Наталья Евдокимова

Кимка & компания

Для среднего школьного возраста

Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.

© Евдокимова Н., текст, 2016

© Мяконькина В., иллюстрации, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом “Самокат”», 2016

* * *

Мы откроем вам секретное знание: если вы хотите гулять, то просто идите и гуляйте. А если хотите сидеть и смотреть телевизор, то сидите и смотрите. Только не обижайтесь потом, что вы смотрите, а кто-то гуляет, нечего! Вот Кимка гуляет, а семья его смотрит. И всё у них гармонично. Он с родителями даже встретиться может, если его когда по телевизору покажут. Это очень удобно! А если у него вдруг брат появится, так можно за ним домой вернуться и вместе гулять. И подругу Астю прихватить с собой. С хорошей компанией и в космос можно, и в параллельные пространства, и просто по картофельному полю пройтись. Так что выбирайте себе команду – и вперёд!

Я ребёнок как ребёнок, ничего такого особенного. Зовут меня Кимка, а по-взрослому – Евдоким. Сейчас мне девять лет, а потом будет по-разному. Когда я родился, мне вообще нисколько не было. Но это со всеми так.

Семья у меня такая: мама смотрит телевизор, папа смотрит телевизор, бабушка смотрит телевизор, дедушка смотрит телевизор. Как вы уже поняли, моя семья смотрит телевизор. А я, как всякий нормальный ребёнок, гоняю мячик на улице. Один раз трое суток гонял. Вернулся, а моя семья смотрит телевизор – ночную передачу показывают. Я тогда съел свой телеужин и спать лёг.

Утром выхожу на улицу, а меня мужчина с бородой останавливает. Борода большая, а мужчина маленький такой, круглый.

– Привет, – говорит, – Кимка. Ты у нас сегодня в космос полетишь.

– Здорово! – говорю я. – Давайте.

– Давайте, – хмыкает борода. – Это ещё до космодрома надо добраться. И выяснить у тебя, правда ли ты хочешь в космос полететь или так, из вежливости согласился.

– Я люблю летать в космос, – говорю я. – Особенно сегодня.

– Вот и замечательно! – говорит мужчина с бородой. – Очень редко в наше время кто любит в космос летать. Всё больше телевизор смотрят. И то не космическое, а так, всякое.

Он мне всё это рассказывает, а мы уже на космодром едем. Там загрузили меня в ракету и дверь закрыли. Даже не закрыли, а задраили. И не дверь, а люк. Я смотрю, а космическая команда вся из иностранцев состоит – это по глазам видно. Я им говорю:

– Хай! Ай эм детский мальчик нэйм Кимка.

– Хай, – говорят иностранцы, – детский мальчик нэйм Кимка. Мы и по-русски неплохо говорим, учить заставили. А ты быстро надень скафандр, а то простудишься.

– Чего это я простужусь? – возмущаюсь я.

– А у нас сквозняки.

– А я закалённый. Не был бы я закалённый, – это я говорю, а сам в скафандр залезаю, – не взяли бы меня в космос. А какая, – это я уже из скафандра говорю, – у меня миссия?

– Твоя миссия – лететь с нами, – говорит один космонавт. – А то нам скучно. Давайте уже взлетать.

И он в иллюминатор тем людям, что на улице, показал табличку с надписью: «Давайте уже взлетать». А я дописал: «И поскорее».

И вот мы летим. Как только началась невесомость, я сразу стал в люк стучаться.

– Выпустите меня! – говорю. – Мне срочно нужно выйти в открытый космос.

– Нет уж, – говорят иностранные космонавты. – Давай хотя бы до станции долетим.

– Скучные вы, – говорю я им. – Скучные вы, и с вами скучно.

– Выпусти ты его, – говорит космонавт. – Пусть ребёнок свежим воздухом подышит.

Я вышел в открытый космос, перегрыз канат и домой полетел. Чего я в этом космосе не видел! Чернота сплошная. А один из космонавтов высунулся в люк и кричит:

– Куда же ты смылся?! Ты же сгоришь в атмосфере!

– Вот ещё, – говорю я. – Я у вас огнетушитель прихватил. Пока, как-нибудь в следующий раз!

Махнул огнетушителем и дальше полетел. Приземлился где-то в парке возле нашего дома. А тут моя одноклассница Астя увидела меня и давай смеяться:

– Кимка в скафандре! Кимка в скафандре!

Я вылез из скафандра и спрашиваю сердито:

– Чего смешного-то?

А она надулась и говорит:

– Уже ничего.

А потом подумала немножко и добавила:

– Тебя, кстати, год не было. Теперь тебе по всем предметам нас догонять. Ха-ха-ха.

– Да ну тебя, – сказал я ей. – Пойду лучше спасу кого-нибудь.

И тут как раз кстати на какого-то маленького мальчика собака нападает. Я давай струёй из огнетушителя кусательный запал тушить. И на Астю немного направил, просто так, случайно.

Прихожу домой – а у меня, оказывается, брат родился. А все сидят и телевизор смотрят, один брат только в коляске с мячиком лежит.

– Как брата назвали-то? – спрашиваю.

– Не помню, – говорит папа. – То ли Демидом, то ли Кимкой.

– Пусть будет Демид, – говорю я. – Кимка у вас уже есть.

И пошёл уроки учить за весь год.

На следующее утро выхожу из дома, а во дворе наши учителя собрались и что-то обсуждают. Я подошёл поближе, влез в толпу, встал посерёдке и спрашиваю:

– Это чего у вас тут?

– Это у нас тут педсовет намечается, – говорит директор. – Не мешай. Может, мы придумаем что-то новое или кого-то исключим. На свежем воздухе это запросто.

А я влез на скамейку и давай нараспев кричать:

– Педсовеееееееет, педсовеееет, педсовеееееетик!!!

А директор говорит недовольно:

– Ты, Кимка, не кричи. Пока ты тут летал, у нас много чего изменилось. И педсоветы на улице проводят, и птицы летают ниже, – он это говорит, а над ним как раз ворона пролетает.

– За год-то! – смеюсь я. – Не смешите мои коленки (тут все учителя на мои коленки посмотрели). Просто вы давно меня не видели, вот и пришли все. Идите уже в школу, вас там люди ждут.

Учителя тут же в школу побежали. А директор бежал и на меня всё оглядывался. А Астя подходит и говорит:

– То собаку распугаешь, то учителей… И не жалко?

А я посмотрел на неё серьёзно и говорю:

– Полезли на крышу, и чем выше, тем лучше.

– Зачем это? – спрашивает Астя, а взгляд такой любопытный-любопытный.

– Зачем-зачем, – будто бы переспрашиваю я. – Подвиги совершать. Ты где больше любишь совершать подвиги?

– Дома, – говорит Астя. – Когда никто не видит. Посуду, там, помыть…

– Посуда – это не подвиг, это керамика, – говорю. – Топай за мной.

Астя стала руками размахивать и топать громко. Теперь вам ясно, почему мы друзья? Я тоже топал. Так мы протопали по лестнице наверх, а какая-то тётенька высунулась из-за двери и давай возмущаться:

– Неслыханно! Неслыханно!

Я тогда Асте говорю:

– Топай ещё громче, вон той тётеньке до сих пор не слышно ничего.

А Астя говорит:

– Раз не слышно, я могу достать дудку и подудеть, – и она достала из рюкзака дудку и подудела.

Тётенька тут же дверь захлопнула – услышала наконец-то. Это всё потому произошло, что она телевизор смотрит – это я по глазам увидел. Чем чаще смотрят телевизор, тем громче его включают, это такое глупое правило.

Влезли мы шумно на крышу – смотрим, а её всю заполонили какие-то существа. Маленькие, не достают мне до колен, пушистые, цвета укропа. Они потеснились, чтобы нас не задевать, и дрожат.

– О, – говорит один из них, – Кимка и Астя. А вы хотите подвиг совершить?

– Мы за этим сюда и пришли, – говорю я. – Но если вас всех нужно сбросить с крыши, даже не надейтесь.

– Злые у тебя мысли, – говорит один укропчатый. – Ты просто перережь вот эту верёвочку, – и руки мне протягивает.

Смотрю, а у него руки связаны. И все укропчатые давай руки протягивать, и у всех они связаны.

– За что вас так? – спрашивает Астя. – Может, справедливо?

– Несправедливо! – громыхнули все укропчатые, а первый продолжает:

– Это один наш там король взял нас сюда – отправил, руки связал – был в плохом настроении. А потом сам так расстроился, что от грусти исчез куда-то.

Я взял из Астиного рюкзака ножницы, верёвочку перерезал и говорю укропчатому:

– Теперь давай, остальных освобождай.

– А это, – говорит укропчатый, – не моё дело. Я трусливый и подвигов совершать не умею.

Так мы с Астей совершили сто пятьдесят восемь подвигов, а эти пушистые говорят:

– Теперь домой нас ведите, а то мы одни боимся.

– Что мы будем там делать? – спрашиваю. – Мне и здесь, на крыше, неплохо.

Эти пушистые задумались – наверное, им тоже было неплохо на крыше. И один придумал:

– Мы будем королю этому мстить. А то что он?

А другой добавляет:

– Дорога только не близкая. Король этот самый портальчик-то открыл и смылся. Теперь только пешком через ближайшие переходы. А на крыше действительно неплохо.

Ну, и мы пошли мстить. Я впереди, Астя позади – чтобы наши укропчики не растерялись. А то они разбегаются время от времени, а потом аукают – найтись не могут. Через месяц в один переход зашли – а там ни солнца, ни луны, темень, только наши пушистики аукают. Через два месяца в другой переход попали, там какие-то окна, окна, и вот через них всё лезешь и лезешь. Так эти укропчатые приплюснут морды к стеклу и давай рожи корчить – не оттащишь.

Пришли где-то через полгода к ним домой, а этот король, цвета морской капусты, сидит один на троне и сахарную палочку жуёт.

– О, – говорит, – мстить пришли. Привет. Сейчас я палочку дожую, и мстите на здоровье.

А у укропчатых лица радостные такие, и у короля этого лицо радостное. Чувствую: сейчас мы отомстим, и все с королём обниматься полезут – так рады.

– Мсти, – говорит один, – Кимка, скорее! А то мы его давно не видели!

И кто-то верёвочку протягивает, а король цвета морской капусты руки вперёд выставил. Я ему их перевязал, и укропчатые наши запрыгали от радости.

– А теперь, – говорит кто-то, – давай, Астя, режь! – и ножницы протягивает.

Астя перерезала, и теперь все запрыгали, и этот, цвета морской капусты, – тоже. И давай обниматься. Я этого самого короля из толпы выудил, приподнял и говорю:

– А за что ты их так, на крышу-то?

– Не помню! – говорит король. – Давно это было. Вы бы шли быстрее – может быть, вспомнил бы.

А внизу укропчатые кричат:

– Отпусти его, отпусти, это мы так играли, идите уже домой.

Астя говорит:

– Вы нам хоть портальчик откройте, мы пойдём.

– Портальчик-портальчик, – хмыкает король этот. – Он раз в тысячу лет открывается. Вот вам мешок сахарных палочек, нет, два мешка, и вообще-то спасибо.

Тут откуда-то один пушистый выбегает, такой, цвета варёной сгущёнки, и говорит:

– Я с вами пойду. Я переходы знаю и симпатичный. С вами я буду один и такого-больше-нет, а тут я белая ворона. А я пернатым быть не хочу.

Я кремового Асте в рюкзак посадил и говорю всем:

– Ещё раз увижу на крыше – там и оставлю. У нас крыши не для того строили, чтобы на них всякие укропчатые прыгали, а для того, чтобы ими дома заканчивались.

Пришли мы ещё через полгода домой, у меня все телевизор смотрят, а папа ещё и спит. Только брат Демид мячик пинает и пошатывается (толком ещё ходить не научился). Увидел меня и говорит:

– Дядя.

А я ему:

– Не дядя, а Кимка. Между прочим, я твой брат. Это так, для сведения.

Демид взял меня за палец и мячик стал уверенней пинать. А мама говорит:

– Найди себе, Кимка, чего-то в холодильнике и пожуй. Ты же сообразительный.

Я открыл холодильник, а тут откуда-то пушисто-кремовый выскакивает и говорит:

– Я, Кимка, у тебя в холодильнике жить буду. Только ты по ночам не пугайся. Я, может, в спячку впаду, так что ты из-за меня не переживай.

Забрался в коробку для овощей, свернулся колобком и уснул рядом со свёклой. Тут я к себе в комнату пошёл, а мама переключает канал и говорит:

– Ой, а у тебя, Кимка, завтра ведь день рождения. Одиннадцать лет. Приглашай кого хочешь, я торт сделаю с надписью «ТВ».

А я поправляю:

– Десять. Я год проскочил, когда в космос летал.

Папа случайно проснулся и говорит:

– Год туда, год сюда… – и опять уснул.

Я пообщался с Демидом, узнал много нового, а утром побежал всех на день рождения приглашать. Сначала только Астю думал пригласить, а потом мне навстречу попались какие-то дети, я их позвал, потом взрослых позвал – и пришёл домой с вереницей на полквартала. Мы в дом не стали заходить, а прямо на детской площадке отмечали. Я вынес торт и чай, а каждый мой гость из кармана чашку достал (надо же, какие предусмотрительные пошли люди). Тут одна девочка говорит:

– Конкурсы будут?

А я ей говорю:

– В день рождения никто, кроме именинника, не может в конкурсах побеждать. Так что если будут, то только односторонние. Вот смотри, такой конкурс: какое я загадал слово?

Девочка говорит:

– Инкубатор.

Ещё какой-то мальчик говорит:

– Полотенце.

Какая-то тётенька важно заявляет:

– Фиалка или фикус.

А Астя угадала:

– Никакого слова Кимка не загадал, он загадал предложение.

– Не может быть, – удивился я. – Я же именинник, и только я…

Вы не поверите, но у Асти тоже оказался день рождения. Одиннадцать лет. Только тут я понял, насколько она меня старше. А она мне летучку подарила, и я тут же забыл, какая она старуха.

А я ей подарил чашку, их было много.

Тут ко мне подошёл мужчина в странном колпаке и говорит:

– Я, кстати, волшебник. Можешь загадать три желания, раз у тебя день рождения. А вместе с Астей этих желаний целых шесть.

Я тут же придумал.

– В пустыню, – говорю, – хотим, и чтобы рядом какой-то оазис.

– А потом? – спрашивает волшебник.

– А потом чего-нибудь ещё.

И мы в пустыне оказались. Астя меня сразу в песок закопала, а потом я её. Только неудобно, что штаны шерстяные и курточка, у нас же зима была. А Астя залезла в рюкзак и шорты оттуда достала. И говорит:

– Ничего так день рождения. И песок мелкий, и верблюды далеко.

А я ей:

– Зато вон змея ползёт.

Астя тогда змею за хвост схватила и в рюкзак – на всякий случай. И давай мне сказки рассказывать, что это пустынный ужик. А я ей говорю:

– Не ужик, а ужас, ты слова-то не путай. Давай лучше разберёмся, где тут у них оазис, а то, по-моему, песчаная буря приближается.

– С чего ты взял? – говорит Астя.

– Ты что, не знаешь? – спрашиваю я её. – У песка миллион оттенков, и хорошие песочники по этим оттенкам погоду различают. А не будь я хорошим песочником, я бы в пустыню не попросился.

Тут рядом с нами песок бурлить начал, волны какие-то пошли. Мы с Астей стали туда камни бросать, и они тут же исчезали, только круги на песке оставались.

– Это песочное болото, – со знанием дела говорит Астя. – Оно затягивает людей в песочный мир.

– А это чем тебе не песочный? – спрашиваю я, а сам уже к оазису бегу, подальше.

В оазисе на зелёных пальмах обезьянки скачут и в нас тычут пальцами – смотрите, мол, Кимка и Астя пожаловали. А одна обезьянка человечьим голосом говорит:

– Смотрите, мол, Кимка и Астя пожаловали. Мы уже давно тут ждём, чтобы кто-то в нашем оазисе появился, а то на нём, конечно же, старинное заклятие висит. На самом деле он не оазис, а очень даже часть пустыни, а мы не обезьяны, а верблюды, и пальмы не пальмы, а кактусы.

Я что-то задумался, в траву улёгся и говорю:

– Не всё сразу, дайте подумать.

Подумал и спрашиваю:

– А вы уверены, что вам так лучше будет? А то ведь я могу наоборот – пустыню в море, а вас – в китов или дельфинов.

– А пальмы будут чайками, – говорит Астя. – А чайки – птицами.

Обезьяна лапами замахала и кричит:

– Нет, нет! Быть пустыней – это наше призвание, а вы нам тут такое предлагаете. Нет, ни за что. Вы пока купайтесь в озере, ешьте фрукты, живите тут сколько угодно, а через месяц-другой мы придём за ответом и превращаться. А пока у нас тут важный поход до второго края горизонта и обратно.

Мы ничего сказать не успели, а обезьяны ускакали уже. Астя говорит:

– Давай скорее строить дом и огораживать его забором.

– Зачем это забором? – спрашиваю я. – Можно его, например, ничем не огораживать.

– Я просто заборы люблю, – говорит Астя.

И из рюкзака молоток и гвозди достаёт. А я ей говорю:

– А давай построим забор без дома. Тут и так тепло.

– Давай, – говорит Астя. – Так даже лучше. Так больше забора получится.

Хорошенький у нас получился забор – обычная перегородка метра на три, отделяющая ничто от ничего!

И вот я ловлю рыбу, Астя огурцы и помидоры собирает, а обойти наш оазис за пятнадцать минут можно. В серединке, как и полагается, озеро, а по бокам – деревья и разная природа. Несколько раз к нам всякие истощённые путники приходили, и все говорят:

– Какой у вас красивый забор! – а Астя губу нижнюю выпячивает, но это она радуется так.

Месяца через три пришли наши обезьяны (а у нас как раз рыба в озере заканчивалась) и говорят:

– Ну ладно, мы готовы, расколдовывайте нас и оазис тоже.

А я им говорю:

– Три месяца вас не было, потерпите ещё три дня, у нас рыбы ещё как раз на три дня осталось.

Но они нетерпеливые оказались, все три дня ныли одно и то же:

– Ну ладно, мы готовы, расколдовывайте нас и оазис тоже, ну ладно, мы готовы, расколдовывайте нас и оазис тоже, ну ладно, мы готовы, расколдовывайте нас и оазис тоже…

– Да мы вас лучше ещё раз заколдуем! – рассердилась Астя. – Во что-нибудь кошмарное, например в парк культуры и отдыха.

Обезьяны ничего не сказали, только заплакали тихонько. Наверное, представили, как Астя превращает их, и сначала появляется билетная касса, а потом посетители, посетители, посетители и никакого песка вокруг… Мне обезьян жалко стало, и я говорю:

– Заклинание ведь какое-то надо! Без этого обычно ничего не получается.

А обезьяны говорят:

– А, ну да, точно, заклинание там простое, нужно сказать: «Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов». Не знаем, что это такое, но звучит волшебно. Только чтобы заклинание сработало, нужно ужасом пустыни над головой помахать и забросить его подальше, а что за ужас пустыни и где его брать, никто не знает и знать не хочет.

– Всё нормально, – говорит Астя, – ужас пустыни у меня в рюкзаке сидит.

Достаёт она его, размахивает над головой и говорит:

– Сумма углов треугольника равна ста восьмидесяти градусам! – и как зашвырнёт ужас пустыни подальше.

Обезьяны в верблюдов-то превратились, но только маленьких, мне ниже колена, вместо оазиса появилась детская площадка, а на ней наш с Астей день рождения продолжают праздновать. Все верблюды куда-то исчезли, только один, чёрненький такой, говорит:

– Я, Кимка, с тобой пойду. Я и превращаться не хотел, а только так, за компанию.

Я смотрю, а у меня в руке шоколадка. И у Асти в руке шоколадка.

– Это что? – спрашивает Астя. – Кроме того, что это шоколадка?

Я сразу догадался:

– Это волшебник думает, что у нас такое второе желание. Кстати, где он?

И волшебника не было, и все гости стали расходиться, раскланиваться, говорят:

– Поздравляем, поздравляем, Кимку с одиннадцатилетием, Астю с двенадцатилетием, извините, что без подарков, мы нечаянно.

– Как это, – говорю, – с одиннадцатилетием? Нас не было всего три месяца, я считал по солнцу.

А все говорят:

– Ничего не знаем, у нас год прошёл.

И давай убегать.

– Ну поздравляю, – говорю я Асте. – Ты теперь совсем старая, а я ещё ничего.

Смотрим вокруг, а нашего дома-то нет (мы же с Астей в одном доме жили). Оказывается, его снесли и нас всех куда-то переселили.

– Вот дела, – говорю я. – Раньше было куда приходить, а теперь устранили.

– Ерунда, – говорит Астя, – найдём. Если нас в новый дом переселили, то будем вспоминать, какого дома раньше не было. А если не в новый, то мы этот отстроим заново, и все вернутся.

Мы зашли в первый попавшийся новый дом, и я по звукам узнал, где наша квартира. Оказалось, Астины родители теперь наши соседи, и, когда я домой пришёл, они сидели у нас и телевизор смотрели. А брат Демид увидел меня и говорит:

– О, Ки-и-имка… А-а-астя… Давайте играть.

Мы поперебрасывались мячиком, а потом мне есть захотелось. Открываю холодильник, а тут верблюд невысокого роста подбегает ко мне и говорит:

– А давай я у тебя в холодильнике жить буду. Мне в пустыне так жара надоела, хоть плачь. А тут я у тебя так замёрзну, хоть смейся.

Я хотел его к кремовому положить, смотрю – а кремового нет. Я испугался сначала – вдруг съели с печеньем, а потом смотрю, с ним Демид играет, как с нормальным человеком. Я головой тряхнул, а кремовый махнул лапой и говорит:

– Да всё нормально, успокойся.

Я Асте говорю:

– Раз мы в новом доме живём, пойдём с жильцами знакомиться, чтобы они знали, что мы за люди.

А сам уже дверь открываю. Тут смотрим – а у нас в руке по воздушному шарику. Это, значит, волшебник третье желание за нас придумал, и ещё три осталось. Мы Демиду отдали и знакомиться со всеми пошли. То у одних три дня побудем, то у других погостим неделю. Потому что знакомиться не пришлось – оказалось, что весь наш старый дом сюда переселили, и все нам очень рады были. А некоторые не очень радовались, а так, для видимости.

И тут Астя в какой-то день как выдаст:

– А давай, Кимка, в школу пойдём. Тысячу лет там не были. А нас там, может быть, ждут.

Мы пришли в школу, которая поближе к дому, смотрим – а нас там ждут.

Директор (я сразу понял, что директор, потому что он впереди стоял) хлеб-соль держит, а учителя сзади – указки, мелки и учебники.

– Может, пойдём отсюда, – говорю я Асте, – пока не поздно.

– Поздно, – говорит Астя. – Они нас уже увидели.

А директор увидел нас и с порога кричит:

– Эй вы, там! Добро пожаловать! Надеюсь, вы взяли сменку, а то у нас чисто.

Мы сменку не брали, а потому в класс босиком зашли. Нам учителя говорят:

– Класс у вас будет особенный, на два человека, с вами будут учиться Кимка и Астя.

А директор добавляет:

– Только у наших учителей и без вас работы много. Так что вы как-нибудь сами, – и назад вместе с учителями пятится. – А мы потом проверим, как вы тут всё усвоили.

Мы вдвоём с Астей остались, и я говорю:

– Надо, Астя, с этим что-то делать, чтобы раз и навсегда.

Астя предлагает:

– Давай тогда уйдём отсюда и не вернёмся.

А я говорю:

– Нет уж. Так просто мы не уйдём. Тащи учебники за одиннадцатый класс, а я за все остальные притащу.

Приходят к вечеру какого-то дня учителя с директором и говорят:

– Будем вас сейчас проверять на предмет знаний. На многое мы не надеемся, а так, чуть-чуть.

– А мы, – говорю я, – уже ни на что не надеемся. Мы сюда не надеяться, а учиться пришли. Так что принимайте у нас выпускные экзамены, и мы пойдём уже.

А учителя говорят:

– Ой, ну это же надо комиссию, цветы, а потом выпускной, и чтобы всех нас на него пригласили.

– Приглашаем, – говорим мы с Астей, и учителя тут же побежали комиссии звонить.

Собралась такая комиссия, что школа с трудом её в себя вместила – так все хотели на выпускной. Мы экзамены сдали, нам выдали аттестаты, и все спрашивают:

– Ну что, куда пойдём?

– В детское кафе, – говорю я. – Там, за углом. Пирожные у них вкусные.

– А… – говорит директор.

– И никаких «а», – говорит Астя. – Не нойте.

После кафе Астя прижимает аттестат к груди и говорит:

– Надо, Кимка, довести дело до конца. Пойдём в какой-нибудь институт и доучимся.

– Пойдём, – говорю, – раз тебе так хочется. Только вот зима на дворе, а в институт надо вступительные экзамены сдавать. А они летом, и это как-то сбивает с толку.

– Летом так летом, – говорит Астя. – Подождём, не развалимся.

И тут мы оказались летом у какого-то института (это волшебник четвёртое желание выполнить решил). Заходим внутрь, и я спрашиваю:

– У вас чему-то учат?

– Учат, – говорят. – Поступайте в наш институт, чтобы ворочать денежными массами.

– Это какой у вас институт? – спрашиваю. – Я в фальшивомонетчики не пойду, так и знайте.

– У нас, – говорят, – институт финансов. Сдавайте документы и не задерживайте очередь: типа, время – деньги.

Мы смотрим назад, а там уже тысяча одинаковых людей в одинаковых костюмах, и все документы протягивают.

– Уходим, Астя, отсюда, – говорю я. – Они тут все ненастоящие.

Мы сразу в другой институт пошли, растениеводства.

Там нам сразу вручили по саженцу клубники и рассказывают:

– У нас тут всё просто. Поливайте цветы, подрезайте растения в оранжерее – и сами всему научитесь. А высшую математику с иностранными языками мы уж вам как-нибудь между делом изложим. Как вам такая задачка?

– Это вы хорошо придумали, – говорю я. – Сразу видно, знаете своё дело. И воспитательный момент присутствует.

А Астя говорит:

– Зачисляйте нас, мы уже всё обдумали.

Нам говорят:

– Нет уж, сначала экзамен. Вот вам саженцы деревьев. Посадите десять штук в шахматном порядке и возвращайтесь.

Мы дождались осени (экзамен-то с подковыркой был: надо было знать, что деревья только осенью и весной высаживают), посадили деревья, пришли в институт и стали учиться. А потом так научились, что даже с Астей растение новое вывели – вневременник. Очень любопытное – днём растёт, а ночью уменьшается. Листья один день крупные, один день мелкие, а в субботу и воскресенье у растения выходной. И дипломную по вневременнику мы защитили, и все нам хлопали.

Уж не знаю, сколько мы там проучились, но когда вышли, то увидели, что какой-то старичок по дороге катит огромную глыбу, ни на что не похожую, но кругловатую. Он нас увидел и кричит:

– Молодые люди! Помогите эту штуковину откатить на десять-пятнадцать километров.

– Это в неизвестном направлении? – интересуюсь я.

– Это ко мне домой, – говорит старичок. – Он у меня перемещается. Где-нибудь да отыщем.

– Давайте, – говорит Астя. – Давно мы живым людям не помогали, всё больше зелёным насаждениям. Кати, Кимка.

– И ты, Астя, тоже кати, – вежливо говорю я.

И вот мы катим, а люди на нас оглядываются, а мы им руками машем, потому что приветливые.

– Что это за штука-то? – говорю я старичку. – Будет ли из неё какой-то толк, или так, для красоты?

– Надеюсь, – говорит старичок, – что это философский камень, только проверить надо.

– Как проверить? – спрашиваю. – Расковырять?

– Нет, – говорит старичок. – Влезть наверх и подумать. Если будет думаться, значит, философский.

Мы как раз в лесу были, и Астя, цепляясь за ветки деревьев, сразу наверх полезла. Села наверху и молчит.

– Ну как? – кричу я ей. – Думаешь чего-нибудь?

– Думаю, – говорит Астя, – о том, какой ты, Кимка, всё-таки когнитивный.

– О, – говорит старичок. – Надо же, философский. Я теперь труд какой-нибудь напишу. Про лень.

Прикатили мы философский камень к дому старичка, а дом в каком-то разобранном состоянии – крыльцо отдельно, крыша отдельно и стена одна тоже отдельно. И забор такой, как Асте нравится.

– Давайте, – говорит, – ребятки, откатим это всё к дому и как-нибудь совместим, если вы ещё не торопитесь.

Мы откатили и совместили, а старичок и говорит радостно:

– Спасибо вам, что взяли и помогли! Может, я тоже могу чем-то вам помочь? Что-нибудь куда-нибудь откатить?

Я тут же нашёлся.

– Да, – говорю. – Откатите нас с Астей в возрасте. А то мы и пожить не успели.

– Я от тебя, Кимка, другого и не ожидал, – говорит старичок. – До скольки годков откатывать?

– Меня, – говорю, – с запасом, до семи. А Астю для справедливости до шести давайте.

Астя и глазом моргнуть не успела, как уменьшилась. А я тоже уменьшился, попрыгал на месте и говорю тоненьким голосом:

– Спасибо большое. Ну, а теперь нам точно некогда.

И мы побежали через лес домой – давно там не были.

Дверь мне открывает Демид, одинакового теперь со мной роста и возраста.

– Ты мой брат Кимка, – говорит Демид. – Я тебя сразу узнал. Мне много про тебя рассказывали. Ещё говорили, когда я был совсем маленьким, ты приходил. Заходи, не стой на пороге.

И улыбается, а я тоже улыбаюсь.

– Как родители? – спрашиваю.

– Смотрят, – говорит Демид.

Нам многое нужно было друг другу рассказать, и мы проговорили неделю, не меньше. Я узнал, что кремовый в один день разделился на двух кремовых, и одного Демид подарил другу на день рождения. А чёрный верблюд вылез из холодильника и научился приносить тапочки. Пока мы говорили, верблюд лежал рядом и время от времени грустно вздыхал.

– Мы, – говорю, – с Астей долго дома не собираемся оставаться. Пойдём в какое-то кругосветное путешествие или на какую-то планету, не знаем ещё.

– И я с вами хочу, – говорит Демид. – Мне тоже пора.

– Тебе, – объясняю я ему, – надо хотя бы в школе показаться. Первый раз в первый класс, а дальше несущественно.

– Я уже был, – говорит Демид. – С шести лет пошёл. Мне хватило.

– Тогда выходим на рассвете, – говорю я. – Готовься.

– Ой, – говорит Демид. – У меня есть несколько срочных дел где-то на недельку. Подождёшь?

– Подожду, – говорю. – Ты же меня вон сколько ждал.

Стал я сидеть дома, то и дело в окно выглядывая – не идёт ли Демид?

Один раз вечером у нас электричество отключили, папа увидел меня и как спохватится:

– Мальчик, ты кто?

Не знаю, что было бы, если бы электричество снова не дали. Через неделю пришёл Демид и принёс большой пакет шариков: будто бы пинг-понговые, но каждый в десять раз меньше.

– Шуршат хорошо, – говорит Демид. – И летают здорово, если подуть.

– Пойдём к Асте, – обрадовался я. – Она дует здорово.

Пришли мы к Асте, а она на пороге с вещами стоит.

– Хватит, – говорит, – с меня этой сытой жизни, пойдёмте уже, – и кусок торта дожёвывает.

Мы уходим от нашего дома, а люди выстроились толпами и провожают нас. Плакаты у них в руках, на них написано «Кимка», «Демид» и «Астя», или всё вместе, или «Во славу мира день-деньской», а к нам они книжки протягивают.

– Подпиши, – кричат, – Кимка, подпиши!

А я им:

– Как же я подпишу, если я ещё не написал ничего?

А мне говорят:

– Ну и что, зато за тебя такие умные люди книжки писали.

Пока мы это говорим, Астя уже расписывается направо и налево. Мы её с Демидом за руки потянули и кричим:

– Не расписывайся, не расписывайся, это затягивает!

А толпа и правда стала напирать, Астю обступила и от нас уносит. А толпа кричит:

– Обществу нужны такие люди!

Ну всё, думаю, потеряли мы Астю, дальше вдвоём пойдём.

Тут Демид шарики высыпал, которые в пакете нёс, и они, как птицы, над толпой взлетели и выстроились полотном. Ветер подул, и они как зашуршат. Люди расступились, отпустили Астю, руки к небу возвели и приговаривают:

– Шуршит! Шуршит-то как!

Мы, пока они не опомнились, сразу к пристани побежали и давай проситься на какой-то корабль.

– Вы в кругосветное плавание? – спрашиваем.

– В кругосветное, – говорят.

– А катастрофы предвидятся? – уточняем.

– Предвидятся.

– Тогда мы с вами, – говорим мы им.

Тут один как выбежал на палубу, как начал в Астю пальцами тыкать:

– Женщина на корабле!

А я ему:

– Ну какая она женщина, девчонка ещё совсем.

Но человек нас слушать не стал, а с корабля спрыгнул и умчал подальше. И мне люди с корабля говорят:

– Будешь теперь, Кимка, капитаном, раз прежний капитан убежал.

– А можно я буду юнгой? – попросил Демид.

И все на меня смотрят.

– Можно, – говорю я, и все как давай хлопать в ладоши.

– А можно я буду Астей? – спрашивает Астя.

– Нельзя, – говорю я строго. – Давай ты Астей будешь.

– Ну ладно, – обиженно говорит Астя и на корабль по трапу забирается.

Мы следом забрались, и я, раз капитан, говорю:

– Право руля! Лево руля! Отдать швартовые!

А меня спрашивают:

– Всё сразу?

– Можно по очереди, – разрешаю я. – Но вы привередливые.

И мы как понеслись вперёд, рассекая волны! Астя схватилась за какую-то трубу, чтобы удержаться, я за Астю схватился, а Демид просто стоял – такой он крепкий. Мимо со свистом проносились чайки.

– Вы чего?! – кричу я.

– Кругосветное путешествие, – говорят мне. – Чтобы побыстрее и домой. Уже четверть мира объехали, часа через два вернёмся.

– А как же всё разглядеть? – спрашивает Демид.

– Мы уже в прошлый раз глядели, нам хватит.

Мы тогда переглянулись, лодку спасательную отцепили, с нею в воду прыгнули и поплыли к какому-нибудь необитаемому острову. А попадались только обитаемые. На них люди столпились, руками машут и кричат:

– Плывите к нам!

А мы говорим:

– Не, нам необитаемый остров нужен.

А они:

– Ну есть тут один, только мы всё равно туда приплывём, раз вы туда плывёте. Давайте лучше к нам, поиграем в игру «Островная психология».

А Демид мне говорит:

– Давай, Кимка, поиграем. Я люблю, когда игры разные.

Я на него смотрю, а он продолжает:

– Тебя же сколько лет не было дома. Если бы ты был, я бы наигрался, а если тебя не было, то не наигрался.

А Астя ему шепчет на ухо:

– Давай, Демид, дави на жалость, она у него мягкая.

А я говорю:

– Я уже разжалобился, поплыли.

Только мы повернули к острову, вдруг птиц налетело, они зависли стеной и не пускают нас дальше. Мы тогда в воду попрыгали, чтобы поднырнуть, а там рыбы тоже стеной стоят и нас не пускают.

Выныриваем, и я говорю:

– Чего это они?

А Астя плечами пожимает:

– То ли защищают нас, потому что там плохо, то ли не пускают, потому что там очень уж хорошо.

Демид подплыл к птичьей стене и полез наверх, как по лестнице. Потом спустился и говорит:

– До самого конца атмосферы выстроились, а дальше я не полез, холодно.

И зубами стучит, замёрз так. Я птицам говорю:

– Давайте уже разлетайтесь, у меня брат замёрз.

Они обиделись, говорят:

– Ну ладно, – и разлетелись в разные стороны.

Только один птенец, маленький такой, меньше воробья, подлетает к нам, садится Асте на плечо, с лапы на лапу переступает нерешительно и говорит:

– А можно я не буду разлетаться? Я очень люблю стеной стоять, а эти птицы только раз в сто лет ею выстраиваются. Вы меня и не заметите, я выстраиваться вдалеке буду, только разрешите.

Я говорю:

– Пусть Демид решит, он самый замёрзший.

И Демид говорит:

– П-п-п-ус-ск-к-кай с-с-строится…

Мы сразу почувствовали себя как за птичьей стеной. На остров приземлились и говорим:

– Давайте уже в вашу «Островную психологию» играть.

А туземцы обрадовались и кричат наперебой:

– Вы тут стойте!

– А мы туда пойдём!

– Ждите!

– Не уходите никуда!

Отбежали к дальним деревьям, и их самый главный как завопит:

– Начинаем!

И все как начали на нас пальцами показывать, выкрикивать:

– Чужаки! Чужаки! Бейте их! Гоните их! – и на нас всей толпой ринулись.

Мы, раз такая игра, побежали по острову, несколько кругов сделали, Демид согрелся, мы с Астей вообще запарились, а туземцы всё бегут и бегут.

– Всё, – говорит Астя. – Давайте на месте постоим и посмотрим, что дальше будет.

Мы остановились, а туземцы ещё громче закричали и скорости прибавили. И как врежутся на огромной скорости в нашу невидимую птичью стену! А потом уселись рядом со стеной и говорят:

– Ну вот, вы выиграли, радуйтесь.

А сами нам праздничный ужин приготовили, только хмурые всё время ходили. Сами нам еду накладывают и приговаривают обиженно:

– Никто ещё не выигрывал, а они выиграли, посмотрите на них.

И от грусти они выстроили табуретки рядами, а мы получились как на сцене, и смотрят они, как мы их праздничный ужин есть будем. А потом один туземец отвёл меня в сторону и говорит:

– Давай, Кимка, вы с Демидом уедете, а Астю нам оставите, мы ей школу построим, она будет наших детишек учить, а то они глупые.

А я говорю:

– Вы Астю сначала спросите, а потом меня спрашивайте. А то сначала меня спрашиваете, а потом её спрашивать будете.

А они:

– А мы её вообще спрашивать не будем.

– Тогда ладно, – говорю, – давайте.

– Нет уж, – говорит инопланетянин (это пока мы говорили, рядом успел инопланетный корабль приземлиться). – Давайте лучше все втроём к нам в гости, вы нам очень нужны, потом скажем зачем.

Астя и Демид подбежали ко мне и думают, лететь или не лететь.

Демид спрашивает:

– А вы интеллектуалы?

Инопланетянин (тоненький такой, как ветка, и всё время форму меняет) говорит:

– Да, мы интеллектуалы, мы большие интеллектуалы, мы такие интеллектуалы, что ого-го!

А Астя нос сморщила, руки на груди скрестила и говорит:

– Как-то это неубедительно.

Тут туземец с острова говорит:

– А ты, девочка, вообще молчи, потому что этот мальчик, – и на меня показывает, – тебя нам в рабство отдать хотел.

Астя так запереживала, что запрыгала на одной ноге.

– Кимка! – говорит она, прыгая. – Ты правда меня в рабство отдать хотел?

Я ей руки на плечи положил, чтобы она не прыгала, и говорю:

– Они не так говорили. Они сказали: «Давай, Кимка, вы с Демидом уедете, а Астю нам оставите, мы ей школу построим, она будет наших детишек учить, а то они глупые».

– Что же вы всё врёте? – спрашивает Астя у туземцев.

Туземцы от стыда покраснели, копья сложили шалашом, костёр из копьев зажгли и стали водить вокруг него грустные ритуальные хороводы. Сначала в одну сторону, потом в другую, потом через костёр попрыгали, через нас попрыгали, через инопланетян попрыгали и уснули от усталости.

Инопланетянин (он как раз в форме яблони был) посмотрел на туземцев и говорит:

– Ещё как убедительно. У нас там все интеллектуалы. Зря я, что ли, форму нейронных связей принимаю.

Демид обошёл инопланетянина кругом и говорит:

– Полетели, Кимка, к ним. Я люблю, когда всякие интеллектуальные инопланетяне вокруг.

А Астя говорит:

– А я люблю деревья. Парки, сады и саженцы.

Инопланетянин говорит:

– А я люблю, когда я куст смородины.

– А мне вообще всё нравится, – говорю я. – Полетели.

Летим мы в инопланетном корабле, рассматриваем всё вокруг. А там куча кнопок, рычагов и педалей.

Астя спрашивает инопланетянина:

– Можно понажимать и подёргать?

– Нажимайте, – говорит инопланетянин в форме алоэ, – дёргайте. У нас всё это нерабочее, мы специально для вас сделали.

– А как же корабль движется? – спрашиваю я.

– На внутреннем позыве, – говорит инопланетянин. – Вы, если хотите, помогайте.

Только мы захотели помочь, как корабль стал из стороны в сторону метаться, а потом совсем завис. Это потому что у нас внутренние позывы были разные, а у Асти вообще девчоночьи. Инопланетянин форму арбуза принял, дулся и молчал. Тут Демид где-то на корабле скрипку нашёл и играть стал. Инопланетянин сразу же в бонсай превратился и дальше нас повёз.

– Здорово, – говорю, – ты играл, Демид.

И Астя говорит:

– Здорово.

Демид говорит:

– Да, нормально.

Прилетели мы на планету, из корабля выходим, а вокруг такая буйная растительность, просто шагнуть некуда. Мы свободный пятачок нашли и стоим спиной друг к дружке, а вокруг нас – непролазная чаща.

– Это торжественный приём, – говорит инопланетянин. – Сейчас ещё церемония будет.

И началась церемония. Деревья в клубки свернулись и превратились в перекати-поле, вокруг нас попрыгали, повыстраивали фигуры разного пилотажа, потом опять деревьями стали, потом полем пшеницы, полем кукурузы, полем свёклы, показали номер с баобабами, бамбуковыми зарослями, после чего обратно в перекати-поле превратились и бросились врассыпную. Осталась одна пустынная каменная площадь, а на ней мы да инопланетянин единственный, в форме розового куста.

– Тут у нас площадь, там у нас площадь, а за площадью ещё одна площадь, и только потом город, – говорит инопланетянин. – Пойдёмте, вы нам очень поможете.

– А вы нас научите в растения превращаться? – говорит Демид.

– Хотя бы попробуем, – пообещал инопланетянин. – Давайте скорее отсюда убегать, пока прериеделы не явились.

Мы бежим, инопланетянин рядом катится, и мы с Астей спрашиваем:

– В чём мы помогать-то будем? А то нам любопытно. Нам нравится, когда мы помогаем целым цивилизациям, а не так, поодиночке.

Инопланетянин тут виноградной лозой разостлался и говорит грустно:

– Нам тоже всей цивилизации не надо. Сыну моему надо помочь, а то он отпочковываться отказывается, уже четвёртый год в горшке растёт, а ему пора в люди выходить. Мне сказали, что вы, Кимка с Астей, специалисты, а Демид у вас учится.

Мы пришли к сыну инопланетянина, а он и правда на окне стоит и в горшке фикусом растёт. Маленький такой, беззащитный, к стеклу отворачивается.

– И не стыдно, – говорю я, – уже четвёртый год?

– Не стыдно, – говорит сын инопланетянина. – Мне в горшке расти нравится. Ты, Кимка, меня с собой возьми, на окно меня поставишь и будешь любоваться, а потом, когда я совсем вырасту, Асте отдашь, она меня посадит где-нибудь в землю.

Мы вернулись на остров вместе с фикусом (пришлось от инопланетянина сбегать, корабль захватывать, и сын его на внутреннем позыве нас до Земли довёз), а там, на острове, как раз какая-то женщина с миссией приехала. Бедным помогает, а богатым не помогает. Только на жаре все раздетые, и богатых среди бедных не видно, так что она и тем, и другим помогает и сама не знает об этом.

Мы ей говорим:

– Здрасьте, тётенька.

А она нам:

– Сейчас я вас возьму и усыновлю, а то мне тут никто кроме вас не подходит.

Я говорю:

– Я не могу, я семейный.

И Демид говорит, что семейный, и Астя подтверждает.

– Но вы не переживайте, – говорит Астя. – Вы зато нам очень понравились.

– Я всем нравлюсь, – грустно говорит тётенька. – Только вы тоже мне понравились.

И давай грустить.

Мы ей говорим:

– Вы тут не грустите. Вот, мы лучше вам фикус подарим, он будет вам в каком-то роде сын. Только вы его не отпочковывайте, он этого не любит.

– Здорово, – говорит тётенька. – Давайте.

Набежало репортёров, все кричат: «Усыновлён фикус!» – и всё время на нас камеры наводят.

У тётеньки сразу телефон зазвонил, и в телефон кричат:

– Там дети! Наши дети! По телевизору! Кимка, Демид и соседка Астя! Дайте нам с ними поговорить! Наведите на них ещё камеру!

– Нот андэстуд, – говорит тётенька и трубку положила, и все тут же камеры повыключали.

А мы молчим и друг на друга смотрим. Астя кроссовком землю ковыряет, Демид голову в плечи вжал, и мне как-то не по себе.

– Это хорошо, – говорю я. – Теперь в случае чего мы знаем, как с ними связаться. Давайте уже дальше пойдём, а то на этом острове ни лампочек не повзрывать, ни качели не повыкатывать – ничего на этом острове сделать нельзя.

Мы тогда на корабль к этой женщине, которая наш фикус усыновила, пробрались незаметно, в трюме сидим и печенье из мешка пожёвываем. Рядом с нами мыши сидят и тоже печенье жуют. И вздыхают потихоньку – грустно так, жалостно.

Я говорю:

– Хорошая компания у нас подобралась, никто мышей не боится.

А Астя говорит (у неё на каждом плече по мыши сидит):

– Ага, нормальная.

Мыши говорят:

– Это хорошо, что вы заговорили, а то мы думали, что вы от страха молчите.

А Астя говорит:

– Это вам ещё повезло, что мы не испугались. А то вы бы тоже испугались, если бы мы испугались.

Выгрузились мы в каком-то мегаполисе, а Демид говорит:

– Я вообще-то на необитаемый остров всё-таки хотел, а вы меня в мегаполисе выгрузили.

В это время мимо него машины едут, велосипедисты проносятся, в небе вертолёты гудят, музыка откуда-то играет и люди ходят такие деловитые.

И мы с Астей говорим:

– А?! Чего ты сказал?

– На необитаемый остров! – кричит Демид. – Чтобы никого вокруг!

– А как же мы? – обиделись мы с Астей.

– Вы будьте, – разрешил Демид.

Мы тогда пошли в центр города, а там у них как раз парк. Мы ров вокруг парка прокопали, водой наполнили и крокодилов в него напустили, и получился остров, на котором никто, кроме нас, не обитал. По вечерам мы собирались на берегу острова. Смотрели на материк, на людей на материке, на крокодилов во рву, на ров с крокодилами и чувствовали себя единственными людьми на планете.

– Одиноко как, – весело говорит Астя.

– Как печально, – радуется Демид.

– Но это наш остров, – говорю я.

Это я тем говорю, кто со стороны материка пытается в ров ногу сунуть.

Астя говорит:

– Мне что-то надоело заборы строить. Смотрите, какой у нас хороший и ровный ров получился. Давайте лучше рвы копать.

И мы накопали столько подземных ходов на нашем острове, что иногда заходили в один подземный ход, а в другой выходили. А один раз смотрим – к нам с материка какая-то мама ребёнка прямо в туннель забрасывает и уходит. А вечером приходит и говорит:

– Отдайте мне его обратно, он наигрался уже.

Мы ребёнка из туннеля выудили, плечами пожали и на материк перекинули. А на следующее утро уже две мамы забросили к нам своих детей, потом четыре, и так дальше в геометрической прогрессии. Геометрическая прогрессия – это когда в конце концов на всех детей не хватает зерна. Но нам зерна хватало, потому что мамы к нам ещё и еду в случайном порядке начали забрасывать, чтобы случайно выбравшиеся из подземелья дети могли перекусить.

– Что-то мне всё это напоминает, – говорю я.

– Кажется мне, мы в таком месте уже когда-то воспитывались, – говорит Астя.

Мы, раз так получилось, настроили разных горок, качелей, лесенок, чтобы случайно выбравшиеся из подземелья дети не только могли перекусить, но ещё и на солнце смотрели и прочие небесные светила.

Нам родители тогда ещё деньги стали на остров бросать, а мы их обратно выбрасывали. Но нам их снова перебрасывали. Тогда мы сделали ящик «для всяких нуждающихся» и туда деньги складывали. А потом стали приходить нуждающиеся, и мы деньги им отдавали.

– Всё! – говорит Астя. – Сплошная беготня, никакой жизни. У меня так сердце разорвётся от всего этого детского сада.

А её в это время два ребёнка в разные стороны тянут.

А я говорю:

– Хватит вам Астю пополам рвать, она нам целая нужна.

Тут мимо нас два ребёнка верхом на крокодилах проезжают, и Астя говорит:

– Прорвали оборону. Пора нам нормально обустраиваться, среди людей и прочей живности. Хорошо, что у нас вещей с собой нет, значит, нам и собираться не надо, пойдёмте просто так.

А к нам маленький мальчик подбегает и говорит:

– Астя-Кимка-Демид, возьмите меня с собой. Я не здешний, я за вами ещё с первого острова увязался, но хорошо прятался.

– Хорошо прятался, – подтверждает Астя.

– Вон и Астя подтверждает, – говорит мальчик.

А я спрашиваю, как зовут его, а он говорит:

– Не помню, давно это было, зовите меня как хотите, только возьмите с собой.

И мы говорим:

– Берём, берём, куда тебя денешь.

А Астя добавляет:

– Называться будешь смешно – Захаром.

– Ха-ха! – смеётся Захар. – Смешно.

А я говорю:

– Пойдёмте уже дом искать.

Мы пошли искать дом и у всех встречных спрашиваем, где тут поселиться можно. А у нас интересуются:

– Вам какой дом? С крышей или без? Трёхэтажный или трёхсотэтажный? Недавно покрашенный, или чтобы стены с царапинами?

Мы говорим:

– Обычный нам, нормальный дом белого цвета, где люди живут.

А нам показывают:

– А, так вам прямо и налево.

Ну и домик это оказался! Окон больше, чем нас, если нас умножить на тысячу, этажей много, людей вокруг не видно, а цвета белого. Мы выбрали подходящую комнату, но потолки там были такие высокие, что, даже забравшись друг на дружку, мы не могли до них достать. В доме было всё что угодно, и даже бесплатная столовая. По утрам какие-то люди здоровались с нами за руку, а по вечерам махали нам рукой. И мы им махали, нам несложно.

А иногда люди заглядывали к нам и спрашивали:

– Астя, Кимка, Демид, Захар, правда?

А мы им:

– Чего правда?

– Ну, мы говорим, – говорят люди, – что вот и дети подтвердят. Правда?

Мы тогда говорим:

– Правда, правда, делов-то.

А один раз мы ушли насовсем. Идём по прямой дороге, тут Демид и говорит:

– Ты, Кимка, хороший старший брат. А я хороший младший брат. А если мы в разные стороны пойдём, то станем вдвое лучше, потому что я многому научусь, а ты по мне соскучишься.

– Это ты интересно придумал, – говорю. – Тогда я Астю с собой возьму, потому что она лучше не станет, в какую сторону ни пойдёт.

Астя обиженно спрашивает:

– Это почему ещё?

А я ей говорю:

– Потому что ты и так лучше всех на свете.

Демид говорит:

– А я с собой Захара возьму, потому что он лучше меня знает, куда идти.

И мы как раз до конца дороги дошли, где она надвое делится. Смотрим, а за нами толпа людей идёт и за деревьями прятаться пытается. А как увидели они, что мы на них смотрим, так из-за деревьев вышли и стали бабочек ловить.

– Ну, мы пошли, – сказали мы с Астей и пошли налево.

У меня что-то в глазах защипало – наверное, моль какая-нибудь.

А Демид с Захаром направо пошли.

А люди, которые шли за нами, тоже пошли – кто направо, кто налево.

Мы остановились, подождали их, а они подошли к нам и выстроились в шахматном порядке.

– Вы чего это? – спрашиваю.

– Мы все по своим делам, – говорят люди. – Вы не переживайте, идите себе спокойно.

– Да, не переживайте, – говорит старичок, которому лет за сто.

Я говорю ему:

– За вас-то я спокоен, а вот Астя волноваться будет.

Астя говорит:

– А сколько вам лет? А почему вы такой седой? А где ваши вещи?

– Вот видите, – говорю, – уже переживает.

– Не переживай, девочка, – говорит старичок. – Мне сто двадцать, потому и седой, а вещей у меня нет, не нужны мне они.

Астя говорит:

– Пойдём, Кимка, дальше, всё нормально.

Мы с Астей сорвались и побежали. Бежим, а сзади топот, как будто конница. Мы притормаживаем, и топот смолкает. Тогда я посвистел немного, и сзади такой свист раздался – хоть прячься. Мы тогда совсем медленно пошли. Уже ночь настала, а мы всё идём и идём. Тут к нам подбегает человек из тех, что за нами идут, и говорит:

– Имейте совесть, мы спать хотим, а вы никак не останавливаетесь.

А я говорю:

– Вы же по своим делам шли?

А человек говорит:

– Конечно, по своим делам. А своё дело у нас одно – за вами идти и не отставать. Некоторые говорят, что вы просветлённые, и мы тоже хотим.

– Эх, вы, – говорю я. – Мы тёмные люди.

И мы с Астей тут же с дороги сошли в лес, и нас сразу же потеряли.

Астя говорит:

– Мы, Кимка, по дороге ходить больше не будем, только разве что она попадётся нам на пути.

Мы отошли порядочно, чтобы нас не нашли, развели костёр, и Астя стала свои пятки сушить.

– Это очень полезно, – говорит Астя, – сушить пятки, если ты их не сушил давно. Ты, Кимка, попробуй.

А я смотрю на костёр, а он то вид Демида примет, то Захара, то нас с Астей, то в толпу превратится. И я говорю Асте:

– Ты пятки-то суши, а на костёр не смотри, он тут принимает сигнал какой-то. Будем смотреть – так перед костром и останемся.

А Астя говорит:

– Раз принимает, то и отправляет. Давай сигналы посылать, а то за нас их другие пошлют.

Мы пару раз просигналили. Явился волшебник, грустно сказал:

– Ну чего?

– Да ничего, – говорим мы. – Просто так балуемся.

– Вы тогда меня отсюда снимите, – говорит он (а он как раз в ветках застрял), – а я вам потом уши надеру.

Мы говорим:

– Хоть вы и волшебник, но у нас таких желаний не было.

А он говорит обиженно:

– Мне лучше знать. И вообще, вы на своём дне рождения добрее были.

Я спрашиваю:

– И не трудно вам всё это вися вниз головой говорить?

– Трудно, – говорит волшебник, – но что поделаешь.

– Что-что, – говорим мы. – Наколдуйте.

А волшебник:

– Я тебе наколдую сейчас, – а сам на ветку влез нормально и уже вниз спускается.

Астя встала рядом со мной плечом к плечу, чтобы показать, какие мы бесстрашные, или ещё зачем-то.

Волшебник спустился на землю, отряхнулся и говорит:

– Не умею я всякие волшебства делать, если я на земле не стою. А вот теперь запросто. У вас, кстати, ещё несколько желаний осталось. Может, что-то уже придумали? – а сам в это время зарядку делает.

Мы тоже стали с ним зарядку делать, поприседали, поскакали на одной ноге, понаклонялись, вправо, влево, вперёд, назад, и говорим:

– Придумали, потому что за нами толпа, и им всем просветление надо, вот и делайте.

А волшебник скривился, стал нам всякие обидные рожи показывать. А потом, когда успокоился, говорит:

– Не много ли на одну планету просветлённых будет?

– Нормально, – говорим мы, – в самый раз.

На мгновение стало светло, как днём, и волшебник тут же исчез. А к нам подошёл тот старичок из толпы и говорит:

– Я сначала хотел подойти спасибо сказать, но теперь понимаю, что вам это и не нужно.

И ушёл, даже не касаясь травы – просто летел чуть выше.

А Астя говорит:

– Мог бы и поблагодарить вообще-то.

Я тут подумал, что мало на планете просветлённых, потому что надо было попросить, чтобы и Демидину толпу просветлёнными сделали. Тут снова светло над лесом стало – значит, волшебник мысли мои слушал и желания исполнял. А к нам тот самый старичок ещё раз подходит и говорит:

– Спасибо, – а потом добавляет: – Я и в твоей толпе был, и в Демида толпе, чтобы наверняка, так что теперь я дважды просветлённый. Ха-ха-ха-ха.

Мы тоже посмеялись, чтобы не подумали, что мы самые обычные. И почувствовали, что наша планета уже в космос серьёзно выходит (космические корабли залетали один за другим), и на другие планеты летят космические переселенцы, а на Земле решаются всякие проблемы вроде перенаселения и недостатка людей.

– Теперь, Кимка, к водопадам пойдём, раз всё так хорошо складывается, – говорит Астя.

А я говорю:

– Как же мы к ним пойдём, если мы не знаем, в какой они стороне?

– А мы на шум пойдём, – говорит Астя. – Где шумно, там и водопады.

Пришли мы к водопадам и смотрим на них – и сверху смотрим, и снизу смотрим – так красиво. Астя говорит:

– Я сейчас под один водопад залезу, а ты смотри, в воду ничего не роняй, а можешь тоже со мной вместе постоять.

Смотрим, а под водопадом уже стоит кто-то и смеётся зловредно.

Я говорю ему:

– Как-то вы мне не нравитесь.

А тот, под водопадом, вышел, мокрый весь такой, и сообщает злобно:

– Я никому не нравлюсь, я стандартный злодей потому что. Вот, девочка, становись под водопад.

Астя встала под воду, а злодей воду в лёд превратил. Астя ни рукой, ни ногой пошевелить не может.

– Ну, как-то так, – говорит он. – Тут на водопадах больше ничего и не придумаешь. Другое дело в пустыне, там хоть верблюдов в оазис – и убежать.

– Так это вы! – крикнул я, и так громко, что лёд раскололся, Астя освободилась и как занесёт кулак над головой злодея!

– Стоп, девочка! – говорит злодей. – Или я начну строить планы против планеты.

Астя заинтересовалась и спрашивает:

– Какие это?

А злодей залез по водопадному льду повыше и оттуда кричит:

– Телевизоры, например, все устраню!

– Да на здоровье, – говорю я. – Мы ещё поможем пойдём.

Злодей спустился, покрутился вокруг нас и грустно так говорит:

– Раз телевизоры разрешаете, тогда я лучше все цветы превращу тоже в цветы, но зубастые, я давно так сделать хотел.

Мы ему говорим:

– Вот ещё.

А я решил:

– Мы вас тогда перевоспитывать будем в нормального человека. Будете хорошие поступки совершать. Вот присядьте.

Злодей присел и спрашивает насмешливо:

– Ну присел, ну и что?

– А то, – говорю, – что полдела хорошего вы сделали.

– Какого это? – испугался злодей. – Я нечаянно, я не хотел.

– Приседание, – говорю я. – Хорошее дело. Вы, когда встанете, так не полдела, а целый хороший поступок совершите.

И злодей сидит, подняться не решается, а всякие цветы и растения в благодарность нам виться вокруг нас начали, откуда-то сакура полетела, и пахнет так приятно. Мы смотрим вдаль – а там внизу, в холме, деревья разрослись, и всё такое радужное, в цветах, и птицы летают.

– Слишком красиво, – говорит, сидя, злодей. – Вы жестокие и злые дети, зря я тут под водопадом стоял, ждал вас.

А вокруг становится всё красивее и красивее, и я вижу, что Астя, как заправская девчонка, разревётся сейчас от красоты. А мы со злодеем ещё как-то держимся.

– Хотите, маленьких злодейчиков покажу? – спрашивает злодей.

– Давайте, – говорю я. – Посмотрим.

И из травы тысячи маленьких злодейчиков выскочили и какими-то соломинками синхронно размахивать стали.

– Тоже красиво, – ревёт Астя.

Я говорю:

– Тебе, Астя, сейчас хоть палец покажи, всё тебе красиво будет.

А Астя ещё больше рыдает:

– У тебя вообще красивые руки, Кимка.

Я на свои руки смотрю – руки как руки, в царапинах.

А Астя надрывается:

– И царапины такие гармоничные-е-е-е-е…

– Не знал, – говорит сидя злодей, – что красота так людей доводить может. Я, тогда, пожалуй, встану и пойду в искусство. Пусть ревут, так даже лучше.

И я говорю:

– Так даже лучше. Хотя в искусстве таких злодеев полно. А ты, Астя, глаза закрой, и пойдём отсюда.

Как только Астя глаза закрыла, бывший злодей исчез, а реки повернулись вспять, и вода теперь не с водопадов стала спадать, а наверх, на скалы, забираться. Я Астю подтолкнул поближе к потоку и сам за нею наверх поплыл. Забрались на вершину, и Астя говорит:

– Где я нахожусь, я не представляю, но если ты мне, Кимка, глаза открыть разрешишь, то соображу.

А я ей:

– Мы, Астя, на вершине скалы, а внизу простираются поля, холмы и впадины. Вверху солнце сияет, птицы летают по прямой, а облака перистые.

Астя открыла глаза и как крикнет:

– Так и знала, Кимка, что ты кучевые облака от перистых не отличаешь!

А я ей:

– Так и знал, Астя, что ты глаза не по сигналу открывать будешь! Если бы ты глаза по сигналу открыла, то и перистых облаков дождалась бы, как ты и хотела.

А Астя говорит:

– Я не облаков хотела, а на следующий водопад забраться.

Смотрим, и вода на самом деле на следующую скалу забирается. А там, ещё выше и дальше, виднеется следующая скала, как ступенька, а за ней – ещё одна, и эта лестница не заканчивается. Мы за руки взялись и наверх поплыли. Вода в водопаде искристая такая, серебристая и освежает здорово. А Астя говорит:

– Если ты, Кимка, вдруг звёзды увидишь – маленькие такие, плоские, – то сгребай их рукой, надо набрать побольше.

А я говорю:

– Ну ты, Астя, и выдумываешь. Ты бы ещё пингвинов собирать придумала.

Но оказалось, что пингвинов не надо собирать, – они сами собрались, на самой верхней скале-ступеньке, выстроились у кромки бесконечной воды и ждут чего-то.

А я говорю:

– Смотри, Астя, море какое, и это так высоко, что моря тут быть не должно, – а сам в это время замерзать начинаю, потому что высоко забрались мы.

– Это потому, – говорит Астя, – тут море, что в море вся вода впадает, даже та, что из-под крана.

Я хотел что-то ответить, но тут кто-то из пингвинов табличку выставил, на которой написано было: «Расстройте нас, пожалуйста, видите, какие мы в линию выстроенные». И мне громкоговоритель протягивают, чтобы всем пингвинам слышно было.

И я говорю:

– Одна пингвиниха вышла на балкон, а там никого нет и скучно.

Пингвины загудели и говорят:

– Ещё давайте.

Я громкоговоритель Асте отдал, а она как крикнет в него:

– Глупые пингвины!

Пингвины расстроились и по воде блинчиками поскакали. Только один маленький пингвинёнок, ростом не выше моих ботинок, подходит к нам и говорит:

– Вы меня с собой возьмите, потому что я умный пингвин, по всяким пустякам не расстраиваюсь и в воду не бросаюсь. Можете даже задачки мне давать, но только чтобы без синусов и косинусов, а лучше всего я играю во всякие шашки и шахматы.

Я пингвина на плечо посадил, и мы смотрели, как скачут по воде большие взрослые пингвины. И я говорю Асте:

– Теперь мы можем в воду или ещё куда.

А Астя говорит:

– Лучше уж в параллельное пространство отсюда шагнуть, место как раз подходящее.

Только мы в параллельном пространстве появились, как люди вокруг нас забегали, нас плечами толкают, и все такие серые и невзрачные.

– Как вы тут? – спрашиваем мы.

– Да ничего, – говорят, – живём потихоньку, без пингвинов справляемся.

Пингвин засмущался и ко мне в карман рубашки залез.

– Пока мы тут ходим по своим делам, – говорят люди из параллельного пространства, – можете в краеведческий музей сходить и осмотреть достопримечательности. Так все делают, а зачем – мы не знаем.

Зашли мы в музей, а там кошка местная когти о музейные экспонаты точит.

– Хорошая кошка, – говорят нам сотрудники музея. – Вчера третье чучело достопримечательного животного доела, и ничего, даже живот не заболел.

Тут кошка к нам направилась, и хвост у неё трубой, и клыки как у тигра.

Мы из вежливости сразу говорить стали:

– Спасибо вам большое, очень у вас тут хорошо, и кошка ласковая, а мы дальше пойдём, – а сами к двери пятимся.

– А что это вы, – говорят люди из музея, – ещё не всё посмотрели, а уже к двери пятитесь? Не знаем, как там у вас, а у нас в параллельном пространстве это даже как-то неприлично.

А я говорю:

– У нас каждый обучен пятиться, и если вы даже такой ерунды делать не умеете, то непонятно, как вам целый музей доверили.

Но музейщики не обиделись даже, а наоборот, обрадовались – потому что в параллельном пространстве психология другая.

– Ура! – говорят. – Как радостно. Тогда идите дальше в музей, у нас там не только кошка дикая, а ещё и динозавры ожили.

– Нет уж, – говорю, а Астя меня тащит в глубь музея.

– Пойдём! – кричит. – Кимка, пойдём! Я всегда мечтала на оживших динозавров посмотреть, и чтобы они на меня тоже смотрели, а вокруг безмолвие. И это всё получится, если ты, Кимка, болтать не будешь.

А работники музея засуетились, собрались вместе, живой стеной проход закрывают и говорят:

– Нет у нас никаких динозавров, это мы так просто сказали, а то вдруг вы их у нас отбирать начнёте.

Мы через толпу перепрыгнули и в разные стороны разбежались, а один угол наш пингвин занял. И все как начали в пингвина нашего пальцами тыкать, как закричат:

– Чёрно-белое чудовище!

А я говорю:

– Зря вы так. Вполне себе симпатичный пингвин.

А пингвин наш в это время в тысяче зеркал отражается и сам этого так испугался, что ко всем спиной повернулся, и поэтому на нас из зеркал тысячи пингвиньих лиц смотрят. И жители параллельного пространства говорят спокойно так:

– Нас такими монстрами не возьмёшь, да и динозавры наши такие же, только мы боимся, что вы этого единственного динозавра у нас заберёте.

– Конечно, заберём, – говорит Астя. – Давайте его сюда.

– Не дадим, – говорят, – он маленький. Приходите, когда подрастёт. Только он не подрастёт никогда, он породы такой. Значит, до свидания.

Астя подошла ко мне и зашептала на ухо:

– Слушай, Кимка, а давай у них динозавра заберём, хоть он и маленький.

– Ну, вроде мух ваших или тараканов, – подсказывают работники музея.

Мы разговариваем, а наш пингвин с их динозавром уже, держась за лапы, из музея выходят. Оба одинакового роста и даже похожи друг на дружку. Я говорю:

– Ладно, Астя, пойдём отсюда, посмотрим, чем ещё это пространство от нашего отличается.

Мы быстро выбежали из музея, дверь за собой закрыли, а динозавр говорит тоненьким таким голоском:

– Мы у вас специально вымерли, чтобы не уменьшаться, а я вот уменьшился, и ничего.

Пингвин наш говорит:

– А наши пингвины вот живы-здоровы.

Смотрят с динозавром друг на друга и улыбаются. На нас оглядываются и говорят:

– Спасибо вам, Кимка и Астя, но дальше мы сами пойдём, потому что вместе нам весело и радостно.

– А нам с вами, – говорим мы, – тоже, может быть, весело и радостно.

– Не усложняйте, – сказал пингвин. Динозавра оседлал, и они вдаль поскакали.

– Ну вот, – расстроилась Астя. – А я динозавра как следует и не рассмотрела.

– Ничего в них хорошего нет, – говорю я. – Они или вымирают, или вдаль ускакивают.

Мы это говорим и на площадь выходим. А там, на площади, дети в оранжевых комбинезонах идут друг за дружкой вереницей, которая в улитку закручивается. Я подумал: интересно, что будет, если они до конца дозакручиваются. А они просто в обратную сторону пошли и в другую улитку закручиваться стали, только комбинезоны у них уже были не жёлтые, а зелёные с серебристым отливом.

Астя смотрит на это и говорит:

– Я всё у тебя, Кимка, спросить хотела, что ты делаешь с впечатлениями – копишь или сразу используешь?

Я ей ничего не ответил, а вслед за детьми пошёл, и Астя за мной следом направилась, и я спрашиваю у последнего мальчика:

– Что это вы в улитки закручиваетесь, а не в рогульки?

А мальчик говорит:

– У нас, Кимка, принято так. Вот когда у вас так принято будет, то вы тоже будете так закручиваться. Три раза в день восемь дней в неделю за полчаса до каждого завтрака.

– Тогда мы, – говорит Астя, – через полчаса с вами завтракать пойдём.

Мальчик говорит:

– Какие хитрые, – и ещё что-то добавить хотел, но ему в обратную улитку уже надо было закручиваться.

И тут пыль поднялась, сухие листья вверх полетели, и нас с Астей и самих чуть не унесло.

– Как у них тут всё наоборот, в этом параллельном пространстве, – говорит Астя. – Даже листья не вниз падают, а вверх летят.

– Это у нас не листья вверх летят, – говорит прохожий, – а ежедневная уборка мусора началась. Он у нас летит, выстраивается стаей и в назначенное место прилетает.

Мы обрадовались и стали из карманов конфетные фантики выбрасывать – их у нас к тому времени много накопилось. А тот же прохожий стал наши фантики ловить и себе по карманам рассовывать.

– Потому что, – говорит, – фантики из параллельных пространств – это не мусор, а раритет.

– А мы, – говорит Астя, – уже тут конфет наесть успели, так что это ваши фантики, здешние.

– Надо же, – говорит прохожий, – я теперь не знаю, что и делать. И выбрасывать сейчас стыдно, и ничего толкового придумать не могу, чтобы оправдаться.

– А мы, – говорю я, – глаза закроем, а вы выбрасывайте.

И мы закрыли глаза, только Астя чуть-чуть подглядывала. Это она смотрела, чтобы не пропустить, когда наши улитки на завтрак пойдут. Ну, и я подсматривал, чтобы посмотреть, на что там Астя смотрит. И вдруг в этой веренице (а она уже по моему совету в рогульку заворачивалась) увидел брата своего Демида, а следом за ним Захар вышагивал.

Я подбежал к ним, и мы обниматься стали – так давно не виделись.

А Астя не стала обниматься, потому что, говорит, в их роду это не принято.

– Надо же! – кричу я. – Параллельный Демид! Из другого пространства, но ничем не отличается!

– Нет, Кимка, – говорит Демид, а вереница в это время стройность потеряла, и дети стали бродить по площади хаотично. – Я не параллельный, я тот же самый, мы тоже добрались до водопадного моря и сюда переместились. У нас, Кимка, были с тобой одинаковые приключения, так что нам и рассказывать друг другу ничего не надо, можно просто помолчать, – а сам не молчит, а дальше рассказывает: – А если ты думаешь, что я с их порядками смирился и в вереницу эту навсегда встал, так не навсегда, а только потому, что нам с Захаром комбинезоны понравились.

А Захар говорит:

– Мы и для вас припасли, – и показывает, что второй комбинезон у него поверху надет.

Мы забрали Демида и Захара и пошли по улицам бродить. Смотрим вокруг, а там плакаты развешаны, и на них написано: «Наше параллельное пространство – лучшее из параллельных пространств!», и ещё: «Посмотрите друг на друга, вдруг вы отличаетесь», и такие: «Дважды два четыре и в нашем параллельном пространстве».

А Демид спрашивает:

– Что это ещё за дважды два четыре, зачем им такие непонятные надписи?

Тут я вспомнил, какой у меня необразованный брат, и говорю:

– Тебе, Демид, тут как нравится?

– Мне, Кимка, – говорит Демид, – тут не нравится, потому что у них плакаты непонятные.

– А в остальном? – спрашиваю.

– А остальное – частности, – говорит Демид. – А к частностям я тоже не привык, мне больше наше пространство нравится, целиком.

А мимо нас люди идут радостные, в руках воздушные шары держат, на поводках ведут собак и кошек, дети едут на велосипедах, и в каждой руке у них по мороженому, а кто любит солёное – то по бутерброду, а если кислое – то лимон или пучок щавеля. И взрослые песни поют, но не громкие, а тихие, мелодичные, и солнце светит, и все такие загорелые становятся, и не ноет никто, что жарко.

– Всё равно, – говорю, – зайдём в какую-нибудь школу или как там она у них называется, хотя бы на пару минут – воздухом школьным подышать, он в школах особенный.

А тут как раз здание к нам приближается само по себе, большое такое, с колоннами, и лет этому зданию тысячи две, и написано на нём СОШПП.

– Средняя образовательная школа параллельного пространства, – говорит Астя. – А вдруг у них стандарты отличаются?

– Ты, Астя, нас не пугай, – говорю я. – У нас этого только учителя пугаются. Лучше постой у входа, а мы пока с Демидом и Захаром прогуляемся.

– Я тогда на крышу залезу, – говорит Астя. – Сверху посмотрю, а то снизу я почти всё видела.

Зашли мы в дирекцию, а в дирекции крыша стеклянная, и сверху на нас Астя смотрит. Улеглась прямо на этом стекле – так ей интересно, что у нас происходит.

На столе у директора игрушки всякие и глобус квадратный стоит. Заглянул в тетрадку, которую директор проверял, а там правильные слова перечёркнуты и сверху красным неправильно написано.

– Хотели, – говорю, – поучиться у вас, но не будем, у вас предрассудков полно, и не знаете вы ничего.

– А я вот тут выучился, и нормально, – обиженно директор говорит.

Мы из школы вышли, залезли на крышу, а там Астя всё ползает по стеклу и вниз заглядывает. И ученики школы увидели её, и тоже наверх забрались, и ползают по два человека: кто быстрее от одного края крыши до другого доползёт, а потом наоборот – кто медленнее.

– Хватит, – говорю Асте, – ползать, теперь тут и без тебя справятся.

– Дважды два – четыре, – говорит Астя.

– Глупости, – отмахивается Демид. – И все их ещё повторяют.

– Дважды два – четыре, – повторяет Захар.

Мы тогда с Астей срочно нормальную школу нашли и спрашиваем:

– У вас тут ускоренное обучение имеется?

А у нас спрашивают:

– Вам десятиминутное или пятиминутного хватит?

– Давайте на семь минут, – говорю я. – Оно от десятиминутного не очень отличается.

Вышли после обучения, Демид про факториалы шепчет, а Захар с одного иностранного языка на другой переходит, так что сразу понятно стало, кто из них гуманитарий.

– А ничего так плакат, – говорит Демид. – Мне даже понравился.

И стал по тропинке колесом кататься. Поднялся и говорит:

– Знания раскрепостили меня. Теперь я хоть на одной руке стоять могу, хоть скакать вприпрыжку. И вообще, спасибо тебе, Кимка, за то что ты мой брат, и тебе, Астя, спасибо, за то что ты такая мудрая, и Захару спасибо, что он теперь полиглот.

Мы с Астей засмущались и раскраснелись, а Захар говорит:

– На здоровье.

И как только он это сказал, перед нами две двери возникли, и гром прогремел такой, что все люди разбежались, параллельное пространство опустело, и делать тут стало нечего. На дверях было написано: «В параллельное пространство».

– Интересно, – говорит Астя. – Это нас домой выкинут, или дальше путешествовать пойдём?

– Тут не интересоваться, тут пробовать надо, – говорю я.

И мы с Демидом руки друг другу жмём, а Астя с Захаром обнимаются. А Демид пожал мне руку и давай подпрыгивать:

– Ой, я такой учёный, такой учёный!

Мы с Астей в свою дверь зашли, смотрим, а там наши укропчатые во все глаза на нас смотрят, а король их, цвета морской капусты, жезлом на нас показывает и спрашивает:

– У вас что, сахарные палочки закончились? Мы специально для вас припасли три мешка.

И подкатывают к нам мешки такие огромные, что нам их и не поднять никогда.

– Специально для вас старались, под человеческий рост делали, – говорит король и жезлом до моей коленки дотрагивается. – Только рост у вас не человеческий, а детский до сих пор.

– Вы нам сахарные палочки, – говорит Астя, – из мешков в пакетики пересыпьте.

Зелёнчатые обрадовались, застучали сахарными палочками, потом сами в них зарылись и сидят, носа не высовывают.

– Вот так всегда, – говорит король. – Пойду тоже зароюсь, а то одному мне скучно. Приходите как-нибудь ещё, мы вас, может быть, даже ждать будем.

Мы плечами пожали, сахарными палочками карманы набили и обратно через дверь свою прошли. А там, за дверью, параллельное пространство не то, что было раньше, а новое совсем. У двери нас человек какой-то встречает, даёт жетончики и говорит:

– Ой, Кимка и Астя, заходите, у нас тут такой мир интересный, все люди глупые, и один умный только.

– И вы это осознаёте? – спрашиваю я.

– Конечно, осознаём, мы же не дураки какие-нибудь, – говорит человек. – Если логические задачки хотите порешать, то вам направо, если всякие смыслы понаходить, то налево, а если просто погулять, то просто идите и гуляйте.

– Кимка! – обрадовалась Астя. – Пойдём лучше смыслы понаходим, а то они без нас не разберутся!

А я говорю:

– А вдруг мы им не то что-нибудь найдём?

– Нет, – говорит Астя. – Не тот смысл нельзя найти. Его или найдёшь, или не найдёшь.

Идём мы налево, а там посреди улицы бассейн большой, и в нём шарики, почти как те, что Демид приносил, только серые и шуршат тише. Мы нырнули, и дня через три Астя выныривает, белый шарик держит и говорит:

– Вот я им смысл нашла. Смотри, какой мелованный.

А я всё это время на берегу сидел и смотрел, как солнце то восходит, то заходит. Я Асте первый попавшийся серый шарик показываю и говорю:

– А мне и такой смысл сгодится. Зато его много, а у тебя, Астя, маловато как-то, даже неприлично.

Астя обиделась и говорит:

– Всё, Кимка, давай домой пойдём, я по родине соскучилась.

Мы вернулись к человеку у двери, и он говорит:

– Можете домой идти, раз вам так хочется.

А я его спрашиваю:

– Так кто у вас самый умный-то?

А человек молчит, только смотрит на нас хитро и дверь открывает. Мы снова у нашего высокого моря оказались, а рядом Демид с Захаром и люди с видеокамерами и микрофонами.

– Приготовьтесь, Кимка и Астя! – кричат люди. – Потому что Демида с Захаром мы уже приготовили. Сейчас телемост будет с родителями вашими, что-то они там у вас спросить хотели. Мы вот только на воде экран растянем и с камерами на лодках подплывём, чтобы эффектней было. Там, кстати, под водой у нас ещё водолазы с видеокамерами сидят, чтобы вас расплывчато подводной съёмкой снимать, чтобы рыбы мимо вас красиво проплывали.

– Как вы всё подробно рассказываете, – говорю я.

– Это чтобы вы потом не говорили, что мы что-то не так сделали, – дуются телевизионщики. – А то мы всегда хотим хорошо сделать, а кому-то вечно не нравится.

А Демид тут на руки встал и по берегу прошёлся.

Телевизионщик говорит:

– Мальчик, давай ещё раз, а то мы камеру не включили.

Демид говорит:

– Это я так брату обрадовался, а теперь у меня уже не радость, а умиротворённое чувство присутствия, так что не цепляйтесь.

Только нам что-то в ответ сказать хотели умное, как наши мама и папа на связь вышли. А позади них мама и папа Асти стоят и руками машут.

– Кимка! – обрадовалась моя мама. – Демид! Наконец-то вас показывают по телевизору в прямом эфире, а то всегда было в косвенном.

– В прямом же всегда интереснее, – говорит ей папа.

– Мы подтверждаем, – говорят бабушка с дедушкой. – Мы полностью согласны.

– Кимка! – снова говорит мама. – Демид! Вы нам вот зачем нужны. У вас тут брат ещё один родился, и мы хотели спросить, как бы вы его назвали – вы в этом вопросе хорошо разбираетесь.

Мы с Демидом смотрим на экран, а папа и мама радостные такие и брата нам показывают, а он маленький такой ещё, но тоже весёлый.

– Мы бы назвали каким-то мальчиковым именем, – говорю я. – Чтобы звучное было. Чтобы к нашим именам подходило хорошо.

– Вот-вот, – кивает папа. – Мы так и назвали. Захаром. А у вас спрашиваем, чтобы посмотреть, как вы с нами согласны.

Мы с Демидом переглядываемся, с Астей переглядываемся, с нашим Захаром переглядываемся. А потом на наше бескрайнее море смотрим, и на солнце в вышине смотрим, и на обратные водопады внизу, и на людей с камерами.

А мама говорит:

– Вы нам историю какую-нибудь расскажите, чтобы сюжет захватывающий, а Астя показывает пусть, а то мы заскучаем тут или на другой канал переключим, а то скоро фильм начнётся.

Астя воздух вдыхает и говорит:

– Солнце такое яркое, правда, Кимка?

И я вздыхаю и говорю:

– И вода такая синяя.

А Демид говорит:

– И воздух прохладный и свежий.

А Захар-старший говорит сразу на разных языках, но непонятно, а младший нам с экрана подмигивает.

Мы как прыгнем все в воду – и в глубину, подальше от водолазов. Как раз мимо нас дельфины проплывали, мы схватились за них и ещё глубже заплыли. Плывём и заодно в воде дышать учимся. Я смотрю, Асте поговорить очень захотелось, а это не получается, потому что вода. Мы оглянулись и смотрим, нет ли за нами погони. А Демид говорит:

– Надо попробовать поговорить под этой водой, а то так мы всё время молчать будем.

Он это говорит, а мы его слышим. И дельфины слышат и говорят:

– Подумать только, хотели нормальных спасти, а тут болтливые дети попались.

Астя говорит:

– А мы, может, умные.

А дельфины:

– А нам-то какая разница, всё равно болтливые. То ли дело мы, молчаливые и даже, можно сказать, безмолвные.

– А можно сказать, что и не безмолвные, – говорит Астя.

Я чувствую, Астя сейчас ещё что-то скажет, и дельфины нас тут и бросят посреди воды. А дельфины говорят:

– Ничего не бросим, мы везём вам показывать, как под водой тут новые цивилизации развились, а никто этого и не заметил, и даже мы не сразу обратили внимание. Ну, уже почти подплыли, смотрите.

Мы вокруг смотрим, а никаких новых цивилизаций нет.

– Ну как же, – расстраиваются дельфины. – А мыслящая субстанция? Остальные все по делам ушли и будут к вечеру.

– Из такой субстанции, – говорю я, – наверное, суп хорошо варить.

Дельфины тут совсем обиделись и уплыли. Потом один вернулся и говорит:

– Ждите, – и снова скрылся.

Демид говорит:

– Вы, Кимка с Астей, плывите, а мы ждать будем, мы терпеливые.

Мы с Астей тут же поплыли туда, где теплее – в сторону тропиков. На поверхность выбрались и сразу в джунгли нырнули. Астя влезла на какую-то лиану и повисла на ней. Я ей говорю:

– Слезай, тут этих лиан миллионы, виси на любой!

А Астя говорит сверху:

– Нет уж, мне эта сразу приглянулась, а остальные мне незнакомы.

Я тогда лиану рядом с Астей выбрал и тоже залез, но чуть повыше. Тут один местный мальчик подошёл и выбрал лиану неподалёку от нас. Влез – так, чтобы чуть пониже меня, но повыше Асти. Потом девчонка подбежала и тоже лиану себе выбрала. Так нас набралось с тысячу человек, и висим мы на разных уровнях, и только один мальчик попытался на Астину лиану влезть, но мы его согнали – за слишком буйную фантазию.

– Хорошо в тропиках, – говорит Астя часа через два.

– Хорошо, – отзывается тысяча детей на разных лианах.

– Тепло в тропиках, – говорит Астя.

– Тепло… – отзывается тысяча детей.

Астя замолчала, а дети ей подсказывают хором:

– Насекомые…

– Насекомые, – повторяет Астя. – Хорошо у вас тут в тропиках, вольготно. И висеть на лиане можно сколько угодно, не прогонит никто.

– И зелено вокруг, – добавляю я. – И деревьев больше, чем одна лиана.

Вечером подошли какие-то взрослые, и дети на соседних лианах забеспокоились.

– Конечно! – крикнули снизу взрослые. – Где же ещё! Как всегда, на лианах повисли, и не сгонишь их ничем, никаким хлебом с маслом, и кокос до них не добросишь, чтобы сбить или хотя бы задеть.

Дети вокруг заволновались, закачались на лианах, стали друг с другом переговариваться, только мы с Астей висим, спокойные.

– Давайте, давайте, слезайте, – говорят взрослые местным детям. – Нашли развлечение. Мы уж вам развлечение сами найдём!

– Какие они хмурые, – недовольно говорит мне Астя. – И детей гоняют.

Все дети послушно спустились на землю, а взрослые снизу кричат:

– И вы слезайте, нечего там висеть, а то мы сами за вами полезем, а мы тяжёлые!

Астя говорит:

– А мы не ваши.

– Ничего не знаем, – говорят взрослые. – Все дети общие.

Пришлось нам спускаться и следом идти. Мы такие грустные, а тысяча детей радостная уже, прыгает, догоняет друг друга, нас хватает и в воздух подбрасывает. Из джунглей мы вышли, а впереди деревня виднеется, и домики такие низкие, и свет в окнах. Привели нас в какой-то дом, и нам взрослые сразу говорят:

– Это хорошо, что вы пришли. Вы у нас пол мыть будете.

А мы говорим:

– Вот ещё.

А нам говорят:

– У нас интересно пол мыть, потому что он грязный со вчерашнего дня.

– Вы даже не знаете, как нас зовут, а уже пол мыть заставляете, – дуется Астя, а сама на всякий случай за швабру хватается.

– У нас, может, полдеревни безымянные, а вам имена подавай.

А я всё-таки осторожно говорю:

– Я Кимка.

– Тогда и я Кимка, – говорит взрослый. – Так что не выдумывай.

И вот мы с Астей моем пол. Я ей показываю, где грязно, а она моет, а потом меняемся. И мыть действительно интересно оказалось, потому что пол у них бугристый, и в некоторых углублениях разные животные сидят, прячутся и только глазами моргают.

– Ловите, – подсказывают нам взрослые. – Они съедобные.

Но мы их только погоняли немножко, а ловить не стали. Пока мы работали, взрослые ужин приготовили, а их дети свежей травы принесли и на помытый пол набросали.

– Вы чего? – спрашиваем мы.

– Мы для запаха, – говорят дети, – она пахучая.

Мы сели за стол, а он шатается – такой пол неровный. Я под одну ножку стола кроссовку засунул. И кормят нас чем-то горячим и вкусным, и трава на мытом полу пахнет приятно, так что у меня даже глаза начинают слипаться. Вижу, Астя тоже зевает, но ещё умудряется спрашивать:

– А где это у вас телевизор?

– Нам, – говорят взрослые, – и без телевизора хорошо. Вон, дети иногда приходят, можно их заставлять пол мыть.

– Да, – говорит Астя. – Можно…

И мы, наверное, уснули, и нас отнесли в кровати и погладили по голове.

– Хорошо, что мы в тропики пошли, – сквозь сон бормочет Астя. – А то бы могли на дне зависнуть… Надо было взять… Демида… и Захар-гррррррр…

Привет. Это Демид. Я давно хотел встрять в этот рассказ, но писать не умел. Спасибо брату за грамотность, чего уж там. Вы думаете, что я здорово обрадовался, когда остался в мыслящей субстанции дельфинов ждать. Так вот, ничего я не обрадовался. Я вообще радуюсь редко. Я остался, чтобы эта Астя поскорее подальше умчалась. Она, конечно, хорошая, но разговорчивая. То есть она раз в десять разговорчивее, чем её описывает мой брат Кимка. И как он её терпит? Я бы не вытерпел. Кимка же всех описывает так, как будто все люди одинаковые, а все люди разные. Я вот хмурый. Захар молчаливый. Он на разных языках научился говорить, но скажет два-три слова и молчит полдня. Так что мы не стали на дне оставаться, а дождались, пока Астю не слышно будет, и следом поплыли. А потом в тропиках затерялись среди детей, которые на лианы влезли. И вечером нас повели в какой-то дом и заставили мыть окна.

Мне снилось что-то такое хорошее, светлое, радостное, что я даже обрадовался, когда меня Астя разбудила.

– Спасибо, говорю, Астя, что разбудила, а то снилось мне что-то такое хорошее, светлое, радостное и съесть меня хотело, но теперь я благодаря тебе жив останусь.

А Астя говорит:

– Ты, Кимка, разговаривай, только давай выбираться из этого дома с бугристым полом, а то этот пол нам дорогу загородит, и будем мы только на лианах висеть и дома уборку делать сто лет подряд.

А я ей говорю:

– Но у них же телевизора нет, можем и побыть немножко.

Только Астя меня к двери тащит и приговаривает:

– Ничего ты не понимаешь, Кимка.

– Всё я понимаю, – отвечаю я. – Просто я спросонья. Я, может, не спал до этого года три, а ты меня будишь так неожиданно.

Мы тихонько к открытому окну пробрались, чтобы дверью не скрипеть, а за нами мужчина идёт.

– Я, Кимка и Астя, с вами пойду. Чистые полы я каждый день вижу, а просторы и разные местности – редко. Вот видите, я даже ваши имена выучил.

И смотрит на нас жалобно.

– Нет уж, – говорит Астя. – Взрослым с нами нельзя. Вы или тут оставайтесь, или уменьшитесь как следует, а потом уже в окно лезьте.

– Но если хотите, – говорю я, – то можете в противоположную сторону пойти, только не одни, потому что одному вам не понравится.

Мужчина разбудил всю свою семью, выдал всем по рюкзаку со сгущёнкой. Они вышли через дверь, а мы, как и собирались, через окно вылезли.

– Мы, – говорит Астя, – направо уходим, а вы налево идите. И когда-нибудь все встретимся, а может, и нет.

Мы снова к джунглям пошли, потому что Астя в них вчера неправильно зависла, и толком мы не углубились. Было утро, солнце только-только поднималось, но уже прилично грело. Мы, пока шли, загорать стали, а джунгли приближались и приближались.

– Как-то мы неправильно, – говорит Астя, – в джунгли идём. Мне загорать хочется, а там тень сплошная и деревья загораживающие.

А я говорю:

– Ты, Астя, вчера пол мыла, теперь должна понимать.

А Астя надулась и говорит:

– Все вы, мальчишки, такие, – а сама в джунгли быстрее меня лезет и за первые попавшиеся деревья хватается. – Тут, – говорит Астя, – все животные подо всё подстраиваются. Их поэтому заметить трудно, – и отдирает от дерева змею деревянного цвета, вертит ею передо мной и подальше забрасывает. А потом обезьяну с дерева снимает, но обезьяна понимает, что её увидели все, и сама убегает.

– Здорово, – говорю, – ты, Астя, джунгли знаешь.

Астя так похвале обрадовалась, что повела меня все джунгли показывать, как будто она действительно их знает. И так плохо это у неё получалось, что все животные стали собираться и смотреть, как человек неправильно их джунгли знает. Пауки за нами толпами повалили, потому что любопытными оказались. Они стали друг на друга залезать, чтобы получше разглядеть, чего там Астя рассказывает. А двух самых больших пауков вперёд пустили, чтобы они им паутину плести успевали.

– Больше всего в джунглях надо бояться меня, – говорила Астя, и пауки настороженно останавливались.

А зебры не останавливались, и потому самое интересное пропускали.

– Тут когда-то было болото, – сказала Астя и показала на поляну без деревьев. – Потому что, если бы не было тут раньше болота, меня бы сюда внутренний голос не позвал.

И склепала из всяких веток табличку: «Раньше здесь было болото».

Пауки радостно прыгали на паутине, зебры бежали вперёд, резво перепрыгивая через лианы, а хамелеоны меняли цвета так быстро, что в глазах рябило. А Астя уже прибила табличку: «Раньше здесь пролетал самолёт», а на себя повесила дощечку с надписью: «Раньше я была совсем маленькой».

– Ну а дальше джунгли заканчиваются и начинается пустое пространство, – говорит Астя.

Пауки засмеялись, и даже зебры остановились и посмотрели удивлённо. А мы пролезли через заросли и на пустошь выбрались. Животные джунглей забеспокоились, стали то на пустошь выглядывать, то нырять в джунгли обратно. На пустоши было холодно, а в джунглях жарко.

– Эй, Астя, – сказал кто-то из животных. – А расскажи про джунгли, что там пантеры не водятся.

– Вот ещё, – сказала Астя. – Я всякую ерунду не рассказываю, а только то, что на самом деле бывает. Вы осторожнее, а то через пять минут джунгли совсем закроются и останетесь на холоде.

Животные джунглей тут же нырнули в заросли, и заросли мигом исчезли. И остались только мы с Астей, а вокруг ветер, камни, трава и горизонт. Смотрим, а к нам один из пауков ползёт – маленький такой, мохнатый.

– Я с вами, – говорит. – Я молчаливый, вот и всё.

Мне за штанину уцепился и говорит:

– Я тебе, Кимка, мух ловить буду. Если тебе не надо, то себе буду мух ловить.

И глаза закрыл – уснул, наверное.

А мы с Астей на камни повыше забрались и на горизонт смотрим. И ветер дует такой сильный, что полететь можно.

– Здорово! – кричу я Асте.

– Чего? – громко спрашивает Астя, и я ей на ухо кричу, что здорово.

Астя достаёт из кармана две туго свернутые куртки и мне одну даёт.

– Они с капюшонами! – говорит. – Здорово, когда ветер в капюшоны задувает!

Мы долго на камне простояли. Мы раскидывали руки и смотрели, как горизонт меняется. А он волнами плывёт – то лесом станет хвойным, то лиственным, то лес исчезнет, и человечки начинают пробегать по одному и по несколько. И тут я вдруг подумал, что мы взрослые с Астей, на камне стоим и на горизонт смотрим, и в капюшоны нам ветер дует, что я сразу про это решил не думать и говорю:

– Хочется чего-то сюжетного, чтобы не сразу всё, а по очереди.

Астя тут же надулась, и не от ветра, а сама по себе.

– Всё сразу, – говорит она, – это быстро, а по очереди – долго очень.

Но сама с камня слезает и говорит недовольно:

– Жили-были Кимка и Астя, и однажды они слезли с камня.

– На камне-то я ещё немного постою, – говорю я.

Но Астя так на меня посмотрела, что с камня спрыгивать пришлось.

– Ну ладно, – говорю, – жили-были так жили-были.

– Ты сам попросил, – говорит Астя. – Значит, жили-были Кимка и Астя, но Астя была нормальная, а Кимка с камня слезать не умел и только спрыгивал.

– Хорошо у тебя получается, – похвалил я её.

– Отправились они в путь, – сказала Астя, – и шли три дня и три ночи.

Ей потом самой эти слова не понравились, на второй день, когда уже прийти можно было, а мы всё шли и шли. И на третий день увидели яму, а в ней человек сидит.

– Спасите! – кричит. – Помогите выбраться.

– Ну прямо не знаю, – говорю я. – Я бы в яме посидел, потому что идти надоело, а вы зачем-то выбираться собрались.

– Второй год уж тут сижу, – говорит человек. – Надоело. Хотя иногда нравится, когда дни солнечные. Я тогда из ямы выбираюсь, хожу вокруг, а потом обратно залезаю, потому что темно становится. Вы сейчас будете спрашивать, чего это я тогда в яме сижу и у вас прошу о помощи, так на мне заклятие висит, что пока я паука на штанине у кого-то не увижу, так и буду в яму возвращаться.

– Вот, – показываю я ему паука, – любуйтесь.

– Ничего, – говорит человек, – симпатичный.

А паук наш глаза расширил и крыло мухи в лапе держит, как будто боится, что отберём.

– Ну всё, – говорит Астя. – Мы дальше пошли, а вы уж сами вылезайте, раз мы заклятие сняли.

Человек вылез из ямы и говорит:

– Нет уж, по сюжету полагается со мной пойти и победить того, кто на меня заклятие наложил.

– Вот ещё, – говорю я. – Может, он не зря заклятие накладывал? Вдруг так и надо было.

– Но ведь по сюжету надо… – грустно говорит человек. – Что же я, зря в яме сидел и вас высматривал? У нас же в книге предсказаний записано, что «и придут Кимка и Астя, и станет всем хорошо, хоть раньше было тоже неплохо».

– Ладно, – говорю. – Пойдёмте, раз надо.

– Только чтобы не три дня и три ночи, – говорит Астя.

– Да нет… – говорит человек. – С недельку будет.

И идём мы семь дней и семь ночей, Астя молчит, а человек этот ноет, что долго из-за нас в яме сидел. Ерунда, думаю я, вся эта сюжетность, потому что из-за неё Астя молчит, а человек ноет, а так бы мы одним махом всё решили. Но, думаю, надо терпеть, раз сам придумал, чтобы так было.

– Как ты думаешь, Кимка, – говорит Астя, – если я усну, я тоже буду продолжать идти?

– Я думаю, – говорю я, – что собаки – дружелюбные создания, а люди тоже хороши.

И вдруг останавливаемся прямо на тропинке. Справа от нас лес, слева от нас поле, и никаких людей вокруг.

– Пришли, наверное, – говорит человек. – Что-то мне это подсказывает.

– А мы не устали, – говорит Астя. – Мы дальше пойдём.

– Ну и идите, – говорит человек, – раз вы такие.

А сам грустный стоит и затылок чешет.

– Грустный вы какой-то, задумчивый, – говорю я.

– Конечно, – говорит человек. – Как только надо урожай убирать, так все сразу дальше идут, не замечают, что вокруг творится.

Мы смотрим – а на поле действительно людей множество, и все с вёдрами, и все картошку собирают.

– Это такая избирательность внимания, – говорит Астя. – Никто нас не настраивал, чтобы мы картошку замечали, но теперь у нас обзор отличный.

– А давай, – говорю я Асте, – совсем эту избирательность выключим и посмотрим, что будет.

Выключил я избирательность, смотрю – рядом со мной динозавр стоит и сиротливо с ноги на ногу переступает. Вверх голову поднял – по небу летит кто-то, даже не разобрать кто, и солнца не видно. В пяти шагах от нас инопланетяне высаживаются и сразу же базу инопланетную разбивают – прямо на картошке, а люди ничего так, всё равно урожай собирают, не замечают инопланетян.

– Ой, – говорит Астя человеку, с которым мы семь суток прошагали. – А у вас две головы.

– Не обращай внимания, девочка, – недовольно говорит человек. – Зато я картошку хорошо собирать умею.

Я голову повернул – а сзади Захар с Демидом крадутся осторожно, чтобы мы их не заметили. И Демид как заметил, что я его вижу, так сразу обрадовался и ко мне побежал.

– Привет, – говорю, – Демид! Здорово, что я тебя заметил, а то ты бы так незамеченным и остался, – и Захару тоже руку жму крепко.

– Привет, – говорит Демид. – Я незамеченным иду, потому что Астя слишком разговорчивая, а я так много слов не успеваю продумать. Я даже отдельно хотел рассказывать про то, как мы за вами идём, но раз мы уж встретились, то не буду.

– А у нас, – говорит Астя, – сюжетный поход оборвался, как только мы до поля с картошкой дошли.

– А у нас, – говорит Демид, – поход чуть не оборвался, когда ты, Астя, джунгли закрыла, и мы оттуда выбирались подкопом, а потом с камнями сливались, чтобы вы нас не заметили. У Захара ещё хорошо получалась похожесть на камень, а я как камень увижу, так сразу отличаться от него начинаю. Я ещё думаю, чего это я из джунглей вышел тогда, раз под камни не умею подстраиваться, а потом вспомнил, что я за вами иду, и какая разница, сливаюсь я или выделяюсь немного.

Я всё это слушаю и думаю, что Демид Астю начинает переговаривать, чтобы Астя вдруг сама всё это за него не рассказала.

А люди, которые на поле были, остановились и на нас смотрят.

– Вот так всегда, – говорят они. – Как только видят, как другие урожай убирают, так сразу начинают разговаривать, хоть им даже и разговаривать неинтересно, а всё равно разговаривать будут.

Мы тут же взяли по ведру и стали в него картошку недовольно бросать, а Астя довольно бросала, потому что у неё настроение было хорошее. Мне собирать тоже понравилось, да и Демид с Захаром развеселились. И стало тихо, только картофелины одна за другой в ведро падают, и слышно, как динозавр с ноги на ногу переступает. А инопланетяне базу свою бесшумно строят, и один даже рядом с нами пристроился картошку собирать.

– Как бы её теперь включить, – говорю, – эту избирательность?

– Никак, – увлечённо сказала Астя. – Ты отвлечёшься, и она сама забудется.

– Мы, – говорю я Демиду с Захаром, – отвлечёмся тут с Астей ненадолго, а потом снова встретимся где-то.

– Хорошо, – говорит Демид. – Это у нас здорово получается.

Мы с Астей в сторонку отходим, и Астя спрашивает:

– Ты, Кимка, где сейчас хотел бы быть?

А я ей говорю:

– С тобой, Астя, куда угодно, потому что с тобой везде ерунда какая-то творится.

– Тогда пойдём, – говорит Астя и к железной дороге меня приводит, которая неподалёку совсем.

А на платформе люди – то радостные, то встревоженные, и вообще разные – ходят туда-сюда с вещами, хотя проще было бы поставить вещи и без них ходить. И дяденька к нам подходит и спрашивает:

– Скажите, Кимка и Астя, я не очень беспокойный?

– Нет, в самый раз, – говорим мы ему.

– И то хорошо, – говорит он и убегает, а потом прибегает обратно, а потом убегает снова. А потом около нас останавливается и снова нам говорит: – А вы чего стоите? Вы бы хоть попробовали побегать, а то думаете, что у вас так не получится, а зря.

Мы с Астей побегали немного с одного конца платформы до другого, и как-то нам беспокойно стало немного.

– Ну вот, – говорит мужчина, – теперь вы как все, а то стоите и не волнуетесь, а нам всем из-за этого тоже не по себе становится.

А вокруг деревья зелёные, кузнечики стрекочут, воздух от жары ходуном ходит, мороженое продают, а мы только то и делаем, что на рельсы смотрим – в ту сторону, откуда поезд должен приехать, а он с другой стороны подъехал, и все загружаться стали. Нам с Астей сразу мороженого захотелось, только мы ещё больше волноваться стали, что побежим за мороженым, а поезд тут же укатит куда подальше.

Мужчина тот самый к нам подходит, и, с одной стороны, он меньше волнуется, а с другой – ещё больше, и говорит:

– Это вы ещё сегодня про поезд узнали, а я месяц назад узнал, и он мне снился каждый день, как я на него опаздываю.

– Ничего мы не узнали, – говорит Астя. – И вообще мы спокойные, а чего вы так бегаете, непонятно.

И я тоже почувствовал, что мне спокойно стало. Тогда мы с Астей за руки взялись и сходили мороженого купили. А пока все толкались и загружались, мы стояли на жаре с мороженым, и все на нас смотрели. Уже поезд уходить начал, а мы всё стоим и стоим – так нам спокойно. Потом на подножку последнего вагона запрыгнули, а Астя ещё спрыгнула и пробежалась, пока поезд ехал медленно.

– Так, конечно, можно, – говорят нам люди в вагоне. – Но нельзя. Проходите, занимайте свободные места, тут их очень много, потому что не сезон.

Мы выбрали боковое место, чтобы вдвоём у окна сидеть, и говорим:

– Сколько на свете живём, а в поезде первый раз едем. Вечно мы порталами или по морю.

– А я по морю не могу, – говорит тот самый мужчина, который к нам из другого вагона перебрался. – В море я болею, а в поезде жить можно, особенно когда мимо моря едешь. И чай тут дают, и бельё постельное.

– Эх, – говорю я, – люди! Вас бы на необитаемый остров закинуть, чтобы вы такие разговоры не говорили, а заодно нам забор подправили, а то вдруг он покосился или исчез.

И тут же рядом с нами очередь выстроилась, такая длинная, что, наверное, весь поезд собрался. И все на необитаемый остров хотят.

– Запишите нас, – говорят, – а то мы теперь без необитаемого острова пропадём, и нам теперь так про необитаемый остров интересно, что здесь неинтересно уже быть.

И проводники говорят:

– Да, и даже чай не заказывают, а ведь мы уже лимона нарезали на семьсот пятьдесят человек, а то и больше.

И даже тот мужчина, который волновался больше всех и который в море болеет, из поезда выскочил, рядом с нашим окном бежит, подпрыгивает и кричит, чтобы мы его записали.

Астя бумажку с ручкой достала, все люди шеи вытянули, чтобы посмотреть, кого она запишет. А Астя на меня посмотрела и портрет мой нарисовала, хороший такой, в рамке, а вокруг рамки – цветочки всякие, чтобы мне романтичности добавить.

– А нас? – обиженно говорят люди. – Мы в очереди. Мы уже давно тут стоим. А тот, который у окна прыгает, с нами в очереди не стоял, он самовольничает.

– А вас не могу, – говорит Астя, – потому что нельзя на художников давить – они могут лишнюю руку пририсовать или голову.

– Всё-всё, мы больше не будем, – говорят люди. – Мы молча постоим.

– А уже поздно, – говорит Астя. – Вот если бы я первым не Кимку, а себя нарисовала, тогда бы я ещё подумала, – и мой портрет на стену приклеивает.

– Мы, – объясняю я людям, – на необитаемый остров не записываем, он только по собственному желанию.

И как раз мы через какой-то водоём проезжаем.

– Прямо и налево, – говорю я. – Надо построить лодки и плыть, и к островам вас внутреннее чутьё приведёт, только живите там дружно.

Поезд притормозил, и люди стали из поезда спрыгивать и лодки строить. Так они спешили, что даже спасибо не говорили, но было понятно, что они очень радуются. А мужчина, который у окна прыгал, кричал, что он больше не болеет, когда море, и его даже через окно было слышно.

Наш вагон стал совсем пустой, даже проводников не было. Мы с Астей становились в разных частях вагона и кричали, чтобы эхо получалось, но всё стук колёс заглушал. Тогда мы пошли в другие вагоны, и они тоже были такими пустыми, что Астя от этой пустоты вверх подпрыгивала, а я на третьи полки залезал. Следующий вагон мы весь пролезли по третьим полкам, за ним был вагон, в котором мы по вторым полкам пробирались, затем понизу, потом я по третьим, Астя по первым…

– Бесконечный какой-то поезд, – говорит Астя. – Мы, наверное, уже два раза землю оббежали, пока по этим полкам лазаем. Сейчас на третий круг пойдём.

Но на третий круг мы не пошли, потому что дальше локомотив оказался.

– У тебя, Кимка, – говорит машинист, как только нас увидел, – на штанине паук висит.

– Спасибо, – говорю я. – Я Машинист. А вам разве про необитаемый остров неинтересно? А то все ушли, а вы остались.

– Очень интересно, – говорит машинист. – Только мне поезд вести надо от станции до станции, работа у меня такая.

– Это потому, – говорит Астя, – что у вас сила воли развита.

А сама удержаться не может и всякие рычажки дёргает.

– Ты дёргай, дёргай, – говорит машинист. – Всё равно они у меня не рабочие, а для таких, как ты, придуманы. Потом поезд состарится, его в музей отдадут, и все будут продолжать за рычажки дёргать, как будто так и надо.

Астя сразу руки за спину убрала и спрашивает вкрадчиво:

– А скоро остановка?

– Раз все разбежались, – говорит машинист, – то остановка на станции или по требованию. Ты требуешь?

– Нет, я так спросила, – говорит Астя. – Из любопытства.

– Ну ты, Астя, даёшь, – говорит машинист. – Меня из любопытства последний раз лет десять назад спрашивали, а может, и не спрашивали никогда. Хотя, может, завтра спросят или послезавтра, всякое бывает ведь.

– Я случайно, – говорит Астя. – Я больше так не буду.

– Ты мне сначала умной девочкой показалась, – недовольно говорит машинист, – а теперь лучше пойдите пуговицы пособирайте, а то до своего вагона не доберётесь. Вот вам мешочки холщовые, – и стопку мешочков нам даёт, – вы пуговицы по цвету, или по форме, или как вам больше понравится, сортируйте.

Мы из локомотива в вагон перебрались, смотрим – а он и правда весь в пуговицах. И так много их, что пуговичные сугробы эти нам до колен достают, и по пуговичной реке волны ходят взад и вперёд.

– Как же, – говорю, – мы их по мешочкам рассортируем, если мешочков меньше, чем пуговиц?

– Ты, Кимка, мешки про запас оставь, а пуговицами карманы набивай, – советует Астя. – Карманов у тебя больше, чем мешков.

Мы сыплем пуговицы в карманы, и карманов становится всё меньше, а пуговиц всё больше, и они мне уже до пупка достают, а Астя на третью полку забралась и оттуда смотрит, как пуговиц прибывает.

– Здорово шелестят, – говорит Астя.

– Здорово, – говорю я и начинаю пуговицы разглядывать.

А там такие попадаются, на которых целые картины нарисованы, а иногда наши с Астей портреты, лица Демида и Захара. Такие пуговицы я в нагрудный карман складывал. Тут как раз поезд остановился, и мы с Астей через запасный выход на улицу выбрались, а там на соседних рельсах как раз другой поезд стоит.

– Кимка и Астя! – кричат нам оттуда. – Давайте к нам. У нас и пуговиц нет, и разбегаться мы никуда не будем, и ехать подольше придётся. А если вы хотите посмотреть, куда это вы приехали, то наш поезд через три часа отправляется, и смотрите себе на здоровье.

– А вы? – спрашиваю я.

– А мы уже насмотрелись, нет там ничего интересного, кроме того поворота через два километра.

Мы с Астей сразу к повороту побежали. Возле него таблички стоят с надписями: «Да, это тот самый поворот», и мы смотрим на него и ничего особенного не видим, но очень интересно на это неособенное смотреть.

– Надо везде, – говорит Астя, – таких интересных поворотов наделать, чтобы ничего особенного не было, а всем интересно.

Раз Асте так хочется, пришлось образцов грунта набрать с этого поворота, и как раз для них маленькие холщовые мешки понадобились. Астя меня верёвкой обмотала и к этой верёвке мешки привязала. Теперь у меня и карманы от пуговиц раздулись, и мешки ещё с грунтом на мне болтаются. Когда мы обратно к поезду пришли и стали на подножку запрыгивать, то Астя легко запрыгнула, а я даже ногу поднять не могу. Поезд уже едет, Астя мне на всякий случай рукой машет и кричит:

– Сбрасывай балласт, Кимка! Я его на тебя для того и нацепила, чтобы ты его сбросил, когда надо будет!

Я стал мешки отрывать и на землю бросать. И когда последний оторвал, то таким лёгким стал, что взлетать начал. Я Асте тогда конец верёвки сбросил, которой она меня обмотала, чтобы держать меня, как воздушного змея. У меня ещё рубашка была такая – красная, подходящая. И когда я уже взлетел порядочно, то из карманов пуговицы посыпались.

– Ой! – кричат снизу люди. – Дождь из пуговиц! У нас свои как раз поотрывались, – и давай пришивать их друг другу.

А у одного мальчика снизу почему-то ботинка не оказалось, так я ему ботинок кинул, чтобы он не расстраивался. И вот мчусь я поверху вместе с поездом, а Астя всё меня держит, а потом все в поезде по очереди. Разгоняю птиц, в облака ныряю, а потом выныриваю из них. Уже солнце садится, я весь в красно-розовый цвет окрашиваюсь и замерзаю порядочно.

– Всё! – кричу я Асте. – Вниз хочу.

– Да, да! – не слышит снизу Астя. – Как птица! Совсем похож!

И, пока она это говорила, люди стали на крышу поезда залезать, к себе маленькие мешки привязывать, а потом скидывать их, как балласт, и один за другим в небо взлетать стали, а я их ловил, чтобы они дальше не улетели. Люди стали друг за друга держаться, и у меня, воздушного змея, стал появляться длинный хвост.

– Вы же, – говорю я хвосту, – не собирались из вагона вылезать? Обещали ещё.

– Подумаешь, обещали, – говорят люди. – Мы же передумали.

Тут солнце совсем зашло, луна появилась, а мы всё мчимся и мчимся.

– Ой, – говорит кто-то. – А я же темноты боюсь. Мне надо, чтобы свет включить или с фонариком.

– А мне что-то скучно в небе стало, – говорит ещё кто-то. – Всякие звёзды и никакого разнообразия.

А третий кричит:

– Луна! Закройте её! Насмотрюсь и лунатиком стану, начну ходить в полёте! Вам тогда не поздоровится!

А я вниз смотрю, и поезд наш мчится, и слышно, как колёса вдалеке стучат, а Астя из окна такая одинокая высовывается. Я стал тогда за верёвку хвататься и подбираться к вагону ближе, и Астя тоже наматывать верёвку на руку стала. А когда мы уже до окна добрались, то Астя откуда-то достала камешки с дырками посерёдке, верёвки через них продела и нам на шеи повесила, как ордена.

– Это для груза, – говорит, – чтобы вам не взлеталось когда попало.

– А ты, – говорю, – Астя, полетать не хочешь?

И это я зря спросил. Потому что Астя хотела полетать, и пришлось мне всю ночь её на верёвке держать, чтобы она не улетела. Можно было, конечно, верёвку и привязать к чему-то, но мне нравилось смотреть, как она летит в вышине и говорит что-то, и ничего не слышно из того, что она говорит.

А рядом Захар с Демидом встали и тоже наверх смотрели.

– Хорошо летит, – говорит Демид. – Молча почти.

– Да, неплохо, – говорю я. – И ходит она тоже ничего так.

– Ну, это на любителя, – говорит Демид и в небо смотрит. Мы с Захаром и Демидом руки на плечи положили и так все вместе и простояли несколько дней, пока не приехали, а Астя до этого времени всё никак налетаться не могла. А когда вниз спустилась, говорит:

– Ух, ну я и налеталась. Только всё равно мало.

А люди из вагона говорят:

– Вот мы и приехали, а вам ещё чуть дальше, по морю.

Выдали нам первую попавшуюся лодку, и мы по морю поплыли в указанном направлении. А когда высадились, нам сразу говорят:

– Угощайтесь. У нас тут всё морское, особенно водоросли. На водоросли у нас в этом году урожай, – и дают нам с собой целую сумку водорослей, чтобы нам ходить веселее было.

Мы пару метров прошли и на человека наткнулись, который на велосипеде ехал.

– А! – говорит он. – Конкуренты.

– Какие это мы вам конкуренты? – спрашиваем мы. – Мы, наоборот, неконкурентоспособные.

– Ага, рассказывайте. Я, – говорит человек на велосипеде, – путешествую по берегу моря, на этом острове уже пятый круг делаю, а вы хаотично катаетесь туда-сюда, и никто разобрать не может, чего вам от этой жизни надо.

– Какой-то вы, хоть и на велосипеде, а недовольный, – говорит Астя. – А мы, хоть и хаотичные, но порядочные.

– Ну да, – говорит человек на велосипеде. – Вблизи вы ещё ничего так, а издалека совсем ужасными казались. И все про вас говорят, как будто сговорились.

Человек на велосипеде грустный стал, ещё чуть-чуть – и расплачется.

– Давайте вы нас хоть на багажнике покатаете, – говорю я. – Багажник у вас такой добротный. Тогда получится, что мы как будто считаем, что вы главный и даже исполнили мечту нашу – на багажнике покататься.

Человек на велосипеде сначала оживился, Астю пару метров провёз и говорит:

– Нет уж, идите своей дорогой, а то вы багажник мне ещё, чего доброго, погнёте.

Мы с Астей плечами пожали и дальше пошли. А человек на велосипеде догнал нас и говорит:

– Вообще-то я хороший, вы не думайте, – и снова уехал.

А к нам тётенька подбегает, и на ней футболка, на которой мы с Астей нарисованы, но как-то непохоже.

– Кимка! – кричит она. – Астя! Настоящие!

– Можете пощупать, – вежливо говорит Астя, и тётенька щупает, что Астя настоящая, а не какая-нибудь поддельная.

– Здравствуйте! – говорит она. – Добро пожаловать! Чувствуйте себя как дома!

– А мы везде так, – говорю я ей.

– Я знаю, – говорит тётенька. – У нас про Кимку и Астю, про вас то есть, мультик сняли, и теперь про вас все знают, даже дедушки, и бабушки, и некоторые дети. Но на самом деле мультик взрослый получился, потому что для детей там всё слишком глубоко. Очень уж вы, Кимка и Астя, непростые люди.

– Да самые мы обыкновенные, – говорю я.

Тётенька закрывает глаза и кричит радостно:

– Обыкновенные из обыкновенных!!! – и объясняет: – Так у нас в мультике говорят. Хотя что это я вам рассказываю всё это. Давайте лучше я вам мультик покажу, тут у меня и телевизор неподалёку.

– Нам нельзя, – говорю, – мультик, потому что мы нетелевизионные.

– А ещё фильм есть, – говорит тётенька.

– И фильм, – говорит Астя.

– Ну тогда ничего не остаётся делать, – грустно говорит тётенька, – как отдать вам билет на спектакль сегодняшний, как раз про вас, премьера. А вы на одном сидении вдвоём поместитесь, вы худенькие совсем.

Мы билет взяли и спасибо сказали.

– Какие-то вы тихие, – говорит тётенька. – Может, это и не вы вовсе, а я тут билетами раскидываюсь такими драгоценными. Но вообще-то похожи.

Астя ей язык показала, и она успокоилась тут же.

– Извините, что я вас подозревала, – говорит. – Побегу я всем рассказывать, что вы на премьере будете.

Пока мы шли к театру, спрашивали у людей, как туда пройти, и они нам так радостно отвечали, как будто для того и на улицу выходили, чтобы нас встретить и дорогу показать. А к театру люди стекались – и все в футболках с нашими изображениями.

– Ой, – сказали нам контролёры. – Надо же, какие растрёпанные, как это замечательно!

Мы с Астей на одно сидение уселись и стали ждать.

– Не нравится мне как-то это, – говорю я. – Сидишь, ждёшь, а потом будешь смотреть и смотреть, а тебе будут показывать и показывать.

– Один разок можно, – говорит Астя. – Нам всё-таки билет дали, и на себя смотреть не стыдно.

Тут третий звонок прозвенел, и песенка заиграла с непонятными словами. И на сцену девчонка выбегает, на Астю похожая, а навстречу ей я бегу, тоже похожий очень.

– Кимка! – кричит Астя на сцене. – Я только вчера родилась и всё вырасти за день пыталась, чтобы с тобой пойти куда-нибудь далеко, а ты, я смотрю, так идёшь, как будто никуда далеко идти и не собираешься.

– Вообще-то похоже, – деловито говорю я Асте.

Зрители рядом хлопать начинают и нам говорят с разных сторон:

– А дальше можете и не смотреть, дальше вам неинтересно будет, а нам место одно освободится, мы тут одного зрителя в сумке с собой принесли, потому что билетов не хватило.

Мы с Астей послушались и пошли к выходу.

– Вот бы, – говорит Астя, – выйти не в театр этот, а куда-то ещё, а то в театр мы уже входили, и что там будет, знаем.

– Будет исполнено! – рявкнул наш волшебник, и это прямо со сцены.

– Теперь и выходить как-то боязно, – говорю я. – Мало ли чего он там придумал, куда нас отправить.

А волшебник страдальческим голосом ныть начинает.

– Я, – говорит, – забыл, сколько я вам там желаний должен. Мне всё кажется, что сначала было три, а потом или прибавилось, или нет. Иногда я думаю, что ещё три прибавилось, а когда я так думаю, я забываю, сколько я вам уже исполнил их. И всё, что помню, это что вас зовут Кимка и Астя. Как-то это никуда из головы не выветривается. А знаете ещё, что…

– Пойдём, Астя, – говорю я. – Очень уж у них постановка натуралистичная получилась.

– Что бы мы там ни говорили, не верьте нам, когда мы на сцене! – кричит Астя зрителям. – Я вот беру и устанавливаю такое правило, и даже на сцену мне лезть для этого не надо.

Тут мы вышли из зала – и сразу в наш двор, где мой и Астин день рождения праздновать продолжают.

– Мы уж не помним, сколько вам там, – говорят гости. – Но всё равно с днём рождения!

А Демид уже во главе стола сидит и нам рукой машет, потому что, оказывается, у него тоже в этот день день рождения, и слева от него Захар, а справа тоже мальчик какого-то нашего возраста. Светловолосый такой, улыбается.

А гости говорят так недовольно:

– Что же, раз вы пришли, хотя давно не приходили уже, то нам подарки дарить вам придётся? – и кружки за спину прячут. – Нам тогда пить не из чего будет, поэтому дарим вам свою доброту и признательность, а тебе, Кимка, парашют.

– Это ничего, что парашют, – говорю я. – Нам его с Астей на двоих хватит.

– Сейчас, – говорят гости, – ещё просветлённые явятся, только они не едят никогда ничего, а с прошлого года ещё и молчат, только улыбаются иногда.

Мы с Астей, пока гости сами шумели, по площадке прошлись. И, пока всякие просветлённые в мире появлялись, человечество в космос выходило и всякие случались прочие прорывы, тут ничего не поменялось, не выросло, кроме деревьев разве что.

– Как-то похоже, – говорю я Асте, – на то, что раньше было.

– Это раньше было то, – говорит Астя, – на что похоже сейчас.

– Заколдованное какое-то место, – говорю я. – И я даже знаю кем.

– Нет уж, – говорит наш волшебник. – Оно само по себе такое, я даже не старался.

А Астя как крикнет:

– Смотрите, летит!

Все как посмотрят в небо, чего это там летит, а Астя заявляет:

– Это я так, для общей бодрости.

– Смотрите! – тоже кричит волшебник. – Падает!

Ну и тут, конечно, как стало падать – мы даже понять не можем что. Вроде снег, но не холодный и не белый, а разноцветный.

– Удобная штука, – говорит волшебник. – Сам придумал.

Все из этой удобной штуки как стали снеговиков катать и кружки на них вместо шапок нахлобучивать. Кто-то эту удобную штуку ел. Какие-то дети ею дом облепляли, и тот становился разноцветным, и стёкла оконные окрашивались, так что получался не дом, а витраж. Астя себе рюкзак новый слепила, я – футболку, волшебник матрас себе слепил и спать улёгся, а те дети, которым мамы не разрешали животных заводить, выуживали из этой удобной штуки таких животных, от которых мамы ни за что не откажутся. Даже просветлённые оживились и втирали удобную штуку в лысины.

Волшебник спал, а нас заваливало и заваливало. Мы с Астей штаб соорудили и там отсиживались. К нам пробрались Демид с Захаром и ещё одним мальчиком. И Демид так мальчика незнакомого подталкивает, чтобы он ко мне шёл, а мальчик стесняться начинает с чего-то. Но потом подходит ко мне и говорит смело:

– Ты, Кимка, не смотри, что у меня волосы такие светлые, а у тебя тёмные, просто я блондин, а ты брюнет, вот и всё. А звать меня Захар, и я твой брат. И родился совсем недавно, и всё вырасти поскорее пытался, чтобы с тобой пойти куда-нибудь далеко, а ты, я смотрю, так в штабе стоишь, как будто никуда далеко идти и не собираешься.

– Где-то я это уже слышал, – говорю я.

– Ага! – радуется Захар. – Это мне какие-то люди подсказали сказать, когда я ещё на колясочке ездил.

Я брату обрадовался и запрыгал от радости, и все тоже запрыгали, хоть нас удобной штукой и засыпало, даже штаб заваливало.

– А я, – говорит новый Захар и тоже прыгает, – могу вашу Астю на руках перестоять, и вообще я подготовленный. Вот скажи мне что-нибудь, Астя!

– Подготовленные нам ещё не попадались, – говорит Астя.

– Ну ты сказала так сказала, – расстроился Захар. – Я на такое даже не знаю, что ответить можно, но я всё равно подготовленный, что ни говори. Только меня переназвать надо, а то я с первым Захаром познакомился, и тот говорит, что переназываться не будет, а раз так, то мне придётся. Я придумал Пушкиным называться, но все говорят, что нельзя.

– А тебе самому как называться хочется? – спрашивает Астя.

– Сам я к Захару привык, – говорит Захар. – Только два Захара – это не один Захар, а как-то больше.

– Тогда лучше я буду называться Заром, как раньше, – говорит другой Захар. – Это я так назывался, когда ещё на острове жил, а когда сбежал, Захаром стал. А раз ещё один Захар появился, то я просто Заром буду, как раньше, а не как потом. Так что я теперь Зар, так меня и называйте.

– Как-то ты разволновался, – говорит Астя. – Разговорчивым стал.

– Это у меня имя разговорчивое, – говорит Зар.

Мы, радостные, из штаба вылезаем, смотрим – а полезная штука всё падает и на ходу превращается в вредную штуку, потому что никто уже двигаться не может и дышать приходится этой самой полезной штукой, потому что завалило ею всех с головой.

– Мы двигаться хотим! – кричат все гости, и через эту полезную штуку прокрикивается хорошо. – Мы ещё не допраздновали! Мы даже чай только наполовину разлили!

Мы из полезной штуки склепали останавливатель полезной штуки, остановили её падение и кое-как через завалы оставшейся полезной штуки до спящего волшебника добрались.

– Кимка! – кричит он, проснувшись. – Астя! Какие-то вы странные. То вас годами не видно, то сразу после сна появляетесь.

– Потому что нечего спать! – кричит Астя. – Убирать кто будет?

– А, – отмахнулся волшебник. – Полезного много не бывает, поэтому оно само минут через пять пропадёт.

– А мой рюкзак? – испугалась Астя.

– Видно будет, – недовольно говорит волшебник.

И только я хотел на всякий случай что-то полезное сделать, как улица расчистилась и деревья ветками закачали, как от ветра сильного. У Асти рюкзак остался, и даже снеговики остались, и всё, из полезной штуки сделанное, тоже. И даже у Зара имя осталось прежнее. И я говорю:

– Тогда мы домой пошли, родителей навестить, а то праздновать можно сколько угодно, а дома мы редко бываем.

Приходим домой. Астя в свою дверь вошла, мы с Демидом и Захаром – в свою, а Зар на лестничной клетке нас ждать остался как самый непричастный. Тут из какой-то квартиры тётенька высовывается и говорит:

– Пойдём, Зар, ко мне, а то что ты на лестничной клетке стоишь, как африканец какой-то.

А мы в дверь-то зашли, но дальше продвинуться не можем, потому что кремовые, пока я отсутствовал, раздваивались, раздваивались, и теперь вся квартира ими забита оказалась.

– Кимка! – кричит мне мама. – Ты, как старший, этих кремовых убери куда-нибудь, а то у нас уже второй месяц изображение плохое, почти ничего не видим, только по звукам в телевизоре догадываемся.

– Это хорошо, – говорю, – что догадываетесь, а то могли бы давно уже догадываться перестать при такой-то жизни.

– Какой-то ты, Кимка, категоричный стал, – говорит мама. – Тут вот на днях в телевизоре тоже одного категоричного показывали, почти как ты сейчас.

Тут папа на маму зашикал – тихо, говорит, не слышно ничего.

– Нам и самим как-то уже неловко, – шепчут кремовые. – Мы же не знали, что так будет, мы не специально.

– Ничего, – говорю. – Вы, Демид и Захар, набивайте ими пакеты, вниз несите и ждите меня там.

Я следом за ними тоже с пакетами вниз спустился и говорю гостям, которые ещё совсем не разошлись:

– Раз уж вы нам подарков не приготовили, тогда мы вам по кремовому подарим, только хорошо с ними обращайтесь.

– А чего по одному-то? – говорят гости. – Нам одного мало будет.

– Тогда по десять штук, – говорит Захар (а один кремовый у него на голове сидит). – Когда надоедят, соседям раздарите.

– По десять мы согласны, – говорят гости. – А то мы чувствуем, что в вас какая-то жадность просыпаться начала.

– Мы очень полезные, – говорят кремовые. – Нас главное в холодильнике держать, но можно и в тепле, если вам места не жалко.

Когда мы всех кремовых раздарили (нам даже показалось, что гостей стало в несколько раз больше, а, может, некоторые просто несколько раз в очередь за кремовыми становились), я самого первого кремового в холодильник сунул и сбегал на родителей посмотреть. У них теперь картинка в телевизоре появилась, и мама уже такой разговорчивой не была, а папа так вообще остолбенел. Смотрю я на них и вижу, что как-то они изменились, но что такого в них было нового – понять не могу.

Тут ко мне Захар подходит и спрашивает:

– Ты, Кимка, меня с собой возьмёшь? Я хоть и новенький, но куда угодно с тобой пойду, потому что старший брат для младшего – всегда пример.

– Вещи-то собрал? – спрашиваю я.

– А что мне их собирать! – радостно кричит Захар. – Не нужны мне вещи, я налегке!

– Тогда беру, – говорю я. – Раз ты к вещам не привязанный.

– И в дальние дали! – кричит Захар.

– Нет, – говорит Демид. – Я Кимку знаю, он сейчас в город пойдёт, потому что давно ни в каком городе не был, а ему интересно, зачем эти города вообще людям нужны.

Я слушаю это и думаю, как мой брат здорово за меня говорить умеет.

– Да, – только и говорю я.

Мы в Астину дверь звоним, а она оттуда в новом комбинезоне выскакивает.

– Смотрите! – кричит. – Справа! Слева! Анфас!

– Что это ещё за ерунда? – спрашиваю я.

– Зато красненький, – говорит Астя.

– Тебя в таком красненьком костюме в лесу волки первую съедят, – говорю я. – И им не хватит, и они ещё и меня съедят, а потом за остальных примутся.

– А мне нравится, – говорит Захар, и Астя его по голове гладит.

Мы с Демидом смотрим на это и хмурыми такими становимся, потом Астя и нас по голове гладит, и мы снова веселеем. Тут Зар выходит из своей новой квартиры и говорит:

– Скучная в квартирах жизнь. Первые два-три года ничего, а потом надоедает, – и Демида за руку берёт. И мы прямо такой дружной компанией становимся, что хоть в поход с нами ходи.

На улицу выходим, а там гости за наше здоровье газировку пьют.

– Всё празднуете? – говорю я им.

– Не мешай, Кимка, у нас традиция, – говорят гости. – И вообще, гостей невежливо прогонять. Надо ждать, пока они сами расходиться не начнут.

А в городе уже вечер наступал, и люди на остановках выстраивались треугольниками и другими геометрическими фигурами.

– Чего это они так расфигурились? – спрашиваю.

– А это, – говорит Захар, – нововведение такое, так на остановках стоять не скучно. А те, кто гуманитарии, те могут в восклицательный или вопросительный знак выстраиваться.

– Пойдёмте, – кричит Астя, – выстроимся во что-нибудь! Давайте скорее, а то нам станет скучно на остановке стоять! – она это говорит, а мы на остановке не стоим даже.

Это так на неё комбинезон повлиял, потому что новый.

Мы выстроились в круг, чтобы те, кто за геометрию, мог считать это кругом, а те, кто за литературу, мог считать это точкой. Тут подъехал автобус, и водитель говорит:

– Раз вы уж выстроились, то давайте, залезайте в автобус, а то просто так у нас на остановках стоять не принято.

Мы тут на Захара выразительно посмотрели, а он говорит:

– Я думал, вам ехать куда-то надо. Мне про вас рассказывали, что вы на месте не стоите.

– У нас только, – говорит Астя, – автобусных билетов нет.

– А и не надо, – говорит водитель. – Вместо билета вы мне какую-нибудь теорему расскажите или песню спойте собственного сочинения.

Мы с Астей сразу же песню стали собственного сочинения петь, а водитель уши закрывал, потому что слишком к искусству чувствительным оказался. Потом Демид ему такую теорему доказал, что водитель долго в учебниках копался, чтобы выяснить, бывает ли это на самом деле, или это Демид сейчас новую эру в науке открыл. А Зар с Захаром нашу с Астей песню повторили, потому что сказали, что они посылали нам мысли, когда мы песню придумывали, а потому она и их сочинения тоже.

Водитель говорит:

– Я себя сейчас так чувствую, как будто с вами вокруг города десять раз пешком прошёл, какой уж тут автобус.

– Вы нас ещё и везти не будете? – возмутилась Астя.

Но водитель только рукой махнул, чтобы мы в салон проходили.

Первым новый Захар пошёл, чтобы обстановку проверить, а мы – за ним уже.

Заходим – а в салоне автобуса прямо на полу трава растёт и мхом всё застлано. И пахнет, как в лесу. Даже в лесу так, наверное, лесом не пахнет. А между сидениями всякие мелкие деревца растут.

– По вашим, – кричит нам водитель, – разработкам у нас тут лес растёт. Что-то вы там такое, Кимка и Астя, понаписали в диссертациях, что у нас теперь все автобусы экологичные.

– Надо же, – говорит Астя. – Я даже помню, что я там понаписала, и могу процитировать.

– Тоже мне, фокус, – говорит водитель. – После того как ваши диссертации нас наизусть учить заставили, её кто угодно процитировать может.

– Не зря же мы их стихами писали, – говорю я. – А то могли бы и прозой.

Это мы всё говорим, а сами запахом леса дышим и клубнику собираем пригоршнями. А водитель нас везёт по городу, и не по центральным улицам едет, а всякими закоулками.

– Закоулками, – говорит он, – интереснее. Так ездить сложнее. А то, когда просто ездишь, тогда можно и не ездить совсем.

А мы смотрим – лестница на второй этаж автобуса тоже вся заросла травой и мхом. Захар наш уже на верхней ступеньке сидит и бруснику дожёвывает.

– Вкусная, – говорит он, – брусника, жуётся хорошо.

– Так, – говорю я ему, – мальчик. Ты мне всего день как брат, а уже всю мою бруснику дожевал и на верхней ступеньке сидишь.

– А я наверх заглядывал, – говорит Захар. – Там неинтересно, там люди сидят.

– Стойте! – кричу я водителю автобуса. – Нам всем как-то выйти сразу захотелось.

Водитель остановился и посигналил.

– Это хорошо, – говорит он, – когда солидарность. И плохо, когда солидарности нет, потому что вы тогда договориться не смогли бы.

Мы вылезли из автобуса и сразу вглубь дворов пошли. Сначала один вход был, а потом целых три, и дальше ещё больше проходов между домами, а потом ещё и ещё. Открылось так много путей, что мы не знали, по какому идти, и только Астя знала, но показывала всё время в другую сторону.

– Забор нам нужен, – говорит вдруг Астя тихонько. – Давно у нас хорошего забора не было.

– А нам с Заром не нужен забор, – говорит Демид. – Мы и без него обойдёмся и лучше между домами походим.

– А я ещё маленький и забора никогда в жизни не видел, – говорит Захар.

– Ну, он такой… – говорит Астя. – Словами не рассказать, его строить нужно.

Демид с Заром пошли дальше в город, а мы нашли пустую площадку и давай на ней забор выстраивать – такой, чтобы ничего не отгораживал. Захар бегал и искал дрова, а жители домов ближайших начали нам старую мебель выносить.

– Держите! – говорят. – Надоела она нам ужасно, смотреть на неё не можем, а она на нас смотрит и не устаёт.

А один дяденька подозвал меня и говорит:

– Вот скажи мне, Кимка, ты знаешь, что такое ответственность?

– Знаю, – говорю. – Это когда на любой вопрос ответ можешь дать. Мы с Астей даже по два ответа на любой вопрос дать можем, а если каждый из нас по два ответа даст, то вместе четыре получится. Так что у нас четыре ответственности на двоих.

– А ты знаешь, Кимка, – продолжает спрашивать мужчина, – что такое водопад?

– Знаю, – говорю, – это когда вода падает. Только у вас вопросы несложные, а у меня забор недостроенный.

– А знаешь ли ты, Кимка, – спрашивает мужчина, – что такое недостроенный забор?

– Да, знаю, – говорю я. – Вон он стоит. А вы даже мебели старой не принесли, как будто у вас старой мебели нет.

– У меня вся нужная, – оправдывается мужчина.

– Нужной мебели не бывает, – говорю ему я, и мужчина этот задумался надолго.

– Сейчас, – говорит, – швабру принесу, пристроите её куда-то. А то я полы год не мыл, значит, она мне не нужна больше.

И вот забор готов, и его можно вокруг обойти в одну сторону и в другую, и держится он на нескольких швабрах. Захар наверху сидит и ногой болтает.

– Эх! – вздыхает Астя в красном комбинезоне. – Как посмотрю на этот забор, так и молодость вспоминается сразу, а как отвернусь, так забывается.

Дома вокруг исчезли, и с одной стороны забора стало солнечно и жарко, а с другой сезон дождей начался. Мы пошли в ту сторону, где сезон дождей, потому что ни разу ещё так много дождя сразу не видели. А Захар впереди шёл, чтобы забежать туда, где дождь ещё не начался, но всё равно мок.

Мы пытались разглядеть, какая вокруг природа, но из-за ливней ничего видно не было. И шумел дождь так здорово, что даже Астю слушать не хотелось, хотя обычно мне её хочется слушать.

– Нужны какие-нибудь ёмкости! – кричит Астя так громко, что мне её всё равно слушать приходится. – Ты что, Кимка, не слышишь, что ли? Ёмкости нужны!

– Зачем, – спрашиваю, – это они тебе понадобились?

– Чтобы дождь в них собирать, – говорит Астя. – А то он зря льётся, а собирать его никто не пробовал.

– Конечно! – говорю я. – Потому что и так воды хватает!

– Так всегда! – кричит Астя. – Сегодня есть, завтра нет, и никто не задумывается!

И гром прогремел – такой, что Захар там, впереди, аж присел. Потом мой брат исчез куда-то, а вернулся с ведром.

– Смотрите, – говорит мокрый Захар, – какое ведро! С ручкой, с дном, со стенками!

– Да, – говорит Астя. – Настоящее, а не какая-нибудь подделка.

И сразу ведро под дождь поставила, и оно водой начало наполняться, а до этого Захар его перевёрнутым держал. Потом Захар притащил ванну, мы с Астей банки стеклянные нашли, зонт, попавшийся под руку, рукояткой перевернули. Всякие ёмкости, которые Захар приносил, мы друг на дружку водружали беспорядочно – так, что конструкция какая-то получилась. Ливень сразу по дну наших ёмкостей затарабанил, и получилась почти что музыка.

– Вот теперь вода пристроена, а не просто так льётся, – довольно говорит Астя. – И никто ведь до этого не додумался, кроме меня. А если бы я не додумалась, то вообще никто никогда не додумался бы.

Мы с Астей сели на краешек одной из ванн и смотрим, как туда вода заливается. А Захар вообще в ванну залез и в воде сидит.

– Какая разница, – говорит Захар. – Я и в ванне мокрый, и, если вылезу из неё, всё равно не высушусь.

А из другой ванны вдруг существо какое-то вылезает, прозрачное, водянистое, а внутри у него рыбка плавает, и по нему улитка ползёт.

– Сами виноваты, – говорит он нам, – что такую конструкцию построили, из которой дождевики появляются. И ритм нужный, и ванны все на месте.

– А если мы одну ванну сейчас перетащим в другое место? – спрашивает Астя.

– Ну перетаскивайте, раз так охота, – говорит дождевик. – Я бы лично не стал таскать, потому что никакого толка, и все дождевики уже допоявлялись почти.

Он в сторонку отходит, а из ванны другой дождевик вылезает. Внутри у него мячик плавает, синий с красной полоской, а к голове водоросль прилипла.

– Сами виноваты, – говорит он нам, – что такую конструкцию построили, из которой дождевики появляются. И ритм нужный, и ванны все на месте.

– Я уже говорил, – говорит первый дождевик.

– Мало ли, – говорит второй, а тут и третий вылезает.

В стопах третьего дождевика камешки морские виднеются, а на голове у него медуза – спящей притворяется.

– Сами виноваты, – говорит он нам, – что такую конструкцию построили, из которой дождевики появляются. И ритм нужный, и ванны все на месте.

А мы с Астей одну из ванн как раз перетаскиваем, чтобы эти дождевики не повторялись больше.

– Сами виноваты, – говорит четвёртый. – Вы такую конструкцию построили, из которой дождевики появляются. И ритм нужный, и ванны почти все на месте.

– Это вы, – говорит ему Астя, – виноваты, что из наших ванн полезли, потому что мы их собирали для воды, а про вас даже не думали.

– Они ещё и не думали, – говорят хором дождевики. – Нам обычно люди попадались, которые думать умеют, а эти какие-то неразумные.

Пока они это говорили, из воды ещё пять дождевиков появилось, каждый из которых нам про нашу вину сообщил.

– До этого всё ерунда была, – говорит Астя. – А вот это история так история. Вдруг они будут появляться, пока сезон дождей не закончится, а нам их выслушивай!

– Давай, – говорю я ей, – уши закроем. Пусть молча появляются.

Мы все уши закрыли, и дождевики тоже уши закрыли.

– А вы чего, – кричит им Астя, – уши закрываете?

– Нам, может, тоже не нравится, – говорят дождевики. – Но надо же что-то говорить, когда появляешься, а сразу ничего умного в голову не приходит.

Тут как раз пятнадцатый дождевик появился, маленький такой, раз в десять меньше остальных, и внутри него, как в стакане с газировкой, пузырьки воздуха вверх-вниз гуляют, а к ладони его осенний лист прилип. Мы даже уши открыли послушать, как он ругаться будет.

– Всё, – говорит дождевик. – Я самый последний и самый приличный, я даже ругаться не буду, и не ждите.

Астя его на руки взяла и в карман комбинезона посадила – так он ей понравился.

– Мне он тоже, может быть, понравился, – говорит Захар. – Только у меня такого подходящего комбинезона нету.

А самый маленький дождевик говорит радостно:

– Видимость нулевая! Местность сканирую! Направо – лес! Сзади – забор! Слева – тоже забор!

– Надо же, – говорит Астя. – То ли это мы такой забор большой выстроили, то ли у нас о заборах неправильное представление.

– Прямо, – говорит маленький дождевик. – Хижины!

Тут все дождевики радостно закричали, что хижины.

А я говорю:

– Знаем мы эти хижины! Сверху крыша, по бокам стены, а внутри дождя нет.

А Захар бежит впереди и говорит:

– Это ты, Кимка, знаешь. А мне они могут казаться чудовищами с когтями, но я всё равно бесстрашно вперёд иду.

Астя вполголоса говорит мне:

– Очень красивый у тебя, Кимка, брат получился.

– Брат как брат, – говорю я ей, и мы в это время к хижинам широкими шагами идём.

– Ну не скажи, – говорит Астя. – Таких братьев ещё поискать надо, а он сам к тебе пришёл.

Мы к одной хижине пришли, а она зелёная, вся растениями заросла, и крыша у неё из листьев. Выстроились мы полукругом – люди в центре, а дождевики по краям.

– Там, – говорю я, – живёт кто-то, наверное, а мы так, без спроса явились, но нам не привыкать.

Дождевики в ответ на это уселись прямо на землю и на хижину смотреть стали. А потом говорят:

– Нет. В других хижинах ещё кто-то есть, а из этой все разбежались, потому что сезона дождей не любят. А когда сезон дождей закончится, назад вернутся и заживут лучше прежнего, пока следующий дождливый сезон не начнётся.

Мы внутрь заходим, свет включаем и сразу чувствуем, как хорошо, что мы здесь, а дожди снаружи остались. В этой маленькой хижине ещё камин поместился, и хозяева специально для нас дрова перед камином положили. Когда огонь разгорелся, дождевики подтащили к камину кресла-качалки – как раз на всех нас кресел-качалок хватило. Нам с Астей и Захаром они так понравились, что, раскачиваясь, мы чуть ли не доставали головами до пола.

– Здорово! – кричит Астя. – Вот это устройство для активного отдыха!

А дождевики на своих креслах-качалках пассивно посиживают и ноги к огню вытягивают – греются. А я, пока качался, не сразу даже заметил, что они уменьшились сначала на одну пятую, потом на одну четверть, а когда до одной трети дошли, то я спросил:

– Вам не кажется, что вы уменьшаетесь на доли?

И даже раскачиваться прекратил, и Астя с Захаром тоже остановились. И им тоже стало заметно, что дождевики уменьшаются – прямо вместе с их медузами и водорослями.

– А что, – говорят дождевики. – Сейчас испаримся, а потом снова выпадем. Сезон дождей всё-таки!

И тут Асте маленький дождевик говорит из кармана:

– Ты, Астя, меня водой поливай незаметно, чтобы я остался, а то надоел мне этот круговорот воды в природе, а поделать с этим сам я ничего не могу.

Астя, продолжая раскачиваться, умудрилась его в огромную колбу с водой запустить, и теперь дождевик внутри колбы плавал вверх и вниз, и его было почти не разглядеть, только осенний лист мелькал.

Смотрим – а дождевики все испарились уже, и только кресла покачиваться продолжают. И я говорю:

– Давайте на разных креслах покачаемся, вдруг на них качаться неодинаково.

И вот мы качаемся на креслах – то на одном, то на другом, то ложимся плашмя, чтобы на двух сразу, то я с Захаром на одном кресле покачаюсь. А Астя вообще стоя раскачивается – не страшно ей. И уже когда я проснулся, то подумал, что так мы здорово раскачивались, что я не заметил, как прямо на кресле заснул.

– Вечно, – говорит Астя, – как в эти хижины зайдёшь, так в сон клонит, а без них можно по три года не спать.

– Кто знает, – говорит Захар. – Может, это и полезно. Я, потому что знаю мало, так ничего сказать и не могу. Мне всего год исполнился, хотя выгляжу я на все десять.

Я хотел ему что-то ответить, а потому стал подниматься. Только подняться не смог и снова в кресло упал. Смотрю, а мой паук, который к штанине прицепился давно уже, паутиной меня прямо к креслу приплёл и сидит на ней, довольный такой.

– Давно я, – говорит он, – паутины не плёл, а тут что-то захотелось. Вечно, – продолжает он, – как в эти хижины зайдёшь, так паутину плести охота, а без хижин можно её года три не плести, а мух на лету ловить, у меня и навык имеется.

Астя тогда паутину аккуратно сняла с меня и в угол дома перенесла, а паук говорит:

– Ты, Кимка, не грусти, но я тут останусь. Очень уж мне нравится на паутине сидеть – больше, чем на штанине, а я почему-то думал, что наоборот. Заодно хозяева, когда вернутся, обрадуются, что хижина у них теперь такая обжитая.

– А меня, – кричит из колбы маленький дождевик, – наоборот, заберите! Я в колбе не хочу всю жизнь просидеть!

Пока мы дождевика из колбы вытряхивали, ко мне другой паук подполз, тоже мохнатый такой.

– Ты, Кимка, – говорит паук, – разреши теперь мне у тебя на штанине повисеть. Потому что тот, в углу, уже всё, что надо в жизни понять, понял, а у меня ни в одном глазу, а их у меня восемь.

– Залезай, – говорю я. – Я привык.

– А я ещё нет, – говорит паук, а сам на штанину лезет. – Для меня всё в новинку.

Выходим из хижины, а там как раз сезон дождей закончился и солнце светит. Всё вокруг зелёное, вымытое и от воды блестит. И хозяева хижины, радостные такие, домой возвращаются. Мы их как увидели, сразу подумали убежать куда-нибудь, и только Захар вперёд пошёл и рукой им помахал. А нам хозяева говорят:

– Не пугайтесь, мы тихонько пойдём, сторонкой.

– Вот ещё! – говорит Астя. – Идите прямо, и мы пойдём прямо и столкнёмся на нейтральной территории.

Это она так говорит, чтобы показать, какая она смелая, а хозяева хижины тем временем нас сторонкой обходят. Только они обошли, как мне паук пищать стал:

– Слышь, Кимка, за что тут держаться-то на твоей штанине?

Я ему говорю:

– За катышек держись, он там специальный.

Пока мы это всё говорили, Захар так вперёд ушёл, что мы его полдня догоняли.

– Люблю, – говорит он, когда мы поравнялись наконец-то, – вперёд уходить, а не люблю на месте топтаться, и назад ходить тоже не люблю. Только разве что я назад буду впереди всех идти.

А я говорю:

– Вот ты, Захар, так говоришь, а в это время впереди тебя ещё кто-то идёт, только ты его не видишь, потому что очень уж он далеко вперёд убегает.

– Кто?! – крикнул Захар.

– Не знаю, – говорю я. – Кто ж его видел, если он впереди всех всегда?

Захар сорвался с места, и мы стали догонять того, кто впереди всех. Пробегаем мимо дяденьки какого-то, кричим ему на ходу:

– Это вы впереди всех?

А он нам:

– Не, я прогуляться вышел и никого обгонять не собираюсь.

И Захар тут останавливается и спрашивает:

– А не видели того, кто вперёд меня убегает?

Дяденька говорит:

– Я, может, и видел, только он меня не заметил даже – так нёсся.

Мы ещё быстрее побежали, и только когда нам на пути самокаты попались, смогли этого скорохода догнать. Астя так на самокате отталкивалась, что даже взлетала ненадолго – так лихачила. А этого, впередиидущего, мы сразу узнали, потому что он на всех был похож – и на Астю, и на меня, и на Демида с Заром, и особенно на Захара.

– Догнали всё-таки, – говорит он. – А ведь я мог бы ещё сколько угодно бежать, и ни о чём бы вы не догадались. Не жизнь была – сказка, а теперь не сказка, а жизнь.

Астя его спрашивает:

– А ты кто такой вообще?

– Я, – говорит бегун, – собирательный образ. В общем-то, я потому впереди иду, чтобы никто вас не испугался, когда вы появитесь.

– А никто и не пугался, – говорю я.

И мальчик этот на меня так выразительно смотрит.

– Конечно, не пугался, – говорит он. – Как кто-то мог испугаться, если собирательный образ уже зафиксирован?

И, пока он это говорил, Захар шаг вперёд сделал, и наш собирательный образ разревелся, как маленький. Спереди, сзади, сбоку стали подбегать люди и утешать его – кто лоскуток принесёт яркий, кто стёклышко, а некоторые петь пытались.

Но мальчик всё равно слезами заливался, и тогда Астя сказала ему:

– Ты не реви. У нас так не принято, – и он тут же успокоился.

И Захар шаг назад сделал.

Мальчик говорит спокойно:

– Я, в общем-то, могу и рядом пойти, будете теперь на всех неожиданно набрасываться.

А я неподалёку целое поле пшеничное увидел. И пшеница высокая такая, выше меня, даже если я на цыпочки встану. И я говорю:

– Так нечестно, если кто-то раньше впереди шёл, а теперь сбоку ходить должен. Мы сейчас глаза закроем, и в пшеничное поле нырнём, и там уж пойдём куда получится.

Мы с Астей и Захаром за руки взялись, а наш собирательный образ отдельно от нас встал; глаза зажмурили и в поле нырнули. И мы запутывали следы втроём, а мальчик один. А потом открыли глаза и стали просто по полю бегать, потому что здорово. А потом на пустую степь выскочили, а мальчик этот – за нами.

– Я вас преследовал, – говорит он. – Мне понравилось. Теперь я за вами плестись буду, а то сколько можно вперёд бежать.

Рукой нам помахал и отстал сразу же. А Астя говорит:

– Грустно как-то без него.

– Это потому, – говорю я, – что он эмоции нагоняет. То ревёт, то другие по нему грустят.

– А теперь – радостно, – говорит Астя.

– Это потому, – говорю я, – что у тебя, Астя, настроение слишком быстро меняется, потому что ты девчонка.

Мы всё это на ходу говорим, а мимо дороги тянется доска объявлений. Мы их читать стали, а они то в стихах, то просто страницы из книг. Кто-то отчитывался о том, как ему не нравится пасмурная погода и что нужно сделать, чтобы она ему понравилась. Астя приклеила свой листочек и написала: «Привет, собирательный! Это объявление для тебя, потому что мы знаем, что ты следом идёшь. Ну как там, позади?» А я написал специальное объявление для Демида и Зара, потому что они тоже всегда поблизости.

Астя нашла оторванное объявление и говорит хозяйственно:

– Надо его клеем намазать, тогда оно снова держаться станет.

И ищет, какой бы клей выбрать, потому что на специальной подставке у доски сотни разных тюбиков и банок. Астя трёхлитровую банку с ПВА выбрала и приклеивает чужое объявление намертво.

А Захар, как всегда, вперёд ушёл и натолкнулся на объявление, где планеты сдавали в аренду или вообще дарили. Тычет пальцем в объявление и говорит, как маленький:

– Хочу планету. Хочу планету. Хочу планету.

– Тебе какую? – спрашиваю я. – Круглую или плоскую?

– Мне, – говорит Захар, – с кольцами, и чтобы естественные спутники летали вокруг в большом количестве. И чтобы гравитация не сильная, и воздух, которым дышать можно. И на спутниках чтобы тоже воздух был. Но чтобы эти спутники так близко к поверхности Земли приближались, что можно было прыгать с одного на другой.

– Надо же, – говорю я. – Вроде бы нигде не учился ещё, а уже такие познания в астрономии.

– Это у меня врождённое, – говорит Захар. – Только я теперь так хорошо эту планету себе представил, что мне другую подавай, на эту мне уже неинтересно.

– И я, – говорит Астя, – планету хочу, чтобы мы там были первыми поселенцами, и потом о нас легенды слагали.

И какой-то человек говорит:

– Сейчас-сейчас, я вас переправлю. Вы как – в аренду берёте или навсегда?

– Нам только те планеты нужны, которые навсегда, – говорю я. – Нам временно ни к чему, от них грусть одна.

И нас тут же перемещает куда-то – я только заметить успел, как этот человек на кнопочку нажал. И как прижмёт нас силой тяжести к поверхности нашей новой планеты, что я подняться не могу, ползком передвигаюсь.

– Хорошая планетка, – сдавленно говорит Астя. – На ней, наверное, хорошо блины печь, они очень тонкими получатся. Или сок из яблок выжимать. Или монеты в блинчики раскатывать.

Тут нас местные жители обступают со всех сторон и говорят:

– А нам ничего, мы привыкли.

Наклоняются и смотрят, как мы валяемся и подняться не можем.

– Тяжело? – спрашивают.

– Ну, непросто, – говорит Астя.

– Как интересно, – говорят инопланетяне и смотрят, что Захар с трудом вперёд ползёт.

А какой-то инопланетянин меня пальцем в спину тычет и спрашивает:

– Тут болит?

– Да нет, – говорю я с трудом. – Терпимо.

Инопланетяне ладони потирают и говорят:

– Ага, понятно, тогда мы сейчас на Асте попробуем.

– Хватит в нас, – говорю, – пальцами тыкать! А то я как поднимусь!

– Ха-ха-ха! – засмеялись по-инопланетному здешние жители. – Поднимутся они, посмотрите на них.

Я с трудом сел, только голова у меня в плечи вжалась.

– А у вас зато на планете растительности нет.

Инопланетяне ещё больше руки потирают и говорят:

– Это у вас на планете растительности нет. Вы же её купили, так что и мы теперь ваши навсегда.

А один из инопланетян говорит:

– Мы вообще большие шутники. Вот ещё много миллиардов лет назад шутили, на вашу планету какую-то клетку забросили, и вон как всё разрослось смешно. И вы даже повырастали, хотя до сих пор маленькие.

Астя говорит:

– Ага! Так это с вас всё началось!

А инопланетяне только и повторяют:

– Ага! Ага!

Мы вокруг смотрим и не видим ни деревца какого захудалого, ни куста приземистого, ни даже травы стелющейся. Всё вокруг жёлто-коричневого цвета, и инопланетяне давно не мытые.

– Сложно, – говорю, – вам, наверное, без природы.

– Очень нелегко, – жалуются инопланетяне, а сами радостные. – Мы даже плачем по вечерам.

Мы с ними разговариваем, а Захар уже метра на три вперёд уполз – так старается.

– И даже птица не пролетит! – кричит из трёхметровой дали Захар.

А инопланетяне нас на носилки закинули и тащат куда-то, а Захара ползти оставили, раз он такой быстрый. Качаемся мы с Астей в носилках, как в гамаке, а Астя прикрикивает инопланетянам:

– Быстрее идите, раз вы привыкли здесь ходить!

И в ответ на это инопланетяне смеяться стали и ещё больше замедлились. А потом и вовсе остановились, нас на землю выгрузили и смотрят, каково нам.

– Ничего, – спрашивают, – не поменялось?

– Да как-то одинаково, – говорю я.

Инопланетяне закивали.

– Теперь, – говорят, – мы понесём вас дальше всё показывать, чтобы вы убедились, что у нас на планете везде одно и то же.

А Астя участливо спрашивает:

– И что же, всегда так было?

Инопланетяне говорят:

– Было лучше. Но потом у нас экономический кризис настал, и стало хуже. Но мы договорились с одним землянином, чтобы он нашу планету продавал постоянно. И мы покупателям показываем, как у нас всё плохо, и назад возвращаем, а они и рады.

– Лично мы, – говорю я, – никаких денег не платили, потому что мы к деньгам не привыкли.

– Нам вас, – говорит Астя, – подарили, можно сказать.

Инопланетяне тут смеяться перестали и забеспокоились.

– Так нельзя, – говорят. – Мы не подарочные.

– Ничего-ничего! – кричит подползающий Захар. – Нам подойдёт, мы не переборчивые.

– И гравитация нам в самый раз, – говорит Астя. – Мне, может, змееподобность как девчонке идёт очень.

– Вы какие-то неправильные, как-то вы не так думаете, – говорят инопланетяне, а потом кругом встали и совещаться начали.

Ну мы тоже сползлись и переговариваться начали.

Инопланетяне на нас посмотрят, а мы на них глянем. Они отвернутся – и мы отворачиваемся.

И один инопланетянин подходит к нам так бочком, на корточки присаживается и шепчет:

– А если мы вам секрет один расскажем, вы нам планету обратно подарите? А то мы очень переживаем, что наша финансовая схема не сработала.

Мы сделали вид, как будто сильно сомневаемся и как будто эта планета нам нравится очень. Астя даже пыталась землю целовать, но я ей сказал, что неприлично.

– Ну пожалуйста, – говорит инопланетянин.

– Ладно уж, – говорим мы. – Дарим вам вашу же планету, дарите нам секрет.

Инопланетяне снова засовещались, но громко.

– Что ж это, – говорит один инопланетянин, – раз они уже нам планету вернули, то можно им и секрета не рассказывать?

А второй говорит:

– Можно им что-то другое рассказать, чтобы они подумали, что это секрет. А наш секрет себе оставить.

– То-то, – говорит Астя, – у вас финансовый кризис и случился, что вы неправильно ресурсы расходуете и ведёте неделовые отношения со всеми подряд. А деловые отношения строятся на доверии и на всякой другой ерунде.

– Хорошо, – соглашаются инопланетяне. – Тогда открываем вам секрет. А он в том, что у нас на самом деле природа есть, но не будем же мы всем покупателям это показывать. А то они назад возвращаться не захотят.

Нажимают на какую-то кнопку, и нас сначала от земли отжимает, сразу легко становится, а вокруг появляются захудалые деревья, жалкие кустики и трава стелющаяся. А за ними – гигантские деревья, кусты безжалостные какие-то, и трава такая сочная, что глаз оторвать невозможно. Наливаются реки, ручьи, возникают горы, и ещё спутники появляются естественные, и каждый спутник – как маленький глобус, такой же зелёно-синий. А потом съедобным туманом всё застилает, и нам, чтобы друг до друга добраться, приходится путь прокусывать.

– Интересно, – говорю, – у вас всё устроено. И что там у вас за проблемы с экономикой?

– А! – говорят инопланетяне. – Ерунда! Главное, что у нас природа красивая! А теперь приготовьтесь, мы будем вас на планету вашу возвращать, чтобы вам тут слишком не понравилось. Да и мы к вам привыкать начали, уже хочется опять гравитацию сильную включить и посмотреть, как вы ползать станете на длинные дистанции.

– Мы и сами домой хотим, – говорит Астя. – Мы так подолгу в гостях быть не привыкли.

Она это ещё договорить не успела, а мы уже на землю перемещаемся. А как только на земле оказались, то нас сразу схватили – и в заточение. Мы, конечно, упирались, пинались и пытались сбежать, но наши похитители всё предусмотрели и держали нас на вытянутых руках. В темницу забросили и говорят:

– Пока вы тут летали, мы подумали и решили, что вы опасные. Так что вы пока здесь посидите, заодно вам развлечение.

Мы хотели доказать, что неопасные, но наши похитители ушли уже, громко топая. А один вернулся, к нам заглядывает и спрашивает:

– Ну, как сидится?

– Да не очень, – говорим мы. – Побег готовим.

– Тогда не буду мешать, развлекайтесь, – говорит он и скрывается.

Вокруг темно. В соседних камерах, наверное, Демид с Заром сидят. И так тоскливо стало, что Астя песню запела про то, как мы шли по шуршащему полю, и навстречу нам вышли трое, и все с разных сторон, и как нам от этого было весело. Пока Астя пела, Захар успел пятьдесят кругов по нашей темнице намотать.

– Почва, – говорит, – в этой темнице хорошая, можно горох высаживать или малину. Только темно.

А Астя говорит:

– Давайте теперь по коридорам погуляем.

Подходим мы к дверям темницы, а они даже не заперты. А за дверями охранник сидит и книжку смешную читает.

– Что это, – спрашиваем мы, – у вас двери не закрываются?

– Такая вот у нас неволя, – говорит он. – Всё на совести держится.

Пришлось нам через окно убегать, потому что так вроде бы честно получилось. Астя потом ещё на верхушку башни, в которой мы сидели, по лестнице забралась и оттуда нам рукой помахала, а потом спустилась на землю и там тоже нам рукой помахала.

– Это не значит, – говорит она, – что я ухожу куда-то. Это значит, что у нас совесть чистая.

– Надо, – говорит Захар, – пойти туда, где не только совесть чистая, но и всё вокруг тоже незапятнанное.

Мы только направились по Захаровой задумке, как навстречу нам толпа девчонок идёт. Все Астиного возраста, с дикими косичками, хвостиками. На нас грозно посматривают и только на Астю – ласково.

– Стойте, пацаны! – кричат. – Ни шагу дальше.

– Что-то чем дальше, тем опаснее, – говорю я. – Так на нас в конце концов и тигр напасть сможет, и даже безобидный хомяк.

Я это говорю, а мы все, конечно, дальше идём, потому что нельзя отступать перед толпой девчонок. Только Астя притормаживать стала, а толпа девчонок – пятиться.

– Вы всё не так делаете! – кричат девчонки. – Пусть Астя к нам идёт, а вы на месте стойте! Потому что Астя лучше всех, а вы, значит, Асти ничуть не лучше.

Астя тогда совсем остановилась, и мы остановились.

– Вы нас совсем запутали! – кричат девчонки.

– Вы тоже! – кричим мы им.

Толпа девчонок стала на месте топтаться, переступать с ноги на ногу и ныть.

– А-а-а! – заревела одна девчонка. – Я себе всё не так представляла!

А другая говорит:

– А я себе вообще ничего не представляла, но тоже не так!

А я им говорю:

– Я лично себе вас вообще никак не представлял – и вроде ничего, спокоен.

Тут девчонки загудели все хором, чуть на меня не набрасываются, и я только слышу:

– Все вы, мальчишки, такие!

Захар, конечно, вперёд шагает.

– Мы разные! – говорит.

А Астя в это время за моей спиной прячется и тихо шепчет про «спаси».

– Ты чего, – спрашиваю я у неё, – трусиха такая, каких-то девчонок испугалась? Они к тебе доброжелательно настроены, не то что к нам с Захаром.

– Ничего ты, Кимка, не понимаешь, – говорит Астя и ко мне прижимается.

А девчонки все до единой рукой махнули, говорят:

– А, как получится, так и получится! – и давай к Асте бежать.

Кто руку ей стал жать, кто цветы дарить, а потом они стали нашу Астю в воздух подбрасывать.

– И правда! – кричит Астя из воздуха. – Благожелательно настроены!

А девчонки говорят Асте:

– У нас есть про тебя стихи, песни, пословицы, легенды!

– А про меня? – спрашиваю я, но девчонки в ответ только язык показывают.

Астю уже на землю поставили и давай шушукаться с нею. Что-то болтают, ничего не разобрать, но Астя улыбается. А потом они все вместе шаг в сторону сделали, и Астя с ними. Потом ещё один шаг в сторону, и Астя шагает. И на меня смотрит печально так.

– А помнишь, – кричу я в их сторону, – Астя, как мы с тобой в космос летали?

– Помню, – грустно говорит Астя.

А девчонки визжат:

– Не слушай его, не слушай его!

И так громко они завизжали, что Астя ладони к ушам приложила и к нам побежала.

А я говорю:

– Я тебе, Астя, ещё многое хотел напоминать.

– А что мне напоминать, – говорит Астя, – если у меня память хорошая и я всё сама хорошо помню?

– Мало ли, – говорю я, а сам с девчоночьего коллектива глаз не свожу.

И они на Астю прощальным взглядом смотрят и говорят:

– Мы будем помнить тебя вечно, пока память дырявая не станет, всё-таки мы девчонки.

– Я тоже, – говорит Астя, а я её за рукав крепко держу.

А Захар в это время уже вперёд шагает, потому что тоже помнит, что хочет пойти туда, где всё незапятнанное.

Захар нас к морю привёл, а по морю в неизвестность тропинка тянется – вся изо льда. Только вокруг лето, деревья зелёные, и как эта тропинка на тёплой воде держится – непонятно. Мы по ней шагать стали, и она ничего так, крепкой оказалась. И, чтобы идти быстрее, заказали нашему волшебнику коньки. А волшебник у нас нежадный оказался, даже про Захара не забыл. На коньках получалось быстрее ехать. Только тропинка узенькая, а мы здорово разгонялись – так что к самому краю подъезжали, но вовремя сворачивали.

И заехали мы так далеко, что берега уже не видно было. Только тропинка посередине, а вокруг – вода. И дельфины тропинку перепрыгивают, а за ними – акулы.

Смотрим – впереди на тропинке человек сидит и костёр разжигает.

– Чего это, – говорим мы ему, – костёр разводите?

– Это, – говорит человек, – у меня такая идея, чтобы вам тропинку растопить, и вы дальше проехать не могли.

– А это вам зачем? – спрашиваем мы.

– Это мне ни за чем не надо, – обижается человек. – Это я просто так делаю, от души.

Мы не стали ждать, пока у нас дорога прогорит, а в воду плюхнулись, переплыли пару метров и снова на тропинку вылезли. А там у края тропинки дети стоят в рубашках и шортах, держат флаги на палках и гордо в небо смотрят.

– Не скучно, – спрашиваем мы их, – так стоять?

– Нет, – говорят они. – Почётно. Хотя на самом деле нам и говорить ничего нельзя, это мы для вас исключение сделали.

И мы ехали дальше по тропинке, а её уже не дельфины перепрыгивали, а тюлени, белые медведи и пингвины. И вообще тропинка стала расширяться, сильно похолодало, а потом и вовсе сплошной лёд вместо тропинки появился.

– Давайте, – говорит Астя, – сквозь лёд смотреть, как там под ним рыба плавает.

Пришлось расчистить Асте площадку, чтобы она смотрела себе на здоровье, но только ей ничего не видно было. А тут как раз полярники подходят, и видны только лица – так много на них одежды. Сначала одна группа полярников подходит, потом другая, за ними третья, а Асте хоть бы хны, потому что она сквозь лёд продолжает смотреть. Только Захар пытался дальше пройти, но полярники непроходимой стеной встали.

Потом один решился и говорит:

– Ты, Астя, нам скажи, что ты делаешь, а то мы от любопытства сгораем, хоть тут и не жарко.

Астя оторвалась от своего зрелища и говорит:

– Я на лёд дышу, чтобы ледники растаяли и экологическая катастрофа настала. Тогда все на неё обратят внимание наконец-то.

– О, – уважительно говорят полярники. – У тебя много работы. Тогда мы пошли.

И мы с Захаром следом за ними пошли. И Астя нас догнала.

– А как же ледники? – спрашивают полярники.

– Какая мне разница, где мне дышать, – говорит Астя. – Я вам где угодно катастрофу устрою.

Тут из Астиного кармана дождевик как выскочит, и уже не из воды весь, а изо льда.

– Наконец-то я не буду испаряться! – радостно говорит он. – Посади меня, Астя, на макушку, я буду смотреть, какая вокруг природа.

– Ну какая там природа, – смущаются полярники.

А мы с Астей смотрим – впереди директор нашей школы стоит и нам рукой машет.

– Что это вы тут делаете? – спрашиваем мы его.

А он говорит:

– Я тут полярничаю потихоньку, чтобы никто не мешал. А то в школе как начну полярничать, все ругаются, надоело уже. Что такого – казалось бы, полярничает человек, и пусть себе полярничает, что такого…

– Вы сильно-то не переживайте, – говорю я ему, – а то это вредно.

– Да я ничего, – говорит директор школы и пот со лба стирает, хоть и холодно на улице, – я почти успокоился уже. Кстати, я вас помню вот такими маленькими, – и показывает рукой где-то сантиметров десять от земли, – а вот его, – и на Захара показывает, – только большим помню.

– Я сам себя только большим помню, – говорит Захар.

Полярники нас в сторону увели и говорят:

– Мы вас, Кимка и Астя, ждали очень, потому что вы по растениям большие специалисты. У нас не растёт ничего, а хочется какого-нибудь леса или хотя бы одного деревца.

Только он это сказал, как к берегу ледокол приходит, а с него спускается тётенька – та самая, что нас усыновить хотела. В вытянутых руках горшок с деревом держит, а сама слёзы льёт.

Протягивает нам инопланетянина и говорит:

– Никакие психологи, никакие психотерапевты, никакие консультанты, – и снова плачет.

– Что, – спрашиваем, – никакие?

– Убедить его не смогли, – говорит, – что он маленький ещё и должен дома быть. А он мне возражает, что уже совершеннолетний и должен обществу пользу приносить, хоть и не своему.

– А ещё я говорил, – говорит инопланетянин, – что семью свою люблю и никогда о ней не забуду. Поэтому нечего реветь тут, прекращай.

Мы на это смотрим и удивляемся, какие у них дружественные отношения, как они легко нашли общий язык. И тётенька нам говорит:

– Он ваши координаты вычислил как-то, ну и мы прямиком на полюс.

– Это очень хорошо, – говорю я, – потому что тут деревья нужны, а ни одного не растёт.

– Ничего, – говорит инопланетянин. – Это дело как раз по мне. Я образумился и отпочковываться собираюсь, – и сразу же от горшка отделился и стал пальмой.

– Ну ничего себе! – говорят полярники. – Такого мы даже не ожидали.

Инопланетянин так обрадовался, что тут же из пальмы стал морошкой, а потом – грецким орехом.

– Пойду я, – говорит тётенька, – поброжу по полюсу, вдруг тут кому-нибудь помочь надо. А потом вернусь и назад поеду, меня не повыраставшие ещё дети дома ждут.

Только она ушла, как по тропинке, по которой мы пришли, один кремовый катится и возле меня останавливается.

– Я, – говорит, – пришёл, чтобы тебе, Кимка, сказать кое-что, но не буду говорить, потому что на этом полюсе меня всё устраивает. Тут я множиться не буду. Наконец-то я нашёл большой и удобный холодильник, спасибо тебе, Кимка, огромное. Сейчас и остальные здесь появятся.

И как посыпались кремовые с тропинки нашей – и нас, и полярников, которые деревьями любовались, чуть не снесло. Астя расставила руки, чтобы кремовые препятствия преодолевали, и они давай перепрыгивать через её руки. Толпа кремовых долго не заканчивалась. А потом мы смотрим – ими весь снег усыпан.

– Это мы ещё не рассредоточились, – говорит один кремовый. – Мы постепенно расползёмся.

Смотрим, а между кремовыми ходит караван верблюдов, маленьких таких, любопытных, и наш знакомый верблюд говорит:

– Мы и сами не знаем, как здесь оказались, но вот так повезло. Нам здесь всё нравится, потому что на пустыню и похоже, и нет.

Тут полярники опомнились и говорят нам:

– Надо же, как с вашим приходом всё изменилось, мы даже достопримечательности вам показать не успели. Только боимся, что этих маленьких цвета сгущёнки белые медведи бояться будут, пока не привыкнут. Хотите что-нибудь сказать по радио?

Мы сказали, что хотим, и нас привели в радиорубку.

– Радио, радио, – говорим мы с Астей, а Захар следит, чтобы мы всё правильно говорили. – Если кто-то нас слышит, то мы на полюсе.

– Слышим, – говорят нам, – только мы в соседней комнате сидим. А вот теперь если хотите что-то сказать миру, то давайте. Должны же мы за деревья вас отблагодарить как-то.

Мы с Астей вздохнули поглубже и говорим:

– Привет, мир, ты нам очень нравишься, только мы про это молчим.

А Астя как закричит:

– Бикфордов шнур!!! – и это, наверное, что-то означать должно.

А я просто говорю:

– Я Кимка, если кто ещё не знал. Если у нас где-то остались подопечные, то идите на Северный полюс, здесь всем почему-то нравится. Мы и сами не знаем почему – нам тут немного прохладно. Но, может быть, мы чего-то не понимаем. Рядом со мной стоит Астя, и она всегда со мной рядом стоит. А сзади меня – мой брат Захар. Но можно ещё подумать, что он не сзади меня, а спереди – это смотря с какой стороны земного шара смотреть. И ещё где-то неподалёку Демид и Зар, и это очень здорово, что где-то они всегда есть. Это всё я рассказал, если кому любопытно. А теперь я хочу к родителям нашим обратиться, если вдруг радио и по телевизору передают. Вы, когда у нас очередной брат или сестра родится, дайте знать, чтобы мы их назвать могли, мы к этому привычные.

И Астя снова как закричит:

– Перемирие!!!

А мне шёпотом объясняет, что это она так миру сигналы посылает, о глубине которых и сама не догадывается.

Тут нашу передачу прервали, и Астя говорит:

– Какой ты, Кимка, был серьёзный, даже сам на себя не похож.

А я говорю:

– Я всегда на себя похож, даже когда серьёзный.

И смотрю на Астю долго-долго, а у неё от мороза щёки красные и она почему-то улыбается. И я её мизинцем за мизинец схватил, как дурак, и сам улыбнулся. Тогда Астя сказала, что у меня щёки красные, а я сказал, что от мороза.

Мы на улицу выходим, а там наши просветлённые уже на парашютах к полярникам спускаются. Нам руками машут и кричат с высоты:

– Тоже развлечение! Просветлённым без него никуда, мы это недавно поняли!

А Захар нам вдруг говорит:

– Я же знаю, что вы сейчас с Астей дальше пойдёте. Но вы для меня слишком медленно ходите, поэтому я с другой стороны заходить буду, и посмотрим, кто быстрее.

Мы тогда с Астей перешагнули через кремовых, поклонились просветлённым, помахали рукой полярникам и двинулись за полярные здания – туда, где ничего нет. Тут с Астиной макушки дождевик спрыгнул и говорит:

– Я, Кимка с Астей, тут останусь, потому что тут так густонаселённо, что мне нравится.

И паук с моей штанины говорит:

– Ты, Кимка, не обижайся, но я к инопланетному дереву вернусь и паутину там сплету. Буду первым полярным пауком. Вдруг какую-то полярную муху поймаю – тогда прославлюсь сам по себе, а вы за меня порадуетесь.

И вот мы уходим всё дальше и дальше. Кремовые ещё не рассредоточились, но их становится всё меньше. Мы прошагали мимо последнего кремового и, глубоко вздохнув, шагнули вперёд, где белым-бело и никого нет. Только ветер. И я представляю, как мы здорово смотримся сверху, особенно Астя в её красном комбинезоне.

– Как хорошо, – вдруг говорит Астя, – что тебя, Кимка, Кимкой зовут.

А я ей:

– Ну и ты, Астя, тоже ничего.

И дальше мы идём молча.

А потом Астя говорит:

– Как хорошо, Кимка, что мы всё идём, и идём, и никогда не останавливаемся.

А я ей говорю:

– Хватит уже сюсюкать, иди давай.

И Астя не обижается, а наоборот, смеётся.

И мне хочется смеяться в голос, но я держусь, потому что вокруг условия, приближенные к полярным. Но не выдерживаю и сам говорю:

– Вот мы, Астя, и на верхушке планеты. Как тебе?

– Очень, – говорит Астя, – ниспадающе.

– И я так думаю, – говорю я.

Но это мы только говорим так, а представляется нам совсем другое: большая планета внизу, и мы на верхушке, маленькие такие. Но про это разве скажешь в двух словах?

И вдруг впереди какие-то люди стоят, а возле них – юрта, а вместе с ними – Захар.

– Давайте, давайте, – говорят нам люди, – поторапливайтесь, а то шаман вас заждался уже. Третий год ждёт.

– Какой это шаман? – спрашиваем мы.

– А такой, – говорят люди, – к которому все идут, потому что он в центре Северного полюса, и потому очень важный.

– Ладно, – соглашаемся мы. – Зайдём, посмотрим, что там к чему.

– Только взвесьтесь сначала, – говорят люди. – Так положено, а то на выходе может быть всякое.

Мы пожали плечами и на весы встали, которые прямо у входа в юрту стояли. Мы с Астей вдвоём взвесились – получилось семьдесят кило, по тридцать пять на каждого. А Захар всего на двадцать девять потянул.

Заходим, а шаман сидит в юрте, обёрнутый в лоскутное одеяло, и греется.

– В одеяле тепло, – говорит он. – А без одеяла холодно.

И на нас смотрит пронзительно. А сам такой маленький, что кажется, будто подросток.

– Рассказывай, Кимка, – говорит шаман.

– Да что тут рассказывать, – пожимаю плечами я. – Всё нормально, идём, встречаются нам на пути всякие вроде вас. А мы и довольны.

– По вам видно, – говорит шаман. – Вы вон даже меня здесь не надеялись встретить, а я тоже неожиданный.

– Какой хороший шаман, – говорит Астя, а шаман в ответ на это чихает неожиданно.

– Я, – говорит шаман, – от похвалы всегда чихаю.

– Здорово это у вас получается, – говорю я, и шаман чихает ещё раз.

– Хватит, – говорит, – Кимка, меня хвалить! Я вон тебя не хвалю, а ты даже лоскутным одеялом не обмотан.

– Нам не выдали, – говорю я, но шаман только отмахнулся и дальше на меня смотрит.

– Какой ты, Кимка, взрослый стал, – говорит он.

– Чего это я взрослый? – спрашиваю я его.

– Не знаю, – говорит шаман. – Наверное, потому что не бреешься, ходишь всегда заросший. Я про тебя всё знаю. И что ты сразу после школы в другой город уехал, хотел в институт поступить, но в первый год не поступил, а поступил только во второй год. А когда закончил, не по специальности стал работать, а по тому, что тебе интересно. А что там тебе интересно, я не знаю.

– Ну неправда, – говорю я. – Я ещё не такой старый.

– Я так вижу, – обиделся шаман. – А вот ты, Захар, совсем маленький ещё. Хочешь, я тебя побаюкаю?

Захар к шаману подошёл и говорит:

– Ладно, баюкайте, только не сильно, всё-таки я не малявка какая-нибудь.

Тут Демид с Заром появляются, и Демид спрашивает:

– А мы насколько выросли?

– Вы такие, как передо мной стоите, – говорит шаман. – Вы постоянные.

– Ну вот! – гневно крикнула Астя. – А про меня ничего не сказали! Про всех наговорили ерунды, а про меня промолчали! Как будто про меня говорить ничего не надо!

– А что про тебя говорить? – удивился шаман. – Ты-то почти не меняешься, вон какая крикливая.

И вот мы стоим, смотрим на шамана, а он Захара баюкает. И Захар кажется мне действительно маленьким, только-только научившимся говорить, и то еле-еле.

– И что теперь будет? – спрашиваю я у шамана.

– Да что угодно, – говорит шаман.

– Даже лаборатория и мензурки? – спрашиваю я.

– Странный ты, Кимка. Про лабораторию и мензурки вспоминаешь, а клепсидру не упоминаешь даже. Вообще, ты не слушай, что я тут наговорил.

– Вы очень хорошо сказали, – говорю я, и шаман опять чихать принялся.

– Ага, просто замечательно, – говорит Астя, и шаман чихнул так, что Захар подскочил и убаюкиваться перестал.

– Да, неплохо вообще-то, – говорит Захар, и шаман успокоиться не может – всё чихает и чихает.

– Нам так понравилось! – говорят хором Демид с Заром.

– Да думай, Кимка, скорее, чего ты там хочешь! – говорит шаман и ещё несколько раз чихает. – Вы мне скоро тут юрту разнесёте! Тоже мне, посетители!

Я говорю:

– Вообще-то я хочу, чтобы было лето. А то всякий Северный полюс кого угодно заморозить может. Хочу, чтобы пустая степь, чтобы жарко, кузнечики поют, и мы в траве. И чтобы оттуда дальше пойти.

И вот мы стоим в пустой степи, жарит солнце. Астя загорелая и в сарафане. Мы смотрим – вокруг никого нет. И дышим летним воздухом.

– Интересно, – говорит Астя. – Если шамана тут похвалить, он в своей юрте чихать будет? – и тут же добавляет: – Хороший шаман, полезный.

– Я, может, тоже таким буду, – говорю я. – Лет через двести.

И вдруг на горизонте появляются люди – и справа, и слева, и спереди, и сзади. Они подходят всё ближе. И чем ближе они подходят, тем знакомее становятся. А потом мы их совсем узнаём:

наших мам и пап, Астиных, Зара

бабушек и дедушек

волшебника

соседей…

Они идут и трубят в дудку – одну, по очереди.

А когда останавливаются, то говорят нам:

– Мы всё осознали и теперь хотим с вами идти.

Наш папа добавляет:

– Вообще-то нам сложно, но мы держимся.

А мама говорит:

– К нам там какой-то паук домой пробрался и паутину вокруг телевизора сплёл.

А волшебник спрашивает:

– Я не помню, у вас какие-то желания остались?

– Остались, – говорю я. – Захар пусть не меняется, а меня с Астей, Демидом и Заром до семи лет откатите. А их, – и показываю на мам, пап и всех остальных, – до пяти, потому что мы их перевоспитывать будем. Шамана лет до десяти откатите, ему понравится.

– А меня? – говорит волшебник.

– До скольки хотите, – разрешаю я.

– Тогда я до семи лет себя откачу, потому что перевоспитываться мне не хочется.

Греет летнее солнце, на загорелых плечах шелушится кожа, но всё-таки мы снова какие-то новенькие. Я смотрю на Астю, как она переминается с ноги на ногу, и обнимаю её, потому что она классная девчонка, хоть и вредная.

А Астя говорит:

– Я, Кимка, ничего говорить не буду, потому что в таких случаях молчать полагается.

– Молчи уж, – говорю я ей.

А Захар уже далеко ушёл, и вот он идёт, широко размахивая руками, и кричит нам:

– Давайте скорее! Я уже заждался!

Но не останавливается и продолжает идти вперёд.

Привет. Это снова я, Демид. Кимка всё правильно рассказал, но я хочу рассказать по-своему. Про то, что я видел. Про тех, кого я видел.

А я видел их.

Много.

Подолгу.

Они давно выросли из моих одёжек.

Они спали, когда я рос.

Они даже понимали меня, но я им был неинтересен.

Я рисовал миры, а они видели каракули.

Они говорили со мной, но не слышали ни слова из того, что я говорю.

Они ругали меня, потому что умеют.

Я путешествовал, а они не знали.

Растворялись в телевизоре и засыпали снова.

Потому что устали.

Потому что взрослые.

Взрослые.

Но теперь-то всё будет по-другому.

Для всех.

Я знаю, Кимка постарается.

Content

Наталья Евдокимова
Кимка & компания