Джо Алекс

Ад во мне

Джо Алекс и его герой

«Работа — главное удовольствие в моей жизни», — заметил как-то Мацей Сломчиньски, известный польский писатель и литературный переводчик. Действительно, на его счету множество прозаических произведений, сценариев фильмов, литературоведческих исследований, переводов Шекспира, Мильтона, Джойса, Киплинга. Однако наибольшую популярность писателю принес цикл детективных повестей, изданных под псевдонимом Джо Алекс. М. Сломчиньски вспоминал позже, что первые восемь книг написал за один год, а затем начал предлагать их различным издательствам. Произошло это в начале 60-х годов, и с тех пор детективы выдержали более десяти изданий, а писатель… надолго замолчал. Лишь спустя двадцать лет польские читатели познакомились с его новой книгой.

Из собранных вместе остросюжетных повестей можно узнать биографию постоянного их героя — писателя, носящего то же имя, что и сам автор, и волею судьбы попадающего в ситуации трагические и непредсказуемые. Его старый приятель Бен Паркер из Скотленд-Ярда и Каролина Бикон переходят с ним из книги в книгу, оставаясь легко узнаваемыми и одновременно неуловимо меняясь.

Если бы меня попросили назвать наиболее характерные черты Джо Алекса-писателя и Джо Алекса-детектива, я бы ответил: честность и традиционализм. Джо Алекс ведет честную игру и с читателем как писатель, и с преступниками, выступая в роли добровольного следователя. Читатель видит происходящее глазами Алекса: никаких фокусов, подмен, неожиданных появлений — все предельно честно. Преступникам Алекс прямо говорит, что их преступление раскрыто. По его убеждению, человек, преступивший закон, должен иметь право сам себе вынести приговор и сам же привести его в исполнение.

Есть несколько особенностей, характерных для всех повестей Джо Алекса. Действие в них происходит в одном месте и в достаточно замкнутом пространстве: в самолете, за кулисами театра, в замке или родовом поместье. Круг действующих лиц также довольно ограничен: известные артисты, ученые с мировым именем, знаменитые писатели, бизнесмены…

Еще несколько традиционных приемов. На один из них указал сам Джо Алекс: «Он был суеверен и всегда помещал в первом предложении каждой из своих книг собственную фамилию» («Десять заповедей силы не имеют в той стране…»).

Каждой повести предшествует отрывок из какого-то классического произведения, одна из строчек которого вынесена в название. Вот как это объясняется: «…я сам перевожу эти фрагменты и совершенствуюсь при этом… Кроме того, я популяризирую знаменитых старичков, а это кое-что значит во времена, когда подавляющее большинство людей считает, что Эсхил — кличка лошади на скачках или название одной из форм ревматизма…» («Я настигла его в тихом полете»).

Так автор сформулировал свои собственные традиции. Нельзя не упомянуть еще об одной, вступающей в противоречие с традициями мировой литературы этого жанра. В ней, в мировой детективной литературе, принято показывать полицейских недалекими, коррумпированными и чванливыми. Не таков Паркер Джо Алекса: «Полицейский во мне во весь голос кричит о невозможности сокрытия правды в ходе следствия, а человек во мне затыкает ему рот. Все виновные уже наказаны… окончательно и без права апелляции. А живых мы избавим от мук, стыда и унижений…» («Тихая, словно последний вздох»). Вероятно, привлекательность образа Паркера, умного, доброго и честного полицейского, и побудила руководство Скотленд-Ярда наградить Мацея Сломчиньского двумя медалями «За литературную деятельность».

«Ад во мне» — единственная книга, не переизданная в Польше. Причины тут, очевидно, чисто идеологические. Еще совсем недавно в Польше, как и у нас, всякое упоминание о ЮАР имело право быть лишь с точки зрения борьбы черного большинства против белых расистов. Повесть дает возможность увидеть фрагменты реальной жизни африканского государства. Видимо, поэтому издатели решили держаться от греха подальше.

«Я третий нанесла удар…» — первая из книг Джо Алекса, принесшая ему настоящую популярность. Русский вариант названия несколько отличается от польского — в оригинале «Я расскажу вам, как он погиб…». Внимательный читатель без труда определит, чем это вызвано.

Несмотря на годы (родился в 1920 году), Мацей Сломчиньски бодр и энергичен. По его словам, он болел лишь однажды — после ранения во время второй мировой войны. Живет в Кракове и регулярно выступает в телевизионной передаче, посвященной любимой теме — остросюжетной прозе. Готовит к изданию книгу «Черные корабли», приключенческую повесть для молодежи, собирается выпускать журнал «Ужас», где будут публиковаться лучшие произведения авторов-детективистов.

Книги Джо Алекса известны во многих странах мира. Теперь с ними сможет познакомиться и белорусский читатель.

В. Г. КУКУНЯ

Ад во мне

Куда, несчастный, скроюсь я, бежав

От ярости безмерной и от мук

Безмерного отчаянья? Везде в Аду я буду.

Ад — во мне.

На дне сей пропасти — иная ждет меня,

Зияя глубочайшей глубиной,

Грозя пожрать. Ад по сравненью с ней

И все застенки ада небесами

Мне кажутся. Смирись же наконец!

Ужели места нет в твоей душе

Раскаянью, а милость невозможна?

Увы! Покорность — вот единый путь,

А этого мне гордость не велит

Произнести и стыд перед лицом

Соратников, оставшихся в аду…

Мильтон. «Потерянный рай»

Мог ли Джо Алекс предположить, что тот полет завершится так трагически? Намечалось неутомительное путешествие, две недели отдыха, сдобренных скромными, но приятно щекочущими тщеславие торжествами. Так по крайней мере утверждал издатель, передавший это приглашение. Выдержанное в необычайно любезном, почти сердечном тоне, оно сообщало черным по белому, что клуб южноафриканских любителей детективной литературы почтет за честь, если Джо Алекс прибудет в Йоханнесбург, чтобы получить ежегодную награду клуба и поделиться с его членами своим писательским опытом, а также — если он захочет, разумеется, — рассказать о планах на будущее. Президиум клуба счастлив будет покрыть расходы, связанные с перелетом и пребыванием Джо Алекса в Йоханнесбурге; нижеподписавшиеся приложат все усилия для знакомства гостя с городом и его дивными окрестностями.

Да, конечно, тщеславие сыграло свою роль в том, что приглашение было принято, но не только оно.

Происходило это в пятидесятых годах, когда очень молодой Джо Алекс, еще не привыкший к своей внезапной популярности, готов был выполнить любое желание издателя, так быстро и сноровисто выпускавшего в свет его очередные книжки. Тогда, в канун технической революции, оснастившей пассажирские самолеты реактивными двигателями, полет из Лондона в Южную Африку длился почти сутки. Но этот прошел быстро, так же быстро, как и две недели, пролетевшие вслед за ним.

И вот Джо Алекс снова в аэропорту Яна Смита. Он чувствовал усталость. Прощальный обед затянулся до самых сумерек и продолжался бы еще, но время отлета неотвратимо приближалось, гость должен был покинуть собрание.

Теперь все это уже позади. Джо вошел в большой, со стеклянными стенами зал ожидания, показал носильщику место и опустился в кресло. Носильщик поставил рядом оба чемодана, глянул на протянутую Алексом банкноту, осторожно взял ее, сверкнув зубами, неправдоподобно белыми на черном лице, и отошел, пообещав вернуться, когда объявят посадку на самолет до Лондона.

Джо посмотрел на часы, вздохнул и достал из бокового кармана купленную при входе местную газету. Пробежал глазами по страницам, но, как ни старался, не смог найти ни одного мало-мальски интересного известия. Закрыл глаза и снова вздохнул. Усталость возвращалась еще более сильная, чем минуту назад. Где-то далеко за тихо дребезжавшим стеклом громадного окна, занимавшего почти всю стену зала ожидания, неровно гудели моторы большого пассажирского самолета. Ночь раскинулась над аэропортом, впереди за окном мигали цветные огоньки, а с левой стороны сияли прожектора контрольной вышки.

«Слишком много выпито вина…» — тихо пробормотал Джо. Ему казалось, что приглушенная вибрация двигателей заставляет дрожать все клетки утомленного мозга. А мозг этот был уже достаточно измучен за две недели — непрекращавшейся жарой, банальными разговорами с незнакомыми людьми, а больше всего — речами на прощальном банкете. К счастью, аэропорт находился достаточно далеко от города, и Джо Алексу удалось избавиться от всех желавших его проводить — почти от всех, так как председатель клуба южноафриканских любителей детективной литературы отвез его прямо с банкета в аэропорт.

Председатель занимался выпуском национальных сувениров, которые продавались в магазинах, разбросанных по всей стране. В дверях аэропорта он сунул Алексу красиво упакованную коробочку и исчез, извинившись, что не сможет остаться с гостем до самого отлета: он выпил немного лишнего и хотел бы вернуться в город побыстрее, пока не ослабло автомобильное движение. Закон в Южной Африке, к сожалению, беспощаден к нетрезвым водителям. Так что, дорогой мистер Алекс, извините…

Джо, конечно же, извинил, тепло попрощался, благодаря за гостеприимство, а когда председатель клуба наконец исчез, спрятал пакетик в карман и направился в зал ожидания. Теперь он достал коробочку, развернул бумагу. Внутри был портсигар, обтянутый слоновой кожей, с надписью золотыми буквами: «Джо Алексу — Кюалдл». Целую минуту он с удивлением смотрел на нее, пытаясь понять, кто же этот Кюалдл и стараясь вспомнить фамилию председателя. Догадка пришла внезапно: это были первые буквы названия клуба! Повертев портсигар в руках, Джо с жалостью подумал о бедном слоне и сунул подарок в карман.

Подошла официантка, он заказал кофе, кока-колу и с надеждой стал вслушиваться в слова, приглушенно звучавшие из динамика. Но приятный женский голос объявил о посадке на самолет в Кейптаун.

Проходили минуты. Кофе не освежил мозг, а ледяная кока не принесла облегчения телу. По-прежнему донимала жара, хотя кондиционер создавал впечатление прохлады. Он взглянул на часы. До отлета оставалось сорок минут, но нужно было еще пройти таможенный и паспортный контроль, которые в Южно-Африканской Республике весьма обстоятельны. Кроме того, требовалось время, чтобы взвесить и перевезти багаж путешественников в самолет.

Динамик заговорил снова. Еще одна группка пассажиров поднялась с мест. Зал ожидания пустел. Может быть, самолет до Лондона в этот вечер вылетает последним?

Джо зевнул, прикрывая рот газетой.

— Внимание! — ожил динамик. — Вылет самолета по маршруту Найроби — Аддис-Абеба — Каир — Цюрих — Лондон задерживается. Приносим извинения пассажирам. Как только самолет будет готов к отлету, мы сразу же сообщим об этом. — Голос звучал бесстрастно, вежливо и спокойно.

Алекс приподнялся было, услышав первые слова сообщения, но вновь опустился в кресло и лениво посмотрел вокруг себя. У ближайшего столика напротив окна сидела молодая, черноволосая, очень красивая особа в шикарном легком дорожном костюме, который Алексу не понравился, так же как и модная крошечная красная шляпка, надетая чуть набекрень на маленькую очаровательную головку. Шляпка выглядела слишком яркой, а костюм был излишне в обтяжку, как будто владелица его прежде всего хотела без промедления показать каждому то, что обычно требует немного воображения. Джо подумал, что никогда еще не видел девушки, которая казалась бы до такой степени обнаженной, будучи столь тщательно одетой.

Незнакомка прелестными длинными загорелыми пальцами лениво листала страницы иллюстрированного журнала. У кресла стоял небольшой элегантный чемодан из красной кожи, и Джо подумал, что он неотделим от своей владелицы. Рядом с чемоданом покоился массивный, словно саркофаг, сундук-шкаф, перевозка которого самолетом должна была обойтись в сумму, равную стоимости билета. На сундуке лежал зонтик — тонкий и блестящий, как шпага.

Глядя на красные туфельки, Алекс с минуту размышлял о профессии девушки. Что-то в ней с первого взгляда говорило о ее самостоятельности. О той самостоятельности, для которой не обязательно иметь профессию, а достаточно лишь располагать деньгами. Вероятнее всего, решил Джо, она или восходящая звездочка экрана, или певичка из мюзик-холла. Девушки этих профессий постоянно разъезжали.

Он еще раз с удовольствием посмотрел на ее длинные стройные ноги, неохотно глянул на красный чемодан и перевел взор на соседний столик. Двое мужчин, сидевших за ним, были так же интересны, как и дама в красной шляпке. Правда, ни один из них не выглядел красавцем, но поразительная физическая дисгармония между ними привлекала внимание любого постороннего наблюдателя.

Сидевший лицом к Джо загорелый молодой парень с плечами Геракла и лбом кретина дремал, грузно развалившись в кресле и запрокинув голову. Он был огромного роста, его вытянутые ноги едва не касались соседнего столика. Подстриженные ежиком короткие светлые волосы подчеркивали почти идеальную шарообразность удивительно маленькой головы, посаженной на мощную мускулистую шею, которая буквально выпирала из воротника расстегнутой рубашки.

Слева от него расположился человек, подвижный, словно ящерица. Его проницательные глаза под выпуклым лбом, над которым просвечивала лысина, доходившая до макушки, внимательно оглядывали зал, словно он не знал конкретно, что ожидает увидеть, но полон решимости не пропустить ничего, что могло бы иметь хоть какое-нибудь значение. Время от времени маленький человечек посматривал на своего соседа. В какой-то момент он быстрым движением достал из кармана большой цветной платок и, наклонившись, с бесконечной осторожностью вытер пот со лба дремавшего великана. Тот даже не пошевелился, будто привык к такой опеке и принимал ее как нечто самое естественное в мире.

Джо невольно усмехнулся: очевидно, какой-то спортсмен — борец или, что более вероятно, боксер и его тренер. Он еще раз посмотрел на две огромные ладони, бессильно лежавшие на подлокотниках кресла. Трудно вообразить, что есть люди, способные выдержать удары таких мощных кулаков и дать сдачи.

Джо перевел взгляд налево, к более отдаленному столику, где одиноко сидел спокойный, неброско одетый мужчина неопределенного возраста — от тридцати пяти до пятидесяти лет. «Англичанин, — подумал Джо. — Ошибки быть не может. Вероятно, с высшим образованием… Оксфорд или Кембридж… Безукоризненные туфли… Безукоризненная жизнь, никаких шуток с судьбой, умеет различать добро и зло. Директор школы для мальчиков? Но с таким же успехом он может быть владельцем солидного антикварного магазина или ученым». Взгляд Алекса скользнул по нему безразлично, отметив единственную интересную деталь: необычно сильные увеличительные стекла очков в черной роговой оправе. Мужчина медленно повернул голову, и на какое-то мгновение их взгляды встретились. Алекс увидел огромные, увеличенные стеклами до поразительных размеров, почти бесцветные бледно-голубые глаза. Чуть позже эти глаза обратились к столику, где лежал небольшой круглый черный несессер, похожий на коробку для шляп, бывшую в ходу у модниц в начале нашего века. Правая рука сидевшего поднялась и машинально отодвинула несессер от края стола.

Отводя взгляд и усмехнувшись про себя, Джо подумал, что в коробке свободно поместилась бы отрезанная человеческая голова. Мог ли человек с такой наружностью быть убийцей? Ну, разумеется! Мир не знает внешности, исключающей преступление. Его могут совершить прекрасные, изящные, хрупкие девушки, добрые старушки, почтенные старцы, священники с молитвенно сложенными руками и опущенным взором. Не существует характера, профессии, нрава или призвания, исключающих возможность проклюнуться самой черной мысли: заставить другое человеческое существо покинуть раньше времени этот самый симпатичный из миров.

Зал ожидания почти опустел. В большом, тихом пространстве затерялись отдельные расплывчатые фигуры задремавших путешественников. Официантка в оранжевом халатике, подвязанном белым фартуком, вполголоса разговаривала с барменшей за узкой блестящей стойкой, позади которой виднелись полки с шеренгами разноцветных бутылок.

Вращающиеся стеклянные двери у бара заколыхались. Два черных носильщика, а за ними третий заглянули в зал, проверяя, не остались ли еще в зале пассажиры с большим багажом, и ушли.

Джо повернул голову. Справа, почти под стеной, на которой висели два огромных освещенных изнутри полушария со знакомыми очертаниями континентов в ярко-голубом водяном окружении, сидела женщина лет пятидесяти. Она была неподвижна, и Алекс, чье внимание привлекли светящиеся точки на громадной карте, заметил женщину лишь в тот момент, когда взгляд его добрел до Южного полюса, находившегося прямо над ее головой. Пожалуй, это была англичанка. Худощавая, одетая в серый, хорошо скроенный дорожный костюм, она казалась одной из тех дам неопределенного возраста, каких можно всегда встретить на палубах трансатлантических лайнеров, а в последнее время — все чаще в салонах межконтинентальных пассажирских самолетов. Эти дамы — вдовы, старые девы или матери взрослых детей, живущих на другом конце света, — путешествуют с отвагой, предприимчивостью и находчивостью, не снившимися их матерям, явно доказывая, что женщину не следует чересчур опекать, ибо она прекрасно справится с трудностями в жизни, если ей позволить это сделать.

Джо незаметно присматривался к ней, размышляя, что он находит необычного в очень заурядной фигуре. Что-то было не так. Внезапно он понял. Ее неподвижность! Она сидела в той позе, в которой обычному человеку очень трудно выдержать больше минуты: выпрямившись, с поднятой головой и взглядом, устремленным в пространство. Он смотрел, выжидая, уверенный, что женщина все же пошевелится, но та продолжала сидеть, как прежде, будто была сделанным из воска манекеном, оставленным здесь каким-то шутником.

Наконец Джо признал себя побежденным и отвернулся. Еще раз медленно оглядел всех и, не заметив ничего нового, вздохнул, затем заглянул в газету, которую все еще держал в руках. Перелистал несколько страниц и вернулся на первую. Неожиданно он заметил внизу колонки знакомое лицо, а рядом заметку, начинавшуюся словами: «Клуб южноафриканских любителей детективной литературы даст сегодня прощальный обед в честь возвращающегося в Англию после двухнедельного пребывания в нашей стране Джо Алекса, известного автора детективов, сотрудничающего также со Скотленд-Ярдом в его бескомпромиссной борьбе с преступниками, наделенными наверняка несколько менее исключительными достоинствами, чем его вымышленные отрицательные герои, но зато с руками, запятнанными кровью реальных невинных жертв…»

Джо закрыл глаза и послал небу беззвучное проклятие. В тот же момент ожил динамик, заговорив на этот раз твердым мужским голосом:

— Внимание! Вылет самолета по маршруту Найроби — Аддис-Абеба — Каир — Цюрих — Лондон, назначенный на двадцать два сорок пять, задерживается на один час. Просим пассажиров еще раз извинить нас. Задержка вызвана внезапной бурей и необыкновенно сильными ветрами на большой высоте по трассе полета. Атмосферный фронт быстро продвигается на восток. Мы надеемся через несколько минут окончательно выяснить обстановку и пригласить вас на борт самолета. Благодарим за внимание!

Динамик замолк.

Джо прикрыл уставшие глаза. Он вдруг пожалел, что летит в Англию самолетом. Свободный человек, он мог отправиться морем, хотя это и отняло бы у него много дней. Может быть, сейчас он стоял бы на палубе, всматриваясь в подернутые сумерками берега Африки. Ветер доносил бы с суши запах джунглей, смешанный с неуловимым, но характерным ароматом экваториального моря. Свет из иллюминаторов падал бы на темную палубу. Из глубины корабля доносились бы приглушенные звуки оркестра и плыли над спокойными маслянистыми волнами, освещенными луной… Он пожал плечами. У него никогда не было времени, чтобы пользоваться другим транспортом, кроме самого быстрого. В конце концов часовая задержка ничего не значила. Самолет легко наверстает ее за время столь долгого полета.

В эту самую минуту большие вращающиеся двери, ведшие из главного холла, распахнулись и появился толстый высокий мужчина с зонтом в руке и плащом, перекинутым через плечо. За ним, толкая блестящую алюминиевую тележку, протиснулся темнокожий носильщик в белой куртке. На тележке лежала большая полотняная дорожная сумка. Джо закрыл глаза. Окружающее перестало его интересовать. Через минуту он услышал рядом с собой зычный голос:

— Поставьте здесь!

Он открыл глаза. Носильщик, ловко маневрируя тележкой между столиками, остановил ее у кресла напротив Алекса, куда толстяк уже успел бросить плащ и поставить зонт.

— Вернетесь, когда объявят посадку на самолет в Лондон, — тяжело дыша, сказал пассажир.

— Хорошо, сударь.

Носильщик снял сумку с тележки и, толкая ее перед собой, направился к дверям, а толстяк двинулся к бару.

— Добрый вечер, Роза! — сказал он, не понижая голоса. — Двойное виски! Шотландское! Ничто другое меня не успокоит! Такси сломалось уже за городом. Представьте себе! Я был почти уверен, что опоздаю. Врываюсь сюда — и прямо на паспортный контроль. «Умоляю вас, быстрее!» — кричу молодому человеку в мундире, а он: «Куда это вы так спешите?» «На самолет, — говорю ему. — На самолет в Лондон! Через минуту вылет, опоздал из-за поломки такси, но еще успею, если вы перестанете задавать бессмысленные вопросы!» А он: «Вылет задерживается. Вас пригласят вместе с другими пассажирами, когда придет время. Зря вы нервничаете». Думал, что умру от злости. Я бежал к нему через весь зал, тащил за собой сумку, чтобы не терять времени на вызов носильщика. Кстати, ни один из них не подойдет сам. И только когда я повернулся и вытер пот со лба, нашелся один с тележкой. Слишком уж они нежные, чтобы донести сумку в руках. А этот гусь в мундире говорит мне: «Зря вы торопились». Как будто я мог заранее знать, что этот проклятый самолет не собирается вылетать по расписанию!

— Ваше виски, мистер Кнокс! — сказала барменша, улыбаясь и подвигая к нему рюмку. — Действительно, неприятная история. К счастью, сейчас вы уже можете не спешить. Дать вам чего-нибудь холодного? Пепси или содовой?

— Нет, ничего. Спасибо, дорогуша.

Джо снова закрыл глаза. Он услышал звон монеты, опущенной на стойку, и почти одновременно тихое «большое спасибо» барменши, а потом наступила тишина, в которой отчетливо зазвучали шаги мужчины, медленно направлявшегося в его сторону. Джо открыл глаза. Толстяк шел к своему креслу, осторожно держа рюмку в вытянутой руке. Приблизившись, он поставил ее на столик, тяжело опустился в кресло, снова взял рюмку, поднес ее к губам и не отрываясь выпил. Глубоко вздохнул, поднял глаза. Их взгляды встретились.

— Нет ничего лучше, когда нервничаешь! — извиняющимся тоном произнес толстяк и коснулся кончиками пальцев края пустой рюмки, поясняя, что он имел в виду.

— Пожалуй, — ответил Джо, лишь бы не молчать. Он был уверен, что сейчас незнакомец займется своими делами, но ошибся. Хотя толстяк и не сидел за его столиком, но расположился напротив так близко, что его невозможно было не видеть, а уж тем более не слышать.

— Ну и жара! — сказал он с несколько преувеличенной эмоциональностью, доставая из кармана большой измятый зеленый платок. Быстро вытер им шею и лицо, словно то было полотенце. Джо, считавший, что мужчина должен пользоваться только белыми, небольшого размера носовыми платками, смотрел на толстяка с неприязнью. Это уже второй цветной носовой платок, увиденный им за последние пять минут. Неприязнь возникла еще и потому, что толстяк производил впечатление человека, довольного жизнью, а двойное виски, похоже, примирило его с чиновниками аэропорта и носильщиками. Пальцы толстяка, державшие платок, были тщательно ухожены, что дало Алексу, имевшему твердый взгляд на мужчин с маникюром, основание отнести незнакомца к иному роду человеческих существ, чем тот, к которому принадлежал он сам. Однако, будучи человеком справедливым, он тотчас решил подавить ничем не оправданное чувство неприязни. К счастью, зеленое полотенце исчезло в кармане пиджака. Наблюдая за Кноксом из-под опущенных век, Джо заметил, что вместе с зонтом и плащом тот бросил на кресло и папку, которую сейчас поднял и положил на столик. На ней — она была не слишком пухлой — красовалась большая блестящая монограмма «РК». На средней пуговице пиджака Кнокса покачивались два маленьких свёртка в упаковке из цветной бумаги. Толстяк с трудом отвязал и уложил их рядом с папкой.

«Только бы не заговорил, — подумал Джо. — Такой заставит слушать любого. Кто он по профессии? Мясник? Коммерсант?»

— Невиданная жара… — сказал Кнокс, повторяя, вероятно, заголовок заметки какой-то сегодняшней газеты и обращаясь прямо к Алексу. Тот открыл глаза, злясь, что другие пассажиры сидели слишком далеко и слова толстяка явно относились к нему.

— Такая температура может свести в могилу человека моей комплекции быстрее, чем палач и его десять помощников. — Говоря это, он расслабил галстук и провел ладонью по шее — видимо, у него была привычка придавать весомость своим словам с помощью соответствующих жестов.

— Действительно, очень тепло, — пробормотал Джо и быстро перевел взгляд на газету, но опоздал.

— К тому же совершенно зря торопился. Такси, знаете ли. Бах! Пробило шину. Выскочил, мимо неслись другие автомобили, но с багажом не хотели брать. Да и водитель обещал управиться за минуту. А длилось целых пятнадцать! Ну, сейчас уже все в порядке. Надолго задержка? Вы тоже летите в Лондон?

— Да, пожалуй, надолго… — Джо кивнул головой с рассеянным видом, не отвечая на второй вопрос и продолжая сосредоточенно просматривать газету, словно отыскивал сообщение, которого ждал с самого рождения. Внезапно он наморщил лоб и наклонился, будто пораженный неожиданным известием. — Около часа, кажется, если я хорошо расслышал. — И уткнулся в газету.

— Вот как! — Кнокс покивал головой с явным удовлетворением, словно все задержки рейсов в этом аэропорту доставляли ему одно удовольствие. Он категорически не хотел замечать, что сидевший напротив незнакомый человек не желает говорить ни о погоде, ни о задержках рейсов. Выражение лица у него было такое добродушное, что Алекс почувствовал себя обезоруженным. Если бы он сейчас полностью отгородился от этого толстяка, то выглядел бы просто грубияном.

— Ничего страшного, — утешил его Кнокс. — Я каждый месяц летаю в Лондон и обратно. Всегда на каком-нибудь отрезке трассы происходит что-нибудь непредвиденное: ураган, туман, ожидание другого самолета, с которого пассажиры пересаживаются к нам. Но не помню, чтобы мы прилетели в Лондон с опозданием. Они очень пунктуальны. Вообще, что бы ни говорили, самолет всегда был, есть и будет в сто раз лучше, чем теплоход.

— Может быть… — буркнул Джо. — По крайней мере, быстрее.

И закрыл глаза. Ему надоели аэропорт, толстяк и ожидание. Он мечтал устроиться поудобней в кресле салона и заснуть под мерный шум двигателей. С усилием он поднял веки и, не глядя перед собой, попробовал изучить страницу биржевых курсов, которые его никак не касались и в которых он абсолютно не разбирался, надеясь скрыться за колонками мелких цифр от присутствия и тяжелого дыхания сидевшего напротив человека. Но тот продолжал с неизбежностью судьбы:

— Да, самолет быстрее, это точно! А в моей профессии скорость часто равна успеху. Прошли уже те чудесные годы, когда мир скупал, не торгуясь, все, что мы здесь добывали.

Толстяк заговорил о своей профессии, и, конечно, следовало бы спросить, что же, собственно, здесь добывают. Но Джо уже был сыт по горло. Он заслонился газетой, как фехтовальщик защищается клинком, исчез с поля зрения атакующего его противника. Через минуту, перелистывая страницы, заметил, что тот сдался и достал из кармана точно такую же газету. Алекс вздохнул с облегчением. Это по крайней мере гарантировало покой до вылета самолета. Вдруг он увидел, как взгляд толстяка стал быстро перебегать от газеты к его лицу, как бы сравнивая.

«Боже! — вспомнил Джо. — Моя фотография!»

И не ошибся. Кнокс еще раз глянул на газету и широко улыбнулся.

— Невероятно! — воскликнул он, разводя руками. — А я считал вас обычным пассажиром! Совершенно таким, как, скажем, я. Вот потеха! Значит, вы — тот самый Джо Алекс, автор загадок с убийцами! Не отношусь к вашим постоянным читателям потому, что в голове у меня другие мысли и трудно за всем уследить, но книжки ваши читаю с интересом и ни разу никогда не догадался, кто же убийца. Всегда кажется, что кто-то другой. Ну кто бы подумал! — Он еще раз посмотрел на газету, а потом на лицо сидевшего напротив Джо Алекса. — Да! Ошибки быть не может! Возвращаетесь в Лондон? Об этом здесь пишут.

Джо, испугавшийся вначале, неожиданно для себя усмехнулся:

— Да, это я. Но хотел бы попросить…

— Ох, прекрасно понимаю. Но ведь вы мне не представились. Я сам вас узнал, как только взглянул на эту фотографию. Никому не скажу ни слова! Инкогнито — так это называется, правда? Вы не хотите, чтобы кто-нибудь еще вас узнал? Естественно, с вашей профессией это не очень приятно: люди задают так много неловких вопросов. Боже мой, как приятно познакомиться с тем, кто путешествует инкогнито!

Он поднялся, на удивление легко для человека с таким массивным телом, и, пересев за столик Алекса, протянул руку:

— Разрешите представиться. Моя фамилия Кнокс. Я торговый агент алмазных копей. Вы, конечно, знаете, что здесь есть алмазные копи? Ну, разумеется, это лишний вопрос. Ясно, что знаете. Драгоценные камни всегда сопутствуют преступлению, а вернее, я хотел сказать, преступление часто происходит там, где есть драгоценные камни. Но это, пожалуй, то же самое, правда?

— Не совсем… — Алекс усмехнулся.

— Что? Ах да, так о чем я говорил? Так вот я торговый агент алмазных копей и каждый месяц, а иногда каждые две недели летаю в Лондон и Амстердам, чтобы предложить наш товар ювелирным фирмам. Добыча алмазов — это лотерея: никогда не знаешь, что случится завтра. Поэтому трудно заключать многолетние договоры. Конечно, великолепные образцы сбыть нетрудно, но существуют еще второй и третий сорта, которые не так легко покупают, и для выгодной продажи нужен искушенный торговый агент. Такой агент должен все знать о рынках сбыта и их потребностях, держать на учете потенциальных покупателей, которые в свою очередь ему доверяют. Поэтому торговым агентом нельзя стать сразу. На это нужны годы. Алмазы — не фасоль: никто не продаст и не купит их в мешке! Я как бы коммивояжер драгоценных камней, причем летающий коммивояжер, который уже преодолел… Нужно как-нибудь подсчитать… но наверняка я уже преодолел путь отсюда до Луны! Если бы летел в одном направлении и без остановок, естественно! — Он рассмеялся, показывая такие прекрасные, ровные и белые зубы, что Джо тут же засомневался в их естественном происхождении.

Несколько пассажиров за соседними столиками повернулись к ним, а молодой великан, спавший в кресле, беспокойно заворочался и опять затих.

Джо снова почувствовал усталость. Его неудержимо клонило ко сну. Излишек выпитого вина, прощальные тосты и жаркий, бесконечно длившийся день сделали свое. Минутный подъем исчез. За окном где-то далеко на стартовой полосе взревели и затихли моторы большого самолета. В зале ожидания стояла тишина.

Глядя на потное, лоснившееся лицо своего настырного собеседника, Алекс не знал еще, что провидение начало неумолимый отсчет времени, а он сам уже втянут в события, куда более мрачные и поразительные, чем те, с которыми он сталкивался прежде. Но Джо Алекс не обладал даром предвидения. Чувствуя, что ему не отделаться от Кнокса, пока голос из динамика не поднимет их из кресел, он решил познакомиться, хотя бы поверхностно, с его опытом. Может, когда-нибудь ему пригодится такой человек, торгующий алмазами громадного концерна.

— И вы ездите так, совершенно один, переправляя эти камни покупателям? — Джо изобразил на лице заинтересованность, что не вполне ему удалось, так как он зевнул, едва успев прикрыть рот ладонью. Но Кнокс не обратил на эту бестактность ни малейшего внимания. Взгляд, которым он впился в собеседника, явственно свидетельствовал о том, что каждый поступок Джо Алекса он без колебаний готов считать правильным и единственно возможным. К тому же сейчас он увлекся не только личностью собеседника, но и темой разговора, которая была ему близка.

— Ах нет! — ответил Кнокс с легкой улыбкой, как бы давая понять, что превосходно осознает степень его неведения относительно дел, доступных только узкому кругу профессионалов. — Во-первых, это небезопасно, а вернее, скажем прямо, это провоцировало бы грабителей всего мира, которые только и мечтают о толпе одиноких мужчин, слоняющихся с чемоданами, полными алмазов и бриллиантов, по аэропортам и стоянкам такси. Никто из нас не пошел бы на такой риск. Во-вторых, я могу, даже не имея при себе камня, дать его полную характеристику потенциальному покупателю. Специалисту понять меня не так уж и сложно, порой достаточно нескольких слов. Кроме того, за вывоз камней, добытых в нашей стране, и отшлифованных, и необработанных, необходимо платить огромную пошлину. У нас самые большие копи в мире, и ничего удивительного, что правительство следит за этим и тоже хочет иметь свою долю прибыли. Естественно, при мне всегда подробные записи о весе, оттенках, качестве и иных характеристиках предлагаемых нами камней. В отдельных случаях у нас также есть гипсовые формы и фотографии. Это не относится, естественно, к совершенно исключительным камням. Когда находят какой-нибудь феноменальный экземпляр, то покупатели съезжаются сами, не ожидая предложений. Тогда мы организуем аукцион на месте. Но если речь идет об обычной добыче в копях, которая всегда большая и стабильная, то нужно предлагать ее целыми партиями ювелирным фирмам и торговцам, знающим, что и кому в данный момент необходимо, а часто они сами создают резерв драгоценных камней, чувствуя кризис. Все также зависит от…

Алекс слушал его вполуха. Он представлял лицо ожидающей его в Лондоне Каролины — девушки, с которой он познакомился недавно и которую неохотно покинул, и не сразу заметил внезапную перемену в поведении Кнокса. Тот вдруг умолк и застыл, вглядываясь во что-то широко раскрытыми глазами. В этих глазах отразилось такое неподдельное удивление, что Джо невольно повернул голову, желая найти причину столь неожиданной перемены.

Но в зале было тихо и спокойно. Барменша и официантка по-прежнему разговаривали у стойки. Конец зала, куда всматривался Кнокс, почти пустовал. Там сидела лишь та неподвижная дама средних лет — выпрямившись и не обращая никакого внимания на происходившее вокруг. Алекс готов был даже присягнуть, что она не изменила позы с той минуты, когда он ее увидел впервые полчаса назад. Она по-прежнему смотрела в пространство застывшим, невидящим взглядом.

Кнокс еще минуту сидел неподвижно, затем тряхнул головой и попробовал улыбнуться. Но попытка не очень-то удалась, хотя он и обнажил два ряда своих несравненных зубов.

— Невероятно, — прошептал Кнокс, как бы забыв о собеседнике, — невероятно.

Только потом он посмотрел на Алекса и еще раз улыбнулся, недоуменно и растерянно.

— Здесь слишком душно, — снова улыбнулся он, словно извиняясь. — Я почти не спал последние двое суток… Масса дел перед отъездом… Организм попросту отказывает. В теле все застывает, и начинаешь видеть сны наяву… Хорошо, что такие вещи не случаются со мной, когда я сижу за рулем в часы «пик»… Ха-ха!

Смех прозвучал неискренне. Джо приглядывался к нему со скрытым интересом. Он никак не мог понять, что случилось. Может, его собеседник вспомнил о чем-то не сделанном? В конце концов, он мог действительно переутомиться.

— О чем это я говорил? — Кнокс провел ладонью по лбу и окончательно пришел в себя. — Ах да! Об алмазах, конечно. Знал, что это вас заинтересует. Я рассказывал о создании резерва, когда прогнозируется повышение цен… Понятно, что в этом случае не только наши покупатели должны быть проворными, но и мы тоже. Если возможно повышение, то реагировать нужно быстро, иначе много потеряешь. Цены часто поднимаются и падают. Поэтому надо держать руку на пульсе…

Он поднял пухлую ладонь и прижал к ней пальцы — будто щупал пульс невидимого рынка купли-продажи драгоценных камней.

— Да… на пульсе… — И снова, хоть и пытался сдержать себя, бросил через правое плечо взгляд на одинокую даму, но тотчас отвел его. — А… а как вам понравилась наша страна? Одним иностранцам она кажется привлекательной, а другим — нет. Вы у нас впервые?

Джо мгновение молчал, пока до него не дошло, что ему задали вопрос.

— Да, я здесь впервые, — быстро ответил он. — Мне кажется, что это прекрасная страна, но такая обширная и разнообразная, что за несколько дней я, конечно, не смог с ней познакомиться даже поверхностно. Побывал только в Йоханнесбурге и в его окрестностях, а кроме этого, занимался тысячью дел, не связанных с Южной Африкой. Как вы уже знаете из той заметки в газете, я гостил у своих читателей, а уж они, хочешь не хочешь, диктовали программу моего визита. По-моему, пейзажи здесь необычайно живописны, — добавил он как можно учтивей.

— Да, это совершенно необыкновенная страна! — горячо подхватил Кнокс, казалось, забыв о том, что его поразило минуту назад. — Возьмем Йоханнесбург. Человек чувствует себя здесь, как в любом большом европейском городе, а стоит отъехать несколько километров, и вдруг оказываешься в Африке — на том самом Черном континенте, о котором еще мальчишкой начитался столько захватывающих историй. Для меня это самая прекрасная страна в мире, и, клянусь, я никогда не смог бы уехать отсюда навсегда…

Он умолк, ибо из динамика вновь прозвучал спокойный, мелодичный голос:

— Пассажиров самолета, вылетающего рейсом Найроби — Аддис-Абеба — Каир — Цюрих — Лондон, просим пройти к выходу номер три для проверки документов и багажа. Еще раз просим извинения за задержку рейса по метеоусловиям и желаем приятного полета.

Динамик замолчал, и одновременно в дверях, ведших из главного зала аэропорта, появилась улыбающаяся высокая молодая девушка в форме стюардессы. Светловолосая, привлекательная и такая симпатичная даже на первый взгляд, что Алекс невольно просиял улыбкой, хотя знал, что она этого не заметит. Вслед за девушкой показались носильщики.

Девушка приветствовала всех, приложив ладонь к кокетливой пилотке, и сказала чистым, звонким голосом:

— Добрый вечер, дамы и господа! Я хозяйка на борту самолета, который летит в Лондон. Опоздание довольно значительное, у нас есть еще несколько минут, и я хотела бы спросить, может быть, уже сейчас могу быть кому-нибудь из вас полезна? В списке пассажиров нет маленьких детей, но, возможно, кто-нибудь приехал с ребенком в последнюю минуту?

Осмотрелась с той самой обворожительной, располагающей улыбкой.

— Может, у кого-нибудь есть личные просьбы, которые мы могли бы выполнить уже здесь, в аэропорту?

Она по-прежнему улыбалась, глядя на пассажиров, медленно поднимавшихся со своих мест. То, что прозвучало в ответ, было настолько удивительным, неожиданным, что Алекс с трудом удержался от смеха. Маленький усатый человечек, который минуту назад начал будить спавшего в кресле гиганта, быстро вскочил и направил в сторону стюардессы палец, прямой, словно дуло пистолета:

— Записано ли у вас то, что я заказал в бюро путешествий? Филейная вырезка на завтрак, сырой бифштекс на обед — но абсолютно сырой, мелко отбитый и приправленный солью и перцем, с десятком яиц, тоже сырых, вбитых внутрь и тщательно перемешанных с шестью унциями оливкового масла?

Без малейшего колебания девушка ответила:

— Да, я получила копию специального заказа, который вы сделали. Разумеется, обратила на него внимание. Все приготовлено.

— Будет ли все абсолютно свежим? Когда я говорю абсолютно, то имею в виду абсолютно свежее! Иначе может произойти трагедия. Он действительно чувствительный, — палец описал дугу и остановился у груди гиганта, который добродушно рассмеялся и покивал головой. — Каждое, самое незначительное расстройство желудка для нас трагедия! — добавил коротышка. — Мелочь, один несвежий желток может нарушить пищеварение и выбить нас из ритма подготовки. Прошу вас помнить об этом!

— Мы отвечаем за аппетит и хорошее самочувствие пассажиров в той же мере, что и за их безопасность! — сказала стюардесса, все так же улыбаясь. — На самолетах нашей линии пассажиры питаются продуктами только наивысшего качества! Я сама приготовила все по вашему рецепту. Доверьтесь мне.

— Так только говорят… — проворчал коротышка. — Так только говорят. Никому нельзя доверять.

Но палец опустил. В динамике затрещало, и приятный голос повторил:

— Пассажиры, следующие рейсом Найроби — Аддис-Абеба — Каир — Цюрих — Лондон, приглашаются к выходу номер три для таможенного контроля. Благодарим.

Джо встал. За ним поднялся и Кнокс.

— Знаете, кто этот здоровяк под опекой коротышки? — спросил Кнокс и, не ожидая ответа, быстро произнес. — Это Фиджер Джек! Сейчас я узнал его. Видел два его боя. Летит в Европу, где через три недели будет драться в Лондоне с другим претендентом, и тот из них, который победит, встретится с самим чемпионом… Как там его?.. Этим проклятым негром… Здесь он не может драться, у нас черных еще не распустили так, как кое-где, и белым парням нельзя драться с ними. И правильно! Куда этот черный шут подевал мой зонт? Кажется, он взял его вместе с чемоданом…

Джо невольно оглянулся. Если что ему по-настоящему не понравилось за те две недели, что он пробыл здесь, так это отношение по-своему симпатичных людей к своим черным соотечественникам.

— Кажется, вы оставили что-то на столе, — буркнул Алекс, пройдя вперед и удаляясь от Кнокса, остановившегося с возгласом:

— Что? Где?

Но улыбавшаяся стюардесса уже заметила один из маленьких свертков, оставленных на столике, и шла туда молодым пружинистым шагом, ритмично стуча каблучками своих блестящих, как зеркало, туфелек. Алекс тоже задержался, чтобы придержать вращавшуюся дверь перед дамой, которая утратила свою необычную неподвижность, но шла такая же прямая, не глядя ни налево, ни направо. Ее взгляд по-прежнему был направлен в какую-то невидимую точку, находившуюся далеко впереди, будто окружающий мир вообще не существовал. Однако она замечала, что происходит вокруг нее, потому что, проходя мимо Алекса, придержавшего дверь, коротко бросила:

— Спасибо!

Джо молча поклонился. На Кнокса, стоявшего с вытянутой рукой в ожидании стюардессы, дама не обратила даже тени внимания, и Джо мельком подумал, что если именно ее вид вызвал такой интерес его нового знакомого, то он был односторонним. Женщина Кнокса явно не знала.

Стюардесса подошла, держа в одной руке сверток, оставленный Кноксом, а другой — красный женский зонт, который уже попадал в поле зрения Алекса.

— Это, кажется, ваше… — подала она Кноксу коробочку. — А кто забыл зонт? — Говоря эти слова, она подошла к молодой женщине, шедшей рядом с тележкой, на которой носильщик вез громадный сундук.

— О, благодарю вас! Я такая рассеянная! — Молодая женщина в плотно облегавшем фигуру костюме взяла зонт и осмотрела его, будто опасаясь, что кто-то мог повредить столь бесценный и так удачно подобранный в тон ее костюма предмет.

Носильщики подъехали к весам, где служащие быстро взвешивали багаж и привязывали к ручкам чемоданов цветные карточки с фамилиями пассажиров и названием аэропорта назначения. Тележки одна за другой скрывались за дверями, обозначенными большой черной цифрой 3. Оттуда после того, как молодой человек в мундире со скучающим видом проверил паспорта, все двинулись дальше по широкому коридору.

Джо выполнил формальности и пошел за Кноксом. Чемоданы уже ожидали их, выстроившись в шеренгу на блестящей металлической стойке, за которой стояло четверо сонных таможенников.

— Кто-нибудь везет вещи, облагаемые пошлиной? — спросил один из чиновников. Вопрос простой, но Джо, любивший присматриваться к незначительным деталям, заметил изменение в поведении таможенников. Их взгляды начали неохотно скользить по лицам пассажиров, стоявших по ту сторону стойки. Ответом на вопрос было молчание. Никто не считал, что в его багаже могло находиться нечто такое, что Южно-Африканская Республика сочла бы достойным обложения пошлиной.

— Нет ли у кого-нибудь из вас в багаже или при себе купленных или полученных в подарок алмазов, добытых в нашей стране?

Снова молчание.

— …или бриллиантов весом более одного карата?

Молодой гигант что-то пробурчал себе под нос.

— Слушаю, — обратился к нему таможенник.

— О, ничего. — Фиджер Джек махнул ладонью, напоминавшей большую буханку хлеба. — Разве недостаточно, что мы должны часами просиживать в аэропорту в ожидании рейса, так теперь надо еще ждать, пока вам не надоест задавать эти глупые вопросы? У кого нет бриллиантов, тот ничего вам не скажет, потому что ему нечего сказать, а тот, у кого они есть, тоже не высыплет их перед вами, если уж решил рискнуть.

Таможенник открыл рот, грозно глянул на стоявшего перед ним человека, которому он, хоть и не был хилым, едва доходил до плеча, но ничего не ответил. Добавил только, не спуская с него глаз:

— Напоминаем всем, что найденные при досмотре драгоценные камни конфискуются, а лицо, пытавшееся их провезти, привлекается к уголовной ответственности.

Поскольку и сейчас никто не ответил, он обратился к стоявшей первой в очереди неподвижно-прямой женщине, которая глядела в стену и, казалось, совсем не обращала внимания на его слова:

— Это ваш чемодан?

— Да.

Она так и не повернулась к нему.

— У вас в нем только личные вещи?

— Нет.

Ответ явно озадачил не только его, но и других таможенников, приблизившихся к столу, чтобы начать досмотр следующих пассажиров.

Алекс проследил направление взгляда неподвижной женщины. Ее глаза остановились на цветном плакате. Изображенный на нем человек стоял на теле убитого льва, опираясь на длинное охотничье ружье, и предлагал всем очаровательно и увлекательно провести свой отпуск в Кении, стране девственных прерий.

— Так что же у вас там в таком случае?

— Кроме личных вещей у меня есть научные материалы с конгресса, на который я была приглашена.

— Научные? — в голосе таможенника прозвучало сомнение. Алекс понимал его. Он тоже никогда бы не предположил, что эта дама — ученый, приглашенный сюда на международный конгресс. Было в ней что-то неестественное, как будто эта неподвижность была не проявлением доведенной до абсурда сдержанности, а признаком громадного напряжения, удерживаемого страшным усилием воли и грозящего взрывом в любой момент.

— Да. Научные. — Она по-прежнему говорила спокойно и вглядывалась в плакат.

— Можно узнать, какие?

— Это записи и отчеты с конгресса Всемирного союза свободных теософов, который на прошлой неделе состоялся в вашем городе.

— Теософов? — неуверенно повторил таможенник. — Хорошо, — и быстро начертил крестик на ее чемодане. — Понимаю. Благодарю вас.

Стоявший рядом с дамой носильщик взял чемодан и поставил его на бесшумно двигавшуюся ленту транспортера, которая унесла его в темное отверстие в стене.

Глядя на удалявшийся чемодан, Джо усмехнулся про себя: если таможенник понимает, какую науку представляет эта дама, то он знает значительно больше, чем Джо. И задумался на минуту над проблемой освобождения в теософии и над тем, чем отличаются ее последователи от теософов несвободных, если такие вообще существуют.

— А что у вас? — спросил таможенник, явно находясь еще под впечатлением только что состоявшегося диалога. Вопрос относился к девушке в красной шляпке, которая стояла, опираясь одной рукой на стойку. В другой она сжимала зонтик, словно боялась его вновь потерять. Таможенник коснулся рукой возвышавшегося перед ним сундука:

— Здесь исключительно личные вещи?

— Да, — ответила она. Голос у нее был низкий и мелодичный. — Прежде всего мои костюмы.

— Какие костюмы?

— Необходимые для выступлений на сцене.

— Вы артистка?

— Певица и танцовщица.

Таможенник слегка усмехнулся и покивал головой.

— Прекрасная профессия. Можно взглянуть на костюмы?

Он помог ей открыть сундук и после поверхностного осмотра его содержимого, с которым Алекс и стоявший перед ним мужчина в роговых очках тоже волей-неволей вынуждены были познакомиться, сказал:

— Благодарю вас. Никаких драгоценностей из нашей страны вы не вывозите, правда?

— Никаких, кроме тех, что привезла сюда, — рассмеялась она. — Видимо, я провела здесь слишком мало времени.

— Понимаю. — Таможенник тоже усмехнулся, но тут же стал серьезным. — Благодарю — поставил крестик на боковой стенке сундука, который через минуту отправился вслед за скрывшимся уже чемоданом.

— Сейчас вы, не так ли? — Он легко ударил пальцами по следующему чемодану, обращаясь к мужчине в роговых очках.

— Да. Там только мои личные вещи и несколько книг.

Слова он выговаривал с такой специфической безукоризненностью, что Джо невольно улыбнулся и произнес про себя: «Оксфорд».

— А что в этой коробке? — таможенник указал на круглый темный несессер, который мужчина в роговых очках заботливо держал под мышкой, словно не доверяя ручке.

— Там череп, — спокойно ответил мужчина в очках.

— О Боже!.. — выдохнул стоявший за Алексом Кнокс. — Всего-то? Говорит так, будто везет новую шляпку жене!

— Значит, череп… — кивнул таможенник, словно черепа в багаже пассажиров были обычным делом. — Я хотел бы на него взглянуть. Прошу открыть эту коробку.

— Пожалуйста. — Мужчина в очках осторожно поставил несессер на стол и медленно расстегнул «молнию». Кожа раздвинулась, и показалась круглая коробка из плотного картона. С еще большей осторожностью с нее была снята крышка, и перед глазами присутствовавших предстал клубок снежно-белой ваты. Кончиками пальцев хозяин несессера развернул вату, и Джо увидел темный, грязный полукруглый предмет, казалось, сделанный из глины и окаменелостей.

Таможенник протянул руку, чтобы больше развернуть вату, но мужчина в очках быстро закрыл ее ладонью.

— Прошу не прикасаться! — воскликнул он предупреждающе.

Чиновник отдернул руку, но сдвинул брови. Один из его коллег, стоявших у стены, быстро приблизился.

— Это самый ценный череп в мире! — спокойно сказал мужчина в очках, продолжая закрывать ладонью коробку. — Малейшая небрежность может его повредить, и тогда потери будут грандиозные, просто невосполнимые.

— Самый ценный? — Другой таможенник тоже наклонился, и оба стали недоверчиво рассматривать несессер и его владельца.

— Кто же это? Наполеон? — В голосе чиновника прозвучала легкая издевка. — Впрочем, независимо от того, чей это череп, вывоз человеческих останков без специального разрешения санитарных служб запрещен.

— Это не Наполеон. — Мужчина в очках не терял спокойствия. Голос его по-прежнему звучал тихо и вежливо, с добродушной иронией, словно он разговаривал с ребенком. — Череп Наполеона не может интересовать никого, кроме эксцентричных коллекционеров. Кроме того, как всем известно, находится он вместе с его останками в костеле Инвалидов в Париже. Череп и часть челюсти, находящиеся здесь, значительно важнее для истории и, хоть это покажется вам невероятным, с определенной точки зрения, значительно дороже, чем самые большие алмазы из ваших копей, о которых вы так печетесь.

Оба таможенника выпрямились, по-прежнему недоверчиво глядя на коробку. Но следующий вопрос уже не звучал насмешливо.

— Так кто же это?

— Австралопитекус Африканус. Его нашли месяц назад в Трансваале, в вашей стране, которая в течение десятков лет дает миру великолепнейшие образцы останков самых ранних предков человеческой расы.

— У вас есть разрешение на его вывоз?

— Конечно. Надеюсь, вы не считаете, что я занимаюсь нелегальным вывозом антропоархеологических ценностей из вашей страны. Я прилетел сюда исключительно ради этого черепа и отвезу его в Британский музей, где его исследуют, очистят и законсервируют. Он очень хрупок, несмотря на окаменелости.

Он достал из внутреннего кармана пиджака черный плоский бумажник, перетянутый толстой резинкой, снял ее и положил на стойку. С минуту его тонкие, почти женские пальцы перебирали документы в бумажнике. Наконец он вынул конверт, а из него — сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул и подал его таможеннику. Тот быстро прочитал текст, вернул бумагу и сказал:

— Прошу извинить, профессор. Наша настойчивость могла вам показаться излишней, но мы не эксперты по черепам, а правила, которые оберегают экспонаты от нелегального вывоза за пределы нашей страны, сохраняют их прежде всего для науки, верно?

— Ни секунды не сомневаюсь! — мужчина в очках легко усмехнулся. — Если бы вы знали, сколько бесценных экспонатов попадает в руки грабителей, а затем к так называемым коллекционерам-любителям, чтобы исчезнуть на долгие годы из поля зрения науки либо подвергнуться уничтожению из-за неумелого обращения, то вы еще больше ужесточили бы контроль. Можно считать формальности завершенными?

— Конечно, профессор. Безусловно. Благодарим вас.

Тот не спеша вложил документ в бумажник, который снова перехватил резинкой. Потом с большой осторожностью начал надевать чехол на коробку, где находились бренные останки австралопитекуса.

— Видели ли вы когда-нибудь большую мерзость, чем это бесценное сокровище? — спросил шепотом Кнокс, наклонившись к уху Алекса.

Но профессор, который как раз закрыл несессер и собирался уходить, должно быть, услышал его, потому что внезапно повернулся и, вглядываясь в Кнокса огромными, увеличенными стеклами очков глазами, сказал:

— «Мерзость» — довольно рискованное определение, уважаемый, учитывая тот простой факт, что череп этот мог принадлежать вашему непосредственному предку. Но что мы можем знать о нем, если обыкновенный европеец в девяноста случаях из ста не знает имен и происхождения своих прапрадедов, которые жили за полтора столетия до него? А обладатель этого черепа, если он был полностью человеком, ибо мнения по этому поводу разделились, жил свыше полумиллиона лет назад. Посему известная сдержанность в определениях и частица уважения может оказаться попросту уважением к собственным предкам — то есть к самому себе, — он мило улыбнулся и отошел, бережно держа несессер под мышкой.

Кнокс внезапно покраснел и сделал шаг вперед. Но тут же вернулся, потому что вспомнил о багаже на стойке. Он остановился со словами:

— Что за наглость! — и посмотрел вслед удалявшемуся человеку, которого скрыла вращающаяся дверь. На лице Кнокса боролись гнев, негодование и… невольное уважение. — Мой непосредственный предок! Скорее, его собственный! Да он же похож на него! И это профессор? Подумать только, что такие люди ездят по свету, спокойно выбрасывая деньги налогоплательщиков, и при этом делают вид, будто каждая выкопанная из земли кость дороже тонны алмазов. Если бы вместо этого они каждое воскресенье читали Библию, то знали бы, откуда взялся человек на Земле и как Бог его создал. Перестали бы тогда изучать, кто с кем и почему жил полмиллиона лет назад! Завтра другой такой же шарлатан объявит в газетах, что нашел ребро Адама или дубинку Каина, и тогда…

Стоявший напротив таможенник кашлянул, усмехнувшись:

— Добрый вечер, господин Кнокс! Наверняка многие думают так, как вы, но у этого английского профессора было разрешение на вывоз черепа, а все остальное — это его личное дело. Верно? А с вами мы виделись недавно. Едва вернулись и снова собираетесь в путь?

— Снова? — Кнокс повернулся к нему и кивнул головой. Возмущение на его лице внезапно пропало. — Как всегда. Что делать? Одни живут, постоянно упаковывая чемоданы, а другие — заглядывают в них и перетряхивают их содержимое.

— Вот именно, — вздохнул таможенник. — И наверняка эти первые больше получают от жизни. Что может быть приятнее, чем дальние путешествия? Но дело прежде всего. Может, вы откроете свой чемодан?

— Ну конечно. — Кнокс пожал плечами, с явной неохотой щелкнул замком и приподнял крышку чемодана. — Нельзя ли хоть раз обойтись без этого? Как вы, так и я знаем, что никогда и ничего вы здесь не найдете. Но, как видно, много честных граждан этой страны будут еще долго ждать, чтобы к ним не относились, как к преступникам.

— Ни с одним честным гражданином этой страны не обращались, как с преступником, — спокойно ответил таможенник, быстро и умело просматривая содержимое чемодана. — А если речь зашла о некоторых дополнительных формальностях, к которым мы прибегаем, когда вы выезжаете за границу, то хотел бы вам напомнить, что происходит это потому, что несколько месяцев назад…

— Ох знаю, знаю. — Кнокс махнул рукой. — Несколько месяцев назад у меня нашли горсть мелких, малоценных камешков, которые я носил долгие годы с собой и считал талисманом, приносящим счастье. Вы посчитали это попыткой контрабанды, как же иначе! Хотя сами признали, что мизерная стоимость камней исключает признаки преступления.

Таможенник взглянул на Кнокса, в то время как его опытные руки по-прежнему двигались в чемодане среди лежавших там вещей и белья, не нарушая порядка.

— Помню великолепно. И, насколько я знаю, их у вас даже не конфисковали, а оставили на хранение и вернули вам после возвращения из-за границы. Мы не квалифицировали это как попытку вывоза с целью контрабанды. Такой человек, как вы, профессиональный знаток камней, не стал бы вывозить с целью наживы камни ценой от ста до двухсот долларов. Однако вы нарушили правила и поэтому… — Он развел руками. — Ваша любовь к такого рода талисманам заставляет нас усилить контроль. Можно узнать, что вы везете в этой папке и в свертках?

— В папке мои записи, письма и каталоги копей, которые я представляю. В свертках самые обыкновенные игрушки, заводные зверюшки для детей моих знакомых. Я купил их перед отлетом. Если вас интересуют детали, — добавил Кнокс с плохо скрытой иронией, — это маленькие жираф и носорог.

Таможенник склонил голову с подчеркнутой вежливостью, но протянул руку над столом:

— Покажите, пожалуйста, сначала эту папку.

Он тщательно просмотрел ее содержимое, обращая внимание порой даже на названия отдельных документов. Потом положил все на место. Затем взял в руки оба свертка, которые Кнокс положил перед ним на стойку, быстро развязал цветную тесемку и развернул первый. Внутри коробочки лежал металлический носорог. Таможенник внимательно осмотрел его со всех сторон, встряхнул, а затем завел игрушку ключом, торчавшим сбоку. Поставил на стойку. Носорог медленным шагом двинулся вперед, издавая тихое ворчание. Потом остановился, ударившись рогом в стенку чемодана, оказавшегося на его пути, и замер, ворча все тише. Таможенник еще раз поднял его, снова встряхнул около уха, взвесил на ладони и положил обратно в коробочку, которую передал коллеге. Пока тот занимался упаковкой, сам взялся за второй сверток.

Кнокс стоял спокойно, опираясь пухлыми ладонями о край стойки, и следил за работой таможенников. Выражением лица он напоминал облик первых христиан, ожидавших открытия ворот и появления на арене цирка львов, которые растерзают их на глазах безжалостной, ликующей толпы. Таможенник открыл вторую коробочку и вынул из нее толстого темно-коричневого, тоже железного бегемота. Вся процедура повторилась с той лишь разницей, что вторая зверюшка шагала быстрей и, минуя чемодан, упала бы на пол, если бы второй чиновник не подхватил ее на краю стойки.

— Так, — сказал таможенник. — Это уже почти все. Если вы не против, господин Кнокс, может, заглянете вместе с чемоданом на минуту туда, — он поднял часть стойки, освобождая проход, и указал на маленькую дверь в стене таможни с надписью: «Посторонним вход воспрещен».

— Фрэнк, возьми чемодан господина, — обратился он к другому таможеннику.

Кнокс посмотрел на Алекса и поднял глаза к небу, однако без возражений двинулся за молодым таможенником, несшим его чемодан. Через мгновение оба скрылись за дверью. Досмотр подходил к концу.

— Узнаю вас, мистер Алекс, — улыбнулся чиновник. — Недавно видел вашу фотографию в газете. Мне показалось, что такой занятой человек, как вы, не поплывет на пароходе, а поскольку вы должны были покинуть Йоханнесбург сегодня, то я подумал, что вероятней всего увижу вас здесь.

Быстро черкнул мелом на чемодане.

— Благодарю и счастливого полета!

Он сам снял чемодан со стойки и поставил на ленту транспортера.

Джо помахал ему рукой и оглянулся. Кроме него, в таможне оставались только молодой гигант Фиджер Джек с тренером и девушка, которой раньше не было в зале ожидания.

— Это наш общий багаж, — сказал коротышка-тренер, указывая на два чемодана. — Тренировочный инвентарь отправили раньше. Здесь нет ничего, что могло бы вас заинтересовать. Едем драться, и больше нас ничто не интересует.

— Знаем об этом. Имя и лицо Фиджера Джека известны каждому ребенку в этой стране, — ответил таможенник. Поставил знак мелом на обоих чемоданах и попробовал снять один из них с видимым усилием.

Молодой боксер спросил:

— Может, помочь?

И легко, как бы не чувствуя своего громадного веса, перепрыгнул через стойку, схватил оба чемодана, поднял и поставил на транспортер, словно они были наполнены воздухом. Второй легкий прыжок, и он уже стоял точно на том же самом месте, с которого стартовал.

— Прекрасная форма! Желаю счастливого возвращения!

Коротышка без слов поднял два растопыренных пальца в знак грядущей победы.

Джо последовал за ними. В тот же момент маленькая дверь в стене таможни распахнулась, и в проеме показался Кнокс, застегивавший пиджак.

— И к чему все это?.. — проворчал он. — Или вы в самом деле считаете меня ребенком?

— Никогда мы не считали вас ребенком, господин Кнокс, — улыбнулся по-приятельски чиновник. — Не я издаю подобного рода распоряжения. Мне приходится лишь исполнять приказы своего начальства. Если вы хотите протестовать против такой формы контроля, которую мы применили, то вы должны жаловаться выше. — Он показал пальцем на потолок.

Но Кнокс только пожал плечами и, не слушая, двинулся в сторону выхода за Алексом, опередил его и поспешил дальше, что-то недовольно бормоча.

Когда Джо поднимался по трапу, он увидел, как от их серебрившегося в лучах сильных прожекторов самолета отделился желтый автомобиль-цистерна и отъехал в полумрак, мигавший разноцветными лампочками, что уходили вдаль в полную темноту. Невдалеке прохаживался человек в комбинезоне с двумя опущенными к земле флажками в обеих руках. Рядом стояли механики. Алекс поднимался медленно, поглядывая на далекие, выхваченные из мрака светом прожекторов ангары. Как обычно, воспоминания нахлынули внезапно: вспомнились те ночи, когда, завидя в темноте очертания своего самолета, он подходил к нему и забирался в кабину.

Джо Алекс попал в авиацию в девятнадцать лет. Шла война. После года обучения потянулись четыре бесконечно долгих года, когда он изо дня в день пилотировал тяжелую машину с восьмитонным грузом бомб над Германией. Но это было очень давно. А может, и не так давно, потому что все еще пронзала его порой ничем не объяснимая тоска. Случалось это, когда он оказывался на аэродроме или ночью в постели слышал гул моторов самолета, летевшего где-то вверху в кромешной тьме.

Стюардесса стояла на помосте перед дверью. Она улыбнулась в ответ на его: «Добрый вечер!». Та же самая девушка, которую он уже видел в зале ожидания. Он хотел пройти мимо, но она задержала его вопросом:

— У вас билет в первый класс?

— Да.

— Мне очень жаль, — развела она руками. — Сегодня неудачный день: сначала опоздание, а сейчас еще эта история. Из-за плохих погодных условий несколько лайнеров не смогли прибыть. Этот самолет из резерва нашей фирмы, и в нем нет первого класса: летом мы используем его для туристических рейсов в Европу. Естественно, в аэропорту Лондона вам тотчас вернут разницу в цене за билет, а я постараюсь, чтобы условия были самые лучшие. Все кресла пригодны для сна, а сегодня у нас вообще очень мало пассажиров, так что будет почти комфортабельно и без тесноты. Свободных мест много.

— Не беда, — сказал Джо. — Прекрасно обойдусь без первого класса. Я четыре года был пилотом и сплю в самолете лучше, чем дома.

Он улыбнулся и шагнул внутрь машины. Салон заполняли два двойных ряда кресел, но ни одно еще не было опущено. Джо не смог видеть пассажиров, сидевших впереди, так как высокие спинки заслоняли их. Он занял место в конце салона и только тогда, взглянув влево, заметил, что в том же ряду уже сидел Кнокс, отделенный от него проходом. Алекс подавил внезапное желание убежать и сел. Достал из дорожного несессера мягкие тапочки и переобулся. Удобно откинулся на подушку спинки, закрыл глаза. Он мечтал о том, чтобы принять холодный душ, но на это еще будет время, когда самолет оторвется от земли. Он знал, что прекрасно выспится во время полета. Машина слегка задрожала — запустили один из двигателей.

Джо представил, что сейчас делают пилоты. Он мысленно повторял их короткие замечания, брошенную мимоходом шутку и внимательные взгляды на освещенные приборы. Перед стартом всегда хочется еще раз проверить, хотя внешне держатся спокойно, потому что все уже многократно проверено. Ну и наконец старт… Правда, сейчас ночной взлет самолета ничем не отличается от дневного. Тогда же, в те годы, прожектора высвечивали взлетную полосу лишь на минуту, а ангары и остальные здания так затемнялись, что летчики частенько искали на ощупь дверь в свой барак или столовую.

Кнокс, все еще тихонько ворча, словно рассерженный медведь, снял с полки свою папку и начал вытаскивать из нее бумаги, но вскоре сложил их обратно. Впереди послышался бас Фиджера Джека, потом — голос его маленького импресарио. В салоне царила сонная тишина. Долгое ожидание явно отняло у пассажиров почти всю энергию.

Джо глянул в иллюминатор. Трап отъехал и двинулся собственным ходом в сторону здания аэровокзала.

Послышался шум закрывавшихся дверей. Стюардесса появилась из помещения в хвосте самолета и пошла по проходу между креслами в направлении кабины пилотов. Проходя, осматривалась по-хозяйски, словно хотела отгадать, кто же все эти люди, с каждым из которых уже вскоре придется близко соприкоснуться, понянчиться, выполняя их самые разнообразные желания, порой достаточно неожиданные. Когда она проходила мимо Алекса и Кнокса, последний приподнялся в кресле и положил свою папку на полку. Хотя верхний свет еще горел, Кнокс только сейчас заметил Алекса и, усмехнувшись, уселся на ближнее к проходу кресло. Наклонился к Джо.

— Вы не поверили бы, если бы не увидели своими глазами, верно? И это республика, страна свободных людей, пользующихся равными правами! Знаете ли вы, что уже полгода меня каждый раз просвечивают рентгеновскими лучами? Меня и мой багаж! Видно, какой-то идиот в этой проклятой таможне глубоко верит, что в один прекрасный день он получит вожделенное повышение, обнаружив на экране рентгеновского аппарата бриллиант величиной со сливу в моем желудке! Неужели они и вправду думают, что серьезный торговый агент крупной компании может хотя бы во сне помыслить о контрабанде в Англию драгоценностей в своем животе? Им наверняка кажется, что человек, ежедневно сталкивающийся с таким огромным богатством, не может быть так же честен, как пастор, врач или тот дерзкий тип с черепом своего предка-обезьяны в коробке? Вы же сами слышали: «Извините, господин профессор! Счастливого пути, господин профессор!». Интересно, почему мне никогда не желали счастливого пути и не извинялись, хотя я точно так же не виновен и честен, как и он?

Джо развел руками. С одного из кресел где-то в середине салона встала девушка, приблизилась к ним, осмотрелась, выбрала место перед Кноксом и села, исчезнув из поля зрения Алекса. Та самая девушка, которую он увидел впервые при таможенном досмотре. Ее не было в зале ожидания, следовательно, она или прибыла в последнюю минуту, или ужинала в ресторане аэровокзала и пришла прямо оттуда. Когда она подходила, он успел разглядеть ее лицо. Не дурнушка, но и красивой не назовешь. Одно из тех лиц, о которых забываешь тотчас, как только перестаешь их видеть: открытое, спокойное, похожее на тысячи других.

Самолет завибрировал. Чуть позже снаружи начал нарастать гул, переходящий в рокот. Он то стихал, то разрастался по мере того, как пилот запускал двигатели и увеличивал обороты. Верхний свет на мгновение померк, а затем вновь ярко вспыхнул. На передней стенке салона над дверью, ведущей в кабину пилотов, появилась надпись: «Просим пристегнуть ремни и не курить! Самолет взлетает!». Надпись горела минуту, замигала и погасла. Рокот двигателей утих, а вместе с ним прекратилась и легкая дрожь самолета.

— Опаздываем уже на полтора часа, а все никак не тронемся с места! — произнес Кнокс с затаенным злорадством.

Джо протер занавеской запотевшее стекло иллюминатора. От здания аэровокзала отъехал небольшой джип и помчался по искрившемуся от света прожекторов асфальту к самолету. Стюардесса вышла из кабины пилотов, быстро прошла по салону и закрыла за собой дверь.

Из темноты вновь появился трап, а из автомобиля, за рулем которого сидел мужчина в голубой куртке и белой пилотке, выскочила высокая фигура в светлом дождевом плаще и остановилась, ожидая трап.

— Еще один пассажир. Опоздал больше, чем даже самолет! — заметил Джо и, отвернувшись от иллюминатора, откинулся на сиденье.

Они услышали звук захлопнувшейся двери, потом открылась дверь салона, и перед глазами пассажиров предстал опоздавший. За ним шла стюардесса. Джо и Кнокс созерцали его дольше других, так как сидели в глубине салона, а вновь прибывший, войдя, задержался в нерешительности и лишь затем прошел вперед. Он был молод и, что удивило Алекса, привыкшего уже машинально замечать необычные детали в окружающем мире, одет в непромокаемый плащ с подкладкой, застегнутый на все пуговицы, кроме двух верхних, что позволяло видеть открытую шею, выступавшую из расстегнутого ворота мягкой белой рубашки.

Сделав несколько шагов по проходу, пассажир снова остановился. Он стоял довольно близко, и свет с потолка кабины падал ему на лицо. Джо вздрогнул: человек этот был бледен, но не той бледностью, какая возникает от усталости или душевного потрясения. Создавалось впечатление, будто он долгое время не видел солнца. Оттенок его кожи что-то напоминал, и Джо присмотрелся к человеку внимательней. Конечно, незнакомец мог выйти из госпиталя, где провел несколько месяцев, но…

В этот момент Джо Алекс услышал тихий звук со стороны соседних кресел — не вздох, не внезапную попытку набрать побольше воздуха, а как бы первое и второе одновременно. Он мог и не смотреть в ту сторону: звук вырвался из груди Кнокса.

— Вам повезло, вы успели в последнюю минуту благодаря нашему непредвиденному опозданию, — сказала стюардесса, остановившись за спиной нового пассажира. Затем она протиснулась между ним и креслами и повернулась к нему лицом. — Пойдемте со мной, вы сможете выбрать себе место. В этот раз у нас на борту очень мало пассажиров. Вы не забыли ручную кладь в автомобиле?

— У меня нет никакого багажа, — спокойно ответил молодой человек и опустился в кресло впереди.

— Никакого? — Это был даже не вопрос. В голосе девушки не прозвучало ни малейшего удивления, словно тот факт, что у пассажира трансконтинентального самолета нет с собой даже зубной щетки и бритвы, относится к самым обычным и вполне очевидным.

— Никакого! — громко повторил парень. — У меня нет с собой ничего! Я удовлетворил ваше любопытство?

— Да, извините меня, хотя это не любопытство, а желание помочь вам. Дело еще вот в чем: у вас билет первого класса, а поскольку наш самолет туристический, разница в цене будет вам возвращена в аэропорту Лондона или отправлена домой по указанному вами адресу.

— Благодарю вас.

— Если вам что-нибудь понадобится, я буду здесь через минуту.

Она направилась в кабину пилотов. Снова загорелась надпись на передней стенке салона. Джо слегка сдвинул рычаг у подлокотника кресла и чуть-чуть опустил спинку. Он коснулся пальцами ремня безопасности, расправил его и положил на колени, но не защелкнул замок. Он никогда этого не делал. Может, ремень и спас бы сидящего в кресле, если бы самолет перевернулся при взлете или столкнулся с каким-то препятствием. Ну, а если бы загорелся?.. Ему как-то приснилось, что он сидит в кресле, один в горящем самолете, раненный в руку и не может отстегнуть ремень…

Он посмотрел в иллюминатор. Самолет медленно двигался, поворачиваясь, огни аэровокзала ушли назад. Гул двигателей затих. Тяжелая машина неторопливо катилась в темноте вдоль аллеи горевших в высокой траве лампочек, обозначавших стартовую полосу. Тянулось это довольно долго. Наконец самолет медленно развернулся и остановился. Внезапно двигатели басовито взревели. Машина рванулась, набирая скорость.

Джо увидел гирлянду огней аэровокзала, все быстрее убегавших влево. Самолет легко подпрыгнул раз, два, три, и тряска прекратилась. Земля ушла вниз. Снаружи остались лишь полная темнота и далекое зарево огней миллионного города.

Алекс еще минуту вглядывался во мрак утомленными глазами. Где-то на краю неба вспыхнула красная полоса и погасла. Самолет продолжал идти вверх, но воздушные потоки дважды его наклоняли, а один раз он провалился в воздушную яму.

— Молния, что ли? — сонно подумал Джо. Видимо, одна из бурь, о которых сообщалось в аэропорту, бушевала где-то поблизости. Но самолет по-прежнему поднимался вверх, а там, выше, наверняка будет спокойней…

Верхний свет пригасили. Джо нажал кнопку на маленьком табло перед собой, загорелась лампочка для чтения. Он укрепил ее так, чтобы не светило в глаза, и приоткрыл трубку вентилятора: узкая струя воздуха овеяла лицо и вернула ясность мысли.

Надпись на передней стенке салона погасла. Значит, самолет уже набрал высоту. В ту же минуту из репродуктора послышался мужской голос:

— Добрый вечер! Меня зовут Говард Грант. Я — капитан этого воздушного корабля. Мне вместе с моими коллегами оказана честь вести самолет до самого Лондона. От имени авиакомпании и экипажа желаю вам спокойного и приятного полета. Если у вас возникнет тот или иной вопрос или вы заметите какой-то непорядок, прошу обращаться к Барбаре Слоуп — хозяйке на борту самолета, которая, как и все члены экипажа, будет счастлива сделать все, что в ее силах, чтобы выполнить ваши пожелания. А сейчас благодарю вас, еще раз желаю приятно провести время на борту нашего самолета. Спокойной ночи!

Джо зевнул. Над аварийным выходом замигала красная лампочка и загорелась вполнакала. Клонило в сон. Эта красная лампочка напомнила ему костел, в котором он был много лет назад… Минуту Алекс сидел совершенно неподвижно, стараясь восстановить в памяти, что это за костел. Потом усмехнулся. Понял, что уже не в состоянии ничего вспомнить. Подумал, что этот клуб любителей детективной литературы очень любопытен — одни торговцы и промышленники, которые словно стараются заполнить пустоту в своем солидном, уравновешенном существовании. И вообще, почему люди во всем мире так охотно покупают книги, чье единственное достоинство — умение автора спрятать одну черную овцу среди нескольких других, белых, как снег?

Он опять зевнул. Дверь открылась. Стюардесса, Барбара Слоуп — так, кажется, назвал ее невидимый первый пилот? — шла от кресла к креслу с блокнотом в руке. Остановилась неподалеку, наклонилась и тихо спросила (Алекс услышал знакомый оксфордский выговор):

— Что-нибудь полегче, знаете ли… Скажем, один бутерброд. А что у вас есть?

— Кофе, чай, соки, кока-кола. Есть сосиски с горчицей, салат, ветчина, джем, сыр. — Она говорила громко, потому что самолет, похоже, начал снова набирать высоту, и моторы загудели басовитей.

— Буду благодарен за чашечку крепкого чая и, если вам не доставит хлопот, какой-нибудь бутерброд. С ветчиной, скажем.

— Хорошо. Через минуту.

Быстро черкнула в блокноте и подошла ближе к девушке, сидевшей перед Кноксом. Они обменялись несколькими словами. Девушка попросила всего лишь стакан холодного молока.

Стюардесса остановилась перед Алексом.

— Что вам принести перед сном? — Ее было почти не видно в полумраке. Симпатичная и наверняка прекрасно сложена. Плотно облегавший костюм с вышитой над левой грудью эмблемой авиакомпании сидел, как влитой. Свет лампочки падал на руки, в которых она держала блокнот. Ухоженные, но лак на ногтях не блестел, был прозрачным и бесцветным.

— Если можно, чашечку чая и рюмку рома. Есть я не буду.

— Хорошо. — Она наклонила голову, записывая.

Волосы ее были гладко зачесаны и собраны сзади в пучок — так, видимо, требовала инструкция. Наверняка компания хотела, чтобы стюардессы выглядели элегантно, но без излишнего шика. В памяти пассажиров должно остаться их поведение, а не внешний вид.

— Туалет в конце самолета, верно? — спросил Джо, когда она закончила запись.

— Да, слева и справа. Здесь еще есть розетка для электробритвы, — показала она, — если захотите побриться, не вставая с кресла… Удобней, если болтает. Розетки есть и в туалетах, 110 Вольт.

— Большое спасибо!

— Мыло и полотенца в туалете подаются автоматически. Нажмите кнопку рядом с зеркалом, и появится мыло.

Джо кивнул головой и, когда стюардесса повернулась к Кноксу, взял свою дорожную сумку, потому что любил вытираться мохнатым полотенцем.

Прежде чем она успела задать свой традиционный вопрос, Кнокс быстро сказал:

— Ради Бога! Ничего не хочу есть. Только чашечку чая. Это все.

Алексу показалось, что его сосед говорил это слишком громко, словно по-прежнему нервничал.

— Хорошо, через минуту принесу.

Она прошла мимо двух рядов пустых кресел к двери в хвосте самолета. Алекс встал, держа в руках полотенце и кожаный несессер с бритвой.

— Послушайте!

Кнокс говорил шепотом, но в голосе его звучала тревога. Он приподнялся в кресле и жестом попросил Алекса присесть рядом.

— Прошу вас, на минутку! — прошептал он умоляюще.

Джо вздохнул и сел рядом с ним. Холодный душ, радость для тела, измученного жарой и тяжелым днем, по всей вероятности, отодвигался на неопределенное время.

— Извините! Я должен сказать вам кое-что… Именно вам!

Он придвинулся к Алексу вплотную, обдав его горячим дыханием.

— Кое-что важное для меня… Именно сейчас… Этот человек…

Дверь за ними отворилась, и вошла стюардесса, держа в руках большой поднос. На нем тихо позвякивала посуда. Каблучком туфли она ловко прикрыла дверь и остановилась перед ними.

Кнокс умолк с открытым ртом.

— Вам чай и ром, а вам только чай, правильно? — спросила она. Быстро поставила поднос на свободное кресло и выдвинула перед креслом Алекса столик. Джо встал.

— Сейчас вернусь к вам, — сказал он и быстро пересел на свое место.

— Влить вам ром в чай? — спросила Барбара Слоуп.

— Да, если вас не затруднит…

Она быстро наполнила рюмку почти до краев, осторожно наклонила над чашкой и вылила содержимое. Потом выпрямилась, улыбнулась и повернулась к Кноксу, перед которым поставила чай. Взяла свой поднос со свободного кресла и направилась дальше.

Алекс решил использовать эту минуту и улизнуть в туалет. Если успеть быстро помыться, то чай еще будет горячим, когда он вернется. Но Кнокс оказался проворнее. Забрав свою чашку вместе с блюдцем, он через мгновение уже сидел рядом с Алексом.

— Я… понимаю, что назойлив, но послушайте, — шепот звучал драматично. — Знаете ли вы, что этот молодой человек, который вошел в самолет последним, преступник?! Я хотел вам это сразу сказать, но она ходила от кресла к креслу, и не хотелось привлекать к себе внимание. Он мог бы заметить!

Руки у Кнокса так дрожали, что чашка задребезжала на блюдце, когда он прикоснулся к ней.

— Да, — спокойно ответил Джо так же тихо. — Я догадался, как только он вошел сюда. Но не понимаю, что нам от этого, особенно сейчас, перед сном? — Он слегка кашлянул.

— Как это? — Кнокс так поразился, что произнес эти слова громко, но тотчас перешел на шепот. — Значит, его пребывание на борту самолета вас не касается?

— Документы у него, должно быть, в порядке. — Джо сделал глоток. — Наверняка он уже отсидел свое. Иначе трудно себе представить, чтобы он мог легально появиться на борту самолета. А если полиция в этой стране ничего не имеет против его путешествия, то почему я должен этому противиться? Или вы? В конце концов это их дело, и они за это отвечают. А сейчас, если вы не возражаете, — он отпил еще глоток, — мне хотелось бы умыться перед сном. — Он кашлянул снова. — Я провел сегодня сумасшедший день. — Джо поднялся, но тут же вновь опустился в кресло, потому что Кнокс загораживал ему выход.

Кнокс, казалось, абсолютно не понимал намеков. Может, попросту не слышал.

— Умоляю вас! Он может быть опасным! Очень опасным!

— Мой дорогой… — Джо вздохнул на этот раз демонстративно. — Вы ведь знаете, что преступники для меня — не такая уж экзотика: откровенно говоря, я встречаюсь с ними не реже, чем с порядочными людьми, а то и чаще. У него цвет кожи, как у человека, давно не бывавшего на свежем воздухе и долго просидевшего в заключении. Даже если он выходил на получасовую прогулку, то оставшиеся двадцать три с половиной часа пребывания в камере обеспечили ему тот редкий оттенок кожи, который среди преступников известен как «загар господа Бога». Но то, что я об этом знаю, не делает сей факт для меня ни необычным, ни интересным. Остается лишь один вопрос: откуда вы об этом знаете и почему его присутствие здесь так вас беспокоит? А это настоящая тревога, ведь вы не положили в чай сахар. Хотя, мне кажется, что наша милая девушка забыла вам его дать. У меня есть еще два кусочка, хотите один?

Джо протянул ему маленький кубик, упакованный в белую бумажку с буквами БОАК и силуэтом самолетика.

— Никогда не пью чай с сахаром. — Кнокс провел рукой по лицу. — Вы меня не понимаете, мистер Алекс, он работал у нас!

— В копях?

— Да.

— И совершил там преступление?

— Да. И, видимо, именно сегодня его выпустили. Если бы он вышел раньше, я бы слышал об этом. Вероятно, его сразу же выдворили из страны, и он возвращается домой прямо из тюрьмы. Они часто так поступают: после отсидки предписывают чужеземцу покинуть Южно-Африканскую Республику. Но он опасен! — снова перешел Кнокс на еле слышный шепот. — Вы его не знаете!

— Для кого опасен?

Джо допил чай и выпрямился, взяв в руки полотенце, висевшее на спинке кресла впереди.

— Для кого?! Для общества. Для меня! Прежде всего для меня! Прошу вас… Мистер Алекс, вы ведь эксперт Скотленд-Ярда, почти государственное лицо… Собственно, почти правительственное… ибо это английский самолет… Следите за ним! Умоляю вас! — снова его голос зазвучал громче, но тут же стих. — Он способен на самые страшные поступки — даже сейчас, еще сегодня, если узнает, что я здесь!.. А может, уже знает?.. Он не смотрел в мою сторону, но ведь завтра утром увидит, верно? И тогда может кинуться на меня!

— Способен на самые страшные поступки в отношении вас? — Джо вопросительно посмотрел на Кнокса. Тот допил чай и поставил чашку. — Почему именно вам он захотел бы причинить зло?

В полумраке Алекс всматривался в Кнокса. Этот человек был действительно напуган, в этом не могло быть никаких сомнений. Толстяк посмотрел на него и открыл рот, но по-прежнему не отвечал. Джо вспомнил об изумлении, с которым Кнокс всматривался в зале ожидания аэровокзала в ту «освобожденную теософку», которая сидела сейчас где-то далеко в начале салона. Тогда он тоже выглядел перепуганным. Может, это был просто безвредный сумасшедший, живущий в стране собственных иллюзий, — так, как другие живут в реальном мире? Но этому противоречила его профессия и поведение таможенников. Торговый агент компании по добыче драгоценных камней должен обладать здравым рассудком, иначе его не держали бы и недели на столь ответственной должности. Торговля драгоценностями не может находиться в руках маньяка. Существовала еще одна версия: прочитав в газете эту злосчастную заметку, а затем узнав Джо Алекса, Кнокс решил подшутить над ним, чтобы рассказать потом эту историю приятелям за кружкой пива, и придумал ему какую-нибудь ловушку… Но и этого, пожалуй, не могло быть. Только гениальный актер в состоянии сыграть такой испуг. В его поведении не было никакой фальши. Гениальным актером и талантливым импровизатором тучный представитель компании по добыче алмазов не был наверняка. Следовательно, он боялся по-настоящему. Почему? Ответ на это наконец дал сам Кнокс, прежде чем Джо успел его спросить.

— Он… он может подумать, что это я был причиной его заключения в тюрьму. Обстоятельства сложились так, что он должен прийти именно к такому выводу.

Он отставил поднос и вытер лоб платком.

— Почему он может так подумать? — спросил Алекс и невольно приподнялся в кресле. В передней части салона царил полумрак: горела лишь лампочка аварийного выхода и мерцало кое-где освещение у кресел. Молодого человека, вызвавшего столько опасений у Кнокса, не было видно. Может, уснул уже, не снимая своего слишком теплого плаща и не опуская спинку кресла?

— Он… он может подумать, что это я узнал о его преступлении и заявил в полицию. Он знает, что так и было! — Шепот Кнокса стал еще тише, так что Джо с трудом понимал смысл его слов. Толстые пальцы бессознательно мяли лежавший на коленях носовой платок. — Но виновен он сам, а не я! Такие люди попадают в тюрьму потому, что сами мостили дорогу к ней. Моя совесть чиста. Это моя обязанность — сообщить об увиденном. Ни один честный человек не поступил бы иначе в моей ситуации. А он попросту преступник и больше никто! Поэтому я и боюсь. Он способен на любой безответственный поступок, если увидит меня. Такие люди мстят…

— Мой дорогой, даже если бы он был самым кровожадным дикарем, то не смог бы в самолете причинить вам никакого вреда. Все мы поднялись бы против него, и у него не оставалось бы ни малейшего шанса скрыться. С этой точки зрения самолет — самое безопасное место в мире. А вообще, я не считаю, что вы должны опасаться его и в Лондоне. Если дело обстоит так, как вы рассказали, то скорее он должен избегать, как минимум — стыдиться новой встречи с вами, а не наоборот. Думаю, что он очень быстро постарается исчезнуть, случайно столкнувшись с вами. Не так уж приятно встретить свидетелей собственного падения даже за тысячу километров от того места, где оно случилось.

Кнокс потер лицо ладонью.

— Может, вы и правы, — сказал от тихо. — Наверное, у меня слишком впечатлительная натура. Но когда он неожиданно вошел сюда, я был потрясен. К тому же, мне ведь известно, кто вы, и я подумал, что вы единственный человек, способный справиться со злом, если бы оно настигло нас… — Внезапно он зевнул. — Да, это очевидно, потому, что я встретил вас и начал думать о преступлениях, которые вы описываете. Видимо, так. — Он вглядывался в мрак за стеклом иллюминатора и с трудом поднял голову. — Но вы обратите на него внимание, правда?

— Конечно. — Джо усмехнулся. Похоже Кнокса внезапно покинула вся бурная жизненная энергия, переполнявшая его с первой минуты их знакомства.

— Нужно немного поспать, — Кнокс снова зевнул, — и ни о чем не беспокоиться. В конце концов, вы правы… Что он может мне здесь сделать? Ничего… абсолютно ничего… — зевнул он в третий раз. — Мы все же живем в цивилизованном мире…

— Вот именно… — Джо уже приподнялся над креслом, но снова сел, потому что Кнокс потер рукой глаза и поднял руку, словно что-то вспоминая.

— Но вы присмотрите за ним?

— Конечно. Если он не решит задушить вас, когда я буду спать, — засмеялся Алекс. — Я так измучен, что если усну, то ничто не будет в состоянии меня разбудить. Советую вам прилечь и перестать об этом думать. Утром, когда вы выспитесь, все будет выглядеть совершенно иначе.

— Верно… Верно… — Кнокс покивал головой. Заметив приближавшуюся стюардессу с переброшенными через руку пледами, он поднялся с кресла и перешел на свое место.

— Сейчас принесу подушечки, — сказала она Алексу. — Вы сумеете опустить кресло в горизонтальное положение или вам помочь?

— Спасибо, я сделаю это сам. Прошу только вас, Барбара, оставить здесь плед и подушку.

Он заметил ее улыбку. Конечно же, приятней обслуживать пассажира, запомнившего твое имя. Она забрала его поднос и поднос Кнокса, опустив ему спинку кресла. Алекс встал и прошел в маленькую душевую в хвосте самолета.

Когда он вернулся, кресло было приготовлено, плед и белая подушка аккуратно сложены. Кнокс уже спал. Джо лег и, глядя через иллюминатор на белый серп луны, некоторое время вслушивался в мягкий, тихий гул моторов, прерываемый шумным, ровным дыханием Кнокса.

Самолет слегка тряхнуло несколько раз. Джо моментально заснул.

Весь салон спал, погасло освещение у кресел, и только красная лампочка над аварийным выходом тускло мерцала, освещая лишь небольшое пространство вблизи.

Вскоре тяжелая черная туча закрыла луну. Моторы работали спокойно и ровно, но пилоты не покидали своих мест у штурвалов, хотя автопилот вел машину над бесконечной равниной тропических джунглей. Ночь выдалась беспокойной, вдали над горизонтом беспрерывно полыхали молнии. В эту ночь над Южной и Центральной Африкой проносилось много локальных бурь, клубившихся низко над землей и стрелявших зигзагами молний, видимых на расстоянии многих миль.

Прошел час. Кнокс спал спокойно с приоткрытым ртом, тяжело дыша, как многие люди с лишним весом. На противоположной стороне, за проходом и двумя пустыми креслами, в глубокий сон без сновидений погрузился Джо Алекс.

В салоне было совершенно тихо, а однообразный шум двигателей заглушал дыхание спавших. Но даже если бы кто-то из пассажиров не спал в эту минуту, он все равно не уловил бы отзвука легких, крадущихся шагов.

Шаги затихли. Тот, кто подошел, с минуту постоял, прислушиваясь. Но никто не пошевелился. Тогда тень, стоявшая у кресла Кнокса, наклонилась. Над грудью спавшего повисло длинное узкое лезвие кинжала. На мгновение оно застыло в воздухе. По-прежнему стояла абсолютная тишина. Вдруг лезвие поднялось выше и опустилось вниз.

Черты лица спавшего человека исказились. Он открыл глаза, а рот его, хватая воздух, готов был издать крик. Но убийца другой рукой набросил ему на лицо край пледа и заглушил голос. Через несколько секунд напряженное тело Кнокса расслабилось.

И вот он снова лежал в той же позе, что и раньше, но уже не раздавалось его тяжелое ровное дыхание, а глаза, прежде закрытые, были сейчас широко раскрыты и совершенно неподвижны.

Алекс повернулся на другой бок.

Рука в тонкой перчатке положила орудие убийства под плед на грудь Кноксу.

Джо продолжал спокойно спать. Сейчас ему снилась Каролина, война, убийцы, которых он ловил в реальной жизни, и те, которых придумал, так же, как и их жертвы, чтобы заставить коротко и бурно жить на страницах его многочисленных книг. Потом сон Алекса снова стал глубоким, как смерть, без всяких сновидений. Он был очень измучен двумя неделями пребывания среди бездумных любителей бессмысленных детективных романов. И спал как убитый.

Когда он через четыре часа проснулся, фиолетово-красный рассвет расстилался над безбрежным миром внизу. В салоне еще царил полумрак. Джо посмотрел влево, но Кнокс спал, закрытый пледом по самые глаза. Алекс повернулся к иллюминатору. Приподнялся на локте. В самолете, как и прежде, было тихо. Все еще, наверное, спали, по крайней мере никто не шевелился. Он затянулся сигаретой, поклявшись себе в стотысячный раз, что больше никогда не закурит натощак, и стал смотреть на поразительную картину, расстилавшуюся под крылом самолета. Внизу, освещенные невидимым еще солнцем, клубились тучи. Из них вырастали фантастические башни и кошмарные гигантские грибы, мрачные, несмотря на проникавший сквозь них свет рождавшегося утра.

«Не ушли еще из района бурь… — подумал Джо, а позже отметил про себя, увидев землю в расщелине между двумя объемистыми тучами: — Внизу идет дождь, поэтому, наверное, не будем снижаться до самого Найроби… Уже, пожалуй, близко, хотя… Но если тучи над нами вырастут и сомкнутся с нижними, то нас здорово поболтает перед посадкой…»

Как бы подтверждая его мысли, самолет качнулся, попав в воздушную яму.

Джо сложил плед, бросил подушку на соседнее сиденье и, нажав на рычаг, поставил спинку кресла вертикально. Машинально огляделся. С минуту размышлял, не поискать ли стюардессу и не попросить ли кофе. Но, наверное, завтрак у нее намечен на какое-то определенное время, и нужно подождать. В таком случае, может, самое разумное встать и умыться, пока другим не пришла в голову та же мысль.

В ту же минуту он услышал, как сзади скрипнула дверь. Вошла Барбара Слоуп с подносом, на котором стояли пустые чашки, два фарфоровых чайника, вероятно, с чаем и кофе и высокие бокалы с фруктовыми соками. Заметив, что Джо не спит, улыбнулась ему.

— Доброе утро! — сказал он вполголоса и невольно потер небритый подбородок. — Я думал о вас! И о чашечке крепкого кофе, естественно!

Она кивнула ему, по-прежнему улыбаясь.

— Выдвиньте, пожалуйста, свой столик. — Обе руки у нее были заняты. Девушка поставила большой поднос на свободное кресло рядом. Потом взяла один из чайников и осторожно, стараясь не расплескать ни капли, потому что самолет снова попал в воздушную яму, влила черную ароматную жидкость в чашечку.

— Мы еще далеко от Найроби? — спросил Джо, которому молчание в эту минуту показалось неловким.

— По расписанию должны быть там через полчаса. Но так как стартовали с опозданием, а ночью сделали большую дугу, чтобы разминуться с бурей на трассе — обычное явление в это время года, — не удалось наверстать время. Думаю, нам удастся это сделать после полудня, раньше, чем мы пролетим над Египтом. Когда я разнесу напитки и разбужу остальных пассажиров, попрошу пилота, чтобы он рассказал всем, как обстоят дела. Что вам принести на завтрак?

Она достала записную книжку из кармана.

— Можно яйца с ветчиной, булку, немного джема и еще один кофе? — Джо улыбнулся ей. — В самолете у меня всегда лучше аппетит, чем на земле.

— У меня тоже… — ответила она улыбкой, взяла большой поднос и повернулась к Кноксу, лежавшему неподвижно и закрытому пледом.

— Доброе утро… — сказала она, наклонившись. Потом резко выпрямилась и быстро поставила поднос на кресло рядом с Джо.

— Он… — прошептала тихо и посмотрела на Алекса, который сорвался с места. — У него открыты глаза… — и внезапно побледнела. — Он выглядит, как…

Джо мягко отстранил ее и наклонился. Кнокс лежал, закрытый пледом по самые глаза — недвижимые, широко раскрытые.

Алекс медленно опустил руку и коснулся лба лежавшего. Потом убрал ладонь и выпрямился.

— Боюсь, что он мертв уже несколько часов… — Потер веки: не снится ли ему? Вчера вечером этот толстяк сидел рядом с ним потрясенный, страшившийся смерти, и вот теперь…

Джо снова склонился и осторожно приподнял конец пледа. Сразу заметил обвитую кожей рукоять кинжала, а может, большого охотничьего ножа — одного из тех, которые продаются во всех магазинах Южной Африки как сувениры. Длинный, необычайно острый клинок, покрытый блестящим никелем. Сувенир сафари, пробивающий даже кожу слона… Да, он видел похожие в витринах магазинов в Йоханнесбурге. Такой же лежал на груди убитого.

Алекс снова протер глаза и чуть приподнял плед. Только тогда он увидел кровь. Совсем немного, она засохла на рубашке темным, круглым пятном вокруг продолговатой узкой дыры напротив сердца, там, куда вошло острие… Опустив плед, он заметил на нем порез без следов крови, а только с узкой, темной каймой.

За спиной послышался судорожный вздох. Стюардесса стояла сзади и не могла не заметить рану, потому что, когда он повернулся к ней, осторожно закрыв лицо убитого пледом, то увидел ее широко раскрытые, полные ужаса глаза.

— Он… он… — не закончила она фразу, закрыв рот ладонью.

— Да, — ответил Алекс тихо. — Кажется, кто-то убил его кинжалом. Сам он не смог бы сделать этого. И кинжал там лежит. Убийца позже положил его под плед. Нет ни малейшего сомнения, что это убийство… Успокойтесь, пожалуйста, — быстро добавил он шепотом. — Ни в коем случае нельзя поднимать панику среди пассажиров!

Она молчала и не шевелилась. Стояла неподвижно, со страхом всматриваясь в закрытые пледом очертания трупа, близкая к истерике.

— Прошу вас немедленно сообщить первому пилоту! Я подожду здесь. — Джо произнес эти слова, как приказ.

— Да, хорошо…

Ему показалось, что грубоватый тон вернул девушке равновесие, во всяком случае не позволил ей впасть в панику. Это, безусловно, было необходимо. Начни она кричать, люди сорвались бы с кресел сонные и, не зная, что происходит, подумали бы, что самолету грозит опасность. А тогда, если еще сохранились какие-то следы убийства, они исчезли бы мгновенно.

По-прежнему закрыв рот ладонью, стюардесса быстро двинулась к кабине пилотов и через минуту скрылась за дверью, не закрывая ее за собой.

Джо медленно отвернулся от тела Кнокса и посмотрел вокруг, стараясь собраться с мыслями. Все еще испытывая чувство, что ему это снится, он отчаянно старался наконец проснуться и стряхнуть с себя этот кошмар. Ведь такое не могло быть реальностью: жизнерадостный толстяк Кнокс убит и лежит недвижимый рядом. Но в то же время он знал, что это не сон, и внезапно в нем поднялась волна гнева. В его присутствии убили человека, и убийца, делая свое дело, находился так близко, что до него можно было дотянуться рукой. Убили человека в его, Джо Алекса, присутствии, и злодей спокойно ушел, оставив орудие преступления рядом с жертвой. Как будто он находился не в самолете, из которого не убежать на высоте нескольких тысяч метров над землей, а на многолюдной улице, где можно ударить исподтишка и раствориться в толпе прохожих, не обращающих друг на друга внимания. Это просто безумие. А может, все-таки нет?

Джо сжал губы. Хотя преступление казалось лишенным здравого смысла, он внезапно понял, что убийца вовсе не сумасшедший и содеянное им не более рискованно, чем другие убийства. Может даже, содержало меньше элементов риска, чем совершенные на земле.

Он покачал головой. Нет, этого не может быть! А все же…

Алекс поежился и глубоко вздохнул. От стоявшего на кресле подноса доносился запах кофе. Снова прикусил губу. В эту минуту ничего не хотелось, кроме чашки кофе. Прояснился бы разум, где начинала медленно обретать очертания кошмарная правда, пренебрегшая элементарной логикой.

Итак, наперекор очевидному, убийство на борту самолета, если никто не видел убийцу в момент совершения преступления и если не появятся какие-либо дополнительные обстоятельства, нельзя назвать безумием. Наоборот, оно было во сто крат безопаснее и давало убийце больше шансов остаться нераспознанным, чем преступление, совершенное в других условиях. И хотя такое рассуждение также попахивало безумием, однако истина была простой: именно потому, что никого нельзя исключить, что никто из этих людей не имел алиби, каждого из находившихся в самолете пассажиров и даже пилотов, стюардессу, радиста можно считать убийцей. Для того чтобы совершить это преступление, достаточно было одного простого условия — возможности незаметно приблизиться к креслу. А к нему мог свободно подойти любой. Это все. Ничего больше.

А он, Джо Алекс, спал рядом и не только не смог этому помешать, но и, может быть, никогда не узнает всей правды, если убийца не оставил других следов.

Это стало ему ясно во всей своей ужасающей простоте, прежде чем стюардесса дошла до кабины пилотов.

Он быстро взял чашку. Со смутным чувством, что ведет себя не так, выпил, обжигая губы. Поставил чашку и медленно пошел вдоль прохода. Светало. Прямо перед Кноксом лежала с закрытыми глазами девушка, которую Джо увидел впервые на таможне. Наверное, она спала, потому что плед на груди мерно колыхался. Лицо было спокойным и тихим. Рот слегка приоткрыт. Дальше, на противоположной стороне, лежал профессор. И он еще спал, а высунувшаяся из-под пледа рука обнимала черный несессер с черепом африканского прачеловека внутри, словно голову любимой женщины.

Еще два кресла. Здесь спала молодая звездочка мюзик-холла. Красная шляпка и зонтик лежали на полке. Лицо ее слегка лоснилось от нанесенного на ночь крема.

Фиджер Джек и коротышка, которого он называл Самюэлем, сидели впереди девушки, почти посередине салона, и спали в одном ряду по обе стороны прохода. Когда Джо приблизился к ним, двигаясь медленно и бесшумно, молодой гигант даже не пошевелился, но его спутник тотчас открыл глаза и бросил на подходившего быстрый, абсолютно ясный взгляд, потом снова сомкнул веки.

Дама, возвращавшаяся с конгресса Союза свободных теософов, лежала навзничь совершенно неподвижно. Ее руки покоились поверх пледа, касаясь одна другой кончиками пальцев, — будто мумия в саркофаге. Восковое лицо не подавало никаких признаков жизни. Джо на секунду замер. Медленно, задержав дыхание наклонился над ней. Внимательно посмотрел на плед, который, казалось, не шевелился. Но вдруг поверхность пледа дрогнула: вдох, перерыв, выдох, длительный перерыв, и снова вдох. Словно простая и самая необходимая потребность человеческого организма оказалась у нее разделенной на три не связанные, абсолютно независимые фазы. Джо тоже вздохнул — с облегчением. Два трупа на борту самолета — слишком много даже для него.

Дальше тянулось несколько рядов пустых кресел и, наконец, в первом, как раз напротив двери в кабину пилотов, лежал последний пассажир, наполовину прикрытый пледом. Его плащ висел рядом между иллюминаторами, за которыми ниже уровня полета клубились густые облака. Лицо молодого человека выглядело таким бледным, что казалось, будто он умер. Глаза его были широко раскрыты. Он вглядывался в стенку кабины, расположенную в нескольких сантиметрах. Глаза эти, светло-голубые и ясные, хранили полное спокойствие.

Когда Алекс задержался в проходе рядом с его креслом, он поначалу даже не повернулся, но через минуту приподнялся на локтях и бросил на него настороженный взгляд, как показалось Алексу, полный тревоги.

В тот же момент дверь открылась, и Алекс увидел стюардессу, а за ней высокого мужчину, застегивавшего песочного цвета китель с эмблемой авиакомпании. Стюардесса была очень бледна, но уже взяла себя в руки. Зато первый пилот производил впечатление человека, полностью выведенного из равновесия. Наверняка известие об убийстве на борту самолета, за судьбу которого он отвечал, застало его не вполне проснувшимся. Выходя, пилот пригладил ладонью слегка взъерошенные волосы.

— Что случилось? — спросил Алекса, непроизвольно понижая голос.

— Нельзя сказать с полной уверенностью, — ответил спокойно Джо, — но один из пассажиров, представитель алмазных копей Ричард Кнокс, если не ошибаюсь, вероятней всего, убит во время сна ударом кинжала. Поэтому я решил попросить стюардессу, чтобы она сообщила вам об этом. Насколько я знаю, вы отвечаете за нас всех и за все, что происходит на борту во время полета до момента посадки самолета.

— Где он? — пилот быстро огляделся.

— Там… в последнем ряду, — тихо сказала стюардесса.

Пилот обошел Алекса и быстро зашагал в том направлении. Джо, пропустив вперед стюардессу, намерился идти за ними, но сначала обернулся. Он был уверен, что молодой мужчина рядом все слышал. И не ошибся. Увидел, что тот уже не лежал, а резко поднялся и сейчас всматривался в Алекса. В его взгляде были одновременно и недоверие, и ужас.

— Убит, — произнес от тихо. — Как это убит?

Джо предостерегающе поднял руку и поднес палец к губам:

— Очень просто, убит… — сказал уставшим голосом. — Прошу вас вести себя спокойно. Через минуту мы будем вынуждены разбудить остальных пассажиров и поговорить о том, кто его убил. Поднимать тревогу совершенно необязательно. Убийца наверняка не покинул места преступления. Пока это единственное, что абсолютно ясно!

Не оглядываясь больше, он покинул онемевшего собеседника и двинулся за пилотом и стюардессой, которые подошли уже к креслу Кнокса и стояли, с ужасом вглядываясь в бездыханное тело.

Джо остановился за ними и кашлянул.

Командир корабля быстро обернулся и посмотрел на него.

— Кто занимает это место? — спросил он, указывая на пустое кресло. — Вы?

— Да, — кивнул головой Джо.

— И вы ничего не слышали? И ничего не видели? Ведь рядом с вами убили человека!

— Хоть вам и кажется это удивительным, капитан, ничего не видел и не слышал. Если бы слышал, то сейчас Кнокс наверняка был бы жив, а перед нами не стояла бы очень трудная и неприятная проблема поиска среди нас его убийцы.

— Вам известна фамилия убитого, но знали ли вы его самого?

— И да, и нет. Мы познакомились в зале ожидания в аэропорту Йоханнесбурга. Очень компанейский человек, насколько можно судить по кратковременному знакомству. Увидев мою фотографию в газете, он подсел ко мне. Кажется, его заинтересовала моя связь с преступлениями…

— С преступлениями? — Командир поднял брови. Джо заметил, что стюардесса, стоявшая за ним и старавшаяся не смотреть в сторону кресла, где из-под пледа выразительно выступали очертания неподвижного человеческого тела, также посмотрела на него.

— Кто вы такой?

— Меня зовут Джо Алекс, эксперт Скотленд-Ярда… В некотором роде полуофициальный полицейский. — Джо слегка усмехнулся, но тут же посерьезнел. — Кроме того, я пишу книги, которые рассказывают о преступлениях и преувеличивают мои скромные заслуги в их раскрытии.

— Как это? — воскликнул Грант. — Так вы — Джо Алекс! И в вашем присутствии, рядом с вами, совершено преступление, а вы… вы…

— Вот именно. Вопреки тому, что могут подумать читатели моих книжек, не проснулся, истерзанный предчувствием, а спал. Могу лишь сказать в собственное оправдание, что очень устал и не мог даже предположить, что нечто подобное может случиться именно сегодня на борту этого самолета.

— Действительно… — Капитан покачал головой и нахмурился. — Никогда не слышал о чем-либо подобном. Ужасно, что это выпало именно нашему экипажу… — Он взглянул на Алекса. — Конечно, я слышал о вас. И если вы — эксперт Скотленд-Ярда или каким-то иным образом связаны с полицией, может, попробуете мне помочь?.. Сам не знаю, что делать в такой ситуации. Где-то через час мы приземлимся в Найроби. Я еще не сообщал в полицию аэропорта, потому что хотел сам проверить, что же здесь случилось.

— Дайте радиограмму. — Джо казался совершенно спокойным. — А я, с вашего позволения, постараюсь провести предварительное расследование, прежде чем мы приземлимся. Позже множество с виду безобидных фактов может оказаться стертым в памяти пассажиров, а такие мелочи часто бывают решающими и представляют ценность для следствия. Поэтому считаю: будет неплохо, если я попробую помочь полиции в Найроби прежде, чем мы приземлимся. В худшем случае, если не продвинемся вперед, то всегда существует шанс, что нам удастся хоть что-то найти. Вообще-то я думаю, вы понимаете: у меня есть свои причины заняться этой кошмарной загадкой. Разумеется, в соответствии с международными законами именно вы можете дать мне разрешение на какие-либо действия в этом плане.

Пилот посмотрел на него неуверенно, но через минуту кивнул головой.

— Пожалуйста… — сказал он. — Я слушал о вас много хорошего, и если лондонская полиция вам доверяет, то почему я не должен вам верить? Что вы хотите сделать?

Джо глянул на часы и обратился к стюардессе:

— Разбудите всех пассажиров, но без шума и не говорите ничего о том, что произошло. К счастью, нас на борту немного. Скажите им, что командир корабля должен сообщить им нечто важное.

Стюардесса посмотрела на пилота. Тот кивнул, не говоря ни слова. Тогда она двинулась от кресла к креслу. Наклоняясь к лежавшим пассажирам, что-то тихо-тихо им говорила. Один за другим над креслами начали подниматься заспанные лица. Джо заметил, что молодой человек, сидевший в первом ряду, встал прежде, чем стюардесса подошла к нему, и, повернувшись спиной к кабине пилотов, пристально посмотрел на Алекса и командира корабля, все еще стоявших у кресла Кнокса.

— Прошу внимания… — Грант глубоко вздохнул и слегка замешкался, подыскивая нужные слова. Он с трудом справлялся с возникшей ситуацией и заметно волновался. — Должен вам сообщить очень неприятное известие. На борту самолета произошел трагический случай. Поскольку об этом должны знать вы все, то перед посадкой в Найроби мы хотели бы задать вам несколько вопросов. Это может сократить нашу вынужденную задержку в аэропорту. Так вот, есть обоснованное подозрение, что один из пассажиров оказался жертвой… — он заколебался, — …что, может быть, на борту совершено убийство…

И умолк. Никто из пассажиров не шевельнулся и не произнес ни слова.

Джо обвел всех взглядом: парень, вышедший из тюрьмы… коротышка тренер… его подопечный… профессор с черепом и одна, две, три женщины. Перед ним сидело семь человек. Женщины вели себя спокойно. Только певица в красном костюме как-то отреагировала: она медленно подняла руки к щекам и застыла в этой позе. Длинные распущенные волосы обрамляли лицо, лоснившееся от крема, который она еще не успела снять. Наверное, в этот момент она не думала о том, как выглядит.

— Так как мы хотим кое-что предварительно выяснить, — продолжал Грант, — присутствующий здесь Джо Алекс, сотрудник Скотленд-Ярда, от моего имени задаст вам несколько вопросов, ибо… — и снова замолк.

— Прошу вас, начинайте, — закончил он потом с видимым облегчением.

Джо достал из кармана блокнот и ручку.

— Вы могли бы пригласить сюда на минутку радиста? — Алекс вопросительно посмотрел на Гранта.

— Да, конечно. На минуту или две он всегда может оставить свой пост. Барбара, пригласи сюда Неда.

Стюардесса подошла к кабине пилотов, но в ту же самую минуту дверь открылась, и в проеме появился низкий плотный мужчина в белой рубашке с высоко закатанными рукавами.

— А вот и наш радист, — сказал командир. — Иди сюда, Нед…

Крепыш прошел по салону медленным шагом, покачиваясь, и остановился перед ним. Он посмотрел на закрытый пледом труп, но не проявил никаких эмоций.

— Значит, так… — сказал он. — Я пришел сюда сообщить, что погода снова начинает портиться. На трассе нас поджидает еще одна буря. Но Джим просил передать, что справится сам, пока ты здесь занят. Паршивое дело, а? — Снова взглянул на труп, а потом перенес вопросительный взгляд на Алекса, стоявшего рядом с пилотом.

— Это Джо Алекс из Скотленд-Ярда, — объяснил Грант. — Хочет, чтобы ты послал телеграмму в Йоханнесбург…

— И попросите их о срочном ответе, — закончил Алекс.

— На линии помехи из-за этой проклятой бури, но в крайнем случае попробую через Найроби, я их уже хорошо слышу, а уж они выйдут на Йоханнесбург и передадут мне ответ. Сообщить в Найроби о происшествии?

— Конечно, — кивнул головой Грант. — Джо Алекс уверен, что это убийство. Передайте им это.

— Паршиво, — буркнул радист, — будут ждать нас в аэропорту и держать Бог знает сколько времени… — добавил он, понизив голос, чтобы не услышали пассажиры.

Грант выразительно пожал плечами. Радист повернулся и исчез в кабине экипажа, тихо закрыв за собой дверь. Джо заметил, что все проводили его взглядом, когда он проходил мимо. Все, кроме одной, ибо странная дама, возвращавшаяся с конгресса теософов, повернулась спиной к пилоту и Джо Алексу. Неподвижная, прямая, она смотрела в иллюминатор, за которым уже начали появляться густые черные тучи, почти задевавшие за крылья самолета.

Джо обратился к стюардессе:

— У вас есть копии билетов?

— Да.

— Принесите их, пожалуйста.

Она вышла, не сказав ни слова, все еще очень бледная, но, казалось, уже обретшая душевное равновесие.

Джо обратился к пассажирам.

— Давайте попробуем сразу же установить, что нам предстоит выяснить за такое короткое время. Думаю, что так будет лучше всего, ибо, даже не принимая во внимание трагической стороны этого происшествия, вы, вероятно, догадываетесь, что следствие об убийстве — дело чрезвычайное и ему подчиняются все авиакомпании и пассажиры. Не принимаются во внимание личные проблемы пассажиров, которые очень спешат и которым необходимо как можно быстрее оказаться в Лондоне или в любом другом городе. Вероятнее всего, наш самолет будет задержан в Найроби вместе с экипажем и всеми пассажирами. Никому не разрешат вылет до окончания предварительного следствия. Поэтому мне кажется, что мы все поступим разумно, если постараемся сократить эти неприятные формальности. Поскольку капитан Грант разрешил мне на борту самолета задать вам несколько…

Внезапно его прервала молодая звездочка мюзик-холла. Она отняла ладони от лица и подняла их над головой в жесте отчаяния.

— Но ведь я завтра должна быть в Лондоне! Мой контракт обязывает меня дать первое выступление в субботу, и в таких вещах никого не трогают никакие препятствия или объяснения! Это самый лучший контракт в моей жизни. Не могу же я его разорвать без причины! Ведь я ничего не знаю, я спала и с таким же успехом могла находиться за тысячу миль отсюда!

— Все мы находились тогда более чем за тысячу миль от места, в котором находимся сейчас, — заметил Алекс.

В ту же минуту молодой гигант поднялся, почти касаясь головой полукруглого потолка салона.

— Минутку… — И обратился к коротышке тренеру: — Самюэль, что этот человек говорит? Он что, хочет сказать, что мы не полетим в Лондон?

— Ты же слышал, — тренер даже не пытался говорить тихо. — Все мы замешаны в этом деле, потому что оказались на месте преступления. А этот человек — полицейский. Слышал ведь, что из Скотленд-Ярда, только в штатском…

Внезапно он сорвался с места и направил на Алекса указательный палец вытянутой руки:

— Эй, вы что, говорите серьезно?

— Серьезней не бывает. Вы сами все разъяснили очень вразумительно своему подопечному, хотя, может, не совсем точно. Вы уже знаете, что на борту самолета совершено убийство, и все мы, как точно вы подметили, замешаны и будем замешаны в этом деле, пока оно не будет раскрыто.

— А нам какое до этого дело? — коротышка тренер выбежал из-за кресла, сделал несколько быстрых шагов к Алексу и возвратился назад. Потом резко повернулся и, ударив кончиками пальцев одной руки о кончики пальцев другой, словно играл на там-таме, продолжал со злостью: — Постоянно, в каждом городе, днем и ночью кого-то убивают. Люди беспрерывно соприкасаются с этим. Достаточно утром перелистать газеты, и вы увидите сотню фотографий людей с выпущенными кишками, отрезанными головами, с трупами в багажниках автомобилей и другими подобными кошмарами. Таков наш мир, правда? И никто как-то не сумел его изменить. Люди убивали друг друга, убивают и будут убивать. Но должен ли Фиджер Джек ломать свой тренировочный ритм и торчать в какой-то дыре у экватора только потому, что снова кто-то кого-то убил? Он действительно должен быть завтра в Лондоне, чтобы как можно быстрее адаптироваться и подготовиться к схватке. Для него прибытие в Лондон без опоздания гораздо важнее, чем для этой девушки, которая столько нам об этом успела рассказать. Весь мир ждет этого поединка! Речь идет о больших деньгах и мировой славе. И подлинным преступлением было бы держать такого спортсмена в подобном климате, на самом экваторе, только потому, что какие-то люди не могут свести друг с другом счеты на земле, как поступают примитивные убийцы, а делают мокрую работу в воздухе, затрудняя жизнь невинным путешественникам! В конце концов, даже идиот не поверил бы, что это мы прикончили того толстяка, — это же о нем, наверное, идет речь? — Он обвел всех взглядом. — Вчера вечером был, а сейчас я его не вижу…

Джо утвердительно кивнул головой.

— Вот видите! — Коротышка шагнул назад и уселся на своем все еще разложенном кресле. — Ни Джек, ни я никогда не видели его. И уже никогда не увидим… Так почему мы должны из-за этого страдать?

— Вы, бесспорно, правы. Поэтому я и прошу всех присутствующих о помощи.

— Как мы можем вам помочь? — Маленький тренер вновь сорвался с места. — Это не наше дело, а полиции! Если вы из полиции, то можете хоть год сидеть в Найроби и размышлять, кого арестовать! Но мы не можем там задерживаться даже на один день, и если вы — порядочный человек, то вы нам поможете, а не мы — вам!

— Поверьте, только этого я и хочу. Но должен ли я вам объяснять, что знаменитый боксер и его тренер с точки зрения закона такие же граждане, как и все остальные, и у вас нет никаких привилегий в подобных обстоятельствах? Я верю, что все вы мне поможете. Все, кроме… — Джо помолчал, — убийцы, ибо лишь он один наверняка не поможет нам. Вы уже, наверное, понимаете, что убийца по-прежнему находится на борту самолета, и это — кто-то из нас.

Он замолчал и спокойно посмотрел на них в полной тишине, воцарившейся в салоне. Неожиданно ее нарушил профессор, до этого момента сидевший не говоря ни слова и с любопытством посматривавший то на маленького тренера, то на Алекса. Сейчас он безмятежно улыбнулся и сказал.

— А знаете, это интересно! Мне вообще-то не приходило в голову. Да, действительно! Если этого человека убили, а самолет все время находится в воздухе, то убийца по-прежнему здесь. И, естественно, должен быть одним из нас. Потрясающе!

Он покивал головой с явным одобрением, словно ситуация казалась ему достойной удивления, и огляделся вокруг, стремясь пристальней рассмотреть пассажиров. Коробку с черепом он обхватил ладонями и держал на коленях.

— Да, убийца наверняка среди нас… — Джо также огляделся. — В этом не может быть ни малейшего сомнения. Но ведь мы не можем рассчитывать на его признание. Или можем?

Он снова обвел взглядом их лица и увидел только семь пар обращенных к нему ожидающих глаз.

Вошла стюардесса и, подойдя к Алексу, молча подала ему билеты.

— Благодарю. Может, вы присядете здесь. — Он указал ей глазами на кресло впереди, через два ряда от убитого. Потом повернулся к Гранту:

— Могли бы вы побыть с нами сейчас, капитан? Ваше присутствие кажется мне необходимым, учитывая ваши права и обязанности на борту самолета.

— Конечно, раз в этом есть необходимость. Но только до момента, когда начнем готовиться к посадке. Тогда я должен быть у штурвала. — Он посмотрел в иллюминатор, за которым внизу тянулось море черных туч до самого горизонта. — Нам сообщили о новой буре. Если мы приблизимся к ней, мне тоже придется уйти. А пока начинайте. Мы уже близко от Найроби.

Сев в кресло рядом со стюардессой, он расстегнул пиджак.

— Думаю, — сказал Алекс, — что быстрее всего вы поможете мне, если коротко ответите на несколько важных вопросов. Я буду по очереди читать ваши фамилии на билетах, и заодно проверим, нет ли в них каких-нибудь ошибок. Это тоже может ускорить прохождение формальностей после посадки. Прошу внимания.

Он взял первый, лежавший сверху билет.

— Итак… — Умолк и покачал головой. — Я сразу же наткнулся на билет убитого.

Он быстро осмотрел его.

— Из билета ясно, что имя и фамилия жертвы Ричард Кнокс. Он был, вероятнее всего, хоть знаю я это от него самого, а не прочитал здесь, представителем алмазных копей, а заказал и купил этот билет позавчера, первого июня. Билет Йоханнесбург — Лондон и обратно, причем обратно не с открытой датой, а на седьмое июня, вылет в восемь тридцать утра. Следовательно, Кнокс знал, что пробудет в Лондоне не больше и не меньше чем три дня. Это все. — Он повернулся к Гранту. — Капитан, самолеты из Йоханнесбурга в Лондон и из Лондона в Йоханнесбург летают ежедневно?

— Да. В некоторые дни бывает даже не один вылет, потому что линию обслуживают несколько компаний по разным трассам.

— Прекрасно! — сказал Джо. Его внезапное оживление — он отдавал себе в этом отчет — было не совсем понятно слушателям. — Никогда не думал, что между Британскими островами и Южной Африкой такое отличное воздушное сообщение. Это нам, возможно, позволит многое понять…

Он задумался на минуту, держа в руках следующий билет. Наконец заглянул в него.

— Профессор Джон Барклэй, вы прилетели из Лондона и сейчас возвращаетесь в Англию. А билет вы купили две недели назад в Лондоне. Все сходится?

— Полностью, за исключением одной мелочи. Билет я купил шестнадцать дней назад — это я хорошо помню.

Джо еще раз взглянул на билет.

— Да, вы правы, профессор. Я просто округлил цифры, не занимаясь точным подсчетом. В мае тридцать один день, а сегодня утро третьего июня. Извините и благодарю вас. Еще только один вопрос. Я слышал ваш разговор с таможенником в аэропорту, но не могли бы вы ответить мне, с какой конкретной целью вы посетили Южно-Африканскую Республику?

Джон Барклэй протер стекла очков и водрузил их снова на нос. Когда глаза не прятались за стеклами, они переставали казаться огромными и напоминали Алексу глаза кролика. Но это был не очень испуганный кролик.

— Я — антрополог и совершаю эту поездку по поручению Королевского археологического общества, а также, разумеется, по приглашению моих южно-африканских коллег, уже много лет ведущих исключительно плодотворные раскопки в Трансваале. Как известно, подавляющее большинство исследователей считает Южную Африку колыбелью человечества. В последнее время ученые этой страны обнаружили массу совершенно потрясающих останков прачеловека. Открытия эти, вероятнее всего, передвинут на более ранний период появление африканского человека — где-то на сто тысяч лет, судя по пластам, в которых они обнаружены, и определенным чертам в строении костей черепа, представляющим неизвестное до сих пор звено. Речь идет в основном о зубах и объеме черепа. Но в последнее время пресса, даже бульварная, много об этом писала, и наверняка это широко известно. Хотел бы только добавить, что в Кембридже самая совершенная в мире лаборатория, специализирующаяся на исследованиях такого рода находок, а череп, который у меня с собой, действительно бесценен для науки, потому что в нем относительно хорошо сохранилась левая сторона верхней челюсти с двумя коренными зубами.

— Большое спасибо! — Джо взял следующий билет. И тут же услышал голос Фиджера Джека, который наклонился к своему тренеру и сказал вполголоса, но так выразительно, что в абсолютной тишине, воцарившейся после объяснения профессора, все его услышали:

— Слышал, Самюэль? Сто тысяч лет? Как это может быть?

Тренер быстро закрыл ему рот ладонью:

— Это профессор! Знает, что говорит! Во всяком случае, знает больше, чем ты! Сиди тихо и думай о ста тысячах фунтов, которые могут пролететь у нас мимо носа, а не о ста тысячах лет, которые нас не касаются!

Молодой гигант открыл было рот, чтобы ответить. Джо громко прочел:

— Изабелла Линтон… — и поднял голову.

— Это я, — сказала владелица красного зонтика.

— Вы тоже купили обратный билет в Лондоне недели две назад и сразу забронировали место в самолете, вылетавшем из Йоханнесбурга вчера вечером. Это так?

— Да.

Она успела взять себя в руки и, что больше всего поразило Алекса, подкрасилась и напудрилась. Волосы были собраны в большой узел сзади. От крема не осталось и следа. «Когда она успела все это проделать?» — подумал он, задавая ей следующий вопрос:

— Вы принимали здесь участие в эстрадных выступлениях, верно?

— Да. Месяц назад мой агент подписал контракт на три выступления в Кейптауне и три — в Йоханнесбурге. Уже в Африке со мной хотели подписать дополнительный контракт на продление выступлений в ЮАР, но у меня были другие обязательства и еще ранее заключенный договор с лондонским театром, так что я не могла согласиться.

— Да… — Джо заколебался. — Пока все. Спасибо.

Он взял в руки следующий билет, но изучал его несколько дольше, прежде чем прочитал:

— Гораций Робертс… Это вы опоздали вчера, не так ли? И вас подвезли на автомобиле прямо к самолету?

— Да, это я. — Молодой человек по-прежнему неподвижно стоял, опираясь спиной о стенку кабины пилотов. — Но какое отношение имеет этот факт к допросу, который вы здесь устроили? — В голосе его не прозвучало ни раздражения, ни гнева, а лишь умеренный интерес.

— Я вовсе не утверждаю, что эти два обстоятельства имеют что-то общее, если вы имеете в виду свое опоздание и совершенное здесь ночью убийство. Я просто спросил вас, вы ли тот пассажир, который едва не опоздал вчера. Мне интересно лишь то, что, задержись вы еще на две минуты, мы улетели бы без вас и наш разговор просто не состоялся бы.

Молодой человек кивнул:

— Да, это был я. Но, наверное, и вы, и все остальные видели меня входившим, так как я появился, когда самолет уже готовился к отлету, и обратил на себя ваше внимание. Поэтому мне кажется, что вопрос этот несколько беспредметен.

Алекс не ответил. Снова глянул на билет.

— Билет вам заказали и оплатили в Лондоне неделю назад с вылетом на вчера, так ведь?

— Да.

— Вы сами оплатили стоимость полета?

Молодой человек пожал плечами:

— Какое это имеет значение? У меня нет ни малейшего желания отвечать на ваш вопрос. Это не может иметь ничего общего с данным делом, и, честно говоря, вмешательство в личную жизнь пассажиров превышает, как мне кажется, ваши полномочия.

— К сожалению, там, где происходит убийство, после него обычно наступает то, что вы называете вмешательством в личную жизнь лиц, находившихся, к несчастью, поблизости от места происшествия. Боюсь, что и сейчас этого не избежать. Впрочем, если вы захотите ответить на мой вопрос, то узнаете, что он вызван не излишним любопытством. А если не захотите, то, естественно, я не смогу вас заставить.

Он замолчал и ждал. Молодой человек снова пожал плечами.

— Если это так для вас важно, — сказал он с нарочитым безразличием, — могу ответить. Здесь нет никакой тайны. Полиция в Лондоне выяснила бы эти детали в течение пяти минут. Билет купил мой отец. Этот факт тоже может оказаться подозрительным?

Алекс вздохнул. Его раздражала провокационная нотка в голосе собеседника.

— В самом факте нет ничего подозрительного. И еще один маленький вопрос. Вчера я был свидетелем диалога с присутствующей здесь стюардессой. Вы стояли рядом со мной, и трудно было не слышать вашего разговора. Стюардесса спросила, весь ли ваш багаж погружен. Из ответа следовало, что у вас нет никакого багажа. Если вы скажете мне, что и этот факт не должен интересовать полицию, то я хотел бы дать объяснение, легко понятное каждому разумному человеку: в подобных обстоятельствах может привлечь внимание любой, даже самый незначительный факт, выходящий за рамки общепринятых норм и ежедневной практики. Естественно, достаточно любого вашего вразумительного объяснения, и мой интерес будет тотчас удовлетворен.

Робертс пожал плечами. Джо пришел к выводу, что этот жест не столько отражает безразличие, сколько рассчитан на выигрыш времени.

— Ваши вопросы удивляют меня все больше. Существует какой-нибудь запрет путешествовать без багажа?

— Запрета такого нет, но…

Джо умолк, потому что дверь в кабину пилотов открылась и вышел радист. Он подошел к Алексу и подал ему листок, густо исписанный ровным выразительным почерком.

— Пришел ответ из Йоханнесбурга, — сказал он и повернулся к командиру: — Найроби оповещен. Ждут нас в полной готовности… — Он покачал головой и тихо добавил: — Насколько мне удалось изучить колониальных чиновников, думаю, что они затянут все формальности до бесконечности.

Грант, не вставая, развел руками, словно хотел сказать, что человек не должен сопротивляться судьбе, даже если она выступает в лице колониальной полиции.

— Будет ли какое-нибудь сообщение? — спросил Алекса радист.

— Пока нет. Большое спасибо. — Джо изучил листок и положил его в карман. Чуть позже, когда радист ушел, он снова обратился к Робертсу: — О чем мы говорили? Ах, да. О вашем багаже. Ведь вы не сочтете неуместным вопрос о причине такого путешествия налегке. Нечасто случается, что человек, собираясь в дорогу почти вокруг земного шара, не берет с собой необходимых личных вещей: прибора для бритья, белья, зубной щетки. Почему так случилось?

Молодой человек помолчал, вглядываясь в Алекса.

— Тот летчик сказал вам, что получен ответ из Йоханнесбурга. Вы спрашивали обо мне?

— Да.

— Значит, мне нечего больше добавить. Вы уже наверняка знаете все о моей скромной особе.

— Не совсем, ибо тот факт, что за два часа до отлета вас выпустили из тюрьмы, а семья, предупрежденная адвокатом о решении властей и сроках освобождения, купила вам билет в Англию, еще всего не объясняет.

Он умолк, потому что в салоне внезапно потемнело. Глянул в иллюминатор. Самолет вошел в тучи и сейчас разрывал их крыльями в клочья. Качало сильнее обычного. Грант также посмотрел в окошко. Загорелись лампочки под потолком. И в ту же минуту в стекла хлестнул дождь. Внезапный блеск осветил салон, и за окном наступила темнота.

Просим пристегнуть ремни!

Надпись на передней стенке вспыхнула, погасла и снова загорелась.

Молодой человек сделал шаг к своему месту и тяжело уселся, брошенный наклоном машины.

— Я должен идти! — Грант встал и быстро пошел к двери кабины пилотов. Стюардесса поднялась с кресла и медленно, держась за поручни кресел, двинулась вдоль салона, проверяя, все ли ремни пристегнуты.

Снова сверкнуло, и самолет так внезапно качнуло, что одна из женщин вскрикнула. Джо по-прежнему стоял посередине прохода, держась двумя руками за поручни соседних кресел. Он смотрел на мрачные клубящиеся волны, пролетавшие вдоль самолета. Все притихли.

Сидевший перед Алексом профессор, крепко ухватив за ручку свой несессер, поднял голову и обернулся.

— Что за спектакль! — воскликнул он, стараясь перекричать шум бури и гул моторов, проникавшие в салон со всех сторон. — Мог ли кто-нибудь придумать нечто подобное? Труп убитого, прикрытый саваном, раскачиваемая бурей в свете ударяющих молний горстка людей, а среди них убийца!

Джо хотел ответить, но внезапный толчок бросил самолет в сторону так резко, будто это была не многотонная, оснащенная гигантскими двигателями стальная конструкция, а сухой листок, случайно залетевший высоко в небо. Когда машина вновь выровнялась, Джо усмехнулся:

— Вы правы, профессор. Трудно было бы придумать что-либо подобное.

— Вы ошибаетесь! — сказал профессор, абсолютно не взволнованный ненастьем за окном, качкой в салоне и даже присутствием тут тела убитого. Лицо его выражало спокойное удовлетворение. — Шекспир, который придумал все на свете, придумал и такое! Вы знаете этот фрагмент из «Короля Лира»? «Боги, в высоте гремящие…»

Он замолчал, ибо снова яркая вспышка осветила салон и самолет тяжело нырнул, словно сраженный снарядом, чтобы через минуту со стоном двигателей, работающих на полных оборотах, вскарабкаться на подступившую волну клубившегося, гонимого вихрем воздуха.

Алекс быстро выпустил из рук поручни кресел, между которыми стоял, упал на место рядом с профессором и успел пристегнуть ремни, прежде чем новый удар бури швырнул машину.

— Дальше в тексте почти точно то, что должно наступить здесь! — воскликнул Барклэй, наклоняясь к нему. — Абсолютно!

И придвинувшись еще ближе, сжимая свой бесценный несессер и прижимая его к груди при каждом наклоне самолета, продолжал голосом ученика, декламирующего на школьном вечере:

— «Перстом отметьте ныне своих врагов! Преступник, на душе твоей лежит сокрытое злодейство…»

Внезапно он умолк и в замешательстве посмотрел на Алекса.

— Кажется, я забыл продолжение… «Сокрытое злодейство…»

— «Опомнись и покайся! Руку спрячь кровавую, непойманный убийца!» — закончил Алекс.

— Ах, да! Действительно! Как же это я мог забыть?

Вой ветра за иллюминаторами почти заглушал их голоса. Джо глянул влево, где сидела девушка, которая, он хорошо запомнил, заняла сначала место впереди, а позже, прежде чем самолет взлетел, пересела в ряд кресел перед Кноксом. Сейчас она переместилась на два или три ряда вперед. Но это было вполне понятно, во всяком случае объяснимо. Он скользнул по ней взглядом. Очень бледная, с закрытыми глазами, она сидела, стиснув руками подлокотники, — то ли боялась бури, разыгравшейся на высоте нескольких тысяч метров над землей, то ли боролась с приступом морской болезни, которую в буклетах некоторых авиакомпаний называют почти ласково: «воздушная слабость».

Других пассажиров он не видел, так как сидел слишком далеко за их спинами. Заметил только, что стюардесса наклонилась над кем-то — наверное, помогала найти бумажный пакет.

Повернулся к профессору, цвет лица которого не утратил свежести. Видимо, качка не причинила ему ни малейшего вреда.

— Вы помните, — спросил Джо, — что говорит Сатана в «Потерянном рае», когда, пролетев над бескрайними просторами, он приближается к Земле и видит первых людей, которых жаждет уничтожить? Думаю, что сейчас нам убийца мог бы сказать почти то же самое.

— Не могу вспомнить. — Барклэй потряс головой. — Мильтон всегда меня несколько утомлял, честно говоря.

— Он боится… — сказал Джо, наклоняясь ближе к нему и громко говоря в самое ухо. — Боится, ибо знает, что справедливость настигнет его везде! И поэтому он, хотя как будто бы свободен, понимает, что нет для него ни безопасного укрытия, ни настоящего бегства:

Куда, несчастный, скроюсь я, бежав

От ярости безмерной и от мук

Безмерного отчаянья? Везде в Аду я буду.

Ад — во мне.

На дне сей пропасти — иная ждет меня,

Зияя глубочайшей глубиной,

Грозя пожрать. Ад по сравненью с ней

И все застенки ада небесами

Мне кажутся. Смирись же наконец!

Ужели места нет в твоей душе

Раскаянью, а милость невозможна?

Увы! Покорность — вот единый путь,

А этого мне гордость не велит

Произнести и стыд перед лицом

Соратников, оставшихся в аду…

— Да, теперь припоминаю, — кивнул Барклэй. Внезапно он стал серьезным. — Страшно… — сказал так тихо, что Джо, вглядываясь в его лицо, смог понять слова лишь по движению губ.

Профессор выпрямился и, передвинув повыше лежавший на коленях несессер, положил на него руки, словно забыл о том, что до сих пор оберегал его, как младенца. Он перевел взгляд на иллюминатор и принялся пристально всматриваться в него.

Джо снова посмотрел вокруг. Девушка слева не изменила позиции. Казалось, она страдает: лицо ее стало еще бледнее, но она боролась упорно — то ли с приступом истерики, то ли с подступавшей тошнотой. Стюардесса подошла к ней и, наклонившись, что-то сказала. Девушка открыла глаза и попыталась улыбнуться. Кивнула, как бы давая понять, что беспокоиться о ней не нужно, что она справится сама.

Джо снова взглянул на профессора, не отрывавшего взгляд от иллюминатора, будто он потерял желание продолжать разговор. Алекс закрыл глаза. Буря все еще бушевала, но ему показалось, что порывы ветра стали слабее. Слишком долго он сам летал, чтобы не почувствовать, что машина уже выбралась из грозы. Он повторил про себя цитату из Мильтона. Трудно сказать, когда это началось, но в какой-то момент он стал ощущать тревогу… Возникла ли она после того, как обнаружили убийство или во время допроса тех двух? А может, еще раньше?

Сидя неподвижно на покачивавшемся кресле, Джо крепко зажмурился и принялся лихорадочно вспоминать. Да, наверняка чьи-то слова или сообщенные факты поразили его, ибо в них не было правды. Может, вчера вечером? Кто-то что-то сказал? Какие слова? А может, что-то замеченное им? Что-то, на что сознание не отреагировало, но что осталось в сумрачных подвалах подсознания, в независимом от воли человека царстве в глубинах его существа? Он знал, что те слова или те образы где-то рядом, на границе памяти, и, если удастся их вызвать, возникнут ярко и выразительно вместе с сопутствовавшими им обстоятельствами.

Самолет внезапно погрузился в почти непроницаемую тьму. Дождь хлестал яростно, но порывы ветра ослабли.

Джо приоткрыл глаза. Профессор отвернулся от окна и усмехнулся. Алекс ответил улыбкой, расстегнул ремень безопасности и встал. Он хотел остаться один, прежде чем… Вскоре они должны быть в Найроби, если самолет не изменил немного курс во время грозы. Прежде чем они прилетят, он хотел понять, как все случилось.

Он прошел по салону и сел в свое кресло. Кнокс по-прежнему лежал там, где настигло его острие кинжала, но плед сполз с его лица, а одна рука повисла и мерно колыхалась в такт колебаний самолета.

Джо встал, взял эту холодную руку, с трудом согнув, засунул под плед и прикрыл лицо мертвеца. Вернулся на место.

Едва он сел, как все предстало перед ним неожиданно, словно кто-то направил луч света на лежащую в темноте раскрытую книгу.

Он нахмурился и привстал, как молодой неопытный актер, изображающий на сцене удивление. Но он не удивлялся. Да, это имело значение. Должно иметь значение. Но какое? Ответ звучал просто: если это имело значение, то оно могло быть только одно.

— Но это еще не доказательство, — пробормотал он, — еще никакое не доказательство…

Внезапно за бортом начало проясняться. Посветлело, и самолет выплыл из окружавшей его темной клубящейся массы, оказавшись неожиданно среди белых, истрепанных в клочки облачков. Еще минута — и засверкало солнце, словно они вынырнули из туннеля.

Джо взглянул на часы. Невозможно поверить, но прошло лишь десять минут после начала бури! Качка прекратилась почти так же внезапно, как и началась. Лампы над проходом погасли. Солнечный свет заполнил салон.

Алекс приподнялся и осмотрелся. Надпись над дверью кабины пилотов погасла. С облегчением он достал из кармана сигареты. Но прежде чем успел закурить, дверь кабины открылась и появился Грант.

— Все закончилось, — сказал он спокойно. — Сейчас не должно быть никаких атмосферных неожиданностей до самого Найроби. Так по крайней мере утверждают метеостанции с земли. Надеемся, что все вы хорошо перенесли ненастье. Буря не была ни большой, ни долгой, но болтало сильно, как обычно в тропиках.

Умолк, словно вспомнив, что пришел как свидетель в следствии об убийстве. Подошел к Алексу и сел перед ним.

— Когда началась буря, — сказал Джо, поднимаясь с кресла, — мы с вами, Робертс, начали разговор о телеграмме из Йоханнесбурга…

Молодой человек, услышав свою фамилию, медленно встал и занял свое прежнее место, опершись спиной о стенку кабины пилотов.

— Я знаю из телеграммы, которую мне принесли, — и не вижу причины скрывать это от вас, — что вы едва не опоздали, во-первых, потому, что, хотя день освобождения был назначен на вчера, кто-то из администрации не выполнил все необходимые формальности, а во-вторых, таможенный контроль получил указание произвести тщательный досмотр. Вас осудили по обвинению в хищении неотшлифованных алмазов, большинство из которых впоследствии не были обнаружены. А освободили при условии немедленного выезда из Южно-Африканской Республики. Поскольку вашей семье переданы все вещи, находившиеся в квартире, ранее занимаемой вами в Йоханнесбурге, при себе вам разрешили иметь лишь то, что вы сдали на хранение в тюрьме плюс чек на тридцать фунтов стерлингов, который вам выдали в канцелярии. Его прислал из Лондона ваш отец. В телеграмме перечислены вещи, находившиеся у вас во время досмотра в аэропорту: кроме чека, о котором шла речь, вы имели при себе еще зажигалку, расческу, носовой платок, пачку сигарет и ручные часы марки «Хронос». Все сходится?

— Абсолютно. Могу только восхищаться оперативностью и прекрасной памятью этих людей. Хотя, если бы мне позволили выразить собственное мнение, предпочел бы, чтобы они тренировали ее на сонетах Шекспира, например, а не на моей скромной особе, с коей, впрочем, столкнулись последний раз в жизни.

Сказал он это без иронии, безразличным, деловым тоном.

— Я очень высоко ценю сонеты Шекспира, поэтому мне трудно полемизировать с вами, Робертс. Единственное, о чем я хотел бы еще спросить: за что вы осуждены южно-африканским судом, если у вас не нашли большинства предметов, в хищении которых вас обвинили? Вы ведь англичанин?

— Да, англичанин…

Робертс умолк и задумался. Когда он снова заговорил, голос его уже утратил дерзость, издевательский тон, так раздражавший Алекса:

— Первый вопрос тоже относится к следствию? Могу вас заверить, что меня осудили не за убийство и даже не за попытку нанесения кому-либо побоев, а, как вы уже знаете, за обыкновенное воровство, а досрочно освободили за хорошее поведение и, вероятней всего, вследствие хлопот моей семьи, которая покрыла все убытки, возникшие по моей вине, и дала суду гарантии, что я никогда больше не стану на путь преступления.

Робертс покачал головой и продолжал:

— Могу вам признаться, что, когда я покидал тюрьму, во мне была жива еще частица детской наивности, будто я смогу сохранить в тайне свою историю и без особых препятствий вернуться к нормальной жизни. И вот теперь, вынужденный уже в первый день после выхода из тюрьмы публично исповедоваться, вижу, что это будет преследовать меня до конца жизни.

Он достал из кармана сигарету и закурил.

— Нет, — Алекс отрицательно покачал головой, — вы ошибаетесь. Мне не успели всего сообщить, только кое-что рассказал Ричард Кнокс за час или два до смерти от руки убийцы. Если мне не изменяет память, слова о вас оказались последними в его жизни. Когда он увидел, как вы входите в салон самолета, то перепугался настолько, что начал просить меня не спускать с вас глаз. Он знал, что я — сотрудник Скотленд-Ярда, и рассчитывал, что я смогу защитить его. Опасался, что вы причините ему зло. А если уж быть искренним до конца, он боялся, что вы можете напасть на него даже на борту самолета.

Робертс не пошевелился. На его лице, к удивлению Алекса, промелькнуло что-то вроде легкой улыбки, но она исчезла так быстро, что трудно было решить, действительно ли слова Алекса рассмешили его. Однако ответ прозвучал с совершенно другой стороны. Фиджер Джек тихо присвистнул, а потом с добродушным удивлением спросил:

— И зачем это тебе было нужно, приятель? Вот уж невезуха: прирезать мужика, когда в соседнем кресле спит сотрудник Скотленд-Ярда.

Робертс посмотрел на него и промолчал, но на этот раз откровенно улыбнулся, хотя улыбка получилась невеселой.

— Фиджер Джек, — сказал Алекс, стараясь говорить спокойно, — я убежден, что вы прекрасно справляетесь с ролью боксера и достигнете в этом деле больших и заслуженных успехов. Но разрешите, однако, следствие, если так можно назвать наш разговор, вести мне и без помех со стороны пассажиров.

Боксер посмотрел на него и пожал широкими плечами:

— А кто вам мешает? Ведите свое следствие, и пусть оно быстрее закончится. Даже завтрак не принесли, хотя стюардесса обещала мне еще вчера именно такой, какой прописал мне доктор.

— Через несколько минут мы приземлимся в Найроби, так ведь, капитан? И там у вас будет достаточно времени, чтобы перекусить.

Грант бросил взгляд на часы:

— Буря заставила нас изменить курс, но через двадцать или тридцать минут будем на месте.

— Прекрасно, — сказал Джо. — Вернемся к нашему делу. Почему Кнокс боялся вас, Робертс? Если он считал, что вы можете напасть на него даже в самолете, должна же, наверное, существовать какая-то серьезная причина, которая могла бы толкнуть вас на это?

Робертс глубоко затянулся и погасил сигарету в пепельнице, вмонтированной в подлокотник кресла. Гасил долго и очень тщательно, явно не торопясь с ответом. Когда выпрямился, то выглядел совершенно спокойным. Однако его слова заставили всех остолбенеть:

— Думаю, Кнокс знал, что говорил, утверждая, будто боится меня. На его месте я тоже страшился бы за свою жизнь. Он слишком хорошо понимал, что я могу убить его голыми руками, если вдруг увижу неожиданно и не смогу совладать с собой…

Он умолк и задумался. Алекс ждал, не прерывая. Постепенно все начинало складываться в одно логическое целое. Предстояло только выяснить пару деталей, пока еще непонятных.

— Отец послал меня в Южно-Африканскую Республику на практику два года назад, — начал Робертс. — Я, как уже говорил, англичанин и родился в Лондоне, где и жил. Отец мой, а перед этим дед обрабатывали драгоценные камни. Именно поэтому отец пожелал, чтобы я провел год на сортировке алмазов на одной из южноафриканский копей. «Флора» — рудник, с которым мы поддерживали тесные контакты уже много лет. Еще во времена, когда мой дед основал гранильную мастерскую, «Флора» была нашим главным поставщиком. Поэтому я начал работать именно там, естественно, когда получил их согласие. Несколько месяцев все шло, как обычно. Но в один прекрасный день охранники рудника задержали меня на проходной после работы. Провели досмотр и нашли несколько довольно дорогих камней в кармане моего плаща, который я перебросил через плечо, потому что день выдался теплый, хотя с утра шел дождь. На суде я виновным себя не признал и отрицал, что спрятал камни. Однако меня признали виновным. Получил я относительно легкое наказание — три года тюрьмы. Думаю, это заслуга отца, долгие годы поддерживавшего с рудником хорошие отношения. Вот и все, если речь идет о тюрьме. Ведь вы об этом меня спрашивали?

— Да… — Джо машинально достал из кармана пачку билетов и начал легко похлопывать ею по ладони. — Мы уже знаем, за что вы наказаны. Но все-таки непонятно, какая здесь связь с Кноксом, его испугом и вашим заявлением, что могли бы убить его голыми руками. А ведь именно это в данный момент для нас самое главное.

— Кнокс, — ответил Робертс без всякого волнения, — лучше всех знал о моей невиновности. А знал потому, что не я украл эти камни, а он.

После такого поразительного сообщения наступила мертвая тишина. Алекс всматривался в далекий мир за иллюминатором. Видимо, курс значительно изменился во время бури, потому что сейчас самолет летел на восток. Внизу виднелось огромное, сверкавшее на солнце озеро с прихотливо извивающейся береговой линией. Справа перед самолетом на границе горизонта высился гигантский одинокий горный пик.

— Килиманджаро… — тихо сказал Грант. — Мы находимся несколько дальше от Найроби, чем я думал, но будем там через полчаса.

Джо посмотрел на часы и поднял голову.

— Я думаю, что если бы вы могли доказать свое обвинение, то сделали бы это перед судьями, чтобы снять с себя вину за преступление, содеянное не вами. Но можно ли вам верить сейчас, ведь вы пытаетесь обвинить мертвого Кнокса, не имеющего возможности сказать ни слова в свою защиту?

— Вы правы. — Робертс слегка пожал плечами. — Если бы я мог доказать, кто положил камни в карман плаща, я не сидел бы в тюрьме. Логично, верно? Но вы не требовали доказательств, а лишь спрашивали, почему Кнокс мог меня опасаться. Я сказал вам правду. Это все.

— Не совсем… — Алекс развел руками, как бы извиняясь. — Ваш рассказ не продвинул пока наше расследование ни на миллиметр. Было бы хорошо, если бы вы смогли нам рассказать, откуда вам известно, что именно Кнокс подбросил вам камни и почему он так сделал?

— Здесь нет никакой тайны. Кнокс был заграничным представителем фирмы и, как все представители, имел доступ к сортировке, чтобы легко ориентироваться в качестве продукции и в общих чертах знать, как выглядит товар, который он будет предлагать покупателям. В копях представители принадлежат к наиболее доверенным лицам. Через несколько месяцев после начала моей работы на «Флоре», а точнее говоря, на сортировке, произошли две кражи. Сортировка так хорошо обеспечена охраной и системой сигнализации, что не могло быть и речи о проникновении похитителей снаружи и незаметном их исчезновении. Значит, теоретически преступника следовало искать либо среди сортировщиков, либо среди представителей, либо среди директоров копей. Последнее можно было отбросить сразу как совершенно неправдоподобное. Началось тщательное расследование, очень неприятное для всех, но оно зашло в тупик из-за абсолютного отсутствия следов, ведущих в каком-нибудь направлении. И на этом все, вероятнее всего, и закончилось бы, да только мне, очень молодому и еще глупому, захотелось самому найти виновного. Поскольку преступник не я, а еще два сортировщика, дежуривших по очереди, не присутствовали при обеих кражах, следовательно, никто из них не был виновен в похищении камней. Трудно предположить, что на сортировке действовало два не знавших друг о друге преступника, поэтому я обратил внимание на заграничных представителей копей. Методом исключения пришел к выводу, что только Кнокс находился на территории копей в те дни, когда случились кражи. Он тогда посещал сортировку. Кражи отделяло друг от друга более месяца, поэтому расследование заняло у меня много времени. К несчастью, я не сообщил дирекции о своих выводах, потому что… — он прервал рассказ и усмехнулся иронически сам над собой, — потому что хотел показать всем, какой я интеллигентный, наблюдательный и достойный доверия молодой человек. Я приехал сюда с большими амбициями, чтобы совершенствоваться в классификации сотен и тысяч алмазов. Многому, конечно, научился. Очень важно знать, что останется после шлифовки большого алмаза. Естественно, никогда нет полной уверенности, но хороший специалист может многое предвидеть. Прошу прощения, я не о том должен говорить, но хочу объяснить причины, по которым все случилось так, как случилось. Придя к выводу, что, вероятнее всего, мне удалось раскрыть преступника, хоть и не пойманного за руку и без всяких явных доказательств против него, я обрадовался. Подумал об отце и о том, как он будет рад за меня. Мы очень дорожили своим именем, наше предприятие по обработке драгоценных камней не уступает, если говорить о качестве работ, знаменитым фирмам из Амстердама. Мы всегда считались надежными контрагентами. Хотелось, чтобы у руководителей рудника «Флора», тесно связанных с нами, осталось мнение обо мне как о смышленом парне, на которого можно положиться. Надеялся, что это принесет плоды в будущем… Боже мой! — махнул он рукой. — В тот момент, когда я сидел один в сортировке и думал обо всем этом, дверь открылась и вошел Ричард Кнокс, вернувшийся из своего обычного заграничного вояжа. Он повесил плащ на вешалку рядом с моим, а затем обошел вместе со мной все сортировочные столы, рассматривая камни. Я брал их в руки, сам показывая ему некоторые достойные внимания. И делал вид, естественно, что не интересуюсь его поведением, но не спускал глаз с его рук. Самое потрясающее: даже сейчас я готов присягнуть, что ему не удалось спрятать ни одного, самого маленького камушка. Наконец он удалился к вешалке, а когда надевал плащ, я еще с минуту оставался у столов, приводя в порядок пересортированные камни. Это единственный момент, когда он мог мне положить — и наверняка положил — в карман алмазы, найденные там позже… Вот он, тот самый плащ. Мы вышли вместе. Я закрыл дверь, включил охранную сигнализацию. Держа ключ в руке, а плащ перебросив через плечо, пошел вместе с Кноксом по коридору в комнату охраны и там положил ключ в сейф, откуда его брали каждое утро. Я хотел поехать на ленч в центр города, но Кнокс пригласил меня в маленький ресторанчик здесь же, за воротами рудника. Естественно, я согласился. В моих интересах было более близкое знакомство с ним. Он добродушно улыбался и шутил все время, пока мы шли к выходу через ворота для автомобилей. Когда подошли к выходу, охранники попросили меня в комнату внутри дома охраны. Периодические досмотры проводились на копях довольно часто, и никто не считал, что ему не доверяют. В конце концов «Флора» это не рядовой рудник, и здесь с момента основания руководствовались собственными законами. Поэтому вначале у меня не возникло никаких подозрений. Один из охранников взял мой плащ, сунул в карман руку и достал из него горсть нешлифованных алмазов!.. Позже, уже во время процесса, я услышал, как Кнокс подозревал меня с первой минуты и сообщил о подозрениях дирекции, а кроме того, следил за мной по собственному почину. И это самое ужасное. Он представил все дело именно так, как мог, как хотел представить я сам — только поменяв нас ролями, и алмазы были найдены у меня, а не у него! В моем присутствии он заявил, глядя в глаза поверивших ему людей, что дал себе слово чести найти виновника обеих краж, бросивших тень на его репутацию и репутацию всех честных работников копей. До этого момента я еще ничего не понимал. Мне казалось, что мне это снится, а Кнокс — жертва какой-то чудовищной ошибки, заставившей его сделать ложные выводы и обвинить меня. Но когда он сказал в заключение, что заметил, как я украдкой прятал алмазы, а он позже условным знаком сообщил страже, я понял все. Этот человек был в своем роде гений: воровал и одновременно создавал преступника, который должен был понести наказание за его, Кнокса, вину и обеспечить ему полную безнаказанность. Выбор пал на меня, молодого, глупого иностранца, идеальную жертву. На процессе я не сказал ни слова о том, что думаю на самом деле. Никто бы мне, конечно, не поверил, а моя защита выглядела бы наивной и гнусной попыткой переложить вину на плечи уважаемого работника копей, который раскрыл мою подлость… — Он тихо рассмеялся. — Как могли мне поверить? Это только ухудшило бы мою ситуацию в глазах судей. Ведь я не сообщил раньше никому о своих подозрениях, а именно так и должен был поступить в первую очередь. После ареста было слишком поздно что-либо предпринимать. К счастью, поверил мне отец, когда приезжал сюда и получил свидание со мной. Я рассказал ему обо всем. Он обещал, что свернет горы, но вернет мне честное имя. Но, как мне кажется, двоедушный Кнокс оказался значительно сметливей, нежели мы оба… по крайней мере до поры до времени, ибо или попал в руки одной из своих жертв, или нашелся кто-то еще более дрянной, чем он сам.

Фиджер Джек снова заговорил, и в голосе его прозвучали искреннее уважение и понимание:

— Ничего удивительного, что ты его сегодня прикончил, приятель, и не надо оправданий! Может, это и преступление, но если бы меня кто-нибудь так подставил, я поступил бы, пожалуй, точно так же. Шею бы ему свернул!

И, подняв огромные ладони, сжал их в воздухе, а потом потряс невидимого врага и отбросил его с отвращением в сторону от себя.

— Спасибо! — вежливо поклонился Робертс и устало улыбнулся. — Мне кажется, что я попал еще в худшее положение, чем ожидал, — продолжал он, обращаясь к Алексу. — Могла ли мне даже в самом кошмарном сне именно так привидеться наша первая встреча с ним? Кнокс умер, убит в темноте, а одним из нескольких человек, которые могли бы совершить это преступление, окажусь именно я, хотя, поднимаясь на борт самолета, не имел ни малейшего понятия о том, что встречу его. Как я вообще мог знать об этом? И вот пожалуйста: могу быть приговорен за другое не совершенное мною преступление, хотя тогда кто-то другой украл, а сейчас кто-то другой убил, не я! Но боюсь, что пришел в этот мир только для того, чтобы отвечать за чужие преступления!

Алекс кивнул:

— Действительно. Что бы вы ни говорили, ситуация, по крайней мере сейчас, такова, что Ричард Кнокс мертв, убит вероломно, и пока вы — единственный среди присутствующих здесь, у кого есть явный мотив убийства. Этот мотив — месть.

Робертс открыл рот, но Алекс остановил его движением поднятой вверх руки. Он взял следующий билет.

— Самюэль Холлоу. Вы заказали билет месяц назад в Йоханнесбурге и летите в Лондон. Живете в Кейптауне. Правильно?

— Да, это я. И все остальное тоже сходится. Не понимаю только, чего вы еще ищете. Одного убийцы вам мало? Похоже, вы убеждены, что этот тип стал жертвой суда Линча и убит по крайней мере полдюжиной человек одновременно! После приземления все начнется сызнова. Ведь полиция в Найроби не удовольствуется вашим отчетом, а захочет сама всех опросить. Так зачем нам всю историю переживать дважды? Что касается меня, то не вижу смысла в таком развлечении.

Джо внимательно посмотрел на него, а затем перевел взгляд на остальных пассажиров.

— Позволяю себе такого рода развлечение, как вы это себе представляете, ибо убежден, что в момент посадки убийца будет уже известен, а это упростит многое… между прочим, также положение ваше и вашего подопечного. Вы ведь сами сказали, что вас очень беспокоит возможность длительной задержки в Найроби.

— Согласен! — Холлоу развел руками, как бы беря в свидетели всех присутствовавших, что продолжение дискуссии выше его сил. — Если вы еще не знаете, то я тренер этого парня и воспитал из него чемпиона мира или почти чемпиона, потому что он должен еще провести бой с другим претендентом, а затем выйдет на поединок за чемпионское звание. Чемпионом мира все еще остается негр Билли Таймс, а второй претендент, тоже негр, — Джонни Сайлз. Мы хотели провести бой у нас в Йоханнесбурге, где он мог бы собрать более ста тысяч зрителей вокруг ринга, установленного под открытым небом, но нам не удалось этого добиться, и мы вынуждены лететь в Европу. Проклятые правила, не позволяющие у нас белым драться с цветными, стоят Джеку больших денег. Но власти даже слушать ни о чем не пожелали. Такова наша единственная забота, кроме того, что дорога осложняется из-за идиотского убийства! Вам этого достаточно?

— Почти. Еще только один вопрос: не знакомы ли вы с Ричардом Кноксом или, может, встречались с ним при решении каких-либо финансовых вопросов?

— Я не видел его никогда в жизни до вчерашнего вечера.

— Спасибо, — Алекс кивнул и взял следующий билет. — Джек Брэйк? — Он удивленно поднял брови. — Кто из вас носит эту фамилию?

— Это он, — быстро сказал коротышка-тренер, опережая гиганта, готового ответить. — Это его настоящая фамилия, а Фиджер Джек — псевдоним, который я придумал ему, когда он начал выступать на ринге. Звучит гораздо лучше, правда?

— Гораздо лучше… Значит, Брэйк заказал билет в тот же день, что и Холлоу. Живете вы в Кейптауне? И никогда не видели Ричарда Кнокса?

Молодой гигант пожал плечами.

— Я вырос на маленькой ферме в Трансваале и приехал в Кейптаун драться, потому что всегда хотел стать боксером. А разные там камушки меня не интересуют… Этот Кнокс мог меня знать, если интересовался спортом, но я его не знал. Южная Африка — не какая-то там европейская страна, где все друг друга знают. Это большая страна.

— Значит, вы утверждаете, что никогда его не встречали перед полетом?

— Говорю ведь, что нет.

— Спасибо… — Алекс положил его билет в боковой карман пиджака и взял следующий. На его лице отразилось изумление.

— Агнесса… Кнокс! — произнес он громко. — Кто из женщин носит эту фамилию?

— Я, — прозвучал краткий ответ. Неподвижно сидевшая дама впервые с того момента, как он ее увидел, подняла руку и легким движением поправила короткие седые волосы.

— Одинаковые фамилии — это случайность или, извините, вы родственница убитого?

Джо немного приблизился к ней, шагнув по проходу между креслами. Она подняла на него глаза, и он внезапно почувствовал ничем не объяснимую робость. В ее взгляде сквозило что-то, чему он не мог найти определения, но очень остро почувствовал пронизывающий холод и отстраненность, настолько огромную, словно дама смотрела на окружающий мир сквозь глыбу прозрачного льда, которую ничто не смогло бы растопить.

— Вы меня спросили, не родственница ли я убитого… — произнесла она, отмеряя слова, будто песчинки в песчаных часах. — Я не состояла с ним в родстве, так как в наших жилах не текло ни капли крови от общих предков.

— А не видели ли вы его раньше?

— Да. Видела. Двадцать пять лет назад я была его женой.

Тишина, наступившая после ее слов, казалась еще более глубокой, чем та, что воцарилась после признания Робертса. Молчание снова прервал Фиджер Джек:

— Ты слышал, Самюэль? Вот так история, совсем как в кино!

Агнесса Кнокс слегка приподнялась и выпрямилась, глядя на боксера своими холодными, неподвижными глазами. Посмотрела пристально, спокойно и, не повышая голоса, сказала:

— Будьте добры, оставьте при себе замечания такого рода, касающиеся незнакомых вам лиц. Вы, видно, плохо воспитаны. Но не это главное, ваше воспитание меня не интересует. Гораздо важнее ваше неподобающее поведение по отношению к умершему, свидетельствующее не только о вашей неотесанности, но и о бессердечии.

Она замолчала, и рот ее «захлопнулся», как подумал Джо, хотя и сам не знал, почему такое определение пришло ему в голову. Она ждала, не спуская глаз с молодого боксера. Фиджер Джек открыл было рот, вновь закрыл его, проглотил слюну и, когда Алекс подумал уже, что молодой великан бросит ей какое-нибудь непарламентское выражение, пробормотал едва слышно: «Извините меня» — и отвернулся.

Только тогда взгляд женщины соскользнул с его лица. Теперь она смотрела на Алекса.

— Слушаю вас.

Джо с трудом скрыл удовольствие. Вид потерпевшего поражение колосса, которого поставили на место, словно малолетнего мальчишку, позволил ему на пару секунд забыть, где он находится и чем занимается. Но он быстро вернулся к действительности:

— Из вашего билета ясно, что вы живете в Бирмингеме, в Англии. Месяц назад вы заказали обратный билет с точной датой вылета. Ваше место в самолете, на борту которого мы находимся, зарезервировано в соответствии с вашим желанием сразу в день покупки билета. Все эти детали верны?

— Да.

— Значит, вы знали точно, что вернетесь из Южной Африки в намеченный день, а именно сегодня?

— Естественно. Вы ведь сами сказали об этом минуту назад.

— Значит, у вас был составлен точный план пребывания в Южно-Африканской Республике. Не могли бы рассказать нам о нем?

— Меня пригласили в качестве почетного гостя на Всемирный конгресс Союза освобожденных теософов. Я знала даты начала и окончания конгресса и в соответствии с ними спланировала дни прилета и вылета из Йоханнесбурга.

— Да… Конечно… — Джо с минуту вглядывался в билет, словно в поисках формулировки вопроса, который хотел еще задать.

— Могли бы вы объяснить мне различие между освобожденными теософами и людьми, просто интересующимися теософией, так называемыми обыкновенными теософами?

Ее глаза внезапно заблестели, и она оживилась.

— Освобожденная теософия в противовес прежнему движению теософов, которое возглавляла его главный теоретик госпожа Блаватская, а позднее Анна Безсант, — направление, менее родственное с оккультизмом Востока, более ценящее контакт с миром, известным дилетантам как «сверхъестественный», и с мыслящими духовными излучениями, населяющими этот мир.

— Я не специалист в этой области, более того, не претендую даже на поверхностное понимание настолько сложных проблем, поэтому прошу извинить мой, может, несколько наивный вопрос: можно ли вас причислить к сторонникам взгляда, признающего активную загробную жизнь умерших и возможность контакта с ними живых?

— Ваш вопрос даже в малой степени не отражает богатство освобожденной теософии, которая, как вы определили, является «взглядом», разделяемым мной. Тем не менее, на вопрос, сформулированный таким образом, я должна ответить утвердительно.

— В таком случае, двигаясь дальше, можно ли сказать, что Союз освобожденных теософов занимается, кроме всего прочего, и вызовом душ умерших?

— Я сказала бы неправду, ответив, что загробный мир нам неинтересен. Но формулировка, использованная вами, вульгарна и не выдерживает критики с научной точки зрения. Души нельзя вызвать. Можно только установить с ними контакт, естественно, получив их согласие, ибо они обладают свободной волей, как, скажем, вы и я. Охотно и в деталях рассказала бы вам и всем здесь присутствующим, как на самом деле выглядит скрытая от вас правда. Но мне кажется, что сейчас не самое лучшее время для того, чтобы углубляться в настолько сложные проблемы, и, кроме того, думаю, что освобожденная теософия вообще вас не интересует, а занимает лишь постольку, поскольку связана со мной, моей фамилией и убийством, совершенным здесь этой ночью.

Она замолчала.

— Вы сказали: «Двадцать пять лет назад я была его женой». Значит ли это, что вы развелись с Ричардом Кноксом двадцать пять лет назад, оставив себе его фамилию?

— Я воспитана в такой семье и среде, где считали развод противным законам Божеским и человеческим. Естественно, мое решительное неприятие развода как средства длительной разлуки между людьми, бывшими ранее супругами, не помешало мне оставить дом Кнокса в тот момент, когда я узнала, что во время своих бесчисленных служебных поездок он регулярно предается распутству в обществе лиц женского пола, которых я очень неохотно одарила бы гордым именем женщины.

— Да… Можно понять вас, извините… Вы уроженка Южной Африки? — лицо у Джо приобрело такое серьезное и сосредоточенное выражение, какое почти никогда у него не появлялось. Задавая вопрос, он машинально подумал, на какой нарвался бы ответ, решив пошутить. Фиджер Джек неожиданно стал ему значительно ближе.

— Нет, я не уроженка Южной Африки! — Впервые ее голос утратил холодное металлическое звучание, и в нем появились теплые нотки. — Даже не представляю, как я могла бы здесь родиться и жить! Кнокс познакомился со мной в моем родном Бирмингеме, когда я была очень молодой девушкой, почти ребенком. Он тоже был в те годы молодым. На свое несчастье и к счастью для него, я тогда осталась сиротой… сиротой с приданым. У Кнокса уже тогда проявился большой талант коммивояжера. Он сумел, между прочим, так ловко подать свои необыкновенные достоинства не знавшей жизни богатой невесте, что произвел на меня неизгладимое впечатление. Он казался мне человеком честным, уравновешенным и глубоко увлеченным проблемами невидимого окружающего нас мира, которым я уже тогда начала искренне интересоваться. В итоге я уступила его горячим настояниям. Мы поженились и оставили Бирмингем, отправившись в нему на родину. К счастью, несмотря на его убеждения и доводы, что незачем оставлять состояние в далекой Англии, мне удалось сохранить часть недвижимости, по отношению к которой еще не наступил срок вступления в наследство. Благодаря такой простой случайности я могу по-прежнему вести сносное существование. Все остальное приданое растворилось в руках этого ловкого жулика — пусть простит ему Бог этот и многие другие его грехи, в том числе и тот последний, о котором рассказал здесь молодой человек по фамилии Робертс. Я убеждена, что в рассказе Робертса нет ни слова преувеличения.

— Очень вам признателен за искренность… — Джо задумался. — Позвольте и я буду предельно откровенен. Я обратил на вас внимание еще вчера, когда сидел в зале ожидания аэровокзала в Йоханнесбурге напротив столика, за которым расположился ваш муж, и мы беседовали о пустяках, как обычно поступают незнакомые люди, вынужденные находиться вместе какое-то время. И тут Кнокс увидел вас. Ваше присутствие явно застало его врасплох, хотя он и старался скрыть это. Я был для него, естественно, всего лишь незнакомым собеседником, так что никакого повода открываться передо мной у него не было. Но удивление это должно, видимо, означать, что он не знал о вашем пребывании в Южной Африке. Вы ведь не встречались там?

— Неужели вы думаете, что я жаждала отыскать его после приезда на конгресс? Я не была в Южной Африке почти четверть века. Много лет я не поддерживала отношений с Кноксом и до того момента, когда увидела его в аэропорту, даже не знала, жив он или уже умер. Откровенно говоря, мне это было абсолютно безразлично. И все же, увидев Кнокса, я испытала потрясение, хотя и сделала вид, что не заметила его. Тут же сказала себе, что, если попробует подойти ко мне или заговорить, не отвечу ни слова и буду вести себя так, словно он тень, а не живой человек.

— Вы увидели его вчера впервые спустя двадцать пять лет?

— Да. Через двадцать четыре года, если быть точной.

— Интересно, вы его узнали с первого взгляда?

— Да… — Она впервые слегка заколебалась. — Я даже размышляла об этом сегодня… Он очень изменился, но в чем-то остался таким, как прежде. Голос был тот же и манеры. Но очень потолстел. Глаза тоже не изменились…

— И, конечно же, вы его не убивали? — спокойно спросил Джо, не ставя ударение на слове «убивали».

— А зачем мне его убивать? Для меня он умер уже двадцать пять лет назад. С того дня Кнокс не существует в моей жизни — настолько, что я даже не буду пытаться войти в контакт с его душой, горько кающейся в стране справедливости, и не перемолвлюсь с ней ни единым словом. Он не заслуживал этого при жизни, и очень сомневаюсь, что смерть могла его радикально изменить. Слишком много было в нем никчемности и тяжелого, грязного земного начала.

— Я убежден, что вы во всяком случае поступите последовательно, никогда уже не пытаясь вступить в контакт со своим бывшим мужем… — Джо положил билет Агнессы Кнокс в карман, взглянул на следующий, прочитал свою фамилию и взял последний.

Он посмотрел на девушку, которая кивнула головой, понимая, что последний вопрос будет обращен к ней.

— Элизабет Кроу?

— Да… — ответила тихо. Именно она хуже всех переносила внезапную болтанку самолета во время грозы.

— Вы живете в Йоханнесбурге и купили билет первого июня, в тот же день, что и Кнокс… — Он достал из кармана стопку билетов, нашел в ней билет Кнокса и быстро сравнил их. — На билете обозначены не только дни, но и часы продажи. Кнокс купил билет и забронировал место первого июня в десять часов утра… вероятнее всего, между десятью и одиннадцатью, так как компостер передвигается автоматически каждый час. Судя по штемпелю на вашем билете, вы купили его в три часа пополудни, на несколько часов позже. Вы — единственная из всех присутствующих, купившая билет после Кнокса. Могли бы вы рассказать нам о цели вашего полета в Англию?

Девушка с минуту молчала. Когда она наконец ответила, Джо подумал, что, возможно, Фиджер Джек прав, и все кошмарное путешествие с трупом, лежавшим на одном из кресел, более всего напоминает остросюжетный фильм, снятый по сценарию, бесконечно далекому от всякой реальности. Потому что девушка сказала:

— Я собралась в Англию только потому, что туда вылетал Кнокс. Когда узнала, что он улетает, тут же купила билет на самолет, компостер только подтверждает этот факт…

Алекс открыл было рот. Девушка усмехнулась:

— Вы хотите сейчас, вероятно, спросить меня, почему я решила сопровождать Кнокса. Моя задержка с ответом на ваш первый вопрос вызвана тем, что расследование ведется столь открыто, и этот факт порождает некоторые проблемы для меня. Дело в том, что я не должна разглашать цель своего путешествия, так как моя профессия требует безусловного хранения чужих тайн. Но мне кажется, что с момента смерти Кнокса я не только не могу уже выполнить свое задание, но и все дело можно сдать навечно в архив просто потому, что его могли бы прояснить лишь действия Кнокса. А Кнокс уже никогда не предпримет никаких действий.

Она замолчала. Джо тоже молча ждал.

— Мой рассказ дополнит ответы Робертса на ваши вопросы, — продолжила девушка. — Его отец после свидания с ним в тюрьме пришел к выводу, что его сын говорит правду, и решил, не жалея никаких средств и усилий, разоблачить Кнокса. Поскольку сын, будучи осужденным, не подал апелляции, отцу трудно было обратиться к английской или южно-африканской полиции. Тогда он воспользовался услугами одного из самых солидных в Великобритании частных детективных агентств, которое начало вести тщательное наблюдение за жизнью и действиями Кнокса. Случилось это несколько месяцев назад. Спустя некоторое время агентство сообщило Робертсу-старшему, что Кнокс действительно несколько раз сам продавал доверенным ювелирам алмазы из Южной Африки и даже уже отшлифованные бриллианты. Как таинственность сделок, так и довольно подозрительная репутация покупателей, казалось, свидетельствовали о том, что Кнокс сам перевозит контрабандой драгоценные камни из Южной Африки в Англию. Тогда, ссылаясь на Робертса-старшего, лондонское агентство в свою очередь обратилось в самое авторитетное детективное агентство в Йоханнесбурге, чтобы совместно довести дело до конца. С этого момента каждый шаг Кнокса фиксировали также и в ЮАР. Но то ли мы допустили ошибку, то ли Кнокс предвидел, что может находиться под наблюдением, а может, просто решил, что так действовать лучше, но он сам разыграл, если можно так выразиться, маленькую сценку с контрабандой в таможне аэропорта Йоханнесбурга. И сделал это очень тонко. Он положил в чемодан на самом верху несколько почти ничего не стоивших камней, которые таможенники тотчас нашли без малейшего труда. С одной стороны, бессмысленно принимать какие-то меры по отношению к тому, кто, прекрасно разбираясь в алмазах, хотел провезти столь небольшое их количество, да еще таких, которые наверняка не смог бы вообще продать, а если бы и продал, то вырученной за них суммы не хватило бы даже для двухдневного проживания в приличной гостинице. С другой стороны, этот факт привлек внимание таможенных служб, и они с того момента, как Кнокс и предвидел, подвергали его тщательному личному досмотру вместе с просвечиванием багажа. После трех его поездок работники обоих агентств, проанализировав ситуацию, пришли к выводу, что Кнокс сознательно добивался тщательного контроля багажа и личного досмотра, создавая себе таким простым способом при каждом выезде абсолютное алиби. Не он, а таможенники должны были бы присягнуть перед судом, что Кнокс никак не мог вывезти с территории Южно-Африканской Республики никаких драгоценных камней. Это гениальный ход… — И она замолчала на минуту, а затем добавила: — Но Кнокс продолжал и дальше предлагать для продажи драгоценные камни неизвестного происхождения и получал за них очень большие суммы, которые систематически вносил на свой счет в одном из лондонских банков. Поскольку по английским законам каждый может владеть алмазами, может их продавать и, естественно, может вкладывать полученные за них деньги в банк, нельзя рассчитывать на сотрудничество с британской полицией — у нее не было ни малейших оснований для того, чтобы начать какое-либо расследование. Вообще, это не их дело. Южно-африканская полиция была бы заинтересована больше, но, во-первых, у нее не имелось никаких доказательств, что Кнокс вывез когда-нибудь хоть один алмаз из страны, а во-вторых, нельзя было рассчитывать на то, что лица или фирмы, закупившие у него камни, раскроют хоть одну самую незначительную подробность этих сделок, не говоря уже об имени продавца, без решения суда. Таким образом, Кнокс мог действовать абсолютно безнаказанно, а вся неофициальная информация, добытая работниками детективных агентств, по-прежнему ничего не давала их клиенту, Робертсу-старшему. Конечно, доказанность того, что Кнокс — преступник с точки зрения африканских законов, нечестный сотрудник копей, давала бы основание для повторного рассмотрения дела Робертса. Одно дело обвинение, выдвинутое достойным человеком, и совсем другое — показания преступника, желающего очернить невиновного и сделать его козлом отпущения. Но для этого необходима была дополнительная информация. Чтобы ее получить, оба агентства объединили свои силы. Необходимо было выследить, каким образом Кнокс переправлял алмазы в Англию. Детальное расследование и изучение досье его знакомых давало основание предположить, что он занимается время от времени скупкой камней, украденных на копях или найденных любителями. В Йоханнесбурге существует алмазный черный рынок, и было установлено, что Кнокс несколько раз встречался с барах и ресторанах с людьми подозрительной репутации. Разумеется, делал он это с величайшей осторожностью, потому что, будучи представителем солидной фирмы, знал: на его репутацию не должна пасть даже тень… И действительно, следует признать, что ни лондонскому агентству, ни южно-африканскому не удалось выяснить, каким образом алмазы, сбываемые Кноксом в Лондоне, покидают Южную Африку.

— А какова ваша роль в расследовании? — спросил Алекс, хотя и предвидел ответ.

— Так как Робертс-старший уступать не собирался ни в коем случае и было установлено, что Кнокс продавал алмазы в Лондоне сам, мы решили умножить усилия и попробовать подобраться к Кноксу всеми возможными способами. Как заметила здесь его бывшая жена, самой большой слабостью Кнокса были женщины. Он охотно и часто вступал в случайные связи. Решили, что сотрудницы агентства попробуют приблизиться к нему таким образом. Естественно, он мог предвидеть, что кто-то, державший его под наблюдением, использует такое средство. Поэтому девушка, решившая познакомиться с Кноксом, не должна бросаться в глаза и выглядеть вызывающе, а, наоборот, ей следует казаться несколько потерянной. И ни в коем случае не пытаться самой с ним познакомиться, лучше создать ситуацию, при которой ему, несмотря на ее колебания и сопротивление, удастся с ней познакомиться.

— И вы — эта девушка?

— Да, мистер Алекс, я. Именно поэтому, зная, что Кнокс вошел в зал ожидания, не пошла туда, ибо в мои планы не входило быстрое знакомство. Прогуливаясь по аэровокзалу и заглядывая в окно, я увидела, что он разговаривает с мужчиной, а позднее, уже здесь, в самолете, заметила, что вы сели в тот же ряд, что и он, но с противоположной стороны. Я пересела ближе к вам, стараясь услышать, о чем вы говорите. Рассчитывала познакомиться с Кноксом во время стоянки в Найроби. Такое вот обычное знакомство: люди летят долгое время в одном самолете. Надеялась, что, если буду действовать интеллигентно и с чувством меры, Кнокс пригласит меня в Лондоне поужинать, а я после долгих попыток убедить его в неуместности ужина с незнакомым мужчиной в общественном месте в конце концов уступлю. Конечно, сейчас это уже не имеет никакого значения, и если я обо всем рассказываю, то лишь потому, что здесь совершено убийство и я не могу утаивать правду, касающуюся убитого.

— Да. Спасибо, коллега, — Джо усмехнулся. — И еще только одно: у вас при себе лицензия?

— Конечно! — Она открыла сумочку, достала маленький бумажник из черной кожи, а из него узкую зеленую карточку с фотографией. Подала карточку Алексу, который пробежал по ней взглядом. Свидетельство агентства «Глоуб» подтверждало, что Элизабет Кроу — оперативный работник, уполномоченный действовать от имени и по поручению этой организации. Подпись и печать президента полиции города Йоханнесбурга.

Джо вернул документ, положил последний билет в карман пиджака и глубоко задумался, словно позабыл, где находится. Неожиданно он повернулся и посмотрел на первого пилота, как раз прикуривавшего сигарету.

— Один вопрос к вам, капитан…

— Слушаю. — Грант поднес зажигалку к сигарете, затянулся…

— Вы никогда не сталкивались раньше с Кноксом?

— Пожалуй, нет… — Пилот с сомнением покачал головой. — Не думаю, чтобы я видел его прежде. А если он даже и летел когда-нибудь со мной, лицо его не сохранилось у меня в памяти. На земле я не встречал его никогда, а во время полета редко заглядываю в пассажирский салон. Во время посадок в промежуточных аэропортах у меня тоже обычно масса работы. В любом случае ручаюсь, что Кнокса не знаю. Ни его лицо, ни фамилия абсолютно ничего мне не говорят… Хотя после сегодняшнего дня я, наверное, буду помнить фамилию Кнокс до конца жизни! — Он улыбнулся грустной, усталой улыбкой.

— Как давно вы летаете на этой линии?

— Относительно недавно, два месяца… Это восьмой полет по трассе…

— А живете в…

— В Англии. Ливерпуль. Вернее, там живут моя жена и дети, ибо сам я, к сожалению, дома редкий гость, если не считать отпуска.

— Благодарю вас. А вы? — обратился Джо к стюардессе. — Вы тоже не припоминаете покойного? Выполняя свои обязанности, вы больше общаетесь с людьми, чем остальные члены экипажа.

Барбара Слоуп задумалась, а потом развела руками:

— Нет. Правда, я не могу ручаться, что никогда его не видела. У меня какое-то смутное чувство, что лицо его мне знакомо… Он… он был довольно примечательный. Но я не уверена… Нет, не могу утверждать, что точно его видела. Ведь только в течение одного месяца передо мной проходят сотни людей, и толпы входят и выходят в разных аэропортах. В самолете, вопреки распространенному мнению и девичьим представлениям о работе стюардессы как о сплошном безделье и возможности путешествовать по миру в изящном костюмчике, очень много дел, поглощающих все свободное время, и они должны быть выполнены безошибочно и в срок. Кроме этого, как вы знаете, существуют строгие инструкции, касающиеся отношений стюардессы с пассажирами-мужчинами. Мы, естественно, должны быть вежливы со всеми, но не имеем права заводить знакомства с пассажирами, не говоря уже о частных беседах с ними в какой бы то ни было форме и по какому бы то ни было поводу. Если что-либо подобное произойдет, нам грозит увольнение.

Она замолчала.

— Я вас прекрасно понимаю… — сказал Джо. — Но хотел бы еще узнать, чтобы иметь полную картину происшедших этой ночью событий: где находился экипаж и чем занимался?

Пилот понимающе кивнул головой:

— Признаюсь, я ожидал такого вопроса. Обычно все выглядит так: один пилот за штурвалом, а другой — отдыхает на диване напротив радиорубки. Но сегодня ночью было немного иначе. Мы не информировали пассажиров, что пролетаем над областью внезапных тропических бурь, а просто старались обойти опасные места по мере возможности. Эти бури проходят обычно над небольшой территорией, но довольно подвижны. Мы установили постоянный контакт с землей, делали замеры и фиксировали локализацию атмосферных помех. В такой ситуации оба пилота и радист должны все время находиться на своих местах, по крайней мере в первые три четверти часа полета. Позже…

— Кнокса убили приблизительно на втором часу полета или в начале третьего… — прервал его Алекс. — Я, правда, не врач, но, когда проснулся через четыре часа после старта, Кнокс уже был мертв не менее двух часов. На это указывали некоторые симптомы.

Он замолчал, не хотел при женщинах говорить о застывшей капле крови на рубашке и холоде мертвого тела.

— Если вы в этом уверены, — усмехнулся Грант, — то снимаете у меня камень с сердца, поскольку первые три часа полета ни один из нас не мог ни на минуту оставить своего места. Вообще, честно говоря, никто из нас не уснул и даже не прилег, пока Барбара Слоуп не сообщила нам о случившемся. А позже трудно было даже подумать о сне. Что касается стюардессы, то она спит в помещении, расположенном в хвосте самолета, рядом с буфетом, холодильником и другим хозяйственным оборудованием. Над ее спальным местом находится звонок и телефонная трубка, с помощью которой она может в любой момент соединиться с нами, а мы — с ней, не пробираясь через весь самолет.

— Понятно. — Джо обратился к Барбаре Слоуп: — А вы не заглядывали ночью в пассажирский салон?

— Нет. То есть приоткрыла дверь где-то через час после того, как пригасили свет. Прислушалась, но ни одна из лампочек у кресел не горела, и было абсолютно тихо. Я решила, что все в порядке, пассажиры спят. Так обычно бывает после жаркого дня и долгого ожидания в аэропорту. Вернулась к себе, сняла туфли, завела будильник, легла и накрылась пледом. Очень обрадовалась возможности немного поспать. Не заметила, как уснула. Проснулась от звонка будильника. Самолет взлетел почти пустой, а это означало, что приготовление завтрака отнимет у меня совсем немного сил и времени. Но бывают перелеты, когда я не могу даже сомкнуть глаз на всей трассе Лондон — Йоханнесбург.

— Благодарю вас… — Джо обошел ее и капитана, направляясь к середине салона.

— Что же дальше? — спросил Фиджер Джек. — Было очень занятно! Вы знаете о нас столько, сколько мы захотели о себе рассказать. Но может ли такой разговор помочь следствию? Ведь никто не признался в отправке Кнокса на тот свет. Бесспорно, трудно требовать признания. А как вы утверждали, убийца должен быть здесь. Значит, кто-то лгал.

— Конечно! — Джо спокойно улыбнулся и кивнул, но, взглянув на закрытую пледом фигуру в конце салона, тотчас же стал серьезным. — К счастью, все невиновные мне очень помогли! Теперь, кажется, все абсолютно ясно.

— Ясно? — удивился Фиджер Джек. — Как это ясно? Вы что, хотите сказать, что вы все знаете? Что вам известно, кто убил этого беднягу?

Джо не сразу ответил. Он стоял, вглядываясь в огромное безоблачное пространство за иллюминатором. Солнце уже поднялось и находилось чуть ниже поблескивавшего кончика крыла. Наконец Алекс оторвал взгляд от четко прочерченной чистой линии горизонта и посмотрел на профессора. Еще долю секунды в его глазах будто бы таилась неуверенность, но тут же исчезла, уступив место мрачному блеску.

— Да… — сказал он тихо. — Думаю, что мы долго не задержимся в Найроби. Самюэль Холлоу прав: этот климат губителен для европейцев.

— Значит, у вас нет никаких сомнений! — воскликнул Фиджер Джек. — Слышишь, Самюэль? Он знает!

— Он говорит, что знает… — спокойно ответил коротышка, но его цепкие глазки ни на секунду не отрывались от лица Джо.

— Говорю? — Джо согласно кивнул. — Да, именно так. Все знали, что убийца находится среди нас. Единственная проблема, стоявшая передо мной, — выделить его среди остальных пассажиров.

— Боже, кто?.. — сдавленным голосом спросила Изабелла Линтон. Она замолчала, закрыв рот ладонью. Блеснул на солнце кроваво-красный лак на ее ногтях.

Джо развел руками:

— Постараемся сейчас подойти к этому, но вначале попробуем поразмыслить, что будет для нас основным при отделении черной овечки от невинного белого стада. Как обычно, когда расследуется дело об убийстве, изучаются две основные возможности: или оно спланировано заранее и подготовлено убийцей, или совершено под влиянием внезапного импульса. Естественно, если принимать во внимание обе эти возможности, то самым главным, не связанным непосредственно с убийством фактом являются ежедневные полеты самолетов из Лондона в Йоханнесбург и из Йоханнесбурга в Лондон, а в некоторые дни таких рейсов даже несколько. Это ясно, не так ли?

— Может, для вас, но не для меня. — Грант покачал головой. — Почему это должно иметь не только решающее, но и вообще какое-либо значение?

— Сейчас придем и к этому. Но вначале, чтобы в нашем построении не осталось никаких пустот, мы должны выяснить еще одну вещь, хотя, думаю, это будет только пустая формальность. Вы могли бы, капитан, пригласить еще раз сюда на минутку вашего радиста?

Грант, не говоря ни слова, встал, подошел к двери и позвал:

— Нед, иди сюда на минутку, если можешь!

Он отошел назад и стал в ожидании, пока приземистая фигура радиста не появилась в проеме двери.

— Ваше рабочее место находится между креслами пилотов и салоном, верно?

— Да.

— И с этого места вы постоянно видите спины обоих пилотов, когда они за штурвалами?

— Да, конечно.

— И каждый из них, повернув голову, может видеть вас, не так ли? Ваше место хорошо освещено?

— Освещены мой стол и аппаратура. В кабине не может быть очень светло, так как отблеск на переднем стекле мешал бы пилотам и пришлось бы держать дверь, ведущую ко мне, закрытой. Поэтому я никогда не включаю верхний свет.

— Но, несмотря на это, вы оба видите своего третьего коллегу?

— Да, видим. — Грант подтвердил свои слова энергичным кивком. — Там не так уж и темно, потому что на радиста постоянно падает свет, освещающий аппаратуру. Если я правильно понимаю цель ваших вопросов, вы хотите узнать, может ли возникнуть ситуация, при которой радист нам не виден? Нет. Мы видим его постоянно, если не закрываем разделяющую нас дверь. А этой ночью дверь не закрывали вообще.

— Спасибо. Это я и хотел выяснить…

Затем Джо обратился к радисту:

— После старта кто-либо — первый или второй пилот — проходил мимо вас?

— Нет.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Да.

— Вы не спали и даже не вздремнули хоть на минуту?

— Нет. Я работал все время, и мы почти все время разговаривали. Я беспрерывно получал с земли сообщения об атмосферных помехах на трассе полета. Позже мы дважды сбивались с курса, и мне приходилось делать массу навигационных измерений. Это была довольно беспокойная ночь для всех нас.

— Вы могли бы заявить под присягой, что ни на минуту не выпускали обоих пилотов из поля зрения?

— Да, без всяких колебаний. Оба ни на секунду не оставляли штурвалов, то есть много раз то один, то другой вставал и подходил ко мне, чтобы уточнить курс и решить другие технические вопросы. Но тотчас возвращались. Думаю, и они могли бы присягнуть, что я не покидал своего места, что, в общем-то, правда. Не так ли, Говард?

Вопрос предназначался Гранту.

— Могу отвечать только за самого себя. Я присягнул бы без колебаний, ибо сейчас, слушая ваш разговор, вспоминал полет и знаю точно, что ни на минуту мы не потеряли контакта. Думаю, и второй пилот полностью подтвердит мои слова. К счастью, хоть мы и не могли знать об этом заранее, ночь оказалась одной из тех, когда экипаж не сомкнул глаз и работал непрерывно. Но будет лучше, если вы сам спросите второго пилота.

Джо кивнул и вошел в дверь, ведущую в кабину. На какое-то время он задержался там. Все молчали. Даже Фиджер Джек не поделился со своим тренером волновавшими его сомнениями и впечатлениями. Наконец Алекс вернулся и остановился посередине салона.

— Коллега полностью подтверждает ваши слова. В связи с этим надо признать, что у всех вас, как пишут авторы детективов, железное алиби. Конечно, вы могли бы сговориться и сообща убить Кнокса, но такую гипотезу я отбросил как абсурдную и не соответствующую действительности. Вернемся к нашему основному вопросу: заранее спланированное, преднамеренное убийство или убийство в состоянии аффекта? Рассмотрим сначала первую версию.

Итак, преднамеренное убийство, убийство одним пассажиром самолета другого требует выполнения одного важного условия… — Он сделал паузу. — Не догадываетесь? Необычайно простое условие: убийца должен купить билет, зная, что жертва наверняка полетит этим, а не другим самолетом. Ведь, чтобы убить человека в самолете, нужно лететь с ним вместе. Кнокс летал в Лондон не регулярно, а от случая к случаю, когда этого требовали интересы «Флоры». Поскольку самолеты, как мы уже выяснили, совершают такие полеты ежедневно, а порой даже чаще, чем один раз в день, убийца не мог даже приблизительно рассчитывать на счастливое для себя стечение обстоятельств и купить билет раньше Кнокса. Этот факт снимает подозрения с Элизабеты Линтон, которая купила обратный билет в Англии на несколько недель раньше и определила тем самым день вылета из Йоханнесбурга. По той же причине вне подозрений Агнесса Кнокс, профессор Барклэй, Фиджер Джек, Самюэль Холлоу, а также Гораций Робертс, ибо нельзя серьезно думать, что, находясь в тюрьме и ожидая досрочного освобождения, он мог чудесным и только ему известным образом предвидеть, что на борту самолета, которым будет возвращаться в Англию, он встретит того, кого ненавидел больше всех людей на свете. Уточняя список, снимаю подозрения и с себя, так как я тоже приобрел обратный билет в Лондоне с заранее известной датой вылета из Йоханнесбурга. Естественно, каждый может проверить мой билет, хоть я и не занимался своей особой, начиная расследование. Остается у нас лишь Элизабет Кроу, купившая билет позже Кнокса. Но Кроу — работник детективного агентства. На ее документе есть печать и подпись президента полиции Йоханнесбурга, подтверждающие его подлинность. Агентство «Глоуб» — серьезная фирма, о которой мне приходилось не раз слышать, а получение от полиции лицензии детектива, несомненно, требует незапятнанной репутации. Вообще рассказ Кроу довольно простой и кажется мне абсолютно правдивым. Кнокс явно ее не знал, и не думаю, что Кроу могла сообщить нам какие-либо фальшивые данные или скрыть факты, касающиеся ее задания, зная, что все признания присутствующих здесь лиц уже в Найроби подвергнутся тщательной и детальной проверке полицией, прежде чем кто-либо из пассажиров сможет продолжить свой путь. Таким образом, если допустить, что Кроу говорит правду о себе и о причинах своего присутствия среди нас в эту минуту, а ее документы не фальшивые, то именно она единственная из нас не могла купить билет прежде, чем это сделал Кнокс. Ясно, не так ли? Желая познакомиться с ним во время полета, она вынуждена была ждать, пока Кнокс купит билет, и только потом сделала это сама.

— Слушаю вас очень внимательно… — сказал Грант, — но, признаюсь, несколько растерялся. Раз уж вы доказали, что никто из нас не мог убить Кнокса, то можно было бы сделать только единственный вывод: Кнокс жив. Но мы все знаем, что, к сожалению, это неправда.

— Да, Кнокс убит, в этом нет ни малейших сомнений. Я занимаюсь столь тщательным анализом всех «за» и «против», касающихся присутствующих здесь, чтобы в ходе кропотливого, хоть и необходимого отбора доказать полную невиновность невинных и уличить убийцу. Такова ведь наша единственная задача, не правда ли?

Сказанным ранее я хотел доказать: преднамеренное убийство мог совершить только человек, знавший, что Кнокс полетит именно этим, а не другим самолетом. А мог это знать только тот, кому сам Кнокс сказал об этом, или тот, кто получил информацию из другого источника. Естественно, такой человек должен был купить билет позже Кнокса или же раньше его, зная уже, что тот намеревается лететь этим самолетом. Только Кроу могла бы отвечать таким требованиям, но ее роль совершенно иная, и у меня нет ни малейшего повода не верить ей, поскольку ясно, что она не лжет, во что я, в свою очередь, верю, потому что такая ложь убийственна: она бросила бы на нее подозрение уже в начале расследования и превратила бы преднамеренное убийство в глупую и безответную аферу, которую самый тупой сотрудник полиции раскрыл бы через пять минут после выяснения обстоятельств убийства. А я должен признаться, что не считаю убийцу глупцом, хоть он и не идеальный убийца… Он совершил несколько ошибок… Но об этом позже.

Он глубоко вздохнул и продолжил:

— Перейдем сейчас ко второй возможности, а именно: убийство могло вообще не планироваться. Следовательно, убийство в состоянии аффекта. Например, Робертс мог заметить Кнокса при входе в самолет.

— Однако не заметил, — сказал Робертс, — я уже говорил вам об этом.

— Да, помню прекрасно, что вы это отрицали. Но, расследуя дело об убийстве, мы имеем дело лишь с вашим голословным отрицанием, которое вы не можете подтвердить никакими доказательствами. Поэтому я должен предположить, что вы могли узнать его сразу при входе в самолет. Дальше события могли развиваться так: вид этого человека совершенно ошеломил вас, но, когда вы сели на свое место, ненависть ярким пламенем полыхнула у вас в душе! Прошу прощения за мелодраматическую нотку, но вот пришла первая минута свободы, и сразу же, с первых шагов, судьба сталкивает вас с человеком, которого вы, как сами утверждали, могли бы задушить голыми руками! Сидите на своем месте, задыхаясь от ненависти, люди один за другим гасят лампочки у кресел. Наконец вы — один-единственный бодрствующий человек в салоне. Может быть, воспользовавшись тем, что никто не мог вас видеть, подгоняемый чудовищной ненавистью и даже не строя поначалу какого-либо определенного плана действий, вы встали и тихо подкрались к его креслу, а позже вид спавшего врага вместо того, чтобы остудить вашу злость, лишь усилил ее? Прошу поразмыслить: вы отсидели свыше года в тюрьме и вышли оттуда с позорным пятном и сломанной жизнью, а тот, чье фальшивое свидетельство стало причиной вашей трагедии, находится абсолютно безоружный в ваших руках! Ответьте мне честно: приняв во внимание такой ход событий, можно предположить, что это вы убили Кнокса?

— Страшно… — Робертс опустил голову, а когда поднял ее, глаза его ничего не выражали. — Вы спрашиваете, была ли у меня возможность убить Кнокса? Хоть я и не убивал его, понимаю вас. В свете того, что вы нам сейчас нарисовали, убийство было возможно и правдоподобно…

Джо покачал головой:

— Вы ошибаетесь: совершить убийство вы не могли, и, следовательно, такое событие неправдоподобно.

— Как это? — Фиджер Джек поднялся с места, опираясь о спинку расположенного перед ним кресла. — Вы говорите серьезно?

— Сейчас не время и не место для шуток, как уже заметила вам Агнесса Кнокс, — сказал Джо, сдерживая улыбку, хоть ему и не было смешно. — Возвращаясь к моему рассказу, прошу вспомнить, что первым делом я дал радиограмму на таможню в Йоханнесбург. Знал, что, если Робертсу не повезет, ему снова придется нести наказание за чужие грехи. Честно говоря, я не знал еще тогда имени убийцы, хотя с первой минуты мои подозрения шли в правильном направлении. Робертс действительно мог убить. У него был сильный мотив и возможность совершить это. Но существовал шанс установить его непричастность или убедиться, что именно он убийца. К счастью, в радиограмме, которую я получил из Йоханнесбурга, было железное и абсолютно неоспоримое доказательство непричастности Робертса к убийству. Доказательство настолько сильное, что он единственный из всех нас наверняка не мог быть убийцей, и его следовало исключить уже с первой минуты расследования. И если я позволил себе какое-то время мучить его вопросами и оставлять в неуверенности, то лишь для пользы дела, чтобы получить как можно больше информации о жизни и характере убитого, о котором Робертс рассказал нам, кстати, очень много необыкновенно интересного.

Итак, все необычайно просто: Кнокс убит ударом длинного кинжала, который убийца по понятным соображениям вынужден был оставить рядом с трупом. Вынужден, ибо знал, что весь самолет и все присутствующие на борту будут подвергнуты тщательному личному досмотру, если оружие не найдут. А этого он не хотел ни в коем случае. Далее. Не делать лишних движений в темноте с окровавленным кинжалом в руке было для убийцы делом первоочередной важности. Орудие убийства могло оставить случайный след на его одежде или послужить уликой иного рода. Передвижение с кинжалом представляло громадный риск, ведь почти каждый ребенок в наши дни читает детективы, и почти все знают, какие чудеса творят химические анализы в полицейских лабораториях. Так или иначе рассуждал убийца, но он, совершив убийство, сунул кинжал под плед, которым была укрыта его жертва. Таким образом, действуя в перчатках, — а я уверен, он был не настолько безрассуден, чтобы оставить на рукоятке отпечатки пальцев, о которых, кстати, знают теперь даже ученики начальных классов, — он тут же избавился от смертоносного оружия. Проще и безопасней оставить его у трупа. Убийца был уверен: с этой минуты все следы уничтожены и никто никоим образом не сможет обвинить его в преступлении, что бы позже ни случилось. На первый взгляд, рассуждение здравое. Но одновременно убийца исключил из списка подозреваемых лицо, наиболее вызывающее подозрение, — Робертса! Ибо у Робертса не было кинжала, которым убили Ричарда Кнокса. Вам всем известно содержание радиограммы из таможни. В ней перечислены все предметы, которые находились у Робертса при себе. С педантичностью, достойной настоящих таможенников, чиновники из Йоханнесбурга сообщили мне даже о зажигалке, найденной в его одежде. Представляю, с какой готовностью сообщили бы они нам о кинжале! Так что по требованию адвоката Робертса таможенники из Йоханнесбурга должны будут свидетельствовать под присягой, что при посадке в самолет у него не было при себе кинжала, которым убит Кнокс! А если не было, то где он мог его взять после того, как погас свет? Значит, Робертс не мог убить, так как не располагал орудием убийства! Исключено также, что он мог пронести длинный нож с широкой солидной рукоятью во время личного досмотра. Нельзя предположить и того, что после наступления темноты он начал искать орудие убийства в чужих сумках и чемоданах, блуждая наобум по салону. Это явная чепуха по многим причинам, из которых первая такова: Робертс, войдя последним и сев в первом ряду, не был в состоянии ориентироваться, кто и где сложил свои вещи? И мог ли он вообще рассчитывать на находку такого большого и необходимого для нанесения удара оружия? Чепуха и еще раз чепуха! Ни один суд в мире не согласился бы рассматривать дело, опирающееся на столь абсурдные и невозможные в реальности предположения. И оказался бы прав. Следовательно, Робертс может себя поздравить: несмотря на внешне неблагоприятное стечение обстоятельств, он — вне всяких подозрений.

— Прекрасно понимаю, чем вы руководствовались, отыскивая доказательство моей непричастности. — Робертс выпрямился, едва не доставая головой до потолка салона. — Но опасаюсь, что, если вы не докажете столь же убедительно, что убийца кто-то другой, полиция может приклеить этот ярлык мне!

— Прошу вас не опасаться. — Алекс решительно кивнул головой. — Сейчас я хочу перейти к Агнессе Кнокс, другому человеку, которого Кнокс когда-то оскорбил. Здесь я рассуждал несколько иначе. Обстоятельства для Агнессы Кнокс сложились не столь благоприятно, как для Робертса. Таможенники не проверяли ее багаж и не проводили личного досмотра, поэтому не могли бы ясно доказать, что у Агнессы Кнокс не было орудия убийства, которым умерщвлен ее бывший муж. Однако я знал: Агнесса Кнокс купила билет в Англии и заказала себе место именно в этом самолете еще несколько недель назад, не имея никакого представления, что ее бывший муж окажется на борту вместе с ней. Можно предположить, хотя госпожа Кнокс отрицает это, что она все-таки встречалась со своим бывшим мужем в Йоханнесбурге и узнала от него время вылета. Но я собственными глазами видел то, что категорически свидетельствует против. Я находился вместе с Кноксом в зале ожидания аэровокзала, когда он заметил и узнал свою жену. Он онемел тогда от удивления и не мог долгое время прийти в себя. Ее присутствие в городе явилось для него настоящей неожиданностью. А поскольку мне известно из билета, что Агнесса Кнокс не меняла дня вылета, чтобы оказаться в обществе бывшего мужа, я мог с самого начала исключить возможность запланированного убийства и сокрытия ею приготовленного для такой цели кинжала. Как я уже говорил, это не игрушечный кинжальчик, который можно спрятать в дамской сумочке, а солидный, длинный, обоюдоострый нож, один из тех, что продают туристам как оружие, каким пользуются охотники во время сафари. Не могу себе представить, чтобы Агнесса Кнокс могла носить при себе такую вещь без всякой на то причины! А если бы даже она и везла его для кого-то в качестве сувенира, он лежал бы на дне чемодана. И еще. Как могла Агнесса Кнокс, увидев спустя много лет своего мужа в зале ожидания аэровокзала, знать, что они будут лететь вместе, что самолет окажется полупустым, что ей удастся одним ударом убить спящего человека так, чтобы он даже не крикнул и не застонал? Я могу сколько угодно ставить вопросительные знаки такого рода.

Суммирую: мысль о том, что Агнесса Кнокс, хоть и не могла спланировать убийство и летела именно тогда, когда решила месяц назад, сумела каким-то чудесным образом обрести орудие убийства такой величины, предвидеть обстоятельства и, наконец, совершить убийство со столь поразительным мастерством, — такая мысль показалась мне абсурдной. Если бы Кнокс вскрикнул, в тот же миг кто-то из нас, наверное, проснулся бы, а может, даже вскочили бы мы все. Убийца немедленно оказался бы узнанным, ибо где скрыться в самолете? Нет, Агнесса Кнокс по многим причинам не годится на роль убийцы. Как я ни пытался систематизировать ее возможности и поступки, они не складывались в логическую цепь. С одной стороны, я знал, что она не могла заранее спланировать убийство, а с другой — был уверен, что если она его не спланировала, то и не могла бы и не имела чем совершить. Я решил сконцентрировать внимание на человеке, у которого имелось бы гораздо больше шансов убить Кнокса, был бы сильный мотив для убийства и против которого улики собирались беспрерывно, по мере того, как я очищал от подозрения одного пассажира за другим. Но, как я уже говорил, вначале у меня не было абсолютной уверенности в том, кто же убийца, хотя все говорило о преступлении, тщательно обдуманном и точно спланированном…

— Как же так? — спросил профессор Барклэй. — Пару минут назад вы сказали, что нужно исключить все предположения по отношению к нам по тем или иным причинам. А члены экипажа готовы показать под присягой, что не покидали ночью своего помещения и постоянно находились в поле зрения друг друга.

— Да, я помню хорошо, что сказал именно так. Но и в вашем вопросе, и в моих рассуждениях не нашлось места еще для двоих…

— Что? — изумился коротышка-тренер. — Значит, вы считаете, что на борту еще кто-то скрывается?

— Конечно, нет, — усмехнулся Алекс. — Я, хоть и пишу детективные повести, но это не означает, что я обладаю способностью доставать из рукава дополнительных драматических героев, которые без всякий усилий с нашей стороны выползут из-под кресел и признают свою вину, позволяя нам безмятежно продолжить путешествие. К сожалению, правда не так проста и не так приятна — если можно употребить такое определение. Но прошу меня не прерывать. Сейчас попробуем разобраться в этом деле полностью.

Итак, я пришел к выводу, что убийство это не могло быть результатом спонтанного, произвольного действия. Об этом свидетельствовало орудие убийства — предмет, который никто нормальный и в своем рассудке не повезет с собой в дорожной сумке или несессере, не предполагая заранее, для чего он будет нужен. Но самое важное другое — то, что убийство удалось. Ведь любой из пассажиров, находящихся в салоне, вздумай он совершить убийство, уже с первой секунды столкнулся бы с огромными трудностями, грозящими в любую минуту превратить его действия в катастрофу, смертельную как для убийцы, так и для жертвы. Человек, пожелавший убить Кнокса, должен был встать, подойти к нему, определить в темноте положение тела и нанести удар с абсолютной уверенностью, что убьет сразу, то есть так быстро, что жертва не сможет издать ни звука. Если бы Кнокс оказался раненым или жил еще несколько секунд, преступление, совершенное в таком небольшом помещении, перед лицом стольких свидетелей, закончилось бы трагически для убийцы. Ведь убийца не мог быть даже уверен, что все спят! То, что не горели лампочки, еще не гарантировало этого. А вдруг хоть один из пассажиров не мог уснуть! Тот пассажир утром мог вспомнить, должен был вспомнить, кто из его спутников ночью вставал и, крадучись, шел вдоль прохода. А как мог убийца проверить, все ли спят? Не мог же он, передвигаясь по салону и останавливаясь возле каждого из нас, прислушиваться, а затем спокойно приблизиться к Кноксу и убить его одним точным ударом! Однако так случилось, и никто из нас утром ничего не знал, даже я, хотя находился так близко, ближе, чем кто-нибудь иной.

Так кто же убийца? Убийство, совершенное в столь сложных условиях, требует большой силы воли. В конце концов, каждый, кто убивает, знает, что его ждет, если он будет разоблаченным. Можно предположить, что это был я, потому что находился от Кнокса на расстоянии вытянутой руки. Но я знаю, что не совершал этого преступления. Есть еще второй человек, который при определенных условиях мог до минимума свести опасность раскрытия своего поступка. Этот человек — Барбара Слоуп, стюардесса.

Джо произнес последние слова спокойно, бросив взгляд на сидевшую тут же девушку. Она лишь пожала плечами и посмотрела, но не на него, а на Гранта.

— Этот человек зашел, как мне кажется, слишком далеко, — заметила она спокойно. — Мне очень неприятно, что сейчас я занимаю главное место в его кроссворде. Было бы даже интересно, если бы… если бы не была абсурдна сама предпосылка. Боже мой! Какую же цель я преследовала, убивая этого беднягу? — Она посмотрела на лежавшее неподвижно тело и содрогнулась. Потом обратила свои большие прекрасные глаза к Алексу. — Несмотря на то что вы как автор детективных повестей хорошо составляете такие ребусы, я просила бы вас отказаться от намерения даже в шутку, если это подходящее слово в таких обстоятельствах, ввести меня в эту трагедию! Мне очень неприятно.

— Хорошо, — согласился Джо. — Вернемся к умершему Кноксу. Итак, мнение таможни, рассказ Робертса и довольно авторитетное расследование двух больших детективных агентств, по словам Кроу, говорят о том, что Кнокс был очень заинтересован перевозкой алмазов или бриллиантов из Южной Африки в Англию. По законам страны такие действия квалифицируются как тяжкое преступление, но, как мы знаем, ни один из рассказывавших сегодня нам о жизни Кнокса не назвал его честным человеком. Наоборот. Знаем также, что два детективных агентства, находящиеся в разных странах, в последнее время упорно пытались обнаружить путь, по которому Кнокс перевозил драгоценные камни в Англию. Ибо, с одной стороны, существовала полная уверенность, что, отправляясь в путь, он не брал их с собой, а с другой стороны, было известно о его предложениях камней для продажи после прибытия в Лондон! Поскольку камни не могут путешествовать сами, напрашивается естественный вывод: Кнокс должен был иметь сообщника. Только поэтому он инсценировал попытку провоза малоценных камней, чтобы иметь алиби. Так продолжалось, очевидно, уже несколько месяцев. Сообщником должно быть лицо, находящееся вне подозрений, имеющее свободу передвижения в аэропорту и в таможне, достойное доверия и согласное на относительно небольшую плату за свои услуги, чтобы контрабанда драгоценных камней по-прежнему приносила Кноксу доход. Естественно, идеальным сообщником для Кнокса был бы член одного из экипажей самолетов, постоянно курсирующих между Лондоном и Йоханнесбургом. Как нам известно, Кнокс обладал даром красноречия и легко завязывал знакомства — это я ощутил на себе. А сейчас прошу вас ответить, с каким членом экипажа пассажиры чаще всего имеют дело? — Он на секунду замолчал. Никто не ответил, но все глаза снова обратились к Барбаре Слоуп.

— Вот именно, — сказал Джо. — Вижу, что вы все угадали. Итак, член экипажа, с которым легче всего завязать знакомство, — стюардесса.

— Вы что, действительно обвиняете меня в убийстве этого человека? — Барбара Слоуп потрясла головой, словно желая пробудиться от кошмарного сна. — Вы, наверное, сумасшедший… или… или… сама не знаю, что и сказать…

— Нет, я не сумасшедший. Просто вы оказались несколько невнимательны.

— Невнимательна? — Она приподняла тонкие, красиво очерченные брови. — Думаю, не только я, но все здесь присутствующие хотели бы знать, что вы имеете в виду? Предупреждаю вас, что через несколько минут мы приземлимся, и я буду вынуждена подать на вас жалобу в полицию Найроби. Я не могу позволить себе быть объектом столь гнусной публичной клеветы. Убеждена, любой суд признает мою правоту.

— Если вы докажете, что я клевещу. Но прошу помнить — я буду защищаться. Сейчас скажу, почему абсолютно убежден, что именно вы, а не кто-то другой совершили убийство. А убежден я в этом не только потому, что мне удалось путем простых логических рассуждений снять обвинение в преднамеренном убийстве со всех остальных. Ведь никого нельзя осудить на том лишь основании, что все остальные, присутствовавшие на месте преступления, не могли его совершить. Нужно доказать, что убил убийца. Итак, начну с маленькой ошибки, допущенной вами.

Никто из нас не является совершенством и вы тоже. Планируя преступление, которое собирались совершить через несколько десятков минут, вы не могли сконцентрировать внимание на незначительных на первый взгляд деталях. Поэтому так неосторожно вели себя вчера, подавая Кноксу чай без сахара. А если уж так случилось, то не стоило сегодня утверждать, что вы незнакомы. Вчера вечером, когда вы подали нам чай, я машинально заметил Кноксу: «Вам, кажется, не дали сахар к чаю», на что тот так же невнимательно ответил: «Никогда не пью с сахаром». В его оправдание могу сказать, что в тот момент он был просто потрясен появлением Робертса. Иначе и он не захотел бы раскрывать свое знакомство с вами.

— Надеюсь, вы не хотите обвинить меня в убийстве только на том основании, что я забыла положить сахар одному из пассажиров?

— Конечно, нет! Хотя незнакомые люди обычно не знают привычек друг друга, тем не менее это могла быть простая случайность. Но второй случай, пожалуй, интересней первого. Когда объявили посадку и все встали со своих мест в зале ожидания, Кнокс забыл на столе один из двух свертков, которые он принес с собой, привязав их к пуговице пиджака. Помню, хотя меня тогда это и не касалось, подумал мельком: мог бы и положить их в пустую папку, где было только несколько бумаг. Но я был уверен, что он вероятнее всего купил их буквально перед отъездом в аэропорт или, возможно, в магазине сувениров рядом с главным входом в аэровокзал. В конце концов, у меня тогда не было никакого повода задумываться над этим. Но Кнокс, вставая, оставил на столе один из сувениров. Он был уже в дверях, когда вы подошли и отдали ему сверток. Одновременно вы передали зонтик Изабелле Линтон, тоже рассеянной. На первый взгляд, в этом происшествии также трудно усмотреть что-либо необычное. Но безотчетно мое внимание привлекла одна мелкая деталь. Тогда я вообще не придал ей значения. Во время таможенного досмотра Кнокс, показывая свои маленькие свертки, сказал, что в них находятся игрушки для детей его приятеля в Лондоне — маленький жираф и маленький носорог. Когда пакетики вскрыли, оказалось, что в одном из них действительно носорог, во втором же — бегемот, а не жираф. Таможенники заинтересовались этими игрушками и трясли их, дабы убедиться, что в них нет драгоценных камней. Естественно, и этому факту я не придал тогда никакого значения, а зафиксировал в памяти только потому, что много лет занимаюсь тренировкой, отмечая про себя различные несовпадения. Только сегодня утром, вспомнив о них, я начал задумываться над этими деталями. Естественно, все могло произойти совершенно случайно. Продавщица могла упаковать другую зверюшку, Кнокс мог позабыть, что выбрал, или просто оговориться в присутствии таможенников…

Но сегодня утром я вспомнил, как тщательно досматривали Кнокса, в руках которого еще за несколько минут до контроля находился сверток, перешедший в руки другого человека, а именно в ваши, чтобы снова к нему вернуться. А поскольку мне удалось очистить от подозрений всех находящихся в самолете, кроме вас, я обязан «уложить» последовательность событий так, чтобы они не только подтверждали мою гипотезу о вашей вине, но и абсолютно совпадали со всеми такого рода мелкими эпизодами. В моем уравнении, если вы виновны, все должно было происходить единственным, точно определенным образом, по точно определенным причинам, вызывающим точно определенные последствия, а с ними — и точно определенные улики, бесспорно свидетельствующие о вашей вине. Я сейчас подробно изложу ход моих рассуждений. Мне кажется, что в них нет ни одного пробела, по-другому убийство не могло быть совершено. Я убежден, что не ошибаюсь. А если ошибаюсь, то вы, Барбара Слоуп, будете удовлетворены вдвойне, так как не только сможете обвинить меня в клевете, но и прокурор в Найроби должен будет начать расследование по обвинению меня в убийстве Кнокса! Ведь после того, как доказано, что ни один из остальных пассажиров на борту не мог этого совершить, остаемся уже только мы вдвоем, Барбара! Поэтому прошу вас, дайте мне шанс закончить мои теоретические выкладки.

Итак, если Кнокс занимался контрабандой алмазов и бриллиантов, что подтверждается двумя детективными агентствами, а вы исполняли роль курьера, можно с уверенностью сказать: он не встречался с вами в Йоханнесбурге для передачи товара, который вы перевозили. Во-первых, он наверняка опасался, что находится под наблюдением, а если бы полиция вас заподозрила и, подвергнув обыску, обнаружила драгоценные камни, вы могли бы выдать его, объяснив, откуда у вас сокровища. Но, если даже исключить такую возможность, ясно, что никто никогда не должен был видеть вас в обществе Кнокса. Ему нельзя было раскрывать своего сообщника. Поэтому быстрая подмена свертков в аэропорту имела смысл. Меньше грозила опасность в Лондоне, где Кнокс забирал у вас переправленный товар. В громадном городе легче организовать тайную встречу, и, кроме того, у вас там наверняка было больше времени. А может, Кнокс и тут придумал похожий способ передачи камней, чтобы не привлекать к себе внимания? Вы просто могли сидеть, например, на скамейке в Гайд-Парке, а когда он появится, встать и уйти, оставив маленький пакетик. Он незаметно взял бы его, присев на место, покинутое вами. Впрочем, не хочу вдаваться в гипотетические детали. Может быть, вы передавали ему товар еще в лондонском аэропорту после прохождения таможенного досмотра? Не знаю и уж точно не скоро узнаю. К тому же это не имеет значения. Я подумал только, что в таких делах никто особенно не доверяет другой стороне, и мне показалось сомнительным, чтобы Кнокса устраивало слишком длительное нахождение у вас бриллиантов. Не уверен на все сто процентов, но очень сильно склоняюсь к мысли, что он весьма неохотно согласился бы на раздельный с вами вояж, скажем, если бы он сам летел на следующий день. Поэтому, думаю, проверка списков пассажиров и экипажей на трассе покажет, что чаще всего, а может, исключительно всегда, Кнокс летал самолетами, на борту которых вы были стюардессой.

— Опять вы о своем! Неужели же тот факт, что какой-то пассажир летал со мной несколько раз, а я не запомнила хорошо его черты, может означать… — она рассмеялась, но впервые Джо услышал в ее смехе нервные нотки. — Вы просто ухватились за мои слова о том, что я смутно вспоминаю его лицо.

— О нет! Вы неспроста так сказали. Вы отдавали себе отчет, что во время следствия кто-то заинтересуется путешествиями Кнокса и обратит внимание на вашу фамилию в списках экипажа. Но мои рассуждения до сего момента не являются обвинением в полном смысле этого слова. Всего лишь мелкие гипотезы, вытекающие из моих раздумий. Сейчас пора перейти к самому убийству. Когда я окончательно исключил всех из числа подозреваемых и нашел мотив убийства в перевозимых вами драгоценных камнях, я представил себе ситуацию так.

Первое. Мотив — нажива. Наверняка камни стоят очень дорого. Никто, кроме Кнокса, не знал, что они у вас… Значит, после его смерти вы могли располагать ими без ограничения… через некоторое время, естественно.

Второе. Вы, как никто другой, имели прекрасный доступ к спавшему Кноксу: он лежал вблизи двери, ведущей в помещение стюардессы, и вам не нужно было проходить мимо кого-нибудь, чтобы оказаться рядом с ним. Единственный человек, который мог бы это заметить, был я, но и я спал довольно далеко, у противоположной стены салона, хоть и в том самом ряду.

Третье. Вы могли выбрать самый удобный момент для нанесения удара, ибо ваши служебные обязанности позволяют вам свободно ходить по салону. Заметив какое-либо движение или зажженную лампочку у кресла пассажира, страдавшего бессонницей, могли бы при входе в салон задержаться в дверях и отказаться от намеченного. Самой трудной проблемой для меня оказался факт вашей необыкновенной, просто безумной отваги при самом свершении преступления. Ведь, как я уже говорил, малейшая ошибка приводила к неминуемой катастрофе. И только теперь я абсолютно уверен, что вы — убийца. Ибо вы были единственным человеком, который мог обеспечить себе относительно небольшой риск. Может даже, именно такая возможность и толкнула вас на путь преступления… Не верю, чтобы при таком огромном риске, который сопутствует этому предприятию, могло быть иначе. Вы должны были перестраховаться по двум причинам: Кнокс, во-первых, мог проснуться, когда вы подойдете к нему; во-вторых, закричать, если бы первый удар не достиг цели. Поэтому я абсолютно убежден, что ваша жертва получила от вас в чае сильное снотворное. Вероятно, вы рассчитывали, что полиция, столкнувшись со столь очевидной причиной смерти, как удар кинжалом, не посчитает необходимым проводить анализ содержимого желудка убитого. Это не теоретическая гипотеза. Вчера вечером Кнокс вел себя, как человек, принявший сильный наркотик. Он был потрясен, увидев Робертса. Пересел ко мне и начал лихорадочно рассказывать, отхлебывая чай, каким жестоким и мстительным преступником может оказаться Робертс. Но, когда допил чай до конца, в его поведении произошел внезапный перелом: он мгновенно потерял интерес к так волновавшей его минуту назад проблеме. Я чувствовал себя очень уставшим и не смог вникнуть в причину его внезапного безразличия к опасности, отнюдь не казавшейся ему надуманной. Но сегодня утром мысленно вернулся к той сцене и теперь уверен, что изменение в его поведении не было естественным. Оно произошло слишком быстро. Конечно, медэкспертиза будет проведена, и если окажется, что он получил вместе с чаем сильное снотворное или средство, подавляющее психику, то ваше положение, Слоуп, будет очень трудным. Но, чтобы утверждать с полной уверенностью, что вы и убили Кнокса, особенно важно выяснить одно обстоятельство. В моем математическом уравнении все выглядит достаточно просто. Предположим, вы убили его в корыстных целях, точнее говоря, чтобы присвоить себе алмазы, а вероятнее — бриллианты, которые он дал вам на хранение. Итак, если вы пошли на такой риск, держу пари, что они все еще у вас. Полиция обязательно обыщет весь самолет. И стоило ли совершать убийство, чтобы потерять камни при конфискации, а вы наверняка предвидели, что будут тщательно осмотрены все помещения в поисках следов, оставленных убийцей. Рассчитывая, что как член экипажа вы без помех покинете самолет и спрячете сверток в укромном месте, откуда сможете забрать его, скажем, через месяц, вы, по моим предположениям, держите камни при себе. Конечно, существует небольшая вероятность того, что, совершив преступление, вы сильно испугались и спрятали сверток в каком-нибудь тайнике. Но то самообладание, с которым вы встретили мое обвинение, доказывает: вас нельзя назвать трусливой. Кроме того, мы уже почти в Найроби, а для вас очень важно без промедления вынести бриллианты из самолета. Вы хорошо знаете, что в аэропорту нас ждет полиция, и позже будет невозможно достать их из укрытия…

— Вы лжете!

— Может быть. Но я не позволю вам уйти отсюда и не позволю совершить хоть одно лишнее движение до посадки самолета. Потому что, если я прав, вашим единственным желанием сейчас, после разоблачения, может быть лишь желание любой ценой избавиться от бриллиантов. Я, впрочем, абсолютно уверен, что экспертиза покажет наличие снотворного в желудке Кнокса, а досмотр обнаружит спрятанные вами драгоценные камни из Южной Африки. По-другому быть не может. Если бы было иначе, единственным возможным убийцей Кнокса оказался бы я. Но, боюсь, что мы уже все друг другу объяснили, и сейчас у вас нет никаких шансов, Слоуп.

Он замолчал и посмотрел на девушку, сидевшую совершенно неподвижно и глядевшую на него полными недоверия и ужаса глазами.

— Но ведь вы не можете знать, что у меня с собой! — произнесла она в растерянности. — Никто не может знать такого о другом человеке! А если я даже купила… — Внезапно она замолчала, голос ее дрогнул.

— Я убежден, что ничего другого на борту этого самолета произойти не могло, — сказал Джо устало. — Просто не могло произойти иначе. Все другие возможности отпали. Остались только вы, а вы могли поступить только так, как я сказал. Конечно, если бриллианты не при вас и не укрыты в каком-нибудь тайнике, хотя я уверен, что они у вас при себе, и если в желудке Кнокса не найдут следов снотворного, выпитого им вместе с чаем, это будет означать, что я ошибаюсь. Но тогда мы встанем перед невероятной альтернативой. Жертва есть, а убийцы нет… Никакого убийцы. Но ведь убийца должен существовать, если есть жертва. Это неизбежно, Слоуп.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и он понял, что до нее наконец дошел весь смысл его слов.

Неожиданно она спрятала лицо в ладонях.

— Может, будет лучше, если вы сейчас отдадите мне камни… — тихо сказал Джо. — Это избавит вас от многих неприятностей… С этой минуты вы можете не отвечать ни на один вопрос до встречи с вашим адвокатом.

Она подняла голову. Взгляды их встретились. Она встала, намереваясь направиться к двери, ведущей в подсобные помещения.

Алекс сделал шаг вперед и предостерегающе поднял руку.

— Пожалуйста… — сказал он. Но не закончил.

Она нырнула под его руку, одним прыжком оказалась у задней двери самолета, открыла ее и захлопнула за собой, закрыв на задвижку, прежде чем Джо сумел ее догнать, так как вскочивший с места Грант невольно преградил ему дорогу. Несколько минут они возились с дверью.

— Минуточку! — сказал Фиджер Джек, появившийся рядом. — Отодвиньтесь!

Он поддал дверь плечом, и она с треском распахнулась, упав на пол в глубь маленького коридорчика, по левую сторону которого находились двери в туалет и помещение стюардессы, а справа другая дверь — наружу.

— Стойте! — крикнул Джо и ухватил молодого гиганта за плечо, заметив, что дверь раскрыта и колышется под порывами ветра. Она с грохотом захлопнулась. Грант подбежал к ней и закрыл задвижку.

Все произошло в считанные секунды. Алекс припал к иллюминатору.

В небе не было ни одной тучки. Внизу среди темной зелени поблескивало на солнце небольшое озеро.

— Там!.. — закричал Грант. — Там!

Джо еще успел увидеть маленькую кувыркавшуюся фигурку, прежде чем она исчезла внизу на фоне лесов.

— Это… это была она? — спросил Фиджер Джек охрипшим голосом.

— Да…

Джо отвернулся и, опустив голову, вошел в салон. Под крыльями самолета уже появились маленькие белые домики. Их становилось все больше… Еще минута, и они выстроились в ряд вдоль улиц…

— Боже… — тихо сказал Грант. — Найроби…

И направился к кабине пилотов.

Джо прошел мимо накрытой пледом неподвижной фигуры и опустился на свободное кресло. Он закрыл глаза. Как сквозь туман, слышал он всхлипывания одной из женщин. Потер подбородок, где уже успела пробиться колючая щетина. С усилием открыл глаза. На передней стенке салона вспыхнула светящаяся надпись:

Просим пристегнуть ремни!

Не курить!

Самолет идет на посадку!

Content

Джо Алекс
Ад во мне

Джо Алекс и его герой

Ад во мне