Екатерина Асорина

После любви

Если имею пророчество, и ведаю все тайны, и весь разум, любви же не имею: никакой пользы мне в том.

(1 Кор. 13, 2.3).

Как странно все начиналось. Мы были знакомы несколько лет, прежде чем влюбились друг в друга. Всему свое время. Три года мы сидели за соседними столами в офисе и были просто коллегами. Я отмечала его прекрасное чувство юмора, он отмечал, что у меня прекрасные ноги. Не более. Как две планеты, мы кружились по параллельным орбитам: он нырял из романа в роман, я в очередной раз вышла замуж и родила ребенка. Мало-помалу, сначала под действием внешне незаметных обстоятельств, а потом уже захваченные силой взаимного тяготения, наши пути начали смещаться. Очередной его роман провалился, я вернулась из декрета и с головой окунулась в работу, отодвинув на второй план семью. Мы то занимались одним заказчиком, то делали совместный доклад на конференции, то попадали на вечеринку к общим знакомым. Потом нам пришлось работать вместе на одном длительном проекте, и наши орбиты сошлись до опасного близко — перерывы на чай, поздний ужин после аврала, поход в кино во время вынужденного простоя.

Однажды совершенно случайно мы оказались в одном гостиничном номере — и вот настала точка пересечения…

Три года назад я и подумать не могла, что этот бесцветный тип со следами прыщей на лице будет моим любовником. Однако жизнь часто преподносит удивительные сюрпризы. Как только я почувствовала на своей спине его нежные руки, я забыла, что пять минут назад совершенно спокойно укладывалась спать. Внезапно нахлынуло множество маленьких воспоминаний-звоночков, которые копятся на задворках памяти, а потом, раз — и выскакивают, сплетаясь в единую картину, четкую и объемную, как голограмма. И удивляешься, как ты раньше не догадалась?!

Вспомнился дружеский ужин с коллегами. Я была на последних месяцах беременности, но чувствовала себя прекрасно. Гордилась своим положением и носила плотно облегающие платья. Весь вечер ловила на себе его взгляды. Он сказал с улыбкой:

— А со спины ты вовсе не выглядишь беременной. Такая же стройняшка.

В его голосе звучала интонация, чуть более нежная, чем полагается при обычном комплименте. Я смутилась и пробормотала в ответ что-то несуразное.

В другой раз за обедом мы обсуждали, сколько у нас осталось холостяков в офисе, и я спросила его в шутку:

— Ну, когда же ты женишься?

— Тебя жду, — так же шутливо ответил он. — Представь, мы с тобой поженимся, будем в старости сидеть на лавочке и вспоминать этот обед.

Я, смеясь, стала развивать эту фантазию. Отправила воображаемых старичков на воды, снабдила его тростью, себя — шляпкой. И внезапно, выдумывая наше совместное будущее, с удивлением ощутила тайное упоение.

Вспоминая эти трогательные моменты, я внезапно поняла, как давно и как сильно нас влекло друг к другу. Детали мозаики вырвались из подсознания и сложились в слово ЛЮБОВЬ.

Как сложно это выразить словами, верно? Хочется быть с ним постоянно, прикасаться к нему, засыпать, укутавшись его теплом, целовать уголки его глаз. Просто держать его за руку. Улавливать его желания и исполнять их. Я прислушивалась к каждому его слову, искала хотя бы намек на какую-то потребность. И если бы он захотел звезду с неба, я бы что-нибудь придумала — например, помчалась бы на поиски метеорита.

Мы начали встречаться. Тайком у него на квартире, в гостиничных номерах во время командировок, и с каждым разом я все больше убеждалась — я нужна ему, а он нужен мне. Каждый раз, когда любимый встречал меня, в его глазах были радость и упрек. Каждый раз, когда провожал, он медлил и долго не выпускал мою руку из своей. Невысказанный вопрос — а что же дальше — незримо висел в воздухе, звенел в ушах, эхом отдавался в стенах его маленькой уютной квартирки.

Но у меня был муж. И ребенок от предыдущего брака. Сшитая наспех семья. С грустной усмешкой мама называла меня «бывалой», и ощущение раз за разом повторяющегося наваждения порой накрывало меня волной страха. Теперь каждый раз, когда мои пальцы с таким трудом отрывались от его руки, и дверь за мной закрывалась, я боялась, что ухожу навсегда. И боялась вернуться. Мое сердце кричало: милый мой, любимый, я боюсь подвергать это чувство испытанию вечностью, вновь ставить эксперимент, который мне никогда не удавался, боюсь опошлить его ежедневностью и бытовухой. Мне страшно, что ты станешь мне безразличен… А я — тебе. Может, лучше сорвать этот цветок, пока он не завял, и заложить им страницу в любимой книге? Ведь я знаю, я слишком хорошо знаю, что любовь умирает.

Все мои предыдущие браки заканчивались честно — как только любовь угасала, мы расходились. Никаких интрижек на стороне, никаких скандалов и обвинений. И даже если моя любовь умирала первой, пока я чувствовала в его прикосновениях нежность, я терпела. Но рано или поздно его руки и глаза становились холодными, и это значило — пора. Любовь разрушена, тепло и нежность угасли. Каждый из них был честен со мной и говорил: да, чувства уже не те, но в целом меня все устраивает…

Совместная жизнь после любви может продолжаться неограниченно долго, только это такое же предательство и обман, как и связи на стороне. Целовать друг друга, и делать вид, что получаешь от этого удовольствие, а в душе копить галочки — «что меня в тебе раздражает». Лучше уйти, чтобы дать друг другу еще один шанс найти любовь на всю жизнь. Я верила, что это возможно, и уходила. Благо была маленькая, уютная квартирка, доставшаяся мне от бабушки.

Уходила не к другому мужчине, а в никуда, собрав все свое мужество в кулак, хоть было страшно. Страшно и тяжело уходить с теплого насиженного места. Особенно, когда это происходит не в первый раз, и ты уже знаешь, каково оно — ОДИНОЧЕСТВО. Каждое утро ты делаешь себе один бутерброд с сыром, а колбаса, которую покупаешь для него по привычке, портится в холодильнике, и лишь ее пряный запах напоминает о том, что когда-то ты жила не одна. Разведенная бездетная женщина — показание к суициду. Каждый вечер гробовая тишина встречает тебя дома, и, чтобы развеять ее, ты включаешь телевизор, но тишина остается у тебя внутри и холодным обручем сжимает сердце. В твоем гардеробе вдвое меньше вещей, и тебе не на кого списывать бардак, а твои подруги извиняются за то, что не могут встретиться с тобой, и из боязни ранить тебя умалчивают о содержании своих семейных мероприятий. Ты зажигаешь свечи, наливаешь себе шампанского и ныряешь в джакузи, создавая иллюзию романтического вечера, но, в итоге, напиваешься и топишь слезы или себя в ароматной воде. Не каждый вынесет испытание одиночеством, да, возможно, и не стоит. Но еще большим испытанием для меня было жить с нелюбимым, и я уходила.

Когда появилась дочка, как ни странно, уходить стало легче. Даже в шесть лет она, мое сокровище, все понимала и в ответ на мои пространные объяснения, почему тот дядя больше не будет жить с нами, обнадеживающе говорила:

— Но ты же еще выйдешь замуж?

Уже в шесть лет она понимала, что ощущение любви и нежности в семье для женщины — самое важное.

Мне хочется вспомнить, какой была моя первая любовь. Вроде бы она должна была быть самая сильная. Если закрыть глаза и перенестись в прошлое, я могу воспроизвести ощущение пронзительной радости, которое испытывала, когда мы стояли рядом с ним перед безвкусно одетой регистраторшей в ЗАГСе. У нее был кривой, словно перекошенный рот — наверное, ей до смерти опостылело ежедневное наблюдение чужого счастья. Оркестр фальшивил, казенный загсовский фотограф отпихивал нашего частного, гости с преувеличенно серьезными лицами уныло хлопали после финальной фразы косоротой тетки, но его рука так крепко и надежно сжимала мою, а его глаза так блестели от волнения, что я была на седьмом небе от счастья. Мои ноги едва стояли на месте, мне хотелось прыгать, визжать и обнимать его и всех на свете.

В те дни, дни цветения любви, я превратилась в фею и готова была творить чудеса для него, а он для меня. На день Святого Валентина он попросил в подарок лишь розетки для варенья, и меня это ужасно огорчило — так просто, но мне удалось направить свою энергию в плодотворное русло. Я собрала для любимого коллекцию из пятидесяти видов варенья, включая варенье из лепестков мимозы и собственноручно сварила особое царское варенье — ягоды крыжовника, начиненные грецким орехом. Где сейчас то варенье, даже не знаю. Может, съедено, а может, стоит в кладовке, засахаренное, ягоды сморщились, и не стоят воспоминаний.

Сколько браков, столько же и расставаний. Были ли причины остаться после любви? О да! Для спасения моего второго брака веским аргументом стала чудесная маленькая девочка с пшеничными кудряшками, умница и танцовщица. Ребенку нужен отец, говорили все вокруг. И были правы. Малышке было уже три года, она все понимала, и каждый вечер при звуке поворачивающегося ключа в замке входной двери на секунду замирала, широко раскрыв восторженные глаза, потом встряхивала кудрями и веселой лошадкой скакала в коридор с радостным криком:

— Папааа!

Мне приходилось играть роль счастливой матери ради девочки, но со временем перестало получаться. Такие игры ставят женщину на грань нервного срыва, и в них играть опасно.

Когда соединяются два человека, соединяются два мира. Его мать, сестра, друг, все надеются на то, что ты подаришь их сыну, брату, другу счастье и не сделаешь ему больно. А если сделаешь, то больно будет всем. Я никогда не уходила первой и старалась не делать больно. Мой долг по отношению к миру моих мужей выполнялся. Бабушка, желавшая общаться с внучкой, могла видеть ее в любое время. Друзья быстро убеждались, что их товарищи не смертельно ранены, а скорее, наоборот, вышли из тюрьмы на свободу. Сестры, считавшие меня сволочью, приходили, чтоб плюнуть мне в лицо, но тут же успокаивались. В общем, все были довольны.

Самым серьезным аргументом за то, чтобы остаться, как ни странно, оказывался налаженный быт — мы знали, как жить вместе. Я поднималась раньше и готовила завтрак, он ложился позже и прибирал на кухне после ужина. Он любил телевизор, я — книги, и чтобы не мешать мне, он использовал наушники. Я знала, что ни при каких обстоятельствах нельзя обзывать его козлом, а он знал, что меня в исступление вводят разбросанные по ванной упаковки из-под линз. Известный список покупок, известный набор гостей, известный распорядок дня. Как части пазла, мы притерлись друг к другу, почти приклеились, и разорвать проросшие между нами корни было сложнее всего.

Мы знали, как жить вместе, но нам не было хорошо вдвоем. Хрупкий баланс интересов двух людей, построенный на почве любви, нарушился, и каждый тянул одеяло на себя. Мы злились, ссорились и с удивлением возмущались вещам, которых раньше не замечали. Подобно Каю из сказки, которому попал в глаз осколок дьявольского зеркала, мы начинали видеть друг в друге только недостатки, достоинства же теряли всякую ценность. Раньше мне казалось, что он так умильно сопит во сне, а теперь это был омерзительный храп. Раньше ему казалось, что я очаровательно взмахиваю ресницами, а теперь, оказывается, хлопаю глазами, как корова. Меня бесило, что он не пользуется ножом за едой, его же бесило, что по выходным я сплю до обеда. Все больше мы отдалялись друг от друга, все глубже становилась трещина между нами. Эта трещина неуклонно разрасталась, и, наконец, мы понимали: нет больше сил быть вместе.

Мы расходились, и начинались поиски новой любви. Я находила ее, но все повторялось. Какое-то грустное дежавю. Какой-то замкнутый круг.

На этот раз все было по-другому, я вела нечестную игру — была любовницей. Наслаждалась урывками, как голодная, захлебываясь, глотала крохи счастья. Как это жалко — не иметь возможности выйти с ним в люди, гордиться им, ловить восхищенные или просто одобряющие взгляды, ведь влюбленные всегда притягивают взгляды. Быть вместе только в постели — это лишь жалкие осколки любви.

Я помню, как впервые шла от любимого домой — от одного воспоминания о муже, от одной мысли о том, что вот-вот мне предстоит вдохнуть нелюбимый теперь аромат туалетной воды, меня тошнило. В тот день мы планировали торжественный визит к свекрам по поводу какого-то праздника. Мне предстояло притворяться примерной женой и кивать в ответ на настойчивый, многократно повторяемый вопрос захмелевшей «мамы»:

— Доч-ченька-а-а, л-л-любишь моего сына?

Еще более тяжкое испытание — обманывать мужа и быть не в силах что-то изменить. Быть подлой, испорченной, развращенной. Я мысленно произношу эти слова, и каждое, как выстрел, стреляет в висок.

Возвращаясь домой, я леденела от ужаса содеянного. Заглядывала мужу в глаза, пытаясь найти в них подозрение или гнев, страшилась заслуженного наказания и втайне желала его. Совесть грызла меня изнутри, жгла кожу снаружи, живот сотрясался от желудочных спазм и чтобы унять этот жар, я полчаса приходила в себя под холодным душем, пока меня не начинало трясти уже от озноба.

Неделю ходила как идеальная жена-робот, никаких упреков и претензий, готовила изысканные блюда, убирала квартиру до блеска, покупала ему рубашку его, а не моего любимого цвета. Меня заставляло это делать не только чувство вины, я искренне пыталась забыть другого, все вернуть, сделать, как прежде. Если ради любви я делала для него все, то, может быть, и обратное верно — я буду делать нашу жизнь уютной, и любовь вернется? Но ничего не получалось. Я ругала себя самыми мерзкими словами, но изменить ничего не могла, и вновь летела к тому, которого из-за своей трусости приходилось называть любовником.

Нет, не любовником — любимым. Он дал мне ключ от своей квартиры, и я пришла к нему снова в назначенный час. Он опаздывал и не брал трубку мобильника. А я сидела перед окном, и сердце, сжимаясь от страха, рисовало страшные картины: автокатастрофа, нападение хулиганов, инсульт? Я прижималась лбом к холодному стеклу окна и смотрела на улицу, чтобы отвлечься, но высота десятого этажа коварно кружила мне голову, и мысль — распрощаться с жизнью, если не станет его, казалась правильной и логичной. Внезапный звонок в дверь ужалил уши, и я бегом кинулась к двери. Прижаться к нему, ощутить ритм его сердца. Я лихорадочно целовала его глаза, скулы, виски, будто он только что вернулся с войны, а не с работы. А он улыбался и молча отвечал на мои поцелуи…

Хотела бы я обладать такой невероятной силой воли, чтобы отказаться от головокружительного счастья и попытаться примириться с тусклой жизнью с мужчиной, которого уже не любишь. Моя подруга, давно пережившая любовь, но сумевшая ужиться с ее объектом, нудела:

— Брак — это дружба, взаимовыгодное партнерство. Ты ему семейный уют, он тебе финансовую стабильность. Или ты ему деньги, он тебе — красоту и молодость… Главное, чтобы было комфортно обоим.

И правда. Возможно, любовь — лишь запал, с помощью которого человек находит себе пару для путешествия по суровой реке жизни. В лодке одному скучно, а часто и опасно. Парное существование наиболее стабильно, а с кем оно протекает — менее важно. В конце концов, все мы одинаковые — две руки, две ноги, набор амбиций и комплексов. Я почти смирилась с этой теорией, и чтобы претворить ее в жизнь, попыталась стать для своего мужа лучшим другом.

Я старалась заботиться о нем. Мне не хотелось убирать его разбросанные по комнате вещи, но я напоминала себе, что он поздно пришел с работы и устал. Мне не хотелось ехать на дачу, потому что тогда на выходные я превращалась в рабу грядок, но я говорила себе: ребенку нужен свежий воздух, а муж так любит порыбачить в близлежащем прудике. Чтобы делать что-то вместе, мы нашли общее хобби — когда дочка засыпала, пили армянское вино и играли в нарды на щелбаны. Вместе сидели на диете: сначала на низкокалорийной, для похудения, потом на белковой, для наращивания мускулатуры. Это было даже весело:

— Еще три дня без шоколада! — страдала я.

— Еще три дня без мяса! — стонал он.

Но со временем мир взаимных уступок и совместных дел становился скучным и даже назойливым. С другом очень приятно встречаться, болтать по телефону, мчаться к нему на помощь, но когда друг поселился у тебя в постели, это уже слишком. Нет, дружба — это не то. Но для чего тогда любовь, если все так блекло кончается? Только для того, чтобы разбиться по парам? Лучше разбиться всмятку.

Мы старались возродить наши чувства. Он, умница, помнил дату нашего знакомства, и каждый год оригинально обставлял вручение памятной безделушки. Как-то раз устроил мне игру в «казаки-разбойники»: написал кучу записочек и спрятал их по всему дому, а я искала их одну за другой, чтобы найти тайник с подарком. В день его рождения, глубокой зимой, я создала у нас дома берег моря: заполнила надувной бассейн водой с морской солью, купила ящик манки и рассыпала ее по полу — получился песчаный пляж. Камушки, ракушки, гирлянда из орхидей, и яркое солнце софита, который я выпросила у знакомого фотографа…

Но любовь все равно ушла. Теперь на день рождения мы получаем хмурую безделушку, купленную второпях, или еще хуже, — кредитную карточку с предложением «пойти в магазин чего-нибудь купить».

Правда, подруга была не согласна со мной.

— Что может быть лучше кредитной карточки в день рождения? — закатывая глаза, мечтательно шептала она.

Видно, так уж устроено: бабочка живет один день, цветок вишни — неделю, блузка из шелка — год. А сколько живет любовь?

У каждой пары свой срок, но любовь однозначно смертна. Она испаряется постепенно, но когда это начинается? Может, когда мы перестаем стесняться друга друга и становимся обычными людьми, снимая личины принцев и принцесс?

Мы перестали вдохновлять друг друга. Раньше я старалась готовить любимые блюда мужа, а теперь подаю то, что проще, например, сосиски. Знаю, ему все равно — сосиски или скворчащий стейк, он всеяден, но не в этом дело. Нет больше желания видеть его довольным и счастливым. Сосиски — как брак без любви. Ты что-то жуешь, глотаешь, насыщаешься, но не получаешь ни вкуса, ни удовольствия от трапезы. И вот, в очередной раз наблюдая за поглощением сосисок, я спросила мужа:

— Вкусно?

— Угу, — промычал он с набитым ртом, и в голосе его я почувствовала тот штиль, который наступает после любви.

Если сейчас я скажу, что надо расстаться, бури не будет. Ему все равно, он просто поглощает белок, чтобы существовать дальше. И я ему ни парус, ни подводный риф. И мне так хочется сказать:

— Давай разведемся.

Но что-то меня останавливает.

Если сорвать всю шелуху, то окажется, человек любит только себя. Младенец не спрашивает мать, устала ли она, он просто громко и настойчиво требует грудь. Дошкольнику, ревностно оберегающему свои игрушки, трудно объяснить, с чего бы это он должен делиться с другими детьми. Взрослые, уже покрытые толстым налетом воспитанности, в повседневной жизни проявляют изрядную долю этики и заботы о ближнем. Но, случись в здании пожар, инстинкт самосохранения заставит их по головам пробираться в сторону выхода. Даже самый жалкий тип, осознавая свою никчемность и ненавидя все свое существо, в глубине души всегда жалеет себя и верит, что заслуживает лучшего.

Влюбившись, мы меняемся. Всю энергию, которую прежде тратили на себя, мы направляем на другого. Счастливчик тот, чья любовь взаимна, — в ответ он получает такой же мощный обогащающий заряд.

…Постепенно любовник полностью затмил для меня мужа. Мы проводили много времени вместе. Часто ездили в командировки, и там, после официальной части, оставались еще на пару дней.

— Культурная программа, — сообщала я мужу по телефону.

Мы бродили по улицам, робко говорили о призрачном будущем. Мимо нас проплывали достопримечательности, но мы их не замечали, потому что смотрели только друг на друга.

— А если бы… мы с тобой встретились… свободные… — с непринужденной улыбкой, чтобы не испугать его, спросила я.

— Думаю… мы бы с тобой спелись, — так же безмятежно, но не без запинки, ответил он.

Лишь Эйфелеву башню было трудно не заметить. Помню, мне так хотелось с ним сфотографироваться, но внутренний голос запрещал. Зачем? Ведь мы не вместе, и фиксировать эту мимолетную иллюзию на пленке бессмысленно и тоскливо. Шел мелкий дождь, и ветер смешно ворошил его волосы. А Эйфелева башня за его спиной стремительным трамплином уходила в небо и резко обрывалась, не достигнув облаков. Он смеялся, вытягивая в сторону руку с фотоаппаратом, направленным объективом на себя, и кричал:

— Иди ко мне, сфоткаемся! У меня очень длинная рука, хорошо получится!

Я смеялась ему в ответ и мотала головой — нет. И любовалась им на фоне Эйфелевой башни. Тогда он сфотографировал маленькую девочку с зонтиком, которая в тот момент проходила мимо, держась за руку строгой французской дамы.

Он вообще любил детей: рассказывал о своих племянниках, расспрашивал меня о дочке. Я с удовольствием говорила об ее успехах, показывала фотографии, мечтая о том, что он сможет полюбить ее как родную. И смотрела, смотрела на него на фоне Эйфелевой башни, чтобы запомнить любовь навсегда.

Мир давно изменился. И женщина изменилась. Когда-то она была хранительницей очага, и ее главной заботой было воспитание детей. Дальше порога дома она не выходила, и в этом была большая мудрость бытия. Заключенная в свой маленький мирок, женщина не знала соблазнов мужского мира, ребенок и семейный уют, по праву и по справедливости, забирал всю ее энергию и полностью удовлетворял жажду любви.

Сейчас не так — женщина вышла в свет и получила целый ворох прав и возможностей. Теперь она может голосовать, работать наравне с мужчинами, носить брюки, иметь собственное мнение. Современная женщина получила море свобод, в котором захлебнулась, утонула и, пережив клиническую смерть, восстала вновь, но уже в другом качестве. Теперь мы — работающие мамы, и помимо семьи нам хочется заниматься карьерой, писать романы, участвовать в общественной жизни. Мы очень остро почувствовали свою независимость, свое эго, и теперь — нам хочется любви, персональной, эгоистичной, только для себя. Мы, как пули со смещенным центром тяжести, носимся с работы домой, и самим неизвестно, куда занесет нас эта траектория.

Когда мне стало совсем невмоготу, я открылась маме. Мы выпили по рюмке, и я заплакала. Она погладила меня по голове, а потом сказала:

— Доченька, тебе решать. Но на длинной дистанции хороший человек лучше, чем любимый. Твой муж — хороший человек.

На следующий день маму отвезли в больницу с сердечным приступом. Милая моя, добрая мама! Когда я сказала ей, что хочу развестись, она не кричала на меня, не топала ногами, не указывала, как надо поступать. Она просто выключила свое сердце, чтобы перестать страдать за меня. Конечно, ей было тяжело принять очередной крах моей жизни, но эгоизм был чужд ей, и она приняла тот шаг, что я собиралась сделать. А я… Во мне, оказывается, нет никакой любви, один голый эгоизм, о котором я так ловко рассуждала.

Раньше, когда я в очередной раз разбивала свой брак, мама тоже переживала, но видно, теперь настал предел.

Отец со мной не разговаривал, мамин мобильный был выключен. Лишь через знакомых я узнала, что произошло, но никто не знал, где находится мама. Всю ночь я обзванивала больницы, чтобы понять, куда ехать, и мой добродушный обманутый муж, которому я ничего так и не сказала, помогал мне. Мое лицо опухло от слез, а горло от напряжения — при разговоре с дежурными мне с трудом удавалось удержать голос спокойным. Я холодела от мысли, что, может быть, мама уже умерла, а я даже не знаю, где она. Муж успокаивал меня, приносил чай, ходил поправлять одеяло дочурке, и когда я уже оцепенела от слез и усталости, он, наконец, под утро нашел ее:

— Состояние стабильное, посещения с восьми утра.

Мы обнялись, и долго еще мои плечи вздрагивали отзвуками рыданий.

И пока мы так сидели в предрассветной дымке, в моей голове постепенно сформировалась истина. Любовь к мужчине — это лишь маленький ручеек в реке любви, питающей сердце женщины. Зацикливаться на мужчине — значит, пить из одного источника, который иссякает, и иссякать самой. Чтобы сосуд любви был полон, нужно тратить сердце на каждый поток — на детей, на родителей, на саму жизнь, наконец. И, может быть, из этих более надежных источников я смогу возродить любовь к своему мужу. Я выбрала этого мужчину, я села в эту лодку, и менять ее бессмысленно, ведь я знаю — о, как хорошо знаю! — что любовь к мужчине проходит, но остается большой и многогранный мир, который мы создали за время любви, и этот мир стоит того, чтобы за него бороться.

Утром муж поехал на работу, а я с дочкой в больницу. Когда мы вошли в палату, мама, бледная и почти прозрачная на фоне белой кафельной стены, с трудом приподняла руку в приветствии и слабо улыбнулась. Ее телефон разрядился, а «зарядку» она не могла найти в сумке с вещами, которую спешно собрал отец.

Я хотела сказать ей, что так виновата перед ними всеми, перед ней, отцом, дочерью, мужем, что я все исправлю, но лишь бросилась к ней, приникла лицом к ее плечу и горько заплакала. Сквозь глухие рыдания я шептала «прости», но в ответ услышала:

— Это ты меня прости, дочка. Просто я старая стала, раньше бы такого не случилось.

Малышка слегка оробела, а потом подошла к нам, и долго гладила по голове то бабушку, то маму, не переставая спрашивать, почему мы плачем.

Я стерла из памяти фотографию на фоне Эйфелевой башни и мужчину с той фотографии больше никогда не видела.

Content

Екатерина Асорина
После любви