Ирина Глебова

ЧЕСТЬ ДОМА КАРЕТНИКОВЫХ

Глава 1

Хороша зимняя ночь в городе Саратове: когда несильный мороз — градусов десять, кружатся в лунном спокойном свете снежинки, серебром отливает расчищенный на замерзшей Волге каток… Умиротворение в природе и, казалось бы, в людских душах. Процокают, вплетаясь в приглушенные ночные звуки, копыта пары рысаков, из коляски выйдет барышня, опираясь на руку кавалера. И хотя домишко, куда они направляются, какой-то неказистый и барышня одета скромно, но кавалер хорош — галантен, элегантен, строен. Блеснут из-под меховой шапки темные глаза, почудятся бравые усы, чисто выбритый подбородок… Он пропустит барышню в отворенную дверь, пригнется, заходя сам, коротко глянув через плечо… Наутро первый прохожий наткнется в проходном дворе, у сараев, на мертвое тело: молодая женщина, совершенно раздетая и изувеченная так, что приехавшие полицейские, бывалые люди, не могли смотреть, отворачивались. И, приглушая голоса, со страхом говорили:

— Еще одна… Опять он…

Слава Богу, кончился кошмар, тянувшийся больше года, державший в страхе весь Саратов! Та девушка в проходном дворе на кровавом снегу стала последней. Убийца, жуткий изверг, сидит за семью замками в городской тюрьме, ждет своей участи.

Следователь по особо опасным преступлениям Петрусенко уехал бы к себе домой, в южный город, еще вчера. Он человек скромный, и пышные лавры героя его смущают. А тут словно бы весь Саратов гудит: «Герой! Гений сыска! Талант!..» Полицмейстер не устает повторять на различных встречах и приемах:

— По одному санному следу! Представляете, нашел убийцу! По санному следу!

В голосе удивление и восторг. Приятно, что коллега, не испытывая зависти и обиды, отдает должное. Правда, его, Петрусенко, с самого начала в Саратове встретили доброжелательно. Местные сыщики пали духом: кровавым драмам, казалось, нет конца, а следствие каждый раз упирается в тупик. Когда из столицы сообщили: «Пришлем вам на подмогу отличного специалиста» — особых надежд не питали, но встретили по-доброму. И вот — месяца не прошло, а злодей пойман!

Конечно, Петрусенко прекрасно осознавал: следствие он провел блестяще. Но одно дело признаваться в этом самому себе, другое — шум, восхваление вокруг… Нет, этого он не любил. Домой, пора домой! Там свои дела, семья…

Но полицмейстер, узнав о его решении, стал уговаривать:

— Викентий Павлович, как же так? Нельзя сразу… Городской голова на послезавтра вечеринку объявил для именитых людей города — в вашу честь!

В голосе коллеги пробивались нотки обиды. Петрусенко стало неловко, и он поспешил сказать, что, конечно же, останется.

Разговор происходил в городском управлении полиции, и Викентий Павлович собирался уйти пораньше и отдохнуть. Но сделать этого не удалось. У двери громко заговорили. Молодой звонкий голос просил: «Пустите к приезжему следователю!» Дежурный и еще кто-то из полицейских запрещающе басил и полицмейстер поморщился:

— Сейчас разберусь!

Он распахнул дверь, и в комнату буквально ввалился парень — в дубленом полушубке, с шапкой в руке. Следом грозно затопали стражи, но начальник уже узнал посетителя, укоризненно покивал головой:

— Митяй! Это ты шумишь? Не ожидал от тебя! Что за выдумки, говори быстро?

Парень был молод, высок, хорош собой. Русые волосы от прямого пробора волнами спадали к лицу, щеки алели — от мороза ли, смущения или природы? — синие глаза казались почти темными под густыми ресницами.

«Вот так молодец!» — только и успел подумать Викентий Павлович, как парень чуть ли не взмолился:

— Дядя Устин Петрович! Дайте поговорить! Ведь не шалопай же я! Дело серьезное…

Полицмейстер был явно в смущении. Развел руками:

— Господин Петрусенко, это родич мой. Просится к вам на разговор. Соизволите ли?

— Отчего же… — Викентию Павловичу парень, глядящий просительно, но ясно и прямо, нравился все больше. — Я вас, молодой человек, охотно выслушаю. Дело, говорите, серьезное?

— Дмитрий! — начальник слегка повысил голос. — Если про то самое говорить станешь, лучше брось! Пустое…

— Нет, дядя! — Парень решительно положил шапку на диванчик, скинул полушубок. — Про то и поведу разговор. А вы уж, коль так, будьте добры, оставьте нас. А то ведь не дадите говорить.

Полицмейстер хмыкнул:

— Браво!.. И вправду, лучше уйду. Пришлю вам самоварчик с баранками.

Петрусенко и Дмитрий остались одни.

— Господин следователь, — сразу же заговорил парень. — Не подумайте, что я подольститься хочу. В округе все о вас говорят: «российский Шерлок Холмс»! А я думаю: англицкий сыщик выдуманный, а вы вон какое дело раскрутили. Чудо! Вот решил вам душу излить. Если вы не поможете, то уж никто!

— К начальнику полиции вы уже обращались, как я понял? — спросил Петрусенко.

Дмитрий махнул рукой:

— Он меня сызмальства знает, потому, может, серьезно и не принимает. Да и дело, как ему кажется, «житейское». Это он так сказал: «Ну, убежала девица из дома с женихом — дело житейское».

— Речь, значит, о пропавшей девушке?

— Вот! В самую точку! — Парень даже подпрыгнул на стуле. — Только давайте я вам с самого начала расскажу, а то запутаться можно.

Унтер занес в комнату обещанный самовар, чашки, миску с баранками. Как добрые знакомые, греясь горячим чайком, следователь и его посетитель вели беседу. Рассказ Дмитрия показался Викентию Павловичу очень занимательным.

Глава 2

Уездный город Вольск в трехстах километрах от Саратова. Узловая станция и речная пристань сделали его оживленным торговым центром, позволив процветать и набирать капитал нескольким десяткам купеческих семей. Одной из таких была семья Каретникова Ивана Афанасьевича. Крупный рыбный промысел, два парохода, баржи, ходившие с грузом по Волге, канатная фабрика… Собственно, начав как купец, Каретников в последние годы стоял на ногах крепким промышленником. Митя Торопов стал работать у него подростком писцом в конторе, а к своим 25 годам был уже помощником управляющего всеми делами.

Уклад же семьи Каретниковых сохранялся патриархальный, купеческий. Дети получили домашнее воспитание и хотя уже вошли в возраст, отец не собирался отправлять их в университеты и пансионы. А было их двое: сын и дочь, Настя и Андрей — близнецы.

Вот тут рассказ молодого помощника управляющего стал особенно эмоциональным — то восторженным, то гневным. Он был влюблен в Настю Каретникову и не скрывал этого.

— Ну так что же, — запальчиво восклицал Митя, ероша свои густые волосы, — что же, если один ребенок родился крепким и здоровым, а другой хворым? Какая же это мать, если одному дитяти — всю любовь, а другого вроде бы и нет совсем!

В самом деле, девочка у Каретниковых родилась крепенькой, шустрой, а ее братишка-близнец с первых же минут, как сказал доктор, был «не жилец». С этого все и началось. Мария Петровна, едва оправившись от родов, не отходила от колыбели сына. Сколько слез пролила, сколько ночей не спала, сколько земных поклонов у икон положила! Вымолила-таки у Бога своего ненаглядного Андрюшеньку — жив остался! И все эти полгода, пока над мальчиком ангел-хранитель и ангел смерти битву вели, здоровая крикуха Настя была убрана с материнских глаз — отдана няньке и кормилице. Сама Мария Петровна о ней и не вспоминала — как и не было ее. И потом еще лет шесть, пока болезненный сыночек больше хворал, чем здравствовал, девочку к нему почти не подпускали. Свели вместе, когда к детям начали ходить учителя. И тогда все поразились — как они похожи! Две капли воды! Не будь разного пола — не отличить.

— Настя ведь росла у меня на глазах, — продолжал рассказывать Митя. — Я сам еще мальчишкой был, но видел, что она, кроха, такая самостоятельная, умница. А смелая! На нее-то внимания почти не обращали, а значит, ничего не запрещали. Росла при кухне, при конюшнях, в поле да у реки. Все ее любили, кроме отца-матери. Ну, Иван Афанасьевич просто не замечал девчонку. Да и дома бывал не часто — дел много, а хозяин он хороший, во все сам вникал. А вот мамашу свою Настенька просто раздражала!

Митя Торопов, умный и старательный отрок, скоро из писца стал порученцем у хозяина. Потому и в доме Каретниковых часто бывал, многое видел. Марию Петровну временами совесть материнская за сердце брала, она говорила прислужнице:

— Где там Настасья бегает? Приведите в дом.

Девочка станет перед ней: щечки горят от радости, глаза сверкают, голосок дрожит смущенно:

— Маменька, я только цыпляток на заднем дворе кормила.

— Экая ты… дикарка. Ну пойди, приберись да с братцем поиграй.

Поцелует девчоночка руку мамаше, побежит причесываться да переодеваться. А потом затеют с братцем в детской комнате шумную возню. Андрей, хоть и изнеженный мальчик был, сестричку любил. Во-первых, видел ее нечасто, успевал соскучиться. Во-вторых, выдумщица она была знатная. Паровоз придумает из стульев, кресел и самоварной трубы. Или сказку сама сочинит про маленьких человечков, живущих под полом. Зайдет Мария Петровна в детскую, а они лежат животами на полу, в щелку между досок заглянуть пытаются. Голубоглазые, белокурые — загляденье. Но не успеет мать умилиться, как обязательно Андрюшка заверещит: или споткнется, упадет, или палец прищемит, или на Настю обидится — что-то она лучше его делает! Мария Петровна тут же в раздражении отошлет девочку:

— Какая ты!.. Братика жалеть надо, он хворый. Беги уж…

У девочки слезы на глазах, она жалеет братика, хочет еще с ним играть. Но Андрюша уже насупился, прижался к матери…

С совместным гулянием выходило почти так же. Нарядят обоих детей, как на картинке, мамаша с зонтиком, служанка с корзинкой, когда еще слугу Захария или его, Митю, с собой возьмут. И — в городской парк, где другие семьи по аллеям прогуливаются, под шарманку обезьянка танцует, оркестр духовой играет… Пока чинно прогуливаются — все хорошо. Люди на них любуются, знакомые дамы подходят, заговаривают, умиляются детям. Но вот Настя побежит к пруду, Андрюша — за ней, упадет, заплачет. А если и не упадет, то лебедь у Насти с уверенной ручки хлебца возьмет, а робко тянущуюся Андрюшину ладошку клюнет… Прижимая к себе плачущего мальчика, Мария Петровна чуть ли не шипит на Митю:

— Уводи сейчас же Настю домой, скорее!

По дороге обратно Настя идет обиженная, молчит, даже чуток всхлипывает. И за руку Митю не хочет держать. Но он обязательно ее чем-нибудь насмешит, и к дому они уже подбегают наперегонки, весело смеясь. Ведь он сам еще почти мальчишка…

Иван Афанасьевич меньше вникал в детские проблемы, но сына, конечно, выделял. Как же — наследник, надежда! Когда он подрос, лет тринадцати, отец стал брать Андрея с собой — на фабрику, в порт на загрузку барж. Мария Петровна очень противилась этому, боялась за здоровье сыночка. И однажды после такой ссоры Каретников с раздражением махнул рукою, крикнув жене:

— Да забери ты своего баловня! Все равно с него толку никакого! Интересу к делам ни на каплю нету. Только хнычет и к мамочке просится, тьфу!

С того времени он стал приглядываться к дочери — крепкой, ловкой, очень любознательной девочке с острым умом и живым воображением. Даже сказал однажды как бы шутя:

— Вот обрежу Настасье волосы, а тебе, Андрюха, косу отпущу, и поменяю вас местами. Никто и не заметит разницы. А мне настоящий помощник будет…

Только Митя уловил в его голосе тоску и вроде бы даже мечтанье — словно и вправду так можно было сделать. И еще приказал тогда же Каретников:

— Чтоб учителя равно с детями занимались!

Он знал, что в основном уроки давались Андрею, Настю же часто отсылали по хозяйству. Мария Петровна считала: зачем девице науки? Читать-писать умеет — и достаточно.

Год назад, прошлою зимой, состоялся у хозяина с ним, Митей Тороповым, интересный разговор. Двадцатипятилетний Дмитрий уже два года состоял помощником управляющего, а по сути — все дела фабрики и рыбоперерабатывающего завода находились в его руках. С Каретниковым отношения у них сложились отличные, они хорошо друг друга понимали. Однажды они вдвоем разбирались с делами в конторе, в кабинете хозяина. Иван Афанасьевич вдруг отодвинул бумаги, спросил:

— А что, Митяй, я замечаю, моя Настасья тебе нравится? Или ошибся?

Митя густо покраснел, но глаза не отвел. Ответил:

— Настасья Ивановна прекрасная девушка… Кому ж такая не понравится! Я ведь ее сызмальства знаю, люблю как сестру.

— Как сестру? Ой ли? — усмехнулся Каретников, все так же пристально глядя на своего молодого помощника.

Тут Митя погрустнел, махнул рукою:

— А что толку? Она ко мне как к старшему брату относится, это уж точно.

Иван Афанасьевич обошел стол, приобнял Митю за плечи:

— Идем-ка на диванчик присядем, поговорим.

Они пересели на диван, обитый черной кожей.

— Ты знаешь, Митрий, каким вырос мой сын и главный наследник, — заговорил Каретников и скривился, как от горького лекарства. — Хуже барышни изнеженной! Как ему передам дело? Ведь загубит все! И так после бунтов сколько потеряно! Только наладил, только восстановил капитал. Он же все погубит!

Митя хорошо знал, сколько убытков принесли бунты и погромы пятого года: разгромлен один пароход, сожжены три баржи, рабочие завода и фабрики бастовали. Потом было жестокое усмирение — горький год кровавых обид и вражды. И лишь три года спустя хозйство почти вошло в норму.

А Каретников продолжал:

— Зато дочь у меня — совсем другое дело. Вот бы хозяин был!

— Да, — Митя не мог не улыбнуться. — Настасья Ивановна девушка характера решительного, деятельного.

— А умна! А хороша-то!.. — Каретников подмигнул.

— Она просто красавица! Да только, Иван Афанасьевич, не про меня.

— Это ты, друг милый, напрасно. Если думаешь, что я гоняюсь за богатым зятем, — ошибаешься. Сам не беден, да и не старый я еще мужик, свой капитал успею удвоить и утроить. Детей обеспечу. Чужих достатков мне не надо. А вот помощника в семью — толковую голову и руки работящие, — вот о чем мечтаю. Чтоб дело кровное ему стало, чтоб после меня обо всех заботился. Разумеешь, на что намекаю?

— Лестно мне на свой счет это разуметь… Я бы ни любил, ни лелеял Настасью Ивановну!..

— Вот, вот! Милое дело! Оженим вас, ты мне не только любезным зятем будешь, а наипервым помощником и опорой! И так ведь хозяйство до нутра знаешь!

— Иван Афанасьевич, я ведь без отца-матери рос, сколько лет при вашей семье. Мне ли не хотеть войти в нее навсегда! — с тоской воскликнул Митя. — Но ведь не любит меня Настя!

Господи, думал ли он, что сам хозяин предложит ему то, о чем вот уже два года он тайно мечтает? Настя!.. Он других-то девушек и не замечает, хотя не без глаз, знает, что не одна по нем сохнет — из хороших семей дочери. А Каретников гнул свое:

— Полюбит, Митя, как женой станет — полюбит. Как тебя не полюбить: парень ты видный, добрый, работящий. Кто ж девицу-то спрашивает — как родители скажут, так и будет.

Митя представил, как Настю силком ведут к венцу, и даже смешно ему стало, хоть и не веселый был тот смех.

— Нет, — сказал он. — Я ее характер знаю. Настю неволить, только себе хуже делать. Без ее ответной любви не могу и думать о женитьбе.

Иван Афанасьевич в сердцах даже ногой притопнул:

— Экие вы, молодые!.. Прогрессивные… А я вот, да, старомоден, по отцовским заветам живу… Ну что ж, не можешь без любви — так добивайся! Пусть тебя полюбит. Я, коли надо, помогать буду…

А через полгода после этого разговора и случилось то, что привело Митю Торопова к следователю Петрусенко.

Глава 3

Некоторое время назад Настя Каретникова стала ходить в какой-то кружок. Домашние сначала об этом не знали — девушка она всегда была самостоятельная, контролем не обремененная. Да и взрослая уже — восемнадцать лет. Но потом отец прознал — дочь обратилась к нему с просьбой дать денег. Раскричался было: «Не хватало мне в доме социалистки!» Настя объяснила, что кружок не политический, а благотворительный: детей рабочих грамоте учат, больным помощь оказывают. Назвала нескольких девиц из хороших семей. Поворчал еще Иван Афанасьевич, но денег дал, сказал:

— Ладно… Только особо не милосердствуй, знай меру. И гляди, если крамольные речи начнутся — уходи! Ты у меня девица рассудительная, полагаюсь на тебя.

Как оказалось, особо полагаться и не стоило. Проверить бы Ивану Афанасьевичу — кто еще в тот кружок заглядывает. Да только у него в то время иные заботы появились, личные. В общем, завел он себе пассию. И вскоре в городе заговорили: «Каретников своей любовнице апартаменты снял шикарные, экипаж купил, в рестораны вывозит…»

Так оно и было. Мария Петровна, уставшая от жизни, забот и переживаний, давно не интересовалась мужем. Ее единственная любовь, единственная забота — Андрюшенька, — всегда был при ней, и больше этой рано состарившейся женщине ничего, казалось, и не нужно. Иван Афанасьевич тоже давно не интересовался женой, в последнее время и виделся с ней редко. В свои сорок семь лет он был красив, силен, молод. У него всегда водились женщины на стороне, но так, мимолетно. Эта же, последняя, Антонина, привязала к себе накрепко. О ней он мечтал давно. Рыжеволосая красавица с пышными формами и осиною талией была содержанкою купца-миллионщика Брюханова. Иван Афанасьевич был вхож в один с ним круг, не раз задавали общие пирушки. И всегда с вожделением смотрел он на Антонину, думал: «Такая баба эдакому сморчку старому! Эх!..» Казалось ему, что она из всех тоже его выделяет — ловил откровенные взгляды, в которых угадывал и сожаление, и обещание… А потом Брюханов помер в одночасье, и Каретников оказался молодцом, всех опередил. Теперь Антонина, Антоша — только его забота! До других ли забот?

В том самом благотворительном кружке познакомилась Настя Каретникова со студентом Константином Журиным. Личность, надо сказать, загадочная, мало кому известная. Учился якобы в Москве на инженера-путейца, взял себе академический отпуск после болезни легких, приехал в Вольск к институтскому другу подлечиться, подышать ветрами приволжских степей. Высокий, чуть сутулый, темнокудрый, с горящими глазами, мягкими усами, подчеркивающими красивый изгиб губ, ямочкой на подбородке. Он так много знал и видел, был скромен и воспитан, бескорыстно занимался с бедняцкими ребятишками! В кружке было две гимназистки — глаз с него не сводили. А уж девушки из купеческих семей таких парней никогда и не встречали. Любая готова была ему сердце отдать. Но он выбрал Настю. И то правда: кто из подружек — жеманных, недалеких домоседок — мог с ней сравниться!

Настя и Константин стали встречаться не только на собраниях кружка или при совместных посещениях больных рабочих. Все чаще уходила она из дома, чтобы погулять с ним в сквере, у реки, просто выйти на окраину города, где начинаются уже степные травы. Как интересно он рассказывал! Ей, провинциалке, примитивно образованной девушке и не снилось то, что он видел и знал. А когда она ловила на себе его глубокий взгляд, на глаза наворачивались слезы. И это у нее, Настеньки, которая не плакала ни от обид, ни от боли! Но в Костиных глазах было столько нежности…

Однажды в начале лета Константин пригласил ее к себе домой — он снимал скромную квартиру на одной из улиц, недалеко от центра города. Настя в смущении отказалась, но увидела, как парень ссутулился еще больше, глаза подернула пелена обиды.

«Господи! — ожгла ее догадка. — Он подумал, что я ему не доверяю, подозреваю в плохом!»

Всего лишь день назад Костя впервые взял ее за руку. Они гуляли у реки, и парень тихо, нерешительно прикоснулся к ее пальцам. Подождал немного — не отдернет ли? — потом осторожно сжал. У Насти закружилась голова, горячо стало в груди… С этой минуты она, сама себе в том не сознаваясь, ждала — что же дальше?

Теперь, глядя на помрачневшего, обиженного ее отказом парня, она сама взяла его руку:

— Я не поняла вас, Костя, простите. Конечно, мне интересно побывать у вас.

Ну что ж, в глубине души Настя понимала, что там, в его квартире и последует продолжение. Разве не хотела этого? Мечтала, ждала, боялась… Когда Костя стал целовать ее, сама жарко прильнула к нему, закрыв глаза, приоткрыв губы, на мгновение потеряв сознание. И сказала себе, что он — ее первый и единственный. Но как только рука мужчины легонько коснулась ее груди, Настя пришла в себя, отстранилась. Он понял ее смущение, обхватил ладонями лицо девушки, стал целовать глаза, шептать:

— Любовь моя, единственная…

А назавтра, когда она, как всегда уйдя беспрепятственно из дому, прибежала к нему на свидание, Константин взял ее крепко за руку и повел в церковь. Достал из кармана два серебряных колечка, переговорил с батюшкой, и тот обручил их, нарекши женихом и невестой.

Тогда Настя и привела жениха в дом. Опасалась, конечно, сопротивления родителей: неизвестно откуда взявшийся, без денег и дела… Но и надежда была, что позволят ей поступить по-своему. До сих пор ведь позволяли. То, что раньше обидою жило в сердце — родительское невнимание, — теперь могло хорошей стороной обернуться.

Не обернулось. Такой неприязни Настя и не ожидала. У любимого брата Андрюши, доброго и ласкового мальчика, глаза почему-то стали холодными, губы презрительно искривились. Мария Петровна намеревалась упасть в обморок, но потом замахала руками, закричала:

— Бесстыдница! Своевольница! — и убежала из комнаты.

Но хуже всего повел себя отец. Он только глянул на Костю, глаза стали бешеными, побагровел, стукнул по столу кулаком и так гаркнул: «Вон отсюда, проходимец!» — что Константин мгновенно выскочил за дверь. Настя замешкалась. Ее не так крик этот поразил, как то, что от удара отцового кулака отлетела ножка стола, покатились на пол и разбились вдребезги вазочка и конфетница… Девушка обмерла, а когда рванулась было за женихом, гневная рука отца ухватила ее за плечо.

— Куда? Настька, запру! Никогда не запирал, а теперь запру, из дому не выйдешь! Нашла жениха, дура!

— Батюшка, больно!

Настя снова рванулась, но Иван Афанасьевич еще сильнее сжал плечо, толкнул ее к другой двери.

— Не гневи, дочка! Иди в свою комнату, там сиди. И выбрось из головы проходимца! Ишь, теперь ему богатой невесты захотелось, девицы невинной…

Настя плохо слышала, что говорил отец. Она убежала к себе и, плача от обиды и боли, все думала: отчего он так? Первый раз увидел Костю, не поговорил, не узнал его и так плохо о нем думает. Может, оттого, что не он ей жениха выбрал? Несколько раз отец намекал — да что намекал, прямо говорил! — о Мите Торопове. И толковый, и красивый, и нравом хороший, и к ней всей душой… Да Митя — это же дружок детства, словно брат. Она его, конечно, любит, но разве может сравниться это чувство с тем огнем, что выжигает ей сердце, лишь стоит подумать о Косте — его глазах, руках, губах у своих губ…

Весь этот день и половину следующего девушка не выходила из своей комнаты даже к столу. Правда, кухарка Матреша никому не стала рассказывать, как вечерком Настя прокралась на кухню, и женщина, тихонько охая, быстренько разогрела ей ужин и покормила. Пополудни в одном из своих самых простых платьев наглухо застегнутом под самым подбородком, сжав решительно губы, Настя прошла через комнаты к выходу. Она думала, кто-то попытается ее остановить. Но лишь Митя Торопов, встретив ее во дворе, молча посторонился.

А еще через день Иван Афанасьевич с Андреем уехали по делам в Саратов. Каретников все же не оставлял надежду приобщить сына к семейному промыслу. Он не был слеп, видел, что парень умен, смышлен, достаточно образован. Только робок, изнежен и ленив. Раздражаясь на сына, отец все-таки вновь и вновь брал его с собой на фабрику, на причал, заставлял смотреть, вникать в дела, разбираться в конторе с бумагами. Мария Петровна каждый раз причитала, Андрей тяготился навязанными заботами, но Каретников не отступал, делал по-своему. Теперь же он впервые взял сына в поездку, и Андрей отправился даже с радостью. Кто знает, думал отец, может, парень не совсем пропащий для дела? Может, войдет во вкус?..

Каретниковы уехали, а на следующий день пропала и Настя. Когда ее хватились, нашли у нее в комнате записку: «Простите, родные матушка и батюшка, и ты, братец Андрюша! Я уезжаю с женихом, данным мне Богом, далеко. Совсем его не зная, вы изгнали его из нашего дома, но не из моего сердца, Я объявлюсь лишь когда мы крепко станем на ноги. И тогда, быть может, вы поймете свою ошибку, простите нас с Константином, примете наших детей — ваших внуков, которые, даст Бог, будут у нас. Батюшка! Не гневись, я взяла самочинно кредитные билеты — они помогут нам на первых порах на новом месте. Пройдет время, и мы вернем их вам с поклоном и благодарностью. А если посчитаете мой поступок бесчестным, пусть это будет все, что составит мое наследство. Не поминайте лихом. Любящая вас дочь Анастасия Каретникова».

Наверное, по возвращении отца Настю стали бы искать. Но случилось иначе — страшно и неожиданно. Через пять дней приехал Андрей и привез гроб с телом отца. Там, в Саратове, Каретников попал под колеса мчащегося экипажа, был забит копытами коней и раздавлен колесами. Так что об убежавшей Насте долго еще не вспоминали.

Глава 4

Начальник полиции чувствовал себя несколько виноватым.

— Отнял у вас время мой племяш, — сказал он, словно извиняясь. — Вот настырный парень.

— История, им рассказанная, необычна. — Петрусенко казался задумчив.

— Трагическая история.

— Особенно трагическая из-за некоторых странных совпадений… Что вы сказали, он ваш племянник, этот молодой человек?

— Сын моего двоюродного брата. Покойного. Матери Дмитрий лишился еще в малолетстве, а когда четырнадцать ему исполнилось, умер мой кузен — его отец. Он был в Вольске земским врачом. Заразился, знаете ли, от своего больного гриппом в тяжелой форме. Да… Состояния не оставил. Вот я и помог мальчонке, устроил к Каретникову. Паренек-то был грамотный, смышленый, быстро выбился в люди. Правда, после смерти Ивана Афанасьевича не поладил с молодым хозяином, с Андреем Ивановичем, ушел от них. Но его тут же фабрикант Рябцов и пригласил к себе работать управляющим.

— Мне он тоже понравился, — сказал Петрусенко. — Толковый, здравомыслящий молодой человек. И в опасениях его есть резоны.

Начальник полиции даже растерялся.

— Викентий Павлович, голубчик, что вы говорите! Какие резоны? Тех, кто правил злосчастным экипажем, мы нашли. Кучер-то в трактир отлучился перекусить, а кто-то угнал коней. Люди видели, как из трактира вывалились двое пьяных парней, полезли на козлы… А как наехали на Ивана Афанасьевича, так через улицу бросили экипаж и удрали, да недалеко. Мы всех свидетелей опросили, вычислили их, арестовали. Осуждены они, уже отбывают наказание. А больше ничего загадочного в этом происшествии нет.

— А письма Анастасии Каретниковой?

— Вот Митька, опять за свое! — теперь уже рассердился полицмейстер. — Уехала девица с женихом — новое ли дело? Хорошо, что пишет письма, не забывает семью. Что ж тут такого?

— А вот Дмитрий ваш заметил кое-что… Письма — два их было за полгода — приходили вскоре после поездок Андрея Каретникова в другие города и как раз из тех самых мест. Из-за этих писем он с молодым, как вы говорите, хозяином поссорился и расстался.

— Ну, не знаю… — развел руками начальник полиции. — Что там можно скрывать?

— Вот мне и захотелось узнать: что? Любезный Устин Петрович, вы не могли бы так устроить, чтоб кто-то меня к Каретниковым ввел, да только не как следователя? Просто как знакомого юриста?

— Это нетрудно. А мы будем только рады, Викентий Павлович, если вы у нас задержитесь.

Петрусенко засмеялся:

— Вот уж натура сыскная! Только домой рвался, а чуть интересным делом повеяло, как тут же стойку готов делать…

* * *

Невысокий, крепко сбитый фабрикант Рябцов был неожиданно чисто брит. Викентий Павлович невольно удивился этому, успев уже привыкнуть к окладистым бородам купцов-миллионщиков, генералов, крупных статских чинов. Прием у губернатора был в разгаре. Официальная часть с множеством тостов во здравие «звезды отечественного сыска» окончилась, обстановка сделалась непринужденной. Викентий Павлович вышел в летний сад покурить, тут к нему и подошел Рябцов, представился, крепко пожал руку.

— Не буду смущать вас, господин Петрусенко, своими похвалами. Столько сегодня уже говорено, все так справедливо.

Викентию Павловичу сразу показались необычно симпатичными его простецкая улыбка и — в контраст — лукаво-пристальный, пытливый взгляд.

— А с каким облегчением я нынче дышу! — продолжал новый знакомец. — Вы даже не представляете, хотя вы сами тому виновник. Я ведь отец трех юных девиц! Понимаете теперь?

Петрусенко прекрасно понимал: жертвами маньяка становились именно девушки. И родители месяцами боялись выпускать дочерей даже днем на простую прогулку… А Рябцов, легонько прихватив сыщика под руку, кивнул на стоящую под пальмами резную скамью:

— Я вижу, вы трубочку курите? Присядем, поговорим. Наш милейший блюститель порядка поведал мне о вашем желании познакомиться с Каретниковыми. Все, что могу…

Уже на следующий день Петрусенко с Рябцовым выехали в Вольск. Личный вагон фабриканта цеплялся к составу в середине, между другими вагонами. Все было в нем предусмотрено: гостиная, столовая с кухней, спальня хозяина и еще две для гостей, ванная, комната обслуги. Удобная мягкая мебель, ковры… За пять часов езды Петрусенко и отдохнул, и вкусно пообедал, и приятно поговорил с хозяином за чашкой кофе.

— Мы с покойным Иваном Афанасьевичем были давние друзья, — рассказывал Рябцов. — И партнеры. У него кожевенный завод, у меня — дубильная фабрика. У него горно-шахтное оборудование изготавливается, а я ему сталь со своего плавильного завода давал. И семьями дружили. Я, грешным делом, младшую свою Татьянку за его Андрюшку метил выдать. Каретников тоже был не прочь… Да вот как случилось…

Рябцов тактично не расспрашивал Петрусенко о том, что же того заинтересовало в истории Каретникова. Викентий Павлович, промокая салфеткой губы и усы, незаметно улыбался и думал, что при случае он не станет скрывать от симпатичного собеседника своего интереса. А фабрикант продолжал о детях:

— Андрюша Каретников с моими девчатами всегда дружил. Он паренек ласковый, был им вроде подружки. Я часто думал: ему девочкой родиться — в самый раз. Я ведь его крестил, так что люблю, как родного. А Танюша у меня и веселая, и рукодельница, и хороша собой. Мала еще — пятнадцать лет только будет. Да вот года через два подрастет и, глядишь, — все наладится.

Уловив в голосе Рябцова неуверенность, Петрусенко спросил:

— Что-то изменилось со смертью хозяина?

— Сам парень изменился, и очень сильно!.. Да это хорошо, хорошо! — оборвал сам себя Рябцов, да Викентий Павлович особой бодрости в его голосе не почувствовал. — Мужчиной стал! Легко было ему быть «барышней» при таком прикрытии, как его покойный батюшка. Иван Афанасьевич чего хотел — всего добивался! Парень, конечно, не готов был дело в руки взять, а вот пришлось. Да и то сказать: в одну неделю и отца потерять и сестру, сбежавшую невесть куда. Поневоле мужчиною станешь.

— И все же, Петр Самсонович, что-то вам не по душе?

— Уж очень изменился парень. Все понимаю, а вот… Резок, даже груб. Избегает общаться, и не только со мной. Словно все прежние привязанности рвет. Советов принять не хочет.

— Плохо хозяйничает?

— Нет, не плохо. Да только подсказать многое я все же мог бы ему…

Задумался, повторил, словно удивляясь:

— И верно, хозяином оказался толковым. А ведь вроде не готов к тому был, в дела при живом отце не вникал. Ан, видно, порода каретниковская сказывается. Полгода хозяйничает Андрей Иванович без убытку.

— А вот нынешний ваш управляющий, Дмитрий Торопов, отчего ушел от Каретникова?

— Да все оттого же! — воскликнул, вновь распаляясь, Рябцов и даже чайничек с кофе, не донеся до чашки, поставил. — Сам все хочет! Подсказок не терпит, злится! А ведь какой Дмитрий помощник — поискать! Знаю я, Иван Афанасьевич за него выдать дочку хотел. Вот и я бы с радостью свою старшую, Марью, отдал бы. Только Митя все о Насте печалится, ни на кого не смотрит.

— Вам, Петр Самсонович, ничего странного не почудилось в трагедии, что постигла семью вашего друга?

Петрусенко смотрел на собеседника искренне и пытливо. Рябцов вроде даже растерялся.

— Нет… Что ж тут… Судьба! Может, только одно: Антонина, полюбовница Каретникова, не вернулась обратно в город.

— Вот как? Она ездила с ним в Саратов? Этого я не знал. Куда ж подевалась?

— Да, говорят, там же, в Саратове, какой-то богатый проезжий подхватил ее и увез.

— Это достоверно?

— Нет, слухи. Но очень может быть. Она баба красивая, разбитная, своего не упустит. Влюбить в себя любого может, знаю!.. — Рябцов с шумным всхлипом покрутил головой, мечтательно прищурил глаза. — Она, конечно, и тут бы, в Вольске, нашла себе содержателя. Но, знаете, городок у нас патриархальный, суеверия в ходу… Кто знает, как обернулось бы.

— Думаете, тень покойного витала бы над ней?

— Могло и так статься… Увезла ведь живого мужика, а вернула мертвого. Так что, ежели кто подвернулся, был ей резон уехать.

— Но вас ее исчезновение смутило?

— По правде сказать, да. Не по-христиански это — умершего бросить. Я-то знаю: он в ней души не чаял, любил с размахом, не скрывая. Но, с другой стороны, сын при покойном был, дома жена законная ждала… Да, оправдать бабу можно, а вот что-то гнетет меня.

Глава 5

Дом Каретниковых был хорош. Двухэтажный, каменный — чисто особняк! Стоял высоко, с видом на волжское раздолье, вокруг большой сад — даже зимой было заметно, что за ним хорошо ухаживают. К высокому крыльцу с резными деревянными колоннами вела аллея из крепкостволых высоких деревьев. По серебристому отливу коры Викентий Павлович узнал тополя. В его родных, более южных краях, это дерево бывало и мощнее, и выше. Но стройная, как на подбор, аллея радовала глаз.

Коляска Рябцова осталась у кованой — в пиках и завитушках — ограды, они же прошли к дому по старательно очищенной от снега дорожке. «В доме есть хозяин — хороший и строгий», — отметил для себя Петрусенко. Этого хозяина они вскоре и приветствовали, когда двое расторопных слуг стали в передней чистить от снега их меховые макинтоши, а оба гостя прошли в залу. Раскрасневшиеся с мороза, потирая руки, они сразу почувствовали, как здесь уютно, как жарко натоплена изразцовая печь.

Из другой двери, откинув портьеру, к ним вышел юноша. И хотя Петрусенко знал, что Андрею Каретникову всего девятнадцать лет, все же поразился, насколько тот и в самом деле молод, выглядит даже моложе своих лет. Рябцов тут же по-свойски обнял хозяина, но Викентий Павлович заметил, как паренек сдвинул брови и, помедлив для приличия самую малость, поспешил отстраниться. Усмехнувшись про себя, Петрусенко решил, что не так уж тот юн и беззащитен. Но красив был парень замечательно: стриженные кругом волосы лежали крупными кольцами вокруг чистого лба, брови и ресницы были темнее волос, серые глаза казались огромными, ямочка на подбородке, мягко очерченные, но твердо сжатые губы. Паренек выглядел невысоким и хрупким, но Петрусенко помнил по рассказу Торопова, что Андрей в детстве и отрочестве много болел.

— Вот, крестник, пришел повидаться и товарища с собой привез. Рекомендую — господин Петрусенко, адвокат.

Андрей улыбнулся приветливо, но сдержанно.

— Милости прошу. Рад. Петр Самсонович нам родной и его друзья в нашем доме всегда в радость.

Голос был под стать самому юноше: ломкий, но приятный, глубокий. Каретников провел гостей к дивану усадил, сам присел поодаль, у стола. Но Викентий Павлович сразу понял, что присел ненадолго.

— Как дела, Андрюша? Забыл ты нас, не заходишь. Девчата мои скучают.

— Привет им передавайте. А что до былых посиделок, так то время прошло. Другие у меня теперь заботы.

— Не нужна ли помощь? — обеспокоился Рябцов.

— Нужны, дорогой Петр Самсонович, и совет, и помощь. Мне на завод предлагают новое оборудование англицкое. Мой инженер очень советует, а я в сомнении. Посмотрели бы вы да ваши специалисты проспекты…

Андрей с улыбкой глянул на Петрусенко:

— Нашему гостю эти разговоры вряд ли интересны. Я зайду к вам, скажите — когда?

— Зайди, милый, завтра, а то третьего дня я вновь отбуду. А потому вот о чем просить тебя хотел… Господин Петрусенко в нашем городе по делам на несколько дней. А дела его — в уездной управе. Я-то уезжаю, в моем доме ему среди моих девиц шумно да хлопотно будет. А отель наш, сам знаешь, горел недавно, теперь ремонтируется…

— Я понял, крестный! Мой дом велик да пуст, и уездная управа рядом, в двух шагах. И я, и маменька будем рады гостеприимство оказать.

— Благодарю вас, господин Каретников, — Викентию Павловичу молодой человек становился все более симпатичным. — Мне и вправду так будет удобнее.

— Тогда, Андрюша, распорядись: у ворот моя коляска, там вещи нашего гостя.

— Я пошлю Степана, — сказал Андрей Викентию Павловичу. — Он отнесет ваш багаж наверх, в гостевую комнату, все там приготовит. И пока вы будете жить здесь, этот слуга — в вашем полном распоряжении.

Тут молодой человек встал, чтобы встретить вошедшую женщину, подвел ее, а сам извинился:

— Вот матушка составит вам компанию. Я же пойду — дела ждут. Распоряжусь, чтоб обед подавали…

Втроем, перейдя в столовую, они еще долго сидели за гостеприимным обильным столом. Был здесь рассольник из гусиных потрохов, мясной пирог-расстегай, волжская осетрина, по-особому приготовленная. К чаю с горячими булочками принесли терновой наливки… Мария Петровна так была рада и куму, и неожиданному гостю, что Петрусенко тотчас же понял, как одиноко и замкнуто живет эта женщина. Бесспорно, она была красавицей — лет двадцать назад. Но теперь представляла из себя матрону, озабоченную лишь мыслями о любимом сыне. О нем и говорила все время: и хвалила, и жаловалась одновременно.

— Почти не вижу Андрюшеньку! Обедать разом не сядет — весь в делах, разъездах. Таким ли он был, Петр Самсонович?

— Да, парень изменился! Не погибни Иван Афанасьевич, так бы он и оставался при вас, вашим сыночком. Но видите, как жизнь повернула…

— Оно конечно… — вздыхала женщина. Во вздохе этом была, видимо, и грусть о погибшем. Но, подумалось Петрусенко, — грусть обычная, человеческая, а не женская тоска. И опять:

— Уезжает часто сынок…

— Но ведь промысел у вас какой — по Волге до Каспия! И фабрики по уезду. А у Андрея Ивановича хватка каретниковская!

О дочери за все это время Мария Петровна словно и не вспомнила. Может, стыдилась чужого человека? Только все об одном:

— И не поговорит Андрюшенька! Все: «дела, маменька, некогда». Ручку поцелует — и с глаз…

После обеда Рябцов откланялся. Петрусенко тоже оделся, вышел его проводить. Пока шли по аллее к воротам, фабрикант говорил радостно:

— Слышали? Попросил-таки моего совета крестник! Ничего, все еще наладится.

И не удержался, спросил:

— А все же, Викентий Павлович, коли не секрет: что вас привело к Каретниковым? Трагедия, да! Но тайн вроде нет…

Петрусенко, склонив голову и слушая, как морозно поскрипывает в такт шагам снежок, ответил не сразу. Потом пожал плечами как будто даже небрежно.

— Совпадений много: дочь убегает, отец погибает, женщина исчезает, сын меняется… Я, знаете ли, привык не доверять случайным совпадениям. Совпадения, по-моему, знак судьбы. А значит — не случайны…

Успел еще Викентий Павлович немного погулять по городку. Мощеные улочки здесь то сбегали под горки, то поднимались на холмы. Дома, в основном деревянные и одноэтажные, смотрелись добротно, нарядно. Должно быть, не везде так было, но Петрусенко в окраины не углублялся. И еще показалось ему, что в небольшом этом городке очень много детворы. Он постоянно натыкался на ребят. То в него попадали снежком, то чуть не сбивали на крутом повороте вихрем мчащиеся санки. В городском сквере, на залитом катке, красиво катались гимназисты и пансионерки. Но когда он спустился к пристани, увидел, что застывшая река стала сплошным катком для множества мальчишек и девчонок, да и для взрослых тоже.

Смеркалось рано, пробили вечерню колокола двух церквей. Викентий Павлович вернулся в усадьбу Каретниковых. Мария Петровна на минутку вышла к нему пожелать спокойной ночи. Андрея нигде не было видно. Вообще в доме стояла сонная, предночная тишина и покой. Петрусенко попросил чай себе в комнату, лег в рубашке и брюках на кровать, поверх покрывала, раскурил трубку.

От сегодняшнего дня большего, чем знакомство с хозяином, он и не ожидал. Завтра он начнет ненавязчиво вживаться в быт, разговаривать со слугами, надворными рабочими, местным приставом, почтальоном… Если представится случай, напросится с Андреем сходить на завод: хорошо бы пообщаться с инженером. Ну, а Каретниковы… Мария Петровна проста для понимания. Но так ли легко будет разговорить ее о погибшем муже? Петрусенко уверен не был. У нее могли быть причины о чем-то умалчивать. Кто знает?.. Андрей тем более крепкий орешек, это он понял почти сразу. Обманчивая юная внешность и тяжелый блеск в глазах. Избегает общения. А ведь как раз он особенно интересен: очевидец трагедии. Как к нему подобрать ключик?

Викентий Павлович потянулся, сел, нащупал ногами ночные тапочки. Он чувствовал, как дремота обволакивает его. Это уютная комната так действовала. Из стены чуть выступал угол печи, обложенный чудесными изразцами. Узоры литой дверцы поддувала начищены до блеска, а ручка в виде медвежьей морды — настоящее произведение искусства. Тепло, идущее от печи, клонило в сон, но ему еще нужно было время — подумать, сделать записи в блокноте. Петрусенко вспомнил, что в гостиной на столе стоял, и, видимо, постоянно, графинчик с коньяком. Он улыбнулся: вот что ему надо — рюмочку коньяка! Это взбодрит, на время прогонит сон. Беспокоить приставленного слугу Степана не хотелось. Он, еще когда принес чай, откланялся, пожелав спокойной ночи. Старик небось уже лег в постель. Викентий Павлович встал, взял подсвечник, снял со свечи нагар, чтобы ярче горела, и отворил дверь.

Длинный коридор второго этажа уходил в глубь дома. Света свечи не хватало, но Петрусенко знал, что по левую сторону располагаются двери многих комнат. Когда-то, наверное, здесь часто бывали гости, теперь же — пусто, тихо. Хозяева и слуги обитают внизу. Потому отведенная ему комната оказалась первой от лестницы. Через два шага его рука легла на отполированное дерево перил, блики свечи отразились в таких же темно-полированных ступенях. Еще днем Петрусенко обратил внимание на то, как красива эта лестница — широкая, с плавным изгибом. И даже угол стены — не угол, а мягкий овал. Вообще дом, каменный снаружи, внутри хранил свою древнюю деревянную суть. И дерево было так чудесно обработано, что не просто радовало глаз, а словно дарило человеку свое природное тепло… И растворяло в себе суету, шум. Возможно, поэтому Викентий Павлович спускался тихо, неслышно. И вышел в залу, отодвинув рукой портьеру так незаметно, что сидевший у окна юноша не шевельнулся.

Викентий Палович невольно замер, глядя на Андрея Каретникова. Свеча в руке горела ровно, тусклый свет круга был узок и не достигал хрупкой фигуры у окна. Освещала Андрея полная луна: нежный профиль, серебристый отблеск волос, тонкую руку, державшую занавеску. Молодой хозяин был уже без сюртука, светлая неподпоясанная рубаха легкими складками облегала фигуру. Вот он отпустил занавеску, мимолетным движением поправил прядь волос, взял с подоконника подсвечник и, не видя Викентия Павловича, пошел в другой конец комнаты к выходу. Он не знал, что на него смотрят, и его рука, держащая на отлете свечу, и его походка были совсем другими — не такими, как днем. Прежде чем Петрусенко сумел сформулировать в словах то, что уже несколько мгновений как понял, прежде чем он заставил себя поверить в невероятное, но такое простое открытие, Каретников шагнул в открытую дверь. И лишь тогда Викентий Павлович тихо, но ясно произнес — нет, позвал:

— Анастасия Ивановна! Настя…

Глава 6

Фигурка в темном дверном проеме вздрогнула. Дрогнула и чуть не погасла свеча. И когда Каретников — юноша? девушка? — обернулся, маленькое пламя осветило бледное лицо и глаза, как у загнанного зверька. Викентий Павлович с облегчением понял, что его оклик не окажется смешным: перед ним в самом деле девушка. Чувства, ею переживаемые, мелькали в глазах мгновенно, но так выразительно! Испуг — сначала ей показалось, что ее узнал кто-то из знакомых. Изумление — перед ней стоял чужой человек. Страх — откуда он знает? Упрямство и злость — не сдаваться, не признаваться!..

Сейчас она начнет изворачиваться, понял Петрусенко, переубеждать его. Или разгневанно уйдет. Не надо этого! Ведь слово уже сказано. И пока девушка, все еще в растерянности, искала выход, сыщик шагнул к ней, взял за руку, сжал, поскольку она попыталась отпрянуть.

— Не бойтесь, — сказал. — Никто не знает. Я сам догадался только сейчас. Вы можете мне довериться.

Он поднял свою свечу повыше, мягко, но настойчиво заглянул в ее глаза. Повторил:

— Доверьтесь мне! Вы ведь знаете меня. Слышали: приезжий следователь по саратовскому делу… Ну?..

Несколько секунд девушка еще смотрела, не понимая, но вдруг ее напряженное лицо стало доверчиво-изумленным, рука ослабла, и она спросила шепотом:

— Вы господин Петрусенко? Тот самый? Кто поймал убийцу?

Викентий Павлович улыбнулся. И она, глядя на этого еще молодого тридцатишестилетнего мужчину, невысокого, крепко сбитого, с простым симпатичным лицом, поверила ему в тот же миг. Внезапно ткнулась лбом в его плечо и безудержно зарыдала.

Ему пришлось подхватить из разжавшихся пальцев девушки подсвечник, и теперь он стоял, смешно разведя руки — в каждой по свече. Вздернув кверху подбородок, чтобы не задевать щекой пышных волос девушки, следователь уговаривал ее, словно ребенка:

— Ну-ну, Настенька! Довольно. Успокойтесь. Сейчас все обсудим, я вам помогу. Успокойтесь, присядем где-нибудь.

И она, словно и впрямь ребенок, потерлась мокрой щекой о его рубаху, отстранилась наконец, сказала тихонько:

— Пойдемте в мою комнату. Я все вам расскажу.

Заметив, что он хочет возразить, девушка поняла, усмехнулась:

— Я зову вас не в девичью горницу, а в комнату молодого хозяина. Так что меня вы не сконфузите. А там нам никто не помешает.

Взяла у него из руки свой подсвечник, дунула, погасив огонек.

— Нам хватит и одной свечи.

И пошла вперед. Викентий Павлович двинулся следом. Он еще готовился услышать трагическую и загадочную историю, но уже был убежден: такая девушка совершить преступление не могла. И как только Настя заперла дверь, Петрусенко спросил:

— Коль вы — это вы, то где же тогда ваш брат и жених?

Девушка повернулась к нему. Губы ее дрожали, глаза блестели от слез.

— Страшно, — прошептала она. — Страшно вспоминать…

* * *

Костя был родом из южных краев. О сказочной стране Крым он рассказывал так увлекательно! Конечно, Насте хотелось увидеть те неведомые места. Теплым водным раздольем или большими пароходами ее было не удивить — на волжской шири всего этого хватало. Но далекие страны влекут иной тайной. А тут у них с Костей была и другая, добрая цель. Жених рассказывал ей, как много больных людей приезжает в город Евпаторию и окрестности — на целебный воздух, песок, грязи и воды.

— Мы могли бы держать пансион для больных детей, у кого небогатые родители, а частично — и для бедняков.

Прижимаясь к крепкому плечу молодого человека и глядя в его такие близкие необыкновенные глаза, Настя думала о том, какой же он благородный и великодушный. Когда батюшка простит их и вновь примет в семью и не обделит наследством, они с Костей построят такой же пансион в своих краях, где воздух степей и Волги тоже необыкновенно целебен. Только тогда это будет настоящий большой санаторий с врачами и для одних бедных людей. Эту мечту тоже вселил в нее Костя. А пока они начнут с маленького пансиона у Черного моря. Но на это тоже нужны деньги. Вот еще почему девушка решилась взять тайком у отца ценные бумаги. В то время она не знала, много это или мало. Отдала все Косте, он быстро пересмотрел, коротко глянул на нее, нежно улыбнулся:

— Ну что ж, если не расточительствовать, употребить с умом — начать дело хватит. А дальше — будем трудиться…

Теперь, через полгода, когда волею судеб ей пришлось заниматься многими делами — коммерческими и промышленными, Анастасия поняла, какая поистине крупная сумма оказалась в ее руках. Но, видимо, Костя был тоже непрактичен и неопытен, как и она сама тогда, настоящую цену тем бумагам не знал.

Они ехали в Саратов в вагоне второго класса, сидели, тесно прижавшись друг к другу, тихо переговаривались, обсуждая свою будущую жизнь. Костя прикинул, что дня два-три они побудут в Саратове: обратят в деньги часть акций, кое-что купят из вещей — Настя-то ушла из дома налегке. Потом поедут в Крым через город Харьков, где тоже сделают остановку.

— Это очень большой город, можно сказать — третья столица! — говорил Костя увлеченно. — И промышленность, и капитал, и наука — все есть. Театры хорошие, свожу тебя, Настенька, в театр. Там, в Харькове, немного задержимся. Если даже тебя твои родные уже хватятся, там ни за что не найдут.

…Извозчик, проехав переулками, вывернул на широкую, добротно мощеную улицу, пересек небольшую аккуратную площадь и лихо натянул вожжи у высокого каменного крыльца.

— Отель «Палас», господа хорошие, — сказал он. — Как приказывали: лучший в городе.

Настя еще на вокзале хотела одернуть Костю, когда он приказал везти их в «наилучший отель». Но она не стала этого делать, поняла: ему хотелось, чтобы их первые шаги в жизнь запомнились ей, были радостными и красивыми. Милый Костя! Конечно, он знал, что дальше им предстоит жизнь хоть и счастливая, но непростая, трудовая. Вот и старался наполнить беззаботностью хотя бы эти дни.

У отеля уже стояло несколько экипажей. Костя расплатился, подал ей руку, и они поднялись по широкой лестнице к мраморным колоннам, где швейцар уже распахивал тяжелую дверь. Шагнув в нее, девушка оглянулась, словно прощаясь с прошлой жизнью. Увидела сбегающую вниз гранитную лестницу, желтоватый отполированный булыжник площади… Сердце у нее сжалось, словно почувствовало: на всю жизнь предстоит ей запомнить это место, эти камни — запомнить так страшно и трагично…

Настя назвалась Марией Рябцовой — своей подругой и сверстницей. Костя объявил, что сопровождает барышню. Их поселили на разных этажах, и Костя, как ни хотелось ему, все же не стал возражать, чтобы не привлекать внимания и подозрения. «Дочери» известного промышленника предложили «люкс», но она отказалась и согласилась занять номер класса «А» — две небольшие уютные комнаты с прихожей и ванной. А Константина поселили этажом выше в номере значительно скромнее.

В этот день они еще успели зайти в магазины, приобрели красивые кожаные баулы и нужные на первое время вещи. Наличных денег оставалось немного, но назавтра молодые люди планировали наведаться в банк, обменять часть ценных бумаг. Костя объяснил невесте, что, к их счастью, бумаги не именные, а на предъявителя. Настя промолчала, скрывая улыбку: об этом она знала и сама, не настолько уж она наивна и оторвана от земных дел. Но от его заботы и внимания на сердце становилось так тепло!

Вечером Константин пригласил девушку поужинать в ресторации при отеле. Настя переоделась в только что купленные в модном ателье юбку и блузу и, по просьбе Кости, распустила косу, а волосы убрала в красивую прическу — видела такую у одной дамы на званом вечере. Зайдя за ней, Костя застыл изумленно, а глаза его лучше слов говорили о восхищении. Но и она сама не могла оторвать взгляд от него: черный костюм-тройка подчеркивал стройность молодого человека, строгая белизна манишки и манжет оттеняла темные волосы и глубину глаз…

Когда в дверях ресторации появилась такая красивая пара, метрдотель тут же кивнул официанту, юркий малый подскочил к ним и, простирая руки, повел к столику в боковой нише у высокого, забранного голубым шелком окна. Он правильно понял: молодые люди предпочтут сравнительное уединение, а не веселое многолюдье центра зала. Уже когда стол был сервирован, а официант, налив в бокалы красного вина, скользнул в сторону, Настя, с любопытством оглядывая ресторанное общество, вздрогнула. Совсем недалеко, за столиком под яркой люстрой, сидел ее брат Андрей с какой-то женщиной — красивой, вызывающе роскошно одетой, но заметно старше юноши. Однако ее ладонь лежала у него на груди, вторая рука, обнимая, ерошила волосы, глаза глядели влюбленно — даже издали это было заметно. Вот женщина откинула голову, засмеялась, Андрей тоже засмеялся, потянулся к ней…

«Да они оба навеселе! — мелькнула у Насти догадка. — А где же батюшка?» И даже не поведение брата, а именно этот вопрос заставил ее испуганно схватить Костю за руку.

— Гляди!

Он повернулся, и тут же они оба увидели, как к тому столику через зал, слегка покачиваясь и улыбаясь, идет Иван Афанасьевич. Но вот лицо его исказилось: он увидел и движение Андрея к женщине, и ее зазывные жесты. Еще два шага, и Каретников сильно толкнул сына в грудь, а женщине, крепко взяв за обнаженную руку у плеча, что-то стал выговаривать. Но она, продолжая смеяться, потянула его к себе, крепко поцеловала прямо в губы, и когда отпустила, он уже расслабленно и умиротворенно плюхнулся на стул.

Настя испуганно повернулась к Константину. Он тоже смотрел в сторону Каретниковых, взгляд был жестким, рука под Настиной ладонью напряглась.

— Костя! Давай уйдем! Я боюсь, сейчас нас увидят!

В первые секунды молодой человек словно не расслышал ее лихорадочного шепота. Но вот он перевел дыхание, улыбнулся и погладил руку девушки.

— Не бойся. Мы здесь в стороне, в полумраке. И ты так необычно выглядишь… Если станем уходить, суетиться, наоборот — привлечем внимание. Подождем…

Его уверенный голос Настю успокоил. Теперь она более внимательно разглядывала троицу.

— Значит, батюшка и брат тоже здесь остановились? Вот так совпадение! А кто же эта женщина?

Костя искривил губы. В этой усмешке было что-то недоброе — насмешка? Или злость? А может, девушке просто почудилось? Ведь он, как бы смущаясь, отвел глаза, спросил: — Разве ты ничего не слыхала? Там, дома, в Вольске?

И тут Настя вспомнила: обрывки разговоров служащих, скабрезные смешки конюхов, полунамеки знакомых… Да, у отца были женщины, и последнее время одна содержанка. Щеки у девушки полыхнули от догадки, но, как ни странно, ее неудержимо потянуло оглянуться, посмотреть.

Она обернулась. Отец сидел, обхватив женщину рукой за спину, положив голову на ее обнаженное плечо. Он говорил, но она смотрела поверх, на Андрея. Брат тоже глядел на нее, вольно развалясь на стуле, глаза его были соловые, шальные. От этой картинки Насте стало не по себе, шевельнулось тяжелое предчувствие.

— Вот, значит, она какая… Но при чем здесь Андрюша? Что она от него хочет?

— Я бы тоже хотел это знать… — тихо сказал Константин.

Настя не успела удивиться этим его странным словам, как он вдруг схватил ее за руку:

— Они уходят! Не поворачивайся: идут мимо! Посиди и подожди меня. Я прослежу — где они живут…

Конечно, Настя знала, что отец и брат тоже поехали в Саратов. Но Иван Афанасьевич, часто разъезжая по делам, по возвращении рассказывал о богатых домах своих компаньонов и друзей, где его радушно принимали. Тем более что и к ним часто наведывались товарищи отца, гостили. И девушка не сомневалась, что и этот раз он будет жить в чьем-то доме. Теперь она с горечью подумала: «Наверное, он всегда нас обманывал, а сам вот так, по отелям, с женщинами… И Андрюшку приучает…»

Костя вернулся, сел напротив, покачал головой.

— У них три номера на втором этаже, рядом с твоим.

Она не удержалась, охнула, прижав ладони к щекам.

— Костя, милый! Давай сейчас же уедем в другой отель!

— Я подумал об этом, но потом понял: лучше не суетиться. Так вернее. Мы завтра все равно уедем. А ты вернешься в номер и выходить не будешь, ни сегодня, ни завтра. Я сам все сделаю, что нужно.

— А если тебя увидят?

— Я буду очень осторожен. А если и увидят, то ведь про то, что мы вместе, они еще не знают.

Однако испуг ее не оставлял.

— Номера рядом! Вот сейчас пойдем, и с кем-нибудь столкнемся.

— Ты забыла, что твой номер за поворотом. Мы пройдем к нему запасной лестницей.

Длинный коридор второго этажа, по левую сторону которого располагались двери номеров, оканчивался поворотом и тупичком. Именно там, за углом, в небольшом ответвлении и находился единственный номер — Настин. Дальше, за стеклянною дверью, поднималась вверх и опускалась вниз лестница запасного хода. Тихое было место.

Выйдя из ресторации, Настя и Константин прошли по коридору первого этажа, свернули в такой же тупичок к такой же застекленной двери. Она, к счастью, оказалась открытой, как и дверь на втором этаже. И все ж девушка облегченно вздохнула, лишь оказавшись в своей комнате. Костя притянул ее к себе на грудь, зарылся лицом в волосы.

— Отдыхай, Настенька, ни о чем не беспокойся.

Как ей хотелось, чтобы он почувствовал всю ее нежность и доверие! Защитник, опора… И вправду, с ним не стоит ничего бояться!.. Если бы Костя сейчас захотел остаться у нее, она бы согласилась… Но он отстранился, коснулся губами лба:

— Жди меня завтра.

У двери Настя его слегка задержала:

— Скажи, а кто в какой комнате?

— Сразу за углом, первый номер от тебя, — Ивана Афанасьевича. Следующая дверь — Антонины…

— Ты знаешь, как ее зовут?

— Заглянул у администратора в книгу жильцов. Мещанка Антонина Мокина.

— А Андрюша с отцом?

— Нет. У него отдельный номер, третий от угла.

На этом они и расстались. Уснуть Настя смогла лишь под утро — тревожным сном, полным сумбурных, пугающих сновидений. Кошмары эти оказались пророческими. Следующий день стал самым страшным в ее жизни.

Глава 7

Утром Константин осторожно спустился в ресторан и заказал завтрак на двоих в 24-й номер, к Насте. Потом, приказав ей оставаться в номере тихо и безвыходно, сам ушел в город по загаданным делам. Чего только Настя не передумала за долгие, как ей казалось, часы одиночества! Даже решила было выйти, показаться отцу, поговорить с ним откровенно и попрощаться по-людски. Она понимала, что теперь знает нечто, что, возможно, усмирит ее своенравного и вспыльчивого батюшку. Эта женщина — Антонина Мокина. Узнай все матушка…

Но тут-то Настя призадумалась. В таком ли уж неведении Мария Петровна? Если даже она, дочь, кое-что слыхала… И, похоже, Иван Афанасьевич не слишком печется о тайне, не очень опасается разговоров. Вон, сына посвятил…

Нет, чуть не совершила ошибку Настя. И все же ей так хотелось хотя бы еще разок увидеть своих родных! Чуть заслышав из коридора шум, она подбегала к двери, приоткрывала ее. Несколько раз, замирая, выходила на ковровую дорожку коридора, скрадывающую шаги, выглядывала из-за угла. И увидела-таки, как, шумно открыв дверь, вышел из своего номера Иван Афанасьевич, близко — рукой дотянуться! Он уверенно пошагал к выходу, она, замерев, глядела ему вослед.

Вернувшись в комнату, Настя полуприлегла на удобном диване, поджала ноги, положила голову на валик. Она думала о брате. Содержанка отца — теперь ей это было совершенно ясно — соблазняет Андрюшу. Нагло, открыто, даже батюшка это заметил, только она умеет его отвлечь, обхитрить. А Андрей совсем мальчишка, неопытный, глупый! Он, конечно, поддается ей. Ведь о последствиях он задумываться не привык, всегда за него думали и решали другие. Но она же рядом, она все видит и понимает! Сколько раз выручала брата, надо выручать и сейчас!

Теперь Настя не колебалась. Вышла в коридор, вновь осторожно глянула из-за угла. Батюшка ушел один. Дай Бог, чтоб Андрюша был у себя! Он-то ее не выдаст. Она предостережет его, брат всегда ее слушался. Да и попрощаются заодно. Третья от края комната…

Когда Настя взялась за ручку и подалась вперед, прислушиваясь — есть ли шум в комнате, — дверь легко отворилась. Она оказалась не заперта. Бесшумно ступив в прихожую, девушка теперь услышала голоса. Она было отпрянула в испуге, но тут же поняла, что второй голос — не отца. Говорила женщина. Тогда Настя так же неслышно подошла к тяжелой портьере, отделявшей прихожую от входа в комнату, чуть раздвинула темный бархат. Не любопытство, а поднимающийся в груди гнев толкали ее вперед. Этой женщины ей нечего было стесняться! Зачем она в комнате у брата? Что ей нужно от мальчишки?

Как ни полна она была решимости, все же увиденное заставило ее замереть, испуганно сжаться. Дыхание перехватило… На таком же, как и у нее в номере, диванчике Антонина и Андрей почти лежали. Шнуровка ее и без того открытого платья была распущена, груди — крупные, с торчащими сосками, обнажены. Белокурая голова Андрюшки неумело, но жадно тыкалась в ее груди, вот он схватил губами сосок, впился в него, застонал. Женщина прижала его голову к себе сильнее, вновь заговорила жарко и нежно:

— Андрюшенька, сладкий ты мой, милый! Наконец-то понял, а то все шарахался. Целуй сильнее, сильнее!.. Ты еще не знаешь, как нам будет хорошо!..

От ее пошлых слов, а больше даже от звука голоса — тягуче-похотливого, — горячий поток крови ожег Настю. Ей хотелось убежать, но, словно завороженный кролик, она стояла, не смея шевельнуться. Андрей, не отрываясь от женского тела, мычал, руки его елозили по широким юбкам. Она тоже обнимала, гладила его — по плечам, обтянутым тонкой белой рубахой, наполовину расстегнутой, по спине. А потом ее руки поползли ниже. И тут Настя наконец отшатнулась от портьеры. И в ту же секунду услышала тяжелые шаги по коридору и узнала их, знакомые с детства…

Как хватило у нее смекалки и быстроты юркнуть в дверь ванной комнаты, она и сама не знает. Но только когда Иван Афанасьевич стремительно распахнул дверь сыновьего номера и в два шага пересек прихожую, он и не заподозрил, что совсем рядом с расширенными от ужаса глазами вжимается в стену его дочь.

Какую картину, распахнув портьеру, увидел батюшка, Настя хорошо представляла. Как ни зажимала она уши, стоя в темном закутке, все равно слышала ошалелый женский визг, грохот, сдавленные выкрики Андрея и громовой бас отца. Она знала, как необуздан бывает Иван Афанасьевич в гневе, но все же таких ругательств, как нынче, от него не слыхала. В комнате бушевал ураган. И вдруг женский вой стих, но, взревев от ярости, заорал Каретников:

— Щенок! Паскуда! Убью!

Этот крик был страшнее всего, слышанного девушкой доныне. Наверное, Андрей пытался защитить женщину и, может, даже ударил отца. В ту же секунду, срывая портьеру, в прихожую вылетел и сам брат. Казалось, не мощный толчок отца выбросил его, а сгусток ненависти, оскорбления, звериного рыка. Не удержавшись на ногах, упав, но мгновенно вскочив, юноша стремглав выскочил за дверь. И почти сразу за ним, не думая о последствиях, о том, что ее могут увидеть, узнать, выбежала Настя. Не выдержали нервы. Только и хватило сознания удержать крик.

Она увидела даже, как мелькнула белая рубаха брата в конце длинного коридора. Как сама очутилась в своей комнате, пробежала в спальню, упала на кровать, сколько лежала, рыдая, Настя не осознавала. Только услышала, что кто-то вошел, позвал встревоженно:

— Настенька, ты где?

Костя! Вот кто был ей нужен! Ему можно все рассказать, укрыться в объятиях… Она рванулась навстречу, столкнулась с ним в дверях спальни, обхватила руками плечи, спрятала лицо…

— Что ты? Что ты? Что случилось?

У него был странный голос — не удивленный, а словно ждущий чего-то.

— Уедем. Давай скорее уедем, Костя! Я боюсь! И устала! Таиться устала, к шагам прислушиваться! Не выдержу, выйду к ним.

— И только-то?

Костя словно не поверил. Потом засмеялся, легонько погладил ее по голове.

— Милая моя! Выпало же тебе переживаний! Потерпи еще чуть-чуть… Пойдем, сядем, вот, гляди…

Он провел ее в гостиную, на диван, показал деньги.

— Обменял кое-что в банке. На поездку и первые расходы нам хватит. Сейчас пришлю к тебе портье, ты скажись нездоровой, закажи обед в номер. Я же снова выйду в город, пообедаю где-нибудь там и съезжу на вокзал, возьму билеты. Сегодня же вечером и уедем. Жди меня. Не выходи никуда. Обещай мне, что не выйдешь!

Он смотрел встревоженно и пытливо. Сгорая от стыда, Настя прижалась к нему. Почему она ничего не сказала Косте? Скрыла то, что видела и слышала? Ведь за минуту до того, как он вошел, она мечтала о его поддержке?

Она продолжала об этом размышлять, обедая в одиночестве. Что удержало готовые сорваться с ее губ признания? Какая сила? Видимо, гордость и стыд. Все происшедшее — дело семейное, касается только их, Каретниковых. Рассказать постороннему — обесчестить имя и дом свой. Но разве Костя посторонний? Нет, но и не до конца еще родной. Настя успокаивала свою совесть, думая о том, что вот когда они с Костей обвенчаются, станет он ей мужем, тогда тайн у нее от него не будет… Незаметно она уснула, хотя и прилегла в спальне на кровать лишь слегка отдохнуть. И словно провалилась в темную бездну, без сновидений, но с непроходящим и в забытьи тяжелым, гнетущим чувством.

Проснулась Настя внезапно, испуганно села на кровати. Что-то ее разбудило — она знала это, но что — не могла вспомнить. Шум? Хлопнула дверь? Но нет, легкие сумерки ее комнаты были тихи. «Вечереет, — подумала она. — Я так долго спала? А где же Костя?»

Подошла к двери, приоткрыла, выглянула. Тихо, пусто. Сердце сжалось. «Пойду к Андрею! — решила внезапно. — Тогда не получилось, может, сейчас увижу, поговорю, попрощаюсь». Она даже и не вспомнила, что обещала Косте не выходить.

За углом, в длинном коридоре, тоже никого не было. Тихонько Настя миновала первую комнату — отцову. И вдруг остановилась. Никогда не могла она объяснить, почему сделала то, что сделала. Заметила, что дверь неплотно прикрыта? Увидела странное бурое пятнышко у самого порога, у края ковровой дорожки? Или сила родства, родная кровь пробудила неясные предчувствия? Нет, она не знает что. Но тогда, почти не осознавая, что делает, девушка ступила к двери запретного номера, толкнула ее и вошла. Батюшки там не было. А на полу, на спине лежал брат Андрюша, и Настя сразу поняла, что он мертв.

Сознавала ли она, что делает, когда шла по длинному коридору, спускалась широкой лестницей вниз, пересекала ярко освещенный вестибюль? Она была бледна и двигалась, как в сомнамбулическом сне. Ей нужно было кого-то найти. Костю? Или отца? Она не знала. Но только не оставаться одной…

Швейцар, немного удивленный, но почтительный, распахнул перед ней двери, и Настя вышла на крыльцо с колоннами. Перед ней лежала мощеная площадь, красное закатное солнце стояло над крышами домов, прямо напротив. И в этом пурпурном свете, по ступеням лестницы, ей навстречу шла группа людей, неся на руках истерзанное, окровавленное тело ее отца.

Они прошли, не задев неподвижной девушки. Но идущие следом, словно водоворотом, потянули ее за собой. Вокруг витали обрывки фраз: взволнованный полушепот, возбужденные вскрики, суетливое причитание… «Площадь переходил, карета наскочила…», «Нет, он сам бросился, прямо под копыта. Лошади — на дыбы…», «Протянуло, беднягу, колесами…», «Кто такой? Говорят, из этого отеля постоялец…»

Навстречу бежал управляющий. Всплеснув руками, воскликнул:

— Господин Каретников! Боже правый! В лазарет несите, в лазарет! И за доктором, живо!

Кто-то сказал:

— Да он неживой уже…

Кто-то возразил:

— Нет, вроде дышит…

Настя остановилась. Сквозь туманную пелену оцепенения вдруг проступило четкое понимание того, что произойдет дальше. Сейчас кто-то вспомнит, что Каретников приехал с сыном, пойдут искать Андрея, заглянут и в комнату отца… И тогда станет ясно всем, что пока знает лишь она: в припадке гнева убив сына — ударив сильно или толкнув так, что тот ушибся насмерть, — отец, ужаснувшись содеянному, бросился под колеса экипажа, покончив с собой… Может быть, не совсем так настигла отца гибель: в шоке, не сознавая себя, ничего, он шел через площадь прямо под мчащийся экипаж. И все же девушка думала, что отец сам распорядился своей жизнью, сам себя покарал. Но сейчас не это было главным.

Гудящая толпа потянулась в сторону лазарета. Настя, отделившись, быстро пошла на второй этаж. Ей навстречу, вниз по лестнице, бежали возбужденные горничные, коридорные. Никем не замеченная, она вновь вошла в комнату, где стояла неживая тишина, все более сгущались сумерки, и так же, на спине лежал ее мертвый брат.

В первый раз она лишь глянула на него. Теперь подошла, присела рядом. У Андрея была пробита голова на затылке, но крови, уже запекшейся и темной, натекло совсем немного. Настя боялась встретить остекленевший взгляд Андрея, но глаза юноши оказались закрыты. Наклонившись и поцеловав его в холодный лоб, она сказала нежно:

— Андрюшенька, братик милый. Прости меня! Но ты умер, и батюшка тоже с жизнью простился. Что же теперь вас позорить, мертвых! Будем с тобой спасать вашу честь и наше доброе имя.

Мертвое тело брата оказалось тяжелым. Но Настя была сильной, крепкой девушкой. Да и страх не успеть, быть застигнутой подстегивал. Согнувшись, придерживая руки Андрея у себя на груди, она подошла к двери, прислушалась, перекрестилась и тихонько открыла. Пусто. Задерживая дыхание, почти пробежала со своей ношей за угол.

Тело брата она втащила в спальню, положила на кровать, накрыла покрывалом. Но сначала нашла в жилетном кармане ключ от его номера. Да, в ту минуту она уже знала, что ей нужно делать дальше. Очень скоро люди начнут искать сына погибшего Каретникова. И они должны его найти, найти живым.

Волосы у Андрея пострижены в кружок. Обрезав у зеркала косу, Настя без труда придала своим волнистым волосам такую же форму. Немного неровно, но кто на это обратит внимание? Собрала косу и пряди в платок, связала… Больше всего она боялась, что сейчас придет Костя. Она, конечно, затаится и двери ему не откроет, но все ж с замиранием сердца ожидала стука. Но Костя почему-то задерживался, и это было хорошо.

Набросив на голову косынку, девушка вновь вышла в коридор, заперев за собой дверь. В другом конце кто-то из постояльцев зашел в свой номер. Не таясь, она отворила двери Андреевым ключом, зашла к нему, закрылась изнутри. Гардероб брата Настя знала хорошо. Распахнув дверцу шкафа, она увидела два костюма, выглаженные рубашки, саквояж и знакомый дорожный нессесер с мелкими вещами. Быстро и ловко она переоделась, скомкав, спрятала свою юбку и блузу в саквояж, и когда уже обувала хромовые мягкие сапоги, чуть великоватые ей, услышала топот за дверью и громкий стук.

— Господин Каретников! Вы у себя? Отворите!

Говоривший снова постучал. Выпрямляясь, Настя глянула в зеркало. Перед ней стоял ее брат Андрюша. И она ответила совершенно его голосом, даже не подумав, как это у нее получается:

— В чем дело? Иду…

* * *

Батюшка был мертв. Врач сказал: он умер почти сразу. В лазарете обмыли лишь его лицо, искалеченное же тело просто прикрыли. Доктор написал свидетельство о смерти, частный пристав, прибывший вскоре, оформил его, как должно. И заверил молодого Каретникова, что дело о гибели его отца будет расследовано со всей строгостью.

Настя сказала, что утром отвезет тело отца в Вольск, сейчас же отправится в похоронное бюро заказать гроб. И попросила управляющего:

— Покойному батюшке будет лучше и достойнее провести ночь в своем номере. И для вас так лучше: вдруг кому-то из постояльцев понадобится лазарет, а там — усопший…

Управляющий пожелал лишь пронести покойника не парадной лестницей, а запасным ходом. Настя согласилась и попросила заодно ключи от выходящей на улицу двери запасного хода. Объяснила:

— Утром прямо туда подвезут гроб, и батюшку вынесем незаметно, не тревожа других жильцов.

Несколько человек гостиничной обслуги подняли покойного на второй этаж. Настя помнила: на полу комнаты осталась кровь. Потому и заставила всех пройти через темную гостиную и зажгла свечи лишь в спальне. Когда батюшку укладывали на постель, одну из его окровавленных простыней она, словно случайно, уронила, вынесла в соседнюю комнату и затерла пятно. Впрочем, теперь даже если остатки крови обнаружат на полу, это никого не удивит.

Настя попросила пожилого коридорного и паренька-рассыльного остаться при покойном, пока она съездит в похоронное бюро. Пообещала:

— С управляющим я договорюсь. И за час, думаю, управлюсь.

Но она задержалась еще немного, присев в гостиной к столу, и быстро, почти не задумываясь, написала записку:

«Милый мой Костя! За несколько мгновений все в моей жизни переменилось. Ты, наверное, уже знаешь о гибели моего батюшки. Умоляю тебя, не делай попытки меня увидеть, не разыскивай ни здесь, ни в отеле, ни в Вольске! Ни за что не возвращайся в Вольск. Езжай туда, куда мы собирались, делай как задумывали, и жди меня. Через месяц, или полгода, или год, но я обязательно приеду к тебе. Прошу, выполни мою просьбу! Этим ты поможешь мне, а иначе — сильно навредишь. Твоя навсегда Анастасия».

Вложив записку в фирменный конверт отеля «Палас» — такие были во всех номерах, — Настя спустилась вниз и у портье оставила письмо для постояльца 32-го номера Журина Константина. Теперь оставалось надеяться, что Костя ее послушается. Тревожила предстоящая встреча с Антониной Мокиной. До сих пор эта женщина не появлялась, но ведь в конце концов объявится… Впрочем, сейчас девушке было не до того: предстояло тяжелое и опасное дело.

Извозчик отвез «молодого господина», как и было велено, в самую дешевую похоронную контору — на окраине города. Настя объяснила, что отец ее умер от несчастного случая в отеле «Палас». Боясь за репутацию, желая уберечь клиентов от неприятных переживаний, владелец и управляющий отелем хотят похоронить погибшего незаметно и поскорее… У хозяина конторы, который самолично вышел поговорить с заказчиком, на лице отразилось сомнение, но Настя тут же показала ему свидетельство о смерти, заверенное по всей форме, а потом достала найденное в вещах отца портмоне, набитое ассигнациями. Она не поскупилась, и потому в считанные минуты было решено, что два копальщика могли сейчас же отправляться на кладбище, а через час повозка с гробом подъедет к черному ходу отеля «Палас».

— Пусть гроб плотно накроют брезентом, чтобы не был виден, — наказала Настя. — И стойте тихо, я сам к вам выйду.

Извозчик ждал у подъезда. С усилием сделав недовольное лицо, она сказала:

— Куда же ты привез меня? Я просил скромное заведение, но не настолько же! И почему так далеко от отеля? Поторапливайся, вези куда надо, а то приедем к запертой двери!

В похоронном бюро рангом повыше она заказала гроб и траурную карету до вокзала, но теперь уже на утро, хотя и к тому же черному ходу.

Когда Настя вернулась в отель, времени до прибытия первого печального экипажа оставалось немного. Спальня Ивана Афанасьевича тускло освещалась свечами. Запах оплавленного воска, тишина и мерцание свечей заставили девушку замереть у входа. Тоска сжала сердце. Черные волосы покойного резко выделялись на белой подушке. Лицо батюшки как будто разгладилось, казалось спокойным, умиротворенным. В руки, сложенные на груди, был вложен тяжелый крест.

Настя перекрестилась и подошла к двум мужчинам, сидевшим на стульях у стены.

— Все ладно, господин Каретников, — сказал старший из них.

Не глядя, Настя дала им по ассигнации, попросила:

— Побудьте еще недолгое время…

Неторопливо пряча деньги в карман, коридорный закивал:

— Конечно, конечно!.. Понимаем, хлопот у вас нынче много.

Открыв ключом свою комнату за углом, Настя, не заходя в спальню, к брату, собрала свои немногие вещи, сложила их в купленный вчера новый саквояж, перенесла все в номер Андрея. Вернувшись, прошла к брату, села на край кровати, как около спящего. Канделябр с тремя свечами она поставила на стол, в их желтом свете лоб Андрея казался мраморным. И холоден он был, как мрамор. Настя провела ладонью по волосам брата — впереди они оставались чистыми, шелковистыми, кровь слепила их, спутала дальше, у затылка.

— Прощай, Андрюша, братик милый… Мы были с тобой как две половинки чего-то одного. Теперь мне одной быть за двоих.

Она говорила шепотом, перебирая его волосы, словно объясняя.

— Разве матушка переживет твою смерть? Ты же знаешь, одна у нее радость в жизни — ее сыночек. Я-то что, уехала, и ладно — всегда была своевольной. И батюшку надо пожалеть. Вот он, здесь, рядом с тобой лежит, через стенку. Мучительную смерть сам себе назначил, искупив вину.

Настя замолчала, прислушалась. Встала с постели, поклонилась мертвому, сказала:

— Прости меня, Андрюша, что все так тайно и наспех делается. Обещаю тебе, что потом, когда можно будет, тебе и памятник, и отпевание…

И, перекрестясь, туго завернула тело брата в простыни как в саван, вышла из номера, закрыв его на ключ, и запасной лестницей спустилась во двор. Было уже совершенно темно, но Настя сразу увидела горбатую, крытую брезентом повозку. Два человека стояли рядом, ждали. Она подошла, тихо сказала:

— Идемте за мной.

Никем не замеченные, они снесли тело Андрея к повозке, откинув брезент, уложили в гроб… Могила была вырыта на одной из тихих аллей кладбища. Светя себе фонарями, двое могильщиков и двое приехавших с Настей быстро опустили гроб, быстро забросали его землей. Деревянный крест без надписи легко вошел в рыхлый холм…

Утром через тот же запасной ход но при многочисленном скорбном эскорте служащих отеля, вниз снесли тело Ивана Афанасьевича Каретникова. Дубовый полированный гроб поставили в траурную карету. Бледный, осунувшийся юноша — сын покойного — сел рядом с кучером, сказав хрипло:

— На вокзал…

Глава 8

Свой отчет о поимке убийцы-маньяка Викентий Павлович отправил в столицу с курьером. Приложил туда же и просьбу продлить командировку еще ненадолго. Написал: «…в связи с открывшимися обстоятельствами нового дела». В Саратове же он перебрался жить в отель «Палас». И не просто поселился там…

От Каретниковых Петрусенко уехал на следующий день после разговора с Анастасией. С Марией Петровной простился в доме, Настя же вышла проводить его до калитки — в щегольском тулупчике, бобровой шапке, меховых унтах… Ладный паренек, да и только!

Еще ночью в полутемной Андреевой комнате Петрусенко спросил девушку:

— Почему же ваш жених вас не разыскивал, как думаете?

— Уважил мою просьбу, — ответила Настя, не замечая, что голос ее стал грудным и нежным. — А даже если разыскивал, то не нашел. Из отеля исчезла, здесь, в Вольске, не появлялась. Я уверена, он справлялся через друзей. А что ему могли ответить: в доме живет мать с сыном.

— Да, возможно, что и так, — согласился сыщик. — Но как же вы предполагали дальше быть? Какой выход?

— Поначалу об этом даже не думала. Времени и сил не было. Господи, сколько всего свалилось на голову! А тут еще каждую минуту помни, кто ты, не выдай себя!.. Ну, теперь… что ж, конечно, кое-что предполагала. Например, уеду вроде бы за границу на несколько лет. Там мог влюбиться в иностранку, жениться… Матушка, конечно будет страдать, но все же знать, что сын жив, здоров.

Теперь, идя по расчищенной от снега аллее к воротам, оба молчали — обо всем переговорено. Искоса поглядывая на Настю, Петрусенко думал: «Что за молодец девушка! В такой трагической ситуации не потеряла рассудка. Наоборот! Совершила невозможное. А какой острый ум! Сколько деталей и мелочей подметила, хотя и растеряна была, и взволнована…»

Правда, и сам он отлично провел разговор с ней. Прося по нескольку раз пересказывать отдельные эпизоды, заставил девушку припомнить те самые «мелочи и детали» — самые настоящие зацепки для дальнейшего следствия. И они хороши были, эти зацепки, ох, хороши! И, что замечательно, концентрировались в основном вокруг одного человека…

Прощаясь с девушкой у ворот, Викентий Павлович сказал:

— Как мы и уговорились, я пока буду единственным, кто знает правду. Однако надеюсь, что теперь не так долго придется вам, Настенька, нести тот тяжкий груз, что вы взвалили на свои плечики.

Он поклонился и пожал ей руку — как мужчине, не смея поцеловать — вдруг кто увидит.

…Служащие отеля «Палас» знали, что в одном из номеров поселился иностранец, которому с разрешения хозяина и управляющего позволено «совать нос» во все дела. Хорошо, но с заметным акцентом говорящий по-русски немец охотно объяснял всем, что он недавно получил в наследство два отеля в Баварии, и теперь, приезжая по делам в разные города, всегда пользуется случаем познать тонкости гостиничного дела. А здесь, на Волге, в торговом городе Саратове, такой чудесный отель, ему все здесь нравится и интересно!.. Все служащие успели уже пообщаться с этим словоохотливым и дотошным герром Кранцем, подсмеиваясь над его неуемным и глуповатым любопытством. И только хозяин да управляющий знали, по договоренности с полицмейстером, что по какой-то секретной необходимости в отеле живет инкогнито знаменитый сыщик.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Викентий Павлович видел себя в большом овальном зеркале с резной деревянной рамой. Вставленное в стену, оно отражало каждого, кто спускался на первый или поднимался на второй этаж. Теперь же, отражаясь в венецианском стекле, навстречу Петрусенко шел забавный господинчик: румяное веселое лицо, ровный пробор в набриолиненных волосах, подкрученные кверху, тоже набриолиненные кончики усов, походка вприпрыжку. Даже если кто-то из новых саратовских знакомых встретит его сейчас — не узнает.

А ведь он изменил свой облик почти без грима!

Викентий Павлович шел к себе в номер. В 24-й. Полгода назад именно в нем останавливалась «барышня Рябцова». Только что он узнал факт, который поможет воссоздать целую картину из разных «деталей». Нужно было подумать.

Еще в первый день, заведя разговор с кем-то из служащих о приятной, умиротворенно-тихой жизни отеля высокого класса, он услышал о нескольких скандальных происшествиях последних лет. Испуганно-изумленная реакция «немца» подтолкнула служащих ошеломить его еще сильнее. Так «господин Кранц» услышал рассказ о страшной гибели миллионщика Каретникова. Эта трагедия произвела на него такое сильное впечатление, что во всех последующих разговорах, округляя глаза, он вспоминал о ней. Таким образом Петрусенко много чего услышал: о том, что Каретникова хорошо знали в «Паласе», что бывал он тут и с другими женщинами, и в последнее время — с одной и той же; что с сыном приехал впервые, и парень, не в пример отцу, скромен и застенчив. Многие — официанты в ресторане, портье стойки, рассыльные и даже швейцар — заметили, как плотоядно глядела на парня содержанка Ивана Афанасьевича. И честно говоря, кое-кто ожидал большого скандала, но не того, что и в самом деле случилось.

Поскольку событие, происшедшее в тот летний день полгода назад, оказалось из ряда вон выходящим, служащим запомнились и разные сопутствующие мелочи. Например, то, что любовница Каретникова гроб не провожала и вообще исчезла из отеля незаметно. Все сходились на том, что она сразу бросилась искать себе нового покровителя — ведь у таких женщин нет ни совести, ни души, одна корысть… Причем швейцар утверждал что он своими глазами видел, как она садилась в экипаж с нарядным господином, причем — годами гораздо моложе покойного.

Одно воспоминание тянуло за собой другое. Так, кто-то припомнил и о том, что в тот же день еще одна жилица покинула отель внезапно и незаметно — «барышня Рябцова». Этот эпизод вообще мог остаться без внимания — за номер-то было заплачено вперед. Но вот какая приключилась странность: из номера исчезли две простыни и шелковое голубое покрывало, а на столе лежала ассигнация, превышающая их стоимость. Это вот и осталось в памяти. Полчаса назад «господин Кранц» обсуждал с портье сложности гостиничного дела, заговорили о невостребованных письмах. К удивлению «немца», их, оказывается, набирается довольно много.

— Долго вы их храните? — спросил «иностранец».

— Как положено, год, — ответил портье.

— Зачем так? — удивился «герр Кранц».

Портье обстоятельно объяснил:

— Кое-кто из наших клиентов — жильцы постоянные. Заезжая в город, они предпочитают наш отель. Так что, бывает, письма их дожидаются, хотя, конечно, с опозданием.

Достал объемистую пачку конвертов, в основном фирменных, со знаком отеля, стал показывать:

— Вот этот клиент у нас не раз бывал, и вот этот, наверное, еще наведается… А это какой-то совсем незнакомый, случайный постоялец, наверное. Журин Константин… Нет, не знаю такого…

У Петрусенко сильнее забилось сердце. Ему-то как раз эта фамилия говорила многое. Возможно, Настиному жениху написал кто-то еще, но он почти не сомневался, что письмо было то самое, от Насти. Невостребованное… Это многое меняло!

Но сначала нужно было убедиться, получить письмо. От портье Викентий Павлович сразу пошел к управляющему. Вдвоем они решили подождать час — пусть пройдет пересменка служащих. Второй портье, не зная о разговоре с «немцем», ничего не заподозрит, если управляющий попросит дать ему невостребованную переписку.

Терпение — главное качество сыщика, так всегда считал сам Петрусенко. Он стоически прождал час, и вот теперь нес письмо к себе в номер.

С самого начала, с рассказа Насти, ее жених очень заинтересовал Петрусенко. Приезжий студент… Откуда, почему в такую далекую провинцию, студент ли? На какие средства жил? Почему такое неприятие сразу вызвал у Каретниковых отца и сына? Отец — понятно: у него был расчет на другого зятя. Но Андрей? Он ведь всегда поддерживал сестру… И потом, уже здесь, в «Паласе»: странная реплика в ресторане, странное поведение при последнем разговоре с девушкой… Викентий Павлович чувствовал: это все бусинки одной низки. Но они рассыпаны, недостает чего-то, чтобы их собрать… Недостающей нитью оказалось это письмо — Настино, как он предполагал.

Итак, Константин Журин исчез. Попрощавшись с ним в своем номере еще до всех трагических открытий, девушка его больше не видела — ни в тот вечер, ни на следующее утро в отеле, ни дальнейшие полгода в Вольске. Настино объяснение этому звучало логично, он и сам так считал. И вот теперь одна картина расплылась. Не получив письма, Константин не мог знать о Настиной умоляющей просьбе и последовать ей. Что же тогда стало причиной? Вот так — без следа, без объяснений, от любимой девушки? С ее деньгами!.. Вырисовывалась другая картина. Исчезновение оказывалось похожим на паническое бегство.

Любил ли этот Журин Настю? Трудно не полюбить такую девушку! Но это его, Петрусенко, мнение. Журина возможно, больше привлекало большое наследство. Но вот в руках у него оказались очень приличные деньги, и он решил: лучше синица в руке, чем журавль в небе… Могло быть так?

Однако зачем же тогда так глупо поступать — бросать девушку без гроша в чужом городе? Что ей делать? Или идти за помощью к властям, и тогда те бросают все силы на поиск соблазнителя и вора. Или явиться с покаянием на глаза отца и брата, и тогда сам Каретников перевернет горы, чтоб достать его, ненавистного…

Нет, нет, не так должно было все происходить! Викентий Павлович уже вовсю дымил своей трубочкой, расслабившись на кожаном диванчике. Аккуратные колечки дыма уходили к потолку, теряли очертания, подергивались рябью и расходились, как круги на воде… Почему он, следователь, вообще взялся за это дело? Ну да, он Рябцову сказал: слишком много случайностей не бывает случайно. Но после разговора с Настей, когда открылось еще одно обстоятельство — смерть Андрея Каретникова, — у Петрусенко появилась и еще одна причина. Настя сама, своими глазами не видела главного: как погиб брат и как погиб отец! Несмотря на всю свою убежденность, она могла лишь предполагать. А значит, она не свидетель.

О том, что Андрея убил Иван Афанасьевич — намеренно или случайно, но именно он, — девушка думала лишь потому, что видела отвратительную сцену и слышала угрозу отца: «Убью!». Мог ли еще кто-либо слышать угрозы Каретникова?

Викентий Павлович не скрыл от себя: да, он думает о Константине Журине. Каковы побуждения и цели могли быть у молодого человека, об этом он порассуждает после. Теперь же нужно ответить на вопрос практически: мог слышать или нет?

Каретников не просто говорил — кричал. В прихожей находилась одна девушка. Но вот у двери из коридора… Мог ли кто-то притаиться там? Рискованно, но возможно. А если так, хорошо ли было ему слышно?

Викентий Павлович огляделся. У кровати стоял маленький стол с гнутыми ножками, на нем — будильник. Создавая образ комического и одновременно педантичного немца, он еще в первый день попросил у портье будильник, «чтобы не проспать первый петух». Теперь же, усмехаясь, он впервые завел часы на бой, глянул на свои карманные: тринадцать двадцать семь. Выставил время на будильнике, а маленькую стрелочку перевел на тринадцать тридцать. Вышел, плотно задернув портьеру, в прихожую, потом так же плотно закрыл дверь в коридор. Через две минуты зазвенел звонок — громко, резко. Однако сюда, в коридор, звук доносился приглушенно, еле пробивался. Дубовые двери отеля «Палас» тайны своих постояльцев не выдавали.

Итак, решил Викентий Павлович, искать нужно в другом месте. А «другим местом» мог быть, конечно же, балкон.

Тяжелые бархатные портьеры закрывали балконные двери. Сейчас, зимой, они были наглухо затворены, летом, без сомнения, легко открывались. Потрудившись, Петрусенко все-таки распахнул их. Кованые решетки, полированные перила и изразцовый пол занесены снегом. Летом же здесь, судя по всему, уютно: в углу ставятся плетеные столик и кресло, в навесном бордюре появляются ящики с цветами…

Поскольку номер Петрусенко (в прошлом Настин) находился в коротком крыле здания и был здесь один, то и балкон на этой стороне тоже был один. Он располагался под углом к основной стене здания. А совсем близко тянулась просторная каменная веранда, охватывая три соседних номера. И двери этих номеров выходили к ее декоративным аркам. Это были двери бывших номеров обоих Каретниковых и Антонины Мокиной.

С первого взгляда сыщику стало ясно, что перебраться с балкона на веранду нетрудно. Даже сейчас, зимой, он мог бы это сделать. А уж летом молодому спортивному парню такое бы труда не составило. Константин, например, мог увидеть, как Настя, вопреки его настойчивой просьбе, вошла в комнату к брату. И захотел узнать, о чем же пойдет разговор…

Похоже, пришла пора поинтересоваться: кто же такой Константин Журин.

Глава 9

Жизнь Викентия Павловича на время вернулась в свое русло. Днем рабочий кабинет у себя, в управлении губернской сыскной полиции, привычные дела следователя его ранга: крупные аферы, убийства с отягощающими обстоятельствами, кражи и разбой. Вечером — дом, чудный особнячок на одной из центральных, но тихих улиц города, с небольшим садом за кованой оградой… Жена тихонько проскользнет в его домашний кабинет, присядет рядом на диване, заберет из рук дымящую трубочку, прильнет к плечу… Люся! Так он звал ее еще будучи женихом, так зовет и сейчас, хотя его стройная и чуточку капризная девочка уже давно стала серьезной, терпеливой и женственно, в самую меру, располневшей. Викентий Павлович не знал хлопот с семьей и был благодарен жене за это. Дети росли, учились, и хотя он представлял, что проблем с ними у Люси хватало, для него самого это происходило спокойно и незаметно. Малышка-дочь, сын Саша, гимназист младшего класса, и усыновленный племянник Митя — старшеклассник. Правда, пятнадцатилетний Митя — славный юноша, настоящий помощник и опора своей тетушке.

Сегодня Викентий Палович вернулся домой рано, успел поужинать вместе с семьей. Дети затеяли веселую, но не шумную возню в гостиной. Скоро они разойдутся по своим комнатам. Людмила, в кабинете у мужа, рассказывала:

— Сегодня мы раскрыли зимние двери веранды и выходили в сад! Уже совсем весна, Викеша, днем солнце так пригревает! И земля местами совсем просохла. А синиц в саду — целая стая, поют-заливаются. Мальчики выбрали себе деревья, которые будут обкапывать, даже Катенька две яблоньки себе взяла.

С их веранды по каменной лесенке с перильцами можно и правда было спуститься прямо в сад. Викентий Павлович представлял, как весело бегала сегодня детвора по саду впервые после зимы. А скоро все зацветет…

Людмила потеребила его за плечо:

— Дорогой, ты уже неделю ничего нового по делу Каретниковых не рассказывал. Есть что-нибудь?

Петрусенко давно привык рассказывать жене о делах, которые расследовал. Не обо всех, конечно: кое-что ей было бы скучно, кое-что — слишком страшно. Но с самого начала их знакомства Люся так живо интересовалась его работой, что он охотно делился с ней самым интересным. Ну, а «дело Каретниковых», такое необычное, сразу захватило и увлекло жену. Настей же она просто восхищалась. Говорила так, словно сама знала девушку:

— Такая молоденькая, хрупкая, такое горе пережила, а не растерялась, не струсила! Это просто чудо! Да еще такой груз на свои плечи взяла: честь семьи, жизнь матери… Если бы я такое в театре увидела, в греческой трагедии или у Шекспира… А то ведь в маленьком городке, в провинции, простая девушка, из мещан! Дорогой, она ведь просто героиня!

Словно подтверждая сомнения мужа, Людмила после первого же разговора спросила:

— Неужели этот Каретников и в самом деле сыноубийца и самоубийца?

— Возможно, и так, — ответил Викентий Павлович.

— Но ты сомневаешься? — Она его интонации очень хорошо улавливала. Думаешь, этот молодой человек, Константин, замешан?

— Думаю, верно. И главный мой аргумент вот каков. Он исчез внезапно, как будто бы без повода. Но без повода ничего не происходит. Похоже, он ударился в бега как раз в то самое время, когда Настя обнаружила мертвого брата.

— Но ведь нашла она его в комнате отца?

— Да, дорогая, в этом деле много неясностей. И я, конечно, могу ошибаться… Впрочем, ты натолкнула меня на мысль!

Жена терпеливо ждала, а он, вскочив и пройдясь по комнате, наконец сновa сел рядом.

— Убить Каретникова-младшего могли в любой из трех комнат: не только у отца, но и у него самого или у Антонины Мокиной. А тело перенесли по веранде… А вот почему, это я затрудняюсь пока даже предположить. Во всяком случае, без той роковой женщины вряд ли обошлось…

Эти разговоры происходили в домашнем кабинете у Петрусенко сразу по его возвращении из Саратова. Теперь же он и вправду мог рассказать жене кое-что новое. За последнюю неделю наконец поступили ожидаемые им сведения.

Данные о Константине Журине он запросил в центральных картотеках управления сыскной полиции и охранного ведомства. Конечно, молодой человек мог быть ранее ни в чем не замешан. Но Петрусенко предполагал, что могут за ним тянуться грешки по охранному ведомству: студент, бросивший учебу, возможно, скрывающийся… А ведь отголоски недавних бунтов девятьсот пятого-шестого годов еще так сильны!.. Но нет, эти его ожидания не оправдались. Однако внезапно пришел ответ из московского сыска: Константин Осипов Журин проходил по уголовным делам! Он и в самом деле учился одно время в путейной академии Тифлиса, потом еще год на факультете естественных наук Московского университета. И дважды против него возбуждали судебные дела обманутые им невесты. Однако одна не сумела доказать факт корыстного обмана, а семья другой сняла обвинение, чтобы, видимо, избежать позорной огласки. Обе девушки происходили из состоятельных семей. И все-таки полиция взяла начинающего брачного афериста на заметку, установила еще, что он не брезгует ролью любовника богатых содержанок и возможностью жить на деньги, которые эти женщины выманивают у своих покровителей. Попросту говоря, промышлял Константин Журин альфонством.

Это были неожиданные, но так о многом говорящие сведения! Предположения Викентия Павловича начинали приобретать плоть и кровь. А тут еще один его запрос подоспел — из банка.

Решив уйти из дому и взяв у отца ценные бумаги, Настя Каретникова плохо тогда в них разбиралась. Однако, рассказывая свою историю Петрусенко, она уже понимала, что к чему. И вспомнила, между прочим, что часть акций принадлежала Волжско-Камскому банку. Отделение этого мощного, пускающего корни по всей стране банка было и здесь, в родном городе Викентия Павловича. Столичное управление сыскной полиции временами привлекало следователя к раскрытию запутанных и опасных дел, однако жил и работал он именно здесь, в губернском городе Харькове. И хотя особенно рассчитывать на то, что каретниковские акции попали в здешний филиал, не приходилось, у Петрусенко надежда была. Ведь не даром Константин Журин говорил Насте о большом городе Харькове, где нетрудно затеряться. Услышав об этом из уст девушки, Викентий Павлович еще тогда взял на заметку: Журин, похоже, в Харькове бывал, и не раз. Возможно, есть знакомые и место, где можно укрыться. А раз так — чем черт не шутит!

Итак, вернувшись в город, Викентий Павлович чуть ли не первым делом пришел в Волжско-Камский банк. Раньше ему здесь бывать не приходилось, однако не раз он любовался чудесным новым зданием, всего два года как построенным. Изящный особняк из светлого гранита, с высокими сводчатыми окнами, мозаичной дверью украсил центральную Николаевскую площадь города. Высоко над входом, с двух сторон, из стены словно рвались на простор остроносые струги — такие, какие ходят по Волге и Каме…

Юркий клерк встретил Петрусенко в шикарном вестибюле — с пальмами, лепным потолком, коврами. Правда, дальше, за сплошной стеклянной стеной просматривался рабочий зал — совершенно деловой: кассы, стойки, стрекот машинок… По широкой, устланной ковром лестнице со своим провожатым Викентий Павлович поднялся на второй этаж. Он еще накануне условился с директором банка о встрече, и тот ждал его в своем кабинете. Там же был управляющий и старший кассир.

Петрусенко, когда решил потянуть за эту ниточку, не слишком надеялся на результат. Просто он как дотошный сыщик привык отрабатывать любую мелочь. И теперь с удивлением узнал, что может что-то и получится.

— Да, — сказал ему директор, — бумаги, о которых вы говорите, не именные. Но все же у нас есть возможность по номерам и серии установить, из какого региона они к нам поступили.

— Особенно, если вы укажете хотя бы приблизительное время поступления бумаг, — добавил старший кассир.

— Сделаю это прямо сейчас!

Петрусенко прищурился, высчитывая день гибели обоих Каретниковых, время на дорогу…

— С пятнадцатого июля прошлого года, не ранее. И думаю, в течение двух последующих недель — вряд ли позже… Но, если бумаги вновь пущены в оборот?

— Это не помеха, — успокоил его директор. — Все входящие и выходящие у нас строго регистрируются. Вот только, дорогой господин Петрусенко, это работа кропотливая…

— Я буду терпелив! — заверил Викентий Павлович. — И буду благодарен, если результат окажется положительный. А если нет — это тоже мне кое о чем скажет…

Вчера утром нарочный из банка принес ему записку от директора. Тут же, кликнув дежурного извозчика, Викентий Павлович покатил из управления на Николаевскую площадь. В кабинете кроме директора и старшего кассира сидел еще один человек — в форменном сюртуке, лет тридцати, худощавый, спокойный, с внимательными темными глазами.

— Это наш служащий, — представил директор, — кассир второго ранга господин Ващенко.

Викентий Павлович с интересом взглянул на молодого человека: ясно же, что он тут не случайно. Так оно и оказалось. В своих учетных книгах банковские служащие нашли запись об акциях, зарегистрированных в Саратовской губернии и поступивших в банк именно в тот период, который указал Петрусенко. Увидев в книге роспись Ващенко — именно он принимал бумаги и оплачивал их, — старший кассир решил поговорить со служащим. Он хорошо знал, что у этого молодого человека острый ум и цепкий глаз — сам не так давно повысил ему рабочий разряд. И хотя времени со дня оплаты прошло немало, выданная сумма была очень значительной… Может быть, Ващенко что-то запомнил?

Теперь же, довольно улыбаясь, директор попросил: — Василий Петрович, расскажите господину следователю то, что вы рассказали нам.

Петрусенко увидел, как вспыхнули щеки молодого кассира, и понял: директор впервые обратился к нему по имени-отчеству.

— Бумаги к оплате предъявляла женщина, — сказал Ващенко. — Я запомнил, потому что… потому что это было нетрудно.

— Ага! — Петрусенко вскочил с кресла, подошел вплотную к молодому человеку. — Красивая женщина, я вас правильно понял?

— Да, очень. — Ващенко со смущением уже справился, снова был спокоен и обстоятелен. — Но… как бы это сказать? Несколько вульгарная, что ли…

— Лет около тридцати?

— Да, наверняка не меньше, но выглядит моложе.

— Говорите, говорите, — подбодрил его Петрусенко. — Опишите ее.

— Рыжие волосы, глаза… играют, улыбается, прекрасные зубы, а вот голос немножко резковат. Фигура… — молодой человек глянул в сторону: директор и управляющий слушали, подавшись вперед. Он не выдержал, бросил на Петрусенко смешливый взгляд, но улыбку сумел спрятать. — В общем, женственная, полноватая, но стройная. Одета сия дама была роскошно: платье тончайшего панбархата, декольте, шляпа с перьями… Так что не запомнить ее просто было невозможно.

Прощаясь и благодарно пожимая своим собеседникам руки, Викентий Павлович сказал директору:

— Толковый молодой человек! Он мне очень помог.

— И служащий очень способный, — ответил директор. — Мы свои кадры ценим.

Когда дома Викентий Павлович рассказал обо всем жене, она даже руками всплеснула:

— Так значит ты прав? Эта женщина и жених Настеньки сообщники?

— У меня уже нет сомнений. Все сходится.

— Как же эта славная девушка переживет такое! Отец и брат так страшно погибли, у нее надежда была только на то, что есть любимый человек… А теперь выясняется… Ой, нет!

Викентий Павлович в который раз подивился проницательности своей милой жены. Всю историю она знала с его слов. Настю в глаза не видела, а вот подишь ты, как верно почувствовала! Ведь девушка и впрямь была на грани нервного срыва, когда Петрусенко ее впервые увидел. Он вспомнил напряженную, как струна, фигуру «молодого хозяина», глаза, в которых пряталось отчаяние… То, что Анастасия смогла выговориться, открыться ему, возможно, спасло ее от какого-то губительного поступка: полгода странной жизни, на которую она обрекла себя, полгода страшной тайны, которую хранила, исчерпали ее силы. Он вселил в нее надежду на достойный выход, хотя девушка и не представляла, что же это может быть. Просто доверилась. А вот теперь, возможно, окажется, что тот, кого она любит, — убийца!..

Мысли Петрусенко вновь вернулись к Журину.

— Знаешь, Люся, я вот все думал: если Константин убил Андрея Каретникова, то как кстати попал под колеса Иван Афанасьевич! Живого попробуй, обвини в убийстве! Он ведь и опровергнет легко. А мертвый бессловесен… Res est magna tacere! Великое дело — молчание…

— Что ты, Викеша, хочешь сказать? Неужели…

— Да, дорогая, опять совпадение. Да еще такое удобное!

— Но разве это возможно? Ведь виновные, ты рассказывал, уже схвачены и наказаны…

— В том-то и дело… Я в Саратове читал протоколы допросов двух убийц. Один был сильно пьян и ничего не помнил. Второй — потрезвее, потолковее… В общем, есть там неясные места. Сомнительные. И знаешь, что я сделал?

— Что?

Петрусенко сделал паузу, поддразнивая жену. А она теребила его рукав, заглядывая в глаза. Наконец он засмеялся, смилостивился.

— Я просил отправить этапом сюда этого второго, Чистякова, из Казанской тюрьмы, где он отбывает наказание. Сегодня сообщили — Чистяков прибыл. Завтра буду сам его допрашивать.

Глава 10

Район этот назывался «Холодная гора», а улица — Тюремная. Много раз бывал здесь Петрусенко — такова служба, — а все равно всегда настроение портилось. Даже в такой чудный весенний день. И хотя рядом тянулись домики Холодногорского поселка, но губернская тюрьма, охватывая большую территорию, опоясавшись мрачной каменной стеной, довлела над всем.

Разглядывание через зарешеченные окошки, щелканье засовов, внимательные глаза жандармов, «все в порядке, ваше благородие, извините, проходите…» — процедура, хорошо знакомая Викентию Павловичу. Через тюремный двор, мимо серых одноэтажных корпусов прачечной, мастерских, больницы он прошел к основному тюремному зданию. С начальником тюрьмы была договоренность: Чистякова приведут не в комнату для допросов, а в кабинет одного из старших офицеров. Даже подадут чай. Викентию Павловичу хотелось, чтобы осужденный почувствовал себя спокойно, расслабился, чтобы беседа шла простодушно и доверительно.

Еще до отъезда из Саратова Петрусенко просмотрел протоколы допросов двух убийц Каретникова. На первый взгляд, дело выглядело довольно просто. Два приятеля — бондарь Чистяков и скорняк Сабанеев выпивали в трактире на Стрелецком переулке. Переулок этот прямиком выходит на площадь перед отелем «Палас». Чистяков и Сабанеев были уже хорошо навеселе, когда в трактир вошел «ванька» Машков, оставив свой пароконный экипаж у входа. Мастерская по выделке меха и кожи, где работал Сабанеев, находилась при городских извозных конюшнях, и тот хорошо знал всех кучеров, Машкова в том числе. Он замахал знакомому руками, громко зовя за стол, но Машков побрезговал пьяными, сел за другой. Сабанеев обиделся, стал жаловаться Чистякову на то, что Машков зазнайка, мало с кем дружит, сильно гордится своими породистыми рысаками и красивой коляской.

— А вот мы и прокатимся на его коляске! — озорно засмеялся Чистяков. — Пусть себе хлебает суп с требухой, а мы на его рысачках!..

Сабанееву фантазия приятеля очень понравилась.

— А то! Промчимся с ветерком! Не зазнавайся, брат, перед своими!

На нетвердых ногах они прошествовали к выходу, а проходя мимо Машкова, захохотали. Тот лишь молча зыркнул в их сторону и склонился над дымящейся тарелкой.

Дальше было ясно. Двое пьяниц, не совладав и вправду с мощными жеребцами, пронеслись по переулку, вылетели на простор и, грохоча по булыжникам, налетели на переходящего через площадь к отелю Каретникова. Не останавливаясь, кони понесли коляску дальше, въехали на другую улицу и, резко повернув за угол, грохнули коляску об стену дома. И только тогда стали. Чудом уцелевшие, но совершенно обалдевшие угонщики далеко не смогли уйти: городовой и подбежавший на его свистки дворник схватили их, пытавшихся спрятаться, во дворе того же дома. На допросе в полицейской части они ничего не отрицали. Да и свидетелей было достаточно: половой из трактира краем глаза разглядел в окно, как, выйдя, они пошли прямо к коляске, выбежавший на грохот копыт Машков не мог не узнать рыжую шевелюру Сабанеева; да и на площади, хоть и немного, но все же оказались люди, все видевшие.

* * *

…Судя по всему, до ареста Чистяков был краснощеким, добродушным малым, полноватым, веснушчатым, озорным. Теперь же, резко похудевший, с обвисшими складками кожи на щеках и шее, он смотрел тускло, одичало. Скоро доброжелательная обстановка кабинета подействовала на него, и как только Петрусенко заговорил о его преступлении, арестант расплакался, как ребенок. Слезы ручьями текли по его щекам, а сам парень, утирая их ладонями, шмыгая носом, говорил взахлеб:

— Господин следователь! Ведь никогда в жизни даже за грубое слово не привлекался! На что силен был, а даже на кулачках не дрался, право слово! А тут сразу в убийцы!..

— Тяжело вам в тюрьме?

Чистяков размазывал слезы по щекам, плакал не стесняясь.

— Если жив останусь, выйду на волю, в рот поганого зелья не возьму! Ведь до чего дошло — сам дьявол примерещился! Сколько раз от людей слышал и сам говорил: «Бес попутал!» Думал, так… слова. А вот попутал же, он сам, бес!

Викентий Павлович налил в стакан чаю, позвенел ложечкой, подвинул арестанту.

— Попейте, успокойтесь… Вы говорите: «Бес попутал», а ведь именно вы, Чистяков, предложили товарищу угнать лошадей, прокатиться?

То ли горячий чай хорошо подействовал на Чистякова, то ли он сам сумел взять себя в руки. Но отвечал уже спокойно, даже задумчиво.

— Это верно, не отрицаю, я сказал: «Давай проучим Машкова, прокатимся на его рысаках». Но ведь от слов до дела долгая дорожка. Я спьяну куражился, а вот взялся бы за вожжи и вправду — как знать…

— Однако вы с Сабанеевым сразу после ваших слов вышли на улицу и подошли к коляске. Разве не с намерением «прокатиться»?

— Да, верно, вроде так… И не совсем так… — Чистякову, казалось, было досадно, что следователь его не понимает. — Я ведь когда мимо Машкова шел, смеялся, и когда к коляске подошел, и когда Сабанеев уже на козлы полез… Как бы вам объяснить… Все еще мне казалось — мы шутим, пугаем Машкова. Вот крест святой — делать-то дело до последней минуты я и не помышлял.

— Значит, в последний момент остановиться не смогли?

— Значит так, — тоскливо махнул рукой парень. — Говорю же, бес попутал! Прямо толкнул меня на козлы!..

Петрусенко интересовался личностью своего собеседника. Чистяков был коренной саратовец, родом из работящей, мастеровой семьи. Рано отдан в ученики бондарю — двоюродному дяде, только-только завел собственное дело. Был еще холост, смирного нрава, не лидер, наоборот: легко поддавался чужому влиянию… Сколько таких, по сути, славных, но недалеких молодых людей успел уже повидать Петрусенко! От глупого бездумства, или из желания угодить приятелю, или просто покрасоваться своей удалью — все равно отчего, но легко попадали они в криминальные истории и оказывались за тюремными воротами. Как правило, бывали при этом сильно пьяны. Очнувшись и протрезвев — убивались-каялись, но исправить сделанное оказывалось невозможно. Не раз Викентий Павлович с тоской думал, глядя на испитые молодые лица, что гибнет главная сила и опора нации — мастеровые, рабочие люди! Почему? Какая безысходность гнетет их? Ведь столько дел в стране, столько возможностей для умелых рук! Может быть, причина в усилившемся в последние годы расслоении общества? Неприкрытый, давящий блеск богатства одних и отупляющая обыденность других… Обыденность, в которой почти каждый шаг — неразрешимые проблемы… Как знать, не был ли тот ужасный, кровавый катаклизм трехгодичной давности попыткой этих людей вырваться из засасывающей обыденности, где пьянство — единственный уход от нее? Вырваться, спасти себя! И стоит ли все сворачивать на группу террористов, финансируемых Европой? Не все так просто…

Вот и сейчас перед ним сидел такой в общем-то славный парень, допившийся до того, что черти стали мерещиться. «Бес попутал!» — вновь и вновь повторял, вытаращив глаза, арестант. И что-то в его интонациях, в неподдельном испуге заставляло Петрусенко думать: нет, для этого парня «бес», который его попутал, — не только образное выражение. Немигающий взгляд, капельки пота над верхней губой, мелкая неуемная дрожь… Он словно воочию видел самого беса! Но ведь и сам Петрусенко почти убежден в реальном облике той самой нечистой силы. Не для того ли через всю страну везли сюда, в Харьков, Чистякова, чтобы следователь смог убедиться — «бес» и в самом деле приложил руку к тому несчастному случаю (а может, и умышленному?) в Саратове…

Среди немногих свидетелей наезда на Ивана Афанасьевича Каретникова были двое, чьи показания отличались от других. Они видели на козлах мчащейся кареты трех человек. Не двух, а именно трех. Один свидетель, правда, был неуверен и при повторном допросе почти отказался: «Да, я, видимо, ошибся…», второй оказался упорным. Саратовский следователь ему твердил: «Кроме вас, все видели двоих. Это доказано. Они оба — Чистяков и Сабанеев — сознались. И владелец угнанной коляски на них указал». Но свидетель упрямо повторял: «Рыжий почти падал с коляски, свешивался сбоку, белобрысый парень сидел, вцепившись в облучок; а лошадей настегивал, стоя, чернявый, в костюме, с виду господин. И гнал коней прямо на пострадавшего…»

«Но ведь все так быстро произошло, — возражал следователь. — Как же вы успели все так хорошо разглядеть?»

«Да вот, успел», — просто отвечал свидетель.

Однако его показания настолько отличались от других, а дело оказалось простым и быстро доказанным, что и полицейское управление, и потом суд просто на них махнули рукой. А Викентий Павлович еще в Саратове выделил эти сведения, записал их себе в блокнот.

Чистяков тихо отставил пустой стакан:

— Благодарствую.

Но руки у него еще дрожали. Викентий Павлович подлил ему чаю покрепче, пододвинул тарелку с бутербродами.

— Вы, Алексей Иванович, не стесняйтесь, поешьте… И расскажите мне подробно и спокойно как раз об этом самом «бесе». Ведь никто небось не верит вам, слушать не хотят?

— Смеются все! А доктор говорит: «белая горячка». Но я ведь не пьяница пропащий, никогда раньше видений у меня не было. А тут самому страшно: ведь как настоящий был!

— Вот я и хочу вас послушать. А чтоб наш разговор спокойно шел, давайте допустим вот что: не дьявол рядом с вами оказался, а просто человек. Попробуем?

Чистяков застыл с надкушенным бутербродом.

— Ешьте, ешьте, — успокоил его Петрусенко. — Мы всего лишь попробуем. Так вам легче будет рассказывать, описывать этого… пришельца. Как он выглядел, как был одет, что делал…

— Не помню я… Как в тумане.

— А вы не торопитесь. С самого начала вспоминайте. В трактире вас двое было или уже… трое?

— Нет, что вы! Мы с Сабанеевым вдвоем сидели и вышли двое. К коляске подошли…

— Кто первый полез на козлы?

Чистяков оживился.

— Господи, Боже мой! А ведь верно, тогда и появился этот… Тереха, то есть Сабанеев, споткнулся, чуть не упал, за крыло над колесом ухватился. Тут этот, как из-под земли: под руку его подхватил, удержал. И говорит: «Верно, ребята, прокатимся, проучим выжигу!». А сам Терентия толкает легонько, подсаживает, залезай, мол! За ним запрыгнул и мне руку протягивает: «Давай, скорее! Вот смеху-то будет!»

Чистяков словно впрямь видел то, что рассказывал, изумленно уставясь на Петрусенко, неистово крестясь.

— Как же так! Почему я раньше не помнил, а теперь вот… вдруг?

Викентий Павлович понимал, в чем дело. Прошло время, память человека, замороченного до помешательства неожиданной переменой судьбы, пришла понемногу в равновесие. Но раньше никто его не хотел слушать, смеялись. А он дал Чистякову нужный толчок, заставил вспоминать методично, с самого начала. И туман рассеялся…

Теперь Чистяков уже сам торопился, вспоминал:

— Молодой, высокий, как кошка ловкий! Все так проделал, мы и не опомнились. Вожжи в руки мне сунул, но и сам держит… А потом, потом, вроде, совсем забрал, сам погнал. Смеется, зубы сверкают, глаза огромные, черные, горят! Право, дьявол!

— Дьявол ли?

— Но если человек, то почему так появился — как из-под земли? И исчез — как сквозь землю провалился! И зачем подстрекал? Разве, тоже знал Машкова?

— А может, знал убитого…

Петрусенко помолчал, давая Чистякову понять свою реплику. И дождался: зрачки у него расширились, рот приоткрылся.

— А и ведь… правда… — забормотал Чистяков. — Гнал-то что силы, прямо на того человека… Грохотал по каменьям… А убиенный даже не оглянулся, словно не слыхал…

Когда Чистякова уводили, он у двери задержался, оглянулся, пробормотал:

— Не хотел я, видит Бог… Дьявол попутал.

Глаза его опять были тусклы. Викентий Павлович быстро подошел к нему, тряхнул за плечи.

— Ты помнишь, что говорил мне только что? Если выйдешь на свободу — капли в рот не возьмешь! Может, скоро и вправду станешь вольным человеком. Не забудешь тогда свой зарок?

— Не забуду, крест святой! — Чистяков обреченно помотал головой. — Да ведь как это может случиться? Кто же тогда за убиенного ответит?

Под светлыми усами следователя блеснула мгновенная улыбка:

— Дьявол ответит!

* * *

В Саратове Петрусенко встретили как родного. В здании полицейской управы полицмейстер отвел ему кабинет, смежный со своим. Письмом заранее Викентий Павлович уведомил саратовского коллегу, что приедет по официальному делу. Теперь же он лично разъяснил Устину Петровичу, в чем дело. Две недели тому им была отправлена в столичное управление сыскной полиции докладная по убийству отца и сына Каретниковых — с фактами, выводами и предложениями. И дело, за которое Петрусенко взялся частным образом, из сострадания и любопытства, теперь было признано официальным и подлежащим расследованию. Ему же и поручено.

Устин Петрович удивлялся так откровенно, так по-детски всплескивал руками, что Петрусенко и сам не заметил, как стал говорить все более артистично, таинственно понижая голос и делая пугающие паузы. Невольно, конечно: восторг благодарных слушателей заразителен.

Отизумлявшись, однако, полицмейстер очень резонно заметил:

— Бедная девушка, сколько она натерпелась! А ведь именно она ввела следствие в заблуждение. Не скрой она смерть брата — мы бы и действовали по-другому.

— Это верно. Себя обрекла на мучение и, не подозревая о том, убийцу прикрыла.

— И с этим Журиным, Викентий Павлович! Не все ясно до конца?

— Для меня ясно главное — он убийца. А детали различные мы сами и не узнаем. Это уже он нам расскажет.

Полицмейстер достал из стола и положил перед Петрусенко роскошную пачку американского табака. Сказал добродушно:

— К вашему приезду приготовил. Прекрасный сорт! Вы ведь любитель…

И пока благодарный Викентий Павлович набивал и раскуривал свою трубочку, хозяин кабинета распахнул створки окна, впустив в комнату теплый ветерок, дальние гудки волжских пароходов, запахи вовсю цветущих деревьев.

— Чудная пора — разгар весны! Снова молодым себя чувствую!.. Как будет мой Митя-то рад: нашлась его Настя! А ведь он заварил эту кашу, он! Что значит молодой и влюбленный — это самая лучшая в мире интуиция.

— Кстати, Устин Петрович, — Петрусенко уже курил, наслаждаясь и в самом деле чудесным табаком. — Мне надо с вашим племянником поговорить.

— Это просто. Он нынче по делам как раз в городе. Сейчас пошлю городового в речной порт, на фабрику… Найдем.

— Однако, — предупредил Викентий Павлович, — о Насте ему ни слова. Пока что это еще тайна. Я знаю да вы. А Митя… узнает, но попозже. Мне он для дpyгoгo нужен. Думаю, поможет Журина поймать. Раз уж заварил эту кашу…

— Но как же, дорогой Викентий Павлович? Разве этот негодяй здесь скрывается?

— Вряд ли. Сейчас он, думаю, далеко. Но страна ведь огромная, и один мошенник в ней — как иголка в стоге сена. Найти можно, однако, ох, сколько времени и усилий потратить! Не лучше ли заманить его в Вольск, например?

— Но каким образом?

— Есть у меня одно соображение. Приманка.

— Настя Каретникова?

— Да, она. Вопрос-то в чем, Устин Петрович? Почему Журин не искал девушку? Ведь логично предположить, что после смерти отца и брата она вернется домой, к матери.

— Верно, — согласился полицмейстер. — Да и после такой трагедии она становится единственной наследницей, миллионершей! Лакомый кусочек для негодяя.

— Вот-вот! А он не появляется.

— Так в чем же ваша приманка?

Петрусенко озорно и таинственно прижмурился и пустил в потолок целую стайку колечек из дыма.

— А приманка как раз в разгадке его исчезновения…

Глава 11

Костя Журин был неудачником. Так он сам считал, и все с ним происходившее этот печальный вывод подтверждало. С его природными данными — красотой, обаянием, гибким умом и самыми разными талантами — разве такой жизни он был достоин! Но так выпало с самого начала — родился в семье мелкого чиновника и бывшей гувернантки, — так и дальше все складывалось уныло. Мать, правда, бойко говорила по-французски, музицировала. У отца был очень приятный баритон и философский склад ума. Костя, средний из пятерых детей, унаследовал от родителей все самое лучшее, легко учился всему. Так же легко окончил он и гимназию. Потому, наверное, и решил, что его путь — учиться дальше…

Его провинциальный городок был одновременно большой узловой станцией. Красивая форма инженеров-путейцев, их солидный вид и уважение окружающих очень привлекали юношу. Отец разузнал, что лучшие специалисты — выпускники Тифлисской железнодорожной академии. Далеко и дорого отправлять туда сына! Пытались родители отговорить: мол, поблизости, в губернском городе можно выучиться на доктора, или учителя, или ветеринара… Но Костя стоял на своем — профессию он выбрал, а дальние экзотические места его особенно привлекают! Отправили…

Как и предполагали учителя и родственники, да и он сам, экзамен он сдал с блеском и был зачислен на первый курс. Да вот только кавказская экзотика не пришлась юноше по душе. Он был натурой нежной, легкоранимой, а здесь царствовали громкоголосое радушие и мгновенная вспыльчивость, слезы и ярость, объятья и пальба. Да если бы только страсти! Чтобы пользоваться здесь успехом, нужно было уметь ловчить, мошенничать, нагличать. Нет, Костя был бы не против, отнюдь! Так же легко и охотно, как наукам, он учился и этой жизненной премудрости. Да только куда ему было угнаться за яростными кавказцами! И его броская внешность тоже затерялась, поблекла в сравнении с густо-смоляными кудрями и огненными очами коренных тифлисцев. А Костя Журин ох как не любил быть незаметным, довольствоваться вторыми ролями! Так что, едва окончив первый курс академии, он однажды уехал в город-порт Батум — такой же, по его мнению, ярко-вульгарный и шумно-грязный, как и другие кавказские города. Оттуда первым пароходом на последние деньги отплыл в Одессу. Не знал, что будет делать дальше, просто очень хотел поскорее убраться отсюда. Домой? Нет, там ему делать нечего.

На пароходе Костя впервые подумал о том, что он — баловень судьбы. Как он ошибался! Но тогда ведь все складывалось чудесно… Молодой человек приглядел одну миленькую девушку, одетую скромно, как и он сам, стал улыбаться ей, пару раз заговорил. Она смущалась, но отвечала. Наутро пароход должен был пришвартоваться в Одессе, но оставалась еще ночь. Костя решил форсировать события — была не была! После ужина он поднялся на палубу первого класса и стал высматривать Полину. Сам он ехал во втором классе, но гулять предпочитал под тентами и духовой оркестр первого. Полина, вероятно, была чьей-то служанкой. Вскоре он увидел ее — впервые не одну. Девушка держала зонтик, прикрывая от солнца стройную нарядную даму. Молодой человек почтительно поклонился им обеим, и темные, влекущие, со странным кошачьим прищуром глаза незнакомки в упор глянули на него… В эту ночь Костя оказался не в скромной каюте Полины, а в роскошных люксовых апартаментах ее дальней родственницы и покровительницы.

Анетте, как она себя называла, было тридцать шесть лет. Муж ее, кавалерийский генерал, недавно был переведен служить на Кавказ. Она поехала было с ним: там казалось все интересным, необычным. Но скоро заскучала по столице, и вот — возвращается.

Когда Костя узнал Анетту получше, он предположил, что, окруженная вниманием кавказских мужчин, она бы не рвалась уехать. Но, видимо, муж не спускал с нее глаз, обеспечил суровым надзором. Вот и пришлась Анетте покинуть усатых недоступных красавцев, зато обрести свободу.

Двадцатилетний Константин не был новобранцем на поле любовных утех. Однако его поразило, как после ужина, который он, по приглашению госпожи, провел с ней и Полиной, эта утонченная дама просто и откровенно сказала:

— Спустимся в каюту, милый юноша. Развлечете меня в этот скучный вечер…

Но развлекала, в основном, она. Да так, что Костя казался себе робким первоклашкой, толком не знающим даже азбуки тех чувственных всплесков и фантазий, которым, от души веселясь и наслаждаясь, обучала его эта великолепная женщина.

Две недели они прожили в Одессе, в богатом отеле. Константин оказался необыкновенно способным учеником и скоро уже сам ввергал свою любовницу в изумление и трепет. Она не отпускала его ни на шаг. У молодого человека появился отличный гардероб, карманные деньги, золотой перстень, тяжелые часы на платиновой цепочке. Тот, кто видел его — элегантного и непринужденного, — и представить не мог, что этот утонченно томный красавец еще чуть ли не вчера ходил в купленной по случаю студенческой куртке, а его лучшей одеждой был пиджак с отцовского плеча. Нет, Костя рожден для иной жизни — теперь он это знал точно!

Потом был Санкт-Петербург, роскошный генеральский особняк, лошади для верховой езды, собственные экипажи, чудная комната — удобная, уютная, — услужливые лакеи, ванна с горячей водой. А напротив — комната Анетты, где каждую ночь он добросовестно и с удовольствием отрабатывал дарованные блага. Выезды, балы, обеды в ресторанах… Анетта представляла Константина своим секретарем, но никто и не пытался сделать вид, что принимает это за истину. Она тоже не притворялась. И сам Костя николько не стеснялся своего положения — гордился! Он хорошо видел, что кое-кто из дам откровенно завидует Анетте. Не все, конечно, есть и ханжи. Но они как раз его самого не интересовали.

Блаженная жизнь! Однако, когда схлынул поток первых впечатлений и ощущений, Косте захотелось и иного общения — интеллектуального, что ли? Ведь он был молод, любознателен, не лишен способностей. Он стал ходить в университет на лекции по естественным наукам — Анетта по-матерински поощряла его. Но это так, от некоторой пресыщенности и скуки. Главное же Костя уже понял: его призвание — женщины. Быть их баловнем и их повелителем!

Блаженная жизнь продолжалась немногим более полугода. А потом рядом с Анеттой возник, неотступно и напористо, тридцатилетний гусарский майор. И Костя в единый миг, не успев даже осознать неотвратимость потери, лишился всего. Правда, костюмы и немалая сумма денег остались при нем.

Он не успел растеряться. Жена одного высокопоставленного чиновника — правда, возрастом постарше, а рангом пониже Анетты — пожалела «милого брошенного мальчика». Она сняла ему приличную квартиру и стала навещать своего «протеже» и давать ему денег. И когда муж этой сердобольной дамы выследил ее, и Костя вновь оказался без крова, он даже не слишком огорчился. К этому времени он уверился в том, что покровительницу себе всегда найдет.

Так обычно и случалось. Но жизнь — штука неожиданная. Бывали у Константина Журина и трудные моменты. В чудесном, покрытом садами и парками городе Киеве, например, он долгое время жил на иждивении девочек веселого салона мадам Манон. Не так уж, впрочем, это было и плохо. Девицы, конечно, вульгарные, но он был их любимчиком, игрушкой… Но не о том мечтал Костя, не того он был достоин!

Он охотно переезжал из города в город, лето проводил на крымских курортах. Освоил еще одно интересное амплуа — жениха. Это была настоящая игра, а Костя оказался незаурядным актером. Тщательно выбирал себе партнершу, учитывая и возраст «засидевшейся девицы», и состояние ее родителей. Разыгрывал романтическое знакомство, робкое, но все более пылкое ухаживание, благородство обедневшего аристократа… Когда он официально объявлялся женихом и получал полное доверие родителей, брал крупную сумму на свадебные расходы и благополучно исчезал в просторах необъятной страны.

Подобные спектакли удавались ему несколько раз. Но однажды он был арестован: в двух городах обманутые родители подали в розыск на «жениха». Костя был ошарашен! Он-то рассчитывал на то, что несостоявшиеся родственники не станут искать скандала и позора дочерям. И вновь убедился в своей проницательности и уме, когда был отпущен без суда.

Однако недолгое время, проведенное в тюрьме, нагнало на него страху. Нет, подобные испытания не для его утонченной натуры! Надо быть осторожнее и уехать куда-нибудь подальше. Он и раньше уже подумывал о востоке, необъятных волжских просторах. Приходилось слышать, что там расцветает капитал и на миллионщике сидит миллионщик. А ведь у них тоже имеются жены и дочери?.. Вот так Константин Журин вскоре оказался в Саратове, на Волге.

Ему срочно нужна была покровительница — он проживал последние деньги. Однако в этих краях нравы и традиции оказались чересчур патриархальными. Пришлось Косте довольствоваться, для начала, любовью женщины иного рода. В городском саду он встретил одиноко прохаживающуюся даму. Она была красиво одета, но такого знатока, как Константин, не обманула: по некоторым излишествам в одежде, вульгарно-скучающему выражению лица и манящей походке он сразу понял, кто перед ним. И тут же присел рядом с ней на лавочке.

Антонина в то время была содержанкой купца Брюханова. Она влюбилась в Костю сразу, как кошка, страстно и ревниво. Он поехал за своей новой любовницей в Вольск — там Брюханов жил сам и арендовал ей дом. Антонина же нашла Косте славную квартирку недалеко от себя. Престарелый любвеобильный купец даже не догадывался, что содержит не только свою любовницу, но и ее любовника.

С удивлением Костя признавался себе, что привязался к Антонине сильнее, чем к кому бы то ни было. По-своему умная, непредсказуемая, очень красивая, она словно выжигала его сердце таким же ярким огнем, как цвет ее великолепных волос. Но скоро молодой человек понял, что не сердце его горит, а лишь тело. Душа же требует иного. Когда Антонина была занята своим покровителем или уезжала с ним, Костя ходил в библиотеку, много читал, бродил по волжским берегам, ездил на лодках с рыбаками. Стал ходить в благотворительный кружок: отчасти от душевной скуки, но, в основном, оттого, что там были девушки из обеспеченных семей.

А в это время умер купец Брюханов. Но на положении Антонины это никак не отразилось. У нее тут же появился новый покровитель, тоже богач, промышленник Каретников. Вот тогда у Константина и начались трудности. Брюхановым Антонина вертела, как хотела. Каретников же, хоть и готов был потакать ее капризам, но скоро взял верх и дал понять — хозяин он! Был он человеком эмоциональным, порывистым. И однажды ввалился к Антонине тогда, когда его не ждали. Застал свою любовницу и Константина в «предпостельной» позиции, не оставляющей никаких сомнений. Однако скандалить не стал. Сказал только, ухмыльнувшись в побелевшее Костино лицо:

— Слыхал, слыхал о тебе, любовничек! Запомни — я не старик Брюханов! Антонину не осуждаю: тот был для нее не мужиком, вот она тебя и держала. Но теперь у нее я один — и для сердца, и для тела! Она еще этого не поняла, так поймет!

И так зыркнул в ее сторону, что испуганная женщина отступила на шаг. Через несколько дней Костя ехал в баркасе со своими приятелями-рыбаками, мимо проплыл красавец-пароход. На палубе, у борта, стоял сам хозяин, Каретников Иван Афанасьевич, с юношей — белокурым, голубоглазым, хрупким. Антонина рассказывала, что у Каретникова есть красавчик-сынок и при этом восторженно закатывала глаза, поддразнивая Костю. Видимо, это и был тот самый сынок. Баркас какое-то время плыл рядом с бортом парохода, и Каретников, смеясь, показывал его, Костю, этому юнцу…

А вскоре, уже по осенним холодам, в кружке появилась новая девушка — Настя Каретникова.

Когда Настя впервые вошла в комнату, и они глянули друг на друга, Костя сразу подумал: «Я ее уже видел. Только где?» Очень странно, что он не запомнил такую девушку. Но вот ее представили, назвали фамилию, и ему стало ясно: не ее он видел, а братца. И точно, позже Настя сама рассказала ему, что есть у нее брат-близнец.

Почему он выбрал именно ее, Настю Каретникову? Ведь ее отец — ой, какое препятствие!.. Она, однако, из всех «невест» была самая богатая наследница. Красавица! Ничего не мог с собой поделать Костя — временами глаз оторвать от этой девушки был не в силах! Ох, уж этот Вольск, что за судьба привела его сюда? На счастье или на погибель? Сначала Антонина — влекущая, сжигающая страсть, теперь эта нежная, милая девушка, при взгляде на которую сердце его плавится, как воск… И надо же — дочь Каретникова! Впрочем, такое ли уж препятствие ее отец? Может, как раз наоборот: он, Костя, знает об этом грубом мужлане то, что наверняка не знает ни его жена, ни дочь. Побоится, небось, наглый миллионщик себя компрометировать, идти с ним на конфликт…

И Костя решился пойти с Настей в ее дом, к ее родителям — как жених. Но плохо он знал Ивана Афанасьевича! Тот объясняться не стал: дочь втолкнул в другую комнату, а его — взашей за порог! Да еще этот щенок-братец губы кривил презрительно!

Когда Костя увозил Настю из Вольска, он все еще не мог решить окончательно: оставит ли ее в Саратове, забрав ценные бумаги, или повезет ее с собой дальше и все-таки женится. В поезде они разговаривали, но больше молчали, прижавшись друг к другу и глядя в вагонное окно. И тогда Костя сосредоточенно размышлял.

Бросить девушку в Саратове, забрав немалый капитал, который она — заметьте это! — сама взяла из дома и сама же отдала ему! Вот это была бы месть хаму Каретникову! И тот не посмел бы его разыскивать, из гордыни и боязни опорочить и осмеять свое имя. Но… к его плечу прижималась самая чудесная в мире головка! Так доверчиво и бескорыстно его никто еще не любил. Сердце молодого человека болело от нежности и сомнений. Он ведь вовсе не хотел обманывать Настю, он почти решился ради нее отступиться от своих принципов и привычек, жениться на ней. И сделал бы это, если бы не ее самодур-отец. И теперь это сделал бы, существуй надежда, что в скором времени простит проклятый миллионщик свою дочь, не проклянет и не лишит наследства. Но, зная Каретникова, трудно на это надеяться. А жениться на бесприданнице, даже по любви?.. Боже упаси!

Так и не решил окончательно Костя свою и Настину судьбу до приезда в Саратов. А потом уже судьба сама решала за них.

Глава 12

Константан Журин приехал на этот модный кавказский курорт, когда зацветал миндаль. Теперь уже он отцвел, и в прозрачном прогретом воздухе благоухали магнолии и олеандры. Когда-то давно, робким юнцом, он удирал из этих мест. Теперь же, знающим жизнь и цену себе, Константин вернулся. Он и сейчас не любил настоящий, «кавказский» Кавказ — слишком много гонора и темперамента, неприступной традиционности. Но здесь, на курорте, все было таким знакомым, столично-светским, от публики до интрижек. А сами кавказцы воспринимались как развлекательная экзотика.

До недавнего времени Костя ублажал богатую старуху, приехавшую полечиться на воды и грязи. Но вот она отбыла в Петербург, и хотя была совершенно довольна «своим Костинькой», но его с собой не взяла. Ее деньги развеялись мгновенно, как пыль, и, за неимением лучшего, Константин пристроился к еще моложавой вдове-лавочнице. Боже, до чего он докатился! Жалкий магазинчик мелочного товара — от гвоздей до конфет, — простая, влюбленная в него, однако себе на уме вдовушка… И все же, все же, как ни омерзительно было ему эдакое существование, нет-нет, да и подумывал Константин: «А не жениться ли на этой бабе? Все-таки какая-то стабильность, устроенность…».

Вот до чего довели его неудачи. А они преследовали Костю постоянно после Вольска и Саратова, надломили в нем веру в себя и свою фортуну. И хотя мысль о женитьбе была, конечно же, просто мыслью, но ведь появлялась-таки!

Элегантно одетый (еще из старухиного гардероба), Константин сидел на открытой веранде кафетерия, курил сигару, попивал вино и просматривал газету. С каким трудом выпрашивал он деньги на эти маленькие радости у «своей вдовы»! Нет, нет, с этим позором надо кончать! Хватит хандрить, он молод, красив, умен, его манеры и обхождение так изысканны! Вот-вот начнется в этих благодатных краях самый разгар курортного сезона, хлынет столичная публика, богатые и утонченные дамы… Он еще будет нарасхват!

Газета, которую молодой человек просматривал, была толстым столичным еженедельником. Политические дискуссии и философские опыты он проглядывал бегло, с удовльствием читал рассказы и стихи. Но дольше всего перечитывал, смакуя, целые страницы разнообразных объявлений. Нет, не с практической целью, отнюдь! Костя никогда не обращался по указанным адресам, не покупал указанных товаров. Просто перед ним раскрывался целый мир — суетливый, пестрый, хвастливый, забавный, наивный, респектабельный, деловой… Всякий! Чтение объявлений развлекало его, заставляло фантазировать.

«Вместо 31 руб. только за 11 руб. 50 коп., — читал он. — Для подавления конкуренции предлагаем следующие 14 предметов, необходимые каждому».

— Ну-ка, ну-ка, — протянул Костя, прихлебывая из бокала. — Так ли уж необходимы? Посмотрим…

«1. Мужские открытые часы черной вороненой стали, завод без ключа, с золотым украшением, прочной механикой, и звучный ход с ручательством за верность хода на 6 лет».

Костя достал свои серебряные женевские часы, глухие, с тремя массивными крышками, на платиновой цепочке. Покачал их в ладони, с удовольствием ощущая тяжесть, и вложил обратно в карман. Это была память об Анетте. Сколько лет прошло, а он их сохранил: нравились они ему очень, по-настоящему красивая и ценная вещь.

«2. Мужская панцирная цепочка нового золота…

3. Брелок нового золота «Вера, Надежда и Любовь»…

4. Мужское золотое 56 пр. массивное кольцо с камнем…

5. Магическое огниво, спичечница с зарядами…

6. Автоматический никелированный флакон для духов (при нажиме флакона духи бьют фонтаном)…»

Дальше он читать не стал. Хохотнул, представив фонтан духов и брелок «Вера, Надежда и Любовь», и перевернул страницу. «Купите! Чудо! Новость!» — взывало из ажурной рамки.

— Так, что же это за чудо? «Вечный хранитель от краж и полного спокойствия, только за 4 р. 80 к., усовершенствованный сигнальный автоматический аппарат «Эндолянс».

— От чего же все-таки он охраняет? От полного спокойствия? Однако! «Можно запирать всех родов помещения, даже те, которые находятся в глуши. Стоит только непрошеному гостю попытаться открыть дверь, окно или ворота, как аппарат, невидимый снаружи, автоматически моментально бьет сильную тревогу безопасными, холостыми выстрелами…»

Забавляясь, Костя уже просто вслух прочел следующее объявление: «Спутник каждого! Электрическая булавка с парижскими бриллиантами, издающая при малейшем нажиме необыкновенно яркий свет. Элегантное, модное и оригинальное украшение для каждого»! Он представил, как прижимает к себе даму, а булавка вдруг бьет ей снопом света в лицо. Нет уж, это, пожалуй, еще одна защита от бандитов: нападение, толчок, внезапный свет, испуг, бегство…

На следующей странице помещались объявления серьезные и деловые. Однако Константин их тоже читал с интересом. Последнее время они особенно привлекали молодого человека: наверное оттого, что все чаще ощущал он усталость от кочевой жизни, мечтал о стабильности, о собственном деле. Когда он читал: «Коммерческий банк «Говоров и сыновья» открывает филиалы в пяти городах…», — думал с завистью: «Это вам не «Спутник каждого!» и не жалкая лавочка для кнопок и карамелек!»

И сейчас с какой-то сосредоточенной жадностью стал он читать объявления этой страницы. Сначала те, которые выделялись рамочками, — они первые бросались в глаза. Вот такое: «Компания кожевенных предприятий Андрея Каретникова в сентябре будет проводить международный аукцион: изделия из мягкой кожи оригинальной выделки. Заявки принимаются по адресу — Саратовская губерния, Вольский промышленный банк».

Все это Костя прочел с разбега, и хотя разум еще не успел осознать, сердце вдруг на несколько мгновений остановилось, а потом заколотило так, что в глазах потемнело. Он откинулся на витую спинку легкого кресла, рука потянулась к бокалу. Но замерла на полпути. Он наконец по-настоящему понял то, что прочел. Подавив приступ страха, перечитал еще раз. Да, Андрей Каретников! Из Вольска! Но этого не может быть! Не может быть в Вольске второго Андрея Каретникова, владельца кожевенной промышленностью. А тот, первый и единственный, мертв! Почти год как мертв. Мертвее не бывает!..

А все началось в тот момент, когда он, потихоньку поднявшись запасной лестницей отеля «Палас» на второй этаж, увидел, как мелькнула Настина фигура, скрываясь за углом. «Куда это она?» — испуганно метнулась мысль. Он бросился за девушкой, тоже ступил туда же, за угол, в длинный коридор, но удержать уже не успел — Настя зашла в дверь номера. Третий от края — номер ее брата.

«Ведь просил же ее, просил!» — воскликнул Костя с ожесточением. Воскликнул, конечно, мысленно, но кулаком о стену стукнул ощутимо. «Вот сейчас она брату скажет обо мне, тот помчится к папаше… А может, тот и сейчас в этом номере? Господи, это я и уйти с деньгами не успею!..»

Однако недаром у молодого человека был опыт и выучка. Он отступил за угол, перевел дыхание, подавляя панику, взял себя в руки. Нет, нет, еще неизвестно, что произойдет в номере у Андрея Каретникова, как встретятся брат с сестрой, о чем будут говорить. Как бы ему все это узнать?

Костя юркнул в незапертый Настин номер, проскользнул на маленький балкон. Одного взгляда на длинную арочную веранду было достаточно. Не раздумывая, легко и ловко он перескочил туда, пригнувшись, пробежал к стеклянной двери третьего от края номера. И сквозь неплотно прикрытые шторы увидел и услышал все то, что видела и слышала девушка.

Как ни торопился он обратно, но, перепрыгнув на балкончик, тут же услышал, что хлопнула дверь номера. К его удаче, Настя пробежала прямо в спальню, раздались рыдания. Неслышно проскользнул он в гостиную, к двери — открыл и вновь закрыл ее. Сейчас Настя все ему расскажет, он сделает вид, что удивлен, укорит ее и утешит. Но, главное — выведает, не столкнулась ли дочь с отцом…

Однако девушка повела себя странно: ни слова о случившемся, только бледность и слезы в глазах. Он с трудом удержался от вопроса, а когда вернулся к себе и поразмыслил, даже восхитился. Какая выдержка, какая гордость! Это необыкновенная девчонка!

Но если так, не опасно ли связывать себя с ней надолго? Сейчас самое время хорошо все обдумать и решить окончательно…

Но времени у Константина уже не было. Небесное колесо судьбы мчалось, набирая скорость; его бесшумный бег не тревожил ленивого послеполуденного покоя, но в маленьком гостиничном номере молодому человеку как будто бы все тяжелее и тяжелее дышалось, и сердце его колотилось сильнее. Он не мог понять, что с ним происходит, и, когда раздался стук в дверь, вскочил, отирая пот со лба и переводя дыхание. «Настя! — подумал он. — Решила мне все рассказать. Как быть?» Но сам уже шел к двери и отворял ее. На пороге стояла Антонина.

После, когда все уже произошло и когда они с Антониной спешно бежали из Саратова, она сказала ему, зачем приходила и что хотела. Иван Афанасьевич сказал ей, что «твой любовник к моей дочке женихается». Обругал Костю последними словами и ее поддел. Насмехался: «Наш пострел везде поспел! Всех обкрутить вокруг пальца хочет! Ну вас, баб, — тебя да Настьку, — это нетрудно. А вот на меня зря он нарвался. Вишь как! — то понемногу щипал мои денежки, через тебя, Тонька! А тут решил совсем обобрать, наследником сделаться!»

Этот разговор случился всего лишь за день до их отъезда сюда, в Саратов. Что Антонина испытала — и обиду, и ревность, и злость! — трудно самой передать. Каретникову сказала:

— Да какой же он «мой», Ванечка? Как ты тогда его прогнал, наказал не знаться, так и не знаюсь!

А себе самой добавила:

«И знать мерзавца не хочу!»

Но вот через два дня увидела в ресторации «Паласа» — такого красивого, изысканного, — и сердце заболело. А он, Костинька, так томно глядел на свою спутницу, так улыбался ей! И девушка, эта Настя, так была хороша! Антонина в ту минуту невольно перевела взгляд на Андрюшу. Уж она-то могла понять Костю: сама млела, глядя на этого мальчика, сладостно ныло внизу живота, набухали соски… Но отпустить вот так, просто, своего красавца-любовника!.. И не увидеть больше никогда!.. Ведь уезжает тайком, крадет невесту! Ни один, ни другой Каретников их не заметили, не догадываются. А коль суждено ей Костю потерять, так хоть не даром! Она-то ему ничего не жалела, ни души, ни тела, ни денег! Пусть вернет, хотя бы деньгами…

— Что, Костинька, думал, не видала я тебя? Ан нет, от меня так просто не убежишь!

Она стояла на пороге — рыжеволосая, зеленоглазая тигрица, высокая грудь колыхалась от возбужденного дыхания, улыбка приоткрывала хищные зубки. И хотя Костя обомлел от неожиданности, и мысли его заметались в поисках выхода, он глаз от нее оторвать не мог и чувствовал, как деревенеют мускулы от внезапного восторга. Так эта женщина действовала на него всегда, потому так долго не мог оставить он Вольск, уехать. Только Настя сумела…

Мысль о Насте отрезвила его. Подскочив к двери, он испуганно выглянул в коридор, судорожно захлопнул ее. Антонина расхохоталась.

— Боишься, миленок? Невеста может застать? А я, может, хочу с ней встретиться…

Костя рванул ее за руку в комнату:

— Тише, ты… — удержался с трудом. — Чего тебе надо? Давно пора нашим дорогам разойтись.

— Ишь, как запел! — Антонина подбоченилась вызывающе, голоса не снизила. — Можно и разойтись. Ништо! Только отходная мне, чай, положена. За все мои от тебя хлопоты.

Костя снова подошел к двери, прислушался. Уж он Антонину знал хорошо, понимал, что просто не отделаться. Сказал обреченно:

— Хорошо, поговорим. Да только не здесь.

— У меня, — легко согласилась Антонина. — Там тебя твоя… невеста, — покривила губы, — не найдет. Небось, знаешь, где это?

— Знаю. А Каретников?

— Не бойся, он ушел сейчас, надолго. Время будет… на все.

Костя отвел потянувшуюся к его плечу руку, вновь выглянул в коридор. Было пусто. Антонина вышла, придержала дверь, щуря насмешливо глаза, сказала громко:

— Не вздумай сбежать, не успеешь.

— Да иду я, следом за тобой, Господи!

Но разговора так и не получилось. Только уселись они в гостиной на диване, как в дверь постучали.

— Каретников! — Костя рванулся в другую комнату. Антонина остановила его:

— Нет, он не так стучит. Думаю, что Андрюша. Я отошлю его сейчас, назначу свидание.

Она с усмешкой повела плечами, но Косте было не до ревности.

— Не открывай! — испуганно попросил он.

— Да он телок, — Антонина уже шла ко входу. — Сейчас отошлю.

Но успела она сказать лишь одно:

— Андрюшенька…

Тот, видимо, оттолкнув ее, распахнул портьеру и очутился прямо перед Костей.

…Теперь, когда прошло время, Косте трудно было вспомнить, что кричал тогда молодой Каретников. Что-то о том, что он их выследил, что если они, мерзавцы, обманывают отца, то его обмануть не удастся… И почти сразу Андрей вцепился ему в ворот рубахи и сунул кулак в лицо.

Костя никогда не был богатырем. Высокий, гибкий — да, но не силач. А этот — Каретников-младший — и ростом пониже, и в плечах поуже. Но впился, как клещ, и так ловко угодил в переносицу, что боль обожгла Косте мозг, плеснула злостью. На миг показалось, что перед ним — лицо Насти: страшное, перекошенное, но ее. От этого почему-то еще больше полыхнула ярость. И он, одним рывком оторвав от себя Андрея, толкнул, а вернее отшвырнул его прочь. Злая, неуправляемая сила, которой сам от себя не ожидал, выплеснулась из него с этим рывком. Парнишка, как котенок, отлетел и грохнулся на пол, приложившись затылком о бронзовую обивку кофейного столика. Короткий крик его раздался одновременно с гулким ударом…

Не раз потом видел Костя в ночных кошмарах мертвое красивое лицо — Андрея ли, Насти? И каждый раз долго лежал в темноте ночи или в предрассветном сумраке, утихомиривая бешено колотящееся сердце и уговаривай себя: «Ведь это просто несчастный случай! Ведь не убийца же я!» И гнал от себя иное воспоминание — о грохоте подков и колес, о перекошенном страхом лице Ивана Афанасьевича, о его последнем вопле. Не хотел вспоминать, ведь тут невозможно было списать все на несчастный случай. Но когда память подводила и мучила, Костя успокаивал ее логическим построением: не противься Каретников его браку с Настей — не пришлось бы бежать; не бежал бы — не встретил их в Саратове; не случись встреча в Саратове — не было бы несчастного случая с Андреем; а не будь этой случайной смерти — не понадобилась бы и смерть Ивана Афанасьевича. Да еще отец и сын оба у Антонины в любовниках ходили — это уж совсем безобразно. Вот и выходило у Кости, что кругом виноваты только Каретниковы…

А в тот критический миг, когда мальчишка умер у него на глазах, почти мгновенно, он, Костя, повел себя, как мужчина. Привел в чувство Антонину, сказав:

— Видишь, что ты наделала?

— Я?! — взвизгнула она. — Убийца! — И протянула к нему скрюченные пальцы. — Все расскажу Ивану Афанасьевичу! На каторгу пойдешь!

Константин схватил ее за руки, тряхнул.

— В твоей комнате убит. Как объяснишь это? Он тебя с мальчишкой видел, соблазняла ты его. А вот меня никто не видел.

Женщина тут же смертельно испугалась, побелела.

— Костя, миленький! Как же так? Что же ты? Зачем?

Но молодой человек понимал, что испуг ее быстро пройдет, и ему не отвертеться. Все летит в пропасть — и планы его грандиозные, и жизнь сама. Если только…

Он подошел к балконной двери, открыл, шагнул на веранду. Она соединяла все три номера, он это уже знал.

— Попробую спасти тебя, — сказал он Антонине. — Отец ведь угрожал ему? — глянул быстро в сторону мертвого. — Грозился убить?

— Да, да, — она закивала, даже не задумываясь над тем, откуда Костя все это знает.

— Нет его у себя, говоришь? Проверь!

Антонина вышла и тотчас вернулась.

— Нету. Дверь закрыта.

— А балконная открыта. — Костя уже посмотрел. — Бери этого, перенесем к нему.

— Нет, не хочу! — охнула женщина, прижав кулак ко рту.

— Бери! — прикрикнул он. — За ноги!

Сам взял мертвого за плечи, стараясь не глядеть на него и не испачкаться.

Из номера Каретникова они вышли в дверь — она легко открывалась изнутри. Балкон же Костя, наоборот, предусмотрительно закрыл на задвижку. Уходя, Антонина оглянулась и вдруг вернулась в комнату. Костя не успел ее остановить: она наклонилась над мертвым и закрыла ему глаза.

Осмотрев свою одежду, Костя крови не обнаружил и похвалил себя за аккуратность. Правда, оказался немного испачкан один ботинок. Тщательно обтирая его, молодой человек подумал: «Не наследил ли где?». Но колесо судьбы уже набирало скорость, и дальнейшие события эту мелочь отправили в небытие…

Как началась эта история несчастливо, так и кончилась плачевно. В Харькове сам Константин побоялся идти в банк за деньгами. Хотя, казалось, все ниточки к нему оборваны, страх держал его за горло. Страшно было выйти из вагона на перрон — а вдруг уже поджидают? Страшно пройтись по улице — вдруг идут следом? Страшно войти в двери банка — вдруг там засада?.. Антонина вызвалась сходить за деньгами, взяла все бумаги и уже не вернулась. Совсем. А он остался лишь с теми деньгами, которые обменял в Саратове, и со своим страхом. Страх потом прошел, как прошли и ночные кошмары. Но деньги кончились еще быстрее. Пришлось Косте все начинать с нуля. И казалось ему, что удача совсем отвернулась, и что жениться на лавочнице — даже неплохой выход. Но вот в руках у него газета, а там — роковая фамилия «Каретников». И еще до конца не все поняв, он почувствовал, как чувствуют звери: удача вернулась! Большая удача!

Глава 13

Мальчишка должен был принести письмо. Костя был почти уверен — письмо существует. Если он все правильно понял, оно непременно есть и написано ему еще год назад.

А понял он вот что. Только один человек на свете мог выдавать себя за мертвого Андрея Каретникова. Это — Настя. И только по одной причине она стала бы это делать: если была уверена в том, что мальчишку убил отец. Она ведь слышала угрозы. Ничего не сказала ему, Косте, из упрямой гордости. Еще бы! Семейное дело, честь имени… Ну и прекрасно! Из этой же гордости она прикрыла отца. Вернее, думает, что отца. А по сути, отвела удар от него, Константина.

Он не задумывался над тем, как удалось Насте скрыть тело брата. Зачем ломать голову, она сама ему все расскажет. Он предположил другое: коль Настя считает убийцей отца, а его, своего жениха, даже и не подозревает, она должна была оправдаться перед ним за свое исчезновение или преображение. Она ведь не знала, что он спешно, в панике, покинет отель. Вероятно, думала — будет искать ее. А значит, должна была написать письмо. Письма эти хранятся долго, он знал. Сам, однако, не пошел, хотя почти убедил себя, что нет никакой опасности: события давние, а если все произошло, как он предполагает — никто его ни в чем не подозревает. И все же послал мальчишку — рассыльного из ближнего магазина. Сам стоял в боковой улочке и через площадь глядел на крыльцо и колонны отеля «Палас».

По Саратову жаркий ветер носил тополиный пух. Призрачным кружевом колыхался этот пух над раскаленной солнцем площадью. У Кости рябило в глазах, кружилась голова. Впервые оказался он вновь в этом месте после трагедии. В тот день, запершись в комнате Антонины, он долго успокаивал ее, отпаивал водой и коньяком, уговаривал держаться стойко, вместе, все забыть и, конечно же, отрицать. Она захлебывалась слезами и питьем, кивала, на все соглашаясь, но вряд ли до конца понимая его слова. Наконец Костя уложил ее в постель, сказал, что пойдет предпримет кое-какие действия. Однако единственная мысль, которая крутилась в голове, была о том, чтобы пойти немедленно в банк, превратить в деньги все до последней ценные бумаги Каретникова и тут же убраться из этого проклятого города. Но даже и эта мысль была смутной, неясной, накладывались другие: «Настя будет меня искать», «узнает, что брат мертв, придет к отцу, сознается», «Антонина не выдержит, проговорится», «Каретников за сына и за дочь горы перевернет, меня найдет», «далеко уйти не успею»…

И все же он шел к банку, почти бессознательно. Но недалеко от входа остановился. Дело было рискованное. И двух часов не прошло, как он уже побывал здесь. Теперь вновь явится за крупной суммой. Конечно же, привлечет к себе внимание, может быть, захотят проверить, документы попросят… Смятение и страх — вот что теперь управляло им. И Костя не вошел в банк, повернулся и поплелся обратно. Да, ноги шли с трудом. Зато мысли и чувства метались загнанные…

Конечно же, Антонина скоро придет в себя, все продумает и успокоится на свой счет. Она женщина расчетливая и неглупая, сообразит, что ее вины в смерти Андрея нет. Все, что Костя внушил ей, — ревность Андрея, связь с ним, Костей, обман Каретникова, заманивание двух молодых любовников к себе в номер, натравливание их друг на друга, гибель молодого Каретникова именно у нее в номере, соучастие в переносе тела — все это мелочи и не страшно. По своей инициативе она, возможно, и не выдаст его. Но если полиция за дело возьмется крепко, и ее прижмут — скрывать тоже не станет.

Понимал Костя и то, что обвинить Каретникова в убийстве сына окажется трудно. Станут ли Антонина и дочь Настя свидетельствовать о том, что слышали угрозы? Антонине, значит, надо будет признаваться в том, что, будучи любовницей отца, соблазняла и сына. Зачем ей это? А уж насчет Насти вообще сомнительно — гордая… Да и сам Каретников, возможно, легко отведет от себя обвинение. Ведь где-то же он сейчас находится, и могут оказаться люди, которые все время были с ним…

Господи, зачем только он возвращается в отель? Костя только сейчас, придя в себя, сообразил, что машинально идет по улице, которая другим концом выходит на площадь перед «Паласом». Впереди уже даже виден ее полукруг. Опередивший его прохожий уже сейчас входит на него.

В этот момент Костя узнал прохожего. Это был Иван Афанасьевич. Шел Каретников так же медленно, словно раздумывая, как и он сам. Но и в склоненной голове, и в опущенных плечах ощущались уверенность, напор, сила. «Нет, — подумал Костя, холодея, — этот не даст себя в обиду, в наговор. Живой — не даст!»

Почему он тогда так подумал: «живой»? Может быть, уже зрел в голове план? Ведь два пьяных мужика и карета были совсем рядом… И бесовский голосок шептал ему жарко: «Вот если бы он сейчас умер: сердечный приступ, например… Ведь мертвый ничего не сможет опровергнуть или доказать! И все будут думать — отец убил сына и сам не выдержал, помер…»

Но Каретников, шедший впереди, хоть и казался растерянным и расстроенным, но умирать не собирался. Сейчас он перейдет площадь, войдет в отель…

В этот момент судьба Кости и свершилась. Двое до чертиков пьяных, почти не стоящих на ногах мужиков, пытались влезть на козлы кареты, хохоча и выкрикивая: «А вот прокатимся! Пусть знает, хмырь этакий! А не гордись перед своими!» Сама судьба толкнула его вперед, проговорила его губами: «А ну — прокатимся, ребята!», вложила вожжи в его руки…

Да, это была судьба, рок! Костя и тогда, под бешеный грохот копыт и колес, ощутил это. И сейчас, ожидая мальчишку с письмом и все вспоминая, вновь подумал с радостным предчувствием: «Счастливая судьба!» И правда, похоже, все так удачно оборачивалось! Вон бежит через площадь его посыльный, машет белым конвертиком. Есть письмо, есть! И тут он все верно рассчитал!

* * *

Письмо мальчишке еще только вручали, а в номер к Викентию Павловичу уже стучал рассыльный, чтобы сообщить эту весть. Петрусенко сейчас же подошел к окну. Две недели назад, приехав в Саратов, он специально поселился в «Паласе» и занял номер с окнами на площадь. Теперь же он увидел, как с крыльца сбежал шустрый паренек с белым конвертом в руке, помчался по желтым булыжникам к дальней улочке, остановился там рядом с каким-то человеком. Так, издалека, подробностей не разглядеть, видно лишь то, что человек этот высок и темноволос. Но Петрусенко не сомневался: на другом конце площади ожидал письма сам Константин Журин.

Конечно, расчет сыщика мог и не оправдаться. И все же он надеялся, что объявление об аукционе Каретникова, помещенное во все крупные газеты империи, попадет на глаза тому, кому нужно. Потому сразу же поехал в Вольск, встретился с Анастасией Каретниковой. Тяжелый получился у них разговор. Викентий Павлович, не вдаваясь в подробности, сказал девушке, что брата ее убил не отец, и что сам отец погиб не случайно. Да, ни о деталях, давших толчок его подозрениям, ни о том, что он выяснил в ходе расследования, Петрусенко Насте не говорил. Зачем? Все происходило у нее на глазах, все нити — у нее в руках! Стоит все вспомнить и сопоставить. Он не сомневался: сейчас, почти через год, сделать ей это будет проще, чем в суматошный и трагический день.

Викентий Павлович не ошибся. Он оставил Настю ошеломленную, бессловесную. Явился вновь через сутки. Этого времени ей хватило. Она вышла к нему бледная, со сжатыми губами, лихорадочно горящими, но сухими глазами. Они были наедине, и девушка сразу сказала ему одно слово, вернее — имя:

— Костя!

Петрусенко прикрыл глаза: да, верно. Настя сухо засмеялась:

— Но тогда получается, что я кругом виновата. Не ввела бы его в дом, не убежала бы с ним — ничего бы не случилось. И Андрюша, и батюшка были бы живы…

И только теперь она не выдержала, расплакалась горько, закрыв лицо руками. Викентий Павлович присел с ней рядом, обнял за плечи.

— Неисповедимы пути Господни… А ты, милая, не виновница, а жертва. И не первая в биографии этого опытного мерзавца, это так, я знаю…

Он гладил ее дрожащие плечи, и она понемногу начала успокаиваться. Сказала тихо, обреченно:

— Я теперь никому никогда не поверю.

— Ну-ну… — протянул Викентий Павлович с непонятной интонацией: улыбкой ли, осуждением. — Если б так случалось, то счастливых людей не было бы на свете. К счастью, память наша устроена так, что плохое забывается быстрее, чем хорошее. Ты, Настенька, страшное видела. Но вот много ли плохих людей довелось тебе встречать? Наоборот, вокруг те, кто тебя любит, переживает. Если бы не Митя Торопов, ты, может быть, и правды не узнала.

— Митя? — воскликнула девушка, и сквозь ее печаль пробилось любопытство. — А что же он сделал?

— Заставил меня искать тебя. И, как видишь, я нашел.

— Вот настырный!

— Так ведь любит он тебя.

— Вот уж любит! А ведь не узнал…

— А это вы, Анастасия Ивановна, превосходная актриса! Я говорил вам это уже? То-то же. Да и постарались парня поскорее отослать от себя. Боялись небось, что все-таки узнает?

Петрусенко был рад, что разговор ушел с трагической стези и становился почти шутливым. И правда, чудное состояние — молодость! Только что рыдала девчоночка, а вот уже краснеет и косит любопытно глазом: что, мол, еще он скажет о том, другом парне… Но он не стал больше говорить о Торопове. Только подумал, что для него и Насти скоро наступит хорошее время, и все у них, возможно, сложится. Девушке же следователь сказал другое:

— Нет ли у господина Каретникова дел где-нибудь подальше от Вольска? Так, чтобы уехать недели на две?

— Дел всегда много…

Настя помолчала, подняла серьезные, догадливые глаза:

— Когда мне уехать надо?

— Денька через три. Так будет лучше.

* * *

Костя читал письмо. Он ушел за город, обошел стороной ухоженный немецкий поселок, сел на холме, на высоком волжском берегу. Ветер с большой реки теребил его волосы, гладил горячо и сухо лицо. Сердце молодого человека рвалось и ликовало. Теперь все будет прекрасно! Теперь Костя верил: с самого начала, с приезда в Вольск, судьба вела его, руководила каждым шагом. А значит, не преступления он совершал, а был орудием рока. Даже предательство Антонины было предопределено и нужно.

Вспомнив эту негодную женщину, он усмехнулся. Вот уж кто не предполагал, что для него, Кости, все обернется таким чудесным образом? И вдруг молодой человек вскрикнул, пораженный догадкой, даже прижал ладонь к губам. Антонина ведь тоже знает, что не может быть в Вольске живого Андрея Каретникова! А вдруг ей тоже попадет на глаза объявление? Она — единственный человек, кто может его шантажировать. А уж взять крепко в оборот эта хищница умеет… Как она тогда мгновенно сообразила: «Что, Костинька, очень кстати преставился Иван Афанасьевич? По твоему заказу?» Он, еще ошеломленный и плохо соображающий, пытался что-то ответить, но она жестко оборвала: «Собирайся, быстро уедем отсюда. Вдвоем. И не думай к той девице вернуться, я-то все знаю и все рассказать могу. Деньги при тебе?..» Она уже совсем не походила на ту плачущую растерянную Антонину, которую он оставил всего лишь час назад…

Но, поразмыслив, Костя постепенно успокоился. Нет, не станет Антонина возвращаться в Вольск. Даже если и узнает странную новость, а это совсем маловероятно: газет она никогда не читала. На подло украденные у него деньги могла открыть свое дело, или вложить в банк и жить на ренту. Или выйти замуж. Или вновь пойти в содержанки. В любом случае своего она не упустила — не такова. Так зачем ей жизнь свою ломать, ехать проверять какие-то догадки? Нет, не станет она этого делать — уверил себя Костя.

Солнце стояло высоко, травы шелестели, их аромат убаюкивал. Внизу, по реке, бежала монотонная рябь и плыл красивый пароход с надписью на борту: ««Садко». Каретников и K°» Костя взволнованно подался вперед. Уж не тот ли это пароход, с которого Каретников и его сын смеялись над ним, сидящим в рыбацкой лодке? Точно, тот самый! Теперь по этой отполированной палубе будет ходить он, Константин Журин, новый хозяин! Это счастливый знак! Пора, пора за этим пароходом — в Вольск…

В каюте парохода «Садко» следователь Петрусенко плыл в Вольск. Несколько дней назад пароход был пришвартован у саратовской пристани и ждал именно его. Конечно, Викентий Павлович предусмотрел несколько вариантов развития событий. Журин мог вообще не увидеть объявления. Тогда через время, убедившись в этом, придется начинать поиски традиционным образом — долго и непросто. Мог, минуя Саратов, появиться сразу в Вольске. В этом случае слуга в доме Каретниковых заявил бы ему, что барина нет и прибудет Андрей Иванович через несколько дней. Петрусенко в Саратове известят, и операция начнется только по его прибытии.

Но Костя избрал тот самый путь, который наметил для него следователь. Викентий Павлович и сам был поражен. Когда, логически все рассчитав, учтя ум и образованность Журина, его оборотистость и алчность, следователь решил: от объявления — до понимания того, кто такой Андрей Каретников, от этого понимания — к мысли об оставленном письме, от письма — до появления сначала в Саратове, чтобы убедиться в своей правоте… Востребование письма станет для него, Петрусенко, знаком, и уже через полчаса он отплывет на пароходе в Вольск, чтобы провести последние приготовления… Да, так он рассчитал, и ему казалось это верным. Но проходили дни, Журин не появлялся, и Викентия Павловича стали одолевать сомнения. Слишком уж он самонадеян, коль думает, что может угадать ход мыслей другого человека! И Петрусенко уже почти поверил в то, что план его — наивная фантазия. Как вдруг!.. И теперь полное совпадение задуманного и происшедшего поражало Викентия Павловича до восхищенного недоумения: надо же, как все точно он предугадал!

Анастасии в Вольске не было: как и обещала, она уехала в Астрахань на верфи, где строились два новых каретниковских парохода. А Викентия Павловича ожидал Митя Торопов. Несколько дней назад Устин Петрович, как и обещал, отыскал племянника в Саратове. Так и состоялась вторая встреча следователя и молодого человека.

— Хотите, Митя, вновь увидеть Анастасию Ивановну?

— Конечно! Она отыскалась?

— Да, и очень скоро вы с ней встретитесь. Но для этого мне будет нужна ваша помощь.

— Господи! Какая угодно!

— Вот именно. Чтоб вы ничему не удивлялись, все делали, как я скажу, даже если не стану пока что объяснять — зачем…

Такая таинственность Митю встревожила. Он заволновался:

— С Настей все в порядке? Этот… человек… он ей ничего плохого не сделал?

Петрусенко грустно улыбнулся.

— Хороший вопрос! На него невозможно ответить ни «да», ни «нет». Но все же не переживайте за Настю, она девушка сильная.

— Мне, Викентий Павлович, все равно, что с ней было. Я знаю, что душою она не изменится. Я уже решил: лишь бы она вновь оказалась здесь, рядом, а я уж от нее не отступлюсь, все сделаю, чтоб полюбила меня! Я чувствую, это возможно!

— Правильно, Митя, не отступайтесь. Faber est suae guisgue fortunae. Каждый — сам кузнец своей судьбы… Скоро Настя будет здесь.

— Что я должен делать?

— Возвращайтесь в Вольск и будьте там неотступно. Ждите меня. С господином Рябцовым я договорюсь, он вас от дела пока освободит. Ваша помощь может понадобиться неожиданно…

В каюте парохода «Садко» Петрусенко обдумывал последние детали своего плана. Митя сыграет свою роль, но о Насте он все равно говорить парню пока не станет. Когда все будет позади, пусть она сама откроется ему.

* * *

Дом Каретниковых, высоко стоящий на холме, был виден прекрасно. Богатый, красивый. За его кованой оградой угадывалась большая усадьба — много построек, сад… Костя не удержался, остановился на подходе, любуясь. Сердце его билось сильно и неровно — от волнения и ликования одновременно.

В распахнутые ворота выехала карета. «Уж не Настя ли?» — не успел испугаться Костя, но в окошко мелькнуло лицо пожилой женщины. Он всего лишь раз видел мать, Марию Петровну, но узнал ее. И вновь порадовался: «Удача! Все мне благоприятствует!»

Слуга еще закрывал ворота, когда молодой человек, слегка отодвинув его плечом, молча прошел мимо и по аллее вышел к парадному входу. На крыльце стоял еще один слуга — высокий худой старик. Его Костя тоже помнил по тому своему единственному визиту в дом Каретниковых. Тогда Иван Афанасьевич крикнул: «Степан, гони мерзавца в шею, чтоб духу его не было!»

У Кости дернулась верхняя губа — от давней обиды и стыда. Но еще и от презрительной мысли: «Где теперь твой хозяин, смерд? Отныне меня слушать будешь!»

Степан этот стоял у самой закрытой двери, словно охранял ее, и смотрел на поднимающегося по ступеням Костю спокойно, без всякого выражения. Но было в его глазах что-то затаенное, было — Костя уловил. «Помнит меня, смеется», — кровь прилила к лицу. И еще выше вскинул подбородок. Ступив на последнюю ступень, спросил небрежно:

— Барышня Анастасия Ивановна дома?

Этот вопрос он приготовил заранее. И хотя верил, что все понял правильно, спросить нужно было. А вдруг?.. И ответа ждал напряженно. У Степана поползли вверх брови, во взгляде появилось недоумение.

— Барышня? Да уж не вы ль увезли ее из родного дома год тому? Тайно сманили девицу! С тех пор никто и не видал ее. А теперь вот спрашивают!..

Голос старого слуги все набирал силу, но для Кости он звучал, словно музыка. Кулаки его разжались, и только теперь он почувствовал, как сильно сжимал их: ногти впились в ладонь. Шагнув прямо на Степана, он сказал жестко:

— Тихо, ты!.. Молодой хозяин в доме?

Степан отступил, голова его дернулась, после долгой паузы все же ответил:

— Андрей Иванович дома. Как доложить?

— Обойдусь без доклада.

И отстранив ладонью уже растерянного и уступчивого слугу, Константин шагнул в прихожую.

Дом казался пустым. Костя сам прошел еще одну комнату и из маленького коридора повернул в гостиную. Именно там состоялся его памятный бурный разговор с Каретниковыми. Теперь же, раздвинув портьеру, он сразу увидел в другом конце комнаты у окна, фигуру. Человек сидел к нему спиной, поставив локоть на подоконник, подперев ладонью щеку. Такой девичий жест! На приподнятые плечи наброшен пиджак, голова чуть склонена, волосы светлые, густые, подстрижены в кружок…

Голос подвел Костю, когда он первый раз позвал:

— Настя!

Хриплый шепот не долетел до сидящего. И тогда Костя громко, даже несколько театрально повторил:

— Настенька! Дорогая!

Человек у окна обернулся, распрямляясь и поднимаясь на ноги. Еще не понимая, в чем дело, но уже покрываясь липким потом, Костя смотрел на высокого белокурого парня с бледным и злым лицом. И в тот же миг он увидел, как из боковой двери шагнул еще один человек — невысокий, крепко сбитый, со щеточкой русых усов над насмешливыми губами и с такими же насмешливыми и проницательными глазами. Сзади послышался шум. Костя затравленно оглянулся. Отодвинув портьеру, в проеме той двери, через которую он вошел, в комнату прошли двое полицейских, сам полицмейстер, а за ними маячили Степан и другие слуги.

— Ну здравствуйте, господин Журин, — сказал невысокий штатский. — Добро пожаловать в дом своих жертв.

Следователь Петрусенко тоже был не чужд театральных эффектов.

Эпилог

В маленьком особняке на Епархиальной улице ждали завершения каретниковской истории так, как, может быть, нигде более. Дав мужу отдохнуть лишь в день приезда и до утра, Людмила уже за завтраком всех поторапливала, весело и нетерпеливо поглядывая на Викентия.

— Мальчики, скорее, опоздаете в гимназию! Мадемуазель Мари, Катюша уже поела, заберите ее!

И когда они, наконец, остались за столом одни, успокоилась, пересела к мужу поближе.

— А тебя, Викеша, не отпущу, пока все не расскажешь.

— Это я уже понял!

Викентий Павлович налил себе еще чаю, намазал булочку маслом и мармеладом. Легонько погладил жену по щеке, и она благодарно на минутку прижалась к его плечу. Но тут же отстранилась, готовая слушать…

…Главная задумка Петрусенко была в том, чтобы заманить Журина в Вольск. Вину его доказать можно было, существовали свидетели: первый, конечно, Антонина Мокина, да и двое угонщиков кареты, давно протрезвевшие и многое вспомнившие. Но Викентий Павлович хотел исхитриться и все подстроить так, чтобы Журин сам себя выдал, изобличил.

Когда Константину было сказано, что Насти нет не только в усадьбе, но и в городе, и что в доме он встретит Андрея Каретникова — Журин в это поверить не мог. Кто-кто, а он знал, что Андрея Каретникова нет в живых. Ведь для всех других, даже посвященных в переодевание — для Мити Торопова и слуги Степана, — это была тайна. Викентий Павлович просил Митю сыграть роль Андрея не только для того, чтобы оградить Настю от потрясения. Если бы Журин окликнул: «Настя!» — и перед ним в самом деле оказалась Настя, даже одетая и подстриженная под брата, Константин мог бы твердо стоять на том, что узнал любимую девушку, узнал под любым обличием. Но перед ним был совсем незнакомый человек, мужчина. Не мог он в нем узнать Настю, им двигала лишь совершенная уверенность в том, что Андрей Каретников мертв. Уверенность убийцы.

* * *

Пройдет несколько лет, и племянник Викентия Павловича, начинающий юрист Дмитрий Кандауров побывает в Саратове, опознавая одного молодого немца. Вернувшись, он скажет:

— Тебя, дядя, в этом городе помнят, как легенду!

— Да, — умехнется Викентий Павлович, раскуривая трубочку, — хороший город, я бывал там несколько раз. Отличные люди. Начальник тамошней полиции, которого я знал, умер два года назад, мир его праху. А вот племянник его, твой тезка, Дмитрий Степанович Торопов, процветает. Да ты, Митя, и сам слыхал: «Каретников, Торопов и сыновья» — известная компания. Пароходство, банки, промышленность разнообразная… Сохранил в названии фамилию Каретниковых, хотя из них, кроме его жены, никого в живых давно нет.

Но молодой человек нетерпеливо перебьет его:

— Дядя, эта твоя знаменитая история с санным следом… Стоило назвать в Саратове твою фамилию — сразу ее вспоминали. Расскажи, наконец, подробнее!

— Да, дорогой, это было интересное дело. Я тебе, конечно же, о нем расскажу… Как-нибудь… А теперь мне вспомнилась другая саратовская история, если хочешь — слушай. О девушке, которая думала, что спасает честь семьи, и чуть ее не загубила. И саму себя заодно…

Конец

Content

Ирина Глебова
ЧЕСТЬ ДОМА КАРЕТНИКОВЫХ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог