся к друзьям. — Нужно перетолковать с Танькой, а их, как видите, трое. Помогите проводить — век не забуду.

— Иди к черту! — Олег был зол не на шутку, — Говорил я тебе, чтобы никого к нам не водил?!

— Ну, ребята… — снова заныл Герка.

— Погоди, — прервал его Алексей. — Далеко идти-то?

— Да рядом, — обрадовался Герка, — Живут в общежитии у рынка. Всего-то минут двадцать ходу!

— Я не пойду, — отрезал Олег. — А ты как знаешь.

— Пожалуй, прогуляюсь, — Алексей достал из шкафа куртку, — нужно же выручить страдальца. Тем более — недалеко…

Ту-ту-ту-ту…

— Междугородняя? Девушка, Ленинград, по срочному, пожалуйста. Повреждение? Какое повреждение, я ведь десять минут назад говорил, все было в порядке!.. А когда можно?.. Только утром?.. Девушка…

Ту-ту-ту-ту…

…Вечер был прохладным, глухо шумело море, кастаньетами пощелкивали по асфальту сбитые ветром каштаны. Герка с Татьяной ушли вперед, то и дело слышался заливистый смех девушки. Светлана как-то неожиданно сникла, погрустнела, шла шагов на десять сзади, а когда Алексей и Лера пытались ее подождать, демонстративно останавливалась.

— Лера, я так и не понял, чем вы занимаетесь?

— Учусь в Ленинградском электротехническом, третий курс.

— А сюда каким ветром? Студенты, вроде, уже на занятиях.

— Работали в стройотряде, ну и подзадержались. Надоело все ужасно. Домой хочу.

— К мужу, наверное?

— К папе, маме. От мужей в стройотряды не сбегают.

— По-разному бывает…

— Бывает, только зачем тогда замуж выходить?

— И это верно, — Алексей привычным движением обнял девушку за плечи.

Лера отстранилась:

— Не нужно меня обнимать, Алеша. Ладно?

— Извини… Лера, мы завтра встретимся?

— Так ведь договорились уже. Еще у вас в комнате.

— Нет, я имею в виду конкретно Леру.

— Ах, конкретно… — Девушка помолчала, и Алексей неожиданно почувствовал совершенно забытое и оттого острое и необычное волнение, словно решалось что-то важное. — В два часа устроит?

— Конечно, только где?

— Я подойду к твоему санаторию.

Олег отложил в сторону книгу, внимательно посмотрел на друга, с размаху бросившегося на кровать.

— Хорошая девочка, — задумчиво ответил на безмолвный вопрос Алексей. — Очень хорошая.

— Имеешь в виду, конечно, Леру, — полуутвердительно, полувопросительно отозвался Олег.

— Ты дьявольски проницателен.

— Точнее — наблюдателен. Глаза у нее хорошие, умные. Вести себя умеет, шутку понимает.

— Добавь еще, симпатичная.

— И этого не отнимешь. А как же насчет алых парусов?

— Иди к черту, — беззлобно отмахнулся Алексей, — Гаси лучше свет, давай спать.

Ту-ту-ту-ту…

Недаром, видно, говорят, что утро вечера мудренее. Во всяком случае, утром Алексей всерьез задумался о том, зачем он назначил Лере свидание. Жить в Крыму оставалось считанные дни, возможность дальнейших встреч представлялась проблематичной, а то, что Лера не из тех девушек, которые легко идут на любые контакты, было ясно после первого вечера. Кружить такой голову — просто грех.

Только думай — не думай, а не явиться на назначенную встречу и вовсе недопустимо. Без десяти два Алексей по сбитым бетонным ступеням спустился на асфальтовый пятачок, к которому сбегались со всех сторон стежки-дорожки, предусмотренные и не предусмотренные строителями. Там уже топтался Герка.

— Договорились с Танькой, — заговорщицким шепотом сообщил он, обещала подойти!

— Когда? — Алексей здоровался с приятелем без особого удовольствия тот явно был лишним.

— В два.

Да, ситуация… Девочки явно встретятся, если и вовсе не придут вместе. Тем более, что какой-то договор вчера действительно имел место.

— Пройдем ко мне, посидим, — продолжал развивать мысль Герка. — Олега нужно позвать — он здорово умеет компанию поддержать.

— Слушай, Гер, — Алексей решил быть предельно откровенным. — С Олегом сам договаривайся — это его дело, а на меня не рассчитывай. Леру я уведу, не обижайся.

— А что такое? — не понял Герка.

— Ничего. Просто с ней вдвоем мне интереснее, чем в компании. Устраивает такой расклад?

Герка недоумевающе посмотрел на Алексея:

— Как хочешь… Вообще-то напрасно думаешь, что вы мне помешаете.

Девушки, как и положено, опоздали минут на десять.

Пришли опять втроем: Лера, Таня, третью — высокую, гибкую, с гривкой непокорных волос — Алексей не знал, но Герка приветствовал ее как старую знакомую:

— О, привет, Анжела! — и заторопился. — Пойдем, посидим у нас немного, отдохнем, потом прошвырнемся куда-нибудь!

Чинно прошествовали мимо администратора, поднялись на четвертый этаж. В геркином номере был накрыт стол — постарался! — даже несколько цветков торчало в пожелтевшем от чая стакане.

Татьяна захлопала в ладоши, чмокнула хозяина в щеку:

— Гера, ты — прелесть, я это еще вчера заметила. Правда, девочки?

— Усаживайтесь, — широким жестом хозяина пригласил гостей Герка, — я пойду Олега позову.

Вернулся он минут через десять, заявил с порога:

— Нет Олега, ну ничего, я Яниса пригласил, сейчас придет. Чем с утра занимались?

Таня что-то ответила. Алексей не слушал. Он смотрел сбоку на лицо Леры, на то, как солнце золотит ее щеку, на длинные, подрагивающие ресницы и чувствовал, как глухими, сильными толчками бьется сердце.

"Нелепость какая-то, — думал Алексей. — Второй раз вижу девчонку, не знаю о ней ничего, а волнуюсь, как мальчишка… Даешь, старик! Занятно, неужели ты еще на такое способен? "

Лера засмеялась над чем-то, посмотрела на Алексея, и тогда он, глядя в золотистые точки в ее глазах, нагнулся поближе и шепнул:

— Лера, давай убежим!

— Куда?

— Не знаю, куда-нибудь. Сейчас здесь опять придется дурака валять, а мне не хочется. И потом говорят, третий — лишний. Две пары здесь есть, обойдутся без нас. Бежим?

Она кивнула.

— Ребята, не скучайте, — Алексей поднялся первым, — мы скоро придем, и уже закрывая дверь, добавил: — Может быть.

Неизвестно, кто выстроил эту крепость на обрывистом морском берегу. Впрочем, крепость — громко сказано, просто протянувшаяся на десятки метров стена из обломков жесткого, выветрившегося ракушечника. Исторической ценности она явно не имела, разве что для мальчишек. Но в этот серый ветреный день крепость была пуста.

Лера устроилась на гребне стены, Алексей стоял рядом, пытался раскурить сигарету.

— Расскажи что-нибудь… — просьба Леры прозвучала неожиданно.

— Что?

— Что хочешь. Тебе много приходится ездить?

— Много. Командировок у нас хватает.

— Завидую. Знаешь, Ленинград — прекрасный город, но… Я иногда физически чувствую, что увязла, закружилась по бесконечному кругу. Люди, дела, разговоры — все одинаково безликое, монотонное. Надоело…

— Думаешь, разъезды спасут? Рано или поздно они тоже сольются в единый поток. Сначала он кажется пестрым, а потом цвета сливаются, как на стремительно несущейся ленте. Тебе вот уже здесь надоело, скучно, домой хочется, потом и там наскучит недельки через две-три.

Лера невесело рассмеялась:

— Боюсь, что быстрее. Но ведь это страшно, Алеша!

— Страшно, — согласился Алексей. — "Всего трудней переживать, наверное, неторопливых будней торжество"… Только знаешь, может, это и выспренне звучит, в конечном итоге все равно все зависит только от нас. Не хныкать, не ждать, а стараться жить. Именно жить, а не существовать.

— Жить… — как эхо отозвалась Лера. — И получается у тебя?

— Не всегда, — рассмеялся Алексей, — но я стараюсь!

Ту-ту-ту-ту…

Перестук колес "Красной стрелы", Пулково и Быково, "На посадку приглашаются пассажиры…", телефонные автоматы, звонки, звонки, звонки сумасшедшие полтора года. Запутанные переулки Москвы, набухающая водой невская волна, скамейки в скверах, а иногда — если очень повезет — неуютные одноместные номера с "удобствами" в коридоре и — постоянное ожидание требовательного стука в дверь. "Я люблю тебя…" И снова звонки, звонки, звонки…

Он был счастлив, ведь это была его жизнь, их жизнь. А Лера?

"Мне легко с тобой, Алеша. Понимаешь, ты настолько свой… Ничего не стыдно, ничего не страшно".

"Звезда упала. Странно, не могу вспомнить, видела ли я когда-нибудь, как падают звезды. А теперь даже желание успела загадать. Это из-за тебя, мой любимый. Я как-то по-другому на все смотрю, по-другому вижу. Ты мне счастье принес"…

И только иногда, как булавочные уколы:

"Жизнь, Алешенька, сказок не принимает. Одеваться нужно? Нужно. И обуваться тоже. И скатерти-самобранки пока не изобрели"…

"В идеалы, милый, нынче не верят. Предыдущие поколения все лозунги поистрепали, да так ничего и не добились. Ну, хорошо, кое-чего добились для нас. А сами-то они что видали? "

Ту-ту-ту-ту…

— Междугородняя? Девушка, как там с Ленинградом? А когда…

Ту-ту-ту-ту… На телефонной трубке — высохшие отпечатки ладоней…

— Алеша, вставай, на работу опоздаешь. Господи, накурил-то! Что случилось? Сынок, что с тобой?

— Ничего. Так, мам, пустяки. Ничего страшного. Ну, честное слово, все в порядке. Ладно, поехал я.

— Алексей, завтрак?!

— Не хочется, в институте поем!

Автобус уже стоял на углу, в крайнем окне виднелась значительная физиономия Струбеля. Шофер опять не протер сидения — сыро, противно. Постепенно подтягивались сотрудники, на последнем сидении теснились студенты — даровая рабочая сила. В деканате их пребывание в лаборатории наверняка высокопарно именуют "научно-производственным обучением". Наконец автобус тронулся, забарахтался в липком тумане, затопившем город. Уплыли, остались позади кварталы новостройки, облепленные желтой глиной; замелькали за окнами домики пригородной зоны, показалась монументальная фигура Шамошвалова, стоявшего на границе личного садового участка…

Автобус притормозил. Шамошвалов — толстый, пахнущий удобрениями, с транзистором за пазухой — полез в дверь, еще на ступеньках прицепился с каким-то вопросом к Седину.

Утром Цезаря Филипповича всегда одолевала жажда деятельности. За те полчаса, пока автобус шел от его сада до лаборатории, Шамошвалов разряжался на окружающих: проверял исполнение отданных месяц назад поручений, сообщал идеи, пришедшие ему в голову в ожидании автобуса, портил настроение… В лабораторию он приезжал выжатый, как лимон. Наступал период конкретного руководства: часами мог ходить Цезарь Филиппович за электриком и учить его, как правильно вворачивать лампочки, но особенно обожал контролировать состояние прилежащей территории. Бульдозер приходил в лабораторию чуть ли не ежедневно, при одном виде могучей машины глаза доцента Шамошвалова начинали светиться.

Любил еще Цезарь Филиппович делиться с окружающими сведениями, почерпнутыми из черной коробочки безотказной "Веги". Причем говорить был готов о чем угодно — от технологии шлакоблочного производства до положения дел в Буркина-Фасо. Сведения Шамошвалов выдавал с потрясающим апломбом, и по этой ли, или по иной причине, слыл среди остепененной части сотрудников лаборатории энциклопедистом.

Автобус затрясся на неровных выбоинах асфальта, осторожно сполз в жидкую грязь дезинфекционного барьера. Водитель требовательно просигналил. Алексей стер со стекла влажный налет, скривился — за окном торчала успевшая осточертеть до тошноты табличка:

АН СССР

Научно-исследовательская лаборатория

по изучению проблем утилизации

последствий Контакта.

Посторонним и инопланетянам вход

СТРОГО ВОСПРЕЩЕН!

Глава вторая

В прокуренной комнате было людно. Сидели на стульях, столах и подоконниках, щурились на листки бумаги с чем-то напечатанным на плохой машинке под четыре копирки. Одинокая стоваттка, сиротливо горевшая в огромной запыленной люстре, тщетно пыталась обеспечить помещение светом, впрочем, поглощенные чтением мало обращали внимание на сие неудобство.

В комнате висела прямо таки замогильная тишина, чего в стенах волопаевского Дома литераторов не наблюдалось со времен возведения оных. Лишь изредка ее нарушало чирканье спичек о коробок да лихорадочное щелканье зажигалок. Монументальная бронзовая пепельница в виде протянутой для подаяния руки уже не могла вместить в себя окурки и пол покрывали разнокалиберные чинарики. И еще тишину изредка нарушал председатель секции беллетристики Азалий Самуилович Расторгуев. Он вскидывался от ужаса, обводил собравшихся безумными глазами и, вытирая со лба холодный пот, цедил сквозь зубы:

— Во сволочь, во сволочь какая…

На него бросали кривые взгляды, в которых застыло выражение потустороннего, но реплик подавать не решались. Атмосфера густела и накалялась с каждым прочитанным листком. Минут через пять следовало ожидать пожара от очередной использованной спички. Но как видно, Муза решила смилостивиться над своими служителями и не допустить массового самосожжения, вложив в уста новеллисту Копейкину вопль отчаяния:

— Нарзану мне! Нарзану!

Литераторы пришли в движение, кто-то затребовал под нарзан водочки, кто-то предложил за счет автора. Автора вызвали. В дверь просунулось молодое бледное лицо, обсиженное веснушками, курносое и страдальческое.

— Гони в магазин! — заорали литераторы. — Возьмешь водки на всех и зажевать чего.

— Нарзану! Нарзану прикупи! — влился дискантом в коллективный заказ Копейкин.

— А о-о-обсуждение? — заикаясь, спросил автор.

— После будет обсуждение, — громким басом отрезал баталист Феофан Поскрёбышев.

Автор загрохотал по ступеням, изрядно напугав даже привычного ко всему вахтера, укрывавшегося в своей каморке под лестницей.

Тем временем народ в комнате молчал, томимый ожиданием. Однако длилось это недолго, ибо, разжав зубы, Азалий Самуилович вновь выдал сакраментальную фразу:

— Во сволочь какая!

Члены секции прозы как-то разом принялись задумчиво обозревать обширную и изрядно помятую безбедной жизнью физиономию "взрывника". Именно так назывался первый роман Азалия Самуиловича, написанный им аж в годы героического послевоенного освоения окраин великого государства. За сие творение, повествующее о трудовых буднях класса-гегемона, атакующего неуступчивую матушку-природу, Расторгуев получил восемь премий различного достоинства, роман (с легкой авторской корректурой) переиздавался в областном центре после каждого съезда партии, ибо на диво точно соответствовал всем колебаниям генеральной линии. И хотя в последние годы "ум, честь и совесть нашей эпохи" изрядно подрастеряла и все свои составные, и, соответственно, авторитет, Азалию Самуиловичу предпочитали не противоречить — себе же боком выйдет, прецеденты бывали.

— А ведь клёво написано, — фальшиво вздохнула Марья Кустючная, лет десять писавшая "назидательные" рассказы для подрастающего поколения под псевдонимом "Тётя Мотя". Единственная из присутствующих она не уходила на творческие хлеба, ибо считала, что сменять уважаемую в городе должность заведующей секции сыров Центрального гастронома на ненадежный в финансовом отношении выпас на унавоженной Пегасом литературной ниве может только дура. Дурой Тетя Мотя себя не считала, наличие внелитературного заработка и приработка давало ей право на известную независимость мнений, да и Расторгуева она в глубине души не боялась нисколечко. Были на то основания, не связанные ни с сыром, ни с литературой. Вот и теперь, застолбив собственную точку зрения, Кустючная игриво вздернула часть лица, на коей долженствовала была произрастать бровь, явно предлагая принять участие в дискуссии другим коллегам.

— Неплохо, неплохо, — тут же согласился с нею Копейкин, задумчиво поглаживая козлиную бородку "а ля интеллигент", и, как говорится, нарвался.

— Не об этом речь, — с надрывом выдохнул Расторгуев. — Что дальше-то делать? Лимиты на бумагу Москва области опять срезала, область — нам, план издания утвержден, план работы с молодыми авторами — тоже… Разве что, уважаемый товарищ Копейкин уступит свое место в издательском плане этому м-м-м… самородку?

Удар был страшен. Даже не ниже пояса, а еще хуже. Что-то вроде лома по темечку. Присутствующие явственно услышали, как в рухнувшей на комнату мертвой тишине сперва замерло, а потом засбоило сердце несчастного Копейкина. Да и как ему, бедному, не засбоить? Впрочем, думать о таких мелочах, как сердце, Копейкину было недосуг. Он спрыгнул с подоконника и, размахивая руками, принялся бессвязно говорить о своем долге перед читателем, об операции, сделанной безвременно ушедшей из жизни тетке, о бедных сиротах, ожидающих в разных городах необъятного Союза алименты от отца-литератора…

— Думать надо! — веско перебил излияния новеллиста Феофан Поскребышев. — А то ты что ни год, паспорт штемпелюешь, а отдуваемся мы. Одних квартир на моей памяти тебе, уж, четыре выдали…

Копейкин затравленно оглянулся. Понимал он, что гибнет, что уже погиб, и впору в церкви панихиду заказывать, ибо мысли, обуревавшие его коллег, читались при многоопытности новеллиста безошибочно. Копейкину, мол, планировалась книга в двадцать листов, у салаги же — едва на пять наберется. А значит… Кровь приливала к очам прозаиков, клыки выпирали из хищно оскаленных ртов, загибались острые когти…

Неожиданный скрип двери прозвучал для Копейкина сигналом ангельских труб, а украшенная седоватыми клочками голова, просунувшаяся в комнату явлением свыше. В последнее мгновение Фортуна улыбнулась-таки страдальцу.

— Вот, — отчаянно всхлипнул Копейкин, — если мне не верите, давайте спросим мнение молодежи, литературной, так сказать, общественности, нашего читающего народа.

Протиснувшаяся в щель фигура более всего напоминала наполовину сдувшийся футбольный мяч. Молодой писатель Арбатский возрастом превосходил многих присутствующих. Апломбом — тоже. Подводила его полная литературная безграмотность, а совсем уж утонуть не давала повестушка, написанная за четверть века окололитературного топтания и, видимо, с перепугу опубликованная ленинградским журналом "Молодые голоса".

— А… Володя… — несколько разочарованно протянул Расторгуев.

Знал Азалий Самуилович преотлично, что избавиться от почуявшего запах дармовой выпивки Арбатского не удастся никоим образом. Делить же при нем освобождающуюся печатную площадь и вовсе бессмысленно — прицепится с переизданием своих "Сироток Антареса", тем более, что лет восемь назад что-то подобное ему и правда обещали. Жаль, конечно, но доесть Копейкина именно сегодня не удастся… И как опытный военачальник Азалий Самуилович сменил направление главного удара.

— Что ж… А мы тут, Володенька, обсуждаем рукопись твоего соратника.

— Это кого же? — опешил Арбатский.

— Бубенцова.

— Да какой же он соратник мне? Мы с ним в окопах не сидели, ратью на ворога не ходили. Соперник он мой, а не соратник.

— Даже так? — изогнул бровь Расторгуев.

— Гм, — хмыкнул патриарх молодежной литературы, — это я так, словцами, знаете ли, забавляюсь. Есть, скажем, со…ратник, есть со…камерник, а со…перник — это собрат, стало быть, по перу.

— Шалун ты наш, — игриво фыркнула Тетя Мотя, но под суровым взглядом Азалия Самуиловича осеклась.

— Так что ты о Бубенцове этом думаешь? — спросил Расторгуев.

Арбатский перекривил и без того сморщенную свою физиономию, задумчиво осмотрел заваленный листами перепутанной рукописи стол, окончательно сообразил, что спрятать выпивку и закуску мэтры явно бы не успели, а значит он попросту опередил события, и облегченно вздохнул.

— Не читал, — равнодушно сообщил он. — И не буду. Рано ему еще. Вы, Азалий Самуилович, вспомните, сколько лет я к первой публикации шел. Нас в шестьдесят седьмом в студию восемнадцать человек пришло. А нынче я один остался. Остальные где? Вот то-то. У Милейко вчера четвертая дочь родилась, Семенюк в таможенники подался, Сидоров докторскую защищает… Почетные дела, народу нужные, но все — вне литературы. Потому как литература — это прежде всего — труд великий. А еще, пожалуй, и уважение. К классикам, которые померли уже, да и к живым, к старшему, так сказать, поколению. Меня так учили. Считаю — правильно учили. А Бубенцов, как и все нынешние — из скороспелок. Не понимают, что рукопись как хороший сыр (Тетя Мотя при этих словах благосклонно кивнула). Ей, рукописи то есть, вызреть нужно, отлежаться… — и Арбатский безнадежно махнул рукой.

— Разумно, разумно, — побарабанил пальцами по столу Расторгуев. Слышна речь не мальчика, но мужа. Тем не менее, коллеги, нужно придти к единому мнению, консенсусу, так сказать, по выражению Генерального Секретаря нашей партии. Я, между нами, не любитель этих иностранных слов, не по сердцу они мне, но если партия нас призывает… — палец заведующего секцией многозначительно указал на засиженный мухами потолок, и прозаики заворожено проследили за ним. — Вот и мы сегодня должны принять решение честно и объективно, безо всякого волюнтаризма и излишней волокиты. Самопожертвования тоже не нужно, — Азалий Самуилович снисходительно покосился в сторону почти восстановившего основные рефлексы Копейкина, времена тоталитаризма, слава Богу, ушли безвозвратно. Итак, я ставлю вопрос ребром: что будем делать с рукописью Бубенцова

— Рубить! — отрезал, молчавший доселе маринист Сёма Боцман.

А тем временем счастливый Серега Бубенцов несся по ночному городу, брызгая лужами, еще покрывавшими асфальт после короткого летнего ливня. Душа его пела бравурные марши времен индустриализации всей страны, ноги не чувствовали тверди земной, а вынырнувшая из-за тучки шаловливая луна серебрила всклокоченные волосы, добавляя благородства его простоватой физиономии.

Бубенцов ликовал. Сегодня его допустили наконец в святая святых волопаевский Дом литераторов и даже взяли рукопись на обсуждение. Подумать только! Маститые, известные далеко в пределах города и области писатели снизошли до его, Серегиных, трудов. Было отчего закружиться голове.

"Они даже за водкой меня послали! — радостно думал он. — Куплю на все деньги, бог с ними, как-нибудь до получки перебьюсь. Уж они не любят скупердяев, я-то знаю. У писателей русских душа широкая. Если пить — то до последнего рублика. Пусть чужого, но до последнего. А иначе и начинать не стоит".

Серега выскочил на Шитокрытовскую, увидел на другой стороне улицы горящий неоном ларек и помчался к нему.

— Водки, баночных крабов, колбасы и "Нарзану"! — выложил он вместе с деньгами.

— Торопишься? — посмотрел на него немолодой, с проседью в бороде и пронзительными ясными очами ларечник. — Вообще-то, не стоило б тебе, отрок, торопиться, домой бы ты лучше шел.

— Вы чего это, дяденька? — опешил Серега. — Я ж не за так, я вам денег дал.

— Не ходил бы ты обратно, — вздохнул продавец, — разочарование иногда хуже смерти.

— Да вы о чем? Не пойму я вас, — заныл Бубенцов, оглядываясь по сторонам в поисках другого ларька.

— А жаль, что не понимаешь. Ладно, дуй на обсуждение, заждались, чай, водки твоей дармовой.

Серега пожал плечами, схватил пакет с провиантом и заспешил обратно к Дому литераторов.

"Прав он, однако, — подумалось ему, — людей творческих нельзя ожиданием долгим томить. У них каждое мгновение, может быть, на счету, а я… Стоп! А откуда мужик этот про обсуждение знает? "

Бубенцов оглянулся, но ларечный неон больше не зазывал. Исчез куда-то ларек, словно сквозь землю провалился. Серега судорожным движением открыл пакет и облегченно вздохнул. Водка и продукты были на месте, вот только сам пакет изменился до неузнаваемости. Был обычный, желтый, с изображением чем-то недовольного верблюда и рекламой невиданных в Волопаевске импортных сигарет, а теперь весь почернел, скалилась с него принеприятнейшая рожа, чем-то смахивающая на кошачью, и рубленные латинские литеры сменились на затейливую вязь полузнакомых букв.

"Когда ж этот бардак кончится? " — вздохнул Серега и поплелся к Дому литераторов, успокаивая себя мыслью, что если на все волопаевские чудеса рот разевать, то и на жизнь времени не останется…

В полутемном уже вестибюле он едва не столкнулся с кем-то, вывернувшим из-за угла и, охнув, схватился за сердце.

— Ты что это? — негромко рассмеялся полумрак. — Никак триллеров насмотрелся?

"Людмила", — с облегчением узнал Серега, но слов, чтобы достойно ответить на ехидную реплику, не нашел. Терялся он в присутствии Людочки Виноградовой. Да и не он один. Маститые литераторы обходили ее за версту, литературные дамы, завидев стройную фигуру, начинали произносить слова, женщинам в общем-то несвойственные. А она словно и не замечала косых взглядов. Общалась с ею же определенным кругом знакомых, писала и читала то, что ей казалось нужным, печаталась где угодно, кроме родного города. Члены секции беллетристов регулярно предавали моральному аутодафе привозимые Людмилой книги, но Сереге запомнилось, как воровато озирающийся Копейкин прятал во чрево своего необъятного портфеля забракованный и обруганный сборник Виноградовой…

— Что молчишь? — Людмила придвинулась ближе, и ее зеленоватые глаза засветились в темноте странным светом.

"Как у кошки, — подумал Серега, — или у ведьмы…"

А слова все не шли на язык, и Бубенцов почувствовал, что мучительно краснеет. Сейчас он даже обрадовался спасительному полумраку вестибюля, ибо видеть все понимающие глаза и насмешливую улыбку для него было бы пыткой не хуже инквизиторской.

— Ладно, — в голосе Людмилы появилась горчащая интонация, — чувствую, что не до разговоров тебе сейчас. Иди, а то не дай Бог кого-нибудь из мэтров кондрашка хватит…

Вечно визжащая дверь Дома литераторов на сей раз затворилась беззвучно.

"И вправду ведьма, — с неожиданным ожесточением подумал Сергей. Чего пристала? Завидует, что ли? "

И тут же понял, что глупость это, да и чему завидовать Людмиле? Она-то в Союзе писателей давно. Не то, что он.

Бубенцов еще раз вздохнул и, едва передвигая непослушные ноги, поплелся на второй этаж, откуда доносились недовольно бубнящие голоса.

— Это кто ж так пишет?! — вещал Азалий Самуилович, стоя в позе древнеримского оратора. — "Свеча задохнулась от порыва ветра и умерла". А? Что это такое? Неужели нельзя было написать: "Свечу задуло ветром"? Просто, понятно и со вкусом. А вот это что? "Колокольчик застыл в немом ожидании счастья". В каком ожидании? Какое такое счастье может быть у колокольчика?

— Ну как же? — затравленно пролепетал Серега. — Когда до него дотронутся руки хозяйки, и он запоет чудесной мелодией…

— Это кусок железяки-то? — фыркнул Расторгуев. — Бред собачий!

— Вот именно, — вставился Поскребышев. — А это послушайте: "Призрак бродит по Европе — признак коммунизма". Что ж вы, батенька, Маркса перевираете? Нехорошо это. Стыдно! Думаете, если перестройка, значит все можно? Перестройка, кстати, требует себя изменить, усовершенствовать, так сказать, в духе коммунизма. А вы? Обливаете грязью все, что было свято поколениям наших предков. Так, батенька, знаете до чего можно докатиться? До полной капиталистической анархии — вот до чего. Но мы, старшее поколение, категорически заявляем: НЕ-ПО-ЗВО-ЛИМ!

И тут набросились все разом.

— А это что? Что это? — с пеной у рта кричал Копейкин, от негодования подрагивая бороденкой: "Днем у него бывала белая горячка, по ночам черная, а в перерывах он пил белую по черному". Это что ж за выдумки такие? Я вас спрашиваю? Не бывает черной горячки, уж поверьте моему опыту.

— Или вот… — пищала Марья Кустючная, — полюбуйтесь: " — Сколько можно в душу плевать? — зашипел утюг".

— А как вы проверяете, нагрелся он или нет? — вяло отбивался автор. Вы на него плюете, а он и шипит с обидой.

— Я утюгов не оплевываю! — гордо заявила Тетя Мотя. — А проверяю степень нагревания смазанным слюною пальцем.

— А если на корпус пробивает? Вас же током может прищучить. Насмерть ведь может.

— Все! Хватит! — рявкнул Сема Боцман. — Свистать всех наверх, рубить якорную цепь, вздернуть на рее флаг! Зрелость литератора как проверяется? Умеет он старших товарищей с полуслова понимать, невысказанные мысли улавливать — значит готов, вырос то есть. А здесь? Полчаса травим ему, объясняем по человечески, а он не в клюз ногой. Значит, как на флоте говорят, зелен еще, из макрели тунца не получится…

— А и вправду, — подал голос из дальнего угла старейший в городе член СП, вступивший в ряды пишущей братии еще в тысяча девятьсот… черт знает каком году.

Народ вздрогнул, оглянулся на голос, а потом вспомнил таки, что позже всех на обсуждение приперся ни кто иной, как Лазарь Сигизмундович Коцюбейко. Приперся, да сразу же и уснул в уголке на кипе старых журналов "Партийная жизнь".

Известен был Лазарь Сигизмундович тем, что ничего не писал с одна тысяча девятьсот… того же достопамятного года, зато потерял за это время целых восемнадцать членских билетов писательского Союза. Как выпьет, так и… Не каждый, конечно, раз, но гораздо чаще, чем другие его коллеги. И вот что интересно, утерянные другими работниками пера и бумаги билеты и милиция находила, и доброхоты возвращали, документы же Коцюбейко исчезали безвозвратно.

В начале волопаевского бума с инопланетянами этим фактом заинтересовалась было научно-исследовательская лаборатория. Цезарь Шамошвалов прислал ветерану от беллетристики официальное письмо с предложением о сотрудничестве. Ответа он так и не дождался, ибо недоверчив был Коцюбейко сверх всякой меры, подозревая всех и вся в том, что стремятся его нехристи окаянные отлучить от литературы.

Сам Азалий Самуилович испытал как-то на собственной шкуре, что такое — Коцюбейко. По молодости лет, от чистого сердца предложил Расторгуев Лазарю Сигизмундовичу хранить его билет в казенном сейфе, и чуть было не пропал по той причине. Добрых два года писал "взрывник" объяснительные в разные инстанции, натравленные на него ветераном, и с тех пор зарекся связываться с Коцюбейко.

— Вы это о чем? — спросил Сема, обиженный тем, что его прервали, и одновременно прикидывая, не задел ли ненароком въедливого старца.

— О ней, голубушке, о ней, родимой, — потирая дряблые ручонки, ответствовал Лазарь Сигизмундович. — Время уж какое, надо бы и откушать.

— Значит, так, молодой человек, — взял в свои руки бразды правления Расторгуев. — Повесть ваша сыровата, да и вряд ли она будет интересна читателям. Современный, знаете ли, читатель живет, как это не удивительно, в современном мире, и ваши псевдоисторические изыскания ему абсолютно не нужны. Читатель стремится в гущу событий, к телевизору, наконец. Заклеймите врагов перестройки, бюрократов всяких, приспособленцев. А еще лучше воспойте новых депутатов, выходящих прямо из народной среды, понимающих чаяния и надежды каждого советского человека. Неисчерпаемая, скажу вам тема! Ну и главное, над языком вам надо еще работать, над стилистикой, лексикой и прочей белибе… Гм… Простите, увлекся. В общем — работайте. И учиться вам, конечно же, нужно. Учиться, не побоюсь этого крылатого выражения, учиться и учиться. А у кого перенимать мастерство, у нас в Волопаевске найдется, — и широким движением руки Расторгуев указал на замерших в предвкушении застолья, давая понять, что разговор окончен.

Серега проглотил комок и, понурив голову, поплелся к двери.

— Водку-то оставь! — в один голос гаркнули литераторы.

С каждым шагом, отдалявшим Бубенцова от Дома литераторов, жить хотелось все меньше и меньше. На душе было гадостно, хотелось немедля срезать где-нибудь бельевую веревку и удавиться на первом же суку. Но как назло ни веревок ни сучков на его пути не попадалось. Посему оставалось, тихо скуля себе под нос, плестись на Малаховку, где Серега обитал в общежитии лудильно-паяльного комбината "Припой", понятное дело, прозванное в народе "Пропоем".

Бубенцов корил себя за то, что пошел в Дом литераторов, что отдал на суд свою повесть, которая оказалась совершенно никчемной. Но еще больше он жалел потраченных денег.

"Вот ведь мерзавцы, — размышлял Серега, — водки заказать не постеснялись, знаючи уже, что повесть никудышная. По-свински это, совершенно по-свински. Так благородные люди не поступают. Хотя, что это я? Как смею судить людей творческих и уважаемых? Правы они, тысячу раз правы. Сунулся я с суконным рылом в калашный ряд, вот и схлопотал. Писателем себя возомнил! Да какой к черту из меня писатель, лудильщик я недоученный… Вот это они мне и объяснили популярно и увесисто"…

Серега резко остановился, пронзенный мыслью, как пробка штопором: "А ведь я заранее знал, что так оно и будет. Разве не это мне пытался втолковать тот мужичонка из ларька? А я не внял, не прислушался, в эйфории пребываючи. Но ведь откуда ему… Как же это?! " — вмиг испугом захолодило сердце.

Бубенцов опасливо огляделся по сторонам. Улица была светлая от столбовых фонарей, но в подворотнях томился мрак. Зябко поежившись, Серега зачем-то поднял воротник линялой "адидасовки" и прибавил шагу. Хотелось поскорее добраться до общаги под защиту "цепной" вахтерши тети Сони, которую остерегались не только общежитовские обитатели, но и всякого рода случайные, одноразового посещения граждане. И в этот самый момент перед Серегиным носом кто-то пересек улицу.

Пересекавший был маленького роста, с белой бородой, волочившейся по асфальту и большими светящимися глазами.

То, что был он не кошачьего роду-племени, Бубенцов сообразил сразу, но вот о столь мелких карликах слыхивать ему не доводилось. Нет, конечно знал Серега о волне нечисти, и пришельцев из иных миров, захлестнувшей Волопаевск, но сам пока ни с чем подобным не сталкивался. Пришлось испугаться и даже попятиться, но к этому времени старичок-с-ноготок исчез так же внезапно, как и появился.

— Это нервы, — попытался успокоить себя Серега. — После такой встряски мало ли что может примерещиться. Нет, положительно это нервы. Надо бы…

Но окончательно успокоить себя он не успел. Прямо под ногами что-то зашевелилось, железно лязгая — глухо и потусторонне. Бубенцов глянул вниз и обмер. Он стоял рядом с канализационным люком, крышка коего медленно сдвигалась с чугунных пазов, влекомая тощими зеленовато-бурыми пальцами, между которыми лохмотьями свисала кожа. Серега протер глаза и убедился, что это ему не мерещится. Действительно, кто-то пытался вылезти из-под земли. И не было бы в этом ничего страшного, (может, особенно старательный сантехник припозднился) кабы не сей, прям-таки мертвенный, цвет кожи. Серега попятился, при этом не отводя вытаращенных глаз от люка. А оттуда, из тьмы подземельной уже перли наружу руки також, зеленые да покрытые язвами нарывов, сочившихся черным гноем.

Серега готов был заорать во всю силушку своих легких, да что-то не получалось, что-то забило горло, вроде чопа — так что и вздохнуть было тяжко.

А потом из люка выглянула голова, лохматая и почему-то в чешуе, белой и блестящей — будто снега на голову насыпало. Впрочем, не это напугало Серегу до полного изнеможения, когда и рук не чувствуешь, и ноги сами собой подгибаются. Испугала его образина, пялившаяся на него мутными глазами-блюдцами. И не удивительно, образина была еще та… вся в бородавках, крючконосая, с усищами, как у сома, красными выкатными глазами, ушами, чем-то схожими с рыбьими плавниками и кривыми козьими рожками.

— Это Волопаевск? — открыв губастую пасть, пробулькала жуткая морда.

Серега, разумеется на вопрос не ответил. А впрочем, от него этого особливо и не ждали. Потому что образина тут же заговорила совершенно на другую тему, причем, по всей видимости, обращаясь сама к себе…

— Уф, — сказала она, выпуская из пасти зловонную струйку. — Едва не заморился. Это ж сколько дерьма там навалено. Жуть! Теперича век придется в болоте откисать да выветриваться. Кака ж русалка после этого со мной захочет… гм. Ну да ладно, все едино ничего не попишешь. Коль Триглав сказал — ослушаться не смей. В пиявку превратит — крякнуть не успеешь. Да… м… Так Волопаевск сие, али нет? Чего молчишь, рожа страхолюдная? Не видишь, к тебе обращаюся?

— Сгинь, — с трудом выдавил из себя Серега, наконец совладав с голосовым своим аппаратом.

— Ну вот, — обиделась образина. — Почитай, лет триста с людьми не встречался, а ничегошеньки не изменилось. Я ж не нечисть какая, чтобы меня да сим похабным словом крыть, я — обыкновенный водяной вида хомо-акватус, рода ухоплавниковых, семейства болотных.

— Изыди! — вспомнив древнее словечко, пролепетал Бубенцов, явно не прислушиваясь к тому, о чем булькало чудище.

— Во, гад! — изумился водяной. — С ним, можно сказать, по человечески беседу ведешь, а он, что ни слово, то матом кроет. Разозлил ты меня, братец, разозлил.

Водяной завозился в люке, задышал усердно и, тужась да упираясь со всей мочи руками в мостовую, с трудом выдернул массивную свою тушу заканчивавшуюся здоровенным рыбьим хвостом из узкой амбразуры канализационного отверстия. Серега как увидел этот хвост, сам позеленел не хуже хозяина болотного.

"И что я здесь стою? — подумал он. — Чего мне здесь надо? Мне в психушку необходимо. Пусть лечат. Пусть кормят таблетками и втыкают в зад разнокалиберные иглы. Лишь бы вот такое больше никогда не мерещилось".

Но тут из-за угла выполз милицейский "бобик". Вспыхнул прожектор и уперся в Серегу, осветив его с головы до пят. Впрочем, луч на нем долго не задержался, а переметнувшись на водяного, замер. Прошла секунда… две… три. Прожектор внезапно угас, взревел двигатель, набирая обороты. Завизжали колеса, бешено загребая под себя асфальт. Через мгновение от милиции остались лишь воспоминания да клубы смрадного, быстро удирающего от греха подальше, дыма.

"Значит, это не бред", — с тоской подумал Серега и рванул вслед за дымом.

— Так Волопаевск это или нет?! — заорал сзади водяной.

Но кричал он напрасно, Серега был уже в двух кварталах от него и все набирал и набирал скорость. Впрочем, когда минут через пять у него кончилось первое дыхание и не включилось второе, он остановился. Сел прямо на асфальт, упираясь спиной о стену двухэтажки, и заплакал. Ему было страшно, как никогда. Даже в детдоме, где воспитатель-садист за разговоры в "тихий час" цеплял на нижнюю губу бельевую прищепку или за просьбу о лишнем кусочке хлеба сек крапивой, не бывало подобного ощущения, леденящего кровь и душу.

Однако, как это свойственно молодым, через минуту Сереге странным образом полегчало, через две — он уже сомневался, что в действительности видел нечто ужасное и всамделишное, через три — поднялся на ноги, растер слезы по щекам и поплелся почему-то в сторону, совершенно противоположную той, куда шел прежде.

Он не видел, как на крыше соседнего дома завозилось что-то огромное и бесформенное. Потом приглушенный бас пробормотал:

— Куда этот салага прет? Ему ж в "Пропой" надо, а не туда.

Тут же запищал другой голос:

— Придется подсобить-с.

— Ага! А потом на кичу. Он в портки наложит или, того похуже, загнется, а нам на нарах из-за него париться? — засомневался третий собеседник.

— Разговорчики в строю! — грянул бас. — Вперед, повзводно, крыльями маш!

И это бесформенное, сорвавшись с крыши, плавно полетело вниз.

А Серега, хоть и взбодрился малость, все равно окончательно придти в себя не мог. Он брел наугад, не обращая внимания, что бредет не на Малаховку, а совершенно даже наоборот. В общем, находился человек в полной прострации, и винить его за это, право же, не стоит.

А тут еще пахнуло ему в затылок горячим воздухом, захлопало что-то за спиной с надрывом развернувшихся на мачтах парусов. Серега оглянулся и обмер. На него, ловко обходя электрические провода, заходил самолет, ритмично взмахивая крыльями и сверкая огоньками работающих пулеметов. Но потом Бубенцов сообразил, что самолеты крыльями не машут, что не придумала наука махолетов, хоть и двадцатый век на исходе, а значит, падало на него нечто иное.

Лишь различив три драконьи головы на длиннющих шеях, Серега понял, что надо спасаться.

Глава третья

Здание, в котором располагалась лаборатория, когда-то занимал птичник. Лет пять назад пернатые обитатели под предлогом нерентабельности производства были сданы на птицекомбинат, и в длинное приземистое здание завезли комбикорм, а после нашествия в Волопаевск инопланетян бывший курятник был сдан в аренду Институту космических проблем. Здание выбрал лично Цезарь Филиппович, мотивируя свое решение отдаленностью помещения от города и близостью к матушке-земле, что, по его мнению, служило гарантией особой чистоты экспериментов. В институте, впрочем, к лаборатории относились насмешливо, за глаза называли ее "отстойником" и с превеликим удовольствием спихивали туда кадры, от которых, по той или иной причине, избавиться окончательно не могли. Попадали сюда и новички, которых в Институте совсем не знали — вроде Алексея Никулина. Для них лаборатория была чем-то вроде отборочного сита: пробьется — значит, будет толк, а нет беда невелика.

Шамошвалов боролся за престиж вверенного ему подразделения, аки лев. Планы научных исследований согласовывал на всех мыслимых и немыслимых уровнях, порой выбирался даже в столицу, ошарашивая привыкших ко многому светил науки неожиданностью аргументов и непредсказуемостью выводов. Многотомные "Отчеты о проделанной работе", с подшитыми "Справками о внедрении" рассылались во все ведущие библиотеки страны. Нелегкое бремя связи с прессой Цезарь Филиппович возложил на собственные плечи, равно как и вопросы благоустройства помещения и территории. Субботники по очистке газонов, складированию вновь поступившего оборудования и покраске забора проводились не реже трех раз в неделю, а по вторникам — в обязательном порядке.

Дело в том, что по средам в лаборатории проходила планерка, на которой собирался присутствовать директор Института академик Дубилин. Собирался он, правда, не первый месяц и все еще не мог выбраться, но Шамошвалов ждал его визита и готовился к нему тщательнее, чем космонавт к старту. Сотрудники же ожидали среды, как верующие ждут конца света.

Вот и в этот раз, выйдя из автобуса, все целеустремленно направились в помещение, воспользовавшись тем, что гнев Шамошвалова в первую очередь обрушился на голову дворника:

— При чем тут дождь? — орал Цезарь Филиппович. — Я без тебя знаю, что от дождя лужи образовываются! Открытие сделал! Меня дождь не трогает, мне нужно, чтобы грязи не было! И луж тоже! Какие еще дренажные канавы?! Лопатку возьми и пророй ямку! А если не роется по камням, головой думай! Возьми опилки и присыпь лужу! И чисто будет, и красиво! Студентов пошли, вон их сколько болтается! Пусть науку с фундамента, так сказать, осваивают! С лопатки, с метелки! Все мы, в том числе и академики, так начинали, и ничего, сделали кое-что! И им нечего прохлаждаться! Да и тебе тоже! В науке работать — это тебе не листья в сквере разметать!

Алексей нырнул в заставленный бочками тамбур, прошел свежевыбеленным коридором, механически читая знакомые таблички на дверях: "Сектор опознания НЛО", "Отдел расчета степени вредности контакта", "Бухгалтерия", "Заведующий лабораторией, кандидат сельскохозяйственных наук, доцент Ц. Ф. Шамошвалов", "Профком". Вот и родной кабинет. Шеф уже на месте, его красный, блестящий под дождем "жигуленок" Алексей заметил еще из автобуса.

— Здравствуйте, Игорь Станиславович.

— Здравствуйте, Алексей. Не забыл, что через полчаса планерка?

— Помню. Вам телефон не нужен?

— Звони.

— Девушка, Ленинград, пожалуйста… Все еще на повреждении? Извините…

Интересно, в том, что сердце колотится под горлом, табак сыграл какую-нибудь роль?..

Планерка проводилась в конференц-зале, который готовил лично Цезарь Филиппович. Еженедельно обновляющиеся таблицы и графики придавали скучной длинной комнате необходимую яркость и торжественность. Контингент приглашенных определял тоже Шамошвалов, повестка в обязательном порядке согласовывалась с Ученым Советом Института. На сей раз она звучала так: "Заслушивание результатов работы комиссии по устранению недостатков в работе агрегата-утилизатора негативных последствий контакта "АУНПК ЧШ-1-2,8". Цифра 1 означала порядковый номер модели, 2,8-производительность установки в ш/час (ш- единица измерения негатив/контакт, рассчитанная Шамошваловым), а буквы ЧШ были призваны увековечить имена создателей агрегата: Чучин, Шамошвалов.

"АУНПК ЧШ-1-2,8" был гордостью лаборатории. Не было ни одной делегации или комиссии, которой удалось избежать процесса тщательного осмотра, ощупывания и прослушивания бурчащей и рявкающей махины.

Вращающиеся колеса, дико завывающие вентиляторы, яркие пластиковые панели производили на свежего человека впечатление неотразимое. Машина работала — это не смели оспаривать даже самые закоренелые скептики. Во всяком случае, на месте куска знаменитого пододеяльника тетки Дарьи, заложенного в приемный бункер, оказался неизвестно чей изрядно затертый носовой платок.

И хотя Цезарь Филиппович посвятил описанию эксперимента девять статей, в которых привел результаты исследований по восьмидесяти четырем параметрам, создатели машины так и не могли объяснить, каким образом произошла трансформация куска ткани.

Опыт следовало довести до конца, этого требовала, как заявлял Цезарь Филиппович, "научная общественность", а особенно рьяно — заведующий оптической лабораторией профессор Селезнев, недвусмысленно обещавший познакомить авторов "Эффекта Шамошвалова" еще с одной статьей — в "Уголовном кодексе СССР": пододеяльники тетки Дарьи, известные за рубежом как "Daria's Lenzvolo", ценились буквально на вес золота.

Цезарь Филиппович опоздал на планерку минут на сорок. К этому времени участники совещания успели обсудить вчерашний проигрыш "Спартака", виды на урожай огурцов и опят и другие животрепещущие темы, поэтому появление завлаба было встречено спокойно. Шамошвалов шумно уселся во главе стола, сообщил, что, к сожалению, академик Дубилин сегодня присутствовать не может, после чего объявил заседание открытым и предоставил слово для доклада младшему научному сотруднику Чучину.

Алексей с любопытством посмотрел на "докладчика". Слышал он о Чучине немало. Был Афанасий Афанасьевич в лаборатории притчей во языцех, объектом всех местных шуток и героем многочисленных анекдотов. Сказать о нем: "не от мира сего"? Вроде бы верно, и в то же время — не так… В колхозе, где он работал прежде, слыл Чучин мастером на все руки и выдумщиком ярым. Иные его выдумки по сию пору людям служат, но другие… Задумал как-то Афанасий Афанасьевич мух приручить, заставить их отходы перерабатывать. И дело вроде бы сдвинулось, ученые заинтересовались! Но в один прескверный день не то сам собой, не то с чьей-то помощью прорвался садок, в котором Чучин держал своих подопытных, и вырвалась на волю черная туча… Что дальше было, о том ни сам изобретатель, ни соседи его до смерти вспоминать не любят.

После того "мушиного побоища" и перешел Афанасий Афанасьевич на работу в лабораторию. Идеи из него били фонтаном, и эксплуатировал их Шамошвалов нещадно (правда, и без разбора), но и натерпеться Чучину человеку на редкость тихому и безответному — пришлось немало. В день устройства Алексея на работу, например, комендант обвинил вегетарианца Чучина в разорении парадной клумбы, за что и получил ни в чем не повинный Афанасий Афанасьевич жестокий разнос от Шамошвалова и выговор в приказе.

Поскольку Чучин как встал, так и стоял молчаливым укором собравшимся, Цезарь Филиппович взял бразды правления в свои руки.

— Ну, так что? — спросил он, повышая голос, дабы перекрыть зудящий шумок перешептываний. — Два месяца назад лично мною вам, товарищ Чучин, было поручено разобраться с нашим агрегатом, выяснить причины широко заинтересовавшего науку "эффекта Шамошвалова" и внести предложения. Предложения конкретные. Я уже с двумя журналами договорился, там статьи ждут, место зарезервировали. Академик Дубилин спрашивал, как дело движется. С меня, между прочим, спрашивал, как с вашего научного руководителя. А что комиссия выявила? Выявила отсутствие положительного результата. Так, товарищ Седин?

Седин осторожно кивнул.

— Вот видите, — продолжал завлаб, — товарищи подтверждают правильность моих слов. Только не нужно, товарищ Чучин, ссылаться на широко известное утверждение, что, мол, в науке отрицательный результат — тоже результат. Мы с вами находимся на самом острие научного поиска, ищем конкретные ответы. А если этого кое-кто не понимает, так мы ему это объясним. Конкретно, исходя из условий хозрасчета и самофинансирования.

Чучин издал невнятный звук.

— Что-что? — вскинулся Шамошвалов. — Вы еще и не согласны? Удивительная безответственность! В то время как ведущие ученые лаборатории прилагают все силы для доказательства явной вредоносности контакта с иными цивилизациями для нашего района, города, а может быть, и для всей планеты, вы, товарищ Чучин, позволяете себе безответственные поступки и выражения! Уже не надеетесь ли вы, что история простит это вам, а из-за вас и нам? Не надейтесь! Но, если ответственность лежит на вас по справедливости и, так сказать, в соответствии со служебной номенклатурой, то какое вы имеете право перекладывать ее на плечи товарищей, которые трудятся честно и беззаветно?! В таких условиях, товарищи, я просто обязан напомнить и младшему научному сотруднику Чучину, и остальным присутствующим об успехах, которых добилась наша лаборатория за время своего существования. Сам академик Дубилин…

Алексей почувствовал, что дуреет. Словеса, извергаемые Шамошваловым, сливались в единый поток, захлестывали зал заседаний, сковывали разум и волю и уже плескались где-то у подбородка, грозя утопить с головой в бездонном болоте идиотизма.

"Да что же это такое? — билась в голове мысль. — Что же это? Столько людей слушают этого олуха, и все воспринимают его бред как должное. А сам-то ты что молчишь? Выбрал легонькую позицию — я, мол, новичок, многого еще не знаю, для того, чтобы разобраться, время потребно? Спрятался в кустики… Пусть кто-нибудь первый, а уж потом-то я… Вот все так и думают…"

Дрогнуло что-то в воздухе, искривилось окно, медленно поднялось растущее у забора дерево, изуродованное подстрижкой и подрезанием. С перекрученных, извивающихся корней осыпались, распадаясь в пыль, в прах, комья земли.

Алексей в ужасе осмотрелся.

Не было в зале людей. Корчилась во главе стола огромная распухшая моська с разинутым жабьим ртом, из которого сочилась липкая слюна. Вместо Седина поджалась в кресле подобострастно глядящая на моську ищейка. В старого дряхлого льва обратился профессор Струбель — девятый десяток разменял старик, держали на ставке ради лишнего голоса в Ученом Совете, голосовать еще мог исправно.

Алексей скосил глаза. На месте Игоря Станиславовича вальяжно растянулся холеный дог, посматривая брезгливо на окружающих, постукивал по роскошному бювару аккуратно подрезанными когтями. А Чучина не было. Совсем не было. Золотился на том месте, где он только что стоял, солнечный луч, плавали в нем невесомые пылинки. И еще многих не стало. Торчали там и здесь невообразимые чудовища, и окружали их пустые лоснящиеся стулья. Исчезли куда-то сидевшие, или с самого начала не было их?..

Алексей мотнул головой, отгоняя наваждение. Вернулось все на круги своя, булькнули в застоявшемся воздухе последние слова Шамошвалова:

— …в последний раз предупреждаем, товарищ Чучин. И еще кое-кому не мешает задуматься.

Цезарь Филиппович помолчал и закончил значительно:

— Спасибо, товарищи. Приведите в порядок рабочие места. Автобус отходит через полчаса. Игорь Станиславович, кто от вашего отдела дежурит сегодня?

— Никулин, — лениво отозвался шеф,

— Хорошо, — констатировал завлаб. — Имейте, Никулин, в виду, если академик Дубилин посетит лабораторию, немедленно звоните мне. Все, товарищи. Спасибо за работу.

Погода к вечеру установилась. Отливали металлом под лучами заходящего солнца неспешные струи реки, на берегу которой притулился бывший птичник. Редкие капли срывались с омытых дождем деревьев. Пахло свежестью и еще чем-то — неуловимым, летним, родным.

Алексей курил, устроившись на влажной скамейке, — ждал, когда соберутся в автобус и уедут разбежавшиеся по кабинетам сотрудники. Потом можно будет поужинать, немного прогуляться перед сном — и на боковую. Дежурство в лаборатории — фикция, нужная только Шамошвалову. Ночному сторожу и без помощника делать нечего. Впрочем, никто с Цезарем Филипповичем не спорил, тем более, что за дежурство полагалось два дня отгула.

— Не расстраивайся, Афанасьевич, — говоривший стоял за углом, и Алексей его не видел. — Если из-за каждой глупости нашего Цезаря расстраиваться, то жить тогда некогда будет.

— А я что? Я ничего, — послышался негромкий голос Чучина.

— Вот и правильно. Цезарю, как говорят, цезарево, а у нас и своих забот хватает. Так?

— Так-то так, — заговорил кто-то третий, — да надоела уже эта придурь до изжоги.

— Ничего, — снова отозвался первый, — приедет Дубилин — дела по-другому пойдут.

— Вот приедет барин… — насмешливо протянул третий собеседник.

— Зря ты так, — помолчав, ответил первый голос, — Дубилин — мужик правильный, голова у него работает — позавидуешь. И руководитель отличный.

— Что же он тогда Шамошвалова не раскусил? — снова не удержался оппонент.

— А ты думаешь легко институт с нуля строить? Дело-то какое, контакт. Столько лет о нем люди мечтали, а повезло — нам.

— Это правильно, — повезло, — тихо обронил Чучин, — у меня порой дух захватывает. Страшно только, вдруг что не так сделаем, не оправдаем…

— Не боись! — хохотнул первый, потом добавил уже серьезно: — В конце концов главное — дело делать. А мы его делаем. И с Цезарем сами разберемся. А Дубилин, что бы вы ни говорили, — человек! Я с ним, слава богу, лет семь отработал…

Голоса затихли, удалились в сторону автобуса.

"Кто бы это мог быть, — ломал голову Алексей, — вроде бы почти всех уже знаю. Ладно, выясним. Выглядывать неудобно — подумают, что подслушивал… Однако… Неужели и в этом "отстойнике" еще во что-то верят? "

День догорел. Потянулись от реки влажные полотнища тумана, надрывный крик коростеля заглушал мягкую перекличку перепелов. Сверчок, укрывшийся в трещине, остывающей от дневного тепла стены, робко настраивал свою скрипку.

Связь с Ленинградом наконец-то установили. Алексей выслушал длинные гудки, потом усталый голос телефонистки равнодушно сообщил, что "абонент не берет трубку".

Вышел на крыльцо, не то удивляясь, не то ужасаясь равнодушному спокойствию, зародившемуся в душе еще днем, во время нелепой планерки и чем дальше, тем больше вытеснявшему остальные чувства. "Жизнь, Алешенька, сказок не принимает"…

— Новенький, что ли? — Невысокий старик, почти не различимый в подступившей темноте, вышел из-за угла, опустился на скамейку, поерзал, удобнее устраиваясь.

— Почти что, — из вежливости — говорить не хотелось — отозвался Алексей. — Вторую неделю работаю здесь.

— Стаж, — насмешливо констатировал старик, — а я вот восьмой год эти стены охраняю. Сначала был сторожем при курях, потом зерно от крыс оборонял, теперь науку доверили. Расту!

Алексей отмолчался.

— Да, — снова заговорил старик, — зовут меня, между прочим, Сидор Прохорович. А тебя как величать?

Пришлось представиться.

— И каким же образом попал сюда? По своей охоте иль распределили?

— К матери вернулся.

— Это правильно, — одобрил сторож, — родителей негоже забывать, да и от земли родной отрываться не след.

Алексей вытянул из кармана сигареты, предложил старику. Тот размял сигарету, но прикуривать не стал, заговорил снова:

— Опять, небось, заседали сегодня?

— Обязательно, — подтвердил Алексей.

— И Цезарь, конечно, выступал?

— Ну а как же без этого.

Старик чиркнул спичкой, поднес к сигарете согнутую ладонь и невнятно произнес:

— Вредный он человек.

— Глупый, — обронил Алексей.

— Глупый — само собой, — убежденно заявил старик, — только есть глупцы безвредные, а этот… Не верит ни во что, всех и вся презирает… Хорошо еще, что бог бодливой корове рогов не дает. Был бы он посильнее ух! А так исходит себе на пакости.

— Во что же он верить должен? — равнодушно спросил Алексей. Наука-то ведь не на вере, на фактах держится.

— Ишь ты, — неодобрительно хмыкнул старик, — ну, ежели так рассуждаешь, то с Цезарем сработаешься. Во что верить? Человеку без веры нельзя. Кто в бога верит, кто в себя одного, кто в жизнь, что не бывает плоской, как доска, без неожиданностей да чудес…

— Чудеса наука рано или поздно объясняет — для того она и существует, — вяло огрызнулся Алексей. — Сколько лет пришельцев ровно чуда ждали, а вот свалились они на нашу голову, удивление все мигом пропало. Да и с нечистью разберемся, проанализируем, разложим по полочкам…

— Ну и что дальше? — осведомился старик.

— Дальше… — запнулся Алексей, но не в силах справиться с поднимающимся раздражением, продолжил: — Дальше, как в той песне: "Все выше, и выше, и выше…"

— Ну, ну, — хмыкнул старик. — Погляжу, куда взлетишь. Нет парень, без веры ничего не добьешься. Так и будешь, как курица, крыльями пыль поднимать. Говоришь, объясним, мол, все. Может, и объясните. Только в жизни чудес от того не убавится.

— И сколько же вы их видели? — не сдержался Алексей.

— На мою долю хватит, — неожиданно поскучнел старик, — то, что выжил да здесь вот с тобой болтаю, — уже чудо из чудес.

— Тридцать седьмой? — поинтересовался Никулин.

— Кроме тридцать седьмого еще война была.

— А вы воевали?

— Я-то? — хмыкнул старик. — Воевал, хотя на доске почетной карточку мою и не вывесили… Да и наград на мою долю не досталось. В расход не пустили — и за то спасибо… Ну, коли хочешь, могу рассказать, секретов из жизни своей не делаю,

Воевал я поначалу в пехоте, а в сорок втором, осенью, переведен был в разведроту. Опасное дело, трудное. Но в разведку мне только два раза сходить довелось: раз "языка" в траншеях брали, а другой — в тыл к немцам. Когда оттуда к себе возвращались, меня и контузило. Ну, провалялся в госпитале сколько положено, а потом определили по довоенной специальности в часть — парикмахером. Ты не улыбайся! Парикмахером я был, когда затишье, а в бою становился санитаром. В общем, считаю, что на передовой воевал…

Случилось все первого марта сорок третьего года. Рота наша в ту пору вела бои за деревню Пряники Смоленской области. Мельница там за деревней большая была и расположена больно удобно — на холме. От мельницы той одни стены остались, и никак мы их с фрицами поделить не могли: потому, кто был на мельнице, тот и положением командовал. Выбили мы немцев оттуда в конце концов, окопались мало-мальски. Мельница, как я уже говорил, на холме, стены у нее толстые. Фрицы перед нами как на ладони, и щелкаем мы их из-за стен. Ну, а им, понятно, такое положение не нравится. За день десять атак на мельницу было, но мы ее отстояли. Ночью немцы силы подтягивать стали, артиллерию, и решило начальство наше предпринять вылазку. Удалась она или нет — не мне судить, только из нее не все наши вернулись. И сержант Тимченко не пришел. Он на весь взвод — один орден имел. Построил нас лейтенант и говорит, что если жив сержант — долг наш спасти его, а коли убит, награды боевые нельзя врагу отдавать. Снять с погибшего и доставить сюда. И послал меня как санитара и пять бойцов.

Нашли мы сержанта, жив он был, но ранен. Перевязал я его, на себя взвалил и пополз. А ребята — сзади, чтоб прикрыть нас, в случае чего. Только, немцы, видать, группу нашу заметили. Сперва стрельба впереди меня поднялась, потом сзади. Ушли ребята или нет — про то не знаю, а нас крепко прижали. Сержанту пуля в самом начале перестрелки в голову попала. Подтянул я его в какую-то ложбину, сам туда же втиснулся. Думал, может, переждать удастся, а там и вернусь. Был случай, когда бойца на нейтралке положили у нас на виду. Немцы его, похоже, не видели, но и шелохнуться не давали. Так он до ночи и пролежал носом в землю, а как стемнело — выполз. Ну, и я такой надежды не терял.

Только после того, как стрельба утихла, немцы пошли мертвых подбирать. Слышу — подходят. Сначала сержанта убитого подняли, потом меня. Только живого человека от мертвого легко отличить — у него упругость совсем другая. Поставили меня на ноги, встряхнули. Кровью сержанта я весь залитый был. Ну, они видят, что стою на ногах крепко, и погнали меня в деревню. Там допросили, кто такой, какое задание имел. Сказал я, что поручили мне людям раненым в бою страдание облегчать, а какое задание другие имели — не знаю, про то мне не докладывали. Ну, немцы ничего не сказали. Отогнали меня на конец деревни. Они там четыре избы проволокой обтянули и всех наших захваченных туда собрали.

Теснота страшная. Только в одной избе посвободнее было — там перебежчики сидели, предатели. Впрочем, эти сволочи в лагере почти не находились. Немцы им жетоны, какие-то выдали, они эти жетоны часовому покажут — и пошли по деревне мародерствовать или попрошайничать. К ночи только и возвращались.

В лагере том нас долго не держали: погрузили в эшелоны и повезли в Пруссию, под Кенигсберг. О том, как ехали, вспоминать не буду: скот и то лучше перевозят. Как раз в то время одна немецкая авиационная часть на запад отравлялась на переформирование и отдых. Из нашего лагеря отобрали человек тридцать — тех, кто покрепче, и отправили с этой частью через Польшу, Германию — во Францию. И я в эту группу попал.

Разместили летчиков в каком-то маленьком городке. Их поселили в гостиницу, нас — в сарай за колючую проволоку. Копали мы щели на случай бомбежки, на разгрузке работали. А кормили плохо. Повар немецкий в ту воду, которой котлы мыли, объедки оставшиеся сбрасывал, тем и питались. Там, во Франции, неувязка у меня вышла. Раз заставили нас винтовки разгружать. Пока ребята ящик поддерживали, ничего было. Только немцы наших отогнали, ну, ящик меня и накрыл. Фрицы хохочут, весело им, вишь, что меня придавило. Оттащили ребята ящик, а я встать не могу — спину повредил.

Госпиталя в бараке у нас, понятно, не было, и отвезли меня в немецкий. Там поместили в малюсенькую комнатушку, куда и кровать-то едва входила, а окошечко было под самым потолком. Почти месяц я там провалялся. Врач за это время два раза заходил, сначала — когда привезли меня, взглянул, а когда оклемался немного — выгнать велел. Вот и все лечение его. Скорее всего, помер бы я там, если бы не женщина одна — испанка. Она в госпитале убирала, ну и в каморке, куда меня положили — тоже. Я в то время уже по-французски разбирал немного, ну и рассказал ей где словами, где на пальцах о жизни своей. Раз она мне и говорит: "Я тебя сама лечить буду". И правда — стала приносить мазь какую-то, подкармливать меня. Потом уж, когда я из каморки стал на улицу выбираться, показала она мне дом с садом большим, что через дорогу от госпиталя стоял, рассказала, что живет там инженер русский, который когда-то железную дорогу Москва-Киев строил. Он в том доме теперь садовником работал. А дочка его на врача до войны училась, ну и помогла моей испанке лекарство то готовить. Потом и дочка инженерская ко мне разок заходила. Родилась она уже во Франции и по-русски с сильным акцентом говорила, но домом своим Россию называла. Вот так…

После того, как заключил немецкий доктор, что хватит мне лечиться, определили меня в помощники к пекарю. Велели начальнику нашему гауптману — для работы этой десять человек выделить, ну, он самых слабых и отобрал — тех, что на тяжелую работу неспособны были. Хлеб немцы пекли в длинных таких фургонах, вроде тех, в которых цемент сейчас возят. Нас и закрепили по два человека за фургоном. Задача простая была. Булки горячие мы от фургонов на крышу столовой носили, там они остывали. Меня после немецкого "лечения" ветром качало, так что те десять булок, что на поднос укладывали, едва удерживал. Но это ж хлеб был! Пока поднимаешься на второй этаж, отщипываешь от булки. Не от одной, конечно, чтобы не заметили. Вкус хлеба того до сих пор помню.

Летчикам фашистским во Франции недолго отдыхать пришлось — союзники начали высадку в Италии, ну, их туда и перебросили. И нас за ними повезли. Заставили зенитки устанавливать, щели копать. Как-то работаем мы, и подбегает ко мне мальчонка. Он наш был, смоленский, лет четырнадцати, пожалуй. Родителей у него немцы расстреляли, а самого гауптман при себе возил вместо раба — сапоги чистить, комнату прибрать… Мальчонка тот по-немецки здорово понимал. Подбегает и говорит: "Дяденька, вас немцы хотят послать против англичан воевать". "Спасибо, — говорю ему, — сынок. Только ты никому не говори, что мне об этом рассказал, ладно? " Кивнул он и убежал. А я тем, кто рядом работали, разговор наш передал, они — дальше… К вечеру все уже знали. Посовещались мы и решили, что воевать против союзников не будем.

Наутро построили нас немцы. Приехал ферт какой-то и начал… Мол, домой дороги вам обратной нет, плена вам все равно не простят, а есть у немецкого командования предложение помочь в защите Сицилии от англичан и американцев, потому как все равно они буржуи и враги рабочего класса. Долго разливался. Потом гауптман выступил. Этот в философию не вдавался, обозвал нас свиньями и пообещал всех, кто на передовую не пойдет, попросту расстрелять. Только добровольцев не нашлось. Приказал тогда гауптман раздеваться всем, поставил нас у стены кирпичной на солнцепеке самом — и четырех автоматчиков приставил, А жара в то время днем до сорока градусов доходила. Вечером загнали нас в барак, а утром снова на солнцепек вывели без воды. И на третий день тоже. Не знаю, сколько бы они еще над нами измывались, только начали союзники наступать. Об этом нам потом уже перебежчик один рассказал. Их — перебежчиков русских — предателей, то есть, немцы все же на передовую вывезли. Обманули — сказали, что везут окопы рыть. Ну, а там — винтовки в руки — и вперед под дулами автоматов. Правда, повоевать им так и не пришлось, авиация бомб не жалела, из всего воинства только этот один и сумел ноги унести. А нас погнали к проливу, чтобы в Италию из Сицилии переправить. Там-то, недалеко от переправы, и подошел к нам человек. В шляпе, черноватый такой, сказал, что механик он. А кем на самом деле был — кто знает? По-русски очень чисто говорил. "Не бойтесь, говорил, — ребята, вас бомбить не будут". И ушел. Смотрим мы — и точно: по тому берегу пролива, а он неширокий там, метров пятьсот, по переправе вовсю бьют союзники, а по нашему берегу — нет, хотя воронки вокруг еще дымятся недавно бомбили.

Загнали половину пленных на паром — на берегу нас много собрали переправили. Так за все время возле баржи нашей ни одной бомбы не упало. И тот берег бомбить перестали. Немцы это заметили и давай пленных на баржу понемногу садить, а больше своих. Но все же наших всех в конце концов перевезли. И только мы переправу закончили, союзники баржу на дно пустили и за оба берега всерьез взялись, не жалея бомб. А нашу команду гауптман с автоматчиками в гору погнали. Я такой высоченный горы в жизни своей не видал. Забрались наверх, там дорога асфальтированная, и союзники не летают, тихо.

Целый день нас заставляли в этом месте зенитки устанавливать, щели копать. А я к тому времени близко с двумя пленными сошелся. Одного Степаном Тимофеевичем звали, с Урала был, в годах уже. Второй — Димка Медвинский из-под Минска, наоборот пацан пацаном. Да… Вот, вечером Димка ко мне подходит и пистолет показывает. "Где взял? " — спрашиваю. Он и рассказал, что унтер немецкий снял ремень вместе с пистолетом и в траву положил, а сам нужду справлять черт те куда уперся, ну, Димка и стянул пистолет. "Прячь, говорю, где-нибудь рядом", — потому как знал, что пистолета немцы хватятся и, хоть и дорожили они уже нами, как рабочим скотом дорожат, но за кражу сразу расстреляют.

Так и вышло. Утром построили нас с вещами, вроде как ехать дальше, и начали автоматчики каждого обыскивать. Не нашли ничего, конечно. "Где оружие? " — спрашивает переводчик. А кто его знает, где оно? Кроме нас ведь и итальянцы рядом работали, может, они и сперли.

Перевезли нас после того под город Таранто. Недалеко от него тоннель в скале был, немцы там от бомбежки прятались, а англичане это усмотрели и пробили во время бомбежки тоннель этот сразу в трех местах, так что всех, кто в него спрятался, поубивало. Нас и заставили покойников раскапывать, а лагерь в саду сделали.

В Италии вообще садов много. В этом виноград рос, инжир. Он особенно вкусный бывает, когда полежит дня два. Только нам переводчик строго-настрого заказал с деревьев что-либо срывать — сад тот помещику принадлежал. "Кто сорвет, — сказал он, — тому большое наказание будет". А нас не кормили совсем почти, у меня кожа на руках к костям приросла. Вот Степан Тимофеевич взял и сорвал губами инжир с дерева. "Рвать, — говорит, нельзя, а я ем". И еще раз. Ну, я тоже не утерпел. Только, видно, кто-то немцам доложил. Прибежал переводчик, слюной брызжет. "Я вас предупреждал! " — кричит. А мы ему объясняем, что не рвали, а губами ели, нужно, мол, было. Ну, отогнали нас вдвоем в угол сада, принесли лом, лопату, переводчик наказание объявил: вырыть яму метр на метр и глубиной тоже метр, а потом снова закопать. Грунт тяжелый, каменистый. "Бери — говорю, — Степан Тимофеевич, лопату". А тот отвечает: "На фига она мне, нанялся я что ли? " — "Ну, тогда, — говорю, — и я лом брошу". Стоим. Переводчик орет, кулаками перед лицом грозит. Тут гауптман пришел. Объяснили ему, в чем дело, немец без слов Степану Тимофеевичу и въехал в зубы. Степан Тимофеевич как мешок отлетел, упал. А у меня в голове мысль какая-то дурацкая вертится: "Все равно помирать, так почему не сегодня? " Размахнулся я и дал немцу. Не кулаком, правда, ладонью полусогнутой… Ну, чем меня гвозданули, не понял. Когда очнулся, нас со Степаном Тимофеевичем к деревьям привязывают, лицом на солнце. Солнце отвернется, и нас поворачивают, чтобы все время на солнцепеке стояли. Наказание такое сделали. А почему не расстреляли, до сих пор не знаю, у них это вообще-то просто было.

Под Таранто нас тоже недолго продержали. Союзники в ту пору наступление здорово развернули, немцы едва драпать успевали. Следили, понятно, за нами не так внимательно, как раньше, мы и высматривали момент, чтобы сбежать. Скоро и случай представился. Недалеко от города Альтамура большущий сад вдоль реки тянется. Так немцы этот сад битком набили техникой: пушками, танками, машинами с боеприпасами. И нас в этот сад загнали. Обтянули площадку проволокой в три ряда, заставили щели отрыть.

И вот смотрим: летят пятьдесят самолетов союзников. Долетели до начала сада, пятерка вниз пошла, сбросила бомбы и другим место уступила. Размеренно так, спокойно. А в саду — ад кромешный — рвется все, земля дыбом встает. Сделали самолеты по два захода и улетели, а на смену им другие пятьдесят летят. "Ну, — думаем, — сейчас до нашего лагеря очередь дойдет". Немцы в щели попрятались. Что такое бомбежка, они уже очень хорошо знали. Незадолго до этого один офицер получил извещение, что дома у него все от бомб погибли, и застрелился тут же. В общем, немцы — все по щелям, а мы видим — терять нечего, нырнули под проволоку и ушли втроем. Потом узнали, что до лагеря самолеты союзников так и не добрались — у них с техникой забот хватило. Гауптман наврал, что поймал нас и лично расстрелял. Только ребят это не сдержало, чуть ли не каждый день бежать стали. А те, кто не смог уйти или не захотел, потом под бомбежку с немцами попали. Ну а мы в саду укрылись. Большой такой сад, винограду в нем много росло. Только на одном винограде долго не просидишь, он — на сладкое хорош.

Правда, повезло нам: Димка Медвинский в ложбине под листьями мешок нашел, а в нем оказались орехи. Тем и жили. Выходить первое время боялись, в те дни на дорогах такое творилось! Дня через три все же решили идти на юг, навстречу союзникам. Пошел я винограду на дорогу нарвать, да на мальчонку и наткнулся. — Был бы взрослый мужик, я глядишь и сообразил бы что к чему, а тут — пацан. Я и оцепенел. А он меня увидел и тоже испугался: "Мама! Мама! "- и бежать. Тут и мама появилась. Здоровая такая женщина, плотная. А я, как страус, голову в кусты спрятал, а сам на виду… Ладно ребята подтянулись. Объяснились кое-как на пальцах. Позвала она нас к себе домой. Поколебались и пошли. Посадила она нас за стол, поставила тарелки. Тут муж ее явился. Здоровенный мужик, под стать жене. Глянул на нас и заявил: "Що, хлопцы, от фрицев тикаете? " Мы даже растерялись. Оказалось, что он у Муссолини служил, в России. Только воевать ему не понравилось, винтовку он какому-то мужику за десяток яиц сменял и задал деру. Отнеслись они к нам хорошо. Накормили, хлеба дали, сынишка их нас через дорогу провел.

И вот раз утром залегли у шоссе, наблюдаем. И понять ничего не можем: вроде и машины не немецкие, и форма на солдатах незнакомая. "Ребята, Степан Тимофеевич говорит, — а ведь это союзники". А нам в такое и поверить страшно. Узнали мы потом, что американцы интересно воевали: днем на позициях, а ночью в тыл выезжали отдыхать. Мы и не заметили, как линию фронта проскочили и километров на пять в тыл к союзникам ушли. Ну, вышли на дорогу, проголосовали.

Так я к американцам в лагерь попал. Много там таких как мы было. Обходились с нами союзники неплохо, кормили хорошо, любили вместе фотографироваться и все говорили: "Мы вас освободили! " Да только не так дело было: почти все, кто в лагере был, сами от немцев пробились.

Запомнилось мне еще, как попали мы к помещику "в гости". Шли мимо, смотрим — дом красивый, свет горит, мы туда и зашли. Внутри лестницы мраморные, скульптуры, картины. Подходит к нам господин какой-то и говорит по-немецки, что он хозяин этого дома, празднует с друзьями освобождение от фашизма и просит нас удалиться и не мешать. Я и опомниться не успел, как Димка пистолет выхватил и помещику под нос: "Я тебе, сука, прихвостень фашистский, покажу "не мешать"! " Хозяин весь побледнел, извиняется за ошибку, приглашает остаться, а мы со Степаном Тимофеевичем успокоили кое-как Димку, плюнули и ушли.

Прошло сколько-то времени, и в лагерь к нам миссия прибыла. Построили нас, представителям слово дали. Только смотрим, речи их от речи немца того, что нас во власовцы сватал, не шибко отличаются.

"Мы, — говорят, — освободили вас от фашизма, да вот поймут ли вас в России? Там вас предателями считают. То ли дело в Америке"… И заливаются, что твои соловьи, о райской жизни за океаном. Только мало, кого им уговорить удалось.

И вот посадили нас на пароход. Посмотрел я Алжир, Египет. В Иерусалиме был и в Иране, людей разных видел, роскошь невероятную и нищету такую, что и представить нельзя. Довелось и там хлебнуть, и здесь несладко пришлось — таких как я в те годы не жаловали. Но такого волнения, как под Красноводском, когда поезд на нашу землю перешел, в жизни не испытывал. По правде сказать, что Родину увидим, уже и мечтать боялись. Кинулись к нам бабы на станции, обнимают, плачут: "Свои! Родные! "- а у меня и слез нет, невыплаканные высохли, видно…

Старик замолчал. Молчал и Алексей — что тут скажешь? Издалека надвинулся рокот мотора, невидимая в темноте лодка вспорола белым буруном гладкую поверхность реки. Звук отдалился, затих и снова приблизился, но уже со стороны дороги. Старик привстал, прислушался.

— Никак племянник едет?… Точно — он. Вот неуемный, — и неожиданно повернул к Алексею: — Вот что, парень. Поезжай-ка ты домой, племяш отвезет. Поезжай, поезжай. Дежурство это ваше — дурость никому не нужная…

Мать давно спала. Алексей осторожно пробрался в комнату, вышел на балкон. Ни одно окно не светилось в домах напротив, только уличный фонарь отбрасывал конус неяркого света, в котором вились ночные насекомые. Вдруг послышался топот ног, сдавленный вопль:

— Держи!

Блеснул в свете фонаря золотой зуб Гоги — южного человека, невнятно забормотал Витька Шубин.

— Нэ знаю, — отрезал Гога, — говорил: нэ знаю! Гэр-рой! Куда лэзэшь? В кустах смотри, ныкуда он нэ дэнэтся!

Витька огрызнулся, переругиваясь, они завернули за угол.

Алексей посмотрел вслед полуночникам, пожал плечами. Потом вернулся в комнату, на ощупь включил лампу…

В старом кресле у книжного шкафа, съежившись, сидел черт.

Глава четвертая

В волопаевском Доме литераторов, в отделе прозы, на втором этаже, левое крыло, комната номер двадцать шесть — шла пьянка.

Тыкая вилкой в нежно-розовый кусок крабьего мяса, Сема Боцман вещал о том, как он ходил на краболовах в Охотском море. Слушали его плохо, так как все знали, что Сема за всю жизнь дальше своей писательской дачи в Недоделкино никуда не выезжал.

Копейкин был на разливе, но безбожно жульничал, наливая себе более остальных. Как истый интеллигент чувствовал он себя при этом не совсем удобно, но успокаивал некстати проснувшуюся совесть тем, что нервы ему сегодня потрепали коллеги изрядно, пусть и компенсация будет за их счет.

Лазарь Коцюбейко после первой рюмки вновь опустил свой зад на "Партийную жизнь" и мирно засопел, лишь иногда вздрагивая всем телом. Видимо, снилась ему та самая жизнь, что покоилась под его задом, и о которой он так часто, со слезой на глазу говорил на встречах с читателями.

Баталист Поскребышев курил "элэмку" и громко икал, каждый раз после сей непристойности осеняя рот крестным знамением.

Азалий Самуилович шепотом вталкивал в Тети Мотино ушко пошлые анекдотцы, отчего сказочница издавала звуки, весьма напоминавшие лошадиное ржание.

В общем, вечер для волопаевских прозаиков сложился. Всем было в меру хорошо и пьяно. Никто не вспоминал о злосчастном авторе, на сбережения коего они гуляли.

Лишь иногда тоскливым облачком у кого-нибудь из них в голове проносилось воспоминание о временах теперь почти былинных, когда гуляли не так вот, в тесном помещении, а внизу, в полуподвальной зале, в знаменитом на весь город ресторане Дома литераторов, куда впускали только по членским книжкам. Да и кормили там не консервированными крабами, а свеженькими, доставленными на самолете аж с самого Дальнего Востока… Да что там крабы! На них-то и не смотрели, разве что заказывали под пиво, ибо подавали здесь и стерлядку, и печень тресковую, и расстегайчиков, и свиные мозги под хреновым соусом. Всего, пожалуй, и не перечислишь, потому что прежде слюною захлебнешься.

Но увы, времена те канули безвозвратно, как ключи оброненные в сортире. Нынешние перестройщики жаловать писательскую братию в помыслах не имели. И потому жизнь зачахла и скукожилась до размеров мелких кабинетных пьянок. Все мельчало в нашей стране…

Когда Копейкин разлил в граненые стаканы шестую бутылку, настенные часы пробили полночь. И в тот же миг в дверь кто-то постучался. Хотя нет, не так. В дверь, скорее, кто-то поскребся. Настойчиво и нагло.

— Наверное, вахтер, — сказал Расторгуев направившемуся открывать дверь Семе Боцману. — Гоните его взашей, и так водки мало.

Но это оказался не вахтер. На пороге, на задних лапах, вальяжно облокотившись на косяк, стоял рыжей масти огромадный кот с внушительными солнцезащитными очками на носу.

Литераторы вмиг затихли. Даже Феофан перестал икать. Все размышляли о черной горячке, которая приходит по ночам, и которую так категорически отверг новеллист Копейкин.

Тем временем кот переступил порог и, отвесив легкий поклон, вымолвил человечьим голосом:

— Позвольте представиться. Моя фамилиё Боюн.

— Еврей, что ли? — опять громко икнув, спросил Поскребышев, который уже вошел в последнюю стадию опьянения, в народе называемую "А пофиг все".

— Зачем же еврей? — обиделся на эти слова кот. — Зря вас смущает моя рыжая масть. По пачпорту я русский в семьдесят шестом поколении.

Остальная публика молчала, не в силах справиться с тем фактом, что природа наделила речью не только род человеческий, а вот выходит и иных тварей божьих.

Кот же, воспользовавшись общим замешательством, подошел к столу, подхватил стакан с водкой и одним махом сглотнул содержимое даже не сморщившись. Затем, радостно крякнув, он вытер лапой здоровенные свои усищи, ловко подцепил коготком кусок крабьего мяса из банки и, громко чавкая, начал процесс закусывания.

У народа глаза полезли долой из глазниц, и Боюну, как видно, это льстило. Он еще больше обнаглел, смахнул со стола пустые стаканы и усевшись, начал болтать лапами да усердно размахивать хвостом, иногда шлепая им кого-нибудь из литераторов по физиономии.

— Я вот по какому поводу, — с полным ртом, прошамкал Боюн. — Вы сегодня человека обидели. Чвяк-чвяк. Хорошего, представьте себе, человека. Чвяк-чвяк. А зря! Повесть-то у него славненькая получилась, и вы это знаете не хуже меня. Вот вы ее, стало быть, и опубликуйте. Чвяк-чвяк. И в Союз свой после этого принимайте, чтобы больше у него проблем с публикациями не было. Все понятненько? Чвяк-чвяк.

— Но позвольте! — первым прорвало Азалия Самуиловича. — По какому, собственно, праву вы здесь распоряжаетесь!? Никто вам данного права не давал. И вообще, как вы сюда попали? Разрешение на пребывание в общественных местах есть? Лично Шамошваловым подписанное? Нет?! Тогда извольте убираться, ибо являетесь вы не более чем вредоносным фантомом…

— Вы думаете? — хмыкнул кот и, приподняв очки, сверкнул пронзительными своими глазищами, после чего приключилось совсем уж невероятное.

Из его глаз вырвались два огненных луча, и в сей же момент "Партийная жизнь" весело задымила под седалищем Лазаря Сигизмундовича Коцюбейко. Ошалевший Копейкин, не долго думая, подхватил первый попавшийся сосуд с жидкостью и плеснул на зарождающееся пламя. Жидкостью оказалась водка, и после этого воспылало по-настоящему.

Народ занервничал, заметался, Коцюбейко, дико взвизгнув, взвился вверх, словно и не было ему восемьдесят с гаком. Только кот сидел спокойно, наблюдая как горит синим пламенем "Партийная жизнь".

— Да сделайте же что-нибудь! — верещала Тетя Мотя.

— Полундра! — вторил ей Сема Боцман.

— Рятуйтэ! — переживал Коцюбейко.

Кот тихонько дунул на огонь, и тотчас пламя само собой ликвидировалось.

— Теперь все понятно? — спросил он.

— Простите… Виноват, не поняли сразу, не разобрались… Учтем, все учтем, — мямлил Расторгуев, подрагивая нижней губой. — В лучшем виде… Все, все, что от нас зависит… Завтра же… Честное благородное слово…

— Уж постарайтесь, — кивнул кот, спрыгивая со стола и направляясь к двери. — А мы проследим. Всенепременнейше проследим.

И, напоследок махнув хвостом, рыжий котяра исчез, не забыв прежде интеллигентно попрощаться:

— Неспокойной ночи вам, господа!

Водки в тот вечер больше никто не пил.

Подгоняемый трехглавым драконом Серега Бубенцов мчался по улице со скоростью, неподвластной ни одному легкоатлету мира. Увы, новый рекорд, по понятным причинам, зафиксирован не был. Зато ровно через семь минут шестнадцать секунд Бубенцов захлопнул за собой дверь "Пропойского" общежития, прижал ее задом и, ловя ртом воздух, прохрипел:

— Тетя Соня, вы молитву знаете?

Тетя Соня в повязанном по-корсарски платке, самолично вязаной кофточке неопределенного цвета и мужских сорок четвертого размера сандалиях, торчавших вместе с ногами из-под стола, удивленно вытаращила глаза.

— Ты чаво, милок? — с характерным подмосковным акцентом спросила она.

— Молитву, спрашиваю, знаете?

— Какую? — совсем растерялась вахтерша.

— Что нечисть отгоняет.

— Нет, — честно призналась тетя Соня. — Я ва-аще в бога не верю.

— Тогда все пропало! — заорал Бубенцов и бросился вверх по лестнице.

И неведомо ему было, что за ним уже никто не гонится, что чудо-юдо, ухмыляясь разом всеми своими огнеупорными хлебальниками, сидит на крыше общаги и вычесывает из-под чешуи блох, довольное образцово выполненным заданием. Но даже если бы Серега об этом и знал, все равно скрыться ему более было негде, ибо для каждого гражданина нашей рассыпавшейся страны последним оплотом и защитой остается собственный дом. И совершенно начхать, хлипкие у дома стены или нет, засижен ли мухами потолок или в твоих палатах вчера закончили евроремонт. Мы просто по наивности своей почему-то свято верим, что родные стены всегда спасут и сохранят от бед, напастей и даже происков. До чего же мы наивны, на исходе второго тысячелетия от рождества Христова! Прям дети.

Вот и напоролся Серега в своей собственной "крепости". Толкнул дверь в комнатенку, даже не подумав второпях, почему она не заперта, если сосед давеча в деревню укатил, толкнул и замер, ибо в ярко освещенной его комнате было полно народа. И какого народа!

Первым делом в Серегины вытаращенные глаза бросился субъект неопределенного пола, растрепанный и одноглазый в цветастой косоворотке и почему-то лаптях на босу ногу. Он стоял подле самой двери, и когда она отворилась, взвизгнул и резко присел, защищая тощими ручонками голову.

Остальных Бубенцов уже разглядывал поверх его спины.

На сдвинутых панцирных кроватях чинно рядком восседали седовласые старцы, обличьем чем-то схожие друг с другом. Чуть подальше на каком-то чурбачке пристроилась древняя бабулька с крючковатым носом и одиноким клыком, выпирающим изо рта. В руках она сжимала растрепанную, почерневшую от времени метлу на длинном, залапанном грязными пальцами черенке, к концу которого зачем-то были приделаны лопасти от вентилятора.

Сразу за ней, в уголке, нервно тряся головой, пристроился совсем уж ветхий старичок, костлявый и сморщенный. Он пугливо косился на Серегу и что-то бубнил себе под нос, передергиваясь и вздрагивая.

В другом углу безобразничала целая братия низкорослых мужичков да бабенок. Они строили друг другу рожи, пищали и дрались, но не сильно, забавы ради. И чем-то они были похожи друг на дружку — все волосатые, с картофельными носами, в странных одеждах линялых и выцветших.

— Простите, я кажется не туда… — растерянно пробормотал Серега и, крутнувшись на пятке, хотел было броситься вон, но оказалось, что путь к свободе заслонило совсем уж невиданное чудо в лице здоровенного рыжего кота с солнцезащитными очками на блестящем влагой носу.

— Мамочки! — выдохнул Бубенцов и начал оседать на пол.

И это не удивительно, если учесть, что с ним приключилось в этот вечер.

Присутствующие в комнате засуетились, подхватили безвольное тело, уложили на кровать. Кто-то наскреб из холодильника льда, сделали холодный компресс, приложили ко все еще истекающему потом лбу.

Однозубая бабулька, отбросив в сторону свою метлу, извлекла прямо из воздуха стетоскоп и начала прослушивать сердцебиение.

Бубенцов открыл один глаз, посмотрел на нее и спросил:

— Вы кто?

— Не волнуйся, касатик, — ласково прошамкала старушка, — Баба-Яга я, кто ж еще?

Глаза у Сереги вновь закатились

— Во дура! — подал голос из угла трясущийся старичок. — Что ж мальца-то пугаешь, бестолковая?

— Кто дура? Я дура? — взвилась Баба-Яга. — Ну, ты меня достал! Да за такие речи я тебе сейчас голову сверну, не задумаюсь.

— Не свернешь, я бессмертный, — самодовольно ответил старичок.

Народ радостно наблюдал за перепалкой, надеясь, что дойдет и до рукопашной, но, увы, драчки так и не случилось.

— Ха! Посмотрите на него, — рассмеялась старушенция. — Он бессмертный! А мы, по-твоему, какие? Да и про кончину свою помолчал бы, дубина стоеросовая. Это только такой болван как ты додумается смерть свою в яйце прятать. А что такое — яйцо? Яйцо — вещь хрупкая.

И с этими словами в ее ладошке появилось куриное яичко и тут же брызнуло во все стороны, раздавленное костлявыми пальцами.

Старичок схватился за сердце и, закатив глаза, громко, но жалобно захрипел:

— Валидолу мне. Ну пожалуйста. Жалко, что ли?

— Вот то-то, — удовлетворенно хмыкнула Баба-Яга. — Бессмертный называется. Два инсульта было, смотри, как бы третий не схлопотать. Тоды и яйцо твое тухлое не поможет.

— Это почему — тухлое? — забыв про сердце, вытаращился старик.

— Во, святая простота, — обращаясь ко всем присутствующим, будто прося поддержки, воскликнула Баба-Яга. — За пять-то тысяч лет не только яйца протухнут. Не, Кощей, я смотрю, ты совсем рассудком слаб стал. В богодельню тебя пора сдать, а еще лучше, в институт какой, для опытов. Пусть наука и разбирается, за какие это такие особенности тебя бессмертным кличут.

Увлекшись перепалкой, никто и не заметил, как оклемавшийся Бубенцов сполз с коечки и, тихо пробравшись к окну, открыл одну створку. Когда же опомнились — было поздно. Высунув голову на улицу, Серега во всю свою силушку заорал:

— Милиция!

Где-то неподалеку взвыла сирена. Бубенцов победоносно оглянулся и тут же сник. Комната опустела лишь наполовину, ибо седовласые старцы так и сидели рядком на прежнем своем месте, не собираясь, как видно, покидать его ни при каких обстоятельствах.

— А вы чего? — спросил Серега.

— Пусть нечисть драпает, — спокойно ответил один из стариков, круглолицый и желтушный — явный кандидат на диспансеризацию в инфекционное отделение. — А мы — боги!

— Тю! — удивился Серега. — Что-то многовато вас. Насколько я слышал, бог-то один.

— Мы славянские боги. Я — бог плодородия и любови обильной — Ярило, а это Род — отец наш и ваш, кстати, тоже.

Серега покосился на совершенного уж старца с длинными белыми волосами и такого же цвета бородой.

— Только он глухой малость и отчасти слепой. Да еще отчего-то последние полторы тысячи лет молчит, словно язык проглотил. Мы пытались проверить — не показывает. Так что за главного у нас уже давно Троян. Правда, его сейчас с нами нет. Он в КПЗ сидит.

— Чего? — опешил Серега.

Ярило сперва замялся, а потом, вздохнув, пояснил:

— Его, Трояна-то, еще Триглавом кличут. Тулово у него одно, а головы три. Правда, нынче никто из смертных того не замечает, а вот пращуры ваши то знали и не удивлялись чуду. Да и чему удивляться? У Стрибога, что ветрами всеми заправляет, голова одна, а лика четыре. Не веришь? Эй, Стрибо, подь сюды!

— Не надо! — замахал руками Серега. — Я вам на слово верю.

— И то верно, — кивнул Ярила. — Мы специально его не позвали, чтоб тебя не пужать. Дело понятное, с непривычки и рехнуться можно. Однако я отвлекся. Триглав, значит, как и мы, раньше везде мог спокойно ходить, покуда вы с кавказцами не передрались. А у Трояна, как назло, лики-то славянские, а вот затылки подкачали. Любой милиционер его как увидит, так давай руки крутить.

— Это за что же?

— Да за затылок кавказской национальности. За что ж еще?!

— Гм… — хмыкнул Серега, — с этим нынче и впрямь строго. У меня вон товарища за повышенную волосатость едва в каталажку не сунули. Чудом отмазался. Целый час опера убеждал, что его предки по прямой линии от орангутанга идут.

— Убедил? — заинтересовались боги.

— С трудом. Опер этот Чарльза Дарвина не читал. Думал — люди из капусты пошли.

— Да, — вздохнули боги, — распространенное заблуждение.

Помолчали. Потом Ярило продолжил:

— А это — Радогощ — бог огня. Раньше волосы у него рыжие были, да времечко никого не жалеет.

Еще один старец кивнул седовласой головой.

— Рядом с ним сидит Велес — скотий бог… Я сказал скотий, а не скотский. Не путай.

— А я что, я ничего, — пробормотал Серега, про себя же подумав, что мыслишки свои надо попридерживать, видать богам этим они тайной не являются.

— А следом — Даждьбог восседает. Он солнцем заведует, чтобы, значица, ночь днем сменялась по расписанию. А вот тот, хмурый — это Перун — бог грозы и молнии. Не пугайся, он для чужих грозен, а для сво… — Ярило поперхнулся, напоровшись на Перунов взгляд, и нервно пробормотал, — да… И еще вот бог торговли и достатка… хм, хм… Возень.

Серега удивленно уставился на Ярилу. Последний бог явно был лишним, ибо перед ним восседало только шестеро боголиких старцев. Но тут сзади кто-то произнес:

— Совершенно верно. Я бог торговли всякой да мошны полной.

Бубенцов оглянулся и увидел, как мужичок значительно моложе остальных входит в комнату. Серега его тут же узнал. Это был тот самый ларечник с Шитокрытовской, который не советовал ходить в Дом литераторов.

— Удивлен? — спросил он. — А мы за тобой давно следим. Нужен ты нам, парень, ох, как нужен!

— И оттого вы на меня дракона напустили? — обиженно надул губы Бубенцов.

— Дракона? — удивился Возень. — Какого еще дракона? Уж не Змея ли Горыныча? Та-ак. Это в чью ж замечательную голову столь гениальная мыслишка пожаловала?

Из воздуха материализовалась Баба-Яга и, скороговоркой выпалив: "Это не я! Не я это", — вновь исчезла.

Возень расхохотался, затем, утерев слезу, вымолвил:

— Отныне, Сергей Данилович, вы ничегошеньки не бойтесь, разве что только чертей или самого Сатану. Но мы попытаемся их на время вашей работы нейтрализовать. Сам за этим прослежу, не будь я…

Кто-то завозился под кроватью и на свет выбрался давешний здоровенный котяра. Поправил пижонские свои очки, раздул усищи и шутовски поклонился.

— Ну вот, — вздохнул Возень, — Знакомься Сергей Данилович. Это Боюн. Будет он твоим помощником в делах житейских.

Кот изящно шаркнул задней лапкой, а переднюю нежно прижал к груди.

— Вырядился, — неодобрительно буркнул Перун. — А что толку? Недаром говорят: "Подстригся кот, посхимился кот, а все тот же кот". Тьфу!

— Это верно, — согласился Возень и, уже обращаясь к Сергею, сказал, С ним, вообще-то, построже надо. Натура у него известная — пусти на половичок, так потом с подушки не сгонишь…

В этот момент дверь в Серегину комнату с грохотом распахнулась. На пороге стояла разъяренная тетя Соня с торчавшими в разные стороны космами из-под корсарского платка. За ее спиной маячила строгая фигура в милицейской форме.

— Ага! — заорала скороговоркой тетя Соня, еще больше "акая", чем обычно. — Я так и знала, что это ты безабразничаешь. Милицию звал?! Признавайся! А это кто? Как прашли. Па пажарной лестнице? Пачему нарушаете? Я вас спрашиваю?

Не дождавшись ответа, она повернулась к представителю закона и возмущенно выдохнула:

— Я, таварищ Спотыкайло, с поста — ни-ни. Этих не было, точно знаю. Не прахадили они наверх.

— Так, — сказал милиционер с мятыми сержантскими погонами на плечах, — разберемся.

Он с трудом отодвинул тетю Соню из дверного проема и шагнул в комнату.

— Документы имеются?

Угрюмый Перун вздохнул и медленно начал подниматься. В комнате сразу запахло озоном, будто после летней грозы, и Сереге даже показалось, что между розеткой и выключателем проскочила тонкая серебристая змейка электрического разряда.

Возень ухватил Перуна за подол холщовой рубахи и тихо произнес:

— Сиди. Нельзя нам ввязываться, парень может пострадать.

Перун заскрипел зубами, но сел на прежнее место, продолжая метать молнии, правда, только глазами.

— Документов нет, — весело сказал Ярило. — Дома забыли.

— Так, — произнес лейтенант не менее радостно. — Нарушаете.

— А мы что, обязаны паспорта с собой таскать? — с вызовом спросил Даждьбог.

— Нет. Но вы незаконным путем проникли в общежитие. Вот гражданочка утверждает…

— Мало ли что она утверждает, — хмыкнул Ярило. — Вы на нас посмотрите. Могли ли мы по пожарной лестнице сюда взобраться?

Спотыкайло задумчиво сдвинул форменную фуражку на нос и почесал затылок. Затем, так и не решив столь сложную задачу, повернулся к тете Соне и сказал:

— А?

— Что, а? Что, а? Я с места не схадила, Христом бого…

— Не поминай окаянного! — разом гаркнули старцы.

— Та-ак, — протянул сержант. — В бога, значит, не верите. Понятненько. Небось еще в гражданскую храмы с землей ровняли? А может, и того хуже…

А потом, резко ткнув пальцем в плечо Даждьбогу, заорал:

— Сатанисты?! Из какой секты? Быстро! Отвечать! Не думать!

— Что ж ты, паря, резкий как понос, — покосился на него Даждьбог. Не надо. Не люблю я резких движений. Успокойся, сядь, поговорим по человечески, ежели надобно.

— Молчать! И отвечать на вопросы!

— Как же он будет молчать и отвечать, — попытался заступиться за бога Бубенцов.

— Не твоего ума дело, сопляк. Понял?

— Слушай, парень, я тебя предупреждаю, — скосоротился бог Солнца. Охолонь.

— Угрозы! Да?

— Какие ж тут угрозы? Предупреждение простое.

— А начхать мне на твои предупреждения!

— Игорь вот тоже чихал, да все войско у половцев и уложил.

Из под кровати послышался сдавленный смешок, весьма напоминающий мяуканье.

— Еще и кошку притащили, — мстительно пожаловалась тетя Соня.

Но сержанту было не до нее.

— Какой еще Игорь, кого уложил? — не понял он.

— Княже, какой еще? "Слово о полку Игореве" читать надобно, неуч. А я его, ой, как предупреждал. Затмение даже устроил. Да упрямым хоть оглоблю на башке обламывай — все едино на своем настоят. А потом плачутся, дескать, задним умом все мудрые. Вот если б на ушко шепнули да мордой ткнули как следует — тогда намек и уразуметь возможно. А то затмение какое-то — поди разберись.

— Что ты, дед, бормочешь там? Хватит горбатого лепить. Игорь, половцы… Лицом к стене, ноги на ширину плеч! Быстро! Я тебе устрою сейчас затмение! На задний свой ум сесть не сможешь.

— Он мне надоел, — сказал Радогость.

— И мне, — кивнул Велес.

— Давно пора, — начал приподниматься Перун.

Один только Род сидел идол идолом.

— Нет, он мой, — произнес Даждьбог.

— Эх, делайте, как знаете, — вздохнул Возень. — Только надолго, чтобы не путался под ногами да мальцу ничем навредить не мог.

— А кто спорит? — пожал плечами бог Солнца…

И в тот же миг, оттеснив окончательно тетю Соню от двери, в комнату ворвались два мужика в белых халатах. Рожи они имели совершенно зверские, а низкие лбы выдавали полную интеллектуальную независимость.

Ни слова не говоря, они деловито двинулись к Спотыкайло, разворачивая на ходу, как пожарники на учениях брандспойт, смирительную рубашку и взглядом примеряясь, получится ли стреножить сержанта сразу или же придется повозиться.

— Вы это чего удумали? — отшатнулся страж закона. — Не сметь! Вы что, не видите, что я из… — Спотыкайло открыл рот, чтобы вымолвить такое родное и заветное "милиции", но вместо этого с губ сорвалось дикое и совершенно забытое "ЧК".

"Заговариваюсь, — испуганно подумал сержант. — А собственно, чего я боюсь? "

— Стоять, где стоите! — закричал он, судорожно вытягивая из кобуры пистолет. — Застрелю, контру!

"Какую контру? — взбудоражено вопросил мозг. — Контра тут причем"?

Но при всем желании Спотыкайло не мог ответить на этот вопрос. С ним происходило что-то неладное. Язык сам собой произносил слова, которые сержант и не думал говорить. Но сейчас ему было не до анализа своей речи, потому что санитары не останавливались.

— Стоять! — снова закричал сержант. — Стрелять буду!

— Ну вот, — вдруг подал голос пистолет, — еще чего. Я все-таки табельное оружие, не у киллера служу. Они и то себе подобных вольностей не позволяют. Ну, замочат одного-другого, так за дело. А главное, не бесплатно.

— У-у-у! — выпучив глаза, взвыл Спотыкайло.

Совершенно ошалев он уставился на свой "макаров", который открывая и закрывая дульное отверстие, выговаривал слова:

— А ты за какие такие грехи в людей пулять будешь? А? Отвечай, душегуб!

— Господи! — простонал сержант и нажал на курок.

— Тьфу, — сказал пистолет и вяло выплюнул пулю на пол.

И тут наконец санитары ухватили Спотыкайло под белы рученьки и умело принялись облачать его в смирительную рубашку.

— Отпустите! — заверещал сержант, отчаянно брыкаясь. — Вы не имеете права! Я работник органов. Можете проверить. Моя фамилия… Менжинский! Нет… Дзержинский! Нет… Нет… Моя фамилия…

Но как не пытался сержант Спотыкайло вымолвить свою фамилию, у него ничего не получалось. Он был красен от натуги, обильные слезы текли по щекам, а язык все выкручивался да выгибался не так, как следовало, упрямо сообщая всем, что товарищ имеет фамилию Дзержинский, а также имя — Феликс Эдмундович.

И даже когда сержанта увели, еще долго из коридора, а затем с улицы раздавалось тоскливое и слезное:

— Да я же из… чека! Я… Феликс Эдмундович… ПА-МА-ГИ-ТЕ!!!

— Ну, братец, — вытирая слезы, всхлипнул Ярило, — повеселил ты нас. Особливо, как пистолет человечьим голосом молвить стал. Я и сам обалдел.

— Да, — хмыкнул Даждьбог, — это тебе не мужьям рога цеплять.

— А я тут причем? Они у них сами растут. Я лишь ветвистость определяю да форму.

— Ты еще скажи, что ночуешь на своей лавке.

— Думай, что говоришь, — обиделся Ярило. — Если бы я дома ночевал, род славянский давно бы перевелся. Ты на мужиков нонешних погляди. Разве ж то жеребцы? Мерины сивые, и только. Они ж импотенцией страдают, как прежние — насморком. А все почему? Потому что бабам свободу дали. Вот они за все свои обиды многовековые и расплачиваются. И уже не мужик в доме хозяин, а баба. А коль баба в доме гаркнет как следует, то у мужика окромя волос разве что встанет? От нервного стрессу и импотенция. Нет, бабам свободу давать нельзя…

— Хватит, — оборвал разговорившегося любвеобильного бога Перун, — к делу пора переходить.

— И то, — согласился Возень.

Серега вдруг почувствовал, что перестал удивляться. Пугаться тоже не хотелось. Видать, психика человеческая тоже имеет свои пределы. Перешагнул их — и все представляется в ином свете. Можно спокойно беседовать с богами, словно перед тобой не вечно живущие, а обыкновенные деды, греющие кости, сидя на завалинке деревенской избы.

— А можно вопрос? — спросил он. — О вас я, к примеру, знаю, — Серега кивнул в сторону чинных старцев, — вернее слышал. Но вот о вас? — Бубенцов вопросительно посмотрел на Возня. — Литература у меня хорошая, да и на память не жалуюсь, но как-то…

— Что правда, то правда, — усмехнулся Возень. — Имя мое для тебя незнакомо… Как бы тебе объяснить…

— Говори, как есть, — буркнул Перун.

— И то верно, — согласился бог торговли. — Я, Сергей Данилович, честно говоря, не местный, и Вознем меня только здесь величают. Вам-то я скорее известен, как Гермес.

— Так это ж греческий бог, — удивился Бубенцов.

— Не греческий, — поморщился Возень-Гермес. — Родом я из Малой Азии. Потом уж с греками работать согласился. Они мне функции расширили, ну, храмы там, то се…

— А ты и соблазнился, — укоризненно покачал головой Велес.

— Не соблазнился, а поступил в соответствии с требованиями времени, возразил Возень. — Думаете, легко себе на плечи лишний груз взваливать? А ничего не попишешь, тяни из последних сил — не то забудут. Торговлю я вообще с римлянами осваивал, а до них драхму с оболом путал.

— Так вам сейчас благодать, — не выдержав, встрял Серега. — Вам, то есть Меркурию, нынче чуть ли не весь мир поклоняется.

— Мамоне он поклоняется, а не мне, — скривился Возень. — У вас вся торговля только на бумаге живет, а в иных государствах такое жулье, что лучше и не соваться. Не посмотрят бог ты или лох — в два счета вокруг пальца обведут. Только и хватает сил да таланта, чтобы родственников прокормить. Они ведь как дети малые. Ветер могут поднять, пожар утворить, землетряс устроить, а вот на жизнь заработать — умишка… — Возень покосился на насупившегося Перуна и закашлялся. — Гм-гм… В общем, я этим занимаюсь, по моей это части. Вот, ларьков пооткрывал, зарабатываем на хлеб насущный. Правда, перестройка ваша того и гляди в перестрелку перейдет, но все едино легче жить стало, вольготнее.

— Ага, — кивнул Серега. — Хош — бомжуй, хош — воруй, хош — на все плюй. Прям как в стихотворении:

Я демократию люблю.

За что? Пожалуй, сам не знаю.

Но добрым словом поминаю

Что день тебя… и мать твою.

— Здорово! — крякнул Ярила. — Твои что ли, малец, стихи?

— Угу.

— Нет, ты не прав, — сказал Возень. — Многое нынче изменилось. Свобода — вещь хорошая.

— Это точно, — вздохнул Бубенцов. — Свободны мы, как сморчок в полете. Вы — боги, а, стало быть, начальства над вами нету. А у меня и начцеха, и начальник смены, и технолог, и главный инженер, и директор. И все в унисон твердят: "Не нравится — пиши заявление". Нет, раньше правды не было, а теперь и вовсе.

— Ладно, не горюй, — улыбнулся Возень, — больше тебе не придется на хозяев спину гнуть. Мы тебе, знаешь, какой гонорарчик отвалим! На всю жизнь хватит и тебе и родне твоей до седьмого колена. Ты только дело сделай…

— И все-таки я не понял, каким вы образом в славяне-то попали? перебил Возня Серега.

Не хотелось ему почему-то говорить о загадочном этом деле. Вот и старался оттянуть решающую минуту. Впрочем, богам это, пожалуй, даже нравилось. Во всяком случае во взглядах, коими обменялись Даждьбог с Радогощем, читалось явное одобрение. Серьезный, мол, парень, обстоятельно ко всему подходит, не елозит и вперед не заскакивает.

— Так ведь скучно, — пожаловался Возень. — Я из всех богов всегда самым непоседливым был. Одному весточку передашь, другому подсобишь чем. А теперь? К торговле и приближаться боюсь — воровать не приучен, а к серьезному делу меня без диплома и диссертации не допускают. Души на тот свет давно другие препровождают. Вот и сподобился. Здесь я хоть нужен…

— Но почему именно сюда, к славянам? — продолжал упорствовать Бубенцов.

— А куда еще? — развел руками Возень. — Родня моя греко-римская из галерей, театров да синематографов не вылазит. Всё спорят, кого из них лучше изваяли, нарисовали или сыграли. Геракл совсем одурел — сутки напролет смотрит спортивные программы и орет так, что Олимп качается. Болельщик, одно слово. Был я у него недавно, так поверишь, перепугался. Оброс так, что при виде его немейский лев с перепугу когти отбросил бы. М-да… Египетскую родню я никогда не понимал. Сидят в своих пирамидах или усыпальницах, как мумии, и в ус не дуют. В Индии пока неплохо, жизнь чувствуется. Однако и там своя проблема. Население растет, как на дрожжах, боги не справляются, штаты распухают. Каждый день перестановки, разжалования, повышения — голова кругом идет. Еще восточнее — свой, как сегодня говорят, менталитет. Так сразу их и не поймешь. Месяц я там прогостил, сидел рядом с Буддой, как малахольный, пуп свой рассматривал. Да так ничего нового и не высмотрел. Да и что можно в пупке своем углядеть? Слава Хроносу, хоть здесь себя снова обрел. Еще вопросы есть?

— Нет, — вздохнул Серега.

— Тогда перейдем к делу.

— Давайте, — без особого восторга согласился Бубенцов.

— Не выйдет, — неожиданно подал голос Боюн, притулившийся уже у двери, — Опять сюда кто-то прется.

— Да чтоб им пусто было! — выругался Велес. — Придется к нам перебираться, иначе спокойно потолковать не дадут. Не общежитие, а какой-то проходной двор.

— В Гиблый бор? — понимающе осведомился Возень.

— Куда же еще?

— И то верно, — согласился Даждьбог. — Отправляйтесь домой, а мы с Боюном задержимся малость, отучим наглецов в чужие палаты ломиться.

— Только не переусердствуйте, — сказал Возень.

— Угу, — кивнул Бог Солнца. — Папашу не забудьте, — обратился он к тяжело поднимающемуся Перуну.

Может быть, и завершилась бы эта необычная встреча прямо в комнатушке "пропойского" общежития мирно да благостно, не существуй тети Сони. Но вахтерша все видела, а что не видела, то слышала, а что не слышала, то додумала. И когда санитары увели под белы рученьки товарища Дзержин… то бишь, Спотыкайло, она метнулась в кабинет коменданта общежития.

Петр Петрович Петров был человеком пожилым и нервическим. Он воевал малость в Великую Отечественную, правда, призван был лишь в конце войны по причине молодости и потому в боях не участвовал и медалей да орденов заслужить не успел. Зато после победы над фашистами, Петя решил связать свою судьбу с армией, но на пенсию вышел всего лишь в чине капитана. Дальше, как водится, школа, где он преподавал юным оболтусам курс начальной военной подготовки, а когда и от этой работы его отстранили по причине полного отсутствия педагогической культуры, Петр Петрович нашел себе теплое местечко коменданта в "пропойском" общежитии благодаря помощи друзей-однополчан, которые, в отличие от отставного капитана, поняли, что карьеру можно и нужно делать, но только не в армии, где все заканчивается обычной офицерской пенсией и хроническим геморроем.

За свою долгую жизнь Петр Петрович так и не обзавелся семьей. Что тому причиной — неведомо. Но скорее всего, дело было во внешности.

Мужчине повышенной волосатости, с лопоухими до невозможности ушами, кривыми с гнильцой зубами, торчащими из-под заячьей губы да еще и носом, свернутым набок до такой степени, что казалось по нему проехался гусеницами тяжелый танк немецко-фашистских оккупантов, найти спутницу жизни не так-то и просто. Кроме того, Петров имел фигуру кряжистую, сутулую, а руки у него были столь длинны, что не нагибаясь, он мог почесать себе коленку.

В общем, завидев Петра Петровича в парадном военном мундире, все мало-мальски знающие отечественную историю, тут же вспоминали бессмертную фразу, сказанную императором Павлом Первым в адрес будущего генерал-фельдмаршала и полного Георгиевского кавалера Иоганна Карла Фридриха Антона Дибича-Забалканского: "Сего безобразного карлу из гвардии немедля уволить за физиогномию, наводящую уныние на всю армию". К счастью для Петра Петровича, во времена неуравновешенного императора служить ему не довелось.

Существует еще, конечно, женская точка зрения на мужскую красоту. В соответствии с ней мужчина должен быть чуточку красивее обезьяны. Но, увы… Право слово, любая из самых отъявленных обезьян победила бы в конкурсе красоты, где ее оппонентом выступал бы Петр Петрович Петров.

Впрочем, бог с ней, с внешностью коменданта. Главное, чтобы с душой был человек. Вот из-за своих душевных качеств и попал Петр Петрович в тот злополучный для многих, вполне счастливых до этого людей, вечер в переплет.

Когда тетя Соня с выпученными глазами ворвалась в общежитские апартаменты Петра Петровича, тот пил чай с вареньицем из широкой наградной пиалы, полученной во время службы в Средней Азии. При виде человеконеподобного лица своей подчиненный, П П П (так его за глаза называли в общежитии) поперхнулся чаем, и, если бы вахтерша вовремя не звезданула своего руководителя кулаком по спине, его участие в дальнейших событиях завершилось бы, не успев начаться.

— Что случилось! — перхая и отплевываясь, заорал Петров. — Фрицы в городе? Или, может быть, началась атомная бомбежка?

— Нет, — пробормотала испуганная тетя Соня. — Кажется, нет. Не слышала.

— Тогда почему врываетесь без стука?! Вы не в казарме, милочка, и надо вести себя соответственно!

— Да я…Да я… — начала заикаться тетя Соня. — Я… Там такое!

— Чего ты квохчешь, как курица, — все больше распалялся экс-капитан. — На гауптвахту захотела? Три наряда вне очереди! Кругом! Шагом арш!

— Но па-аслушайте, — задохнулась от возмущения вахтерша, — я лишь только хатела саабщить, что на вверенной вам территории тварятся безабразия.

П П П снова поперхнулся, но на этот раз благородный напиток совершенно никакого отношения к этому не имел. Просто Петр Петрович и в мыслях не мог допустить, что кто-то в его подразделении посмеет творить безобразие.

— Кто?! — заорал он, с трудом справившись с очередным приступом кашля. — Фамилия?

— Бубенцов.

— Ага! Я так и знал! Этих сиротушек сразу после детдома надо в тюрьму определять. Так нет, цацкаемся с ними, в общество выпускаем, а они и гадят нам на черепушку… Пошли… Выселять будем…

Добравшись до бубенцовской комнаты, Петр Петрович распахнул настежь дверь да так и замер на пороге с открытым ртом, ибо не было там никакой комнаты, а была бескрайняя степь с клубящимся на левом фланге облаком пыли, создаваемом несшимся во весь опор казачьим строем с шашками наголо.

П П П инстинктивно закрыл дверь, да так быстро, что семенившая позади тетя Соня, даже не успела заглянуть в комнату. Затем комендант посмотрел на вахтершу, пожевал губами и снова открыл дверь.

— И-и-и-го-го, — заржала лошадь над самой его головой.

Петр Петрович отпрянул назад, и взмыленная кобыла тут же проскочила в дверной проем и помчалась по коридору, волоча за собой мертвецки пьяного казака, зацепившегося ногой в стремени. На губах казака гуляла блаженная улыбка, к груди он прижимал непочатую бутылку водки, а многочисленные кресты глухо брякали, словно алюминиевые ложки, отмываемые в тазу.

— Боже мой, боже мой, — глядя вслед кобыле, бормотал Петров. — Боже ж мой!

Потом он медленно повернулся к тете Соне, которая застыла на пороге проклятой комнаты, уперши руки в бока да постукивая носком туфли по порожку, и спросил:

— Вы это видели?

— А что тут видеть? — вопросила вахтерша. — Нет их никаго. Смылись.

— Ускакали?

— А как хатите называйте: удрали, унеслись, улепетнули, стреканули, драпанули, смазали пятки, паказали хвост.

— Хвосты, — поправил П П П. — Их было много. Да еще эти… с саблями.

— Сабель я не видала. Старцы были, не атрицаю.

— Гм… Не больно уж они были похожи на старцев. А этот, с ногой в стремени, так вообще вроде совсем молодой. Ладно, пошли. Надо кобылу словить.

— Какую кабылу? — удивилась тетя Соня.

— Вот те раз, — развел руками Петр Петрович. — Да ту, что по коридору ускакала.

Хранительница "пропойского" порядка как-то странно посмотрела на своего шефа и пожала плечами.

— Это вы каго кабылой-та называете? Я ведь не в курсе ваших апределений.

— Вы что, вообще ничего не видели? — наконец догадался отставной капитан. — А ну-ка…

Он отодвинул рукой тетю Соню и снова заглянул в комнату.

Протяжно гудя, на него несся бронепоезд, грохоча на стыках и выбрасывая в грозовое небо белесые клубы дыма. На бронепоезде были начертаны жуткие в своей нелепости слова: "Смерть мировому капиталу и его наймиту капитану Петрову! "

— Берегись! — заорал Петр Петрович и, ухватив за руку тетю Соню, плюхнулся на пол.

Но так как тетя Соня попыталась вывернуться при падении, получилось, что Петров в аккурат оказался верхом на ней. В этот момент в коридор вошла представительная комиссия, состоящая из членов городской администрации, ГорОНО и профсоюза завода "Припой". Каким ветром задуло ее сюда в столь неурочное время — это навеки останется полнейшей загадкой. Но как бы то ни было, в самый пикантный момент этой истории комиссия оказалась в нужном месте. Казалось бы, здесь и пришел конец карьеры Петра Петровича в качестве коменданта. Но не тут-то было. Мгновенно сообразив, что ему светит в случае, если комиссия превратно истолкует сию его невыгодную позу (впрочем, как она еще могла ее истолковать?), Петров громко, даже брызгая нарочно слюной, заорал:

— Вы что себе позволяете?! А? Немедленно прекратите ваши гнусные домогательства!

— Вы это чаво? — опешила тетя Соня, но тут и сама приметила солидный народ в коридоре.

Увы, в армиях она не служила и потому не имела той солдатской смекалки, которая помогает и щи из топора сварить, и заградотряд стороной обойти.

Тетя Соня лишь запричитала в голос, закрывши лицо руками, и тут же получила приказ явиться утром в бухгалтерию. Надо полагать, за расчетом. А Петр Петрович, как говорится, вышел из этой передряги победителем. Да и когда наша доблестная армия терпела поражения?

Единственное, чего не знал П П П, так это то, что с этого злосчастного вечера жизнь его круто переменится. Ох, круто.

Как оказался Серега в таинственном Гиблом бору, он так и не понял. Только что был в родной, до трещинки на стенах знакомой комнате общежития, и вот уже стоит посреди огромной избы, сложенной из почерневших, чуть ли не в сажень обхватом, бревен. Посреди горницы высился невероятных размеров стол, окруженный чурбаками, вдоль стен тянулись лавки-полати. Два маленьких оконца почти не пропускали света, да и не нужен он был — изба освещалась экраном громадного в полстены телевизора. Перед ним сидели два старца, при виде которых, Серега содрогнулся, хотя и не думал, что после сегодняшних приключений будет способен еще чему-то удивляться или пугаться…

Четыре лика того, что выглядел помоложе, кривила ехидная усмешка, восемь глаз грозно рассматривали появившихся. У второго же было три головы, совсем как у Змея Горыныча, гонявшего Серегу по улицам невесть где оставшегося Волопаевска.

А тут еще Бубенцов вспомнил вычитанное где-то: "Одной головой рыбу поедает, второй — скот всяческий, а третьей — людей".

— Не боись, — низким голосом пророкотал Троян, осматривая заробевшего гостя, — брехня это все. Третья голова у меня для птиц — ибо они суть обитатели воздушной ипостаси. Людишек же, вообще, не потребляю. Так разве… в воспитательных целях, — и он грозно воззрился на появившихся вместе с Серегой богов. — Доигрались, оболтусы! Радуетесь, что батяня в мысли погрузился, а старшего брата с вами нет, приглядеть некому?

Боги смолчали, лишь Перун явственно скрипнул зубами. Видно, уважение к старшинству хранилось здесь свято.

— Опять напортачили, — Троян махнул рукой в сторону экрана. — Это как же понимать? Твоя работа, Ярило?

На застывшей телекартинке виднелась тетя Соня с разинутым ртом и "оседлавший" ее Петров.

— Что еще за диво? — изумился Велес, появившийся в избе последним. Раньше с испугу подобным не занимались. Ну, времена…

— Четвертый раз досматриваем, — криво усмехнулся Стрибог. — Тетку эту завтра к начальству вызывают. По вашей, между прочим, милости.

— Плохо, — сказал Возень. — Могу себе представить, что она наболтает.

— Жалко, — осмелился подать голос Бубенцов.

— Чего? — недоуменно воззрился на него всеми головами Троян.

— Да тетю Соню, — пояснил Серега. — Она вообще-то ничего. Вредная немного, но в общем — справедливая. И не жадная совсем, не то что этот… тройное П.

— Вот еще забота, — недовольно пробурчал Троян.

— Может, того… молнией шваркнуть, — неуверенно предложил Перун. За пожаром об этакой-то мелочи все позабудут.

Серега дернулся, но вмешаться не успел.

— Эх, голова твоя серебряная, — усмехнулся Радогощ и слегка дернул Перуна за длинный золотой ус. — Не знаешь ты человеков нонешних. Да они чтоб за аморальщину кого прижучить — душу отдадут и на пожар не глянут. Вот так-то.

— Что-то я не пойму, из-за чего сыр-бор, — вмешался в разговор Ярило. — Ну влез мужик на бабу. И что с того? Покуда жизнь существует ни в первый и ни в последний раз то происходит.

— Так он же не для того на нее взобрался, — с усмешкой пояснил Стрибог. — Да еще ее и виноватит.

— Как не для того?! Ах, зараза! — взвился Ярило. — Чтоб его злокоманка скрутила! Чтоб его дрожуха[1] затрясла! Мало того, что урод, так еще и подлую душонку имеет!

— Уймись, — веско обронил Триглав, — коли хочешь, можешь им заняться, да только так, чтобы ни шепотка потом, ни шороха.

— А можно мне? — робко мяукнул Боюн. — Сделаю все в лучшем виде.

Троян переглянулся со Стрибогом, подумал и утвердительно кивнул одной из голов. Помолчали.

— Выпустили-то тебя давно? — смиренно спросил Велес у Трояна.

— Давно, недавно, — нахмурил брови Триглав. — Повезло еще. Изловили эти ироды настоящего кавказца — только тогда от меня отвязались.

— Где ж они в Волопаевске его откопали? — подивился Велес.

— Про то не ведаю, — пожал плечами Троян. — Кричал он, что всю жизнь в этом городе проживает, а они ответствовали, что и ответ ему держать теперь за все годы сразу.

— А и в самом деле, откуда в Волопаевске кавказцу взяться, тем более местному? — удивился Ярило. — Из-за баб все. Эти, скажу я вам, бабы хуже чем…

Грохнуло что-то и прямо из воздуха материализовалась… ага, она самая… женщина. Шваркнула Ярилу ладошкой по темечку, аж гул пошел по комнате.

— Что вы, матушка? — заныл бог любви. — Я ж не про вас, я ж вообще… так сказать, про род человеческий.

— А ты баб не трожь! — рявкнула гром-баба, седовласая, с большим картофельным носом и узловатыми, в мозолях руками. — Без нас и вас не было бы. Родил бы ты хоть раз, прочувствовал, может, тогда кочерыжку свою меньше в ход пускал.

Но тут она увидела Серегу и всплеснула руками:

— Батюшки! Тощий-то какой, бедняжечка. Ничего, мы тебя откормим, мы о тебе позаботимся.

— А вы, собственно кто? — окончательно решив ничему не удивляться, спросил Бубенцов.

— Я? Я, милок, Макошь — мать всего сущего, и этих вот остолопов тож.

— Ну, мамаша! — разом вздохнули боги, окромя, конечно Рода.

Тот, как сидел, так и остался сидеть каменным идолом. Разглядев, наконец, супруга, Макошь укоризненно покачала головой:

— И ты здесь! Связался на старости лет с детишками. Нет, чтоб повлиять на них. Мать день и ночь крутится, с ног уже сбилась, а помощи ни от кого не дождешься, — пожаловалась она почему-то Сереге. — Галактика МХ-112 вот-вот с Магеллановым облаком столкнется, а они прохлаждаются! Я что, по-вашему, одна должна за Вселенной приглядывать, надрываться? А? Ну уж дудки! Нечего было миры лепить, коль в небесной механике ни гу-гу. Вот и хаос отсюда вселенский, энтропия эта, стерва, нос везде сует, палки в колеса ставит. Одним словом — бардак, а не Мироздание.

— Матушка, опомнитесь, — встал на защиту отца Троян. — Мы уж давно небесами не заправляем. Все этот выскочка заграбастал со своим незаконнорожденным.

— Да? — ошалело уставилась на него Макошь. — Так на кой ляд я до сих пор туманности метлой разгребаю да Черные дыры алебастрой замазываю?

— Да я вам каждый день о том талдычу! Кто ж виноват, что у вас склероз?

— Ты как это с матерью разговариваешь, негодник? Уж помолчал бы лучше. Кто давеча проснулся да спрашивает: "Как там Вещий Олег поживает"? А как он может поживать, когда его почитай уж тыщу с лишним годков назад змеюка укусила.

— А, — подал голос Бубенцов, — слыхал я эту историю. Только вот в толк взять не могу, каким же он был вещим, когда к кудесникам обращался, чтобы узнать от чего помрет?

— Что верно, то верно, — кивнул Возень. — Его Вещим прозвали, когда он отказался вкусить отравленные греками приношения. Только ведь князья сами никогда первыми яства не пробовали, особливо поднесенные чужаками. Так что…

— А ну — цыц! — низкий рявкающий бас разом прервал споры.

Все с ужасом и удивлением уставились на Рода. Первой опомнилась Макошь:

— Батюшка! Родной ты наш! Неужто заговорил? Что же ты молчал все это время? Сколько я слезонек-то пролила…

— Сказал — цыц! — снова рявкнул Род. — Поговоришь тут с вами. Трещите как сороки, слушать не успеваю. Хотя бы нынче: два часа из пустого в порожнее переливаете, а толку — чуть. Зачем, спрашивается, парня сюда притащили? Глупости слушать? Так он бы их и у себя наслушался. Дело говори, — кивнул он в сторону явно оробевшего Возня. — Да без пустословия, а не то… От моего гнева и братец Зевес не спасет.

— Да, да, конечно, — пробормотал Возень. — Для дела мы и собрались. Да вы присядьте, Сергей Данилович, не в гостях чай…

Серега присел на чурбачок, Возень устроился напротив.

— Итак, Сергей Данилович, нам нужно, чтобы вы написали книгу.

— Я?!

— Именно вы. Скажу без преувеличений, вы хоть и молоды, Сергей, но с нашей точки зрения достаточно талантливы, чтобы справиться с этой задачей. Мы вам дадим все необходимое для нормальной работы: материалы, компьютер с периферией и выходом в Интернет, обеспечим жильем, чтобы, так сказать, вам ничего не мешало творить. Кроме того, на период нашего с вами контракта, мы обязуемся выполнять каждое ваше желание…

— Это в каком смысле? — переспросил Бубенцов.

— В самом прямом.

— То есть, чего бы я не пожелал — все сбудется?

— Угу.

Серега задумался, потом тряхнул головой и вздохнул:

— Даже и не знаю. Мне особо ничего и не нужно. Лучше скажите, о чем должна быть книга?

— О нас, о славянских корнях, о том, что мы всеми позабыты-позаброшены, — тут же отозвался Ярило.

— Несправедливо это, — закивали разом старцы.

— Вот именно, — эхом добавил Троян. — А теперь слушай, да внимательно. Иначе и не поймешь потом ничего. Раньше все иначе было. Почитали русичи своих богов славянских да прочих духов. Что бы не зачинали — совета нашего пытали: и где дом поставить, и когда сев проводить, и как охоту вести. Короче, обо всем спрашивали. И мы им помогали, а как иначе? Ведь мы с ними одного роду-семени, хоть они и люди. А за помощь нашу, предки твои нам хорошие жертвы приносили: туров забивали, прочую живность. И жили мы — не тужили в ирии[2] на седьмом небе да на острове Буяне, каждый своим делом занимаючись. Сварог законы устанавливал, следил за их исполнением, Даждьбог согревал всех своим теплом, без него и не росло бы ничего. Сам знаешь, как без ясного солнышка… Брат Радогощ людей грел, пищу готовил, ночью свет давал. А другой брат — Перун за правдой следил, чтоб не нарушал ее никто. Ярило смотрел за тем, чтобы род человеческий не прекращался. А Велес — чтобы стада тучными были, да народ не голодал. Есть и другие боги, но о них речь пока держать не буду. Братья не обидятся. Когда познакомишься с ними поближе — сами о себе расскажут.

Нынче о другом разговор. Жили мы, значица, не тужили без малого семь тысяч лет, а тут взял да и уродился один… Гм… Как-то я и не задумывался прежде, что слова эти корню одного будут. Выходит, если уродился — значит, урод, если же народился, то народ. Да-м-м… Впрочем, отвлекся я что-то малость. Мы-то сперва над ним потешались. А вышло, что зря. Пообещал он людям вечное блаженство в ирии. Да когда б только блаженство! Он ведь уверял, что на том свете никому больше спину гнуть не придется — все будут равны: и князь, и мразь. И ему поверили, понимаешь! Ему поверили! недоуменно пробормотал Троян. — А коль вера есть — есть и благость божественная. Вот и получилось: наша силушка тает, а его — супротив растет. А когда народец бестолковый волхвов на кол стал сажать да капища жечь поняли мы, что конец пришел.

На небеса взлететь уж сил не было, вот и подались мы с нечистью нашей, исконно русской, да в муромские леса-болота зачарованные — от греха подальше. Там тыщу лет и просидели, чуть мхом не поросли, как лешаки последние. Правда, не совсем зря сидели, помалу силушку копили, набирали от землицы-матушки да от леса нехоженого, попами не топтаного. А набрав вышли на свет белый да на луга привольные. Знали б, правда, что коммунисты у кормила — не перлися. Уж замордовали они своим атеизмом, похлеще попов. Нас, богов, чуть за тунеядство не привлекли. Представляешь! Мы — да у станка паримся или на свиноферме навоз выгребаем. Бр-р-р! А потом, как выяснилось, что и документов у нас никаких, так вообще в бомжи приписали. Пинком под зад да за сто первый километр. Хорошо, что не упекли никуда, а выйди мы из леса во времена, скажем, сталинские… Эх, да что говорить! Веры-то у них не было никакой, а в безверие народ, что овцы, куда баран поведет, туда и бредут. Вот они и изгалялись вовсю: водяных динамитом глушили, леших с вертолетов отстреливали, словно дичь какую, а домовых так вообще прозвали обидным словом "барабашка". А что такое барабашка? Вот и я в толк взять не могу. От юного барабанщика, что ли, образовали? Словоплеты!

От обиды у Триглава что-то булькнуло в горле, и он осекся. Рассказ подхватил Возень

— Короче говоря, едва всех со свету не сжили окончательно. Ведь и чары волшебные не помогали. Ты, скажем, на него из-за дерева "У-у-у! " А он тебе: "Пошел на хрен! " А причем тут хрен? Может, ты мне объяснишь? Я ведь хрен уважаю, особливо со свининкою аль с холодцом. Да и как на хрен можно пойти? Копать что ли? Так я — не хренокоп, не привычен в земле ковыряться.

— У Ярилы спроси, — тихонько посоветовал кто-то из богов.

Но Род дернул бровью, и все снова затихли.

— Сейчас, слава Роду, хоть что-то изменилось, — продолжил Возень, потому что народ в веру потихоньку начал подаваться, причем, не только в православную. И в нас, и в древнеславянских богов, кой кто вновь уверовал. От них силу и черпаем.

— Понял, — вздохнув сказал Серега. — Двух зайцев хотите убить. И чтобы, значит, конкурентов поприжать, и себе жизнь лафовую обеспечить?

— Не совсем так, — нахмурился Троян, — Конкуренты — это у вас, у людей. А мы уговор свято блюдем и нарушать его не собираемся.

— Какой такой уговор? — не понял Бубенцов.

— Узнаешь, — непонятно пообещал Стрибог. — Все узнаешь со временем.

— Мы ведь не только о себе заботимся, — сказал Ярило. — Понимаешь, люди без веры, вообще, жить не могут. И не важно в кого они веруют: в Будду, в инопланетный разум, или в Иегошуа. Но мы-то боги свои, родные, зачем же русским в иных верить? Вы — для нас, а мы для вас горы своротим. Заживете, как сыры в масле. Только нужно, чтобы ты малость подмогнул нам, вот и все. И ты ведь поможешь?!

— Подмогну, — кивнул Бубенцов. — Только я не очень-то во всем этом разбираюсь…

— Этого не опасайся, — зашумели боги. — Все как есть расскажем, только записывай. Нам кривда не нужна. Поведай только, как мы с людьми в мире и согласии проживали. А уж люди нас припомнят, не беспамятные же они.

— Ну что, по рукам? — спросил Ярило.

— По рукам, — согласился Сергей, чувствуя, как во рту разом пересохло.

Все покосились в сторону Рода, но величавый старец только кивнул головой. Боги встревожено переглянулись: неужто опять замолчал на тысячу лет?

Пока накрывался стол, Серега попросился прогуляться по лесу. Для охраны отрядили Боюна. Мало ли, какая нечисть русский дух унюхает и, не разобравшись, натворит чего.

Огромная луна нависала над лесом, отбрасывая в ночной мрак непроглядно черные тени. Лапы обомшелых елей сторожко свисали над самой землей. Тускло светился гнилой пень, шляпки гигантских мухоморов и еще каких-то вовсе незнакомых грибов поднимались над склонившимися под тяжестью росы травами.

— Где это мы? — спросил Бубенцов.

— В лесах заповедных, нехоженых, — важно ответил Боюн, даже ночью не пожелавший снять свои очки-консервы. — Нет сюда пути ни пешему, ни конному.

— Так не бывает, — возразил Серега.

— Бывает, — обиделся кот. — Тяжело, конечно, целый лес зачаровать, а что делать? Сейчас, слава Роду, полегче стало, а раньше, — кот замотал башкой, — то геологи, то сейсмологи, то лесоразработчики, то эти… дикари с гитарами. Жуть! Но теперь даже в других лесах их днем с огнем не сыщешь. Куда поисчезали, не пойму?

— Стой! Кто идет?! — неожиданно донеслось из-за пня.

Серега вздрогнул и попятился, уж больно грозен был оклик.

— Свои, — лениво отозвался Боюн.

— Пароль? — грозно потребовала ночь.

— Я вот тебе сейчас рожу расцарапаю, — пообещал котяра темноте. Будешь знать, как непотребными словами лаяться.

Кто-то невидимый недовольно забурчал и затих.

— Леший это, — снисходительно пояснил Боюн. — Избу охраняет, ну и насмотрелся фильмов про бандитов да шпионов.

— А изба на куриных ногах здесь есть? — поинтересовался Серега.

— Та верстах в тридцати отсюда стоит. Завтра, ежели охота, сбегаем, поглядишь.

Хрустнул сучок, подошел Возень, встал рядом.

— Ну как, Сергей Данилович, не по душе тебе место наше зачарованное? — спросил он.

— Да знаете, — растерялся Бубенцов, — непривычно как-то. Не по себе, честно говоря.

— Ладно, — улыбнулся Возень. — Подыщу для тебя что-нибудь поуютнее да поближе к родным местам. А теперь пора. Хозяева приглашают — стол накрыт.

Глава пятая

— Только этого мне не хватало, — вздохнул Алексей, разглядывая тщедушную фигурку черта.

Был тот худ и несчастен. Облезшая шерстка местами свисала клочьями, один рог был обломан наполовину, а глаза нервно, даже как-то воровато, бегали по комнате, изредка останавливаясь на ее хозяине. При этом в них читалось столько мольбы и просьбы о помощи, что Алексею невольно стало жалко это съежившееся в кресле существо.

"Дожился, — подумал он, — чертей жалею. Рассказать кому — не поверят".

Впрочем, Алексей еще не знал, что это, пока неосознанное чувство жалости, через несколько часов перерастет чуть ли не в душевную симпатию. И подумать только! К самому черту!

Самое занятное, что ни в чертей, ни в прочую нечистую силу Алексей попросту не верил. Инопланетяне — тут дело иное, материалистичное что ли… Нет, по роду службы приходилось ему, конечно, сталкиваться с разного рода аномальными проявлениями. Но им существовало нормальное квантово-энергетическое объяснение. А всякая нечисть да нежить…

Разумеется, доводилось Никулину слышать, что в Волопаевске в последнее время этого добра хватает. Да мало ли что померещится согражданам, принципиально не желающим вступать в общество трезвости. И вот — на тебе, сюрприз…

— Здрасьте, — усмехнулся Алексей, — мы не ждали вас, а вы приперлися. Ну и?.. Дальше что? Душу мою хочешь купить? Учуял, что паршиво мне и заявился? А вот фиг тебе. Не продается душа. Ни за какие шиши!

"Что я несу, — думал он с ужасом. — Лерка! Господи, да за то, чтобы ты была рядом, я не только душу, я все отдам. Все что есть и что будет когда-нибудь".

— Какая там душа, — вяло отмахнулся лапкой черт, — тут бы свою уберечь.

— Ух ты, — хмыкнул Алексей, — а я и не знал, что и у вашего брата души имеются.

— А что мы по-твоему, чурки деревянные? Нас тоже, между прочим, Бог создал.

— Ага, знаю я эту историю. А вы ему в душу и плюнули. Из благодарности.

— Да не так все было, — сморщился черт. — Совсем не так. Пропаганды наглотались, и уж не верите никому более. А вы к нам хоть раз прислушались? Хоть раз попробовали встать на наше место?

— Ну, спасибо, — развел руками Алексей, усаживаясь в кресло напротив. — Спасибо за столь лестное предложение. Но мы уж лучше как-нибудь на своем. Вы не против?

— Я не против, — серьезно ответил черт, — но и вы должны нас понять. Думаете, такое уж большое удовольствие ваших казнокрадов, насильников, неверных жен и прочую грешную шушеру в котлах со смолой варить? Вы даже представить себе не можете, какая в аду жара, вонь и сутолока. А какие вопли, какой визг стоит окрест! Сумасшедший дом, а не ад. И каждый норовит тебя за шкирку поймать и, истекая соплями, излить душу, дескать, ни за что покарали, ошибочка вышла, не разобрались в чистилище. А мы-то тут причем? Наше дело маленькое — дровишек под котелок подбрасывай, да кто высовывается — тех вилами на законное место водворяй. Только если б в этом вся беда была. Тесно у нас в преисподней стало, котлов не хватает, с рабочими руками напряженка, вкалываем в три смены и все равно зашиваемся. Раньше ведь как было… На одного черта — один котел. Благодать! Стой себе, покуривай, да вилами иногда угольки помешивай. А сейчас… На пару рук три дюжины котлов, а то и более. Мечешься, как Фигаро, а начальство все едино недовольное ходит.

— Это почему? — спросил Алексей.

— Так ведь не углядишь за всеми грешниками. А они, чуть зазеваешься, скок из котла, да давай голяком по территории бегать, а то и вовсе мужики хотят на женскую половину проскочить. Все уняться не могут, все либидо им покоя не дает. А какое у души либидо может быть… название одно. И Фрейдом не надо быть, чтобы понять это. А они, вот, не понимают. Нам же хлопоты лишние из-за них, да плюс лишение прогрессивки, если не доглядишь. Эх, да что тут говорить! Времена нынче для всех тяжелые. Но у нас, поверь мне на слово, вдвойне тяжелее. Не веришь? По глазам вижу, что не веришь. А зря. Сам прикинь, душ-то с каждым годом к нам попадает все больше и больше, а в раю — безработица. Ангелы от безделья с жиру лопаются, многие и летать уже не могут. Подъемная сила крыльев на такой вес не рассчитана. А теперь на меня посмотри. Кожа да кости.

— Подожди, а почему так? — оторопело спросил Алексей.

— Слыхал, что такое реинкарнация?

— Ну, это когда душа человека обретает новую жизнь во плоти. Но христианство же ее отвергает.

— Это сейчас. А раньше, наоборот, признавало. Только ведь отвергай не отвергай, а что существует на самом деле, того указом не отменишь. Проблема в том, что годится для реинкорнации далеко не каждая душа. Понял?.. Вижу что нет. А значит это, что кто к нам, в преисподнею, попал, тому обратной дороги нет. Если заработал муки адские, то это навечно. Новую жизнь получают праведники. В раю передохнут малость и обратно в мир. А тут — бах! Тело неподходящим оказалось. Мать у него, скажем, гулящая, а отец из тюряги не вылезает. Ребенок, младенец, еще слова путного сказать не может, а гены уже делают свое черное дело. Одной праведной душой меньше одним клиентом у нас больше. Душ-то, как ни крути, больше не станет, чем Святой Дух сотворил, только вот не подумал он, что наступит момент, и все они в наше ведомство перейдут. А на фига нам их столько?

— Ничего не понимаю, — пробормотал Алексей. — Если количество душ, подлежащих реинкарнации, катастрофически уменьшается, то почему численность мирового населения год от года растет?

— Вот в этом вся соль, — ухмыльнулся черт. — Человеческих душ и вправду не хватает, так эти, рукокрылые, знаешь, что придумали? Они теперь души животных вам подсовывают. Вы же живность истребляете помаленьку, Красную книгу даже завели, чтобы помнить, значит, как она выглядела. А вам не кажется это верхом изуверства? Нет? Ну да ладно. Чего вы добивались, того и получили. Теперь сами удивляетесь, как это один лается, что собака, другой свиньей хрюкает, третий — упрямый, как осел. А не задумывался, откуда столько муравьинообразных людишек развелось? Только и умеют, что вкалывать да начальству в рот заглядывать. Тело изменилось, а инстинкты остались. Пытался Сатана с этим бороться, а ангельская братия одно отвечает: дайте души, не дебилов же в свет выпускать, их и так уж чересчур много расплодилось. Так что попомни мои слова: не за горами тот день, когда смертность у вас начнет превышать рождаемость. Ты даже представить себе не можешь, как скоро это произойдет. И учти, мы к этому никакого отношения иметь не будем, вы сами себе вырыли яму.

— Постой, постой, — Алексей потер лоб ладонью. — Ты говоришь, что Сатана, мол, возражал. Ему-то какое до этого дело? Насколько помню, чем людям хуже, тем ему лучше.

— Распространенное заблуждение, — зажмурил глазенки черт. — К людям Сатана относится с опаской, это верно. Даже с Богом в свое время спорил и ругался. Предупреждал, что добром эксперимент с человеком, не окончится. Но за каким бесом ему — наместнику этой планерки все вокруг себя разрушать? Об этом ты подумал?

— Не понял, — растерялся Алексей, — Сатана — наместник? А Бог?

— Бог своими делами занимается, — терпеливо объяснил черт. — Отец мироздание расширяет, Дух заселяет его безгрешными душами, Сын инспектирует новые миры. И неплохо, кстати, инспектирует. Здесь, на Земле за тридцать три года такую работу провернул, что даже я ахнул. Вот так-то. Ну, а за порядком в том или ином мире следят наместники. У нас — Сатана.

— Но он же враг рода человеческого? — продолжал удивляться Алексей.

— Опять все меряете по своему образу и подобию, — вздохнул черт. Это у вас, у людей, любой начальник едва в кресло заберется, раздувается, как пузырь и от работы начинает бегать, как мы от ладана. При этом еще и старается казаться хорошим для всех. У нас — все наоборот. Чем выше уровень, тем работа тяжелее с моральной точки зрения. Сатана грязь человеческую выгребает и никого по головке при этом не гладит. Вот его и не любят.

— Как-то я себе все это по иному представлял, — задумчиво сказал Алексей. — Я правда, атеист, ни в бога, ни в черта не верю. Точнее, не верил до сегодняшнего дня. Даже сейчас до конца не могу поверить. Надеюсь, не обидел тебя этими словами?

— Нисколько! — заверил черт. — Я, если хочешь знать, с самим товарищем Емельяном Ярославским общался. После его кончины, разумеется. Да-да, тем самым, что на нас пасквили писал. Не поверишь, огромное наслаждение от встречи с ним получил. Если человек хоть во что-то верит искренне, он уже не безнадежен. Теперь вот с нетерпением жду в гости этих… творцов безобразия вашего, которые взялись подсвечниками в церквях стоять.

— Какого безобразия? Ты имеешь ввиду Перестройку?

— А ты что же, по другому ее оцениваешь?

Алексей пожал плечами.

— Вроде дело хорошее затеяли, только вот не пойму, почему, несмотря на все обещания, денег на жизнь, как не хватало, так и не хватает.

— Ну, этого добра как раз у вас скоро полно будет, да вот купить не сможете ни черта… пардон, ничегошеньки.

— Почему?

— А вот этого я сказать не могу. Причинно-временные связи — штука сложная. Сам Бог покуда в ней разобрался — состарился. А может, ничего и не понял, а иначе зачем ему миры строить? Как мы его отговаривали, как уламывали, а он уперся, и ни в какую. "Хочу, — говорит, — после себя в этом вакууме хоть что-то оставить. Так ведь и помрут все, а о нас никто не узнает, добрым словом не помянет и букетик свежих фиалок не принесет". А нас, словно бес за язык потянул: "Ага, — отвечаем, — дождешься. О тебе вспоминать станут, только когда плохо кому-то будет". "Так сделайте, чтоб им всегда плохо было! " — сказал Бог и сверг нас с небес. А о том, что будет, я и вправду сказать не могу. Ты попытаешься что-то сделать, что-то изменить, и такой бардак наступит, что ни одному дьяволу не расхлебать.

— Стоп! — сказал Алексей. — Ты как-то странно разговариваешь. У меня такое впечатление, что ты не ассоциируешь себя ни с дьяволом, ни с бесами.

Нежданный гость вздохнул, закинул ногу на ногу и посмотрел на хозяина с сожалением.

— Ну почему им все разжевывать приходится? — неопределенно пожаловался он. — Помнить — ни черта не помнят, читать — ничего не читают. Газеты разве что, да и то в основном ради сплетен да скандалов. — Черт покосился на ощетинившегося было Алексея и смягчился: — Ладно, слушай. В принципе, все просто. Дьяволы — это наши главные начальники, что-то вроде вашего ЦК. Сатана же — Генеральный секретарь. Это он руководил восстанием в раю да соблазнял Еву в садах Эдема своим голым задом, который, кстати, она и приняла за яблоко. У него до сих пор на левой ягодице шрам имеется от зубов. Ух, она ж его и цапнула, по всему мирозданию вой было слышно… А бесы — это наши снабженцы. Раньше они души покупали, а теперь, наоборот, ищут, кому сбагрить. Только, сам понимаешь, на такой товар не особо покупатели находятся. Всем праведников подавай, только где их столько набрать?

— А кому, кроме вас, вообще, души нужны?

— Ты думаешь, Бог только одну Вселенную сотворил? Ага! Тот случай. Если что старикашке в голову втемяшится, обухом не вышибешь. Он и сейчас где-то шляется, миры строит. А где — даже архангелы не знают. Я как-то с Гавриилом беседовал. Молчит, скотина, как рыба. Значит, и сам не знает. Вот так-то.

— Но подожди, а кто ж на нас с небес взирает, кто наши судьбы вершит?

— А при Леониде Ильиче кто этим занимался? Думаешь он? Вот то-то. Короче говоря, в других Вселенных — все, как у нас. Разве только в совсем молодых, где черти пока еще по одному котлу обслуживают, порядка больше. Вот бесы и ищут такие миры да меняют убийц на юродивых. Работенка, скажу я тебе, пальчики оближешь. Командировочные — раз, валюта — два, да и мироздание посмотреть можно — это, стало быть, три. Каждый черт у нас в бесы выбиться хочет, я уж не говорю о ЦК. Так что, брат, мы, черти, — всего лишь чернорабочие Аида. Эх… — всхлипнул черт и, высморкавшись в кулак, обтер его о шерсть на животе. — Ты вот в шамошваловской лаборатории работаешь, недоволен, жалуешься… Не удивляйся, я много чего знаю. А попробуй восемь часов у котла простоять с тяжеленными вилами. Да еще начальство, на вас насмотревшись, решило ввести хозрасчет и самофинансирование. Совсем озверели нехристи. Это значит, в свободное от работы время и дровишки сам добывай, и смолу топи и трезубец точи. А дрова или, скажем, напильник денег ведь стоят. Значит, из зарплаты выкраивай, от семьи отрывай. Деткам теперь и сладкого не купишь. Да что деткам… Раньше, как сменишься — айда к вам наверх, пивка попить. А теперь что? Последнего удовольствия лишили! Впрочем, и это бы стерпел, когда б не жена. Нет, я все понимаю, у них там, на женской половине ада, такая же свистопляска, что и у нас. Но ведь она всю свою злость на меня обрушивает. Пилорама еще та. И пилит, и пилит, житья просто нет. Вот я и сбежал…

Черт вдруг побледнел, даже сквозь шесть стало видно, крепко зажал лапой рот, испуганно вперив взгляд в Алексея.

— Ты, — промычал он, — ыж ны выдывый мыны.

— Чего? — не понял Алексей

— Ты уж не выдавай меня, — отодвинув на миллиметр ладошку от пасти, пробормотал черт. — Так мне все надоело, что я не выдержал и сбёг. Эх, да разве только я? Как узнали, что в Волопаевске есть прореха между мирами, так и начался повальный исход. Не всем, конечно, повезло, как мне, но… Нет, ты скажи, правда не выдашь? А я тебе пригожусь, право слово.

— Да кому я тебя должен выдавать? — удивился Алексей.

— Так ведь уже послали за мной двоих. Сегодня едва не стреножили. Если бы у тебя дверь балконная не была нараспашку — то и не ушел бы. А знаешь, что у нас с беглыми бывает? Брр… Говорить страшно. Беглых у нас насильно опять в ангелов превращают. Прикидываешь?!

— Подожди, — задумчиво почесал затылок Алексей. — Это кто ж за тобой гонялся? Один такой черноволосый с золотым зубом, а другой — в джинсах с оторванной лейблой?

— А ты откуда знаешь? — поразился черт.

— От верблюда! — хохотнул Алексей. — С золотым зубом — это Гога, грузин из Армении, по паспорту азербайджанец, а второй — мой одноклассник бывший, Витька Шубин. Прохвост редкостный.

— Ты не обманываешь? — недоверчиво покосился на него черт.

— Да вот тебе крес… Прости, это я так. Шутка у нас такая. Нет, не вру, с чего бы мне врать?

— Тогда почему они за мной гоняются?

— Да эта парочка решила разбогатеть, причем, быстро и без особенного надругательства над своим здоровьем. Кстати, Витька и мне предлагал вступить в долю, да у меня своих проблем…

— Лера?

Боль, отодвинувшаяся куда-то за время этого нелепого разговора, снова накатила холодной волной, сжала до боли сердце. Алексей через силу улыбнулся:

— Ты и это знаешь?

— Прости уж. Иногда не хочется все знать, а получается самой собой. Ненавижу!

— Да, наверное, это тяжело, — согласился Алексей.

— У каждого своя Голгофа. Но мы несколько отвлеклись от темы. И что же этой парочке нужно?

Алексей задумчиво посмотрел на черта, пожевал губами, потом все же спросил:

— Ты обо всем знаешь, почему тогда спрашиваешь?

— Ладно, — сдался черт. — Ни черта я не знаю. Ты пока на балконе прохлаждался, я твою записную книжку проштудировал.

— И ты думаешь, это этично?

— А ты ждешь от чертей этичных поступков?

— Нет, конечно, — замялся Алексей, — но все же…

— Я ведь не знал, что ты из себя представляешь, — потупился черт. Обещаю: больше такого не повторится. Если, конечно, ты меня не выдашь.

— Да не собираюсь я тебя никому выдавать. Даже вашей милиции.

— Уф, ну, спасибо, ну, уважил. Век благодарен буду! А можно, я у тебя немного поживу?

— А мама? — опешил Алексей.

— А что, мама? Я ей на глаза попадаться не буду.

— Даже не знаю как-то, — растерянно протянул Никулин. — Вообще-то, я не против.

— Значит, по рукам? — обрадовался черт

Алексей автоматически протянул руку, осознавая, что творит что-то уму непостижимое. Пустить на постой к себе черта! В Москве кому рассказать — в психушку сразу бы отправили. Но нет, то Москва, а здесь — Волопаевск. Здесь все иначе.

— А теперь рассказывай, почему они за мной гоняются? — потребовал черт.

— Да вот решили, что ты им можешь клад открыть?

— Клад? Они что, спятили? — хохотнул черт. — Думают небось, что сокровища под каждым саженцем зарыты? Да я от Гермеса в свое время все клады Малой Азии, Греции и Италии часа за четыре принял. Так то ж древнейшие цивилизации! А у вас откуда кладам взяться? Старые, дореволюционные вырыли все давно, а при социализме, сам понимаешь… Это с ваших-то смешных окладов! — черт от души рассмеялся. — Кстати, ты не задумывался, почему вожди пролетариата такое словечко придумали "оклад"?

— А ведь точно! — хмыкнул Алексей. — "Клад" — звучит здорово, а "оклад" — вроде тоже клад, но не совсем.

— Ага, что-то вроде "около клада". Зато можно и по другому сказать: "О! Клад! " Но получить те же шиши.

— Да, хитро, хитро, — согласился Алексей. — С подтекстом словечко.

— А "зарплата" созвучна с "жар-птицей", не находишь?

— Нет, скорее с "заплатой". Впрочем, так мы можем договориться до того, что "получка" созвучна с "кучкой".

Они посмеялись, а потом Алексей спросил:

— Слушай, а у тебя имя есть?

— А то как же. Я ж не тварь бессловесная. Хоть и не крещен, а имя имею. Да и не одно. Хм… Верно ведь… Нужно мне как-то и здесь именоваться. Хочешь, зови меня… э… Леонардом. И стильно, и с вашими именами созвучно. Подходит?

— Леонард, так Леонард, — пожал плечами Алексей. — А там, в аду, тебя так же называют?

— Как тебе сказать, — не стал запираться черт. — Конечно иначе. Да, по правде говоря, человеку наших имен и не выговорить.

— И все же? — с интересом спросил Алексей.

— В детстве меня звали Чуччиллочиллакучилачей.

— Напоминает чем-то имена древних ацтеков, — заметил Алексей.

— Неужели? — удивился черт.

— Ну, мне так кажется.

— Ага, ты еще перекрестись! Ладно, шучу, может быть, ты и прав. Я, честно говоря, этих ацтеков почти и не помню. Странный был народец, у себя на уме. Правда, и встречался я с ними не часто…

Алексей озадаченно уставился на черта.

"Врет или правду говорит? — мелькнула в голове мысль. — Крутит он, конечно, основательно. Дневник мой за ту пару минут, что я на балконе был, прочитать он явно бы не успел, да и не брался я за него уже с неделю. Пожалуй, нужно держать с этим нечистым ухо востро"…

И все же время чувствовал Алексей, что несмотря ни на что нравится ему этот черт все больше и больше. Обладал он и чувством юмора, и неунывающим характером, и трезвым рассудком, что, в общем-то, импонировало Никулину в других. Может быть, потому, что сам он сходился с людьми нелегко, долго присматривался, приноравливался, взвешивал все за и против, прежде, чем назвать человека, нет, не другом, просто товарищем. А в последние годы всех вытеснила Лера, умеющая слушать и понимать.

Алексею вдруг отчетливо представились ее глаза с золотистыми искорками, от которых не хотелось отрываться, ласковые ладони, прижимающиеся к щекам, нежные податливые губы… В который раз за последние сутки боль утраты сжала горло. Что же случилось? А ведь что-то произошло, что-то очень серьезное…

Алексей посмотрел на неожиданно притихшего черта, откашлялся:

— Ну вот что, Леонард, чай будешь?

— С удовольствием, — оживился черт. — Только погорячей, чтоб бульки в стакане шли, если, конечно, можно.

— Сообразим, — усмехнулся Алексей, направляясь в кухню.

Там идиотизм ситуации опять заставил задуматься.

"Нет, я, похоже, окончательно свихнулся, — лениво размышлял Никулин. — Всего этого быть не может, потому что просто не может быть. Сейчас вернусь с двумя чашками в комнату, выпью чая сам с собою и позвоню в "скорую" — пускай увозят в психушку"…

Он на цыпочках прокрался в коридор, заглянул в комнату — черт никуда не делся, сидел себе в кресле и с интересом разглядывал книжный шкаф.

"Мощная галлюцинация, — продолжал анализ своего состояния Алексей, вернувшись на кухню и поставив чайник на огонь, — зрительная, звуковая, осязательная… Что-то многовато получается. Интересная, вообще-то, ситуация. Если это все на самом деле реально, то я должен быть на седьмом небе от счастья. Тут не кандидатской пахнет, материал на докторскую тянет, да еще обвешанную премиями. Как же — сотрудник научно-исследовательской лаборатории, которая занимается всякой аномальщиной, с риском для жизни провел эксперименты с самим чертом!… Но ведь не посмею сдать его Шамошвалову. Совесть замучит. Тот ведь похлеще Витька с Гогой будет. Если бы в домашних условиях самому произвести исследования… Да никто в их результаты не поверит, мало ли, что можно дома насочинять. Вот когда целым коллективом да еще под чутким руководством Цезаря Филипповича… Нет, не буду я ничего делать. Не умею слабых добивать".

Алексей насыпал в заварник чаю с индийским слоном на этикетке, достал из кухонного шкафа две чашки и сахарницу.

"А что, если попросить его свозить меня в Ленинград. Черти ведь умеют летать. Быстро. Быстрее реактивного лайнера, если верить Николаю Васильевичу Гоголю. Как это им удается… правильно, — усмехнулся Алексей, — только черти и знают. Надо не забыть расспросить об этом у Леонарда".

Чайник закипел, но Алексей, плеснув кипяточку в заварник, вновь поставил его на огонь.

"Вот бы Лера удивилась, завались я ей прямо на голову. Только что это мне даст? А ровным счетом ничего. Ну, может, и удастся узнать, что случилось, с кем она теперь. Или ни с кем, просто решила жить, как полагается… А как? Грести под себя все, что попадается на глаза, собачиться, держаться зубами за место, которое сулит быстрое продвижение по службе, да копытами лягать претендентов? И ведь почему-то уверенных в том, что это и есть настоящая жизнь, год от года прибавляется. Просто противно. До желудочных спазмов".

Алексей разлил заварку по чашкам, поставил их вместе с сахарницей на поднос и, подхватив чайник, осторожно, чтобы не дай бог не разбудить мать, вернулся в комнату.

Черт по-прежнему сидел в кресле и читал "Фауста" Гете.

— Ого! — присвистнул Алексей, — Классикой увлекаешься?

— Приятно вспомнить, — лаконично пояснил Леонард. — Автор постарался, изложил все точно. Особенно в первом томе.

— Ну и чему радоваться? — удивился Никулин. — Остался ваш Мефистофель в дураках. Столько лет выполнять чужие желания и в итоге получить кукиш.

— А общение? — возразил черт. — Не так уж часто нашему брату удается по-настоящему пообщаться с человеком, изучить вашу природу. Если хочешь знать, заведомо было ясно, что уйдет душа Фауста через чистилища в рай. В этом мы ошибаемся редко. "Остановись мгновение, ты прекрасно! " — вот что интересно, вот в чем вся соль! Одинаково скучна ваша порода или в ней есть исключения? Обычно-то "остановись! " вопят в первые полчаса, ну, максимум сутки. Хапнул — и наслаждается. Потом, естественно, волосы начинает рвать не так, мол, его поняли. Поспешил, недохапал… А вообще, вам, людям, сколько не дай — все мало. Деньги есть — нет славы, слава есть — нет власти, власть есть — нет семьи, семья есть — нет денег. Вот так по кругу и ходите. Или я не прав? О, прости, — вдруг встрепенулся черт, — забылся, дико извиняюсь, больше подобного не повторится. Да и думаешь, у нас в аду иначе? Везде одно и то же, уж поверь моему слову.

— Да ладно, — вздохнул Алексей, — может, ты и прав. Только противно все это.

Он поставил поднос на письменный стол и быстро налил кипятку в чашки.

— Сахар будешь?

— Нет.

— Тогда пей. Бульки, вроде, еще идут.

Черт ухватился за чашку и одним залпом осушил ее, смешно дергая кадыком.

"Глотки у них луженые, — подумал Алексей. — Ну не зря же они в аду живут".

А черт, крякнув от удовольствия, поставил чашку на поднос и спросил:

— Еще можно?

— Хоть сто порций, — рассмеялся Алексей.

Он уселся в кресло, дожидаясь, покуда его чай немного остынет, и наблюдая, как методично странный гость опустошает чайник.

— Может, ты голоден?

— Не-а, я сегодня барана съел, — сообщил Леонард.

— Где?

Черт виновато зыркнул на Никулина.

— Понимаешь, он от стада отбился…

— А ты тут поблизости, словно волчок, прогуливался, цветочки нюхал.

Черт потупился.

— Да ты б меня все равно не накормил. Знаешь, сколько мне надо?

— А как же ты собираешься у меня на постое быть?

— Так я ведь не на полный пансион прошусь.

— Спасибо, утешил. — Алексей внимательно посмотрел на Леонарда, тщетно пытавшегося придать себе сконфуженный вид. — А теперь давай серьезно поговорим. Я тебе уже объяснял, что живу не один, с матерью. Сам понимаешь, что с ней случится, коль она тебя увидит. Утром же мне надо на работу. Комнату запру. Объясню маме, что провожу дома эксперимент, для которого требуется особая чистота. Ну, а уж ты постарайся не шуметь. Договорились?

— Угу, — причмокивая дымящимися паром губами, ответил черт. — Все будет в полном ажуре.

— Надеюсь, — вздохнул Алексей. — У меня мама, знаешь, какая нервная? С тех пор, как в Волопаевске вся эта чертовщина началась… гм… прости, в общем, она запрещала возвращаться мне сюда из Москвы. Ну а сама, сколько я ее не уговаривал, уезжать не хотела. Я ее понимаю, здесь отец похоронен, но ведь и о собственном здоровье надо думать. Тут пришельцы повадились табунами ходить к соседу, а для нее, представляешь, каково их видеть каждый день. Короче говоря, я оказался здесь. Бросил и престижную работу, и приличный заработок, и интересные перспективы.

— Я тоже свою мать любил, — вздохнул черт. — Она у меня была строгая, но ласковая. Наверное, не одобрила бы мой побег, но переживала бы страшно. Жаль, умерла, когда я был совсем маленьким.

— А вы разве не бессмертные? — удивился Алексей.

— Да ты что? Так бы ОН и допустил, чтобы мы вечными были. Представляешь, сколько бы нас развелось?

— Хорошо, а что после смерти с вами происходит? Куда ваши души попадают, если вы и так уже в аду?

— Ты что городишь? Какие у чертей души? У нас вместо души…

— Подожди, — опешил Алексей, — ты же недавно говорил, что вы не чурки деревянные, что вас тоже Бог создал.

— Ну, да, — пробормотал черт. — Все верно. Только про душу я наврал.

— Во, фрукт! — изумился Никулин. — И зачем тебе все это?

— Не знаю, — проблеял черт, — наверное, привычка такая…

Но тут в прихожей раздался звонок.

— Ты кого-то ждешь? — затравленно посмотрел на Алексея черт.

— Нет, — взвился с кресла Никулин. — Мать ведь, гады, разбудят!

И он рванулся прочь из комнаты.

На пороге стоял Витка Шубин и нагло улыбался.

— Ты что, вконец одурел? — опешил Алексей. — Знаешь, который час?

— Он у тебя, — не слушая однокашника, сказал Витька.

— Кто?

— Черт.

— Нет, ты положительно рехнулся? Какой черт?

— Ага, а глазки забегали, — зло ощерился Шубин. — Ну-ка…

И он бесцеремонно оттолкнув Никулина, ворвался в прихожую.

— Стой! — зашипел Алексей. — Мать разбудишь.

Но Витьку, похоже, сейчас мог остановить только бульдозер. В два прыжка он преодолел не очень-то длинный коридор и влетел в комнату. Алексей бросился следом и замер на пороге.

Черта в комнате не было, как не было и подноса с пустыми чашками. Даже "Фауст" стоял в шкафу на своем обычном месте.

"Конспиратор", — с уважением подумал о черте Алексей, но вслух сказал:

— Ну что, удовлетворил свое любопытство? А теперь выметайся, иначе схлопочешь.

— Да подожди ты, — как-то сразу скукожившись, пробормотал Витька. Плохо мне что-то, дай отдышусь.

И он, не дожидаясь разрешения, плюхнулся в кресло, еще не успевшее остыть от волосатого зада Леонарда.

Алексей плотно закрыл за собой дверь и тоже присел.

На физиономии Шубина явно читалось сожаление о чем-то, уже почти положенном в карман, но неожиданно утерянном. Алексею это было понятно, но вот странными были оттенки облегчения, блуждающие в уголках витькиных губ и явно указывающие на тот факт, что что-то страшное у человека осталось позади. Будто он сбросил со своих плеч непомерный груз, и к тому же готов рассказать каждому встречному, как ему ловко удалось это проделать. Алексей не ошибся.

— Ты представляешь, — сказал Витька, — мы его уже почти зажали в угол, ума не приложу, куда он делся.

— Кто?

— Да черт же, черт побери!

— А-а-а. Так ты свою бредовую идею не оставил? — хмыкнул Алексей.

— Она не бредовая.

— А хочешь докажу?

И Алексей слово в слово пересказал слова Леонарда о кладах, которых физически в советское время быть не могло. Странные рассуждения черта о его деловых отношениях с Гермесом он, естественно, опустил.

Шубин долго искал дар речи, а когда нашел, тихо промямлил:

— Ты ж меня под корень подрубил, ты ж, можно сказать, на взлете меня подстрелил. Господи, сколько труда, сколько сил впустую положено… А что я Гоге скажу?

— Кстати, а где он?

— Домой пошел. Обиделся на меня. А я вдруг вспомнил, что когда мы возле дома черта зажали, только у тебя на кухне свет и горел, да балкон был нараспашку. Вот и решил проверить. Лучше б не делал этого.

— Знал бы где упал, соломки натаскал.

Витька зло ощерился, но спросил вполне миролюбиво:

— Слушай, а может, хоть один, самый завалящийся, но где-то есть?

— Кто?

— Ни кто, а что. Клад.

— Не думаю, — уверенно ответил Алексей.

— Господи, а как все хорошо начиналось. Классически, можно сказать, застонал Шубин.

И его вдруг понесло. Брызгая слюной, он взахлеб начал рассказывать о своих приключениях, о первой в истории человечества охоте на черта, о своих мечтах, мыслях, о том, как законно, непременно законно, получит большую часть клада, о разработке немыслимой операции.

— Вот ты, к примеру, с чего бы начал? — неожиданно спросил он Алексея.

— В смысле? — не понял тот.

— Ловить как бы ты его стал? Способы знаешь? Небось изобретал бы велосипед.

— Зачем? Порылся бы в литературе, — невольно включился в игру Никулин, — наверняка есть какие-то методы.

— Грамотный, — почему-то недовольно пробурчал Витька. — Я, между прочим, к этой мысли тоже пришел. Только в отличие от тебя я не дурак самому в книгах копаться. Сунул в лапу одной грымзе из институтской библиотеки, и она через пару дней мне справочку подготовила — пальчики оближешь! И ссылки на авторов, и исторические примеры и даже какие-то цифры с формулами. Вот эту справку я вдоль и поперек изучил. До хрена, правда, не понял, но кое-что для себя вынес. Выходило, черти чаще всего любят сходки устраивать на перекрестках, колокольнях, в банях, омутах да старых заброшенных домах, особливо, если прежний хозяин того дома руки на себя наложил. Правда, были и другие зацепки, но я решил оставить их про запас. И знаешь, что самое обидное? Прежде чертей тьма-тьмущая по Волопаевску шарилось, а как понадобились — ни одного.

Мы с Гогой полдня на перекрестке Ленина и Крупской проторчали. Думали, место оживленное, значит там чертей скорее всего и увидим. Кого только не зрели: и инопланетян, и леших с кикиморами в обнимку, и татарчу во главе со своим джагуном. Даже Ивана Сусанина видели с поляками, ох, он и лапшу им на уши вешал, заслушаешься. Мы с Гогой едва сами за ним не увязались да, слава Богу, про клад вовремя вспомнили. А чертей, мать их за ногу, все нет и нет.

Короче говоря, отправились мы после обеда на колокольню, что при храме Спаса-Рукавички-Про-Запаса. Залезли, устроились в уголке, сидим, курим. А жарко там, как в аду. Солнце-то колоколенку насквозь простреливает, не укроешься.

Час просидели, потом Гога и говорит:

— Пойду мынэралки куплю. Ба-аржоми. Нэ то от жары свыхнёмся.

И только он шаг сделал, как из лаза голова высовывается: рожа мохнатая, глаза лютые и волосы дыбом торчат. Гога как заорет:

— Вот он! — хвать его за уши да давай к себе тянуть.

— Про клад требуй! — верещу я и бросаюсь ему на помощь.

Да как назло, зацепился я за веревку, потом за другую, короче, запутался, как муха в паутине. И остается мне только наблюдать за поединком, потому как даже подсказку дать не могу. Колокола ведь гудят, трезвонят на весь белый свет. Я же с дуру сперва дергаться стал.

А Гога, как витязь в тигровой шкуре, уперся ногами в пол, напрягся весь и тянет черта к себе. Тот упирается, орет что-то благим матом, но разве этим южного человека проймешь?

В общем, скорее всего, оторвал бы он образине этой голову, кабы не кувыркнулся вместе с ней в люк. Колоколенка ходуном пошла, так они смачно ступеньки лбами пересчитывали. А я вишу на веревках и рыдаю, что ничем Гоге помочь не могу.

Дорыдался. Минут через пять ко мне архангелы явились при погонах. Оказалось, рядом патрульная машина была.

Так мы в первый раз в ментовку и попали. Да кто ж виноват, что звонарь так на черта похож? Вот и я о том же.

Однако, через час нас все же выпустили на свободу. И мы первым делом отправились в хозмаг веревки покупать, ибо следующим пунктом назначения была Чудинка. Сам знаешь, речушка ни абы какая, в засушливый год блоха перепрыгнет. Но один омут на ней я знал. Туда еще в прошлом годе комбайн "Колос" сковырнулся — так и не достали.

Чин чином, устроились на бережку, канаты свои забросили, да давай воду мутить.

Вижу, Гога после колокольных своих кувырканий приуныл малость, ну я и давай его подбадривать:

— Ничего, — говорю, — поймаем мы окаянного, задом своим чувствую.

А Гога как сверкнет глазами, мне аж дурно стало.

— Я, — говорит он мне, — тэбя за язык нэ тянул.

В общем, заткнулся я, сижу веревкой в воде болтаю, про себя приговариваю: "Ловись рыбка большая и маленькая".

И поймались. Мы с Гогой. Как назло мимо рыбнадзор проплывал. Увидели они в руках наших по веревке и решили, что мы сеть тянем.

А мы-то не врубаемся. Сидим, веревки крутим да на них пялимся. Подплыли эти гады, на берег попрыгали, и давай нам руки заламывать.

Гога орет:

— За что начальныки?

А те говорят хором:

— А ты не знаешь?

— Нэт, нэ знаю.

— Во, гад, — удивляются рыбинспектора и опять все хором. Браконьерствует и еще девочку из себя строит.

— Я нэ дэвочка! — кричит Гога, да давай их кидать по одному в реку.

Так мы второй раз угодили в ментовку. Только теперь нас так просто не отпустили. Открыли уголовное дело за нанесение моральных и телесных увечий работникам рыбнадзора да плюс еще и штраф впаяли за браконьерство. Не объяснишь же им, что мы не сеть тянули, а чертей ловили. Гога, правда, требовал, чтобы ему предъявили это самое орудие браконьерства, но рыбинспектора ловко вывернулись, сказав, что мы сеть при виде их лодки успели обрезать. Представляешь, какая наглость?!

Отпустили нас, когда уже смеркалось.

Но мы еще успевали в баню!

Вот и помчались галопом к помывочному комбинату номер шесть. Потому как, если ни в этом гадюшнике чертям пьянствовать, то где еще? Успели. Пива, правда, уже не было, но мы не расстраивались. Заранее водки у таксистов прикупили.

В общем, в бане мы наконец чертей увидели… после второй бутылки. Только вот беда — черти какие-то неправильные оказались. Ты им, стало быть, про клад талдычишь, а они тебе рожи корчат или же в стакан с водкой нырнут, да давай там плескаться. И ведь слова не вытянешь с гадов, как ни старайся. А потом до меня дошло, что это и не черти вовсе, а их детеныши. Сопляки еще. Что с них возьмешь?

Ну, мы и плюнули на них да домой подались. Только от бани отошли, как нас опять в ментовку забрали.

Гога тогда совсем рассерчал.

— Зачэм, — говорит, — вы людям жыть нэ даёте. Шлы мы сэбэ тыхо, ныкаго нэ трогалы, а вы, как шакалы, нам рукы выкручывать?

— Трогать вы не трогали — это правда, — сказали нам в милиции, только вот, может, объясните, почему вы голые и с тазиками?..

Проснулись утром в вытрезвителе. Голова гудит, будто я с колокольни до сих пор не слез, язык к небу присох, не отдирается, будто его "моментом" приклеили, в мозгах — вавилонское столпотворение.

А Гоге — южному человеку, хоть бы хны. Лежит, на меня смотрит, злой, как собака.

— Ещё одын такой дэнь, — угрюмо говорит он, — и я нэ выдэржу.

Да как заревет в три ручья. Мне даже жалко его стало. Но тут я опять вспомнил про клад и сразу голова перестала болеть, язык отлип и в мозгах прояснилось.

— Представляешь, — говорю Гоге, — золота у нас будет не меряно, бриллиантов с сапфирами. Разбогатеешь, кооператив откроешь, купишь себе "волгу".

— Зачэм мнэ Волга, Чёрное морэ куплю.

Вот такой он, Гога…

А потом нас отпустили. Как только Гога за постой в вытрезвителе заплатил, так нас и выперли в три шеи.

Идем мы с ним по улице, каждый свою думу думает, вдруг музыка как грянет, аж мороз по коже. Гляжу — а то похороны. Катафалк по улице катит, а за ним народ идет, угрюмый, но почему-то пританцовывающий.

Оказалось, бухгалтер Стройсвойтреста в ящик сыграл, вот теперь его в последний путь всем городом и провожали. Ты же знаешь, как Сруля Исааковича у нас любили. Коль трешки до зарплаты не хватало, к кому обращались? Вот то-то. А уж он никому не отказывал, всем взаймы давал. А ты с ним что, не сталкивался разве? Ну, даешь! Стало быть объясняю в чем суть дела. Ты у него одну сумму берешь, а возвращать должен поболее. За это его люто и любили.

Ну, мы с Гогой в хвост пристроились и давай тоже пританцовывать. Я ведь Рабиновичу пятью баксами был обязан, а вот за Гогой целый четвертак числился.

Но главное потом было, главное, произошло, когда я вдруг вспомнил, что, штудируя справку библиотечную, наткнулся на любопытную фразочку из журнала "Человек и религия". Звучала она приблизительно так:

"Черти могут принимать обличья умерших, прежде всего, живших неправедно. Они могут проникать внутрь мертвеца и после этого умерший как бы оживает".

Я об этом Гоге и выложил, тот даже просиял весь. И давай мы тогда локтями работать. Пока до кладбища дошли, у самого гроба оказались, даже близких родственничков оттеснив. Те на нас косятся, понять ничего не могут. Жена Сруля так вообще глазами жрет, наверняка думает мы не больше и не меньше муженька ее покойного внебрачные дети. А мы вида не подаем, к усопшему приглядываемся. Вдруг шевельнется…

Так до самой могилы мы и дошли во главе колонны, если не считать, конечно, самого Рабиновича.

Уже и раввин возле гроба побегал, уже и речь кто-то прощальную двинул, а мы все стоим, глаза вылупив.

А потом, черт бы Гогу побрал, показалось ему, что у Сруля веко дергается. Гога как заорет да и прыг в гроб. Я за ним. Боже, что тут началось! Бабы верещат, мужики врассыпную, а у кого долги солидные, орут во все горло:

— Добейте его, добейте гада!

Так мы в очередной раз оказались в ментовке.

Тут уж наши доблестные охранники правопорядка не выдержали, допрос учинили с пристрастием. Меня лампочку заставили вкручивать, а Гогу посмотреть, почему вода из-под умывальника течет. В общем, мы и раскололись. Так что теперь нам клад обязательно надо найти, мы ведь теперь не только на себя работаем. Понимаешь? Черта поймаем, душу из него вытрясем. Что? Нет у него души? А какая разница. Не может же быть, что на просторах нашей огромной Родины, на одной шестой, можно сказать, части суши ни одного клада не завалялось. Не верю. От Бреста до Камчатки все перерою, а найду, иначе эти гады почки мне отобьют окончательно. И так уже кровью писаю. Ну да ладно, отвлекся я несколько.

Отпустили они нас, но сперва данные дали о пустующих домах. Впрочем, нам всего один подошел, в котором бабка Агрофена жила, что неделю назад на площади самосожжением занялась, крича перед смертью о неверии своем в Иисуса. Мол, не мог он такого бардака в городе допустить. Так и умерла со словами в глотке: "Аллах акбар! "

В ее дом мы и решили наведаться. Взяли фонарики, веревку покрепче и пошли.

А Агрофена жила на самом краю города, ты, пожалуй, ее и не припомнишь. Она когда-то маком приторговывала. Да не тем, что бублики посыпают. Ну да, откуда тебе знать.

Так вот, пришли мы к ее дому ближе к полуночи. Темно, как у негра… хм… сам знаешь где. Ни луны на небе, ни звезд хоть каких. Лампочки тоже на столбах не горят, народ посвинчивал давно дефицитную сию роскошь. Правда и в прежние времена, на окраинах у нас не особо ярко было, а сейчас вообще…

Посидели мы малость с Гогой у забора, огляделись, прислушались. Вроде все тихо. Даже собаки не брешут. Замогильная тишина — иначе и не назовешь.

А нам хоть бы хны, даже зуб ни один не клацнул. После допроса с пристрастием мне теперь и в аду будет весело.

Отодвинули мы одну штакетину, пролезли во двор. Глядим, а из-за прикрытых ставенок свет слабый пробивается.

— Ага! — шепчу я Гоге. — Не зря пришли. Видать, черти здеся игрища свои устроили. Ну, мы сейчас их и накроем. Ты у окна стой, а я от двери зайду. Разом и вломимся.

Подобрался, я значит к двери на цыпочках и, тихонько крикнув Гоге: "Давай!", — ногой в дверь — бац. Она с петель и на пол — шлеп.

Врываюсь. Гляжу, Гога рыбкой через окно летит, головой проломив и ставни, и раму, и стекло заодно. Впрочем, краем глаза это вижу, потому как гляделками своими на старуху пялюсь. Кроме нее в комнате — ни души, не считая меня и Гоги. И чем-то мне эта старухи не нравится, больно уж она на покойную Агрофену смахивает. Прям таки портретное сходство.

А Гога, не разобрав, что к чему, орет:

— Ложись, гады! У меня граната.

— А ху… хурмы нету? — спрашиваю я у него, продолжая разглядывать старушенцию, которая даже не побледнела при виде нашего спецназа.

Впрочем, и бледнеть-то ей было больше некуда. И без того у нее физия, что подвенечное платье у невесты.

— Ты кто? — наконец оклемавшись, спрашиваю.

А старуха молчит, лишь медленно так, цыплячьими шажками к нам подкрадывается. И чувствую я, не к добру это, ох, не к добру! Но пока не психую особо. Мало ли, может, то агрофенина сестра-близняшка приехала да, приняв нас за воров, хочет в дверь прошмыгнуть от греха подальше. Только почему это у сестренки глазки горят, а ноздри… ноздри-то, как крылья трепещут.

— Г-г-гога, — бормочу я, — Кажись, это она.

— Кто? — пялится на меня напарник.

— Аг-аг-агрофена.

— Та она ж того… Помэрла.

— Да воскресла! — как заорет Агрофена, аж стены ходуном заходили.

— Мать моя жэнщина! — визжит Гога, приноравливаясь, как бы обратно в окошко сигануть.

А на меня столбняк напал. Представляешь, натурально стою, и шевельнуться не могу.

А бабулька тем временем как пасть разинет, а из нее клычища саблезубый тигр позавидовал бы.

— Беги! — кричу Гоге. — Упырь она! Вампирша!

Гоги — раз, и не стало. А я все стою, дурак дураком.

Старуха уж совсем рядом, слюни текут из ее пасти, на пол капают с дробным звуком.

Еще шаг, еще. Уж тянется она к моей шее, уж клыками хватает за кожу и тут, как гром с небес:

— Стоп! Снято. Переходим к следующей сцене.

И полыхнуло юпитерами, засуетились вокруг люди, завизжал сервомоторами съемочный кран.

— И не забудьте заплатить статистам, — вновь послышался тот же голос. — Отлично сыграно. Натурально…

С Гогой, разумеется, гонораром я не поделился. Я ж свою шею подставлял, не он.

Впрочем, его я нашел лишь через час. Он забился в собачью конуру и ни за что не хотел вылезать. От клада тоже категорически отказывался. Посему, пришлось выложить свой последний козырь:

— Есть, между прочим, способ черта вызвать из ада прямо сюда. Нам даже ходить никуда не надо.

— А почэму ты до сых пор молчал? — поразился Гога.

— Ну, это для нас не совсем безболезненно может пройти.

— Для обэих? — тут же спросил Гога.

— Да, нет, — вздохнул я, понимая, к чему он клонит.

Но я был согласен и на это, лишь бы разбогатеть, а врачи у нас хорошие.

— И что дэлать нужно? — заинтересованно сказал Гога, выбираясь из собачьей будки.

— Ничего особенного. Я черта призову, а ты его хватай.

— Нэт. Давай так: ты чёрта прызовы, ты его и х-хватай.

— У меня не получится, — отвечаю я ему. — Не до того мне будет.

— Ну, хорошо. Попытка нэ пытка. Только это в послэдный раз. Нэ получится — большэ нэ просы, памагат нэ буду.

Я вздохнул и сказал:

— Черт, помоги, не видишь, туфлю не могу снять?

— Какой туфля? — начал было Гога, как вдруг и в самом деле прямо из воздуха материализовалась рогатая образина и давай с меня туфлю тащить.

И больно ведь тащит, вместе с кожей. Я ору благим матом, а Гога стоит и глазами клипает.

— Да убери его от меня! — ору. — Он же мне ногу вместе с туфлей снимет.

А черт оглянулся, видит на него Гога в растопырку идет, ну и сиганул в кусты. Мы — за ним. А он к твоему дому.

Гога кричит:

— Дэржи!

Я бегу впереди него и бормочу в ответ:

— Да не ори ты! Думаешь, я знаю, как его поймать? К тому же боязно что-то. Что если он сам на нас навалится?

— Нэ знаю, — говорит мне Гога, — говорил: нэ знаю! Гэрой! Куда лэзэшь? В кустах смотри, ныкуда он нэ дэнэтся!

— Сам герой, — отвечаю ему я. — У бабки Агрофены, небось, в штаны наклал.

— Сам ты наклал. Джыгита старой бабкой нэ испугаешь, тэм болээ мёртвой.

— Ага, я видел, как ты через окошко сиганул. Пуля так быстро не летает.

— Ну тэбя, плохой ты, Шубин, чэловэк. Сам чёрта лови. Знать тэбя нэ хочу.

И он ушел. Хотел было я его догнать, да слышу — там сирена завыла, потом материться кто-то стал. Опять, наверное, менты Гогу повязали. А мне что-то с ними ручкаться не охота. Посидел на скамейке, покурил, хотел было домой идти да тут вспомнил, что у тебя окошко горело…

В установившейся тишине негромко постукивали часы. Где-то взвыла собака, потом принялась лаять нудно и размеряно. Летучая мышь проскользнула на границе света, отбрасываемого лампой на балкон.

— Слушай, — поинтересовался Алексей, — а зачем тебе деньги?

— Да ты что? — вытаращился на него Витька. — Деньги! Деньги — это сегодня все! — и он неопределенно пошевелил растопыренными пальцами.

— Ну хорошо, — не успокаивался Никулин, — отдашь ментам причитающееся…

— Ментам?! — прервал его Шубин. — Хрен им! Деньги будут — они ко мне на пушечный выстрел не подойдут. Разве что, сам поманю. Вот ведь гады! Утюжат меня, я им, понимаешь, ору, что нынче не старые времена, а они, сволочи, ржут. Демократия, мол, многогранна, а все новое — это всего-навсего хорошо позабытое старое. П-падлы!

— Ну а деньги-то? — напомнил Алексей.

— Деньги, — в глазах у Витьки засветилось нечто в равной степени похожее и на мечту и на идиотизм. — Квартиру куплю в центре, обставлю… Тачкой приличной обзаведусь… Махну на Канары…

— Куда? — не расслышал Алексей.

— На Канары… Там где-то, на Западе, — неопределенно махнул рукой Шубин. — У меня недавно приятель оттуда вернулся. Собрались втроем с женами и рванули. Сняли там комнатенку, погуляли… Эх!

— Что, так все вшестером в одной комнате и жили? — удивился Алексей.

— Почему вшестером? Вдесятером. Они и детей с собой брали, — пояснил Витька.

— Что ж это за отдых?

— Ничего ты не понимаешь, — Шубин снисходительно посмотрел на хозяина. — Отдых? Придумаешь тоже. Это — престиж! Покажешь загар, пару заморских безделушек, ввернешь заграничное словечко — любая телка поплывет. А если еще приоденешься по моде! Живи — не хочу. Слава богу, времена пришли правильные. Быдлу — быдлово, а тем, кто умеет вертеться — все по первому сорту. Помнишь, в школе нас заставляли петь дурацкую песню про кретинов, которые едут за туманом? — неожиданно спросил он.

— Не помню, — буркнул Алексей.

Скучно ему стало, как всегда после разговора с Шубиным.

— А я помню. Для меня, если хочешь знать, туман — зеленого цвета.

— Почему, зеленого? — вяло осведомился Никулин.

— Потому что доллар зеленый, — хохотнул Витька. — Ничего, я своего не упущу! С чертом, не дай бог, сорвется, чем-нибудь другим займусь.

— Многоженством, например, — посоветовал Алексей.

— Почему многоженством? — поперхнулся Шубин.

— Перспективно, — пояснил Никулин. — Еще Остап Бендер, помнится, так считал.

— Думал об этом, — серьезно отозвался гость. — Хотя бабы и без штампа в паспорте перебьются. Главное, чтоб дуру с деньгами найти.

— Дуру и с деньгами? — приподнял бровь Алексей.

— И такие есть. У нас же главное было не ум, а связи да родственнички. А вообще-то, если серьезно, думаю в политику податься…

— Всего-навсего? — прыснул от смеха Алексей.

— А почему бы нет? Я не такой лопух, как ты. Я ведь за собой слежу. А главное в этом деле — одежка. По ней встречают.

— Зато провожают по уму.

— Перетопчутся! Мне главное — попасть, а там провожай, не провожай… Уйду, когда сам сочту нужным.

— Ну и ладно, — согласился Алексей. — Успеха в новых начинаниях. В старых — тоже. А теперь проваливай. Мне, в отличие от тебя, утром на работу.

Закрыв за Шубиным дверь, Алексей вернулся в комнату. Черт, как ни в чем не бывало, снова уютно устроился в кресле. Разве что книгу на этот раз не читал.

— Где это ты умудрился спрятаться? — поинтересовался Никулин, правда, ответа ждать не стал. — Вот это и есть Витька Шубин. А ты боялся, что его за тобой Сатана послал.

— Да уж, — неопределенно обронил черт, — классический прохиндей. Интересно, как это он умудрился прошлую реинкарнацию пройти?

— А может, он уже в этой жизни скурвился? — предположил Алексей.

— Нет. Здесь процесс затяжной. Испорченной основа была. Похоже, кто-то там у нас халтурит. Ладно, разберемся, — мрачно пообещал черт.

— Тебе-то что? — осведомился Алексей. — Ты вроде бы из своей фирмы дезертировал. Давай-ка лучше спать. Вымотался я сегодня — сил нет. Тебе где постелить?

— Нигде, — быстро отозвался черт, — я под столом лягу.

И, натолкнувшись на недоуменный взгляд, пояснил:

— У нас так принято.

Алексей пожал плечами, быстро постелил себе на диване. Сходил в ванную, умылся холодной водой (о том как выглядит жидкость, льющаяся из горячего крана, в Волопаевске с начала Перестройки уже успели забыть). Вернувшись в комнату, увидел, что черт внимательно изучает календарь, висящий над письменным столом.

— Что это ты пятницу отметил? — поинтересовался беженец из ада.

— Где? А-а. День рождения у меня, — неохотно пояснил Алексей.

— Ну! — обрадовался черт. — Нужно будет это дело отметить. Друзей приглашаешь?

— Откуда у меня здесь друзья? Те, с кем рос, давно поразъехались. Не Шубина же звать…

— Нет, Шубина не надо, — серьезно заявил черт. — Я его уже видел. Ну да ладно, подумаем. Не перевелись же в самом деле интересные люди. Или любопытные, на худой конец.

Алексей, взбивавший подушку с интересом посмотрел на Леонарда.

— И где же ты их собирать планируешь? Здесь? Да и на какие шиши?

— Это как раз не проблема, — отозвался черт. — Все беру на себя.

— Клад, что ли, откопаешь?

— Можно и клад.

— Так ты же говорил, что их уже не осталось.

— Мало ли, что я говорю, — черт зевнул и совсем человеческим жестом потер глаза. — Должен же я тебя за гостеприимство отблагодарить… Ну да ладно. Давай выключать свет.

Алексей кивнул, щелкнул выключателем. Копытца черта приглушенно процокали в угол к письменному столу. Все стихло.

"Ну и денек, — устало размышлял Алексей, лежа на свежей, хрустящей простыне. — Лерка… — подкатила, ставшая уже привычной, боль, и пришлось усилием воли переводить мысли на другую тему. — Леонардом, говорит, зовут. Хм… Врет, конечно. Да и наплел он сегодня такого… Вообще, странный черт: жалкий, Шубина с Гогой испугался, а сам с архангелом Гавриилом запросто разговаривал… Или и здесь врет? Не стыкуется у него что-то… Да он, похоже, и не старается, чтобы стыковалось. Нет, поосторожнее с ним надо… А с другой стороны, чего бояться? Хуже, чем есть, едва ли будет… Постой! Это что же получается? Черт — реальность, ад и рай — реальность, Бог — тоже реальность? Этак все мое мировоззрение с ног на голову переворачивается…

Алексей приподнялся на локте, посмотрел в угол. Огромная луна, запутавшаяся в рваных облаках, ярко освещала комнату, пепельницу, оставленную на полу, валяющиеся тапочки… Под столом никого не было.

"Смылся, — вяло подумал Алексей, — опять надул. А может и не было никакого черта? Приснился. Или пригрезился на почве нервного стресса…"

Додумать до конца не успел. Заснул.

Глава шестая

Утром после известной пьянки в Доме литераторов в голове у Семы Боцмана безо всякой на то прописки в соответствующих органах поселились отчаянные африканские негры, наглым образом колошматившие дубинками по своим громогласным там-тамам. Тихо завывая, Сема зажимал голову между ладоней, опасаясь, как бы она не разлетелась на куски. Одетый в дорогой халат с золотой каймой, он полулежал в кресле и томился ожиданием домработницы, посланной за пивом.

"Вот дурень, — стеная думал Сема, — всегда ж страдаю от водки, ан нет, как подают — не отказываюсь. Да и кто от дармовщинки отказывается? На шару, как говориться, и уксус сладкий".

Слово "уксус" особо сильно воздействовало на нервную систему литератора, и семино уже немолодое щекастое и холеное, с благородной ямочкой на подбородке, лицо перекосилось, будто маринист на самом деле испробовал этот самый уксус.

А домработница все не шла и не шла. Сема с тоской смотрел на каминные часы, ибо ровно в двенадцать его ждали в издательстве с последней главой романа "О бедных пиратах замолвите слово". Однако надо было еще дописать страниц шесть концовки, чего, понятное дело, в том состоянии, в котором пребывал маринист, сделать было совершенно невозможно. Самое обидное, что концовка эта, которой автор отводил особое место в романе, была заранее продумана. Причем давно. В ней царь Иоанн Грозный вручал премию за неправедные труды пиратам с Ильмень-озера, тем самым пиратам, которых самодержец лично вызвал с Антильского моря для подрыва экономического благосостояния богатейших боярских семей. Истории с географией Боцман не знал и надеялся, что при написании царской речи вывезет его бойкое перо, находчивость, да передовица центральной газеты. И вот — на тебе!..

Когда Сема уже принялся проклинать всех домработниц на свете, в прихожей раздался звонок.

— Во, дура же, — простонал Боцман, — ключи в кармане, а она трезвонит.

Звонок повторился.

— Прасковья, сама отворяй! — крикнул Сема, стараясь при этом не повредить терзаемой неграми голове.

Посему крик выдался вялым и слишком тихим.

В дверь начали стучать.

— Да иду же, иду! — простонал Боцман, пытаясь оторваться от кресла.

В дверь уже барабанили, причем, явно ногами.

Продолжая сжимать голову в тисках рук, Сема вошел в прихожую, и в этот самый момент дверь с треском обрушилась в квартиру вместе с рамой и штукатуркой. Сема резко отшатнулся, забыв навсегда о больной голове, ибо в дверной проем тут же полезла разношерстная публика, размахивая саблями и кремниевыми пистолетами.

Впереди всех шкандыбал на деревянной палке вместо ноги здоровенный красноносый детина с густой и жирной бородой, в которой запутались разнокалиберные хлебные крошки. Увидав Боцмана, детина радостно заорал:

— Тысяча чертей! Вот он, писака! Вяжите его!

"Где-то я его уже видел", — испуганно вздрогнул Сема и рванулся обратно в комнату.

Сзади заулюлюкали, засвистели, послышался топот множества ног.

Сема ухватился за тяжеленный секретер и, побагровев от натуги, придвинул его к двери, которую тут же стали пытать ногами. Клацая от ужаса зубами, Сема оглядел комнату, лихорадочно прикидывая, чем бы можно было укрепить баррикаду, кинулся было к креслу, но в дверь придумали стрелять.

Сема плюхнулся на пол и жалобно завыл:

— Господи! Что же это деется? Среди бела дня вламывается какой-то сброд и пуляет куда ни попадя. А доблестная наша милиция? Она-то куда смотрит?

Вспомнив про органы правопорядка, он кинулся было к телефону, но вот беда, покуда Сема разлеживался на паркете, обливаясь слезами, драгоценные секунды невозвратно канули в Лету.

Налетчики справились с дверью, искромсав ее сабельками на мелкие кусочки, словно то был качан капусты, а не добротная, прессованной фанеры совдеповская дверь времен Леонида Ильича. И вот они, кровожадно скаля гнилые зубы, друг за дружкой начали просачиваться в комнату.

— Трубку-то брось, — скомандовал одноногий. — Брось, говорю!

Сема Боцман дрожащей рукой положил трубку на рычаг, с ужасом глядя на главаря шайки. Теперь он узнал его, и это привело литератора в еще больший трепет.

Перед Семой стоял герой его последнего, еще недописанного романа гроза морей, отпетый мошенник и кровожадный пират Деревяшка Джон.

"Господи, почему я не писал стишки про любовь? " — успел подумать Сема, прежде чем потерял сознание.

… Очнулся он от того, что кто-то мерно раскачивал под ним кровать.

— Прекратите безобразие! Я буду жаловаться! — возмутился Сема, открывая глаза.

Но в следующее же мгновение, он их закрыл, потому что находился маринист отнюдь не дома и возлежал не на кровати, как ему представлялось. Ложем служила деревянная палуба, да еще над головой высилась здоровенная мачта с туго натянутыми парусами. Но если бы только это… На верхней рее устроился здоровенный рыжий котяра, самым наглым образом показывающий Боцману нос.

Лишь тогда припомнилась Семе и вчерашняя идиотская пьянка, и вторгшиеся в его квартиру пираты, и выломанная дверь, и загаженный плевками пол. И Сема тихо, по щенячьи, заскулил.

Тут же его кто-то пребольно ткнул ногой под ребра, а голос над головой разорвал перепонки:

— Эй, Джон, кажется этот бочонок с дерьмом уже очухался.

— Ну так плесни ему водички, пусть совсем оклемается.

Плеснули, обмочив Сему с ног до головы. Пришлось приподняться и сесть, размазывая по лицу соленую воду.

Семе было совершенно плохо, и не только потому, что его били или изгалялись над ним, окатив холодной водой из деревянного ведра. Не мог он понять и постичь ни чувством, ни разумом своим, как могло этакое произойти, как могли ожить вымышленные им же герои, как мог оказаться он на этом паруснике бог знает где, когда от родного Волопаевска до ближайшего моря тысячу верст, не менее? И Сема пришел к единственно возможному в данной ситуации объяснению, а именно, что он повредился умом. И до того ему радостно стало, что он даже захихикал.

— Ничего, вылечат меня, обязательно вылечат. Медицина у нас, о-го-го, какая!

— Джон! — крикнул пират, карауливший Сему. — Чего это с ним?

Загрохотала деревяшка о палубу с каждой секундой все громче и громче, покуда не замер звук подле все еще хихикающего Боцмана.

— Эй, писака, что с тобой? — вопросил "гроза морей".

— Отстань! — весело сказал Сема. — Ты — галлюцинация, тебя просто нет и быть не может.

А затем тише, будто для самого себя добавил:

— Допился. До белой… нет, не так, до черной горячки допился. То коты говорящие мерещатся, то разбойники морские.

— Это все солнце, — задумчиво молвил Деревяшка Джон. — Вот что, Пит, устрой-ка ему купание, пусть охладится малость.

— Сей секунд, — ухмыльнулся Пит и принялся вязать веревкой Семины руки.

Сема не сопротивлялся, а продолжал гоготать, теперь уже во все горло. Лишь когда его подвели к борту, под которым пенился и шипел океан, он перестал смеяться и с тоской подумал: "Господи, почему же все так реально? " И в ту же секунду полетел вниз.

Ледяная вода обожгла тело, ринулась в открытый рот. Потом что-то с силой рвануло за руки, вырывая Сему из пучины, и поволокло вперед. Буксируемый пиратской баркой, Боцман резал океанские волны своей лысой макушкой, как акула плавником. Только изредка ему удавалось выкрикнуть:

— Пощадите!

На что Деревяшка Джон резонно отвечал:

— А ты, гнида, меня пожалел? А? По чьей милости мне ногу отрубили в первой части, страница тридцать семь, второй абзац снизу?

И вслед за предводителем каждый пират сетовал:

— А мне глаз выбил.

— Мне зубы.

— А мне… мне, — заглушая всех, несся тоненький голосок. — Мне он что оттяпал!

— Да, — сочувствовали голосу. — Лучше бы убил.

"А ведь это не галлюцинация, — поразился полуживой, почти захлебнувшийся Сема. — Ведь это на самом деле все! "

Любительница сыров и русского фольклора Марья Ибрагимовна Кустючная писала детские сказки. Они были столь непрофессионально сделаны, что редакторы городских журналов тихонько плевались и проклинали графоманские опусы, но опять же про себя. Никто не хотел портить отношений с завсекцией беллетристики Азалием Самуиловичем Расторгуевым, в чьих любовницах и числилась Тетя Мотя.

И Кустючную несло. Она строчила в день по два-три рассказика, наивно полагая, что писать для детей может любой дурак. В последнее время особенно. Редсоветы куда-то исчезли, работники ЛИТа, ранее независимые, вдруг стали приторно вежливы. Нет, писать стало намного легче. А что? Нагнать побольше ужастей, нечисти там всякой, всунуть влюбленных принца с принцессой, чуточку переделать известный всем сюжетик, и вот оно произведение искусства.

Своих детей Марья не имела, но из жизненного опыта знала, что ребятишки — это такие вечно вопящие, ноющие, непослушные существа, с которыми надо бороться, как с ожирением или чесоткой. Обязанность родителей, полагала Кустючная, держать детей в страхе. Только тогда из них получится какой-то толк…

Ходили, правда, слухи, что ассоциация детских врачей обратилась в волопаевский Дом литераторов с официальным письмом, где настоятельно требовала немедля запретить издание каких либо опусов Марьи Кустючной в связи с отрицательным воздействием оных на детскую, еще не окрепшую, психику. Официального ответа медики естественно не получили…

Утром следующего за попойкой дня Тетя Мотя с восторгом писала рассказик о рыжем коте-поджигателе, который сменил двадцать хозяев, в разное время по невыясненным обстоятельствам сгоревших заживо. Рассказик получался прелестнейший, обгорелых трупиков было множество и Марья с трепетом представляла, как детишки будут в ужасе прятаться под одеяла при одном упоминании о рыжем страшилище.

Кстати, вчерашнюю более чем странную историю Кустючная начисто проигнорировала. Расторгуев значился начальником, значит, ему и следовало голову ломать. А Тетю Мотю заботили иные проблемы.

Поставив точку, Тетя Мотя облегченно откинулась на спинку стула и глазами пробежала по последней, с еще не высохшими чернилами строке: "Ночь над Пупырьевкой выдалась душегубной и мертвячной. Котик уже подрос и, знамо, научился охотиться".

Кустючная зажмурилась от удовольствия, прикидывая гонорар, причитающийся ей за только что застолбленную тему, и мечтательным взором окинула кабинет, в коем находилась.

Четырехкомнатная квартира, выбитая Марьей Ибрагимовной всеми правдами и неправдами из горисполкома, была ее единственной гордостью и любовью. И заработная плата, и гонорары, и прочие доходы — все шло на обустройство дорогого сердцу сказочницы гнездышка. Директоров мебельных магазинов Тетя Мотя любила, как родных братьев и сестер, которых, впрочем, у нее отродясь не было. Антиквары Кустючную попросту боготворили, ибо сплавляли ей всякий хлам, при этом без особых усилий убеждая покупательницу, что берет она вещь поистине уникальную. А что касается бытовой техники, то за нее Кустючная готова была отдать и отца родного вместе с мамашей, и прочими родственниками в придачу.

Вот и сейчас, осмотрев кабинет, Тетя Мотя пришла к выводу, что рядом с книжными полками великолепно будет смотреться картина, которую совсем недавно предлагал ей верный человек.

— Это же последний писк! — говорил он, закатывая глаза. — Неизвестная авторская копия знаменитого "Черного квадрата". На Западе ей цены нет, а у нас… Да, что там, вы же сами понимаете…

Марья Ибрагимовна старательно делала вид, что понимает все…

— Возьму, — окончательно решилась она, глядя на свежесостряпанный рассказ. — Цену этот козел, конечно, снизит. А не то… не видать ему сыра даже по праздникам.

— Совершенно верно, — подтвердил мягкий, вкрадчивый голос.

Так как у Тети Моти ни домработницы, ни мужа не было, а выдать ключ Расторгуеву она посчитала совершенно ненужным, то Марья, понятное дело, испустила вопль, дернулась и вместе со стулом опрокинулась навзничь.

Надо отметить, что сказочница не была женщиной худощавой, а значит, и резвой. Опрокинувшись, она принялась нелепо махать ногами, словно жук-навозник, перевернувшийся на спину.

Тут же со словом "мадам" и величайшими извинениями ей подали руку, и Кустючная вцепилась в нее, словно бульдог, мертвой хваткой. Однако вцепившись, она вдруг поняла, что вовсе это даже не рука, а самая что ни на есть кошачья лапа с рыжей шерстью, под которой просвечивала бледно-синяя татуировка: "Не забуду власть родную! " И тут до тети Моти дошло, что возвышается над ней тот самый наглый кот, возмутительным образом испортивший вчерашнюю вечеринку.

— Пардон, мадам. Прошу меня великодушно простить, — суетился кот. — Я ни коим образом даже в помыслах не имел намерения вас пугать.

— Да поднимешь ты меня или нет?! — перестав дергаться, рявкнула Кустючная, от злости позабывшая про страх.

— А я, по-вашему, чем все это время занимаюсь? — обиделся кот. — Я, быть может, последние жилы надрываю, а от вас, мадам, ни слова благодарности в ответ.

— Вот еще! — фыркнула Тетя Мотя и, отстранив кота, сперва встала на четвереньки, а затем и в полный рост.

— Ты как сюда попал? — уперев руки в складки на боках, вопросила она.

— Вот так всегда, — сник кот, — ты на куски готов разорваться лишь бы помочь человеку, а с тебя за это строжайшим образом требуют отчета.

Боюн поднял опрокинутый стул и наглым образом уселся на него, оставив хозяйку стоять.

— Ах ты скотина! — багровея, прорычала Тетя Мотя. — Я кого спрашиваю?

— А мы разве в уголовке находимся, чтобы отвечать на всяческие вопросы? — отмахнулся от Кустючной, как от назойливой мухи, кот, при этом подцепив коготком рукопись со стола.

— Положь, скотина! — прошипела Марья-ужасница.

Но кот даже ухом не повел, ибо водил он в это время другими органами, а проще говоря, глазами, читая Тети Мотины перлы.

Обалдевшая от такой наглости, Кустючная молчала, пытаясь сообразить, чем бы это тяжеленным запустить в рыжего прохвоста.

— Ошибок много, — тем временем вздыхал и морщился Боюн, — "жи", "ши", голубушка, пишутся через "и". Надобно это знать. А то вот получается "шыпел" да "жыл". Грамотой нужно обладать, особливо литераторшам.

— Умник! — фыркнула Марья, надув губы и сделав маленький шажок к столу, где помещалось внушительных размеров пресс-папье.

— Вы, небось, в школе двойку по русскому имели? — не отставал кот.

— А зачем мне грамота? Есть на то корректоры с редакторами. Им за это зарплату выдают.

— Ну, а элементарная культура где? Где, я спрашиваю? — не отрываясь от чтения, нравоучительно пытал кот.

— Где-где? У козла в бороде! — выдохнула Тетя Мотя, замахиваясь пресс-папье.

Боюн задрал голову, посмотрел поверх стекол очков, сдвинутых на кончик носа, на перекошенное, с багровой бородавкой на носу лицо сказочницы и спросил:

— И это что ж, мадам, вы затеяли такое? Это, надо полагать, вы объявляете войну? Извольте, я принимаю ваш вызов.

— Брысь! — прохрипела Тетя Мотя, запуская свое оружие в кота. Сгинь, нечистый!

Пресс-папье с удивительной точностью угодила в древнекитайскую вазу эпохи Мин, изготовленную в Одессе года три назад. Та, понятное дело, не выдержала такого оскорбления и посыпалась на пол мелкими осколками.

— Это я-то нечистый? — поразился кот, отпрыгивая тем временем в сторону. — Я, быть может, перед тем, как отправиться к вашей милости с визитом, душ принимал. Спросите в четвертой бане, вам скажут. Нет-нет, спросите, вам это непременно подтвердят.

Разумеется, Боюн безбожно врал. Ни в какой он бане не был, опасаясь воды, как черт ладана. Конечно, шерсть перед сном он вылизывал, но дальше этого дело не доходило. Вообще, кот любил приврать, но врал он настолько правдиво, что ему никто не верил.

Тем временем Тетя Мотя, ухватив освободившийся стул, секирой занесла его над бедной кошачьей головой.

— Учтите! — заорал тот, — за одного битого… два года дают.

— За тебя только благодарить будут, — парировала литераторша и резко опустила руки.

Удар, разнесший несчастный стул на куски, цели не достиг, ибо в последний момент кот невероятным образом испарился, чтобы тут же материализоваться подле стола.

— Я с вами судиться буду, — прошипел он. — Попытка убийства — раз, возведение напраслины — два!

— Какой еще напраслины? — не поняла Марья.

— А то как же? Кто меня в вашем рассказике убивцем оприходовал, кто двадцать трупов навесил? Мокруху лепишь, старая? Не выйдет! И не таких кляузников на чистую воду выводили. Что ж это делается, товарищи? Честного, понимаешь, и добропорядочного кота, который за свою жизнь и мыши не обидел, в уголовники записали. Нет, этого я так не оставлю. Я буду жаловаться в Комитет по правам человека! — и Боюн зарыдал жалобно и тоскливо, прикрывая блудливые глаза лапой.

Марья отбросила обломки стула и решительно двинулась к столу, прихватив с книжной полки огромный чугунный подсвечник работы, как уверял все тот же верный человек, Леонардо да Винчи. Кот же, заметив движение хозяйки, закатил бесстыжие свои очи и брякнулся на спину, да еще и лапы скрестил на груди. Только толстенный хвост змеей извивался по столешнице, на которой разлегся прохиндей.

Тетя Мотя прицелилась получше и хакнув от напряжения, обрушила подсвечник, переломив пополам полированный письменный стол, за которым так приятно было творить бессмертные произведения. Боюн же в самый последний момент успел взвиться чертиком из табакерки, улюлюкая и строя всякие нерусские рожи. При этом он громко, с молодецкой удалью, напевал:

Обманули дурочку на четыре курочки.

Ну, а курку пятую — дали косолапую!

— Все, — угрюмо сказала Марья, которая стройностью ног не отличалась, — ты — труп!

Кот тут же подхватил, крутясь по комнате и пританцовывая:

Если труп оказался вдруг

И не труп, не мертвяк, а так…

Ты его пожалей, налей,

Хоть сто грамм на тощак…

Кот покрутил головой, над чем-то раздумывая, а затем радостно закончил четверостишье:

— Нищак!

— Все, стихоплет, — прорычала Марья, — тебе конец!

И она двинула на кухню за ножом. Вслед за ней из комнаты неслась задорная песенка неизвестной пока еще группы, у членов которой поголовно свело нижние конечности. Разумеется, исполнялась она в обработке усатого маэстро:

Хочу иметь детей

Я только от тебя,

Но ты меня не бей,

Любимая моя!

Я все тебе прощу,

И ты меня прости…

Зачем же по мурлу!

Ведь больно, мать ити!

Когда Кустючная вернулась с превеликим тесаком для "разделки" сыров, кот уже сидел в комнате, которую сказочница гордо величала залой. Пижонские свои очки он нацепил на затылок, как будто там у него имелась вторая пара глаз, и, пялясь на экран японского телевизора, которых в городе-то по пальцем можно было пересчитать, с азартом разглядывал очередного дорвавшегося до трибуны депутата, словно и сам был докой в политике.

Кустючная точно помнила, что телевизор она не включала, а следовательно, кот совершил сие действие сам, без ее на то дозволения. Кровь в жилах писательницы окончательно вскипела, и Марья, на цыпочках подкравшись к креслу, в котором сидел усатый наглец, замахнулась тесаком. В глазах ее застыло такое выражение, которое вряд ли можно было сыскать даже в зрачках Раскольникова, занесшего топор над старухой-процентщицой.

На этом жизнь единственного говорящего на свете кота бесславно и окончилась бы, не заметь он на экране отражение сверкающего лезвия. В следующее мгновение, опрокинув телевизор, Боюн с отчаянным мявом взлетел на люстру, начисто оторвав ее от потолка вместе с проводкой, извернулся в воздухе и тут же оказался на шкафу, с интересом разглядывая бело-голубые осколки, совсем недавно бывшие горкой фарфора, почитаемого Кустючной за севрский. Хозяйка, потирая макушку, сидела на полу возле поваленного трюмо. Судя по всему, с головой Марьи Ибрагимовны ничего не случилось, в отличие от зеркала, куда сказочница врезалась по инерции.

Боюн довольно потер лапы, хотел сказать что-то, судя по выражению рыжей морды, назидательное. Но тут ножка шкафа сухо хрястнула, и платяное чудовище тяжело рухнуло набок, едва не проломив пол.

Тетя Мотя зажмурилась и перестала дышать, но странная тишина, длившаяся больше минуты, заставила ее вновь открыть глаза. В комнате никого не было. Марья осторожно обследовала другие. Оказалось, жилплощадь была пуста. Подлец Боюн бесследно исчез, зацепив с собою свежеиспеченный Тетин Мотин рассказ.

— Во, урод! — взревела литераторша, вонзая нож в кресло, еще не остывшее от кошачьего зада.

Нож вошел по самую рукоятку.

С семи до восьми утра Азалия Самуиловича Расторгуева выгуливала собака. Она тягала его по своим делам, большим и малым, заставляла лаяться с дворниками по поводу места выгула и оставляемых по пути непрезентабельного вида куч, подталкивала спорить с прохожими по поводу отсутствия намордника на ее, прямо скажем, некровожадной морде, в общем, страдать.

Когда-то давно, лет пять назад Азалий Самуилович попытался освободиться от этой почетной обязанности, но супружница его, Клотильда Павловна, эти поползновения пресекла на корню одним коротким: "Молчать! " И пришлось заткнуться, пришлось терпеть ненавистную псину, которую решила завести именно Клотильда Павловна, при этом придумав ей идиотское имечко: "Дездемона".

Поперву Азалий Самуилович даже помышлял удушить блохастую тварь по бессмертному методу Отелло; уж больно яркие ассоциации вызвало это собачье имя; но тут же перед глазами возникала разъяренная физия Клотильды Павловны, и Расторгуев покрывался холодным потом, напрочь забывая про четвероногую бездельницу.

Впрочем, те времена уже давно прошли. Теперь Азалия Самуиловича покорно водили на поводке по подворотням, мусоркам и другим "злачным" местам. Смирение это пришло, когда Расторгуев с удивлением осознал, что с собакой, как ни крути, хлопот гораздо меньше, нежели, например, с ребятеночком, которого вдруг ни с того, ни с сего решила усыновить бесплодная Клотильда Павловна.

Зав секцией беллетристики до сих пор с гордостью вспоминал, как ему удалось осадить спутницу жизни фразой:

— Я, конечно, может и безмозглый дурак, но дети и собаки суть вещи несовместимые.

— Это почему же, — уперев руки в крутые бедра, поинтересовалась мадам Клотильда, превращая мужа одним взглядом в горящую головешку.

— Г-г-глисты! — яростно ответил Расторгуев, вытирая испарину со лба. — Ли-лишаи т-там ра-разные. Рев-вность, со-собачья, на-на-наконец.

— А и то, — ответила супруга. — К черту детей! Я свою Дездемусечку никому не отдам.

Азалий Самуилович чуть ли не впервые в своей подневольной жизни одержал победу и тихо этому порадовался, навсегда позабыв про безотказный мавров метод.

Так и прогуливался все эти пять лет Азалий Самуилович следом за косматым чудовищем в любую погоду даже с температурою и ангиной, или, еще хуже, при похмельном синдроме…

Вот и на следующий день после сабантуя в Доме литераторов, страдая не столько от выпитого накануне, сколько от будораживших его мыслей, связанных с явлением в самый разгар пьянки рыжего кота, Расторгуев бродил по улицам, держась, словно слепой, за поводок и ничего не замечая вокруг.

"Да, — размышлял он, — вчерась я был совершенно никаков. Однако бывало и похуже, хотя доселе, черт побери, говорящие коты мерещиться не смели и "Партийную жизнь" не жгли посредством огнеметных глаз. Следовательно, мне пора или на какое-то время бросить пить, или допустить взаправдашнее существование подобных боевых котов, выведенных где-нибудь в тайных лабораториях КГБ. Черт! — восхитился Расторгуев своею догадкой, но тут же сник. — А может, все-таки померещилось?.. Нет, кот явно не был горячечным бредом. Коллективных галлюцинаций не бывает. А значит… значит нами заинтересовалась служба безопасности. Кем же конкретно, хотел бы я знать? "

— Да какая разница?! — громко воскликнул Азалий Самуилович, так, что на него начали оглядываться прохожие.

"Руковожу секцией я, а значит, и спрос будет с меня. Господи, что же делать-то? Сматываться надо куда подальше, залечь на дно и чтобы носа не высовывать… Нет, не убежать мне, не скрыться, — безмолвно застонал Расторгуев. — Они меня и из-под земли извлекут живым или мертвым. Надо сдаваться, явиться с повинной? А в чем виниться-то? Что пару раз в газетенках выступил, критикуя нынешних высокопоимевших? Так ведь нынче перестройка — и не такое пишут. Фу! Ну дурак, ну дурак. Перестройка, как и все в стране нашей гребаной, лишь на словах. На деле КГБ котов-поджигателей выращивает, а может, и мышей-шпионов вкупе с собаками-политиками. А иначе, откуда бы их столько расплодилось? "

Расторгуев увидел таксофон и резко рванул на себя поводок. Непривычная к подобному обращению Дездемона ошалело уставилось на пустое место, именуемое "хозяином", и потянула поводок на себя.

— Ах ты тварь безмозглая! — вскричал Азалий Самуилович.

В ответ Дездемона угрожающе зарычала. Расторгуев зло посмотрел на псину и прошипел:

— На кого ты тупотишь? На свой родный папа? Убью, подлая!

— А я укушу, — ответила Дездемона

Расторгуев как стоял, так и сел на асфальт.

"Вот оно! — с тоской подумал он. — Дождался. Обложили, гады. Со всех сторон обложили".

— Это кто тебя обложил, мерзавец? — резким тоном спросила Дездемона. — Это ты сам обложился, ублюдок! Думать меньше надо. За тебя есть кому думать. Понял, мерзавец? Работай больше, а не бумагу порть. Однозначно! Бери лопату, будешь копать канал Волга-Амазонка.

— Господи, — только и смог пролепетать Азалий Самуилович.

— Я тебе не господь! Понял, ублюдок? Ленина — из мавзолея, коммунистов — на фонарные столбы. Однозначно. На выборах будешь голосовать за меня. Все понял?

— Товариж… Това…

— Удмуртский волк тебе товарищ. Скотина, мразь!

— Помогите! — застонал Расторгуев.

Тут неизвестно откуда появился здоровенный пес с седой холкой и странным, почти человеческим оскалом. Он сел напротив Азалия Самуиловича и с укоризной посмотрел тому в глаза.

— Россиянин ты, понимаешь, или не россиянин?

— А то, — усиленно закивал глава секции беллетристики.

— Так какого хрена, понимаешь, статейки вредные пишешь? Или ты демократии против?

— Так мы его сейчас быстро на фонарном столбе пристроим, — ввернула подлая любимица Клотильды Павловны.

— Молчать! Сукам слова не давали, когда кобели говорят, — оборвал Дездемону бродячий пес безродного происхождения. — Я еще разберусь на какие это такие шиши твоя свора пухнет и жиринеет.

— Не разберешься. Лапы коротки, — нагло заявила Дездемона.

— А это мы посмотрим, — раздалось из подворотни, откуда в сей же миг выскочил белый пикинесик в коротких шортиках. — Я наведу порядок в собственном доме.

— Вот те раз, — сказал седой барбос. — С каких это пор наша страна стала твоим собственным домом?

— А с тех самых, — нагло ответил пикинес. — Так что я теперь всех на чистую воду выведу.

— Чего-чего? — вытаращилась Дездемона. — Ты меня пугать решил? Думаешь, я не знаю, что в твоем Кремль-брюлле творится? "Звоночки" у меня везде имеются.

— Так и знал, так и знал, — завздыхал пикинес. — Завтра же царь-колокол уберу к едреной матери.

— Что ты Миньку с Пожарским валяешь, — сказала дворняга. — Колокол звонит, понимаешь, а не звенит.

Дальше их слушать Расторгуев не стал, а, опустив поводок, осторожно начал отползать на четвереньках к ближайшей подворотне. Расчет его оправдался. Увлеченные политическими дебатами, псы на этот его маневр внимания не обратили. Даже здоровенный и почему-то показавшийся Азалию Самуиловичу знакомым кот не привлек их внимания. Шел лай, не на жизнь, а на смерть. Впрочем, чему тут удивляться — и у хвостатых да блохастых бывают разногласия.

Так, дворами, и ушел от них Азалий Самуилович, и через десять минут был уже дома, где его ждало не меньшее испытание в лице Клотильды Павловны.

Отворив дверь и не увидев никого более, кроме супруга, она, сотрясая стены, ласково спросила:

— Дездемона где? А? Отвечай, вражье семя!

Расторгуев молча отодвинул ее, словно предмет мебели, и прошмыгнул в гостиную. С таким обращением к собственной персоне госпожа Клотильда столкнулась впервые, и потому, захлопнув дверь, двинулась вслед за мужем.

В комнате она опрокинула стул, наступила на одну ножку, а вторую вырвала… с "мясом"… с куском дерматиновой спинки. Затем произошло слияние двух спин. Азалий Самуилович крякнул и бесформенной глыбой оплыл на пол.

Добивать его Клотильда Павловна не стала. Муж все-таки. Хоть какая, а в доме польза. Да и не тратиться же ей на похороны. Пришлось наклониться, ухватить тело за воротник пиджака и нежно зашвырнуть на диван.

В этот самый момент в прихожей раздался звонок.

"Кого еще черт принес?! " — подумала Клотильда Павловна и аккуратненько, на цыпочках пробралась к двери да заглянула в глазок.

На лестничной площадке толпились мужчины в черных костюмах и черных же очках.

— А это кто? — спросила Расторгуева.

— Это кагэбэ.

— Кто? — удивленно переспросила Клотильда Павловна.

— Не открывай! — раздался сзади яростный шепот.

Из двери гостиной выглядывала пошедшая синими пятнами расторгуевская физиономия с дрожащими губами и вытаращенными глазищами.

— Боже мой, Азалий, — сказала Клотильда Павловна, — и что же ты это натворил?

В дверь настойчиво принялись настукивать кулаками.

— Заклинаю, не открывай!

— И чтоб меня посадили вместе с тобой? Нашел идийотку!

Дверь распахнулась, и прихожая сразу заполнилась черными пиджаками и запахами казенного дома. Последний из вошедших еще и держал в свободной руке поводок с полузадушенной Дездемоной.

— Ваша собака? — хором спросили пиджаки.

— Да, — сказала Клотильда Павловна.

— Нет, — сказал Азалий Самуилович.

— Не врите! — обратились к нему мужские лица. — Этот кобель назвал ваш адрес.

И пять указательных пальцев уперлось в растерзанную Дездемону.

— Так это ж сука, — поразилась Расторгуева, даже не подумав, как это собака может называть адреса.

— Верно подмечено, гражданка. Сука еще та. Но вы так и не ответили вразумительно на вопрос.

— Да, это наша собака, — еще раз подтвердила Клотильда Павловна.

— Боже ж мой, — застонал Расторгуев, хватаясь за голову.

— Собирайтесь, — сказали пиджаки. — Поедете на Чубянку.

И тут прорвало молчавшую доселе Дездемону.

— Я вам покажу, как Родину любить! Вы у меня мостовую будете мести. На Колыме. Это однозначно!

Клотильда Павловна охнула и отправилась в обморок. Азалий Самуилович юркнул в туалет и там заперся. Дездемоне воткнули в пасть кляп, но все равно отчетливо слышалось:

— Убьюдки, мерзауцы, рвань!

— Вот и конец, — пробормотал Расторгуев, а затем добавил, Однозначно.

Чтобы сказать, что Константин Копейкин верил в чудеса, так это никак. Костя был атеистом. Он знал, почему древнему люду трахнуло в голову придумать суровых богов и разношерстную нечисть. Он периодически листал разного рода научно-популярные издания, и потому разбирался в строении Вселенной, где как ни крути, места Богу не находилось. С пеной у рта спорил Константин с православными, мусульманами, иеговистами, адвентистами, иудеями и прочей верующей братией.

— Если следовать логике, — брызгая слюной во все стороны, говорил Копейкин, — то выходит, что ничего не может возникнуть из ничего. Значит, эту вот вшивую табуретку сделал плотник, а плотника, пардон, состряпали родители. А вкупе всех людишек сотворил Бог. Так? Следовательно, все, что существует, создано Богом. Я правильно понимаю ситуацию? Замечательно, тут Костя выдерживал паузу и ехидно вопрошал, — Так скажите мне на милость, кто тогда создал самого Бога? Ведь все в этом мире, как вы говорите, кем-то создано. Что? Он существовал всегда? Значит, он вечный? А что такое вечность? Сколько это? Миллион, миллиард, триллион или поболее? Даже бесконечность имеет начало и конец, надеюсь, вы это понимаете? Конец, допустим, у Бога искать не будем, а вот начало… Когда-то он все же объявился в этом бренном мире. Уж против законов физики и математики вам никак не устоять. Отсюда вытекает, что, как не тужься, а вечным он быть никак не может. Или взять смехотворный миф о ковчеге, который, кстати, кое-кто спер из древне шумерского эпоса о Гильгамеше. Нет, не ковчег, а миф, то есть саму идею. Не перечьте. Наукой идентичность доказана. Так вот, после потопа, когда Ной спас по паре каждой твари, все едино через сотню-другую лет на Земле не осталось бы никого, окромя рыб и прочих морских обитателей. Почему? А потому, что существует такое научное понятие, как инбр… имбрид… черт, как же его, короче — близкородственное размножение. К чему это ведет, думаю объяснять не стоит, но для особо тупых — вкратце. Это когда родственнички обязательно порождают потомство ущербное, которое в свою очередь плодит еще более деградированное и нежизнеспособное поколение. Так что, господа, в ваши божественные сказочки я не верю. Читайте лучше научно-популярные журналы. Полезное, скажу я вам, занятьице. Мозги нарастают, как жир на брюхе. По себе знаю…

Короче говоря, в Бога Костя не верил, как и в прочие чудеса, будь то НЛО, полтергейст, снежный человек или Несси. Даже теперь, когда родной Волопаевск объявили зоной контакта, даже когда открыли научно-исследовательскую лабораторию по изучению проблем утилизации последствий.

— Где они, пришельцы? — орал Копейкин на каждом углу, — Покажите мне их, дайте пощупать да на зуб попробовать. Ах, джинсы якорем, ах пододеяльники фиолетовые… А вы пургену в стиральную машину когда-нибудь подкидывали? Нет? У бельишка, знаете ли, нежно розовый преотличненький цвет получается. Попробуйте — не пожалеете.

О говорящих котах тут и речи не могло идти, да еще котах, способных воспламенять предметы взглядом. Ведь даже аномальщики о подобном феномене нигде не упоминают. А уж им все известно по этой части.

И потому Константин пришел к единственно разумному, с его точки зрения, объяснению того, что случилось в Доме литераторов, а именно, что кот был обычным, но дрессированным.

"Ай, да Бубенцов, ай, да сукин сын, — размышлял Копейкин, лежа на диване и разглядывая паутину на потолке, где жирнющий паук терзал не менее упитанную муху. — На что только народ не идет, чтобы опубликоваться. Лавры им подавай, чтоб девки пищали и кипятком писали, чтобы по телевидению передачи показывали, а на улицах автографы просили. Нет, как он нас вчера красиво взгрел! Я ведь со страху едва в штаны не наложил. А отчего, спрашивается? Дайте мне время, я и свинью научу на задних лапах ходить, да водку лакать. Что же касается фокуса с поджогом, то он тоже вполне объясним. Кто-то по пьяной лавочке окурок в угол кинул, а там, как назло, "Партийная жизнь" приютилась. Этот хитрый Бубенцов в замочную скважину дым и углядел.

А то, что кот разговаривать умеет, так это вообще полная фикция и обман. Я сразу на очки его внимание обратил. Зачем, спрашивается, коту солнцезащитные очки да еще ночью? И не очки это вовсе, а что-то типа дистанционного приемника с микродинамиками. Японцы и не такие штучки делать умеют. Так что чудес на свете не бывает. Факт доказанный, и нечего всякую глупость в голову брать".

Ободренный этой мыслью, Копейкин выбрался из-под одеяла и прошлепал босиком по старенькому потертому линолеуму к ванной — промыть глаза после сна.

Костя потянул дверь за ручку и замер на пороге, отвалив челюсть до пупка. В ванне торчала из мыльной пены обнаженная по пояс девица и (во, наглость!) драила плечи его же собственной мочалкой.

— А-а, это ты милый, — улыбнулась она. — Уже проснулся, соня?

— Кхе-кхе, — неуверенно откашлялся Копейкин. — А вы, собственно, кто будете?

— Ах ты негодник! — шаловливо всплеснула руками девица. — Неужто все позабыл?

— Что, собственно, я должен был забыть? — обалдело пробормотал Костя.

— Ну как же! Вчерашний вечер, шампанское, цветы, постель. Все было просто великолепно.

— Шампанское? Цветы? — опять пробормотал Копейкин, лихорадочно вспоминая, откуда у него могли взяться средства на подобные подвиги.

Нет, он положительно ничего не помнил: ни девицы, ни цветов, ни постели — и это его раздражало и беспокоило. Да и провалов памяти раньше у него не случалось. Даже когда напивался до нечеловекоподобия и добирался домой на карачках с изодранной асфальтом физиономией и с отдавленными чьими-то каблуками ладонями. Нет, даже тогда он мог припомнить весь свой героический путь, все столбы, которые свела судьба с его лбом, всех собак, норовивших тяпнуть его за зад и всех нервных дамочек отчаянно пищавших при встрече с неведомым чудищем, выползавшим из темноты. Но этой вот наглой девицы, развалившейся в его ванной и, мало того, потреблявшей его мочалку, Копейкин, как ни тужился, припомнить не мог. Так он без обиняков и заявил незнакомке:

— Сударыня, я вас вижу в первый раз! Что вы изволите делать в моем санузле?

— Ты что, Костенька? — испугалась красавица. — Ты ж меня вчера сам пригласил. Еще двадцать долларов дал за полную ночь…

Но Копейкин ее не слушал. Теперь он был уверен на все сто, что ему нагло и бессовестно лгут. У Кости долларов отродясь не водилось. И не потому, что он презирал иноземные дензнаки, просто жил новеллист на рубли, да и тех постоянно не хватало. Какие, ж тут к бесовой маме, доллары?

— Вот что, — сказал он сквозь зубы, нависая над девицей. — Нечего мне лапшу резать. Видали мы таких. Вали отседова!

— А мне и здесь хорошо, — лучезарно улыбнулась девица-красавица.

— Ах, так! — взвился Копейкин. — Маяковского читала? Нет? Так я тебе сейчас объясню, что такое хорошо, а что такое плохо!

С этими словами он резко сунул руку в воду, намереваясь выдернуть сливную пробку. Но как ни странно, рука так и не смогла достичь дна ванны, остановленная чем-то плотным и шероховатым. Но самое главное — ЖИВЫМ!

"Это не может быть ногами", — испуганно подумал Копейкин, чувствуя, как неведомая сила выталкивает руку из воды.

Все остальное ему запомнилось, как в бредовом сне.

Над ванной вздыбился, блестя чешуей, здоровенный рыбий хвост. Костя отпрянул, дико заорал, и рванулся вон. Захлопнув за собой дверь, он накинул крючок и привалился спиной к тощей филенке. За дверью послышался вой, зашумела по трубам вода, что-то тяжело хлюпнуло по кафелю, вздрогнула дверная рама и стена покрылась кружевами трещин.

Копейкин понял, что ему не устоять, и рванулся к телефону.

— Милиция! — закричал он в трубку. — Спасите! Здесь такое… такое.

— Свободных ступ нет, — прозвучало в ответ.

— Чего? — не понял Копейкин.

— Ступ, говорю, нет, глухомань!

— Каких еще ступ?

— Тех самых, касатик. Метелок, вон, полно навалено, а со ступами дефицит.

— У-у-у! — взвыл Костя и, бросив трубку, рванулся в прихожую…

Заслоняя входную дверь, в коридоре топталось чудище, с головы до пят покрытое болотной тиной, мерзко пахнущей и фосфоресцирующей.

— Ирод! — страшно закричало чудище. — Дочурку мою, кровинушку, соблазнил, а теперь отказываешься?! Ну я тебя… Я сейчас… Ты даже представить не можешь, что я сделаю… Укушу, например!

Дико взвизгнув, Копейкин опять ломанулся в комнату. В телефонной трубке, раскачивающейся на проводе, все еще сетовали на отсутствие ступ, особливо шестисотой модели, но сейчас Костя не обратил на это никакого внимания. Он затравлено огляделся по сторонам и понял, что придется прыгать. Из окна. С третьего этажа. Но страх он не испытал. Страх таился в прихожей, страх бушевал в ванной, страх печалился, что средств на новые ступы совершенно не выделяется, сколько не обращайся в вышестоящие инстанции.

Костя, как спринтер, рванулся с места, решив, что прыгать будет "рыбкой", а в воздухе как-нибудь удастся сгруппироваться. Но и прыгнуть ему не дали. В левую раму, круша стекло, просунулась невероятных размеров драконья голова с прилипшей к нижней губе беломориной.

— Ты чё, кореш, — сказала голова, — прыжки без трамплина затеял?

Костя резко затормозил, едва не влетев в перекошенную ухмылочкой пасть.

Тут громыхнула стеклом правая рама и появилась еще одна образина при бабочке и пенсне.

— Фи. Что за жаргон! — сказала она. — Надо-с говорит не "кореш", а господин-с.

— Это кто господин? Это этот голозадый господин? — вопросила первая голова.

— Ну… так-с они нынче себя называют-с, — задумчиво пожевав губами, ответила вторая.

Лопнула и средняя рама, а затем в окно просунулось совсем уж невероятная рожа в офицерской фуражке сдвинутой на макушку.

— Разговорчики в строю! — рявкнула морда. — Вам слова не давали. Слушай приказ! Упали… отжались.

Правая и левая голова тут же исчезли, а средняя обратилась к Копейкину:

— Эй, ты, салабон, какого полку будешь?

Костя с тоской посмотрел на кокарду с трехглавым орлом и понял, что ему не уйти. Сейчас ему припомнят липовый "белый" билет, изнасилованную русалку и звонок в милицию, а потом будут пытать, кусать, щипать и бить хвостом. До смерти. Покуда его, Костины, потроха не расползутся по линолеуму, а сам он не захлебнется в луже собственной крови.

Участвовать Копейкину в этом совершенно не хотелось, и потому он шагнул в обморок.

С детства Феофан Поскребышев любил фильмы о войне. Ему, по правде говоря, было совершенно безразлично, кто кого там режет: фрицы наших или индейцы бледнолицых. Ему нравился сам процесс: пороховая гарь, предсмертные стоны, реки крови и горы трупов. Он смаковал моменты, когда с чьих-то плеч летели буйные головы, стрелы вонзались в глазные яблоки, или взрывом отрывало конечности какому-нибудь ротозею. Однако если до конца быть откровенным, кровь Феофану нравилась лишь в кино. Когда ему стукнуло восемнадцать и надо было оторвать два года личной жизни, выбросив их на утеху армии, Поскребышев быстренько сориентировался и поступил в ВУЗ с военной кафедрой. Короче говоря, от армии он открутился и, получив диплом инженера связи разом с военным билетом и чином младшего лейтенанта, совершенно успокоился.

Но не успокоилась его страсть к батальным сценам. Теперь повзрослевшего Феофана Савельевича позиция стороннего наблюдателя уже не удовлетворяла. Хотелось создавать что-нибудь страшненькое и кровавое самому, и Поскребышев начал писать.

Как ни странно, первый его совершенно сумасшедший рассказ опубликовали, и появился читатель, наверное не менее сумасшедший, и пошли отклики, и через год Феофана Савельевича приняли в Союз писателей, несмотря на вопли критиков по поводу кровожадности автора, полной безвкусицы и пошлой неправдоподобности как событий, так и героев. Зато творения Феофана раскупались, ибо что еще нужно читателю, кроме чернухи, порнухи и войнухи? Так что Поскребышев процветал, имел четырехкомнатную квартиру в центре Волопаевска, роскошную "Волгу" бирюзового цвета, красавицу жену, на пятнадцать лет моложе его и, разумеется, трехэтажную дачу в Недоделкино.

Коллеги по Союзу новоявленного баталиста не любили, но терпели, сцепив накрепко зубы. Как говориться, за что боролись, на то и напоролись. Сами же в Союз его и принимали, значит, самим и расхлебывать…

Утром, выползшим из-за горизонта и отправившим в небытие памятный вечер, Феофан Савельевич проснулся как обычно — в одиннадцать часов. Жена подала ему кофе в постель и побежала вниз за корреспонденцией, ибо мэтр непременно заглатывал кофе одновременно со свежими новостями. Гурман-с, знаете ли, гурман-с.

Покуда Феофан нежился в кроватке и принюхивался к аромату бразильского молотого, успевала прибежать запыхавшаяся и вспотевшая почта. Молодая жена старалась вовсю, потому что таких старых козлов да при таких деньжищах надо было искать в Волопаевске с овчарками. А тут сам подвернулся, как упустить?..

Вот и сегодня, томясь в ожидании свеженьких скандалов местного и не только значения, Поскребышев силился припомнить вчерашние посиделки в Доме литераторов. Что-то смутно подсказывало ему, что на посиделках этих случилось нечто совершенно нетривиальное. Но как Феофан Савельевич не тужился, кроме вопящего о нарзане Копейкина, ничего вспомнить не мог.

Наконец, ему надоело напрягать, все еще плавающие в спиртовом тумане, извилины.

— Что ж это я голову себе ломаю? — удивился он. — А хоть и приключилось вчера что, какая разница? Проснулся дома, не в вытрезвителе, уж только этому порадоваться надо. А тут еще и по дороге домой морду никто не начистил. Лепота!

В прихожей хлопнула дверь, и через секунду на пороге спальни возникла с вытаращенными глазами Полина, жена его.

— Что, почту сперли?! — выматерился Поскребышев.

— Нет, — осторожно покачала головой Полина. — Тебе повестка.

"Вот оно! — ухнуло под коленки Феофаново сердце. — Чуяла душа неладное, знала, подколодная, что натворил я вчерась чудесов, раз в милицию вызывают. Знать бы только за что"?

— Во сколько хоть явиться надо? — глухо спросил Поскребышев.

— К одиннадцати.

— А сейчас сколько.

— А столько же.

— Что, они там, в ментовке, сдурели совсем. Как же я…

— Так ведь не из милиции повестка, — прошептала Полина, — из военкомата. Приказывают явиться на призывной пункт.

— Новости! — пробормотал Феофан, выбираясь из-под одеяла. — Неужто на переподготовку упечь удумали? А хрена им с перченой редькой!

— Милый, не нервничал бы так, — попыталась успокоить его супруга. Может, они хотят, чтобы ты перед призывниками выступил? Как-никак, ты у нас в городе единственный про войну пишешь.

— А и то, — задумчиво наморщил лоб Поскребышев. — Сейчас это модно литераторов на мероприятия зазывать для престижу и, так сказать, большей серьезности. Да и перед подрастающим поколением иногда полезно выступить с пламенной патриотической речью. Глядишь, кто из городских властей рвение мое и приметит, да заказик подбросит. Ладно, тащи из шкафа костюм. Может, и не поздно еще…

На призывном пункте царила суматоха. Шустрые лейтенантики строили новобранцев в шеренги, лаясь приказами, созвучными с отборным матом. За высокой колючепроволочной стеной белугами ревели мамаши, да ополоумевшие от горя девицы пытались штурмом взять военкоматовские ворота, охраняемые двумя матерыми сержантами-сверхсрочниками.

Феофан Савельевич протиснулся сквозь толпу и показал одному из сержантов повестку.

— Чому запизднылыся?! — рявкнул страж ворот. — Нэгайно бижыть до майора. Пэршый повэрх, висимнадцята кимната.

— А чего вы на меня орете? — возмутился Поскребышев. — Я вам не сопляк, я, может быть, известный в городе писатель.

— Ну то й що з того? Зараз пысьмэнныкив, як цуцэнят недовтоплэнных. Куды нэ плюнь, на пысаку попадэш.

И для большей наглядности сержант сплюнул себе под ноги, но смачный его плевок снесло ветром прямо на феофанов ботинок.

— Во! — восхищенно сказал сержант, — А я що казав?!

— Ну, знаете, — возмутился Поскребышев, — это настоящее хамство. Сперва приглашают, а потом в душу плюют.

Сверхсрочник с удивлением воззрился на феофановы ноги и пробормотал:

— Чув, що инколы душа у пъятки уходыть, а щобы вона там завжды иснувала — упэршэ бачу.

Феофан Савельевич резко развернулся на каблуках и двинулся прочь. Подобных издевательств он терпеть не желал. И от кого? От этакого быдла?

Но тут за его спиной раздался грозный вопль:

— Стий! Стрэляты буду!

Истошно заверещали девицы, бросаясь врассыпную, словно тараканы, учуявшие дихлофос. Феофан остановился, оглянулся через плечо, увидел перекошенную хохляцкую рожу и пистолет в руке, дулом упертый в небо, ощутил свою душу в пятках и в один миг оказался подле ворот.

— Вызывали? — заискивающе улыбаясь, спросил он.

— Ты куда собрался? — на чистом русском спросил сержант. — Дуй к майору, раз повестка пришла.

— Добрэ, добрэ, я зараз! Одну мыть. — Усердно закивал Поскребышев и рванулся к двухэтажному зданию военкомата.

Он без труда отыскал восемнадцатый кабинет с медной табличкой, на которой пулевыми отверстиями было выбито: "Майор Живодеров", и аккуратненько постучался ноготком в бронированную дверь.

— Пароль! — раздалось из-за брони.

— Простите? — опешил Поскребышев.

— Прощаю, — ответили с той стороны, и дверь сама собой отворилась.

Феофан решительно переступил порог и увидел лысоватого розовощекого мужика с майорскими погонами на засаленном кителе. Майор сидел за монитором компьютера и, усердно давя на клавиши, забрасывал гранатами каких-то свиней, крест-накрест опоясанных пулеметными лентами.

— Виндикатор! — не отрываясь от монитора, радостно сообщил военком. Потрясная стрелялка.

— Индикатор? — переспросил Поскребышев.

— Да, нет… Виндикатор. Игрушка такая.

Феофан Савельевич тупо воззрился на экран, где истекающие кровью свиньи вопили матерные слова и яростно отстреливались от надвигающегося на них кошмара в виде вооруженного до зубов красавчика в солнцезащитных очках на носу.

— За что вы их так? — спросил Феофан. — Это же свиньи, не люди.

— Да, — согласился Живодеров. — Зараза еще та. С одного выстрела не уложишь. По ним лучше с уменьшителя лупить. А потом, как жабу, хрясь каблуком — только кишки во все стороны!

И он показал на экране, как это делается. Действительно, выглядело впечатляюще.

— А у нас на вооружении таких штуковин нет? — заинтересованно спросил Поскребышев.

— Эх, — махнул рукой военком. — Кабы было, разве мы перед Америкой унижались-то? Шарахнули бы один раз, а потом всех скопом — каблуком! Только мокрое место и оста…

Тут майор резко вскинул голову и, удивленно воззрясь на Феофана, спросил:

— Ты кто?

— Я? Я — литератор. Феофан Савельевич Поскребышев. Вы меня выступить перед призывниками пригласили.

— Я? — удивился Живодеров.

— Ну, да. Вот и повестка.

Майор взял бумажку, покрутил ее в руке, даже не читая, а потом заорал:

— Марш на плац! В общую колонну. Через пятнадцать минут эшелон.

— Простите? — пробормотал Феофан Савельевич. — Что-то я вас…

— Разговорчики, призывник. Марш в строй!

— Кто призывник? Я призывник? Я лейтенант запаса.

— Чего!? Где документы? Где военный билет?

— Но я его не взял с собой.

— Значит, марш в строй.

— Но вы на меня посмотрите! — со слезами на глазах взвыл Поскребышев. — Разве я похож на парня призывного возраста? Нет, вы не воротите нос, вы, будьте любезны, гляньте на мою старческую физиономию. Как вы думаете, сколько мне лет? Не знаете? Скоро полтинник стукнет, какая тут к черту служба.

— А вот такая, дезертир ты наш. Раз повестка пришла, значит, по документам значится, что ты в армии не служил.

— Все правильно. Я окончил ВУЗ с военной кафедрой.

— Покажите документы!

— Ну нету же! Я ведь думал, вы меня перед призывниками выступить вызвали.

— А на нет, и суда нет. Марш на плац, покуда в дисбат не определил.

Тут Феофан Савельевич решил рассердиться:

— А не пошел бы ты, майор, в… в… ну, где прямая кишка находится.

— Так, — прохрипел Живодеров. — Значит, не хочешь по-хорошему? Ну, тогда извини.

Сзади послышался скрип открывающейся двери. Феофан оглянулся и обмер. Скаля зубы, в комнату вошел красавчик в солнцезащитных очках. В руке он сжимал странного вида штуковину, блестящую никелем. Рожу красавчика, в чертах которого было что-то кошачье, кривила злобная ухмылка.

"Где-то я все это видел, — подумал Поскребышев. — Совсем недавно видел. Прям пару минут назад…"

Но в следующий миг из штуковины вырвался яркий луч и уперся в грудь Феофану Савельевичу. И тут же все вокруг стало меняться, увеличиваясь и расширяясь. Вверх рванул потолок, а с ним и стол со стульями. Майор с очкастым тоже стали стремительно расти, словно дрожжей нажрамшись.

"Что это с ними? — с ужасом подумал Поскребышев. — Отчего это их так расперло"?

Но ответ на этот вопрос к нему пришел лишь тогда, когда он увидел нависший над собой кованый солдатский сапог.

— Мамочки! — пискнул Феофан, и что было духу припустил под стол.

Патриарх молодежной литературы Волопаевска проснулся от холода. В комнате не было ни души, лишь тараканы угрожающе высовывали усы из-за батарей центрального отопления.

"Сволочи, — лениво думал Арбатский, растирая вконец скукожившуюся физиономию. — Повылакали все и смылись. Даже разбудить не соизволили".

Но тут его взгляд наткнулся на обугленные пачки "Партийной жизни", и только тогда литератор почувствовал, что в комнате, несмотря на распахнутые окна, все еще попахивает гарью.

"На кой черт они журналы жгли? — подумал Владимир. — Видать, окончательно сдурели".

Арбатский отключился задолго до появления Боюна, а потому и незапланированный финал попойки остался для него полнейшей тайной.

"Настучать на них, что ли? — размышлял застрявший в молодежной категории беллетрист. — Вот пришьют голубчикам глумление над основами общества, сразу забегают, как ошпаренные. Только куда стучать? Горкомовцы из кабинетов боятся высовываться, кагэбешники… Ну их к черту! Раз на карандаш возьмут, потом не отобьешься. Ладно, факт зафиксируем, а там видно будет".

Проверив на всякий случай бутылки, Арбатский разочарованно вздохнул и поплелся к выходу. Внизу, со всей силы тарабаня кулаком в дверь вахтерской, разбудил приученного к подобному обращению дежурного, дождался, пока тот откроет замок и задвижку, и выбрался на свежий воздух.

Старенький "запорожец" покорно ждал загулявшего хозяина. Арбатский плюхнулся на сидение, завел мотор и аккуратно надавил на педаль акселератора.

"Ехать лучше окраинами, — решил Владимир, — а то еще на ГАИ нарвусь и схлопочу очередную дырку в правах. А жаль, можно было б, пожалуй, и подкалымить".

Вообще-то, возить случайных пассажиров в это время суток Арбатский не очень-то любил, логично рассуждая, что ночь — она для сна, а не для того, чтобы за баранкой торчать. Кроме того, народец в последнее время пошел отпетый, жуликов стало полно, ворья разного, просто подонков. И не пикнешь ведь. Ножик под ребра пихнут и все. Для них это, что вилкой бифштекс наколоть. Да, что тут говорить, ночь не самое лучшее время для нормального человека. А с другой стороны, отказываться от возможности зашибить лишнюю копейку тоже неразумно.

Примерно так решил Арбатский, почти автоматически притормозив возле взмахнувшего рукой мужичка в черном костюме и старомодной шляпе. Он молча залез на заднее сидение да хриплым голосом кинул:

— Поехали.

— Куда? — тронув с места, спросил Владимир, разглядывая пассажира в зеркальце заднего обзора.

— В морг.

— В морг, так в мо… — начал так и не состоявшийся беллетрист и запнулся. — Не понял?

— Понял.

Арбатский пожал плечами. Как говорится, хозяин — барин. Только вот зачем этому типу в морг в половине второго ночи, понять он не мог. Снова глянул в зеркальце. Мужик как мужик: в годах уже, глаза темные, брови густые, нос длинный, крючком, правда, лицо бледное чересчур.

— У вас кто-то умер? — спросил Владимир.

Пассажир молчал.

"Наверное, — заключил Арбатский. — Тогда все на свои места становится. Человек едет на опознание трупа, вызвали значит, дело это, как водится, безотлагательное. А вообще-то, это даже неплохо. Морг — это серьезно, это даже гаишников убедит, если они запашок учуят, не к ночи будь помянуты. В морг развлекаться не ездят".

На том Владимир и порешил, после чего мыслями вернулся к событиям в Доме литераторов.

"Гады, эти письменники. Уж поди дрыхнут давно. Им-то что — печатайся да гонорары пропивай. Вот и все заботы. Одно радует — Бубенцова сегодня завалил. Вот он-то, наверняка не спит — переживает. Теперь долго в секцию не сунется. Эх, еще бы Людку Виноградову прижать! Обнаглела баба до предела. Разъезжает по семинарам да конвенциям, кем-то там руководит, у кого-то учится — и все на халяву. Ну, ничего, и на старуху бывает проруха, стравлю я ее с кем-нибудь повлиятельнее, тогда посмотрим, куда спесь денется?.."

За приятными этими раздумьями Арбатский едва не проскочил нужный поворот. Завизжали шины, "запорожец" скособочился, но все же в узкую улочку сумел вписаться.

— Фу, — выдохнул Владимир, — приехали!

Потом огляделся и снова вздохнул. Признаться, не любил он это место. Улица старая, тихая и безлюдная. Дома тоже старые, с облупившейся штукатуркой, с подслеповатыми, маленькими окошками, вроде бойниц. И название дебильное — улица Вязов. Прямо как в фильме про Фредди Крюгера. Правда, когда это название улице давали, никто про Крюгеpа и не слыхал. Просто давным-давно кому-то из начальства взбрело в голову переделать звучные дореволюционные названия в более нейтральные. А так как он особым интеллектом не обладал, то и появились улицы "платанов", "кленов", "сосен" да "берез".

Пассажир открыл дверь, и, выбравшись из машины, прямиком направился к двери, над которой горела, мерцая и подрагивая, вывеска: "Городской морг".

— Мужик! А платить? — встрепенулся Арбатский.

— Потом, — не оборачиваясь, бросил тот через плечо.

— Когда, потом? — возмутился литератор.

— Когда вернусь.

Он открыл дверь и исчез в темном провале проема, заставив застрять еще в горле запоздавший вопль: "Мы так не договаривались! "

Арбатский громко выругался, хлопнув с досады кулаком по рулю. Торчи теперь здесь до опупения, жди, когда он с медэкспертами разберется. Заплатить-то он заплатит, никуда не денется, но на простоях калыма не бывает. Больше клиентов — больше денег, закон известный всем калымящим за баранкой.

Где-то неподалеку завыла собака. Жутко как-то завыла, будто в последний раз. Владимир зябко поежился, поднял до упора стекло. Затем, подумав, закрыл двери на фиксаторы.

Одиноко раскачивался под порывами ветра тусклый, наверняка обсиженный мухами, фонарь. Дальше улица тонула в полном мраке.

"Бред какой-то, — подумал Арбатский, неуверенно опуская стекло и вытаскивая из нагрудного кармана сигарету. — Ну темно. На то она и ночь, чтобы было темно. Ну, собака завыла, на то она и соба…"

Разом погасли и фонарь, и вывеска над моргом. Арбатский поперхнулся дымом, резко пульнул сигарету через окно, и лихорадочно начал вращать рукоятку стеклоподъемника. Только теперь он понял, что в морге не горело ни одно окно. Да разве только в морге! Вряд ли все на этой улице укладываются спать с петухами. Владимир посмотрел на часы. Почти два. Самый пик музыкальных телевизионных программ и прочей порнухи.

Рука сама по себе стала тянутся к ключу от замка зажигания, но голова дала ей отбой. "Он тебе должен пятьсот рублей, — напомнила она, — а это, как ни крути, десять баксов. Подарить этому козлу десять зелененьких! Да за это можно весь морг на уши поставить… из гроба вытащить, но заставить расплатиться. Он ведь не на того напоролся? Правда? "

Арбатский решительно открыл дверцу, громко, чтобы ВСЕ услышали, захлопнул ее за собой и уверенным шагом направился к входу в морг.

Тяжелая деревянная дверь противно заскрипела под его напором. "Могли б и петли смазать, — подумал Владимир и тут же осадил себя. — Господи, о чем это я?.."

За порогом ждала тьма еще более беспросветная, чем на улице. Решительность куда-то испарилась, и рыболовным крючком в мозг впился страх. Но Арбатский вновь вспомнил зеленовато-белый портрет президента Гамильтона в три четверти и решительно сделал первый шаг. Под ногами заскрипела половица и все. Ничего не произошло. Не выперся из-за угла Фредди Крюгер со своими коготками, да и покойничков что-то, он не разглядел, как ни пытался. Тогда Владимир сделал второй шаг. Сзади с треском и грохотом, от которого самому можно стать покойником, захлопнулась дверь.

"Это сквозняк, — попытался успокоить себя Арбатский, дрожащей рукой вытирая со лба испарину, — это просто сквозняк. В моргах это обычное дело, так сказать, для лучшей вентиляции".

Третий шаг он делал минут пять. Вернее, само движение заняло две секунды, остальное время ушло на слабые уговоры и сильные воспоминания о хрустящей рифленой бумажке. Но зато, когда он сделал этот шаг, то увидел свет. Оказывается, от главного коридора ответвлялся еще один, заканчивающийся дверью. И именно из-под этой двери пробивалась яркая полоска. Арбатский облегченно вздохнул и двинулся прочь из сумерек.

За дверью оказались глаза налитые кровью и совершенно мутные. Они принадлежали красноносому, худощавому старичку, нависшему над полупустой поллитровкой.

— Ик! — первое, что сказал он вошедшему литератору.

— И вам здрасьте, — ответил Владимир.

— Ты кто, ик?

— Таксист, — решил не вдаваться в подробности Арбатский.

— Я, ик, не вызывал, ик, твою побери.

— Я знаю, — присаживаясь на краешек стула, ответствовал молодой писатель. — Я тут мужика одного до вашего заведения подвез. А он не расплатился, велел ждать. Да вот запропал куда-то, я и решил поискать.

— Нету здеся никого, окромя трупов. Но те на такси не катаются.

— Нет, вы что-то путаете, — покачал головой Арбатский. — Я точно знаю, что он зашел сюда.

— Вперед ногами? — захихикал старичок, наливая в какую-то мензурку прозрачную жидкость.

— Может, вы не в курсе? — с надеждой в голосе спросил Владимир.

— Это я не в курсе? Это я-то? — разволновался старичок. — Да я в этом морге родился, может быть. Я в этом морге, быть может, и помру.

— Как это родились?

— А вот так. Здеся до революции родильное отделение было. Это уж при советской власти-то покойничков тутоньки решили паковать, заместо, значица, новорожденных.

— Да-м-м, — протянул Арбатский.

— Вот то-то. Пить будешь?

Искушение было сильным, но Владимир заставил себя сдержаться. Одно дело проснуться после пьянки в родном Доме литераторов, а другое — в морге. Да еще, не приведи господь, с номерком на ноге…

— Не могу, батя. Я за баранкой, — нашел выход Арбатский.

— Ну, как знаешь. А здеся никого не было. Окромя новопреставленных, конечно. Но те не буйные, по городу не шастают, на таксе не раскатывают.

— Нет, дед. Тут что-то не так. Я точно знаю, что тот тип сюда заходил. Может, ты задремал малость, вот и проворонил.

— Не веришь, да? — возмущенно воскликнул старик. — Пошли. Сам убедишься. Да пошли-пошли, не дрейфь. Вдвоем не так страшно.

Арбатский подозрительно покосился на сторожа, но все же двинул вслед за ним. Снова на него накатило что-то черное и липкое. И зачем деду понадобилось бросать последнюю фразу?

В коридоре сторожа стало трясти. Сильно трясти. От пьянки ли? Тусклый свет лампочек, включенных провожатым, с трудом разгонял коридорную мглу. Грохот шагов эхом разносился по моргу, предупреждая всякого о приближении.

"Нет, ну зачем мне сдались эти десять баксов? — размышлял Арбатский, нервно покусывая губу, — Жадюга. Плюнул бы десять раз, так нет, поперло. О, Господи, сохрани и помилуй. Если эти деньги верну — отнесу в церковь или нищим раздам. Век света не видать".

Старик остановился впереди, достал невесть откуда связку амбарных ключей, щелкнул замок, а затем выключатель.

В голубом неоново-потустороннем свете Владимир увидел огромную комнату, заставленную до потолка морозильными саркофагами.

— Ого! — не сдержался он, присвистнув. — А я думал у вас, по старинке, трупы по полочкам разложены.

— Американцы расстарались. Гуманитарную помощь прислали. Для покойничков, — хихикнул старичок.

Арбатский огляделся. Пассажира, разумеется, здесь не было.

— Ты прав, старик, — вздохнул Владимир. — Испарился мой должник, ищи теперь — не найдешь.

И он уже собрался было покинуть это мрачное хранилище мертвых тел, испытывая, как ни странно, огромное облегчение, как вдруг увидел вешалку и на ней — черный костюмчик и до боли знакомую старомодную шляпу.

— А это что? — с подозрением взглянув на сторожа, спросил Арбатский.

— Ах, это, — всплеснул руками старичок. — Это Феодосия Харламповича. Как же я запамятовал?

Уверенным шагом он направился к саркофагам, а Владимир медленно попятился к двери, чувствуя, как леденеет кровь в жилах. Старик тем временем резко выдвинул платформу одного из саркофагов. На ней лежал труп.

— Этот? — спросил сторож.

От охватившего его ужаса, Арбатский не мог вымолвить и слова, беззвучно открывая и закрывая рот, будто рыба, выброшенная на берег, причем, прямехонько на сковородку.

— Ты подь сюда, издалека не разглядишь ведь. Да не боись, он не кусается.

Словно на ходулях, Владимир двинулся вперед, совершенно не соображая, что делает. Сейчас он должен был бежать по коридору подальше от этого страшного места, вопя во все горло и не разбирая дороги, но Арбатский, как баран идущий на бойню, шел опознавать мертвяка, час назад катавшегося на его машине.

— Он? — спросил сторож, но мог и не спрашивать.

Владимир давно уже видел, что это — его нерасплатившийся пассажир.

— Как же так? — сквозь клацающие зубы выдавил Арбатский из себя. — Так ведь не быва…

В этот миг труп открыл глаза.

С диким воплем любитель закалымить ломанулся к двери. Но уйти ему не дали.

В дверях стоял еще один труп, тощий и лохматый.

— Так! — заорал он. — И что здесь происходит?

Сжавшись в комок, Арбатский присел, закрывая голову руками.

— А это кто? — труп взмахнул рукой, указывая на него.

— Таксист, — с тоской в голосе ответил сторож.

— Так это ваша машина стоит у входа?

Литератор с трудом опустил голову. Получилось что-то вроде слабого кивка.

— А это что? — продолжал буйствовать труп. — Морозилку починили?

— H-н-нет, — заикаясь, ответил старичок-сторож.

— Тогда почему туда запихнули труп? Он же до утра завоняется.

— Этот не завоняется, — вздохнул старик.

— Как, так?

— А вот так. Не покойник это вовсе. Человеку просто жить негде.

— Та-а-ак, — протянул худощавый тип, а затем, сорвавшись на фальцет, заверещал, — ночлежку устроил, костлявая тебя побери. Завтра же напишешь объяснительную, понял?

Арбатский медленно поднялся, расправляя плечи, и громко, заглушая директорский визг, сказал:

— И еще. Меня не волнует, где ты или твой кореш-бомж достанете деньги. Но с этого мгновения за каждую просроченную минуту набегает червонец. Включаю счетчик. Время пошло. Все понятно?

— Как не понять? — неожиданно спокойно согласился дед. — У нас тут и счетовод имеется.

Он выдвинул еще одну платформу, и Арбатский остолбенел. На ней возлежал огромный рыжий кот в солнцезащитных очках. На груди он держал, прижав к себе обеими лапами древний арифмометр "Феликс". Котяра уселся на платформе, зевнул, высунув длиннющий язык, и вдруг принялся вращать ручку арифмометра, загрохотавшего не хуже пулемета на стрельбище.

Арбатский попятился, но наткнулся на выбирающегося из саркофага Феодосия Харлампиевича. Глаза его были закрыты, пальцы сжимались и разжимались, будто пытаясь за что-то ухватиться кривыми длинными ногтями. Арбатский взвизгнул, успел увидеть, как стремительно растут клыки у враз протрезвевшего старикашки, как сгибается и обрастает клочковатой шерстью директор морга…

Ополоумев от ужаса, Арбатский запрыгнул в освобожденный Феодосием Харлампиевичем саркофаг и невероятным усилием задвинул платформу в нишу на стеллаже.

Примечания

1

лихорадка

2

Рай

Content

Самусь Юрий Пищенко Виталий
Полынный мед (главы из романа)

Примечания